Book: Паломничество в Святую Землю Египетскую



Паломничество в Святую Землю Египетскую

Томаш Миркович

Паломничество в Святую Землю Египетскую

Паломничество в Святую Землю Египетскую

Томаш Миркович

Паломничество в Святую Землю Египетскую

Название: Паломничество в Святую Землю Египетскую

Автор: Миркович Томаш

Издательство: АСТ, Транзиткнига

Год: 2005

Страниц: 464

Формат: fb2

АННОТАЦИЯ

Умер эксцентричный дядюшка, которого Алиса не видела ни разу в жизни. Согласно его завещанию, племянница получает все – с одним условием. Она обязана совершить путешествие в Египет! Кажется, так просто? Только кажется! Ведь в Египте за Алисой начинают охоту агенты трех разведок!

Паломничество в Святую Землю Египетскую

Я есмь Великий, сын великого. Я есмъ Огнь, сын Огня, которому была дана его голова, после того, как она была отрезана.

Голова Осириса не была отделена от его тела, и голова Осириса Ани не будет отделена от его тела. Я скрепил себя, я сделал себя самого цельным и совершенным. Я обновлю мою юность. Я – сам Осирис, властелин Вечности.

«Книга мертвых», глава 43 (Папирус Ани)

Но скажи только слово, и отдам тебе… даже голову.

Болеслав Прус, «Фараон» (1897)

Вступление

Както раз Изидора, старшая из трех дочерей Алисы, разыскивая чтото в столе у матери, нашла странное письмо, длинноепредлинное, написанное – как стало ясно из содержания – почти девятнадцать лет назад ее двоюродным дедушкой.

Дочитав письмо, Изидора, взволнованная, тут же кинулась к матери.

– Мама, я нашла письмо твоего дяди! – воскликнула она. – Это что, все правда?

– И да, и нет, – отвечала Алиса, откладывая в сторону журнал «Мировая литература» (она как раз начала читать номер, посвященный творчеству Батая). – Но чтобы убедиться во всем самой, мне пришлось поехать в Египет. Я собиралась рассказать тебе об этом четвертого февраля, когда тебе исполнится восемнадцать. Что ж, осталось всего несколько дней, и они ничего уже не изменят. Так что садись и слушай. Пора тебе узнать обо всем.

I. Предыстория

1

Давно Алиса так не веселилась, как на дядюшкиных похоронах. Сначала было страшно, но не успела процессия добраться до кладбища в двух километрах от городка, как она уже заливалась смехом вместе с остальными.

Ее отец умер давно. Жила она с мамой и тетей. О том, что у нее есть дядя, она узнала только в тот день, утром. Едва мама ушла на улицу, тетя вскочила с места, выбежала из комнаты, быстро вернулась и сунула Алисе измятую бумажку:

– На! Читай!

Это была телеграмма:

АЛИСА УМИРАЮ ЧЕРЕЗ ТРИ АНЯ ТЧК ПРИЕЗЖАЙ ТЧК ТЕОДОР СЕЦЕХ.

– Что еще за Теодор? – спросила удивленная Алиса.

– Брат твоего отца.

– Как это?! Ни ты, ни мама никогда не говорили, что у папы был брат.

– Знаю. Я не раз повторяла Хеленке, что надо тебе сказать. А она все не хотела. Даже эту телеграмму не соглашалась показать. Мне это все не нравилось, но я молчала. Теперь дело другое, Теодор умирает… У твоего отца было двое братьев, старший – Элек, то есть этот самый Теодор, и младший, Виктор. Когда Ежи умер, Хеленка прервала с ними все контакты, хотя даже мне ни разу не говорила почему. Виктор сразу после войны поселился в Америке, у него в Чикаго магазинчик, а Теодор остался в Сецехове. Он знал, что Хеленка не желает, чтобы ты с ним встречалась, и до сих пор уважал ее волю. А пару дней назад пришла эта телеграмма. Я хотела сразу тебе показать, но Хеленка велела: «Порви и выбрось». Я долго думала, что делать… ну, в конце концов, ты уже взрослая и можешь сама решать, хочешь ты навестить дядю или нет.

– Хочу, – тут же заявила Алиса. – Не важно, что там за черная кошка между ними пробежала, все равно это было много лет назад. Когда принесли телеграмму?

– Времени в обрез. Три дня уже прошли.

– Не шути, никто не может знать точно, когда умрет. Впрочем, что мне мешает прямо сейчас взять и поехать? Сецехово – это же гдето под Варшавой, правда?

– Нетнет. Наше Сецехово совсем не там. Надо ехать в…

– Как это – «наше»?

Тетя вздохнула и опустилась в кресло.

– Да ты же совсем ничего не знаешь! И не помнишь ничего. Ты была там в детстве. Дедушка и бабушка жили под Сецеховом до самого конца войны. Там родились мы с Хеленкой, там Хеленка познакомилась с твоим отцом… Хорошо, что ты решила туда поехать. Мне всегда хотелось, чтобы ты побывала в наших родных местах, а Хеленка все не соглашалась. Когда вернется, разозлится на меня, но тут уж ничего не попишешь. Марш наверх, собирайся, ты ж наверняка останешься там ночевать, а я пока нарисую, как проехать.

– А ты со мной не хочешь?

– Нет. Слишком много воспоминаний – и приятных и неприятных. Столько лет прошло… не хочу валиться туда как снег на голову. Лучше останусь и объясню Хеленке, почему решила показать тебе телеграмму. Эти три ночи я глаз не сомкнула, все думала, как мне быть. Такой камень на душе… – Тетя поднялась с кресла и улыбнулась Алисе, а та уткнулась лицом в ее сухую щеку.

– Ты правильно сделала, тетя. Спасибо! Если что, я за тебя перед мамой заступлюсь.

Через пятнадцать минут она уже сидела за рулем красной «сиренки». Машин на дороге было немного; вскоре Алиса очутилась за городом. Начинался погожий мартовский день; коегде на обочинах лежал снег, поблескивая на солнце.

Когда спустя несколько часов Алиса увидела табличку с надписью СЕЦЕХОВО и въехала в небольшой сонный городок, поначалу сама не знала: то ли ей действительно чтото вспоминается из детства, то ли это место кажется знакомым оттого, что ничем не отличается от сотен и тысяч таких же городков, разбросанных по всей Польше; но когда, миновав большую современную церковь, она свернула с главной улицы на ту, где – по тетиной схеме – должен был находиться дом дяди, все сомнения ее оставили. Она точно уже бывала тут; она узнавала отдельные дома, которых не видела много лет, но которые, несмотря ни на что, четко запечатлелись в памяти; даже не глядя на номер, можно было сказать, который из них дядин. Алиса остановила машину, и на нее нахлынули картины раннего детства, точно в сознании отворился долгодолго запертый шлюз. Мысленно она увидела, как выбегает через калитку на улицу, чтобы погладить собаку, а за ней выскакивает мама, берет ее на руки, прижимает к груди и несет в глубь сада, где под развесистым деревом сидит в шезлонге заплаканный мужчина… «Может, это папа?» – подумала она с внезапным волнением, потому что до сих пор ей ни разу не удавалось вызвать в памяти его лицо… А если так, отчего он плакал? Неужели они с мамой поссорились? Мужчины ведь редко плачут. Когда же это было? Раз она уже сама умела бегать, ей, наверное, исполнилось года тричетыре. Тогда папа и правда мог быть еще жив. А может, воспоминание относится к более позднему времени… Постойпостой, сколько ей было лет, когда он погиб? Четыре? Пять? С легким стыдом она призналась себе, что не помнит. Со дня его смерти прошло уже больше десяти лет, но сколько точно? Пятнадцать? Шестнадцать? Интуитивно она чувствовала, что заплаканный мужчина в шезлонге – ее отец… но ведь отец упал с лесов и разбился в Чикаго еще до того, как мама вернулась с ней в Польшу, так что это не мог быть он! Тогда, может, это был дядя, а плакал он потому, что разговаривал с мамой о брате? Вотвот она увидит дядю и сможет его спросить. От нарастающего волнения ее трясло почти как в лихорадке. Точно ли он умирает? Что с ним? Рак? Почему мама никогда не вспоминала о дяде? Почему они разорвали отношения?

Алиса толкнула калитку в стене, увитой засохшим плющом, сделала несколько шагов и застыла как вкопанная. Сад был полон людей. Одетые в черное, все больше старики, они, сбившись в несколько тесных кучек, вглядывались в стену дома, скрытую до сих пор от глаз Алисы. Ее охватил неясный страх, невольно захотелось отступить, но она шагнула вперед и взглянула туда же, куда все. Через открытое окно несколько мужчин вытаскивали на улицу белый гроб.

В тот же миг один из них повернул голову. Толкнул локтем старичка, державшего угол гроба, и чтото ему шепнул. Тот оглянулся, заметил Алису и широко улыбнулся.

– Барышня Алиса! – воскликнул он, отпуская гроб.

Должно быть, он хотел подойти к девушке, но ему это не удалось: при его словах остальные мужчины у окна тоже обернулись в ее сторону. При этом они, вероятно, на долю секунды ослабили хватку: гроб, который изнутри дома как раз сильно толкнули, внезапно дернулся вперед и ударил старичка в затылок. Старичок упал, гроб опасно накренился. Несколько человек кинулись на помощь, но не успели они добежать, как гроб получил еще один толчок, настолько сильный, что выскочил из окна, словно снаряд, пущенный из катапульты, и грянулся торцом оземь. Какоето мгновение фоб стоял почти отвесно, вбитый в вязкую почву, а затем лопнул, как перезрелый плод: украшенная скарабеями крышка полетела в одну сторону, днище – в другую, а плотно спеленатый покойник, негнущийся, как гробовая доска, свалился прямо на лежащего старичка.

Собравшиеся издали крик ужаса. Несколько женщин спрятали лица в ладонях, ктото нервно захихикал. Тут старичок очнулся. Он неуверенно поднялся, сбросив с себя покойника – словно его и не заметил, – и, не обращая внимания ни на кровь, которая текла у него из затылка, ни на грязь на лбу и щеке, двинулся неверными шагами к Алисе.

– Барышня Алиса! – повторил он, растянув губы в почти беззубой сердечной улыбке. – Как я рад! Сейчас мы откроем гроб, чтобы вы могли попрощаться с дядюшкой!

Алиса громко, истерически захохотала. При виде ошарашенной физиономии старичка несколько человек из стоящих рядом засмеялись тоже; остальные глядели на них неодобрительно, но и сами не совладали с подрагивающими уголками губ, и вскоре хохот всей толпы, поначалу немного нервный, разносился по всему саду, словно праздничный салют.

Тем временем старичок стоял перед Алисой и, разинув рот, озирался по сторонам в полном недоумении. Далеко не сразу его взгляд наконец остановился на гробе.

– Что случилось? – спросил он неуверенно, глядя на все еще смеющуюся Алису.

Она только беспомощно развела руками и рассмеялась еще пуще от собственного бессилия.

Старичок не стал ждать, пока она умолкнет, а поспешил к покойнику и открытому гробу, чтобы сложить все как было. Его усилия поначалу только увеличивали общее веселье, но в конце концов собравшиеся принялись ему помогать.

Когда дядя опять лежал в гробу, а крышку оттерли от грязи и прибили по всем правилам, старичок подошел к Алисе и представился Станиславом, камердинером ее дяди, а еще раньше – дедушки.

– Так вы, господин Станислав, наверное, и моего отца знали? – спросила она.

– Конечно, барышня. Только называйте меня, пожалуйста, просто по имени, ладно? Так меня всегда звали все в вашей семье. До чего же я рад, что вы всетаки приехали! Господин Теодор не дождался, бедняжка, хотя и верил, что вы, барышня, явитесь хотя бы на похороны. Он оставил письмо; с вашего позволения, барышня, я вам его отдам после похорон, а то надо спешить на кладбище. Сейчас я лошадь запрягу.

– Погодите, не могли бы вы…

Старичок страдальчески скривился:

– Очень вас прошу, – называйте меня по имени, без «господина».

– Хорошо. Так вот, Станислав, вы никуда не поедете, пока вам не перевяжут голову. Повернитесь, пожалуйста.

Старичок послушно выполнил приказ. Редкие седые волосы у него на затылке слиплись от крови.

– Рана не выглядит опасной, но ее надо промыть и забинтовать. Пойдемте за мной. У меня в машине аптечка.

– Нет, не нужно. Со мной все в порядке, – сказал старичок, утирая рукавом грязь с лица. После чего вдруг заинтересовался: – Так вы приехали на машине?

– Да, – ответила Алиса, направляясь к калитке. Старичок засеменил за нею.

– А какой марки, можно спросить?

– «Сиренка». – Алиса отворила калитку и отступила, чтобы пропустить старичка вперед.

– Нетнет, только после вас, – возразил тот, останавливаясь. – А багажник у нее есть?

– Конечно. Небольшой, правда, но есть. Как у всякой машины.

– Нет, а такой, на крыше?

– Такой тоже есть. А почему вы, Станислав, спрашиваете?

Правильно ли она обращается к слуге? Насколько ей помнилось из книг, пожалуй, что правильно. Старый беззубый камердинер раздражал ее все больше. Знала бы, что дядя уже умер, могла бы й не ехать.

– А он прочный? – не отставал старичок.

– Кто прочный? Автомобиль?

– Нетнет. Багажник.

Алиса почувствовала, как в ней нарастает раздражение, однако взяла себя в руки и ответила совершенно спокойно:

– Не знаю. Я еще ничего на нем не возила. Вы, Станислав, лучше сами посмотрите. Машина прямо у калитки. Проходите, пожалуйста!

Она решительно взяла его под руку, собираясь вытолкнуть на улицу, но, почувствовав под пальцами худое костлявое предплечье, пожалела старика. Стыдясь своего гнева, Алиса отпустила его и первая прошла в калитку.

«Что ему нужно?» – мелькнуло у нее в голове, пока она доставала из аптечки вату, перекись водорода и бинт, а старичок с видом знатока осматривал багажник. Бинт не понадобился: на месте удара вскочила изрядная шишка, но кожа была только немного рассечена. Хватило и пластыря. Вдруг до Алисы дошло.

– Не выйдет, – сказала она.

– Слушаю вас, барышня? – спросил Станислав, оборачиваясь к ней; осмотр багажника так захватил его, что он почти не заметил, как Алиса обрабатывает ему рану. Лишь теперь, увидев у нее в руке клок окровавленной ваты, он ощупал голову, скривился и тут же улыбнулся: – Благодарю вас, барышня.

– Не за что. Я сказала – не выйдет. Не собираюсь работать катафалком. Запрягайте лошадь.

У старичка вытянулось лицо.

– Как прикажете, барышня, – сказал он с грустью. – Но господин Теодор так любил автомобили! Было время, когда у него была лучшая машина во всей округе. «Ягуар»! Я всегда возил его, когда он выбирался в город. Он любил быструю езду. Когда у него не было никаких дел, приказывал просто возить его по округе. Хорошее было время!

Алиса почувствовала, что смягчается.

– Станислав, а у вас права есть?

– Разумеется, барышня. – Старик гордо выпятил чахлую грудь. – Я научился водить в армии, и у меня ни разу не было ни единой аварии!

– Ну тогда ладно.

– Спасибо, барышня! – Обрадованный Станислав схватил ключи и побежал в сад.

Вскоре белый гроб – «пирог деревянный, начинка мясная» – уже балансировал на крыше автомобильчика, а старичок и двое помощников затягивали ремни. Спустя считанные минуты все было готово.

– Вы поедете со мной, барышня? – спросил Станислав.

– Нет, лучше пешком пойду, – ответила Алиса. – Это далеко?

– Сразу за городом.

Старичок сел в машину и включил зажигание. Развернуться на узенькой улочке, к тому же заполненной провожающими, было нелегко, но в конце концов ему это удалось. За «сиренкой» составилась процессия. Впереди – священник, министранты и Алиса, за ними остальные; некоторые все еще посмеивались себе под нос.

Доехав до конца улочки, машина свернула в сторону, противоположную той, откуда приехала Алиса. Поначалу процессия двигалась медленно. Алиса глядела по сторонам. Ни одно из зданий на главной улице, мимо которых она проходила, не вызвало отклика в памяти; в этой части городка она пожалуй, никогда и не бывала. Из домов выходили люди, то и дело ктонибудь присоединялся к процессии. Алиса не знала: то ли здесь просто такой обычай, то ли дядю все знали и любили. Сейчас, сейчас… Может, между их фамилией и названием городка есть какаято связь? Сецехи из Сецехова? Эта мысль пришла ей в голову еще по пути из Варшавы но показалась не слишком реальной. Хотя кто знает? Когда вернется, надо будет обо всем расспросить маму. В самом деле странно, что она ни разу не вспоминала ни о дядьях, ни о Сецехове.

И еще этот старичок… «Да он сейчас загубит машину!» – подумала она, слыша по урчанию мотора, что тот все еще едет на первой передаче. Но тревожилась она зря: вскоре «сиренка» с гробом отдалилась от нее на два десятка метров. Алиса прибавила шаг, но расстояние между ней и катафалком снова увеличилось. Она зашагала быстрее. Старичок сказал, что дядя оставил ей письмо. Интересно, что в нем? Как жаль, что дядя ее не дождался! А он и правда точно предсказал свою смерть. Хм… Перед глазами у нее встал дядин труп; хотя она старалась не смотреть, когда тот вывалился в грязь, у нее создалось впечатление, что труп обмотан бинтами. Только лицо оставалось на виду, но какоето странное, словно раскрашенное. Сколько ему могло быть лет? Пожалуй, ненамного больше, чем ее отцу, которому сейчас было бы за сорок. А кем был тот второй брат… Витольд?… Нет, Виктор: кажется, так тетя сказала. И добавила, что он после войны поселился в Америке. Странно, что она и о нем ни разу не слышала. Сама она родилась в Америке, в Чикаго, но после смерти отца мама вернулась с нею в Польшу. О годах, проведенных за океаном, Алиса ничего не помнила, но отец наверняка виделся с братом. Так, может, и она тоже когдато видела дядю Виктора?

О том, как жилось в Америке, она маму не расспрашивала, понимая, что эта тема связана с грустными воспоминаниями. А когда все же пробовала об этом заговорить, мама вместо ответа ударялась в слезы. С некоторых пор, не желая делать ей больно, Алиса перестала задавать подобные вопросы. Но как же все было на самом деле? Мама сказала ей, что папа работал на стройке, упал с лесов и разбился на месте. Этого Алисе хватило, подробностей она не допытывалась. А когда лет в шестьсемь заинтересовалась, почему в День поминовения усопших они не ходят на папину могилу, мама объяснила, что отец похоронен в Чикаго, потому что перевезти останки в Польшу у нее не было денег. Но сейчас, спустя много лет, эти воспоминания вряд ли остаются для мамы такими же горькими. Алиса решила расспросить ее обо всем, когда вернется.



Внезапно она обнаружила, что бежит со всех ног. Погрузившись è раздумья и уставившись на номерной знак своей машины, она бессознательно ускоряла шаг, пока не побежала, стиснув зубы, как когдато на школьных соревнованиях. Алиса остановилась перевести дух; красный автомобильчик с белым гробом на крыше рванул еще быстрее и исчез за поворотом. Неужели старичок, помня, что его хозяин любил быструю езду, специально прибавлял газу, чтобы и эта последняя поездка прошла дяде в удовольствие?

Алиса оглянулась и безудержно расхохоталась. По дороге между заболоченными полями – дома кончились несколько минут назад – бежали, сопя и отдуваясь, участники похорон, вытянувшись в длинную линию. Бежал даже священник, придерживая рукой свою круглую шапочку. Видя запыхавшиеся, раскрасневшиеся, целеустремленные лица, Алиса смеялась все громче. Священник, не сбавляя темпа, смерил ее сердитым взглядом. Но, обернувшись и увидев, как его отнюдь не самые юные прихожане несутся, словно заправские спринтеры, тоже приостановился и закатился смехом. Вскоре уже хохотали все, еще громче, чем в саду.

– Ну, идемте дальше! – велел священник после небольшой передышки. – Идемте, дети мои!

Теперь двинулись медленно, прогулочным шагом. Зайдя за поворот, они увидели стоящую посреди шоссе «сиренку» с белым гробом на крыше. Оказывается, Станислав наконец понял, что оставил процессию далеко позади, и затормозил, да так резко, что мотор заглох и никак не заводился. Мужчины сняли гроб и принялись толкать машину, но это ничего не дало. В конце концов пришли к выводу, что Станислав залил двигатель, так что лучше несколько минут подождать. Пристыженный старичок сел на гроб и спрятал лицо в ладонях; его не удавалось утешить даже священнику, который гладил его по редким волосам и пластырю на голове.

Алиса присела на пенек рядом с небольшой часовенкой, крытой жестяной крышей. В часовне стояла статуя: Иисус скорбящий опирался локтем на череп. Алисе он напомнил Гамлета, размышляющего над черепом Йорикас.

Какаято бабушка оживленно говорила сидящей рядом с ней девочке:

– Ни стыда, ни совести у некоторых! Видела, как Юзефова смеялась, когда гроб открылся?

– Видела, – подтвердила девочка.

– И Пекарская тоже смеялась, еще того громче! А у меня – так прямо мурашки по спине пробежали, когда увидела, как покойник, спаси Господи его душу, из гроба вываливается; какой уж тут смех! Ты заметила, как он молодо выглядел? Моложе, чем при жизни, я его в первый момент даже не узнала. Не то чтобы я очень уж присматривалась, но мне показалось, он какойто не такой…

– Простите, вы племянница усопшего? – услышала вдруг Алиса. – Вы приехали из Варшавы.

Алиса подняла взгляд. Перед нею стоял один из мужчин, толкавших машину.

– Да, – ответила она.

– Можно я присяду?

– Пожалуйста.

Мужчина сел рядом с ней. На вид он был немногим старше ее. Охоты с ним разговаривать у нее, собственно, не было, но она подумала: вдруг чтонибудь услышит о дяде? Она уже хотела спросить, знал ли тот его, когда мужчина сказал:

– Я бывал в Варшаве.

– Вам понравилось?

– Сам не знаю. У нас жизнь течет куда как спокойнее Такие похороны, как эти, – большое событие. У людей на целые месяцы, даже на годы будет о чем поговорить. О том как хоронили вашего отца, рассказывают до сих пор.

– Моего отца?! – воскликнула удивленная Алиса. – Так мой отец похоронен здесь, в Сецехове?

– А вы не знали?

– Нет. Я первый раз тут. То есть – первый раз, сколько себя помню, потому что вроде была тут еще ребенком. Я всегда думала, что отец похоронен в Америке.

– Может, оно и так. Может, тут устроили только символические похороны? Это объяснило бы всякие слухи. А то одни говорят, что гроб был пустой, другие – что тело было, только без головы. Чего только не выдумают! Насчет вашего дяди по крайней мере ничего подобного никто не заподозрит. – Он засмеялся было, но сразу посерьезнел. – Простите.

Какоето время они сидели в молчании. Алисе стало жалко себя. «Неужели отец похоронен здесь, а я ни о чем не знаю? Выходит, мама меня обманула, когда говорила, что ой похоронен в Чикаго? Зачем все эти тайны?» Вдруг до нее снова донесся голос бабушки.

– …и знаешь, что было, когда начали копать могилу. Нашли череп, а в середину лба гвоздь забит. Сначала думали, что он очень старый, потому что голая кость была, ни след мяса, но кузнец гвоздь осмотрел и сказал, что он, мол, из кузницы. Ну вот и начали проверять, кто в том месте похоронен ведь даже креста на могиле не было. И знаешь что? Оказалось, много лет назад тут похоронили мельника, а потом, еще года не прошло с его смерти, вдова, на тридцать лет его моложе, вышла замуж за подмастерье. Живы были еще люди, которые помнили те похороны, вот все и всплыло наконец наружу. А было так: когда мельник спал, жена в комнату подмастерье впустила, тот взял гвоздь, ко лбу старику приставил, молотком стукнул – раз, и все. Гвоздь у покойника из головы не вынимали, только волосы ему так уложили, чтобы видно не было, а поутру мельничиха вой подняла, что старик ночью помер. Никто ничего не заподозрил, мельник был ведь уже не молодой, и потом тоже никого не удивило, что она за подмастерье выходит замуж, надо же было ей взять мужика, чтобы в мельнице разбирался и дело знал как повести. Так оба и жили, пока череп не нашли. Многие говорили, что надо оставить их в покое, не ворошить былое, потому как они люди порядочные, а старый мельник был пьяница, мошенник и негодяй. Но другие уперлись, что нет, нельзя оставлять преступление без наказания. Арестовали их – и под суд. И знаешь, что тут было? Люди им не простили, а Бог простил: в тот день, когда их должны были судить, судья споткнулся на ровном месте, ногу сломал, и суда не было. Назначили другого, судью и новый срок. И опять до суда не дошло, потому что другой судья – а он на них очень был зол, люди слышали, как он говорил, что от петли им не уйти, – накануне суда взял да и сам повесился. Вроде бы оттого, что ему жена изменяла. И как раз потому, что у самого рога были, он так и взъелся на мельничиху и на ее второго мужа. Потом ни один судья уже не хотел за это дело браться; наконец один нашелся, все твердил, что не признает суеверий. А в день суда как проснулся, так и с постели встать не смог – ноги отнялись. Суд отменили, а судье лекарей привозили из самого Кракова, но те ничем помочь не могли. Наконец жена его уговорила дело закрыть. И знаешь что? Только он жену послушался и в постели подписал бумагу, что дело закрыто за истечением срока давности, сразу его ноги слушаться стали. Бог не допустил, чтобы ближние судили их суровее, чем Он сам.

– А что с ними потом стало? – спросила девочка.

– Сразу после войны уехали с дочкой, вроде бы в столицу. С тех пор никто их тут не видел.

– Ничего себе история, правда? – Мужчина улыбнулся Алисе. – Я помню, услышал ее в первый раз, когда мне семь лет было, так полночи не спал. Вот такие у нас тут случаи бывают, почище, чем в Варшаве. Ой, я, похоже, снова глупость сморозил. А чем вы занимаетесь – учитесь? – спросил он, неожиданно меняя тему.

– Да. На английской филологии. А вы?

– На грузовике езжу.

– Водитель?

– Да.

– А вы не можете завести «сиренку»?

– Могу, конечно. Навязываться только не хотел.

– Боже мой, что ж вы сразу не сказали? – Алиса вскочила с места. – Пойдемте!

Спустя пару минут мотор работал как ни в чем не бывало. На крышу снова приторочили гроб, но на этот раз за руль сел собеседник Алисы, а Станислав присоединился к процессии» Священник затянул погребальное песнопение. Спустя несколько минут за очередным поворотом показалось окруженное стеной кладбище с небольшой церквушкой посредине.

Дошли до церквушки, гроб перенесли на катафалк, уложили вокруг венки и букеты. Министранты зажгли свечи на алтаре и у гроба. Началась месса.

Алиса с интересом осматривалась. Церквушка была раза в три меньше современного храма, стоявшего посреди городка. Тесная, бедная, явно старинная. Алиса решила спросить у священника, когда она построена. Маленькие узкие окна… арочные своды… Неужто готика? Образ в алтаре почернел так, что едва можно было разобрать сюжет: какието нечеткие силуэты семи утыканных стрелами мужчин, над их головами – золотые венцы. Мужчина на первом плане, гораздо выше остальных, держит в зубах нож. Вокруг головы нимб – несомненно, святой, но лицо и руки такие темные, что трудно отделаться от впечатления, будто здесь изображен негр. Алиса сощурилась, пытаясь разглядеть надписи на ближайшей к ней надгробной плите, вмурованной в стену, и вдруг сердце у нее забилось сильнее. Под латинской эпитафией она прочитала: ABADIVS MOYSES SIECIECH. И даты: 1626–1697. Невероятно! Сначала название городка, теперь эта плита! «Случайность в или наш род и в самом деле такой древний?» Она начала приглядываться к остальным плитам, но с такого расстояния ничего не могла разобрать. Решила, что осмотрит их после похорон.

Месса закончилась, гроб вынесли наружу. Опять составилась процессия и двинулась по кладбищенской аллее под сенью могучих раскидистых деревьев, росших тут с незапамятных времен. Могилы, мимо которых они шли, были бедные, скромные: земляные холмики, увенчанные деревянными или железными крестами. Ни мрамора, ни гранита, ни песчаника, ни хотя бы терразита. Такое непритязательное погребение, когда гроб закапывают прямо в землю, показалось Алисе более естественным, чем каменные усыпальницы, в которых гробы стоят друг над другом в кирпичных подземных клетках. Ей бывало не по себе на варшавских Повонзках,[2] когда она представляла себе все эти страшные камеры. Кошмар! Сколько же лет надо ждать, пока не рассыплется кирпич и стены уступят напору земли? Если самой решать… пусть ее тело сожгут, чтобы избежать процесса разложения, а потом бросят пепел в реку или в море; а если так нельзя, то лучше пусть ее похоронят в простой деревенской могиле, где тело быстрее всего обращается в прах… Хорошо, подумала она, что дядя как раз в такой и будет лежать!

Вскоре ей показалось, что они подходят к концу кладбища: среди деревьев замаячила стена. Странное дело, ведь под стеной хоронят только самоубийц! Неужто дядя покончил с собой и потому смог так точно определить день своей смерти? Но тогда бы не было ни отпевания, ни священник потом, самоубийц хоронят под кладбищенской стеной другой ее стороны, не на самом кладбище. Нельзя ведь хоронить их в освященной земле. Хотя нет: так было когдато, а сейчас на кладбище можно хоронить кого угодно. Даже актеров. Тут Алиса поняла: то, что она поначалу приняла за ограду, на самом деле вовсе не ограда, а стена могучего каменного сооружения. Да это пирамида!

Вскоре она увидела ее целиком. Пирамиде было далеко до египетских колоссов: у основания в ней было всего семьвосемь метров, а в высоту – шесть. Впечатление, однако, оставалось внушительным: вся покрытая светлым, кремовым мрамором, отполированным, как зеркало, она буквально сияла на солнце. «Что бы это могло быть? – подумала Алиса. – Мавзолей погибших в войну?»

– Что это? – спросила она шепотом, наклоняясь к идущему рядом Станиславу.

– Ваша семейная усыпальница, барышня.

– Эта пирамида? – переспросила Алиса недоверчиво.

– Да.

Вскоре Алиса увидела, что посредине одной из стен у самого основания зияет широкое отверстие. Вынутые блоки ровным штабелем лежали рядом. Гроб опустили на землю, священник приступил к выполнению обряда. Когда он закончил, несколько мужчин подняли гроб и скрылись в отверстии«. Станислав кивнул Алисе, чтобы она тоже вошла внутрь. Алиса оказалась в небольшом прямоугольном помещении. Вдоль двух противоположных стен тянулись пустые ниши. В одну из них мужчины всунули гроб, а затем закрыли дыру приготовленной каменной плитой, закрепили ее деревянными клиньями и принялись замазывать края цементом. На плите виднелась надпись ТЕОДОР МОИСЕЙ CELIEX, ниже – даты рождения и смерти. Когда с этим было покончено, Станислав вынул из кармана свечу и зажег ее. Несмотря на царящий внутри полумрак – через входное отверстие света попадало немного, а свеча горела тускло, – Алиса заметила, что еще три ниши не закрыты плитами.

– Кто здесь похоронен? – спросила она.

– Ваш отец, барышня, ваш дедушка…

– Мой отец в самом деле здесь похоронен?

Вместо ответа Станислав поднял факел и осветил соседнюю плиту.

D.O.M.

ЕЖИ СЕЦЕХ

Р. 73 ИЮНЯ 1924 ГОДА В СЕЦЕХОВЕ

УМ. 23 ИЮЛЯ 1950 ГОДА В ЧИКАГО

Алисе казалось, что она видит сон. Она стояла перед гробом отца, отделенная от него лишь тонкой плитой. Голова закружилась, она повернулась и, не проронив ни слова, вышла из пирамиды. Увидев провожающих, которые все еще стояли снаружи, она остановилась прямо у входа. За несколько минут, проведенных внутри, она совсем о них забыла. Все это было так странно, так неожиданно, так нереально! Внезапно к ней подошел какойто мужчина и протянул руку. В первый момент она не поняла, чего он хочет, и только когда он заговорил, стало понятно: он выражает соболезнования. Ну да, ведь она тут единственная родственница усопшего. Участники похорон подходили, пожимали ей руку, вежливо улыбались. Алиса даже не пыталась понять, что они говорят. Станислав вышел из пирамиды и встал рядом, утирая слезы. «Бедненький, наверное, он так сжился с дядей; это ему надо соболезновать, а не мне, – подумала Алиса. – Что мне, собственно, до смерти дяди, которого я никогда не видела? Я бы и не приезжала, если б знала, что еду на похороны. Хотя сейчас, когда я уже здесь, не жалею. Я многое узнала, но самое главное – поняла, сколько я еще не знаю! Та же плита в церкви – неужели этот Абадия и правда мой предок? И сколько лет этой пирамиде? Выглядит как новенькая, но раз в ней похоронен дедушка, лет ей должно быть немало. Правда, я о нем ничего не знаю; он мог умереть совсем недавно – в конце концов, второй мой дедушка, мамин отец, умер всего четыре года назад. А папиного отца я в детстве хоть раз видела? Не знаю; не помню. Нужно будет выспросить у мамы!»

Ей хотелось узнать обо всем как можно больше и как можно скорее – для начала зайти в церквушку; но оказалось, что священник уже запер двери на ключ и вернулся в городок. Алиса принялась расспрашивать Станислава о семье отца, но старичок, извинившись, объяснил, что хозяин перед смертью запретил ему чтолибо сообщать Алисе. Он должен только отдать письмо и сказать, что завтра в бюро местного нотариуса будет оглашено завещание. С момента похорон ему нельзя даже пускать ее в дом; ночь ей предстояло провести в гостинице, где – веря в ее приезд – он заказал комнату.

Они сели в машину и вернулись в Сецехово. Остановились перед домом, Станислав принес толстый конверт, объяснил Алисе, как доехать до гостиницы, и попрощался.

Письмо[3] дяди многое объясняло, но еще больше запутывало. И чего там только не было! Потопы, которые обрушиваются на Польшу каждые тысячу пятьдесят лет; основатель рода, прибывший из Египта; история Сецеха, воеводы князя Владислава Германа, который якобы хотел передать корону другу своего брата; будущие дочери Алисы – спасительницы отечества… Много раз Алисе хотелось воскликнуть, что это бред сумасшедшего, но, заинтригованная, она продолжала чтение.

В ту ночь ей долго не удавалось заснуть. Несколько раз она зажигала свет и снова брала в руки письмо. Позже, ворочаясь в постели с боку на бок, она вдруг вспомнила перебинтованные останки дяди. И его лицо – странное, точно раскрашенное. А бабушка, чей рассказ девочке она нечаянно услышала, говорила, что дядя теперь выглядел гораздо моложе, чем при жизни… Вдруг у Алисы мелькнула мысль: может, это было не настоящее дядино лицо, а маска? Возможно ли? С другой стороны, лица умерших всегда выглядят неестественно.

Было уже почти три часа ночи, когда ее наконец сморил сон.

2

– Что тебе сказал этот евнух? – Таковы были первые слова, которые Алиса услышала от матери, едва вернувшись домой. Мать повела разговор на повышенных тонах, явно нервничая.

– Какой евнух? – удивилась Алиса.

– Элек. Теодор.

– Теодор? – повторила Алиса. Ах да, мама, видимо, имела в виду тот случай на войне, о котором дядя так странно упомянул в письме. – Ничего не сказал. Он уже умер, когда я приехала. Я явилась как раз к похоронам.

– Вот и хорошо. – На лице матери отразилось облегчение. – Не то наплел бы тебе с три короба. Лучше всего забудь о нем раз и навсегда, забудь, что вообще была в Сецехове.

Она подбежала к Алисе и прижала ее к себе. Они постояли так в молчании. Потом Алиса высвободилась из материнских объятий.

– Это невозможно, мама, – решительным тоном заявила она. – Вопервых, я не хочу, а вовторых, не могу. Если не считать Станислава, я единственная наследница дяди. Мне отходит почти все, включая дом в Сецехове.

– Дом мы продадим через посредника, тебе туда ездить больше не придется.

– Я еще не знаю, хочу ли его продавать. Надо подумать. Зато я хочу узнать, почему ты столько лет даже не заикалась о существовании Теодора. Я имею право знать это!

– Не важно. Это тебя не касается. Лучше всего забудь обо всем. А дом мы продадим. Завтра я этим займусь. Ты же не собираешься переезжать туда из Варшавы?



– Это касается меня самым непосредственным образом. Он же брат моего отца! Как ты могла мне о нем даже не сказать? Ну а о том втором дяде, о Викторе? Что значат все эти тайны? И дом, кстати, я продать не могу, даже если бы захотела. Он будет моим, но не сразу. Сегодня утром огласили завещание. Я наследую дом при одном условии: от меня требуется поехать в Египет. Билет и расходы мне оплатят.

– Ты не поедешь.

– Не шути! Разумеется, я поеду. Хочу – и поеду!

– В таком случае я еду с тобой.

– Нет. Сказано, что я должна ехать одна. Без тебя, без тети, без никого.

– Я тебя одну не пущу! Не поедешь, и все тут!

– Мама, опомнись! Пойми наконец, я уже взрослая. Ты же не можешь всю жизнь водить меня за ручку.

– Хорошо. – Мать внезапно успокоилась. – Сядем и поговорим как взрослые люди. – Она села на диван и закурила. – Послушай. Если ты не поедешь в Египет…

– Поеду!

– Дай закончить. Если не поедешь в Египет, я оплачу тебе каникулы в Англии. Ты же всегда мечтала увидеть Лондон!

– Да, но это не важно. Я хочу в Египет. И хочу узнать все об отце, о его братьях. Что тебя рассорило с Теодором? Почему ты мне не говорила, что отец похоронен в Сецехове?

– Алиса, пойми, я на самом деле тебе добра желаю. Ты должна мне поверить! Есть причины, существенные причины, изза которых я не говорила тебе о Теодоре. Я не хотела, чтобы ты с Ним знакомилась. Он был человек больной, сумасшедший. Любил только мужчин. Сейчас, когда он умер, тем более нечего ворошить былое. Забудь о нем, забудь о Сецехове. Вместо Египта поезжай в Лондон или в НьюЙорк. Денег на это я дам.

– Когданибудь я обязательно съезжу в Штаты. В Чикаго, повидать дядю Виктора; я знаю, что он держит там магазинчик. Почему ты мне о нем не говорила? Он что, тоже псих?

Мать громко вздохнула.

– Хочешь в Египет? – спросила она. – Хочешь познакомиться с Виктором? Хочешь знать, почему я и с ним тоже разорвала отношения? Я тебе скажу. Виктор убил Ежи. Достаточно?

– Как это убил? Почему?

– Несчастный случай. – Она снова вздохнула. – Ну ладно, раз уж ты заупрямилась, расскажу тебе обо всем. Но это так сложно, столько недомолвок, столько лжи нагромоздилось за эти годы… У меня не было выбора, я поклялась, что никому не открою правды, потому что иначе мне не разрешили бы вернуться в Польшу. Только помни: то, что ты услышишь, должно остаться между нами. Даже твоя тетя не знает, что на самом деле случилось в Штатах. Начнем с того, что ты родилась не в Чикаго.

– Как это, ведь у меня же в паспорте написано… и в свидетельстве о рождении… – пробормотала Алиса.

– Знаю. Но твои американские бумаги – фальшивые. Так же, как и свидетельство о смерти Ежи.

– Значит… так где же я родилась?

– В Альбукерке, в штате НьюМексико. А у Виктора нет никакого магазинчика в Чикаго. То есть магазинчик существует, конечно, и Виктор числится по документам как хозяин, но он там никогда не был. Магазин – только ящик для связи. Продавец получает письма, а когда ктонибудь спрашивает о Викторе, отвечает, что тот уехал. И спрашивающим тут же начинает интересоваться ФБР. Потому что Виктор работает на правительство, занимается секретными исследованиями… Нет, погоди, лучше начну сначала, с того, как я познакомилась с тремя братьями Сецехами. Сброшу наконец этот камень с души. До сих пор, когда ты спрашивала о Ежи, я предпочитала молчать – просто притворялась, что от воспоминаний мне делается больно. Но ты уже взрослая и теперь имеешь право узнать обо всем…

РАССКАЗ ХЕЛЕНЫ, МАТЕРИ АЛИСЫ

Собственно, братьев Сецехов я знала, сколько себя помню, я ведь тоже родом из Сецехова – у моих родителей была мельница за городом. Ну, может, я не столько знала братьев, сколько слышала о них, ведь познакомилась я с Ежи и Виктором уже гораздо позже, на какихто каникулах, когда мы вместе купались в мельничном пруду. Теодор был тогда уже взрослый, гораздо старше их, и жил своей жизнью. Большую часть года они проводили с матерью в Варшаве – Теодор там учился в университете, а младшие братья ходили в гимназию. Летом они появлялись в Сецехове на несколько недель, а потом уезжали с матерью к морю или на заграничные курорты. Сблизились мы с ними только в войну.

Отца их уже давно не было в живых, мать погибла при бомбежке Варшавы, как раз перед тем, как туда вошли немцы. Она до последней минуты не верила, что сентябрьская кампания может закончиться поражением, и не хотела покидать столицу. Братья перебрались в Сецехово года два спустя.

У всех троих были необычайные способности, у Ежи вдобавок – феноменальная память, а еще он мог делать в уме невероятно сложные расчеты. Позже, в Америке, оказалось, что он считает быстрее компьютеров. У Теодора – я его вслед за младшими братьями называла Элеком – были большие гуманитарные способности; он все время чтото писал, а перед войной напечатал несколько не то стихотворений, не то рассказов на страницах варшавских еженедельников. Ежи и Виктор были неразлучны, все время проводили вместе, но более сильной личностью из них, несомненно, был Виктор. Он во всем задавал тон, хотя и был моложе брата на год с небольшим. Способности к точным наукам у него были огромные, но интересовался он не столько теорией, сколько практикой. А Ежи помогал ему – перерывал целые горы материалов и знакомил брата с самым важным из найденного.

Как я уже сказала, мы сблизились во время оккупации. В имении устраивались тайные курсы для окрестной молодежи. Теодор вел занятия по истории и литературе; Виктор и Ежи, вдвоем, – по точным наукам. Когда я об этом узнала от настоятеля, была возмущена; ничего не имела против Теодора, который получил университетский диплом за два года перед войной, но чтобы младшие братья преподавали? Они же сопляки! Мне тогда было шестнадцать лет; Ежи был всего на год старше меня, а Виктор на несколько месяцев младше. Неужели паничи считают нас тупой деревенщиной, перед которой можно похваляться своими гимназическими знаниями? Я была свято уверена, что они знают ненамного больше моего.

Но уже на первых занятиях я изменила свое мнение. Не потому, что – как объяснили они, степса смущаясь, – за два года, прошедшие с начала войны, они сдали на подпольных курсах экзамены на аттестат зрелости, а потом им засчитали материал университетского курса на физикоматематическом факультете, и оба они защитили магистерские работы/Я сочла это издержками военного времени. Наверное, их спрашивали только по верхам, думала я, жалея, что не живу в Варшаве – тогда, может, я и сама была бы уже магистром. Но на первой лекции, к своему стыду и изумлению, я поняла, что каждый из этих подростков досконально знает не только все, что я выучила до сих пор, но и все, что знают мои учителя. Сыпались примеры, термины, формулы, оба все время чтото писали и чертили на доске, а мне казалось, что я сейчас расплачусь: я не понимала совершенно ничего и чувствовала себя последней идиоткой. Как выяснилось, среди учеников я такая была не одна; братья просто начали со слишком высокого уровня, переоценив наши способности, а сами чувствовали себя в роли учителей слишком неуверенно, чтобы спрашивать, все ли нам понятно. Когда урок закончился, настала тишина. Я знала, что надо признаться в своем невежестве, но мне было стыдно. Отважился на это ктото другой. Только когда он подал голос, все его поддержали.

Ежи и Виктор не смотрели на нас сверху вниз, они хотели, чтобы мы относились к ним не как к учителям, а как к ровесникам. Мы быстро подружились и начали видеться и помимо занятий. Мои подружки предпочитали Виктора. Он был более взрывной, энергичный и интересный. Энтузиазм и воодушевление придавали ему блеска, так что все были от него в восторге. Чтобы оценить Ежи, надо было узнать его получше; врожденная робость затрудняла ему контакт с людьми, а кроме того, он был гораздо спокойнее, чем Виктор, и поэтому в его тени казался менее интересным. Но я сразу поняла, что это прекрасный парень, а от Виктора меня чтото отталкивало. Мы как будто и дружили, но я не чувствовала в нем той сердечности, того тепла, которое с самого начала так сильно расположило меня к Ежи. Каждую свободную минуту я проводила с Ежи, и в конце концов мы влюбились друг в друга без памяти.

Сама не знаю, как это случилось. Я ходила к ним на курсы, а после лекций мы вели долгие разговоры. Братья рассказывали, чем они занимаются и о чем думают. Помню их споры о том, как работает телевидение или почему не делают цветные шины. Они умели починить любой мотор и радиоприемник, строили настоящих маленьких роботов, но больше всего их занимали ракеты и полеты к звездам.

Они читали на эту тему все, что попадало им в руки, начиная со старых номеров «Die Rakete».[4] Знали работы Бема и Циолковского, интересовались ракетами Конгрива, опытами Цандера и Годдарда, теоретическими выкладками Германа Оберта. Все эти фамилии запали мне в память, потому что в разговорах братьев они звучали практически каждый день.

Помню, сижу както с Ежи у них в мастерской, как вдруг в дверь врывается Виктор – за два дня до этого он уехал в Варшаву, – весь запыхавшийся, страшно взволнованный; не иначе, бежал от самой станции. Оказывается, ктото в Варшаве одолжил ему оригинальное амстердамское издание работы Семеновича, который в семнадцатом веке спроектировал многоступенчатую ракету со стабилизатором; эту книгу братья разыскивали много месяцев. Да, сильнее всего их интересовали именно ракеты.

Большую часть времени они проводили в кабинете – так называлась просторная комната под самой крышей; там лежали горы книг и бумаг, заваленных непонятными чертежами, куски металла, слесарные инструменты, тиски, напильники, молотки… Все валялось где ни попадя – ни у одного из братьев не было склонности к порядку. Но они точно знали, что где лежит, и крепко рассердились на меня, когда, желая сделать им приятный сюрприз, я однажды убрала им мастерскую и все аккуратно разложила. Я думала, они меня убьют!

Мы виделись практически каждый день, и я была вхожа в их дом, даже когда их не было. Станислав всегда меня впускал. Както раз я долго их дожидалась, но они не вернулись и к ночи. Только назавтра я узнала, что они были в Варшаве; с этих пор они начали ездить в столицу регулярно – то оба. вместе, то один Виктор. Спустя какоето время под страшным секретом они открыли мне причину этих поездок. Оказывается, у них появилась идея устроить в Сецехове подпольную фабрику оружия. Ничего особо сложного, говорили они: так, просто автоматические карабины, которые они сами спроектировали. Свои чертежи вместе с опытным образцом они отвезли в Варшаву к специалистам. Как я понимаю, образец понравился, но было решено, что крупномасштабного производства оружия в Сецехове не получится – слишком много сложностей и с доставкой сырья, и с вывозом готовых карабинов. Поэтому остановились на том, чтобы устроить у нас только мастерскую боеприпасов для окрестных партизан. Создать ее и поручили братьям; а вдобавок, отдав должное их способностям, их попросили придумать еще несколько моделей оружия; обещали, что лучшие разработки пойдут в производство, но не в Сецехове, а в Варшаве, на тамошней подпольной фабрике. Более того, им намекнули, что думать надо не только о ручном оружии для Сопротивления, а об оружии вообще, потому что самые интересные идеи есть возможность пересылать в Лондон. Прямо не верится, что старшему из них тогда еще и восемнадцати не исполнилось!

Через полгода мастерская заработала. Я помогала ее устраивать, потому что лучше, чем братья, знала людей из местечка – кто что умеет, кому можно доверять, а кому нельзя. Позже возникла и мастерская радиодеталей, тоже под руководством братьев. Я сама в ней несколько месяцев проработала. А братья тем временем занялись такой проблемой: как увеличить дальность стрельбы минометов и пушек, придавая снарядам более удачный аэродинамический контур? Ни миномета, ни пушки у них, правда, не было, а если бы какимто чудом и удалось раздобыть чтото подобное, то в Сецехове – да, пожалуй, и во всей Польше – негде было экспериментировать с таким оружием незаметно для немцев.

Когда братья заявили в варшавском центральном штабе что им нужны испытания на полигоне и поэтому они просят перебросить их в Англию, это вызвало всеобщее веселье: надо же, куда метят эти щенки! Но когда чертежи и расчеты были высланы в Лондон, через два месяца пришло согласие. Да надо их перебрасывать, и как можно скорее! А в Англии они продолжат свои исследования в кругу специалистов! Ежи и Виктор были на седьмом небе; а я хотя и радовалась вместе с ними, но меня удручала мысль о разлуке.

Радость братьев длилась три недели; конец ей настал, когда внезапно исчез Виктор. В начале мая 1943 года он поехал на несколько дней в Варшаву отвезти очередные расчеты. Как мне говорили, вышел из чьейто квартиры – и с тех пор пропал без вести. Никто не знал, что с ним. Может, его расстреляли? Или вывезли на работы? Оставалось только гадать. В тот день в Варшаве действительно были облавы, но ничего больше мы так и не узнали.

Ежи совсем пал духом; целыми днями он просиживал в мансарде как пришибленный, глядя в одну точку. Работать не мог, ни с кем не хотел разговаривать. Элек не был близок с младшими братьями и при всем желании не мог заменить ему Виктора. Скорее уж это могла сделать я – ведь я любила его всем сердцем и проводила с ним каждую свободную минуту.

Несколько недель спустя пришло сообщение: для переброски Ежи в Англию все готово. Но Ежи не хотел никуда ехать – все надеялся, что придет весточка от Виктора. Элек горячо уговаривал его уезжать, он считал, что в Англии брат втянется в работу и забудет о своем горе, вместо того чтобы чахнуть в Сецехове день ото дня. Но тот решил остаться.

Много воды утекло, пока Ежи наконец пришел в себя. Прошло больше года. Целыми месяцами я убеждала его вернуться к нормальной жизни – ведь у него есть я, мы любим друг друга, и это самое главное. В конце концов он сделал мне предложение; мы обвенчались в середине мая 1945 года, спустя неделю после капитуляции Германии.

Я была уверена; Виктора давно нет в живых. Но Ежи верил, что младшему брату удалось пережить войну. И он не ошибся: спустя несколько месяцев им с Теодором пришло через Красный Крест письмо от Виктора. Тот писал, что его арестовали в Варшаве во время уличной облавы, он сидел в трудовом лагере в Нордхаузене, а после прихода американских войск решил эмигрировать в Соединенные Штаты. Сейчас живет в Чикаго и с помощью польской диаспоры пытается там устроиться. Уговаривал Ежи приехать к нему, а обо мне ни словом не вспомнил.

Ежи хотелось уехать. Он говорил, что можно както прорваться в американскую зону, хотя в то время это уже было почти нереально: границы стерегла Красная Армия. Но я с самого начала была против; мне не хотелось, чтобы Ежи снова стал тенью брата, не хотелось делиться им с Виктором, я хотела, чтобы он прежде всего был моим мужем. В конце концов Ежи отписал брату, что предпочитает остаться в Сецехове. Думаю, если бы не я, он наверняка рискнул бы.

Тем временем в стране становилось хуже и хуже; эйфория, наступившая сразу после освобождения, скоро прошла, и люди начинали все яснее осознавать, что послевоенная Польша будет совсем иной, чем та, которую они помнили и о которой годами мечтали под оккупантами. Ясно было, что властью, полученной на блюдечке от русских, коммунисты ни с кем делиться не станут. Хотя Армия Крайова[5] самораспустилась еще до капитуляции Германии, большинство ее участников не сдали оружия; тех, кто думал, что все образуется, отрезвили систематические аресты и процесс над лидерами польского подполья в Москве. Во многих районах страны партизаны еще оставались, хотя против милиции и НКВД у них не было никаких шансов – в том числе и под Сецеховом. Секретная фабрика, основанная Виктором и Ежи, продолжала выпускать боеприпасы, а Ежи регулярно ездил в Варшаву на встречи с военными, которые руководили Сопротивлением.

Девятого февраля 1946 года он снова поехал в столицу, и там его арестовали прямо на вокзале. Коммунисты начали тогда новый виток репрессий с участием армии, милиции и Управления безопасности. Задержанных судил как предателей военный трибунал, их приговаривали или к смерти, или к строгому режиму. Я уже не надеялась, что увижу мужа, и совсем пала духом, не зная, что и делать. От Теодора никакой поддержки не было – он впал в тяжелую депрессию, даже не вставал с постели, а со мной общался через Станислава.

Разумеется, я тогда искренне жалела, что не согласилась на отъезд, – быть может, нам бы удалось добраться до Америки и там устроиться, а так Ежи гнил в тюрьме и ждал приговора. Я молилась не о том, чтобы его выпустили – это было нереально, – а чтобы его хотя бы не убили.

Спустя шесть недель после того, как Ежи арестовали, ко мне пришел незнакомый мужчина. Я думала, это сексот, и не хотела с ним разговаривать, но он очень просил его выслушать и никому не повторять того, что от него услышу. А затем сказал невероятную вещь. Ежи сидит в Варшаве, в тюрьме на Мокотове,[6] но через три дня его выпустят и сразу перебросят на Запад. И если я хочу ехать с ним, то должна в ближайший вторник с утра ждать напротив тюрьмы. У меня была масса вопросов, но мужчина заявил, что по соображениям безопасности не может мне открыть ничего больше. Или я хочу быть вместе с Ежи, или нет. Из вещей он мне разрешил взять с собой только один чемодан. Я все еще не совсем ему доверяла, но в назначенный день все же отправилась в Варшаву.

На Раковецкой долго ждать не пришлось. Уже в восемь утра железная калитка в воротах отворилась, и вышел Ежи. Едва я успела перебежать через улицу и кинуться ему на шею, как рядом с нами со скрипом затормозило черное авто. Дверца справа от водителя распахнулась, и оттуда выскочил мужчина, уже знакомый мне по Сецехову.

– В машину, быстро! – воскликнул он, выхватил у меня из рук чемодан и закинул в багажник.

Мы сели в машину, и она рванула с места. Ежи, как выяснилось, знал еще меньше моего. Утром ему вдруг принесли в камеру чистую одежду, велели переодеться, а потом выпустили. Что самое удивительное, ему не вручили даже постановления об освобождении.

– А вас никто и не освобождал, – заметил мужчина, сидевший рядом с водителем. – Это побег.

– Как это? – спросил Ежи. – Кто вы? – Онто думал, это я наняла машину, чтобы вернуться в Сецехово со всеми удобствами.

– Будем считать, что моя фамилия Ковальский. Мне поручено доставить вас живыми и здоровыми в Берлин, в американский сектор. Больше ничего не знаю и знать не хочу. Могу вам только сказать, что в игру входят деньги. Большие деньги.

Хотя он упомянул об американском секторе, нам и в голову не пришло, что за всем этим может стоять Виктор. Мы знали о нем только то, что ему удалось уехать в Америку, что он живет в Чикаго и, наверное – как большинство недавних иммигрантов, – несмотря на знание языка, еле сводит концы с концами. Нам казалось, что эта поездка больше похожа на провокацию Управления безопасности, чтобы и меня тоже арестовать и обвинить в измене. Поэтому сначала мы с Ежи почти не говорили друг с другом: просто сидели рядом, крепко взявшись за руки.

Ковальский явно чувствовал, что мы относимся к нему с подозрением, и больше не пытался поддерживать разговор. Но проходил час за часом, мы все ехали и ехали, и во мне затеплилась надежда. Ведь убэшники не стали бы тратить столько времени, чтобы просто меня посадить. Понемногу мне стало вериться, что Ковальский в самом деле везет нас в Берлин.

Тут я испугалась еще больше – вдруг нас просто не выпустят из страны? Когда нас остановил военный патруль, я была уверена, что это конец, что сейчас нас арестуют за попытку нелегального перехода границы, хотя до нее было еще далеко. Я тряслась как осиновый лист, но Ковальский показал какойто документ, солдаты отдали честь, и мы поехали дальше. Потом нас еще несколько раз останавливали военные милиция и русские, но всем хватало одного взгляда на документ Ковальского. Там явно значилось, что в машине едет ктото очень важный – скажем, советский министр с супругой.

В конце концов меня сморил сон. Когда я проснулась, мы были уже в Берлине – на аэродроме Темпельхоф, что в американском секторе. Ковальский с шофером вышли из машины и скрылись в какомто невысоком здании. Больше мы их не видели. Спустя минуту подъехал джип, из которого выскочил американский офицер. Он подбежал к нашей машине, улыбнулся и быстробыстро затараторил. Ежи едва понимал его, хотя английским владел, как и Виктор. Во всяком случае, стало понятно, что путешествие еще не закончилось: нас ждет самолет. Ежи попробовал спросить, куда мы полетим, но офицер ничего ему не ответил.

Мы забрали из машины чемодан и пересели в джип. Офицер отвез нас на взлетную полосу; там стоял армейский транспортный самолет. Мы оказались его единственными пассажирами; едва мы заняли места, как он пошел на взлет.

Пока мы летели, Ежи рассказывал, что ему пришлось пережить в тюрьме. Он осунулся, похудел килограммов на восемь, но пережитое им было ничто в сравнении с тем, что он слышал от сокамерников: тех на многочасовых допросах избивали до потери сознания, а затем отливали холодной водой. Первые несколько дней убэшники его тоже били, но потом оставили в покое. Мне пришло в голову: может быть, уже в тюрьме он оказался под опекой той загадочной силы, которая перебросила нас в Берлин, а сейчас уносила неизвестно куда?

Ежи подозревал, что его освобождение устроено подпольем, и был уверен, что мы летим в Англию – там все еще действовала штабквартира командования Польских Вооруженных Сил на Западе. Но почему в таком случае мы вылетели из Темпельхофа, а не из Гатова в британском секторе? Время шло, а мы все не приземлялись. Сомнений не оставалось: мы летим в Америку.

Наши догадки подтвердились, когда спустя много часов самолет наконец приземлился.

– Welcome to the United States of America![7] – сказал сержант, открывший нам люк.

Оказалось, что путешествие еще не закончилось – мы всего лишь пересаживаемся на другой самолет. Когда Ежи спросил, где мы, сержант ответил: в Соединенных Штатах, на военной базе. Не стал он и открывать нам, куда мы летим.

– Все станет известно на месте, – оборвал он наши расспросы.

Мы опять поднялись в небо, но на этот раз в гораздо меньшей, двухмоторной машине. Ежи ломал голову, зачем комуто понадобилось вытаскивать его из тюрьмы и перебрасывать в Штаты. Его радовала возможность увидеться с Виктором, но происходящего он совершенно с ним не связывал.

Я, впрочем, тоже. Все стало ясно лишь после приземления. Первый человек, которого мы увидели, был Виктор.

– Добро пожаловать в Аламогордо! – воскликнул он, улыбаясь во весь рот. Братья кинулись друг другу на шею.

– Так где же мы, наконец? – спросили мы у Виктора после первых приветствий.

– На авиабазе в Аламогордо, штат НьюМексико. А сейчас поедем на военную базу УайтСэндс. Это самый большой в мире испытательный полигон! – Виктор хлопнул Ежи по плечу. – Тут мы наконецто займемся всеми испытаниями, о которых в Польше только мечтали!

Виктор знал уже, что мы с Ежи поженились. Это он уговорил американцев использовать связи с польским подпольем, чтобы вызволить брата и вывезти из Польши. Ему удалось убедить их, что переброска Ежи в Штаты – инвестиция, которая окупится стократ. А помог ему в этом его начальник и близкий друг… бывший штурмбанфюрер СС Вернер фон Браун.

* * *

Вечером мы узнали все, что случилось с Виктором после отъезда в Варшаву. Оказывается, когда он явился в условленное место, там шло чрезвычайное заседание так называемого Совета Старейшин – в него входили ученые, связанные с разведкой Армии Крайовой. Настроение было подавленное: англичане снова пропустили мимо ушей донесения польской разведки об испытаниях «беспилотных самолетов» и «летающих торпед», которые немцы устраивали в Пенемюнде на острове Узедом. К сообщениям из Польши англичане относились без особого доверия, потому что этих испытаний не видел ни один специалист; информация большей частью поступала от людей необразованных. И тогда подполье решило отправить в лагерь разведчикатехника, который мог бы составить убедительный отчет. Поскольку работали там в основном молодые мужчины и подростки, Совет Старейшин сделал Виктору неожиданное предложение: отправить его на остров в трудовой лагерь.

Хотя это означало, что отъезд братьев в Англию будет отложен надолго, а может, и вообще не состоится, Виктор мгновенно согласился. Это была большая честь, и к тому же его крайне интересовали немецкие эксперименты с новым оружием. Ему предстояло раздобыть данные об их устройстве, силовых установках, дальности действия.

Его познакомили со скупыми сведениями, которые удалось получить о таинственном оружии, аэродроме, пусковой установке, производственных цехах и других сооружениях на острове. Он изучил примитивные эскизы. Ему рассказали, что на острове более десяти тысяч рабочих и военнопленных, а также несколько тысяч немцев – в том числе ученые, для которых отведен особый поселок; изза них немецкие солдаты прозвали Узедом островом мозгов. Назавтра ему предстояло узнать, как его забросят на остров и как он будет передавать собранную информацию. Но, выйдя из конспиративной квартиры, он сразу попал в уличную облаву.

Сидя в грузовике, который вез его неизвестно куда, Виктор клял судьбу. Еще немного, и он полетел бы с братом в Англию, чтобы проверить наконец все расчеты на полигоне! Еще несколько дней свободы – и он попал бы на Узедом в качестве тайного агента, а там наверняка раскрыл бы секрет новейшего оружия немцев, заслужив благодарность отечества!

Ехали несколько дней. На привалах немцы сортировали арестованных и направляли их в разные концы Германии. Каково же было его удивление, когда в конце концов он попал в Свиноуйсце, а оттуда… на Узедом!

Немцы специально отбирали туда на работы совсем молодых парней, даже подростков. Только в этом случае они могли быть уверены, что среди рабочих не окажется никого с высшим или хотя бы средним техническим образованием, кто смог бы понять их секрет и передать сведения наружу. Подобная образованность у парня семнадцативосемнадцати лет им казалась невероятной: ведь еще в 1939 году они ликвидировали в генералгубернаторстве все средние и высшие школы, чтобы молодым полякам было негде учиться. Они бы животики надорвали со смеху, если бы ктонибудь им сказал, что в ракетах Виктор разбирается – по крайней мере теоретически – не хуже многих ученых, работающих под руководством молодого прусского гения Вернера фон Брауна.

Виктор молился о том, чтобы оказаться среди заключенных, занятых на постройке или запусках ракет. Однако его направили в бригаду, занимавшуюся уборкой проектноопытного центра сухопутных войск. Поначалу он был разочарован, но на самом деле это оказалось исключительной удачей: ведь именно там конструкторы и ученые во главе с фон Брауном разрабатывали самое современное оружие в мире – ракету высокой дальности, длиной четырнадцать метров и весом тринадцать тонн, несущую в боеголовке тонну динамита. Вскоре ей предстояло войти в историю как «Фау2*: Vergeltungswaffe Zwei – «Оружие возмездия2».

Не признаваясь, что знает немецкий, Виктор бродил с ведром и щеткой по залам центра, подслушивал разговоры конструкторов и ученых, подглядывал в чертежи и расчеты, разложенные на столах. Его поразило, как далеко продвинулось дело: немцы уже давно миновали этап испытаний и теперь готовились к массовому производству ракет – поначалу пятьсот штук в месяц, а через год по крайней мере в десять раз больше. Мало того: из подслушанных Виктором разговоров и из рассказов товарищей по заключению следовало, что конкуренты – другая группа ученых, работающая на том же острове, – достигли еще больших успехов в работе над «Фау1» «летающей бомбой» наподобие самолета, тоже с тонной динамита на борту. И у ракеты, и у крылатой бомбы цель была одна: Лондон.

Виктор понял: нельзя терять ни минуты – необходимо как можно скорее связаться с разведштабом Армии Крайовой, чтобы предупредить англичан о грозящей опасности. Вот только как? К счастью, оказалось, что это хотя и непросто, но возможно: к молодым полякам в лагерь приходили иногда по вечерам польские девушки, работающие в соседних немецких поместьях; они ездили со своими хозяйками за покупками в Свиноуйсце и могли там передать письмо кому надо.

Виктор ни с кем не боялся говорить откровенно: вряд ли у немцев могли найтись осведомители среди голодных и оборванных заключенных. В ближайшие дни он составил подробный отчет о происходящем на острове, сделав особый упор на то, как далеко зашла работа над массовым производством ракет. Свои собственные наблюдения он дополнил информацией, полученной от заключенных, которые работали в монтажных цехах и на других объектах. Все было переписано в двух экземплярах, и с интервалом в несколько дней он вручил оба сообщения двум польским девушкам. Те обещали отдать письма работающим в Свиноуйсце знакомым для передачи верным людям, которые попробуют тайно переправить их в Варшаву.

Виктор надеялся, что хотя бы один экземпляр отчета вскоре попадет в штаб. А если провал, думал он, то об этом сразу станет известно – немцы устроят облаву. Однако прошла неделя, другая, а немцы вели себя как обычно. Тогда он понял, что отчет благополучно добрался до Варшавы и в любой момент можно ждать реакции англичан.

Бомбардировка острова – утверждалось в отчете – не имеет смысла. Надо сбросить десантников, которые займут остров, а затем погрузят на подлодки и заберут в Англию готовые ракеты, оборудование и ученых. Только такая акция позволила бы англичанам завладеть секретами постройки ракет дальнего радиуса действия и немедленно развернуть их производство самим. Виктор был уверен, что десант вотвот высадится, и его все больше подмывало похвастаться своими знаниями перед спесивыми немцами, которые смотрели сквозь него, как сквозь воздух. Но он сдерживался. Весь август по ночам на острове выли тревожные сирены; на небе появлялись английские самолеты, но долгожданного десанта все не было – машины сворачивали на Берлин. Виктор догадывался: так англичане усыпляют бдительность немцев.

Однажды в августе, подслушивая в конструкторском бюро дискуссию о стабилизаторах, которые плавились в потоке раскаленных газов, вылетающих из дюз ракеты, Виктор все же не удержался: драя щеткой пол, он как ни в чем не бывало произнес понемецки:

– А вам, болваны, не приходило в голову, что их можно делать из графита?

– Чточто? – медленно переспросил фон Браун, подняв голову от бумаг. – Стабилизаторы из графита? – Вдруг он вскочил с места. – Да это же отличная идея! Кто предложил?

Немецкие ученые молчали, удивленно поглядывая друг на друга. Когда пауза начала затягиваться, Виктор отставил щетку, гордо расправил грудь, сделал шаг вперед и сказал:

– Я.

Не знаю, так ли это выглядело на самом деле – Виктор любил присочинить. Но эффект, по его словам, был потрясающий. Немцы повскакивали с мест, перекрикивая друг друга. Фон Браун унял их одним жестом, после чего обратился к Виктору.

– Как ты это себе представляешь? – спросил он.

Виктор подошел к его столу и принялся объяснять, время от времени чертя чтото на бумаге. Чем дольше он говорил, тем внимательнее его слушали.

– Кто ты? – спросил фон Браун, когда Виктор закончил.

– Поляк, – коротко ответил парень.

– А откуда ты все это знаешь?

Виктор презрительно скривился.

– У нас такую ерунду знает каждый ребенок – заявил он.

Фон Браун разинул рот в изумлении, после чего вдруг расхохотался.

– Ну ладно, – сказал он. – Уже поздно, а нам надо еще коечто обсудить, но завтра утром я хочу с тобой побеседовать. Интересно, какие у тебя еще есть идеи. А пока посидишь под арестом.

Ночью Виктора разбудил страшный вой. Он вскочил с нар – казалось, земля под ногами ходит ходуном. В подземной камере не было окна, и он не видел, что творится снаружи, но, слыша непрерывные взрывы, легко мог это себе вообразить. Упав на нары, он закрыл уши ладонями; изпод зажмуренных век текли слезы бессильной ярости. Взрывы означали одно: англичане не послушались его советов. Они просто решили все уничтожить!

Как он узнал назавтра, бомбы на Узедом сбрасывали несколько сотен британских самолетов, налетавших несколькими волнами. Разбомбили они и бараки с заключенными, оставив горы трупов. Он сам бы тоже неминуемо погиб, если бы не арест: одна из бомб угодила в тот самый барак, в котором он жил, и его друзья погибли на месте.

Около полудня его вывели из камеры. У подъезда ждала машина с водителем; единственным пассажиром был фон Браун. Он кивнул Виктору, приглашая сесть, после чего велел водителю объехать остров.

Виктор увидел руины, дымящиеся пепелища, воронки от бомб, кучи трупов, оторванные руки, ноги; уцелевшие заключенные выносили из сожженного здания обугленные тела молодых немок из подсобной службы ПВО. Фон Браун долго молчал. Наконец он заговорил:

– Я догадываюсь, что этот налет – твоих рук дело, я должен бы отдать приказ о твоем расстреле, только что бы это дало? Я потерял двух ценных сотрудников; уничтожено несколько десятков зданий, в том числе поселок ученых; к счастью, уцелели готовые ракеты, монтажные цеха и топливная фабрика. Наши планы сдвигаются на несколько месяцев, но работа будет продолжена. Ты поляк, и неудивительно, что ты считаешь меня врагом; но неужели ты думаешь, что оказал бы услугу науке и человечеству, погибнув вместе со всеми?

Если так, то ты ошибаешься. Думаешь, в мирное время ктонибудь дал бы тебе денег на такое безумие, как строительство ракет? Знаешь, сколько миллиардов марок поглотила эта стройка? Гитлер верит, что благодаря мне выиграет войну, и, возможно, так и случится, но он победил бы гораздо быстрее, если бы вместо того, чтобы финансировать мои опыты, пустил все эти капиталы на постройку бомбардировщиков и подводных лодок. Потому что я использую Гитлера и войну, чтобы приблизить людей к звездам. У нас уже есть готовый проект двухступенчатой ракеты с дальностью полета десять тысяч километров. Если мне ничто не помешает, то еще до конца войны я построю ракету достаточной мощности, чтобы вырваться из гравитационного поля Земли и отправиться в космос. Еще несколько лет войны, и другие планеты станут нам доступны! Веришь ты мне или нет, но именно такова моя цель, с тех пор как я подростком прочитал «Die Rakete zu den Planetenräumen»[8] Германа Оберта. Ты знаешь эту книгу?

Виктор кивнул.

– Думаю, ты меня понимаешь. И поэтому даю тебе возможность выбора. Или я велю тебя расстрелять, или ты будешь работать с нами. Официально ты останешься заключенным, но будешь уже не махать метлой, а вместе со мной заниматься завоеванием космоса. Да, пока что ракеты будут использоваться в военных целях, но это не бомбы и не ядовитые газы, которые в мирное время нигде не применишь. Когда война закончится, на этих ракетах можно будет полететь на Луну, на Марс, возможно даже – к ближайшей звезде, Альфе Центавра.

Виктор слушал как завороженный. Он не хотел расстрела; его тянуло работать в команде фон Брауна и вместе с ним покорять звезды. Одно мешало: фон Браун – враг. Парень размышлял: допустим, он вольется в коллектив ученых – а затем станет среди них тем же, что Конрад Валленрод[9] среди крестоносцев? Однако он знал, что сам себя обманывает; губить фон Брауна ему вовсе не хотелось. По мере того как он слушал рассуждения немца, братство людей науки начало представляться ему высшей ценностью, более важной, чем друзья, родина, семья. Кроме того, разве он не принес смерть множеству соотечественников, товарищей по заключению слепо веря в рационализм англичан? И разве не был бы он виновен в преступлении против прогресса, а тем самым – против человечества, если бы при налете погиб сам фон Браун?

– Я совсем не хотел, чтобы англичане когото убивали, – сказал он мрачно. – По моему плану, они должны были демонтировать ракеты и вывезти в Англию, а вас захватить вместе с ними.

– Да? – Фон Браун улыбнулся в первый раз с начала разговора. – Они сделали глупость, что тебя не послушались. Просто они тебя недооценили. Но у меня тебе такое не угрожает. – Он протянул Виктору руку. – Ну как, принимаешь мое предложение?

Виктор колебался лишь долю секунды.

– Да, – серьезно сказал он. – Принимаю.

Позже, уже работая в команде фон Брауна, Виктор много раз чувствовал себя как бы раздвоившимся: например, в сентябре 1944 года, когда первые ракеты «Фау2» упали на Лондон. С одной стороны, ему было трудно разделять эйфорию немцев, тем более что в Варшаве продолжалось восстание; с другой – он был доволен, что ракеты действуют исправно.

Радость немецких ученых была недолгой; большинство понимали, что война уже, по существу, проиграна. Гитлер, правда, возлагал большие надежды на двухступенчатую ракету в сто тонн весом, которая должна была ударить по НьюЙорку. Фон Браун и его люди работали над ней в лихорадочной спешке, почти круглые сутки. Не потому, что верили, будто она в самом деле повлияет на ход войны: второй ее ступенью служил модифицированный «Фау2», так что боезаряд был невелик, а расходы чересчур высоки для запуска ее в массовое производство; конструкторы хотели просто воспользоваться последним шансом перед падением Германии, чтобы двинуть науку вперед. Но первое испытание, проведенное в январе 1945 года, успеха не принесло, а для последующих уже не оставалось времени – Красная Армия приближалась неумолимо. Нужно было скорее эвакуировать людей и оборудование из Пенемюнде в Нордхаузен в горах Гарца, где на огромной подземной фабрике уже больше года шло массовое производство «Фау2».

Русские были уже все ближе и ближе, и в начале апреля фон Брауна вместе с пятьюстами ученых и техников перевезли в Обераммергау в Баварских Альпах. Здесь, в казармах, окруженных колючей проволокой, под охраной эсэсовцев, им предстояло до последней минуты работать над оружием, способным поставить Америку на колени, а в случае поражения Германии их должны были ликвидировать, чтобы секреты не достались врагу. В этой группе оказался и Виктор.

Пару недель спустя русские дошли до предместий Берлина, а американцы – до Эльбы. Фон Браун не желал ни погибнуть от рук эсэсовцев, ни попасть к русским. Перед самой капитуляцией Германии он сговорился с комендантом СС в Обераммергау, а затем выслал на переговоры к американцам своего брата Магнуса, знавшего английский.

Американцы сразу же согласились освободить фон Брауна и его людей от всякой ответственности, если те поделятся с Америкой своими знаниями. Офицеры американской армии только диву давались, когда фон Браун рассказывал на допросах о пассажирских ракетах, которые будут преодолевать Атлантику за тричетыре часа, и о полетах на Луну и Марс уже в ближайшее десятилетие. Они предложили забрать его со всей командой в Соединенные Штаты и дать ему возможность работать дальше. Если комуто суждено овладеть космосом, то какая из стран более достойна этого, чем Америка?

Вскоре за океан переправили сто разобранных на части ракет «Фау2», найденных в Нордхаузене, запчасти к ним и демонтированное производственное оборудование; чтобы все это доставить в порт, потребовалось триста вагонов. В рамках операции «Скрепка» было решено также перевезти в Штаты сто с лишним самых выдающихся немецких ученых. Среди них оказался и Виктор. Конечно, он мог не уезжать в Америку, а вернуться на родину, но такая мысль ему и в голову не пришла. Не то чтобы он боялся – вернется, мол, а к нему отнесутся как к предателю; просто он хотел строить все более совершенные ракеты. Кроме того, все это время он был уверен, что после его ареста Ежи уехал в Англию и остался на Западе, поэтому, оказавшись в Америке, он сразу стал расхваливать перед фон Брауном необычайную память брата и его способность проводить в уме сложнейшие расчеты. Фон Браун слушал завороженно – и сам попросил Виктора привлечь Ежи в их команду.

Но в Англии Ежи не было: оказалось, что он попрежнему в Сецехове. Тогдато Виктор и отправил в Польшу письмо, в котором уговаривал брата выехать в Америку. Но поскольку все работы, связанные с ракетами, были строго засекречены, он не мог открыть ему, о чем идет речь. А рассказывая о трудовом лагере в Нордхаузене, не признался, что был там не полуголодным заключенным, а правой рукой фон Брауна. Когда Ежи ответил, что не хочет уезжать, Виктор решил обождать и затем связаться с братом снова, уже подругому; а когда стало известно, что Ежи арестован, надумал его спасти. И с помощью фон Брауна, к чьим словам американцы прислушивались предельно внимательно, ему это удалось.

– Теперь мы всегда будем вместе! – закончил он свой рассказ. – Только помните, что, если бы не фон Браун, ничего бы из этого не вышло. Мы все трое обязаны ему по гроб жизни!

* * *

Честно говоря, я не знала, что и думать. С одной стороны, Виктор – несомненный предатель; фон Браун, впрочем, тоже. С другой стороны, оба они теперь живут у американцев и пользуются их расположением – так, может, у них есть своя правда? Может, наука и прогресс в самом деле гораздо важнее, чем границы государств и споры политиков? Ведь если не так, почему же американцы не поставили фон Брауна перед судом в Нюрнберге? Почему ему не пришлось отвечать за гибель мирных англичан, которых убили в Лондоне его ракеты «Фау2»?

Помнится, я долго об этом размышляла. Во всяком случае, если бы не предательство Виктора, Ежи попрежнему гнил бы на Раковецкой… А так благодаря брату и его наставнику мы оба теперь на свободе, к тому же – в Америке, в двадцати милях от городка с испанским названием ЛасКрусес. Как мы узнали назавтра, Виктор и вся немецкая команда тоже поселились тут недавно: когда в середине ноября 1945 года они приехали в Америку, их сперва подержали в Бостоне, а затем переправили в ФортБлисс в Техасе – это чуть к северу от ЭльПасо, возле мексиканской границы. Там они собирали ракеты, захваченные американцами, а тем временем – на военной базе, что на полигоне УайтСэндс, за сорок пять миль от ЭльПасо, в штате НьюМексико, – для них строили опытный институт. Тамто, на обширных пустынных просторах полигона, где меньше чем за год до этого прошло первое испытание другого ужасного оружия, атомной бомбы, им и предстояло проводить свои эксперименты. Они переехали туда, как только для них достроили поселок.

Первый запуск ракеты «Фау2», собранной в Америке, состоялся спустя пару недель после нашего приезда. Было и правда чтото устрашающее в огромной железной сигаре, которая, извергая огонь и дым, возносилась отвесно в небо. Потом мы к этому зрелищу привыкли, а грохот только раздражал.

Виктор прекрасно чувствовал себя среди немцев, дружил с ними, обменивался шутками, но нам с Ежи трудно было привыкнуть к новому положению. Их улыбки были нам противны, от самого звука их речи прямо мороз по коже подирал. В конце концов, последние годы мы прожили среди ужасов немецкой оккупации, так что переключиться в один день и не могли, и не хотели. Немецкая речь раздавалась повсюду – фон Браун и его люди только начинали учить английский. Меня поражало, что американцы с такой сердечностью принимают у себя немцев, против которых еще недавно воевали не на жизнь, а на смерть, пока до меня не дошло: американцы выиграли войну, но по существу – в отличие от нас, поляков, – ее не испытали: никто не сжигал их домов, не реквизировал провиант, не сажал их в тюрьмы и не расстреливал. Более того, одержав победу, они считали, что к побежденным подобает относиться великодушно.

Они хотели, чтобы немецкие ученые чувствовали себя как дома: вывезли из Европы их семьи, построили на базе особняки. Что же до экспериментов, то поначалу они предоставили ученым полную свободу, а сами только наблюдали за их инициативами. Немцы же задумывали все новые и новые испытания и запускали ракеты. Разумеется, без боеголовок – вместо взрывчатки их начиняли исследовательской аппаратурой.

Ежи скоро втянулся в работу. Виктор, конечно, был прав, что перевез его в Америку. Хуже было со мной. Братья проводили целые дни в институте, у пусковых установок, на полигоне, а иногда ездили в Аламогордо – там тоже ведись какието эксперименты. А мне было нечем заняться. Хотя я немного знала немецкий, как и все, кто пережил в Польше годы оккупации, но дружить с немками мне не хотелось. Некоторые из них даже выказывали мне симпатию – ну и что? Их компания мне не подходила, а английский, чтобы общаться с женами американских военных, я все еще знала слишком слабо.

Оживала я только по субботам и воскресеньям, когда мы садились в машину и объезжали окрестности. НьюМексико – красивейший из уголков земного шара. Там есть пустыни, прерии, ущелья, леса, скалы причудливой формы – результат выветривания, заснеженные горные вершины… Мы любовались пейзажами, заезжали в индейские деревни, заглядывали в старые испанские церквушки; иногда ездили в ЭльПасо – техасский город, он хотя и небольшой, но в сравнении с ЛасКрусесом казался столицей.

Когда мы возвращались домой, меня охватывала подавленность; я начинала с тоской ждать следующего уикэнда. Это настроение я списывала на беременность; оно и правда прошло, когда я родила, но только потому, что ты, пока была совсем маленькая, заполняла каждую мою минуту. А когда ты немного подросла, я снова заскучала.

Перед родами мы с Ежи уехали на месяц в Альбукерк. Не потому, что я не доверяла врачам в ЭльПасо, – мне хотелось оказаться подальше от тех мест, где испытывали атомную бомбу. Я столько наслушалась об облучении, что предпочла не рисковать. И все равно я ждала осложнений; к счастью, напрасно, – ты родилась живой и здоровой. Хотя я воспитывалась, по существу, в деревне – в Сецехове, – все же в Альбукерке мне было гораздо лучше, чем на военной базе. Часть немцев вернулась в ФортБлисс, а мы втроем – Виктор, Ежи и я – остались на полигоне, за двадцать миль от маленького ЛасКрусеса, где – как и у нас на базе – совершенно нечего было делать.

Я возила тебя в коляске по базе и думала, что скоро с ума тут сойду. У меня была мечта – переехать в Калифорнию или на Восточное побережье. Это было реально. Вскоре после твоего рождения Ежи прошел несколько тестирований в научных центрах, и все американские ученые, которые имели с ним дело, приходили в восхищение от его феноменальной памяти и вычислительных способностей. Они охотно забрали бы его у фон Брауна.

Что касается памяти, Ежи был способен прочесть страницу из любой книги, а затем повторить все наизусть, слово в слово, и не только сразу после прочтения, а даже годы спустя. У человека есть краткосрочная и долгосрочная память; одни вещи держатся в ней всего несколько секунд, другие остаются надолго. Если память упражнять, начинаешь легче запоминать даже длинные тексты. Опытному актеру достаточно пару раз прочитать вслух кусок текста, и он уже может произнести его со сцены. Но Ежи не было нужды ничего повторять и применять какието мнемонические трюки. Он просто запоминал все прочитанное. Виктор говорил, что у Ежи фотографическая память с полной проявкой.

Неизвестно, была ли связь между его вычислительными способностями и памятью. Вроде бы считается, что это два совершенно разных дара. Время от времени рождаются люди которые умеют считать со скоростью молнии; почему так бывает, никто еще не выяснил. Что удивительно, феноменальные счетчики не обязательно оказываются гениями; если уж на то пошло, гением был Виктор, а не Ежи. Именно Виктор умел смотреть на вещи не так, как все – а такой взгляд совершенно бесценен, если нужно найти новое решение, – и к тому же у него была внутренняя потребность доказать, что он способен на большее, чем другие. Этой последней черты Ежи был лишен абсолютно.

Поначалу над Ежи ставили опыты только в ЛасКрусесе, Аламогордо и ЭльПасо – он не хотел уезжать дальше, чтобы не оставлять меня одну. Но когда ты родилась, фон Браун уговорил его съездить в Массачусетс и помериться силами с компьютером «Марк1», созданным в Гарварде. Этот поединок Ежи выиграл без труда: перемножение больших чисел занимало у аппарата целых шесть секунд. Со следующим компьютером, под названием «Эниак», он тоже легко справился, хотя огромная машина с восемнадцатью тысячами электронных ламп выполняла уже несколько сотен операций в секунду. Но Ежи решил серию сложных задач за вдвое меньшее время, чем она.

Фон Браун не затем отправлял Ежи на эти поединки, чтобы похвастаться способностями одного из своих подчиненных; ему важно было пристыдить американских ученых и подстегнуть их работу над компьютерами. Он считал, что, если в этой области не произойдет резкий рывок, полеты в космос останутся невозможными, ведь на каждой ракете должен стоять компьютер, контролирующий полет. И это при том, что «Эниак» был по размерам больше «Фау2», а ракеты, способные понести такой груз, оставались пока в мечтах.

Я говорила уже, что в научных центрах, куда приезжал Ежи, ему предлагали работу. Теперь жалею, что не уговаривала его тогда уехать из НьюМексико. Может, трагедии удалось бы избежать? Но я любила Ежи и хотела, чтобы он был счастлив. И я знала, что счастливее всего он будет, работая плечом к плечу с Виктором над тем, чем оба увлекались с ранней юности: постройкой ракет.

Тогдашние испытания «Фау2» в основном проводились для сбора данных, чтобы построить многоступенчатую ракету, которая сможет преодолеть земное притяжение. Фон Браун считал, что сумеет убедить американцев профинансировать ее строительство. Увы: его выслушивали, кивали головами, но ясно было, что его опытам придается все меньше и меньше значения. Ведь ситуация радикально отличалась от той, что была в мае 1945 года. Тогда «Фау2» была самым грозным оружием в мире, но всего спустя три месяца американцы сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки. Фон Браун со своими ракетами мог отдыхать!

Американцы были довольны, что фон Браун у них: теперь они могли за ним приглядывать, и с их точки зрения это было лучше, чем если бы он попал к русским – как произошло с другими немецкими учеными, включая некоторых его сотрудников. Но деньги они предпочитали вкладывать в атомную бомбу, которая разрабатывалась в ЛосАламосе. Когда под конец августа 1949 года русские на весь мир похвастались, что тоже провели успешное испытание атомной бомбы, институту фон Брауна в очередной раз урезали финансирование.

Мы как раз беседовали об этом у нас в гостиной, как вдруг Виктору пришла в голову поистине сатанинская мысль.

– А что, если предложить американцам скрестить атомную бомбу с ракетой? Им кажется, раз у них есть атомная бомба и самолеты, то и без ракет можно обойтись. Для атаки на Хиросиму и Нагасаки они использовали бомбардировщик Б29. Это им удалось, потому что Япония уже догорала, противовоздушной обороны практически не было. Но если бы они захотели сбросить бомбу на Москву, ничего бы у них не вышло. У России есть противовоздушные орудия, истребители. Другое дело, если использовать ракеты. Надо будет подбросить Вернеру эту идею.

– Не сходи с ума! – возмутился Ежи. – Ведь наша цель – полеты в космос, а не новое смертоносное оружие!

– А ты будь реалистом, – спокойно возразил Виктор. – То, что появится ракета с атомной боеголовкой, вовсе не значит, что ее используют. Но если американцы купятся на мою идею, нам это даст шанс. Знаешь, сколько весил «Малыш» которого сбросили на Хиросиму? Пришлось менять конструкцию самолета, чтобы поднять его в воздух. Они вынуждены будут дать нам бабок на мощные дальнобойные ракеты. А уж когда мы их построим, они смогут послужить и для других целей. Главное, что они вообще появятся!

Это не убедило Ежи, но Виктор сдаваться не собирался. Он рассказал о своей идее фон Брауну, а тот сразу предложил ее американцам. Те быстро поняли, какое огромное преимущество даст им ракета с атомной боеголовкой. И обещали деньги.

Иногда у меня возникало впечатление, что на Виктора словно шоры надеты, что он не видит ничего, кроме цели, к которой стремится. Некоторые его поступки с самого начала вызывали у меня отвращение.

В Сецехове у нас во дворе жила собака с искусственной ногой, которую сделал ей Виктор. Хромала немного, но ходила и даже бегала. Каждый раз, когда она мне попадалась на глаза, я думала: какое доброе сердце у Виктора, как великодушно он отдал время и силы, чтобы помочь бедному животному. Но позже я узнала от Ежи, что Виктор сам ампутировал собаке ногу, чтобы испытать спроектированный им металлический протез.

Подобное бездушие он проявлял и в Америке. В то время он экспериментировал с животными; подробностей я не знаю, но, во всяком случае, в «Фау2» запускали сначала мух, потом мышей, крыс и обезьянок; камеры снимали их в состоянии невесомости. Животные достигали высоты в несколько десятков миль, но погибали, когда ракета врезалась в землю. Я очень переживала изза этих опытов, к которым Ежи тоже был причастен. Он убеждал меня, что лучше экспериментировать на обезьянах, чем на людях, но каждый раз, когда запускали ракету с животным, у меня сердце кровью обливалось.

Однажды Виктор принес собаку после операции и сказал, что среди людей она скорее оправится, чем в лаборатории. И правда, рана зажила моментально. Пес был большой, черный и лохматый; звали его Сет. Ему очень нравилось играть с тобой; ты его любила, да и я тоже. Иногда Виктор брал его с собой на работу, но всегда приводил обратно. А потом пес вдруг исчез. Я безуспешно искала его по всей базе. Вечером спросила Виктора, не видел ли он его случайно; тот ответил, что пес был ему нужен для давно намеченного эксперимента. Когда я попросила отдать нам Сета, он сказал, что не может: «для блага науки» пса пришлось умертвить. Ты тогда заплакала, а я была просто в ярости. Виктор не понимал, отчего я нервничаю. Для него имел значение только эксперимент. До сих пор не знаю, в чем он состоял и что произошло с Сетом. Может, Виктор и его тоже запустил в «Фау2»? Дело закончилось ссорой между братьями, но настоящий скандал, который привел к трагедии, случился несколько месяцев спустя, в первые недели корейской войны.

Однажды вечером, вскоре после поражения американцев под Тэчжоном, я готовилась ко сну в верхней спальне, когда из гостиной до меня донеслись возбужденные голоса Ежи и Виктора. Я скорее спустилась вниз, чтобы узнать, о чем речь. Оказывается, они вернулись с совещания, где им сказали, что их всех скоро перевезут в новый центр в Алабаме: американское правительство поручило фон Брауну сконструировать для армии ракеты втрое большей дальности, чем «Фау2». После совещания Вернер отвел братьев в сторону и сообщил им под большим секретом, что ракета должна быть приспособлена и для обычной взрывчатки, и для ядерных боеголовок. А затем принялся рассыпаться в благодарностях перед Виктором. Очевидно, он считал, что обязан этим заказом именно его идее.

Виктор был на седьмом небе, Ежи – в ярости.

– Чему ты радуешься, кретин! – орал он на брата. – Можешь считать себя хоть немцем, хоть американцем, но помни, что ты разговариваешь с поляком! Я не собираюсь строить ракеты, которые можно будет повернуть против Польши, если конфликт в Корее распространится на Восточную Европу! В эту войну уже втянулось больше десятка государств, от Эфиопии до Колумбии; ты можешь мне гарантировать, что это не перерастет в Третью мировую войну, в которой Польша как сателлит России станет одним из противников Америки? Я не желаю быть причастным к гибели соотечественников! Не буду работать над этой ракетой, и баста! Хеленка, собирай вещи, мы уезжаем!

– Погоди! – Виктор схватил его за руку. – Давай поговорим спокойно. Конфликт скорее всего дальше развиваться не будет, но ты только подумай, насколько работа над новой ракетой приблизит нас к полетам в космос!

– Вечно ты мне это твердишь! – воскликнул Ежи. – Только и слышу: еще чутьчуть, и мы полетим на Луну, на Марс. Не выйдет! Не намерен больше работать у тебя арифмометром. Мы уезжаем!

Он взбежал по лестнице на площадку и принялся вытаскивать из стенного шкафа чемоданы. Виктор кинулся за ним. Попытался удержать брата, но Ежи его оттолкнул. Виктор опять подскочил к нему; они принялись бороться. Вдруг Ежи со злобной гримасой ударил брата кулаком в лицо. Виктор не остался в долгу: он размахнулся и дал Ежи в подбородок.

Удар не выглядел особенно сильным, но голова Ежи дернулась назад, он зашатался, рухнул на лестницу и скатился вниз. Я с криком бросилась к нему и хотела помочь подняться, но увидела, что он лежит както странно, изогнувшись под неестественным углом. Он был в сознании, но не мог пошевелиться. Виктор торопливо сбежал следом; увидев, что стало с братом, схватился за телефон. Вскоре с воем сирены подъехала армейская машина «скорой помощи». Двое санитаров забрали Ежи; Виктор уехал с ними. Я тоже хотела быть с мужем, но не могла оставить тебя без присмотра. Сидела в гостиной и курила сигарету за сигаретой.

Виктор вернулся через семь часов, бледный, с трясущимися руками. Рассказал, что спасти Ежи не удалось. У него был сломан позвоночник, и он умер на операционном столе.

Я очень тяжело переживала смерть мужа. К счастью, у меня была ты. Я знала, что ради тебя не должна впадать в отчаяние, мне необходимо быть сильной. И я решила как можно скорее вернуться в Польшу – в частности, затем, чтобы ты не осталась одна как перст, если со мной чтонибудь случится. Я уже говорила, что страшно скучала в УайтСэндс, у меня не было ни единой подруги, вся эта немчура только раздражала меня, но я стискивала зубы и делала хорошую мину при плохой игре. Теперь же, после смерти мужа, я не собиралась больше торчать ни в ЛасКрусесе, ни вообще в Америке. Да и что мне было делать в какомнибудь ЛосАнджелесе или НьюЙорке? Работать я идти не могла, потому что надо было заниматься тобой. Вернуться на родину – это было единственное разумное решение.

Американцы, конечно, были в шоке, когда узнали, что я хочу вернуться в Польшу. Они считали меня идиоткой, раз я хочу уехать из их прекрасной страны. Кроме того, они опасались, что я выдам коммунистическим властям в Польше все, что знаю об их секретном исследовательском центре, о полигоне, о состоянии ракетных исследований. Но я не сдавалась. При помощи Виктора мне удалось все же настоять на своем. Но разрешение на выезд мне дали при одном условии: я должна была поклясться, что никому не открою, где была. Еще раньше нам велели писать на родину, что мы живем в Чикаго, Виктор держит магазин, а Ежи работает на стройке; все наши письма проходили военную цензуру. И теперь я должна была всем рассказывать, что Ежи упал с лесов и разбился. Мне показывали снимки и карты Чикаго, крутили фильмы, несколько недель вбивали мне в голову всевозможные подробности, словно готовили шпиона. Разумеется, были изготовлены новые документы – твое свидетельство о рождении и свидетельство о смерти Ежи, где в соответствующих графах стояло «Чикаго». Наконец они разрешили мне слетать в Чикаго и пойти в наше консульство. Там началась очередная афера – когда я сказала, что выехала нелегально, через «зеленую границу». Наши долго не хотели пускать меня обратно. Требовали написать заявление, что муж принудил меня к отъезду силой, что я не хотела покидать родину и теперь очень сожалею, что уехала. Мне пришлось принимать покаянный вид, унижаться и все такое прочее, пока власти милостиво не согласились пустить меня обратно в Польшу.

В конце концов после множества пертурбаций я приехала в Варшаву, за деньги от страховки Ежи купила особняк и поселилась в нем с тобой и с Анной – она хотела жить отдельно от наших родителей. В Сецехово я возвращаться не хотела – вопервых, с этим местом было связано слишком много воспоминаний, а вовторых, я его разлюбила: пока я была в Америке, коммунисты всячески травили отца, шантажировали его и наконец отобрали у него мельницу; ему пришлось переехать с мамой и Анной в Варшаву. Поэтому я никогда тебе не говорила, где похоронен Ежи, хотя и согласилась, чтобы его похоронили в Сецехове, там же, где он родился.

Вот, пожалуй, и все, что я хотела тебе сказать. Помни, никому ни слова! Даже сегодня правда может оказаться опасной. Как я тебе уже говорила, Анна ничего не знает. А Виктор… ну что ж, он виновник смерти Ежи, и поэтому я не желаю его никогда больше видеть, но должна признать, что ведет он себя, в общем, порядочно. Регулярно присылает нам чеки на жизнь; мне даже удалось отложить довольно приличную сумму. Так что если ты захочешь вместо Египта уехать в Лондой, это вполне реально. Подумай.

Когда Алиса немного опомнилась после рассказа матери, ее поразило в нем одно: имя Теодора мама упомянула всего пару раз, а о связях Сецехов с Египтом вообще ничего не сказала. Алиса решила спросить ее об этом, не упоминая, однако, о дядином письме.

– Послушай, – начала она, слегка покраснев, потому что не любила секретов от мамы, – в дядином завещании было сказано так: он хочет, чтобы я съездила в Египет, потому что у Сецехов есть какието семейные связи с этой страной. Ты чтонибудь об этом знаешь?

– Гм… твой дядя бывал в Египте несколько раз. Я слышала, что у него больные легкие и врачи советуют ему проводить зиму в Хелуане. Он еще навез оттуда массу всякого старья, весь дом им заполонил. Лично я не стала бы называть подобное семейными связями, но это в стиле Теодора; после смерти отца он совсем помешался на Египте. Когдато он рассказывал мне всякие несусветные истории о египетских божествах, но меня они вообще не интересовали: в одно ухо влетело, в другое вылетело. – Она взглянула на Алису и помолчала. – Такты всетаки поедешь? Исполнишь последнюю волю Теодора?

– Да, – кивнула Алиса. На ее взгляд, история, рассказанная матерью, не имела ни малейшего отношения к путешествию в Египет. А повидать эту страну очень хотелось.

Мама тяжело вздохнула.

– Ну что ж, не могу тебе запретить. Езжай и возвращайся. Тогда мы продадим наконец сецеховский дом и покончим с этим раз навсегда. Не люблю возвращаться мыслями в те времена. – Она достала из пачки очередную сигарету. – А где ты возьмешь паспорт? Нужно ведь приглашение.

– Адвокат сказал, что мне его устроит один из сотрудников египетского посольства в Варшаве.

– Наверняка за взятку?

Алиса не знала.

II. Египет

1

Самолет медленно заходил на посадку. Уткнувшись В иллюминатор, Алиса вглядывалась в голубую ленту Нила и тянущиеся под крылом зеленые поля, изрезанные густой сетью каналов. Вдруг самолет накренился, закладывая вираж; тогда она увидела пустыню и пирамиды. С высоты они показались мелкими и серыми, будто на запыленном школьном макете. Потом внизу появились дома. Самолет снижался все быстрее; ешс несколько минут – и шасси коснулись земли.

Едва Алиса оказалась перед открытом люком, в лицо ей ударила, будто из раскаленной печи, волна горячего воздуха. Спускаясь по трапу на плиты аэродрома, она думала: должно быть, так чувствуют себя души, нисходящие в ад. Следом за другими пассажирами она двинулась к застекленному зданию аэропорта.

Когда Алиса прошла таможню, ее окружила толпа крикливых носильщиков, предлагающих свои услуги на всех языках мира. В конце концов она позволила одному из них выхватить у нее из рук чемодан и отнести к чернобелому таксомотору.

– Отель «Клеопатра», – сказала она водителю: именно в этом отеле заказал ей номер сотрудник египетского посольства.

Шины взвизгнули, такси тронулось с места.

Алиса с интересом глазела по сторонам. Вскоре она убедилась, что запомнившиеся ей по детским книжкам картинки шатров на краю пустыни, пальм, верблюдов и бедуинов не соответствуют действительности. Пальмы были, но росли на полосе зелени посредине широкого асфальтового шоссе. Верблюдов не было вовсе, зато автомобилей – куда больше, чем в в Варшаве, и к тому же всевозможных марок: иногда это были новейшие модели, иногда – старые, рассыпающиеся драндулеты, которые помнили двадцатые и тридцатые годы. Она заметила, что таксомоторы здесь чернобелые, а счетчики к ним прикручены снаружи. Все неслось с головокружительной быстротой, водители наперебой жали на клаксоны. Гудки автомобилей сливались с назойливыми звонками желтых трамваев, у которых не было ни стекол в окнах, ни дверей, ни даже боковых стенок; пассажиры всходили на ступеньку и сразу усаживались на одну из деревянных скамей, занимающих всю ширину вагона.

Езда по шумным, запруженным машинами улицам заняла около часа. Наконец такси затормозило перед высоким современным зданием на широкой площади, поросшей редкой, выжженной травой.

Номер на восьмом этаже был чистый, прибранный, с ванной, балконом, телефоном и кондиционером. Алиса дала улыбающемуся бою на чай, уселась на кровати и задумалась: что дальше? Чтобы сдать все экзамены, ей пришлось сидеть за учебниками почти до самой последней минуты. Некогда было подготовиться к отъезду, просмотреть путеводители, изучить карты. Но вот уже и Каир; радуясь этому, Алиса была уверена, что все у нее получится.

Она умылась с дороги, спустилась на лифте в вестибюль и спросила портье, где купить план Каира и путеводитель. Оказалось, что на площади ТалаатГарб, всего в нескольких шагах от гостиницы, есть книжная лавка с изданиями на иностранных языках. Алиса отправилась в указанную ей сторону по улице ШарияКасрэнНил.

Она шла медленно, любуясь роскошными витринами магазинов. Привыкнув к серости варшавских улиц и скучным товарам, заполняющим грязные витрины, она просто упивалась зрелищем разноцветных платьев, сумок, туфель. В конце концов не смогла устоять: зашла в обувной магазин и купила элегантные сандалии, а варшавские, которые были у нее на ногах, просто выбросила в мусорный бак. Поначалу в магазине она чувствовала себя неловко. Продавец долго не мог найти подходящий размер – у большинства египтянок ноги явно были на несколько номеров меньше, – но в конце концов принес очень симпатичные красные сандалии, которые сели как влитые. И сам, встав перед ней на колени, помог их надеть.

До книжной лавки она добралась без труда. Рассматривая великолепные альбомы о египетском искусстве, Алиса осознала, как много ей предстоит увидеть. Сколько храмов, могил, обелисков, скульптур! Ей очень хотелось купить самый роскошный альбом, но пока она приобрела только план Каира и небольшой путеводитель по Египту, после чего выбрала со стойки несколько красочных открыток. Уже по дороге к кассе она вдруг заметила английские переводы романов двух неизвестных ей писателей с русскими фамилиями. Одного звали – по крайней мере в английской транскрипции – Vladimir Nabokov, a книжка его называлась «Invitation to a Beheading».[10] Второй, Mikhail Bulgakov, был автором романа под заглавием «The Master and Margarita». Алиса раскрыла его наугад: «Еще раз, и в последний раз мелькнула луна, но уже разваливаясь на куски, и затем стало темно. Трамвай накрыл Берлиоза, и под решетку Патриаршей аллеи выбросило на булыжный откос круглый темный предмет. Скатившись с этого откоса, он запрыгал по булыжникам Бронной. Это была отрезанная голова Берлиоза». Алиса вздрогнула и отложила книгу. Уже хотела взяться за роман Набокова, как вдруг ее внимание привлекла необычная обложка с изображением не то человека, не то животного с длинным клювом, несущего на плечах большую плетеную корзину, из которой выглядывал молодой мужчина, а какоето темное создание заталкивало его обратно внутрь. У автора книжки были, несомненно, польские имя и фамилия, и Алиса удивилась, что никогда о нем не слышала. Заинтригованная, она раскрыла книгу. «С другой стороны, я знал, что справедливость часто действует неспешно. В деревне я слышал историю о черепе, который выскочил из гроба и покатился по склону, между крестами, мимо надгробных холмиков с цветами на них. Церковный сторож подставил лопату, чтобы остановить его, но череп ускользнул и покатился в сторону кладбищенских ворот. Лесник пробовал остановить его, стреляя в него из ружья…» Вот уж правда – не знают люди, о чем писать! Судя по заглавию, этот Набоков тоже, должно быть, выдумывает подобную ерунду! Алиса заплатила за план, путеводитель и открытки, после чего вышла из лавки.

В обратный путь она двинулась уже по другой улице. Здесь магазины выглядели еще более изысканно. И снова она через каждые несколько шагов останавливалась, чтобы рассмотреть витрины, а пару раз даже зашла внутрь. Трудно было разобраться в ценах – они обозначались совсем не такими цифрами, как те, которые она в школе привыкла считать арабскими; поэтому Алиса попросила одного из продавцов написать их на листке вместе с европейскими соответствиями. Здесь она купила тонкую юбку и две блузки.

Только оказавшись на МиданатТахрир – просторной площади, на которой стоял ее отель, – Алиса заметила, что уже стемнело. В свете прожекторов вода, бьющая в небо из фонтанов, переливалась всеми цветами радуги. Восхищенная этим зрелищем Алиса пересекла проезжую часть и пошла через площадь.

У каждого фонтана народ просто кишел. Люди устраивались на траве целыми семьями; взрослые беседовали, пили и ели, а дети носились вокруг. Мужчины были одеты в черные брюки и белые рубашки с расстегнутым воротом или в ниспадающие галабии пастельных тонов; некоторые женщины, в основном средних лет и старше, с ног до головы были закутаны в черное, но на большинстве были длинные цветастые платья, а черные – только платки на головах. Между сидящими сновали торговцы, предлагая лотерейные билетики, гребешки, зеркальца, перочинные ножи и брелоки; их товар был аккуратно разложен на подносах, подвешенных на лямках у живота. Другие продавали орешки или баранки, третьи жарили на передвижных лотках кукурузные початки, непрерывно их обмахивая, чтобы усилить жар. Запах дыма от древесного угля смешивался с ошеломительным ароматом жасмина, чьи бутоны, нанизанные на нитку, предлагали на продажу детишки в полосатых пижамах. Несмотря на темноту было все еще ненамного прохладнее, чем днем.

В конце площади, за высокой оградой из железных прутьев, прожекторы подсвечивали громадное здание из темножелтого песчаника. Фасад центральной его части, увенчанной куполом, украшали скульптуры, а вход стерегли две белые колонны. Подойдя ближе, Алиса поняла, что это Египетский музей. Сквозь ограду ей были видны античные стелы, барельефы, статуи. Пообещав себе вернуться сюда назавтра с самого утра, она свернула к отелю.

Поднявшись наверх, Алиса заказала себе ужин в номер, затем начала просматривать путеводитель, но почувствовала, что ее клонит в сон. Тогда она легла в постель и погасила свет. Уже в полудреме ей вспомнились прощальные слова, сказанные мамой на варшавском аэродроме: «Что бы ни случилось, помни одно: не теряй головы!»

2

Разбудили ее яркие лучи солнца, вливавшиеся в комнату через окно. Близилось к девяти. Девушка быстро встала с постели и спустя четверть часа уже поднялась на лифте на тринадцатый этаж и вошла в ресторан. На первом этаже тоже был ресторан, но Алисе хотелось увидеть город с высоты.

Официант провел ее к столику у окна. В красной феске, широких бледнозеленых шароварах и богато расшитой куртке того же цвета он выглядел словно из сказки. Алиса заказала завтрак и взглянула в окно. Прямо перед ней виднелся «НилХилтон», справа – знакомая глыба Египетского музея, а в отдалении – Нил с островом Гезира. Вокруг площади, по которой она прогуливалась вчера, тянулись вереницы машин, с краю время от времени проезжал трамвай, но на газонах и тропинках в такую рань не было почти ни души.

Сперва Алиса глядела вниз, а затем стала рассматривать экзотический интерьер. На стенах висели ковры и арабское оружие, в центре зала тихо журчал фонтан, выложенный зеленоголубой плиткой, складывавшейся в фантастическую мозаику. Рядом с фонтаном стояла пара хромированных стоек, на которых подвизались два огромных попугая ара с голубыми крыльями и желтыми брюшками.

– Good morning! Good morning![11] – заверещал один из них.

Алисе стало весело. Ей вспомнился рассказ тети о том, как та сразу после войны зашла в варшавский зоопарк и остановилась перед клеткой с разноцветными попугаями. Вдруг в клетку залетел обычный серый воробей, вырвал какойто деликатес из клюва у самого большого попугая и удрал. Видя ошеломленную мину попугаяздоровяка, тетя расхохоталась. А тот как заорет во весь клюв: «Ой, дура, дура, над попугаем смеется! Дура, дура!»

У клетки собралась толпа зевак, а попугай все насмехался над тетей. Та покраснела и с позором бежала.

Ожидая, пока официант принесет заказ – гренки, яйцо всмятку и апельсиновый сок, – девушка вынула из сумки карманное английское издание «Алисы в Стране Чудес*. Книга Льюиса Кэрролла восхищала ее с детства; пока она еще не выучила буквы, маме и тете покоя не было от постоянных требований почитать историю ее тезки. Потом по этой книжке она уже сама училась азбуке, а теперь собиралась писать магистерскую работу, посвященную «Приключениям Алисы» и ее эксцентричному автору, оксфордскому математику и англиканскому священнику, неравнодушному к маленьким девочкам.

– Прекрасный выбор, – произнес вдруг поанглийски мужской голос. – «Алиса в Стране Чудес» – именно та книга, которую стоит читать в Египте.

Алиса подняла голову и встретилась взглядом с худощавым смуглым мужчиной, на несколько лет ее старше сидевшим за соседним столиком.

– А почему? – спросила она.

– Вопервых, потому, что Египет с древних времен назывался Страной Чудес; вовторых, Льюис Кэрролл ведь использовал в качестве образца египетскую «Книгу мертвых», – сообщил с улыбкой незнакомец.

– Правда? – удивилась Алиса. – Я и не знала, хотя читала много работ по «Алисе в Стране Чудес».

– С удовольствием расскажу об этом. Можно я к вам пересяду?

– Пожалуйста.

Мужчина уселся напротив Алисы и жестом велел официанту принести его прибор.

– Меня зовут Абиб, – сказал он. – Я немного археолог, немного этнограф. А ты кто будешь?

– Алиса. Изучаю английскую литературу. В Польше.

– Алиса? Славно выходит. – Он опять сверкнул белыми зубами. – Ты, конечно, знаешь, что второй том приключений кэрролловской героини, «Алиса в Зазеркалье», основан на шахматной партии. Поэтому долго считалось, что прототип первой части – какаято карточная игра. Это казалось логичным: во второй части выступают шахматные фигуры, а в первой – карты. Глубочайшее заблуждение! Карты фигурируют у Кэрролла лишь по одной причине: принято считать, что они происходят из Египта. На самом деле Кэрролла вдохновили египетские папирусы с текстом «Книги мертвых». Правда, полного перевода «Книги мертвых» тогда еще не существовало, но в Англии уже с давних пор восхищались египетскими древностями. Они во множестве попали в руки англичан после того, как те в 1801 году заняли Александрию. Французские ученые, сопровождавшие Наполеона в его египетском походе, свезли их туда, но отослать в Париж смогли далеко не все. Так в Лондоне очутились знаменитый Розеттский камень и другие ценные памятники старины, в том числе великолепное собрание папирусов. Вот этито египетские папирусы, описывающие, что происходит с покойником на том свете, а также необычные рисунки богов с головами животных, и стали для Кэрролла источником вдохновения. Конечно, ему пришлось изложить все так, чтобы это годилось для детей, поэтому Алиса не умирает и ее не хоронят – она только попадает в кроличью нору. Но если хотя бы в самых общих чертах представлять себе, что думали о загробной жизни древние египтяне, то заглянуть за этот камуфляж легче легкого. Египтяне считали, что душа умершего должна пройти сквозь потусторонний мир, где у каждых ворот ее подстерегают грозные чудовища, после чего она предстает перед судом Осириса и либо получает отпущение грехов, либо ей отсекают голову, а саму ее пожирают. «Книга мертвых» – не что иное, как собрание магических заговоров и заклинаний (часто основанных на игре слов, которую так любил Кэрролл). Их задача – облегчить душе странствие по загробному миру. «Алиса в Стране Чудес» как раз и описывает этот путь. И тоже завершается судом, с той лишь разницей, что у египтян судьями были боги с головами животных, а у Кэрролла – просто животные. Большинству из них можно найти соответствия в пантеоне египетских богов. Белый Кролик, за которым Алиса направляется в подземный мир, – это, ясное дело, ВенУну, египетский бог с головой зайца, которого обычно отождествляют с Осирисом. Пес, который чуть не растоптал Алису, это наверняка…

Его прервал официант, принесший обоим завтрак.

– А, вижу, ты собираешься съесть ШалтайБолтая! – пошутил Абиб при виде яйца всмятку, которое официант поставил пред Алисой. – У этого персонажа тоже есть своя египетская параллель: огромное яйцо, из которого возник мир. Его снес Геб, которого называли Великим Гоготуном, по некоторым преданиям – отец главных египетских богов: Осириса, Изиды, Нефтиды и Сета. Но не буду тебе больше надоедать. – Он протянул руку и взял гренок.

– Нетнет, это очень интересно, – запротестовала Алиса. – И все это может мне пригодиться, ведь я собираюсь писать о Кэрролле магистерскую работу. Давай рассказывай дальше.

– Если так, то самый «египетский» из всех персонажей, чтоб ты знала, – Королева Червей, – продолжал Абиб, намазывая гренок маслом. – Это не женщина, а просто монстр: весь двор перед ней дрожит как осиновый лист, а она знай себе ходит и распоряжается: «Отрубить голову тому!», «Отрубить голову этому!» Хорошо хоть ее удается обманывать, а не то она всех бы отправила на эшафот, включая Алису.

– Это точно, – подтвердила Алиса, уплетая яйцо. ШалтайБолтай оказался исключительно вкусный, приготовленный именно так, как она любила: не слишком круто и не слишком всмятку.

– Утрата головы в потустороннем мире была одной из самых страшных вещей, которых боялся древний египтянин. Это могло случиться не только тогда, когда на суде Осириса душе выносился обвинительный приговор; еще до того, пока душа добиралась к месту суда, разные чудовища пытались отрубить или отрезать ей голову. От этого должно было уберечь чтение вслух соответствующей главы из «Книги мертвых». Но предусмотрительные египтяне не оченьто надеялись на папирусы; на всякий случай они запасались еще так называемыми подложными головами, которые опускались в саркофаги. В эпоху Древнего царства это были очень реалистичные головы, они вырезались из камня еще при жизни усопшего. Потом той же цели служили маски, которые накладывались на мумии, а еще позже – нарисованные на дереве заупокойные, или гробовые, портреты, их к мумиям прибинтовывали. Такие портреты называют фаюмскими, потому что именно в Файюме их найдено больше всего, и они очень похожи на аналогичные польские, с которыми я знаком по репродукциям. Интересно, что художники столь далеких друг от друга культур, как Египет первых четырех веков христианства и Польша семнадцатого века, изображали умерших таким сходным образом. Тебе не случалось задумываться над этим?

– Нет, – быстро ответила Алиса и покраснела: она помнила, конечно, что писал дядя о многовековых связях между Польшей и Египтом. – Я часто встречала польские гробовые портреты, но никогда не видела фаюмских. Чтобы их увидеть, надо ехать в Файюм?

– Не обязательно. Их много и здесь, в Каире, в Египетском музее. Ты уже была там?

– Еще не успела. Я только вчера прилетела из Варшавы.

– В таком случае, если только ты согласишься, я охотно повожу тебя по нему. Я был в этом музее несметное множество раз, но туда можно ходить всю жизнь и каждый день открывать чтото новое. Как тебе это?

Алисе понравилось, что, вопервых, у нее будет компания, а вовторых, показывать музей ей будет не какойнибудь недоучкагид, а настоящий археолог. К тому же очень симпатичный.

– Согласна, – сказала она, улыбнувшись ему.

– Если у тебя нет других планов, можно отправиться туда сразу после завтрака.

– Отлично.

Они обменялись взглядами, после чего быстро опустили глаза и дальше ели гренки в молчании, погруженные каждый в свои мысли.

Вернувшись в отель, Алиса уже не чуяла под собой ног. Из музея они вышли чуть ли не последними, когда его уже готовились запирать. Она не сомневалась, что еще вернется туда. Богатейшее собрание египетских древностей, мумии фараонов и сокровища гробницы Тутанхамона произвели на нее огромное впечатление. Она не могла поверить, что египтяне создали такую великолепную цивилизацию просто из ничего, ведь до них не существовало никакой культуры, которая могла бы послужить образцом. Именно они – как рассказывал Абиб – вдохновили греков, которым стали подражать римляне, на которых, в свою очередь, начала оглядываться Европа, выходящая из мрака средневековья. Вспомнил он и о теории, будто египтяне прибыли из Атлантиды, с таинственного острова, который поглотило море, или даже из окрестностей Сириуса, Собачьей звезды, которая считалась у них звездой Изиды. «Это, разумеется, выдумки» – добавил он, – но они отлично показывают, как мало известно о начале Египта; древнейшие памятники, такие, как палетка Нармера, возраст которой насчитывает пять тысяч лет, свидетельствуют о том, что уже тогда была развитая цивилизация, существовало сильное государство и иероглифическое письмо».

Договорившись встретиться с Абибом за ужином, Алиса поднялась на лифте наверх и решила принять холодный душ чтобы освежиться. Она уже разделась, когда на пороге ванной ее остановил телефонный звонок.

– Да?

– Алло! Это говорит портье. К вам пришел ктото из туристического бюро по поводу экскурсии к пирамидам. Спуститесь вниз, пожалуйста.

– Сейчас не могу. Пусть он оставит у вас визитку, я с ним свяжусь.

Через минуту телефон зазвонил опять.

– Алло? Этот болван портье все перепутал, – сказал поанглийски незнакомый мужской голос. – Я не из туристического бюро, а всего лишь из полиции. Похоже на то, что ваша виза недействительна. Надо выяснить этот вопрос. Жду в холле.

– Буду через пять минут, – сказала Алиса.

Она поспешно надела платье, поправила макияж и спустилась на лифте вниз. К ней сразу же подошел симпатичный араб, на вид – лет тридцати, в элегантном костюме.

– Капитан Махмуд Латиф, – представился он.

– Что не так с моей визой?

– Должен вас успокоить, ваша виза в полном порядке, – ответил он, понизив голос. – Не беспокойтесь, пожалуйста. Это был только предлог, чтобы не смущать портье. Пускай поменьше людей знает, о чем мы будем говорить. Может, присядем?

Заинтригованная Алиса позволила подвести себя к просторному кожаному дивану в глубине холла. Усевшись, капитан закурил, после чего задал вопрос:

– Вы приехали повидаться с дядей, верно?

– Нет, – ответила удивленная Алиса. – Мой дядя умер.

– Как это?! – Элегантный араб чуть не вскочил с дивана. – Когда?!

– Два месяца назад. Я была на его похоронах.

Капитан както странно на нее посмотрел.

– Или вы в чемто заблуждаетесь, или мы говорим о двух разных людях. Я имею в виду профессора Виктора Сецеха, младшего брата вашего отца. Когда я его видел неделю назад, его здоровье было превосходным.

Тут уже чуть не подскочила Алиса.

– Что?! Дядя Виктор здесь, в Египте?

– Да. А вы не знали?

– Нет. Знаю только, что он живет в Америке. Я непременно хочу с ним встретиться! В каком он отеле? Надолго он приехал?

Капитан улыбнулся.

– Не так быстро. Лучше всего будет, если профессор Сецех сам ответит вам на все вопросы. Могу открыть вам только одно: он сюда приехал не туристом. Он прибыл в Египет шесть лет назад и работает на наше правительство.

– Правда? – Алиса уже свыклась с мыслью, что дядя Виктор строит ракеты в Америке. – А что он делает?

– Конструирует аппараты для метеорологических исследований. Ничего больше вам сказать не могу.

– А когда я смогу с ним увидеться?

– Так получилось, что как раз сейчас профессора временно нет в Каире. Разумеется, мы сообщим ему о вашем приезде. Уверен, что он будет рад. Скоро я с вами еще раз свяжусь. А до тех пор не говорите никому о нашем разговоре, ладно?

– Ладно, – согласилась она машинально. В голове у нее царил полный хаос. Сперва она подумала было, что Виктор специально приехал из Америки, чтобы с нею встретиться. Предположим, он не хотел ехать в Польщу из страха, что коммунисты его не выпустят; это объясняло бы, почему его не было на похоронах брата. Другое дело – съездить в Египет, если он знал, что Алиса должна сюда прилететь согласно последней воле Теодора. Но, судя по словам капитана, дядя еще не подозревал, что она в Египте. А сам, оказывается, живет туг уже не первый год!

– Чточто? – переспросила она. Погрузившись в мысли она не расслышала последнего вопроса капитана Латифа.

– А о чем вы разговаривали с Абибом Денисом? – повторил капитан. – Мне сообщили, что господин Денис подсел к вам за завтраком, а позже вы вместе вышли из отеля.

Алисе хотелось ответить, что это не его дело, но потом – отчасти шутки ради, а отчасти чтобы шокировать собеседника, – бросила:

– Об отрубленных головах.

Капитан ничуть не удивился, хотя, казалось, слегка побледнел.

– Тема страшноватая, но увлекательная, – неспешно произнес он. – Я сам однажды столкнулся с отрезанной головой. Давно это было… Если вы интересуетесь такими вещами, с удовольствием расскажу вам.

РАССКАЗ МАХМУДА ЛАТИФА, КАПИТАНА ПОЛИЦИИ

Я вырос в Маллави, небольшом городке в центральном Египте. Мой отец был лавочник, человек всеми уважаемый! Он и теперь живет там и держит лавку. То, о чем я хочу вам рассказать, случилось давно; мне было тогда двенадцать лет.

Однажды приехали дервиши. По городку разошелся слух, что вечером на краю пустыни они будут показывать свое волшебство. Отец взял меня с собой. Хотя прошло уже двадцать лет, я помню все так четко, словно это было вчера.

На песке, рядом с бронзовым тазом, в котором тлели угли и дымились кучки благовоний, был расстелен ковер. На нем сидели четверо музыкантов и играли странную, гипнотизирующую мелодию, совсем не похожую на привычные мне арабские мотивы. Густой аромат разносился окрест. Вокруг музыкантов танцевали шестеро длинноволосых мужчин в темносиних одеждах. Опираясь о землю одной стопой, они вели хоровод. От одного взгляда на них у меня закружилась голова.

Вдруг один из них сбросил халат, вытащил из стоящей на земле корзины длинную прямую спицу и проткнул себе ею язык. Другой пронзил свое предплечье. Третий – живот. Остальные тоже похватали спицы и принялись втыкать их в разные части тела. Я едва мог на это смотреть. Но когда они вытаскивали спицы, крови не было, а на коже не оставалось никаких следов. Внезапно ктото воткнул себе спицу в правый висок; он проталкивал ее все глубже и глубже, пока другой конец не вышел с левой стороны головы. Об обмане не могло быть и речи, я ясно видел оба конца!

Вдруг Музыка прекратилась, и танцоры упали наземь, словно только гипнотические звуки удерживали их в движении. Довольно долго они лежали, как мертвые или спящие; потом встали. Люди начали бросать им мелочь, но оказалось, что это еще не конец представления: один из музыкантов поднялся с деревянного сундука, на котором сидел до того, и вскричал:

– Подойдите ближе, достойные жители Маллави! Ближе, ближе!

Когда зрители окружили его плотным кольцом, он поднял крышку. В сундуке была голова – усатая голова пятидесятилетнего примерно мужчины. Она выглядела как мертвая, но вдруг заморгала и широко раскрыла глаза. Глаза были голубые. Только увидев эти голубые, необычайно светлые глаза, я осознал, что волосы и усы тоже светлые, что передо мною голова белого человека. Во всяком случае, человека со светлыми волосами и голубыми глазами, а такие среди нас встречаются очень редко. Иногда можно встретить светловолосых бедуинок, но они обесцвечивают волосы верблюжьей мочой, в которой много аммиака. Или же хной, но она не дает такого светлого оттенка.

– Спрашивайте голову, о чем хотите, – сказал дервиш.

Никто не смел заговорить. Наконец дервиш обратился к ней сам:

– Скажи нам, голова, что ждет эту страну в ближайшие десять лет!

Губы головы дрогнули, и из них раздался хриплый голос:

– Большие перемены, большие перемены ожидают эту страну. Король потеряет власть и никогда уже не вернет себе трон. Белые чужеземцы утратят свое влияние, большие господа лишатся имений, а бедные крестьяне будут покупать землю за бесценок. Египет станет сильным государством, с которым всем придется считаться, как много веков назад.

Я слушал взволнованно, как и все, хотя то, что говорила голова, было непостижимо. «Белые чужеземцы утратят свое влияние? Ничего себе шутки! – думал я. – Нет, я не дам себя провести!» Я подозревал, что перед нашим приходом дервиши просто загримировали одного из своих людей и закопали в песок так, чтобы торчала только голова, а потом прикрыли ее сундуком с дыркой в дне. Я гордился, что разгадал фокус с говорящей головой, но тут дервиш, который к ней обращался, схватил ее за волосы и поднял в воздух. Я содрогнулся: голова в самом деле была отрезанная!

– Голова сказала свое слово, – заявил дервиш. – То, что ею предсказано, сбудется непременно. Не жалейте пожертвований, чтобы мы могли нести добрую весть всему Египту.

Он спрятал голову в сундук и захлопнул крышку.

Люди бросали монеты и расходились в молчании. Отец взял меня за руку, и мы тоже без единого слова направились в сторону дома. Спустя какоето время я, однако, не выдержал.

– Папа, а это правда была настоящая человеческая голова?

– Сам не знаю, сынок. Дервишам известно такое, что нам, простым людям, и не снилось. Один мудрый хаджи рассказывал о похожей говорящей голове, которую видел во время паломничества в Мекку. Он узнал от человека, который ему ее показал, как делают такие головы.

– А как?!

– Всех подробностей он мне, конечно, не раскрыл, но сказал, что надо посадить в чан с кунжутным маслом молодого мужчину, лучше всего голубоглазого блондина, так, чтобы только его голова торчала над поверхностью, после чего определенное число дней кормить его только смоквами, вымоченными в масле, и произносить над ним волшебные заклинания. Потом тело станет мягким, точно воск; тогда достаточно схватить голову за волосы и резко дернуть – она и оторвется. Затем надо ее туго забинтовать и семь дней и ночей ежечасно окуривать фимиамом, шепча волшебные заклинания. После снятия бинтов голова получает силу пророчества; теперь ее надо держать в запертом сундуке. Этот сундук нельзя открывать чаще, чем раз в десять дней, так что услугами головы можно пользоваться только три раза в месяц.

– А это правда, папа? – спросил я, когда он умолк.

– Сам не знаю. Но как иначе объяснить то, что мы видели?

Я не ответил. В то время мне еще не приходило в голову, что мы могли видеть просто гипсовую или деревянную скульптуру с глазами из голубого стекла: веками и губами ее мог двигать один из дервишей, дергая за тонкие невидимые нитки или проволочки, а другой, чревовещатель, говорил за нее. До этого я додумался только спустя несколько лет. А еще позже я испытал потрясение, когда в книге по истории Египта и Судана встретил фотографию Чарльза Гордона – был такой английский генерал, он погиб при обороне Хартума. У меня сразу встала перед глазами голова, которую показывали дервиши: один в один Гордон!

Поскольку воины Махди действительно отрубили Гордону голову, в первую минуту я подумал, что у дервишей была не иначе как его настоящая голова. Но потом осознал, что с момента гибели Гордона до представления, которое я видел, прошло более шестидесяти лет; за такое время кожа иссохла бы и потемнела, черты лица стали бы неузнаваемы. Быть может, Махди, когда трофей привезли к нему в Омдурман, велел снять с него несколько восковых или гипсовых копий и показывать их по всему Судану, чтобы все видели, что ненавистный враг убит? А одна из отливок оказалась в руках дервишей и стала служить реквизитом для их фокусов? Такое объяснение показалось мне гораздо более разумным. Но я ее видел собственными глазами и руку бы дал на отсечение, что она настоящая; в том, как она шевелила губами, не было ничего неестественного. Волосы, за которые схватил ее дервиш, тоже выглядели как настоящие. Неужели иллюзия была настолько сильной? Ну что ж, на восковую скульптуру нетрудно приклеить настоящие волосы. И, конечно, опытный фокусник легко обведет вокруг пальца наивного провинциального мальчишку.

Прошло много лет, а эта история до сих пор не дает мне покоя. Ведь предсказание головы, как вам наверняка известно, сбылось до мелочей. Пять лет спустя Фарука заставили отречься от престола, молодые офицеры взяли власть в свои руки и провели аграрную реформу. Влияние англичан уменьшалось из года в год, и наконец, несмотря на вооруженную интервенцию, они утратили даже контроль над Суэцким каналом. Свершилось то, что еще несколько лет назад казалось абсолютно немыслимым.

Именно история с головой и определила мой выбор. Я стал полицейским, потому что терпеть не могу необъяснимого. Будь я полицейским тогда, непременно велел бы показать голову поближе. И проверил бы, магия тут или просто шарлатанство.

Махмуд встал с дивана.

– Да, заболтался я, – сказал он. – Простите великодушно. Я дам вам знать, как только свяжусь с профессором Сецехом.

Он простился с Алисой и не спеша направился к выходу.

Алиса вернулась наверх; наконец можно было принять долгожданный душ. Стоя под струями прохладной воды, она размышляла над тем, что рассказал Махмуд Латиф. Она была рада, что скоро встретит дядю Виктора, но ее удивляло, что он уже несколько лет работает на египетское правительство. Почему он уехал из Америки?

История про отрезанную голову, возвещающую пророчества, тоже показалась интересной. Однако Алиса была убеждена, что это была не настоящая голова, а бутафорская, просто дервиши пользовались ею так искусно, что у зрителей возникало впечатление чегото сверхъестественного. Она знала, что у европейских магов тоже есть в репертуаре номер с говорящей головой. Ну а сами пророчества… Алиса не удивлялась, что они сбылись. Смекалистые дервиши, постоянно странствующие по Египту и другим арабским странам, наверняка понимали, что после Второй мировой войны на берегах Нила произойдут колоссальные перемены, которые провинциальным жителям невозможно и представить. Никакой магии в этом не было. А то, что капитану спустя много лет показалось, будто он видел голову генерала Гордона? Алиса вспомнила стихи Тувима:

Воротник на генерале

И фуражка, но, увы,

Не хватает лишь детали

Между ними: головы.[12]

Она рассмеялась и вышла изпод душа. Босые ноги оставляли на блестящем паркете длинные следы.

Не вытираясь, она вернулась в комнату и растянулась на постели. Многочасовая прогулка по Египетскому музею утомила ее, но чего там только не было! Скульптуры большие и маленькие, каменные саркофаги и деревянные гробы, мумии людей и животных, колесницы, луки, ожерелья, перстни, папирусы… Она начала листать путеводитель, купленный в зале музея.

Иллюстраций в нем было не так уж много, к тому же все чернобелые, и все же именно он приглянулся Алисе. Она принялась рассматривать две фотографии палетки Нармера, владыки, которого отождествляют с Менесом, первым фараоном, объединившим Нижний и Верхний Египет. Как сказал Абиб, палетка, вероятнее всего, увековечивает победу фараона в битве с жителями Дельты. С одной стороны был вырезан Нармер, размахнувшийся, чтобы разбить жезлом голову коленопреклоненного пленника. На обороте – два льва с переплетенными шеями, длинными, как у жирафов: они символизировали обе части объединенного государства. Немного выше Нармер был изображен после выигранной битвы; перед ним лежали трупы казненных пленных, у каждого голова между ног.

Алиса отыскала репродукцию одного из экспонатов, заинтриговавших ее больше всего: это была почти натуральной величины деревянная скульптура Гора, фараона XIII династии. Скульптура, казалось, выходила из ящика, похожего на будку часового; иллюзия движения была настолько сильна, а инкрустированные глаза сияли таким живым блеском, что Алисе поначалу чуть не показалось, что перед ней сам фараон собственной персоной. Символ ка у него на голове – соединенные друг с другом две маленькие руки ладонями кверху – добавлял таинственности. Как объяснил Абиб, этот символ означал, что скульптура готова принять в себя душу владыки то есть ее роль была примерно та же, что и у «головзаменителей». Только благодаря сухому климату Египта, где, несмотря на страшную жару, мясо может несколько дней висеть на солнце на лотке мясника и не портиться, – добавил он, – деревянная скульптура пережила три тысячи семьдесят лет в идеальном состоянии. По той же причине сохранились и мумии.

Хранилище мумий фараонов запомнилось Алисе не меньше. В застекленных деревянных шкафах лежали на полках разбинтованные останки фараонов и их супруг. Голые высушенные тела были совершенно черны – не от старости, как объяснил Абиб, а благодаря древнеегипетскому методу консервации, основанному на максимальном обезвоживании тканей. Алиса испытывала странное чувство, глядя на могучих фараонов, которым при жизни воздавались божеские почести. На одной полке лежал Тутмос III, самый воинственный владыка в истории Египта, на другой – Рамзес II, прозванный Великим, который правил шестьдесят семь лет и оставил после себя десятки великолепных построек, в том числе знаменитые пещерные храмы в АбуСимбеле. Прежде никто не смел глянуть владыкам в лицо, а теперь, заплатив двадцать пять пиастров, каждый мог сколько угодно рассматривать их голые тела, лишенные саванов и украшений.

В зале с мумиями, несмотря на открытые окна, чувствовался неприятный запах.

– Самым древним мумиям больше трех с половиной тысяч лет, – сказал Абиб, видя, как Алиса морщит нос. – Сейчас некоторые понемногу начинают разлагаться, их подтачивают бактерии. Все потому, что тела выставлены на всеобщее обозрение. Им вредит то ничтожное количество влаги, которое мы оставляем в воздухе, когда дышим.

– Какая из них самая древняя? – спросила Алиса.

– Эта. – Абиб показал на мумию с отверстиями в черепе. – Это Секененра, один из последних правителей XVII династии. Он погиб, вероятно, освобождая Египет изпод власти гиксосов. Эти дыры – следы от ударов топора и палицы.

Потом осматривали занимавшие несколько залов сокровища гробницы Тутанхамона. Им посвящалась последняя часть каталога. На чернобелых снимках были запечатлены не только самые эффектные экспонаты, такие, как деревянная черная с золотом статуя фараона в натуральную величину, его прекрасный, усеянный драгоценными камнями трон и знаменитая золотая маска, но и несколько более мелких предметов, в том числе прозрачные алебастровые сосуды, веер из страусовых перьев и холщовые перчатки с пятью пальцами. Не великолепные кольца и браслеты, даже не огромные золоченые сундуки, в которых была заключена мумия, а как раз несколько пар скромных перчаток больше всего поразили Алису, когда она бродила среди стеклянных витрин. Она никогда не подозревала, что древний народ, живший у берегов Нила, изобрел еще и перчатки. Глядя на них, Алиса догадалась: владыка носил перчатки не затем, чтобы уберечься от холода. Они были придуманы для того, чтобы бог не пачкал себе рук.

У другой витрины Абиб обратил внимание Алисы на небольшой кинжал с блестящим лезвием и золотой рукояткой.

– Как видишь, этот нож не из бронзы, а из железа, к тому же без следа ржавчины. Много лет он представлял собой загадку для ученых, ведь во времена Тутанхамона египтяне не знали железа. Некоторые ученые считали, что искусством его выплавки впервые овладел один из азиатских народов, например, хетты, и это из их страны кинжал попал на берега Нила. Сейчас мы знаем, что все же первыми в мире научились выплавлять железо египтяне, но это произошло лишь несколько веков спустя после смерти Тутанхамона. Так откуда же взялся этот кинжал?

Алиса не знала.

– Из космоса, – сказал Абиб и рассмеялся, увидев, какую она скорчила мину. – А точнее, из метеорита. Египтян не умели еще выплавлять железо из руды, но когда кусок железа свалился на них с неба, они догадались, что с ним сделать: выковали кинжал для фараона.

Вдруг Алиса вскочила с постели: она же обещала маме позвонить сразу же, как прилетит в Каир! Сердясь на себя что забыла об этом вчера, она соединилась с портье и заказала разговор с Варшавой. Телефон зазвонил спустя десять минут с небольшим; но на том конце трубку сняла не мама, а тетя. Алиса принялась рассказывать ей о первых египетских впечатлениях, а потом умолкла.

– Алло? Алло? Что случилось? – забеспокоилась тетя.

– Ничего, ничего. Я тебе одну вещь скажу, только не говори маме, чтобы она не нервничала, ладно? Дядя Виктор в Египте. Он тут уже несколько лет живет.

– Правда? Ты с ним виделась?

– Нет, еще нет. Его нет в Каире. Но я подозреваю, что Теодор как раз поэтому и хотел, чтобы я сюда приехала. Ему было важно познакомить меня с Виктором.

– Может, ты и права. Ладно, Хеленке я ничего не скажу, но это отличная новость! Виктор тебе наверняка понравится. Он был славным парнем, и я уверена, что он не сильно изменился.

После разговора Алиса еще поразмышляла о встрече с дядей. Потом встала, оделась и вышла на балкон. Жара попрежнему стояла как в духовке.

Ровно в восемь вечера Алиса спустилась в холл. Абиб уже ждал ее.

– Куда ты меня поведешь? – спросила она.

– Не скажу. Это будет сюрприз.

Оказалось, у него своя машина – огромный «форд», весь запыленный и немилосердно обшарпанный. Удивленной Алисе Абиб пояснил: в отеле он живет потому, потому что постоянно бывает в разъездах по работе. Снимать жилье на долгий срок невыгодно, зато без автомобиля не обойтись.

– Если увидишь когданибудь здешние междугородные автобусы, все сама поймешь. Египтяне путешествуют не только с кучей поклажи, часто они берут с собой в дорогу и живность. Куры, утки, гуси, козы… Гвалт и вонь просто невыносимые! Впрочем, до многих деревень ни на автобусе, ни на поезде не доедешь, и без машины мне просто не добраться туда, где нашли чтото интересное или просто ведутся раскопки. А таких мест в Египте полно, так что я езжу практически нонстоп. В Каир заглядываю, только чтобы привести в порядок свои заметки и пожить среди цивилизации. Ты себе не представляешь, до чего приятно вытянуться в ванне после нескольких дней в пустыне!

«Форд» влился в поток машин и вскоре проехал между двумя бронзовыми львами, стерегущими КубриатТахир, один из двух мостов между восточным берегом Нила и островом Гезира. Поверхность лениво текущей реки гипнотически поблескивала в лунном свете.

– Как ты провела день? – спросил Абиб. – Наверное, вздремнула? Я угадал?

– Нет, совсем нет. Как только мы расстались, ко мне пришел капитан здешней полиции…

Алиса собиралась поделиться с Абибом радостной новостью о дяде, но вдруг вспомнила, что капитан просил хранить молчание. Она не совсем понимала, зачем эти секреты, но ей пришло в голову: может, Виктору не положено иметь контакты с человеком, прибывшим изза «железного занавеса»? Пока что лучше о нем не упоминать.

– Чего он хотел?

– Чего хотел? – повторила Алиса сконфуженно. – Проверял, в порядке ли моя виза. А к слову рассказал, как много лет назад видел представление дервишей. В конце они достали из сундука голову, которая точнейшим образом предсказала, что произойдет в Египте. Голова выглядела как настоящая, но на самом деле, конечно, наверняка была искусственной. А когда я позже размышляла об этом, то вспомнила что в Вавельском замке в Кракове – это древняя столица Польши – есть зал, потолок которого украшен резными головами. – Она тараторила как заведенная, чтобы скрыть замешательство. – Когда я школьницей была на Вавеле с экскурсией нам рассказали легенду об одной из них. Будто бы король Сигизмунд II Август однажды хотел вынести несправедливый приговор, выгодный для своего друга, а голова с завязанными глазами воскликнула: «Король, суди справедливо!»

– Очень интересно, – заметил Абиб и, помолчав, добавил; – Завязанные глаза указывают на родство с Фемидой. А что касается рассказа твоего капитана, так говорящие головы нередко выступают в арабской традиции. Иногда это отрезанные головы, как в сказках «Тысячи и одной ночи», а иногда механические, сконструированные мудрецами. В Европе обладание говорящей головой приписывалось Герберту из Ориньяка, Альберту Великому и Роджеру Бэкону, но все трое изучали арабские книги, так что наверняка пользовались содержавшимися в них инструкциями, Герберт, будущий Папа Сильвестр II, даже учился в Каталонии у арабских ученых. Ему повезло, что он стал Папой, – ведь многие церковники были против него, его обвиняли в колдовстве и тайных сношениях с дьяволом.

– А что стало с этими головами?

– По легенде, голову, изготовленную Альбертом Великим, нечаянно разбил святой Фома Аквинский – он был его учеником, – а голова Бэкона развалилась сама. Передают, что мастер очень устал и лег спать еще до того, как отлитая им голова остыла. Слуга, которому он поручил ее сторожить, позже рассказывал, что голова произнесла: «Время есть» полчаса спустя – «Время было», а еще спустя полчаса – «Время прошло», затем упала наземь и разбилась на тысячу кусков. О голове Герберта источники умалчивают.

Они ехали прямой, широкой аллеей, по обе стороны которой росли огромные эвкалипты. За деревьями царила непроглядная тьма; городская застройка кончилась еще за пару километров отсюда.

– Вот почти и приехали, – сказал Абиб, сильнее нажимая на газ.

Вскоре машина остановилась на обсаженном кустами, ярко освещенном паркинге. Абиб помог Алисе выйти и ввел ее в гигантский шатер без крыши: просто ковры, натянутые на деревянный каркас. Посередине горел огромный очаг, на длинных вертелах жарилось сразу по паре десятков цыплят. Несколько парней в белых чалмах и красных галабиях вращали металлические прутья и поливали цыплят маслом с приправами. Огромный черный суданец с тремя шрамами на каждой щеке, одетый так же, как повара, подошел к Абибу и Алисе и, низко поклонившись, провел их к одному из застланных белыми скатертями столов, стоящих вдоль стен.

– Этот ресторан специализируется на цыплятах, так что особого выбора нет. Можно я закажу за тебя? – спросил Абиб, усаживаясь на широкой скамье, а когда Алиса кивнула, заговорил с официантом поарабски.

Суданец поклонился и отошел. Вскоре он принес два бокала холодного пива, а затем огромный бронзовый поднос, на котором громоздились цыплята, картофель фри и мисочки с соусами.

– Остро, но вкуснопревкусно! – воскликнула Алиса, попробовав ножку цыпленка, по совету Абиба политого одним из соусов, и быстро сделала большой глоток пива. Оно называлось «Стелла».

– Я всю дорогу трепал языком. Теперь твоя очередь. Расскажи чтонибудь о себе, о своей семье… – попросил Абиб.

– В моей жизни еще ничего интересного не произошло, – ответила Алиса в полном соответствии с истиной. – Ну, может, кроме этой поездки. Я не переживала безумной любви, не окончила университет, мало путешествовала. Живу с мамой и тетей. Вот их жизнь была совсем другая. Они пережили войну, у каждой из них была пылкая любовь с трагическим концом. Мой отец погиб в Америке от несчастного случая, тетин муж – на войне. Но любовью всей ее жизни был не он.

– А кто?

– Если хочешь, я тебе расскажу.

РАССКАЗ АЛИСЫ О ВЕЛИКОЙ ЛЮБВИ ТЕТИ АННЫ

О великой любви тети Анны я узнала случайно, через два дня после похорон деда. Он умер, когда мне было шестнадцать. Я проснулась, меня мучила жажда, и я решила пойти на кухню чегонибудь попить. Во всем доме было темно, но в кухне горел свет. Когда я вошла, то увидела: тетя сидит на табурете, блузка на ней расстегнута, а в руке она держит бутылку водки, из которой доносится тихое бульканье. Но бутылка была приставлена не к губам тети, а к животу. Тогда я в первый раз увидела, что у тети в животе круглое отверстие размером с большую монету. Я заорала благим матом.

Тетя вскочила как ошпаренная и выпустила из рук бутылку. Та упала на пол, но не разбилась. Вскоре на кухню прибежала мама – ее разбудил мой крик. Одного взгляда ей хватило, чтобы понять, в чем дело. Она чтото сердито сказала тете и быстро выпроводила меня из кухни.

Мы пришли ко мне в комнату, она села рядом со мной на кровати и рассказала, откуда у тети взялась дырка в животе. Это был единственный след, оставшийся от ее большой любви.

Молоденькой девушкой – ей тогда еще и двадцати не было – тетя влюбилась, причем со взаимностью, в одного молодого человека, которого знала с детства. У этого Михала был дар играть на всевозможных инструментах. Он мечтал стать знаменитым пианистом и концертировать по всему миру. Мама – она моложе тети на девять лет – помнила, что когда он у них бывал, часто аккомпанировал Анне на пианино: тетя любила петь. Запомнились ей и его красивые руки с исключительно длинными, тонкими пальцами. Но когда он окончил гимназию и заявил, что намерен поступать в консерваторию, его отец оказался против. Он хотел, чтобы сын учился на врача или адвоката.

Тетин любимый – а тогда уже и жених, потому что против женитьбы сына на Анне у отца как раз возражений не было, – совершенно пал духом. После очередной ссоры с отцом он решил бежать из дому. А поскольку после фортепиано он больше всего любил кларнет, то нанялся по контракту в кавалерийский оркестр кларнетистом.

Верхом он прекрасно ездил с детства – летом вообще почти не вылезал из седла, – но, к сожалению, не усвоил важнейшего принципа, обязательного для всех конных трубачей и кларнетистов: инструмент следует держать справа от конской головы. И вот, чуть только он записался в оркестр и отослал Анне первое письмо, случилось страшное. Конь, на котором он сидел, внезапно дернул головой и ударил в кларнет. Инструмент пробил Михалу горло. Не успели позвать фельдшера, как молодой музыкант скончался.

Это, наверное, был не единственный смертельный случай такого рода, но именно смерть Михала и жалобы его убитого горем отца привели к тому, что спустя несколько месяцев после похорон министерство специальным приказом исключило кларнеты из кавалерийских оркестров. Анны на этих похоронах не было – она лежала в больнице, сражаясь со смертью.

Дело в том, что при известии о гибели Михала она выпила полбутылки соляной кислоты. В те времена снотворные не были так распространены, как сейчас, поэтому мужчины, которые хотели совершить самоубийство, пускали себе пулю в лоб, а женщины пили кислоту. А может, для Анны была важна некая романтическая симметрия – раз ее любимый погиб от того, что ему пробил горло кларнет, она должна умереть от того, что ей проест горло кислота? Как бы то ни было, едва она узнала о его смерти – сразу побежала в кухню, схватила бутылку с кислотой и выпила ее залпом.

Она не умерла; врачам удалось ее спасти. Но она так страшно обожгла ротовую полость и верхние отделы желудочнокишечного тракта, что не могла ни пить, ни есть. В те годы не знали капельниц, и чтобы сохранить Анне жизнь, врачам пришлось вырезать ей в животе отверстие, через которое можно было заливать жидкое и закладывать мелко нарезанное прямо в желудок, что рассчитывать на это особо не стоит. Они оказались правы: после заживления остались такие обширные шрамы, что зарос даже проем между желудком и пищеводом. С тех пор Анна уже не могла – и до сих пор не может – есть, как нормальный человек. Она питается через дырку в животе, которую закрывает идеально подогнанный платиновый кружок.

Анна вернулась домой, получив инструкции, как ей питаться, как одни продукты мелко резать, шинковать и молоть, а других избегать, и понемногу начала приходить в себя. Наверное, она бы скорее опомнилась после этой трагедии, если бы дырка в животе не напоминала ей о смерти Михала. Сама она о дыре не говорила никому; ее секрет знали только родители и сестра.

Несколько лет спустя Анна вышла замуж, хотя человека, с которым пошла к венцу, не любила. Лучше всего об этом свидетельствует тот факт, что она так никогда и не открыла ему своей тайны. Еду в себя она закладывала, когда муж был на работе, а при нем делала вид, будто уже поела и не голодна. Может показаться странным, что за все время брака муж Анны так и не заметил, что жена ничего не пьет и не ест. Но кто же мог заподозрить такое?

Когда мужу пришла повестка, Анна переехала к родителям. Его смерть, видимо, не слишком ее потрясла; во всяком случае, получив известие, что он погиб в битве под МонтеКассино, она не впала в такое отчаяние, как после гибели Михала. Когда моя мама вернулась из Штатов, они поселились вместе. Мама давно знала, как питается Анна, но я об этом даже не подозревала. Я очень любила тетю и видела ее каждый день, но у меня и мысли не возникало, что она не ест как все люди. До той самой памятной ночи, вскоре после дедушкиной смерти.

Анна любила отца гораздо больше, чем мать. Изза непрестанных ссор с матерью она и решила переехать к сестре, когда та вернулась из Штатов. И поэтому после смерти отца совсем пала духом.

Она стала совершенно неузнаваема. Милая, культурная, следящая за собой сорокалетняя женщина буквально за пару дней превратилась в неопрятную старую ведьму. Вдруг все узнали про ее дыру. Она демонстрировала ее, рассказывала историю своего давнего романа не только подругам и знакомым, но даже почтальону, сантехнику и газовщику. Более того, она начала пить. Она, у которой никогда раньше – не считая пары рюмок вина, выпитых в юности, – ни капли алкоголя во рту не бывало (ну, может, в ее случае надо говорить не «во рту», а «в кишках»), теперь каждый вечер вливала в себя бутылку горькой, не обращая внимания на протесты моей мамы.

Наутро она чувствовала себя отвратительно, но утверждала, что от алкоголя ей лучше, во всяком случае, он помогает ей уснуть. И правда, спала она тогда как сурок, самое меньшее – до полудня. Та узда, в которой она себя держала столько лет, после смерти моего дедушки совсем ослабла.

Но настоящий кошмар был еще впереди. Вдруг, словно из жажды самоуничтожения, соединенной с чисто научным интересом, тетя принялась экспериментировать со своей дыркой. Началось с того, что она перестала мелко резать еду и стала закладывать в себя большие куски. Если бы при этом она почувствовала боль, то, может, и опомнилась бы, но никаких отрицательных последствий не было, и эти первые опыты ее только раззадорили. Однажды я видела, как она заталкивает себе в дырку целое сырое яйцо. В другой раз – как стряхивает туда пепел от папиросы.

Однажды она забросила внутрь живую белую мышь. Сделала она это демонстративно, на глазах у моей мамы, которая все не верила, что сестра вправду сделает нечто подобное; мама думала, что та только дразнится.

Это было уже чересчур. Мама позвала врача, знакомого с тетиным случаем, и рассказала ему обо всех этих эксцессах. После чего Анне позволили выбрать: или она будет носить жестяной корсет, запирающийся на ключ, или ее саму запрут в Творках.[13] Она выбрала корсет.

Выполненная по спецзаказу металлическая конструкция действовала по принципу пояса девственности. Ключ был только у мамы, и без ее помощи тетя не могла ничего ни съесть, ни выпить. Несколько раз она пыталась отпереть коп сет отмычкой, но замок был сзади, и все попытки закончились ничем. Я однажды ее накрыла, когда она стояла спиной к зеркалу и, сильно извернувшись, тыкала в замок скрепкой Лицо у нее было все красное, волосы слиплись от пота. Я рассмеялась и принялась напевать песенку о трусиках из жести, запаянных на интересном месте, и о том, как один блондин их открыл ключом от сардин.[14] Этой песенке я научилась в харцерском лагере.

Тетя рассердилась на меня, стала кричать, чтобы я помогла ей снять корсет или позвала слесаря, потому что ей обязательно нужно выпить. Но этот случай был переломным: она поняла, насколько жалкой стала, раз уж над ней смеется даже племянница, которая так ее всегда любила и уважала. С тех пор она уже больше не пыталась сама отпереть замок; со временем алкоголь тоже перестал ее соблазнять. В конце концов мама решила, что Анна вылечилась, и предложила ей снять корсет. Но тетя отказалась.

Мама думала, что Анна сама себе не доверяет. Я тоже так считала, но однажды спросила тетю, не страдает ли она от корсета. Та ответила, что нет. Конечно, он постоянно ей жмет и режет, но именно благодаря этому она постоянно помнит, почему его носит. Вспоминает Михала и любовь, которую ему дарила, вспоминает своего отца, которого тоже любила от всего сердца. И это счастье. Поэтому она до сих пор ходит в корсете и позволяет его себе снимать только на время еды.

– Необыкновенная история, – сказал Абиб, когда Алиса умолкла. – А как было с твоими родителями?

Алиса заколебалась.

– Может, оставим эту историю на другой раз, ладно?

– Конечно, – сразу же согласился Абиб.

* * *

Когда после ужина они снова сели в машину, Алиса думала, что сейчас они вернутся в отель, но у Абиба, очевидно, были другие планы. После недолгой езды он затормозил у шлагбаума, который стерегли двое полицейских. Они сидели на скамье перед каменной будкой; на земле шипела карбидная лампа. Абиб вышел из машины и заговорил с ними поарабски. Те улыбались, но только покачивали головами. Наконец Абиб полез в карман и дал им несколько банкнот. Это помогло: один из полицейских встал и поднял шлагбаум.

– Куда мы едем? – спросила Алиса, когда Абиб вернулся в машину.

– Сейчас увидишь.

Алиса боязливо смотрела по сторонам, но в свете фар, разгоняющих мглу, виднелись то пустыня, то стены из тесаного камня и грозные скалы.

– Где мы? – спросила она с беспокойством спустя несколько минут.

Абиб не ответил, но вскоре остановил машину и выключил фары. Когда глаза Алисы привыкли к темноте, она заметила, что совсем рядом высится какаято громада.

– Что это? – спросила она.

– Сфинкс.

Они вышли из машины. Ночь была ясная, небо усеяно звездами. Вскоре Алиса уже совсем четко различала голову Сфинкса, вырисовывающуюся на фоне неба, а вдалеке, справа от нее, – массивную громаду Великой Пирамиды. В мыслях ее промелькнули слова великого поэта, который был тут за много лет до нее: «Сфинкс черным Копта лицом выглядывал из песка…» Глядя на огромное безносое лицо, она почувствовала, что участвует в таинственной мистерии. Неужели и правда род Сецехов произошел из Египта? Она охотно спросила бы об этом древнюю бестию, которая улыбалась, будто зная все тайны мироздания.

Голос Абиба вырвал Алису из задумчивости.

– Арабы называют Сфинкса АбулХул – Отец Страха, но бояться нечего. Пойдем залезем на спину.

Сфинкс казался страшно высоким, но Абиб, должно быть забирался на него уже не в первый раз. Это потребовало времени, Алиса ободрала себе колено и сломала ноготь, но с помощью Абиба оказалась наконец на хребте каменного гиганта.

Они постояли рядом, вглядываясь в звезды. Испугавшись что сейчас упадет, Алиса вцепилась Абибу в локоть. Он обернулся и поцеловал ее. Они целовались и целовались, а потом стало еще романтичнее, вот только твердый хребет Сфинкса больно врезался в попу.

3

Алиса лежала в постели, лениво потягиваясь и вслушиваясь в отголоски утреннего города, когда зазвонил телефон.

– Алло? – сказала она сонно в трубку, приподнявшись на локте.

– Здравствуйте, меля зовут Фрэнк Хейр. Я вицеконсул Соединенных Штатов и хотел бы с вами побеседовать, – произнес мужской голос с сильным американским акцентом. – Не найдется ли у вас времени, чтобы увидеться со мною сегодня утром?

– Да, – ответила девушка: с Абибом она условилась о встрече только на шесть. Он обещал покатать ее на своей машине.

– Так, может, встретимся в одиннадцать в садике у Гроппи? Вы знаете, где это?

– Нет, но я возьму такси.

– Отлично. Только обязательно скажите шоферу, что речь идет о кафе Гроппи на ШарияАдиПаша, поблизости от Оперы, потому что у этого же владельца есть еще один ресторан – на МиданТалатГарб.

– Хорошо.

– Тогда до встречи.

Алису поначалу удивило, с чего бы это с ней хочет встретиться американский вицеконсул, но потом она решил: наверное, это както связано с дядей Виктором. Всетаки у дяди ведь было американское гражданство. Может, он попросил знакомого из посольства передать ей весточку?

Девушка встала, приняла душ и спустилась позавтракать Абиба в зале не было, и она села за стол в одиночестве.

Она успела уже съесть гренки и допить апельсиновый сок, когда в ресторан вошел невысокий сухощавый старичок с большим носом и с копной седых волос. Он показался Алисе страшно похожим на Бертрана Рассела, чьи снимки она видела несколько раз в прессе. Неужто правда он? Сердце у нее забилось сильнее: старичок, оглядев почти пустой зал, направился прямо к ее столику.

– Можно к вам присоединиться? – спросил он с характерным оксфордским акцентом, поправляя галстукбабочку. – Очень не люблю есть в одиночестве.

– Конечно, пожалуйста! Буду польщена.

Старичок улыбнулся:

– Если вы меня принимаете за моего великого соотечественника Бертрана Рассела, то должен, увы, развеять это заблуждение, – сказал он, усаживаясь напротив и кладя на свободный стул старомодную шляпу. – Я не математик и не философ, а египтолог. Моя фамилия Хаттер. Малкольм Хаттер. И я на тринадцать лет моложе Бертрана.

– А меня зовут Алиса Сецех. Я изучаю в Польше английскую литературу.

– Нашу литературу? Большинство поляков, с которыми я До сих пор сталкивался, это археологи. Вы наверняка знаете, что польские археологи несколько лет назад открыли в Александрии римские бани и театр, а в ДеирэльБахари – храм Тутмоса III. А еще они ведут систематические исследования в ТельАтрибе и в Фарасе – несколько лет назад они там обнаружили раннехристианскую базилику с замечательными росписями. Ваш профессор Михаловский сейчас стоит во главе комитета специалистов ЮНЕСКО, которые ведут надзор за переносом храма в АбуСимбеле на более высокий уровень, чтобы его не затопило в водохранилище, которое возникнет после завершения строительства Большой Плотины в Асуане.

– Да, я читала об этом, – сказала Алиса.

– Михаловский – превосходный организатор, я глубоко уважаю его достижения. Но настоящим гением в польской команде был Тадеуш Анджеевский. Какая жалость, что он покончил с собой! Ему ведь и сорока не исполнилось. Кажется, дело было в спорах по поводу компетенции: Михаловский почувствовал для себя угрозу в том, что его младший коллега пользуется все более широким признанием. Очень, очень жаль. Какойто ужасный рок преследует самых талантливых ваших египтологов. Давно, еще в первый мой приезд в Египет, я познакомился с другим выдающимся ученым, Тадеушем Смоленьским. Мы вместе учились у Масперо, а потом Тадеуш поехал в Шаруну, вел там раскопки и обнаружил захоронения периода III и IV династий. Увы, он умер всего двадцати пяти лет от роду…

Старичок умолк, погрузившись в печальные воспоминания. В этот момент к столику подошел официант и – без заказа – поставил перед Хаттером чашку, чайничек и кувшинчик с молоком. Он явно хорошо. знал привычки старого египтолога.

– Вы не закажете себе никакой еды? – удивилась Алиса.

– Нет, – ответил старичок, наполняя чашку. – В моем возрасте много есть не приходится. Зато я практически все время пью чай. Сам не знаю, сколько чашек в день получается.

– Это очень кстати, что вы египтолог. Может, вы подскажете, что мне посмотреть в Египте? Вчера я сходила в Египетский музей, а вечером была в Гизе. Только в потемках мало что увидела.

– Тогда вам обязательно надо туда вернуться еще раз, а кроме того, посетить Саккару и Мемфис. Потом поезжайте на несколько дней в Луксор, уверяю вас, он того стоит. Большинство туристов этим и ограничивается, но для меня самый выдающийся египетский памятник – АбуСимбел. Я бы вам настоятельно советовал там побывать, но, к сожалению, работы по переносу обоих храмов все еще продолжаются. А когда сложат обратно те куски, на которые его разрезали, – боюсь, это будет уже не то. Я понимаю, что Египет получит от Великой Плотины массу выгод, но для нас, археологов, эта стройка – самое скверное, что только могло случиться. Египет и Нубия – лишь пояс плодородной земли вдоль Нила, и почти все памятники старины находятся на нильских берегах. А когда стройка подойдет к концу, под водой окажутся огромные территории на протяжении пятисот километров между Асуаном и ВадиХальфа, что на суданской стороне: Дакка, Куруску, Инеиба, Тошка, Адинбан и множество других. Кроме храмов в АбуСимбеле, ученые спасут еще девять, перенеся их повыше, а еще четыре будут подарены в благодарность за помощь американцам, испанцам, итальянцам и немцам. Но изза плотины под водой исчезнет одно из величайших сокровищ – великолепный храмовый комплекс, вырезанный в скалах в ГирфХусайне.

Я бы советовал вам отправиться именно туда, потому что сейчас у вас последняя возможность увидеть эти прекрасные храмы. Если есть время, я советовал бы также съездить в Напату и Мероэ, это на суданской территории. В древности египетское царство, по крайней мере в пору своего расцвета, простиралось на юг на шестьсот километров дальше, чем сейчас. Позже тамошние правители отделились, и однажды им даже удалось подчинить себе весь Египет. Они хотели спасти его славу. Это у них не вышло, но их государство продержалось до четвертого века нашей эры. В Верхней Нубии продолжали почитать египетских богов и пользоваться письмом, в основе которого лежало египетское. Было построено множество храмов, в том числе Изиды, Амона и Алиса, и двести пирамид, которым Эдвардс в своей знаменитой книге уделил всего четыре страницы. Но так уж сложилось. Хотя уже сто тридцать лет назад там вел исследования Ферлини, а после него друг за другом – Лепсиус, Бадж, Гарстанг и Рейснер, сейчас Напата и Мероэ остаются у ученых в небрежении. Только Шинни чтото там еще ковыряет. А ведь Ферлини нашел великолепный золотой клад, скрытый в верхушке пирамиды царицы Аманншакет, а Бадж – величайший, пожалуй, гений и вместе с тем величайший вандал в истории египтологии, – стремясь превзойти его, уничтожил больше десятка пирамид. Кажется, Анджеевский перед смертью работал над расшифровкой мероитского письма; а сейчас – кто знает, когда оно будет прочитано.

Большинство туристов вообще ничего не знают о суданских памятниках. Поездят по Египту и думают, что уже все видели. Ничего подобного! Очень советую вам съездить в Карейму. а оттуда до Курру, Напаты и Мероэ рукой подать. Вы полька, и вам должно быть нетрудно получить суданскую визу.

– Может, я и в самом деле выберусь туда, – сказала Алиса.

– Одна из интереснейших находок, сделанных в Мероэ. – продолжал старичок, – это бронзовая голова Октавиана Августа, старательно зарытая в песок примерно две тысячи лет назад. А знаете, откуда она там взялась? Во времена, когда Египет был римской провинцией, както раз нубийские войска перешли границу и успели захватить три города, пока их не заставили отступить. Страбон пишет, что во время этой экспедиции нубийцы разрушили несколько статуй Октавиана. Голова, вероятно, принадлежала одной из них. Вы спросите: зачем она понадобилась нубийцам? Помоему, тут надо вспомнить, что у темнокожих жителей Нубии были обширные контакты с Африкой. И некоторые египетские верования тождественны верованиям африканских племен. Поэтому в полагаю, что в Мероэ найдутся и головы других разрушенных статуй римского императора! – победоносно воскликнул египтолог.

Он еще чтото говорил, но Алиса его почти перестала слушать: ей вдруг вспомнилась загадка из дядиного письма – как выглядел картуш фараона, чье имя на амулете сыграло такую важную роль в истории рода Сецехов? Имя, которое ей предстояло заменить собственным знаком?

– Извините, пожалуйста, – сказала она, когда старичок остановился перевести дыхание, – если вы египтолог, не могли бы вы записать мне иероглифами имя фараона Хакау, которого погречески звали Хэйос?

– Фараона Хакау? Разумеется, сейчас, вот только вспомню… – Хаттер потянулся в карман за ручкой, но вдруг его рука задержалась на полдороге. – Крайне неуместная шутка! – заявил он негодующе.

– Это никакая не шутка, клянусь! – воскликнула Алиса, но старичок уже встал со стула.

– Увольте, – заявил он решительным тоном, подхватил шляпу и направился к выходу, не допив чай.

Алиса покраснела до ушей. Ей было совершенно невдомек, чем она могла задеть такого славного дедушку. Не именем же фараона!

Она пожала плечами и допила сок. Затем посмотрела на плане Каира, где находится ШарияАдлиПаша; оказалось – недалеко, часы показывали всего десять, и Алиса решила, что на встречу с вицеконсулом пойдет пешком. А по дороге опять полюбуется витринами и, может, чтонибудь себе купит.

Но когда она вышла из отеля, выяснилось, что большинство магазинов закрыты, а на витринах опущены жалюзи. Только наткнувшись на открытую лавку – в ней продавались сумки, – она узнала от продавца, в чем дело: в мусульманских странах пятница – день отдыха и молитв. Работали только магазины, принадлежавшие коптам и грекам. Когда Алиса дошла до площади ТалаатГарб, там тоже почти все было закрыто.

Пройдя еще немного, она свернула на улицу АдлиПаши, миновала синагогу и вскоре вошла через железную калитку в сад кафе Гроппи. Поскольку никто из людей, сидевших за столиками под белыми зонтами от солнца, не походил на американского консула, Алиса заглянула в кафе, но внутри никого не было. Тогда она села за столик на открытом воздухе, заказала охлажденный кофе и взялась писать открытки, рассудив, что Фрэнк Хейр, когда появится, уж какнибудь ее узнает.

– Алиса? – спросил ровно в одиннадцать мужской голос, тот же самый, который звучал в телефонной трубке.

Алиса подняла взгляд и увидела улыбающегося рослого блондина тридцати с лишним лет; на нем были бриджи цвета хаки и светлоголубая рубашка навыпуск с короткими рукавами. На дипломата он нисколько не походил.

Алиса кивнула.

– Привет, я Фрэнк. Это я тебе звонил. Можно называть тебя по имени? – спросил он, усаживаясь.

– Можно. А как ты меня узнал?

– Проще простого. Я видел твое фото, – ответил он с улыбкой, которую немного портили большие, выступающие вперед резцы, точно у кролика. – Не удивляйся – мы имеем право интересоваться своими гражданами. А ты ведь родилась в США, так что с нашей точки зрения ты американка. В любую минуту можешь получить американский паспорт. Надо будет составить прошение, но это обычная формальность. – Он подозвал официанта и заказал пиво, после чего снова обратился к Алисе: – Ты приехала в Египет, чтобы встретиться с дядей, да?

– Нет, я приехала потому, что умер мой другой дядя, Теодор. В завещании он поставил условие: чтобы получить наследство, я должна посетить Египет. Но я решилась на путешествие не только поэтому.

– Но ты же собираешься повидаться с дядей Виктором?

– Конечно. Только его пока нет в Каире.

Фрэнк испытующе поглядел на нее:

– А ты знаешь, где он?

– Нет.

– Когда узнаешь, сообщи мне, ладно? В конце концов, он ведь тоже американский гражданин, так что мы не должны терять его из виду. – Он вынул из портфеля две визитки. – Передай одну из них дяде и скажи: нам очень важно, чтобы он дал о себе знать.

– Ладно, скажу.

Фрэнк отхлебнул пива.

– А как ты раньше общалась с дядей? На какой адрес он слал письма?

– Я ему вообще не писала. И даже не подозревала о его существовании. Про то, что у меня есть дядя, я узнала всего за несколько недель до отъезда из Польши, и только здесь, на месте, мне сказали, что он в Египте. Раньше я думала, что он в Америке.

– А кто тебе это сказал?

Алиса вспомнила, что капитан Латиф просил ее сохранять тайну. Но решила, что хотя бы его фамилию американцу назвать можно.

– Капитан Махмуд Латиф из здешней полиции.

– Ага. Знаю, знаю. А что еще он тебе рассказывал? Заявлять вицеконсулу, что это не его дело, Алисе не хотелось, а поэтому после недолгих колебаний она ответила:

– Ничего особенного. Мы говорили в основном об отрезанных головах. Может, у тебя тоже найдется что о них рассказать?

– У меня? – Американец как будто растерялся. – Почему ты думаешь, что я могу чтото знать про отрезанные головы?

– Да ничего я не думаю. Просто спросила. А что, правда знаешь?

Вицеконсул вздохнул и сделал еще глоток.

– Да, знаю. Хочешь послушать? Я еще никому этого не рассказывал, но, может, мне станет легче, когда это выплесну. Эта проклятая голова мне до сих пор по ночам снится.

РАССКАЗ ФРЭНКА ХЕЙРА, ВИЦЕКОНСУЛА

В университете я дружил с одним негром. Мы оба были из бедных семей, поэтому держались вместе. Объединяло нас и то, что мы с ним были братья по оружию: оба смогли попасть на учебу только потому, что участвовали в корейской войне, иначе нам бы это не светило. У Джима был талант к языкам, но в Колумбийском он изучал, как и я, политологию.

Както раз он сказал мне и еще одному нашему белому приятелю, у которого было фигово с бабками, что знает способ, как зашибить кучу зеленых.

– Как? – спросили мы в один голос.

– Будем чистить ботинки, – ответил он.

Мы с Биллом расхохотались: чистка обуви – работа тяжелая и к тому же низкооплачиваемая. В те годы наваксить ботинки стоило пять центов.

– А если каждый клиент будет нам давать по доллару?

– Такого не может быть! – воскликнули мы.

– Может, – сказал он. – Может, если вы согласитесь чистить ботинки в Гарлеме.

И мы согласились. Мы были, наверное, первыми белыми которые чистили ботинки черным. Но клиентов у нас было полно, и все с готовностью башляли по баксу. Мы с Биллом посмеивались про себя: ну и дураки эти черные, если готовы нам столько платить! И поздравляли Джима с классной идеей. Но дураками были мы сами: нам было невдомек, что он думал о чемто большем. Мы не осознавали, как важно для негров, что белые чистят им ботинки, пусть даже и неумело. Джим потом говорил, что изза нас в Гарлеме появилась мода на плохо вычищенные ботинки. Должно быть, он так шутил, но я бы не удивился, если бы это оказалось правдой.

Позже он признался нам, что снимки белых чистильщиков обуви распространялись на Юге. Можешь себе представить, какое впечатление они производили на негров в тех штатах, где все еще действовала сегрегация? Отдельные места в автобусе, отдельные туалеты, отдельные бары, на каждом шагу чтонибудь напоминает, что ты человек второго сорта, – а тут снимки, на которых двое белых стоят на коленях перед элегантно одетыми черными и чистят им ботинки. Эти фото – это был настоящий динамит! Не знаю, как Билл, но я счастлив, что хоть немного помог ликвидировать расовые барьеры, пусть даже сам этого тогда не понимал.

Под конец учебы Джим очень активно включился в борьбу за равноправие: ездил на Юг, встречался с Мартином Лютером Кингом – о нем, должно быть, слыхали и в Польше, когда три года тому назад он получил Нобелевскую премию мира. Но Джима ломало, что Кинг – баптист, к тому же проповедник: мой друг считал христианство чуждой религией, которую американским неграм во времена рабства навязали белые хозяева. После университета он порвал с Кингом и ушел к «Черным мусульманам»; спустя какоето время стал наряду с Малколмом Иксом одним из ближайших помощников Элияха Мухаммада. Но потом Джим решил, что негры, особенно американские, не должны переходить в ислам: ведь это религия арабов, а как раз арабы главным образом и устраивали облавы на негров и продавали их на невольничьих рынках. По мнению Джима, американским неграм следовало вернуться к своим африканским корням.

Сейчас, когда негры носят прически «афро», а некоторые делают пластические операции, чтобы сделать себе нос поафрикадистее, идея Джима не кажется такой уж странной. Но еще десять лет назад это было для негритянских деятелей нечто совершенно немыслимое.

И ничего удивительного: они ведь помнили, как неудачно сложились первые контакты американских негров с африканскими. Я имею в виду Либерию. Не знаю, известно ли тебе, что эта республика, самая старая на африканском континенте, появилась в результате переселения освобожденных рабов из Соединенных Штатов. Но вскоре оказалось, что вопреки идеалистическим ожиданиям Джефферсона, Медисона и Монро ни ассимиляции поселенцев, ни их мирного сосуществования с местными не происходит; их разделяют язык, религия, культура, обычаи – пропасть оказалась слишком глубокой. Кровавые бои продолжались до конца прошлого века, когда туземцев окончательно покорили и лишили всех прав. В тридцатые годы разразился грандиозный скандал: открылось, что их отправляют рабами на остров Биоко на испанские плантации какао. Деньги от этой операции оседали у потомков черных американских поселенцев с президентом и вицепрезидентом во главе. И хотя эта группа составляет всего три процента населения, она все еще остается у власти. К счастью, благодаря обильным американским инвестициям после Второй мировой войны положение туземцев начало улучшаться.

Джим считал, что в Либерии черные поселенцы сошли с верного пути в самом начале, пытаясь цивилизовать и обращать в христианство местное население точно так же, как это делали белые колонизаторы. Ему же нужно было нечто совершенно обратное: отбросить ценности белых, вернуться к традиционным африканским обычаям и верованиям. Публично, конечно, он не провозглашал столь радикальной программы, а только заявлял, что стремится обогатить культуру черных американцев африканскими элементами. Но ято знал правду.

Главная проблема (на нее, впрочем, ему указывали и другие негритянские лидеры) состояла в том, что Африка – это сложнейшая мозаика из сотен этнических групп, разбитых на тысячи племен. Они различаются языком, обычаями, верованиями, одеждой. Такого понятия, как африканская культура или религия, просто не существует. А большинство американских негров за века рабства забыли о своих этнических корнях. Для собственного употребления они могли бы, конечно, выдумать какуюто синкретическую панафриканскую культуру – а толкуто?

«Ну сам подумай, Джим, – говорили ему знакомые. – Представь себе белого, который в один прекрасный день решает одеваться «поевропейски», то есть надевает шотландскую юбочку в клетку, голландские деревянные башмаки и французский берет. Ну и что в результате? Он станет похож на идиота! А ты хочешь, чтобы мы одевались по такому же принципу, только на африканский манер».

На подобные аргументы Джим отвечал, что одежда не самое главное, его заботят более существенные вопросы. Но есть ли такие ценности, которые можно было бы признать общими для всех африканских этнических групп? Не такто просто это выяснить, пока жуешь гамбургеры и пьешь «кокаколу». Несколько дней спустя он заявил мне, что уезжает в Африку.

Когда я посоветовал ему поехать в Гану, первую британскую колонию, которая как раз получила независимость, – он возмутился. Я считал, что человек с его образованием обязательно будет там востребован. Но он возразил: тамошние негры не затем вышвыривают белых, чтобы заменить их черными американцами; подобная тактика грозила бы очередной Либерией. Когда я напомнил, что Нкрума десять лет прожил в Штатах и даже преподавал в американском университете, Джим кисло заметил, что именно по этой причине будущее Ганы ему видится в очень мрачных тонах.

Как ты наверняка знаешь, Нкрума, пока его не лишили власти в прошлом году, успел довести страну до нищеты и экономического хаоса. Когда он принял власть, у Ганы было полмиллиарда долларов в резервных фондах; когда его правительство рухнуло, страна осталась с миллиардным долгом. Предсказание Джима сбылось в точности. Я не уверен, сказался ли здесь факт, что первый президент Ганы действительно провел несколько лет в Соединенных Штатах. Но кто знает! Может, он в самом деле чересчур оторвался от своих африканских корней, может, слишком загляделся на наши небоскребы и автострады, может, начал бездумно транжирить деньги, подражая американским образцам?

Как бы то ни было, в Гану Джим не поехал. Он решил, что ему нечего делать в таких колониях, где могло бы пригодиться знание английского. Ему хотелось общаться с туземцами только на их родных языках, которыми – веря в свои способности – он собирался быстро овладеть на месте. В конце концов он остановил свой выбор на УбангиШари, одной из четырех территорий Французской Экваториальной Африки. Там, в самом сердце континента, как он надеялся, легче всего будет найти племена, не испорченные контактами с западной цивилизацией.

Вскоре после отъезда Джима я поступил на работу в госдепартамент, и меня послали в наше представительство в Перу. Когда спустя три года я появился в НьюЙорке, оказалось, что Джим успел за это время вернуться из Африки, но через несколько месяцев уехал снова, на сей раз в Нигерию.

Наш общий друг Билл сказал мне, что Джим вернулся из Центральноафриканской Республики – так стала называться УбангиШари после обретения независимости – на грани нервного срыва. Биллу долго пришлось тянуть его за язык, пока Джим наконец не рассказал ему, что с ним было.

Оказывается, прилетев в Банги, он вскоре узнал от случайного знакомого, шведского этнографа, что самое примитивное племя, которое тому когдалибо попадалось, живет в деревне у небольшого озера в северовосточном регионе страны. Билл не запомнил названий ни племени, ни озера. Добраться туда было нелегко; Джиму пришлось несколько недель продираться сквозь джунгли.

Деревня состояла всего из двадцати с небольшим круглых глиняных хижин у самого берега. Они выглядели очень скромно, как и одежда туземцев: и мужчины, и женщины носили только тростниковые юбочки, браслеты и ожерелья из мелких кораллов, семян растений и зубов гиппопотамов. Большинство туземцев были поразительно худыми, как будто давно ничего не ели, но вели себя очень дружелюбно и ничего не имели против того, чтобы Джим поселился среди них. Когда он жестами объяснил, чего он хочет, ему отвели пустую хижину.

Жители деревни не обрабатывали землю, не ткали, не вырезали ничего из дерева, даже не охотились. Их единственным занятием и единственным развлечением было ходить к озеру и смотреть, как копошится в воде стадо гиппопотамов. Они усаживались на берегу, кричали, хлопали в ладоши и облизывались, тыча пальцами в гиппопотама пожирнее. Когда Джим показал им жестами, что гиппопотама можно убить и съесть, они с энтузиазмом закивали, облизываясь еще энергичнее. В конце концов Джим не выдержал: вырвал копье из рук ближайшего воина и замахнулся на жирную самку, которая вышла из воды и нахально разлеглась на земле всего за несколько шагов от них. Туземцы сразу вскочили на ноги с гневными криками; Джим понял, что по какойто причине охотиться на гиппопотамов нельзя.

По мере того как Джим все лучше узнавал язык жителей деревни, дело начало проясняться. Оказалось, что на гиппопотамов можно охотиться только один день в году. В этот день надо убить их столько, чтобы сушеного мяса хватило на год, потому что именно оно – основа существования туземцев. Свой рацион они дополняли семенами и кореньями (плодовые деревья в округе не росли), а иногда рыбой, которую били острогой, бродя по пояс в воде. Но поскольку лодок и сетей не было, рыба составляла редкую добавку к меню. Если не удавалось убить достаточно гиппопотамов, под конец года туземцы мерли от голода.

Сейчас они голодали уже несколько недель, но день большой охоты приближался. Когда он наконец наступил, Джим с удивлением увидел, что каждому из вооруженных копьями воинов колдун прицепляет к носу каменное кольцо, вернее даже колесо. Самый рослый боец, год назад убивший трех гиппопотамов, получил в знак отличия каменный обруч весом в. десять кило. Другим мужчинам колеса достались поменьше, но даже самое легкое весило целый килограмм. С таким грузом они и двинулись на охоту, причем каждый придерживал висящее у него под носом каменное украшение. Воин с самым тяжелым колесом отдал копье брату и держал кольцо обеими руками.

Как и следовало ожидать, результаты охоты оказались мизерными. Воины, правда, убили дюжину гиппопотамов, но для годового запаса на всю деревню это было немного. Джим не сомневался, что большую часть года они снова будут страдать от голода.

Жители деревни тоже отдавали себе в этом отчет: хотя сразу после охоты был устроен большой пир, уже назавтра они начали тщательно отмерять еду. Больше всего Джима удивило, что даже дети не пытались стянуть разрезанное на полоски мясо, которое много недель сушилось на помосте посреди деревни.

Спустя десять месяцев туземцы так исхудали, что шатались при ходьбе; некоторым не хватало сил встать с постели. Джим испугался, что, если следующая охота окажется такой же неудачной, многим людям этого племени будет грозить смерть от голода. Впрочем, из их рассказов он знал: уже бывали такие голодные годы, что вымирало больше половины деревни.

Он решил не допустить этого. Уговаривать туземцев нарушить табу он не хотел – да, вероятно, это все равно не дало бы результата. Тем не менее подумал: почему бы в ближайший день охоты им не убить вдвое больше гиппопотамов, чем год назад? Единственное, что для этого требовалось, – огнестрельное оружие.

Он нанял двух туземцев носильщиками и отправился в ближайший городок, где купил десять штуцеров и боеприпасы к ним. Вернувшись в деревню, он роздал штуцеры лучшим воинам и начал учить их стрельбе. Когда наконец настал долгожданный день охоты, они были готовы.

Хотя колдун снова навесил на воинов каменные колеса, гиппопотамам устроили настоящую бойню. Вымуштрованные Джимом мужчины застрелили шестьдесят семь голов, в том числе самку с детенышами. Джим пытался их удержать, но его никто не слушал. Спастись сумели не более сорока животных.

Туземцы устроили огромный многодневный пир. Но Джим был в ужасе. Он понял, что если через год туземцы перестреляют остальных гиппопотамов, то, когда запасы сушеного мяса кончатся, все они вымрут от голода. Дав охотникам в руки штуцеры, он нарушил тонкое равновесие между сытостью людей и размерами стада. Не без причины жителям деревни было дозволено охотиться только раз в году, и неспроста колдун навешивал на лучших воинов каменные колеса. Чтобы деревня не погибла, ее жители должны были недоедать.

Джим остался в деревне еще на несколько недель и все это время размышлял, что делать. Ему хотелось показать туземцам, как строить лодки и плести сети, чтобы ловить больше рыбы. Но он не знал, к чему привело бы это новое вмешательство в их жизнь. В конце концов он переломал ночью все штуцеры и бежал, ни с кем не простившись.

По пути в Америку он размышлял о том, чему научился, живя в деревне. Предания и верования жителей были о гиппопотамах. Они ели гиппопотамов и поклонялись гиппопотамам. Он дивился их воздержанности, благодаря которой они не съедали сразу весь запас мяса. Необычайным казалось ему и то, как справедливо они делили провизию, чтобы всем доставалось поровну. Но какой из этого извлечь урок для черных американцев? В конце концов ему пришлось признать: никакого. Он напрасно потратил время, да к тому же едва не довел деревню до гибели. Когда он это понял, оставалось совсем немного, чтобы впасть в депрессию.

Его подавленность усугубляло еще одно: в деревне он оставил девушку, в которую влюбился. Она была стройна и очень красива, хотя в собственных глазах выглядела уродиной: ее вечно голодные соплеменники считали, что понастоящему красивая женщина должна быть толстой, как гиппопотам. Поэтому, когда охотники перестреляли почти полстада, девушка принялась так объедаться, что за пять недель ее разнесло чуть не на тридцать кило. Джиму хотелось забрать ее в Америку, но он знал, что его аргументы ни в чем ее не убедят: она будет жрать и толстеть, толстеть и жрать, пока не превратится в настоящее чудище. Не ограничивать себя, когда еды вдоволь, – этот принцип был в ее случае обусловлен просто генетически.

Джим говорил Биллу, что белых мужчин и африканских женщин разделяют два барьера: первый – цвет кожи, второй – уровень цивилизованности. В результате белые мужчины рассматривают негритянок, с которыми знакомятся в Африке, как экзотику и даже не помышляют о том, чтобы связываться с ними всерьез. Для него же, негра, существовал единственный барьер – цивилизационный, потому что цветом кожи африканки не отличались от его американских подружек. Они были ровно настолько же красивы и привлекательны. Но при общении с ними у него создавалось такое впечатление, будто он окунулся в прошлое; особенно в деревне он чувствовал себя точно янки при дворе короля Артура. Все равно как если бы Биллу или мне было дано пообщаться с древней гречанкой или дамой эпохи Ренессанса.

Я был потрясен услышанным и, естественно, всей душой сочувствовал Джиму. Билл, однако, сказал мне, что, проведя несколько месяцев в Штатах, наш друг излечился от депрессии и решил снова уехать в Африку.

Он признал, что совершил ошибку, надеясь найти подлинные африканские ценности у одного из самых примитивных племен. Если в Африке есть чему научиться, то только у этнической группы, которая сама, без помощи белых, достигла высокого уровня цивилизации, как йоруба или акан. В конце концов он остановил свой выбор на народе игбо, населяющем юговосток Нигерии.

Он с подъемом рассказывал Биллу, что игбо, веками жившие главным образом сельским хозяйством, сейчас разводят ямс, маниоку, кассаву, бататы, бананы и масличную пальму. Их ткани, скульптуры и маски – особенно предназначенные для культов различных тайных обществ – гордость каждой западной коллекции африканского искусства. Многие игбо правда, номинально католики, но от верований и обычаев предков не отступили. Джим надеялся многому от них научиться.

После Перу меня направили на два года в Восточную Европу, и все это время у меня не было никаких вестей о Джиме. Вернувшись в Штаты, я снова повстречал Билла; он сказал, что Джим попрежнему в Нигерии. Переписывались они очень редко, но в письме примерно годичной давности он сообщал, что решил жить, как туземцы; осел в деревне, завел семью, выращивает ямс и счастлив.

Несколько месяцев спустя мне предложили отправиться в Лагос. Я сразу же согласился. Приехав в Нигерию, я написал Джиму до востребования в Бори; именно такой адрес он дал Биллу.

Через несколько недель пришел ответ. Друг радовался моему письму. В первый момент он хотел сразу приехать в столицу, но потом подумал, что я лучше пойму, что он теперь за человек, если увижу, где и как он живет. Поэтому просил, чтобы я его навестил сам, и дал подробные инструкции, как добраться до его деревни. В конце упомянул, что у него уже несколько дней держится лихорадка, но ничего серьезного нет, и он наверняка поправится до моего приезда.

Я хотел было выбраться к нему в ближайший уикэнд, но тут знакомые пригласили меня на сафари в Окитипупа. Через неделю оказалось, что мне нельзя отлучаться из столицы, потому что приезжает американский сенатор. Не успел я оглянуться, как прошло почти два месяца.

В конце концов, однако, я вылетел авиеткой в ПортХаркорт, а там нанял автомобиль с шофером. Дорога была скверная, но мы без проблем добрались до Бори, а затем до Коне. Я велел водителю подождать меня до утра, после чего с его помощью – и согласно инструкциям Джима – нанял моторную лодку. Хозяин лодки хотел сопровождать меня, но в молодости я не раз ходил на моторке, так что предпочел заплатить больше и поплыл один.

Берега заросли густыми, непроходимыми джунглями; только коегде у самого края воды виднелись кучки простых хижин на сваях, а иногда я проезжал мимо рыбаков в примитивных челноках. Я радовался, что скоро встречу Джима, хотя в то же время чувствовал себя немного как Марлоу, плывущий на встречу с Куртцем.[15] Как знать, сильно ли мой друг изменился за эти годы? Наконец я увидел высокую скалу в форме человеческой головы, которую Джим нарисовал в письме. Сразу же за скалой была маленькая бухточка; пришвартовав лодку, я двинулся по тропинке к видневшимся в отдалении хижинам, крытым пальмовыми листьями.

Когда я добрался до деревни, меня сразу же окружила стайка голых орущих детей. Они явно не ходили в школу, потому что не говорили поанглийски; только кричали без конца одно и то же:

– Ибулаци! Ибулаци! Ибулаци! Имайна ангхан?[16]

Тогда я не понимал еще даже таких простых слов и только беспомощно вертел головой. Но когда я начал четко повторять «Джим, Джим», малыши догадались, что мне нужно, и повели меня к просторной хижине в конце деревни. Я постучался и, не дождавшись ответа, вошел внутрь. Мне сразу же ударил в ноздри довольно неприятный запах, но я подумал, что в подобном жилище это, должно быть, дело обычное.

В хижине никого не было. Но я не сомневался, что попал по нужному адресу, потому что на сбитой из досок простой полке увидел несколько американских книг. Близилось четыре часа пополудни. Я решил, что Джим скоро вернется, уселся на низком лежаке и принялся ждать.

Осматриваясь, я обратил внимание на три деревянные скульптуры. Первая изображала странное существо с телом человека и головой собаки или шакала. На уровне живота оно держало человеческий череп. Повыше было прорезано застекленное отверстие, в котором белела яичная скорлупа; Другая скульптура изображала коленопреклоненную женщину с тремя грудями. Шея и талия у нее были утыканы гвоздями, руки воздеты кверху. Она сверкала зубами, словно улыбаясь, но лицо ее дышало свирепостью. Неприятное впечатление усиливалось тем, что в ладонях она держала опять же по человеческому черепу. Я вздрогнул и перевел взгляд на последнюю скульптуру. Это была фигура мужчины с бараньими рогами, сидящего на низком табурете. В правой руке он сжимал нож; в левой держал отрезанную человеческую голову. У меня мороз пробежал по коже.

Время шло, а друг не появлялся. Я взял с полки книгу и начал ее листать. В какойто момент я, видимо задремал: когда очнулся, в хижине сидели три женщины. Они тихо беседовали в полутьме.

Я заговорил с ними поанглийски, но они только смеялись, крутили головами и чтото говорили на своем языке: Хотя английский в Нигерии – официальный язык, им владеют только жители крупных городов. В провинции, не зная местных наречий, сплошь и рядом не объяснишься. Однако женщины несколько раз повторили имя «Джим».

Все три были молоды и красивы, хотя, на мой вкус, немного толстоваты. Я догадался, что это жены моего друга. Вскоре они разожгли огонь и приготовили еду – жаренную на решетке рыбу, политую пикантным соусом, и нарезанные ломтями жареные плантаны. Давно я не едал такого вкусного ужина.

Время шло, а Джима все не было. Женщины разделись и улеглись. Они начали давать мне знаки, чтобы я тоже разделся и присоединился к ним, но я не воспользовался приглашением. «Джим, оказывается, еще не объяснил им, что у гостеприимства есть свои границы!» – подумал я, улыбаясь про себя.

Однако что мне делать, я так и не знал. Садиться в лодку и возвращаться в Коне или оставаться до утра? Если Джим уехал на несколько дней, то я только теряю время. Я сердился на себя, что не предупредил его письмом о своем приезде, но в конце концов решил: переночую в хижине и отплыву завтра в полдень, если Джим к тому времени не появится. Не раздеваясь, я улегся на глиняном полу и вскоре погрузился в сон… Разбудил меня шорох. Я еще раньше видел стоящий кверху дном посреди хижины глиняный горшок, но не обращал на него внимания. Сейчас у меня не оставалось сомнений: странный звук доносился изпод него. Я включил фонарик и увидел вереницу огромных муравьев. Одни ползли от стены к глиняному горшку, другие возвращались оттуда с какимито лакомствами. Заинтригованный, я подошел к горшку и поднял его.

Под ним была человеческая голова. Подгнившая и объеденная муравьями голова моего друга! Я вскрикнул и выронил горшок, разбудив женщин, которых принял было за жен Джима. Сейчас я уже склонялся к мысли, что это последовательницы какогото кровожадного культа. Я выбежал из хижины и помчался через деревню к реке. По счастью, никто за мной не гнался. В бухточке я столкнул лодку на воду, вскочил в нее, запустил мотор и понесся в Коне.

Ночь стояла светлая, так что и часу не прошло, как я уже был у цели. Ближайший полицейский участок оказался в Бори. Я отыскал хижину, в которой ночевал шофер, разбудил его и велел везти меня туда.

Как я и надеялся, молодой поручик, начальник участка, бегло говорил поанглийски. Он, конечно, был недоволен, что пришлось встать среди ночи, но виду не подал. Когда я ему сказал, что в деревне на берегу реки, в часе пути на моторке от Коне, убит мой друг, черный американец, он страшно испугался. Лично он Джима не знал, но слышал о нем много хорошего. И, конечно, ему было понятно, о какой деревне речь.

Поручик попросил меня подождать в Бори, пока он не вернется, взял двоих человек, сел в нанятый мною автомобиль и отправился в Коне. Когда они уезжали, светало.

Вернулись они около полудня и привезли с собой вождя той самой деревни. Поручик сообщил, что провел небольшое расследование, результаты которого не оставили никаких сомнений: мой друг умер от естественных причин. Два с лишним месяца назад он подхватил какуюто тропическую болезнь и долго хворал, пока неделю назад не испустил дух. Согласно древнему местному обряду, который применялся в случаях смерти вождя или другой важной особы, Джима зарыли посредине хижины в сидячем положении, так, чтобы голова выступала над землей. Спустя некоторое время череп будет очищен муравьями от мяса, и его поместят среди черепов вождей в хижине, где собираются старейшины племени. Эти черепа помогают им принимать решения. Поручик был христианином и столкнулся с таким обычаем впервые, но, по его словам, все допрошенные им жители деревни утверждали, что это большая честь для покойника.

– А эти скульптуры с черепами?! – воскликнул я. – Особенно та, изображающая мужчину с ножом в одной руке и отрезанной головой в другой? Разве это не свидетельствует о существовании в деревне кровавого культа?

– Нет, нет, – запротестовал мой собеседник. – То есть в старину, конечно, воины игбо отрезали врагам головы. По этому поводу двух мнений быть не может. Но скульптура, о которой вы говорите, это типичная икенга, воплощение мужской силы. Она обеспечивает своему обладателю успех на войне, на охоте и в торговле. А если он крестьянин, то обильный урожай. В этих местах вы найдете такую скульптуру почти в каждой хижине.

Молчавший до сих пор вождь чтото сказал полицейскому. Тот выслушал его, после чего кивнул.

– Вождь спрашивает, не хотели ли бы вы занять место Джима и поселиться в его хижине? Вы, как и он, помогали бы советами всей деревне. Вдовы вас уже видели и, по словам вождя, ничего не имеют против.

Я ответил, что благодарен за предложение, но не могу: надо возвращаться в Лагос. Когда полицейский перевел вождю мои слова, тот покачал головой и снова чтото сказал. Оказалось, что он хочет дать мне коечто на память о Джиме.

Мы вышли из дома и подошли к нанятому мною автомобилю. Поручик велел шоферу открыть багажник, вождь вынул оттуда закрытую корзину и с низким поклоном вручил ее мне. Я поклонился в ответ. Я был уверен, что внутри – книги или вещи Джима. Поручик и полицейские сияли улыбками. Они явно не сомневались, что подарок вождя доставит мне радость. Я поднял покрывало и увидел голову моего друга.

Тут я выронил корзину и закричал. Я не трус, я воевал, не раз видел трупы. Но еще никогда не встречал ничего более отвратительного, чем разлагающаяся голова Джима с лицом, наполовину объеденным муравьями!

Когда мне наконец удалось успокоиться, поручик принялся извиняться и объяснять, что все хотели как лучше. Хотя череп Джима намеревались поместить в хижине, где собираются старейшины, вождь решил подарить его мне в утешение за то, что я приехал в деревню напрасно.

Я задумался, что мне делать. Можно было забрать голову Джима в Лагос и отослать его семье в Штатах, чтобы ему устроили нормальные похороны, но я решил, что мой друг должен упокоиться там, где провел самые счастливые годы своей жизни, – в Нигерии. Конечно, я мог распорядиться, чтобы его голову зарыли на одном из местных христианских кладбищ, но ведь Джим не считал себя христианином. После долгих раздумий я пришел к выводу, что, если бы ему дали выбирать, он наверняка предпочел бы, чтобы его череп попал на полку в хижине, где собираются деревенские старейшины. И я вернул голову вождю.

Я и теперь думаю, что поступил верно. И всетаки, как я тебе уже говорил, эта проклятая голова до сих пор снится мне по ночам. Наверно, я уже никогда от нее не избавлюсь.

Вицеконсул умолк. Какоето время он сидел, погрузившись в свои мысли.

– Ты долго пробыл в Нигерии? – спросила Алиса, чтобы прервать молчание.

– Больше трех лет, – ответил он, выйдя из задумчивости. – Я с огромной симпатией вспоминаю это время и очень переживаю изза того, что там сейчас происходит. Ты наверняка знаешь, что Оджукву, губернатор восточных провинций, угрожает отделиться; если он будет упорствовать в своем намерении, это означает гражданскую войну. На востоке открыты богатые залежи нефти, так что Говон ни за что не допустит раскола страны. Зато в Центральноафриканской республике положение улучшилось. Есть надежда, что Бокасса введет демократию. – Фрэнк взглянул на часы. – О господи, мне пора! Мне было очень приятно с тобой побеседовать, но надо бежать. Мы обязательно встретимся еще. Ты долго будешь в Каире?

– Не знаю. – Алиса пожала плечами. – Пока что у меня нет определенных планов.

– Я проявлюсь через несколько дней. Но если дядя даст о себе знать, позвони мне, ладно?

– Хорошо.

Фрэнк заплатил по счету, и они вышли на улицу.

– Отвезти тебя в отель? – спросил он.

– Нет, спасибо. Время есть, прогуляюсь по городу.

– В таком случае до свидания, – сказал он и размашистым шагом направился к темносинему «шевроле», припаркованному у бордюра.

Скачет как заяц, подумала Алиса. Но был ли он с ней искренен?

Фрэнк сел в машину, мотор взревел, и авто умчалось.

Шагая с планом Каира в руке в сторону площади Оперы, Алиса размышляла над тем, что услышала от вицеконсула. Известие, что она может в любой момент получить американский паспорт, очень ее обрадовало.

Оказавшись на площади, Алиса увидела великолепный памятник всаднику в арабских одеждах; как явствовало из надписи на постаменте, он изображал Ибрагимапашу. За ним возвышалась белокаменная Опера, в которой к открытию Суэцкого канала планировалась премьера «Аиды» Верди; к сожалению, маэстро не успел завершить произведение в срок, так что в результате дали оперу «Риголетто», предваренную кантатой князя Юзефа Михала Понятовского. По правую сторону площади был кинотеатр, в котором как раз шел фильм Фреда Циннемана «A Man For All Seasons»[17] – о Генрихе VIII и его конфликте с Томасом Мором. «Интересно, как бы перевести это название на польский?» – подумала Алиса. Полюбовавшись кадрами из фильма, она двинулась было дальше, но жара стояла такая немилосердная, что у нее пропала всякая охота гулять по городу. Алиса решила, что вернется в отель, почитает путеводитель и уже тогда сообразит, что ей делать до встречи с Абибом. Она остановила такси и попросила отвезти ее на МиданатТахрир.

Она как раз направлялась к лифту, когда заметила, что на диване в холле сидит капитан Махмуд Латиф, такой же элегантный, как и в прошлый раз. Завидев ее, он сразу вскочил.

– Я ждал вас.

– Если бы вы меня предупредили, я бы вернулась раньше.

– Не хотелось будить вас ранним звонком, – сказал он с улыбкой. – Сейчас я еду по срочному делу в Файюм, но зашел передать вам: ваш дядя очень обрадовался, что вы в Египте. И конечно, он охотно с вами увидится.

– А когда?

– Как только вернется в Каир. Наверное, через несколько дней. Не знаю точно.

– Как, вы его не спросили? Почему?…

– Я с ним лично не разговаривал. Я только передаю его слова. Но он сказал, чтобы вы ни о чем не беспокоились и просто знакомились с Египтом. Я свяжусь с вами, как только будет возможность. Поезжайте в Александрию, в Луксор, даже в Асуан…

– А если дядя вернется в Каир, когда меня тут не будет, а потом ему снова придется уехать? Нет уж, лучше я подожду его на месте.

Капитан как будто смутился.

– В этом нет нужды, – заявил он после паузы. – Жаль терять время. На моей родине столько прекрасных памятников старины… А впрочем, никто же не говорит, что ваша встреча с дядей должна состояться именно в Каире. Может, ему будет удобнее повидаться с вами в Александрии или в Асуане.

– Ну и ну! Так где же он сейчас?

– Понятия не имею, – признался капитан. – Он может быть где угодно. В Исмаилии, в Дендере, даже в Файюме, куда я как раз направляюсь. Маловероятно, но как знать! А может, вы хотели бы поехать со мной? В Каире сейчас заняться особо нечем – по пятницам все закрыто.

– А мы до шести вернуться успеем? – спросила Алиса, помня про уговор с Абибом.

Элегантный араб взглянул на часы.

– Разумеется. Файюм всего в часе езды от Каира.

Черный «опель» капитана стоял в нескольких метрах от входа в отель, перед бюро авиакомпании «TWA». В витрине бюро согнувшийся в поклоне фарфоровый индус в тюрбане и красном наряде приглашал путешественников летать их самолетами.

– Раз мы едем вместе, давай будем на «ты», ладно? – предложила Алиса, когда машина тронулась.

– Конечно.

Хотя машин было много, скоро они оказались на мосту атТахрир. Алиса с интересом глядела вокруг. Она уже проезжала здесь с Абибом, но вечером мало что было видно. Другое дело сейчас. По Нилу плыли экскурсионные суда и фелуки – большие одномачтовые лодки, а слева от моста, прямо посреди реки, бил в небо фонтан высотой в несколько десятков метров. Над приземистой застройкой острова Гезира высилась стройная ажурная башня.

– Что это? – спросила Алиса. Она задумывалась над этим еще вчера, увидев башню из окна ресторана в отеле. План Каира, который она купила, тоже был украшен ее рисунком.

– Телебашня. Высота – около ста восьмидесяти метров. На вершине есть вращающийся ресторан. Туда стоит сходить – вид совершенно потрясающий, особенно на закате. У подножия башни ипподром, а дальше огромный спортклуб с бассейнами, теннисными кортами, полями для футбола и гольфа. Там тоже стоит побывать. Клуб основали англичане еще в конце прошлого века, и много лет египтянам туда ходу не было. Но теперь это изменилось. Все меняется. Вам, иностранцам, до сих пор кажется, будто наша страна – это только пирамиды, сфинкс и тому подобные памятники старины. А ведь это не так. Взгляни! – Он показал на мощную каменную арку, высящуюся напротив моста. – За этими воротами – выставочный комплекс. В прошлом году там была выставка достижений нашей промышленности. Двенадцать лет назад в моей стране были только мастерские ремесленников, несколько консервных заводов и пара текстильных фабрик. А на этой выставке – грузовики, автобусы, легковые автомобили, тракторы, холодильники, телевизоры, радио, швейные машины, и все это – египетского производства!

– Примите мои поздравления. Вам есть чем гордиться.

Капитан взглянул на нее искоса, как будто хотел чтото добавить, но колебался.

– Ладно, скажу, чего уж там. На этой выставке было показано и устройство для метеорологических исследований, сконструированное твоим дядей. Оно всем очень понравилось. – Капитан усмехнулся.

– Почему ты смеешься?

– Я? От радости, что мы добились такого огромного прогресса.

Вскоре выехали на мост ЭльГала, а минуту спустя оказались уже по другую сторону реки. Проехав мимо зоосада, свернули направо. Отсюда уже неслись прямо по широкой аллее, обсаженной эвкалиптами; Алиса сообразила, что как раз этой дорогой ехала с Абибом в ресторан. Махмуд, полностью сосредоточившись на езде, гнал как бешеный. Спустя несколько минут он нарушил молчание:

– Помнишь, я рассказывал тебе об отрезанной голове, которую видел в детстве?

– Да.

– Так вот история на этом не закончилась. У нее есть еще как бы зеркальное отражение, только гораздо более страшное. Я не про ту голову, которую я видел, а про голову Гордона. Ее история повторилась с головой Махди. Когда спустя тринадцать лет лорд Китченер победил махдистов, месть англичан была ужасна. Их не остановило даже то, что Махди пережил Гордона всего на пять месяцев. Они сровняли с землей его могилу, но сначала вытащили покойника и отрубили ему голову, после чего бросили тело в печь под паровозным котлом и развеяли пепел над Нилом. А голову отослали в Египет, к хедиву.[18] По дороге посланцы останавливались в деревнях и городах и показывали ее жителям, чтобы все видели, какая кара ожидает того, кто взбунтуется против англичан.

– И что с нею стало?

– Этого никто не знает, как и в случае с головой Гордона. Может быть, Китченер выслал голову Махди в подарок королеве Виктории, а та приготовила ее под мятным соусом и съела на ужин?:

– Брр, какая гадость! – Алиса содрогнулась. – Противный! Неужели все в Египте не любят англичан так же, как и ты?

– Не только в Египте – во всей Африке, в Азии, везде, где у англичан были колонии. Поверь, если бы во Вторую мировую войну войска Роммеля дошли до Каира, их бы встретили цветами. Все египтяне сочувствовали немцам. А британской оккупацией мы уже были сыты по горло. Только подумай! За победу в битве под Омдурманом Китченер получил титул барона, Большой крест ордена Бани, благодарность от парламента и тридцать тысяч фунтов. А за что? За то, что благодаря техническому перевесу его войско вырезало четырнадцать тысяч суданцев, потеряв убитыми всего сто сорок человек, в основном египтян. Это была настоящая бойня: у махдистов были только пики, а у англичан – тяжелые автоматические карабины. Хуже всего, что они заставляли египтян воевать со своими братьямисуданцами. Поэтому, когда Судан добился независимости, между нашими странами не получилось союза. – Капитан, перед этим ораторствовавший с ожесточенным видом, вдруг улыбнулся. – Но судьба справедлива. Вскоре после обретения независимости в Хартуме снесли памятник Гордону, а три года назад правнук Махди, Садик альМахди, стал премьером Судана. Вот попали англичане в переплет!

Алиса даже не заметила, как они проехали мимо ресторана под открытым небом, в котором она прошлым вечером была с Абибом. Видневшиеся вдали пирамиды вырастали на глазах. Примерно за километр до них Махмуд свернул вправо, потом влево. Вскоре он остановился перед поднятым шлагбаумом у небольшой будки, рядом с которой сидели несколько караульных. Один из них записал чтото в тетрадь и дал знак, что можно, ехать дальше.

– Караульные записывают номера всех автомобилей, выезжающих в пустыню, – пояснил капитан. – Несчастные случаи бывают редко, но все знают, что с пустыней шутки плохи.

По обе стороны узкого асфальтового шоссе тянулись, сколько хватал глаз, песчаные дюны. Шоссе то взбегало на хребты дюн, то ныряло в долины между ними. Вдруг Алиса заметила по левую руку несколько заброшенных бараков из гофрированной жести.

– Здесь жили английские солдаты, которые строили эту дорогу во время войны. Англичане страшно спешили, и солдаты клали асфальт, не выравнивая трассу по высоте. Поэтому путешествие в Файюм слегка напоминает езду по горной тропе. Я не большой поклонник англичан, но сочувствую несчастным, которых разместили в этих бараках. При нашем климате в таких жестянках не жизнь, а кошмар.

Они проехали мимо сгоревшего остова грузовика на обочине, затем обогнали два автобуса – на подножках висели люди, а на крыше громоздилось столько ящиков, сундуков и узлов, перевязанных веревками, что этот багажник казался вдвое больше самой машины.

Махмуд не снимал ноги с педали газа, хотя стрелка спидометра показывала сто шестьдесят километров в час. Воздух, залетавший через щель в окне, совсем не освежал; было так жарко, словно его задувало в машину феном.

На шоссе, казалось, непрерывно возникали и исчезали лужи воды. Алиса не раз видела такое в Польше в жаркие дни. Но она удивилась, когда на горизонте, там, где пустыня сходится с небом, увидела огромное голубое озеро.

– Это уже Фаюмское озеро? – спросила она.

– Нет, нет, – ответил с улыбкой Махмуд. – Это фатаморгана. Самое обидное, наверно, что только бывает на свете. Человек в пустыне все отдал бы за то, чтобы искупаться в озере, но, едва он пробует приблизиться, вода исчезает. – Он резко сменил тему. – Знаешь, когда сегодня утром я заглянул в твой отель, портье сказал мне, что вчерашний вечер ты провела с Абибом Денисом. Так сложилось, что несколько месяцев назад один знакомый рассказал мне удивительную историю о его зачатии. Хочешь послушать?

– Историю о зачатии Абиба? – удивилась Алиса.

– Да. Знакомый клялся, что Абиб ему сам рассказал ее. И, думаю, не соврал – они знакомы уже не один год. А история и правда необычная.

– В таком случае охотно послушаю.

Махмуд зажег сигарету, глубоко затянулся дымом и начал свой рассказ.

ЕДИНСТВЕННО ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ ЗАЧАТИЯ АБИБА

Басине была дочерью богатого александрийского судовладельцакопта и француженки, на которой тот женился в Париже. Мать умерла родами, когда забеременела второй раз. Басине с детства вращалась в высших кругах старого порта. Перед Второй мировой войной эти круги представляли собой мешанину греческих, армянских, еврейских и коптских промышленников, банкиров и купцов. У многих из них были иностранные паспорта, что по тогдашним законам избавляло от уплаты налогов. Об Александрии они вообще говорили, что она расположена не «в» Египте, а «у» Египта, словно желая подчеркнуть, как мало у них общего с арабским населением страны. По той же причине, свободно владея арабским, между собой они общались главным образом пофранцузски.

Отец Басине желал, чтобы дочь поехала учиться на родину покойной матери, но та непременно хотела в Соединенные Штаты, потому что много лет увлекалась стихами одной американской поэтессы восемнадцатого века. Английский она знала прекрасно, и отец не сомневался, что с учебой она справится; однако ему не хотелось отпускать ее так далеко. В конце концов он все же согласился – при условии, что Басине будет учиться в женском колледже. Дочь не имела ничего против. Из нескольких предложенных заведений она выбрала колледж МаунтХолиок в СаутХадли, штат Массачусетс: там училась ее любимая поэтесса.

Басине мечтала полететь в Америку на дирижабле, но после катастрофы «Гинденбурга» это было, конечно, невозможно. На одном из торговых кораблей отца она доплыла до Марселя, а там пересела на роскошный пассажирский лайнер. Отец боялся отпускать ее в рейс одну, но его страхи оказались безосновательны: Басине пересекла Атлантику без приключений и даже ни разу не заболела.

Перед отъездом из Египта отец уговаривал ее, чтобы она сразу отправилась в колледж, нигде не задерживаясь, но Басине не могла отказать себе в удовольствии повидать НьюЙорк; еще с корабля она заказала себе на неделю номер "В отеле «Плаза». В порту, сойдя с корабля, она с помощью носильщика погрузила в такси два пухлых чемодана и сказала шоферу, куда ехать.

Ее удивило, что водитель отгорожен от нее стеклом, а окна плотно закрыты и не открываются; но задумываться над этим она не стала, а просто с интересом глядела по сторонам, радуясь, что наконец видит город, о котором столько читала.

Внезапно она ощутила какойто запах, странный, но приятный, а секунду спустя у нее закружилась голова, словно перед обмороком. Она хотела поднять руку и постучать в стекло – дать водителю знать, что с ней творится чтото странное, – но силы оставили ее. Какоето мгновение она еще пыталась держать глаза открытыми, а потом погрузилась в темноту.

Очнулась она, попрежнему сидя в движущемся такси и была уверена, что прошла всего минута или две. Водитель думалось ей, даже не заметил, что с пассажиркой чтото случилось. В своем обмороке она винила перемену климата и эмоции, связанные с путешествием; ей и в голову не пришло что тут может быть чтото другое. Она чувствовала слабость и страшную усталость, а потому с облегчением вздохнула, когда такси наконец подъехало к отелю.

Портье удивился, что она не приехала днем раньше, но номер все еще ждал ее. Она вошла в лифт и поднялась наверх; бой вкатил на тележке ее чемоданы. У нее не было сил разбирать вещи. Она только подошла к окну и взглянула на раскинувшийся внизу Центральный парк, а затем прямо в одежде рухнула на кровать и забылась сном.

Проснувшись через несколько минут, она напустила воды в ванну. Начала раздеваться – и заметила, что трусики слегка запачканы кровью. Хотя для месячных было еще не время, она не слишком обеспокоилась, понимая, что путешествие и эмоции могли их ускорить. Но уже в ванне, деликатно водя, губкой близ промежности, убедилась, что у нее там все болит. Выйдя из ванной, Басине уселась на постели, широко раздвинула ноги и тщательно осмотрела все с помощью зеркала. К своему удивлению, она обнаружила, что перестала быть девственницей.

Этот факт она никак не связывала с обмороком в такси; утрата девственности, думала она, наступила самопроизвольно, ее тело таким образом физически приспособилось к изменениям, которые – в результате отъезда из дома и начала взрослой, самостоятельной жизни – произошли в ее психике. Она просто перестала быть невинным ребенком, а стало быть – девушкой. На миг ей стало грустно, но сразу же ее охватила радость, что теперь она взрослая женщина. Такая логика может показаться абсурдной, но в доме у Басине о сексе не говорили, так что ее познания в этом предмете были в самом деле крайне скупы и наивны. Об их наивности лучше всего свидетельствует то, что назавтра девушка обо всем написала отцу, чтобы похвалиться перед ним. Но поскольку описано все было в возвышенных поэтических выражениях, тому, конечно, и в голову не пришло, что дочь имеет в виду физический разрыв девственной плевы.

Неделю Басине знакомилась с НьюЙорком, затем отправилась на поезде в Спрингфилд, а оттуда на такси в СаутХадли. И сам колледж, и занятия, на которые она начала ходить, понравились ей чрезвычайно. Она сердечно подружилась со своей соседкой по комнате, бедной девушкой итальянского происхождения, которая смогла позволить себе учебу в МаунтХолиоке только благодаря стипендии. Их сблизила общая любовь к той же самой поэтессе. Благодаря соседке по комнате Басине познакомилась также со стихами неизвестного ей прежде Джерарда Мэнли Хопкинса, английского иезуита. А под их влиянием решила перейти в католичество.

Интерес к чужой вере и желание подчиниться вытекающим из нее запретам и предписаниям – это может показаться удивительным у девушки, которая уехала в Америку, в частности, затем, чтобы сбежать от строгостей, которым на каждом шагу должна подчиняться женщина в мусульманской стране. Парадоксальным образом, однако, именно опыт жизни в обществе, где жизнь отдельного человека гораздо меньше обусловлена правилами и обычаями, и склонил Басине к вере ее подруги. Она не в силах была совладать с избытком свободы. Разумеется, самой ей смена веры представлялась не капитуляцией, пускай и частичной, а совсем наоборот – высшей формой бунта против всего, что представлял собой традиционный коптский дом.

Захваченная гораздо более важными делами, она едва заметила, что уже два раза у нее не было месячных. Будучи уверена, что задержка вызвана изменением диеты и климата, Басине не встревожилась, и прошел еще месяц, прежде чем она призналась подруге. Та посоветовала сходить к врачу, ведь бывает так, что прекращение месячных – симптом опасной болезни. Оказалось, однако, что Басине вполне здорова; месячные прекратились оттого, что она беременна.

Врач, разумеется, не поверил, когда она стала ему втолковывать, что половых связей у нее никогда не было; осмотр показывал совершенно противоположное. Выйдя из кабинета, Басине со всех ног помчалась к католическому священнику, который готовил ее к переходу в новую веру. Тот тоже не поверил ее словам, хотя она поклялась на золотом крестике, который по примеру подруги стала носить на шее, что на нее, несомненно, снизошел Дух Святой, раз она зачала, не общаясь с мужчиной. Священник назвал ее лгуньей и заявил, что не желает, чтобы она далее оскверняла дом Божий своим присутствием. Пускай возвращается в Африку, или откуда она там приехала, вместе со своим неродившимся ублюдком!

Но Басине не желала возвращаться к отцу. Было страшно: вдруг и он не поверит? Она бросила учебу и поселилась в Амхерсте, где родилась и умерла ее любимая поэтесса. Несколько месяцев Басине, подобно ей, прожила в одиночестве, почти ни с кем не видясь. После скандала, который устроил ей священник, она боялась ходить в церковь, но большую часть времени проводила в молитвах.

Она родила красивого мальчика и назвала его Абибом. Когда мальчик стал ее расспрашивать, она рассказала ему, что его отец был летчиком и погиб на войне, которая действительно разразилась вскоре после рождения Абиба. Правду сыну она открыла не раньше, чем ему исполнилось восемнадцать. Ему, предупредила она, будет трудно поверить в то, о чем он сейчас узнает, но она клянется всем святым, что не обманывает его. Итак, у него не было отца, погибшего на войне. И вообще не было отца. Она родила его, ни разу не испытав близости с мужчиной.

Абиб не знал, что и думать. Басине, очевидно, в самом деле верила, что он второй Сын Божий и пришел в мир затем, чтобы спасти человечество и совершить иные великие дела. Она испытывала огромную гордость, что ей выпала такая честь. Но Абиба – при мысли, что он, быть может, в самом деле рожден от девы и не такой же человек, как его друзья, – охватил ужас'. Такие номера были хороши в Палестине две тысячи лет назад, но не в современной Америке! И почему, ради всего святого, такое должно было случиться именно с ним?

Когда он поделился своими сомнениями с матерью, та сказала, что это совершенно нормально в его положении; разве он забыл Новый Завет? Конечно, он помнил; более того, теперь стало ясно, почему, когда он был ребенком, мать постоянно читала ему вслух Библию, а потом приучала к самостоятельному чтению. Умей он хотя бы ходить по водам или умножать булки для гамбургеров, не говоря уже о воскрешении мертвых – к чему как раз не имел большой охоты, ибо боялся трупов и старался держаться от них подальше, – тогда он знал бы, что предназначен для великих свершений. А так он все глубже впадал в депрессию, глядя в горящие фанатической верой глаза матери. Ее ожидания были слишком тяжким грузом для его юных плеч.

По воле случая в один прекрасный день ему попалась в газете статья о Бешеном Таксисте – так журналисты окрестили схваченного пятнадцать лет назад в НьюЙорке преступника, который как раз выходил на свободу. Бешеный Таксист был на самом деле химиком; таксистом он притворялся, чтобы усыплять пассажирок газом и насиловать. По его признаниям выходило, что он занимался этим пять лет, но сколько женщин за это время стали его жертвами, он так и не сказал. И полиция не могла это выяснить, потому что пассажирки вообще не знали, что были изнасилованы.

Бешеный Таксист обдумал все хитро. Он купил старое такси, вмонтировал в него бутылку со снотворным газом и герметично перегородил машину стеклом, чтобы газ, запускаемый в отсек с пассажиркой, не усыпил случайно и его. Затем он заблокировал окна в задней части машины, чтобы их нельзя было открыть. Когда женщина, севшая к нему в машину, теряла сознание, он вез ее к себе и держал там двадцать четыре часа, насилуя сколько хотел. Чувствуя, что женщина может очнуться, он накладывал ей на лицо маску, подсоединенную к бутылке с газом. Назавтра в то же время, когда женщина была похищена, он снова сажал ее в такси, вез туда, где пассажирка заснула, и преспокойно продолжал маршрут, ожидая, пока она проснется. Со временем он дошел до такого совершенства в дозировании газа, что мог рассчитать, когда это произойдет, с точностью до минуты.

Разумеется, ему не было необходимости похищать женщин на целые сутки. Но он считал, что легче заметить пропажу нескольких часов, чем целого дня, особенно если подбирать жертв определенным образом.

У большинства женщин, пользующихся такси, есть семьи, друзья, обязанности. Если они не доедут по назначению, их начнут искать, причем с помощью полиции. Поэтому жертвами Бешеного Таксиста становились только иностранки, молодые и красивые, которые в одиночку садились к нему в машину в порту. Свой выбор он мотивировал так: вопервых, они могли вообще не заметить, что один день таинственным образом испарился из их биографии – в рейсе они ведь привыкли к временным сдвигам, когда пересекали один за другим часовые пояса, – а вовторых, если бы такая женщина и подозревала, что с нею случилось чтото странное, она, как правило, слишком слабо знала язык, чтобы делиться своими сомнениями с полицией.

Бешеный Таксист наверняка еще много лет мог бы повторять свою гнусную процедуру, если бы не влюбился. И ради любви отступил от всех правил, которых раньше держался с железной последовательностью.

После ареста Бешеного Таксиста обследовавшие его психиатры установили, что им руководила болезненная стеснительность. Всякий раз, когда ему хотелось заговорить с понравившейся девушкой, он начинал потеть и заикаться. Поэтому много месяцев он лишь издалека восхищался барышней из ювелирной лавки на углу своей улицы. Но в один прекрасный день, выехав на такси из гаража, он увидел, что девушка стоит у бордюра и машет ему рукой. Когда он остановился, она села к нему в машину и назвала адрес.

Он тронулся с места и – невзирая ни на что – открыл бутылку с газом. Когда девушка уснула, он объехал квартал и вернулся в гараж. Внес девушку в дом, потом в спальню. Он не мог поверить своему счастью. У него тряслись руки, когда он ее раздевал.

Не прошло и двух часов, как ктото принялся настойчиво звонить, не отпуская кнопку звонка. Бешеный Таксист накинул халат, быстро сбежал вниз и открыл дверь. Ворвалась полиция. Возмущенно спросив, в чем дело, хозяин услышал, что его подозревают в крупной краже алмазов. При обыске нашли усыпленную газом девушку, а также пакет с алмазами, который спокойно лежал у нее в сумке.

Оказалось, что владелец ювелирной лавки часто поручал девушке перевозить крупные партии драгоценностей, исходя из того, что обычное такси привлекает меньше внимания, чем бронированный автомобиль с вооруженным эскортом. На всякий случай, однако, он всегда записывал номер такси; на этот раз он отметил, что водителя он знает в лицо – это мужчина, живущий поблизости от лавки. Когда через час девушка не добралась до места, он вызвал полицию. Выяснив, что такси с номером, который записал ювелир, в списках не значится, полицейские сразу начали подозревать какуюто аферу. Думали, что речь идет о краже алмазов. Но истина оказалась намного сложнее.

Бешеный Таксист во всем признался сразу же после ареста, но потом отказался от своих показаний. Прокурору пришлось нелегко: свидетелей не было. Полиция дала в газеты объявление с просьбой к женщинам, подозревающим, что они стали его жертвами, дать о себе знать, но не откликнулась ни одна. Впрочем, даже если бы они пришли толпами, это бы ничего не изменило – ведь ни одна не сознавала, что с нею делалось в выпавшие из ее жизни сутки. Продавщица из ювелирной лавки, которую полиция нашла в доме Бешеного Таксиста, тоже не могла сказать, что с ней было после того, как она уснула в машине.

В конце концов мужчину осудили не за изнасилование, а за похищение человека и попытку кражи алмазов. То, что он не знал об их существовании, не имело для полиции, прокуратуры и судей никакого значения.

Прочтя статью, Абиб подробно расспросил мать обо всем, что она делала после того, как сошла с корабля в НьюЙорке. Теперь у него не осталось никаких сомнений: его отец – тот самый стеснительный химик. Он вздохнул с облегчением – лучше всетаки быть сыном насильника, чем Создателя, Maтери он тоже попытался объяснить, как произошло его зачатие, но переубедить ее не удалось. Она верила, что это дело Духа Святого, и упорно держалась своей версии.

Однако, вглядываясь в лицо неприметного лысоватого мужчины на газетном снимке, Абиб вдруг почувствовал, что когдато его уже видел. Образы, всплывавшие перед его глазами, были так неясны, что он сам не знал, то ли в самом деле он выгребает их со дна памяти, то ли они лишь плод его воображения. Он увидел здание, окруженное высокой стеной, караульных, решетки и себя на руках у матери; увидел, как та входит в длинную комнату, усаживается напротив мужчины, отгороженного от нее проволочной сеткой, и начинает с ним разговаривать… Он помнил – или ему казалось, что помнит, – что она была накрашена, благоухала духами и часто улыбалась.

Абиб никогда не пытался встретиться со своим предполагаемым отцом. Как он понимал, мать тоже с ним больше не виделась. Впрочем, ее религиозная мания со временем стала настолько сильна, что Басине поместили в психиатрическую клинику. Другого выхода не было: как некогда Катрин Тео, она уверяла, что она Матерь Божия„и требовала, чтобы все ей поклонялись.

Еще не закончив учебу, Абиб поехал в Египет в надежде найти там деда. Он знал, что поначалу Басине скрывала от отца, что бросила учебу и у нее есть ребенок, а тот присылал ей деньги на учебу и на содержание. Призналась ли она ему потом? Во всяком случае, когда началась война, связь между ними прервалась, и Басине пошла работать.

В Александрии Абиб узнал, что, когда немцы заняли Грецию, они реквизировали все корабли его деда – те как раз стояли там на якоре. Судовладелец оказался на краю банкротства. Расплатившись наконец с долгами, он поступил в один из коптских монастырей. Несмотря на долгие усилия, Абибу не удалось его разыскать. В конце концов он решил, что деда, наверное, больше нет в живых. Однако чтото попрежнему тянуло его на родину матери. Он стал регулярно бывать в Египте, а последние несколько лет живет тут постоянно. Французская фамилия у него от бабушки, уроженки Парижа.

* * *

Алисе стало страшно жаль Абиба. Что хуже: совсем ничего не знать о своем отце или сознавать, что ты сын преступника, дегенерата, плод насилия? Она уже хотела чтото сказать, но Махмуд вдруг протянул руку.

– Смотри! – воскликнул он, нажимая на тормоз.

За сто метров от шоссе Алиса увидела стадо верблюдов, которое гнала кучка бедуинов. Махмуд остановил «опель», и они с Алисой разглядывали животных, пока те не скрылись из виду.

– Очень люблю верблюдов, – сказал Махмуд, когда они снова двинулись. – Они такие неуклюжие, когда поднимаются с земли, но на бегу только антилопа может сравниться с ними по грации. А ты каких животных больше всего любишь?

– Слонов! – ответила Алиса и захихикала.

– Почему ты смеешься?

– Мне вспомнился один случай из детства.

Алисе было тогда чуть больше четырех лет. Она стояла с тетей в длинной очереди – в гастрономе как раз выбросили не то лимоны, не то апельсины. Малышка скучала, вертелась, пока в конце концов стоявшая позади женщина не заговорила с нею.

– Как тебя зовут, девочка?

– Аля, – ответила та решительно.

– А скажи мне, Аля, ты уже была в зоопарке?

– Да. Целых два раза!

– Ну тогда скажи мне, милая, какое животное тебе больше всего понравилось?

– Слон!

– А почему именно слон? – спросила женщина с улыбкой.

Алиса встала на цыпочки, театрально вскинула вверх обе ручки, после чего описала ими в воздухе огромный круг.

– ПОТОМУ ЧТО У НЕГО ТАКАЯ БОЛЬШАЯ ПОПА! – завопила она во все горло.

Очередь покатилась со смеху» а бедная тетя покраснела, точно свекла, схватила Алису за руку и выбежала из магазина.

* * *

– Забавно, правда очень забавно! – проговорил Махмуд расхохотавшись.

– Бедная тетя! Сколько ей со мной пришлось… – Алиса собралась было рассказать очередной анекдот о себе и тете, но тут увидела по левую руку от дороги возвышение, а на нем руины. – Что это?

– Каранис, город, основанный Птолемеем II. Если хочешь, можно его осмотреть, но, поверь, там нет ничего интересного. Руины да кучи черепков, вот и все.

Однако с шоссе он свернул на хорошо наезженную дорогу и затормозил перед низким зданием. Из дома выбежала собака, за нею появился старик в галабие, с допотопным ружьем на плече. Махмуд сказал ему несколько слов и угостил сигаретой; этого хватило, чтобы тот не стал навязываться им в проводники. Подозвав собаку, старик вернулся в дом.

Сразу за руинами пустыня обрывалась, как ножом отрезало. С возвышенности Алиса увидела рощи финиковых пальм, плодовых деревьев и поля, аккуратно рассеченные блестящими на солнце каналами.

– Как тут красиво!

– Да, – согласился Махмуд. – Это одно из самых красивых мест, какие я знаю.

Около получаса они бродили по разрушенному почти до основания городу. Его погубил не катаклизм, не война, а время и пески пустыни. Только от каменного храма остались ворота и лестница: остальные здания строились из легко поддающихся выветриванию кирпичей, высушенных прямо на солнце. Везде полно было глиняных черепков; Алиса взяла несколько штук на память, и они с Махмудом поехали дальше.

За руинами Махмуд свернул влево. Теперь шоссе бежало среди зеленеющих полей. Женщины собирали на них хлопок или срывали с пестрых кустов бутоны, которым предстояло пойти на парфюмерию. В придорожных каналах нежились буйволы, по шею погрузившись в мутную от ила воду, коегде паслись козы и стада овец с неправдоподобно толстыми хвостами. Черный «опель» раз за разом обгонял ослов, тянущих телеги, верблюдов, навьюченных корзинами с землей, и мужчин верхом на ослах. Жены всадников бодро шагали позади, неся на головах пухлые узлы. Алиса увидела здоровенного пузатого дядьку на таком маленьком ослике, что у всадника ноги доставали до земли. Она расхохоталась – зрелище было презабавное; Махмуд рассмеялся тоже.

– В Европе об ослах думают, что они упрямы и ленивы, – сказал он. – Но это неправда, на свете нет более трудолюбивых животных. К тому же они гораздо лучше лошадей переносят жаркий климат. В Египте они известны с незапамятных времен в отличие от верблюдов, которых сюда привели всего две тысячи лет назад. И все их уважают. Единственное, чего не способен полюбить даже самый большой поклонник этих животных, – это их голос. Ослиный рев и мертвого разбудит!

У каналов работали крестьяне, качая воду на поля с помощью архимедовых винтов и шадуфов – простых приспособлений вроде журавля. Время от времени Алисе попадались на глаза огромные водяные колеса – их вращали впряженные в лямку буйволы, а черпаками служили глиняные кувшины, закрепленные на деревянном ободе. Она удивилась, что столько народу работает, несмотря на пятницу. Неужели все они копты?

– Нет, – ответил Махмуд, когда она его об этом спросила. – Но египетский феллах действительно трудится без перерыва. Ему приходится все время орошать поля, а то они превратятся в пустыню. Наша страна огромна, в три с лишним раза больше твоей родины, но только пять процентов площади пригодны для жизни; остальное – пески. Мы теснимся на узком поясе плодородной земли, бегущем вдоль Нила, как сельди в бочке. Плотность населения здесь в семь раз выше, чем, например, во Франции. Хуже всего, что Египет зависел и зависит от разливов Нила; несмотря на весь труд крестьян когда воды оказывалось слишком много или слишком мало, люди умирали от голода. Поэтому неудивительно, что Великая Плотина в Асуане имеет для нас такое колоссальное значение. Когда водохранилище наполнится даже многолетняя засуха не будет нам страшна. Мы сможем управлять разливами Нила, орошать пустыню, электрифицируем всю страну. За какиенибудь несколько лет Египет изменится до неузнаваемости. Мы глубоко благодарны русским что они строят нам эту плотину.

Алиса ничего не ответила. Махмуд искоса взглянул на нее а потом улыбнулся и сказал:

– Я знаю, что вы, поляки, как и венгры и чехи, не слишком любите русских. Но мы относимся к ним иначе, чем вы, – та же ситуация, что с немцами и англичанами. Египет, к счастью, дальше от России, чем Польша, так что мы можем заигрывать то с Россией, то с Америкой, и, несмотря на доктрину Эйзенхауэра, не бояться интервенции. Вот бы такая расстановка сил держалась вечно! Если бы не соперничество между великими державами, у нас бы ничего не было. А так, если нам американцы не хотят давать трактора, мы можем обратиться к русским, и те это сделают охотно. Их трактора хуже, но они есть. С Великой Плотиной было точно так же: едва Соединенные Штаты отказались финансировать строительство, Россия сразу же предложила свою помощь.

Махмуд сбавил ход: проезжали через деревню. Несколько домов повнушительнее были из сушеного кирпича, остальные – глиняные мазанки.

– Вскоре после взятия власти Насер пересажал коммунистов в трудовые лагеря. Сейчас, когда Египет сблизился с Россией, ему пришлось их выпустить. Знаешь, что привлекательно в коммунизме для нас, индусов и вообще всего третьего мира? Конечно, прежде всего равная и справедливая дележка, это ведь совершенно необходимо; еще не так давно три четверти земель в Египте принадлежало богатейшим шести процентам населения. Но не менее важен атеизм. Это ключ к успеху, к равноправию женщин, к прекращению религиозных конфликтов. Взгляни на историю Индии. Даже Ганди погиб в результате покушения. Индиру наверняка тоже убьют когданибудь, если в Индии не произойдут радикальные перемены.

– Поверь, коммунизм вовсе не такая панацея, как тебе кажется. Мы в Польше коечто об этом знаем. Я думаю, если бы в России не было революции, она была бы счастливее.

– Ты ошибаешься. Иногда революция бывает просто необходима для прогресса. Именно благодаря революции стали великими державами Соединенные Штаты, Россия, наполеоновская Франция. Конечно, цена бывает огромна, но в известные исторические моменты другого пути нет. Так было и в Египте.

– Судя по тому, что я читала, ваша революция была почти бескровной.

– Махмуд рассмеялся:

– Ты имеешь в виду революцию Насера, верно?

– Да.

– А я говорю совсем о другом! Первая социальная революция произошла в Египте в конце Древнего царства, больше четырех тысяч лет назад. Вся страна была охвачена бунтом, батраки и рабы взялись за оружие. Чиновников убивали, их детям разбивали головы о стены, нападали на людей, которые носили одежды из тонких тканей. Врывались в пирамиды, грабили их, разбивали саркофаги и вытаскивали тела царей. Согласно одному из папирусов, бунтовщикам удалось даже похитить самого фараона.

– И что это все дало?

– Не поверишь, но основным достижением египетской революции стала демократизация посмертной жизни. Раньше к жизни в Западной Стране возвращался только фараон и избранные им придворные. А сейчас после смерти Осирисом становился каждый.

Они въехали в небольшой городок, и Махмуд остановил «опель» перед двухэтажным, выбеленным известкой зданием.

– Полицейский участок, – пояснил он. – У меня тут встреча. Пойдешь со мной?

– Нет, подожду у машины.

Чуть только Махмуд вошел в здание, Алису окружила толпа ободранных детей.

– Бакшиш, бакшиш, – шептали они, несмело улыбаясь.

Алиса дала им немного мелочи, после чего двинулась в сторону участка, чтобы избавиться от их общества. Но не успела она подойти к дверям, как в них появился Махмуд.

– К сожалению, человека, с которым договорился о встрече, я не застал. Мне посоветовали вернуться через час. Может, поедем чтонибудь посмотрим?

– Охотно. Больше всего мне бы хотелось увидеть погребальные портреты. В каирском музее их было не слишком много.

– К сожалению, в Файюме их вообще нет. Большую их часть из Египта вывезли. Зато мы можем поехать туда, где их нашли, на кладбище эллинистической эпохи в Гаваре. Само кладбище неинтересно, но оно расположено рядом с пирамидой Аменемхета III, которую стоит посмотреть.

– Прекрасно.

– Как раз во времена Аменемхета III Египет достиг вершины могущества, – продолжил Махмуд, когда они сели в машину и отъехали от участка. – Революция, о которой я тебе говорил, случилась в конце правления Пепи II. Он правил девяносто четыре года; власть фараонов при нем ослабла, и начался экономический кризис, который привел к революции. Но после переходного периода Египет возродился могучей державой. Такие правители, как Сенусерт II и Аменемхет I, распространили свою власть на Нубию и Западную Азию. Следующий фараон из этой династии, Сенусерт II, благоустроил Файюм, превратив здешнее озерцо в место сбора нильской воды, а Аменемхет III, его внук, благодаря постройке плотины и сети каналов сделал из Файюма житницу Египта. И хотя у него уже была пирамида в Дахшуре, он распорядился соорудить себе новую именно здесь.

Алиса ожидала увидеть чтото похожее на пирамиды в Гизе, но усыпальница Аменемхета III оказалась совсем другой. Девушка стояла перед могучим осыпающимся холмом; когда подъехали ближе, оказалось, что он весь построен из сушеного кирпича. Но издалека сходство с курганами под Краковом было просто ошеломляющим.

– Внутрь заходить нельзя, – сказал Махмуд, когда они вышли из машины, – но пусть нынешнее состояние пирамиды тебя не обманывает. Раньше, когда ее стены были облицованы камнем, она выглядела поистине величественно. Перед началом строительства в земле выкопали яму и опустили в нее погребальную камеру владыки из цельной глыбы желтого кварцита. Это было большое достижение, ведь камера весила, как подсчитали, сто десять тонн, В античные времена восхищение вызывал также погребальный храм Аменемхета III, который греки называли Лабиринтом. По Геродоту, в нем было три тысячи помещений. К сожалению – сама видишь, – от него почти ничего не осталось.

Полчаса они ходили вокруг пирамиды, после чего вернулись в участок. Внутрь вошли вместе; в темном зале над доской для триктрака сидели двое полицейских в белых мундирах и черных беретах с кокардами. При виде Махмуда они вскочили со стульев. Поговорив с ними поарабски, капитан сообщил Алисе:

– Вот незадача! Человек, с которым мне нужно было увидеться, прислал сына с известием, что появится только завтра в два. Чтото с ним случилось. Такто я бы переночевал на месте, но ты, наверное, хочешь, чтобы я отвез тебя в Каир, правда?

– А поезда или автобуса нет?

– Поезда нет, а автобусы ты сама видела. Не может быть и речи, чтобы я позволил тебе ехать на чемто подобном. Ничего не поделаешь: отвезу тебя и вернусь.

– А отель тут какойнибудь есть?

– У озера – постоялый двор, там любил останавливаться король Фарук.

– Тогда я тоже останусь до завтра, – решила Алиса; – Сегодня я собиралась погулять по старому Каиру, но сделаю это в другой раз. А платье два дня какнибудь продержится.

Ее мучила совесть – они ведь договорились с Абибом; но делать было нечего.

– Когда увидишь озеро Карун, ты не пожалеешь, – сказал Махмуд, снова садясь в черный «опель». – Обещаю.

Они вернулись той же дорогой до развилки близ руин Караниса и свернули влево. Вскоре перед ними раскинулась поблескивающая гладь озера. Рыбацкие лодчонки неподвижно стояли на спокойной поверхности.

– При Птолемеях за озером ухаживали; оно тогда называлось Моерис, – сказал Махмуд, пока они ехали вдоль бананов и олив, заполонивших берег. – Но в римские времена вся эта местность пришла в упадок, в озеро перестала поступать свежая вода. За две тысячи лет оно уменьшилось вдвое и стало соленым. Единственная надежда сделать его снова пресным связана с Великой Плотиной. Благодаря ей можно будет поднять уровень воды, а то и ликвидировать засоление.

– Неудивительно, что ты любишь русских, если от вашей плотины столько зависит, – сказала со вздохом Алиса. – А ты правда хочешь, чтобы в Египте настал коммунизм?

– Честно говоря, не знаю. Важнейшая задача, которая стоит перед нами сейчас, – это интеграция с другими арабскими странами. Нас объединяет язык, культура, религия, история – словом, все. В начале 1958 года Египет заключил союз с Сирией, месяц спустя к нам присоединился Северный Йемен. Мы рассчитывали, что скоро в это содружество вступят другие страны, и получится одно мощное арабское государство. К сожалению, иностранные державы принялись вставлять нам палки в колеса, и союз распался уже через три года; от него осталось только официальное название Египта: Объединенная Арабская Республика. Насер не хочет от него отказываться – он все еще надеется воссоздать такое же арабское государство, как при калифах. Вот когда это ему удастся, тогда и надо будет думать, какой строй ввести. Но я, как и Насер, не хочу, чтобы воцарился шариат, кораническое право, – это ведь был бы возврат к временам средневековья.

Он остановил машину в тени деревьев на круговом подъезде перед двухэтажным зданием с надписью «Auberge du Lac».[19] Хотя кондиционера не было, внутри царила прохлада. Стены украшали охотничьи трофеи последнего египетского короля; головы гиппопотама и тигра и рога дюжины антилоп и коз. Однако было ясно, что лучшие времена для этого постоялого двора остались позади – краска со стен облупилась, большой круглый стол и глубокие кожаные кресла покрыты толстым слоем пыли, а портье, он же официант, одет в порванную галабию. Портье сообщил им, что в гостинице никого нет, так что гости могут занять самый роскошный номер, тот, в котором останавливался Фарук.

Махмуд заказал ужин, а затем, выпив по холодной «коле», они с Алисой вышли на прогулку. Гостиница стояла напротив деревянного мола, с которого несколько подростков удили рыбу самодельными удочками. Две девочки, широко улыбаясь, перешучивались с ними. При виде чужих они на миг, умолкли, после чего защебетали еще оживленнее. Алиса и Махмуд дошли до конца мола и облокотились на балюстраду. Махмуд закурил.

– Бедные дети. Они не осознают, что еще дватри года – и их свободе конец. Равноправие полов у нас существует только в детстве; потом женщина должна во всем слушаться мужа. Им еще повезло, что родились в деревне. У крестьянок изза нищеты больше свободы – приходится много трудиться всей семьей, чтобы свести концы с концами. В городе всего двадцать лет назад консервативные мужья вообще запрещали женам выходить на улицу. Даже теперь женщине не стоит слишком долго бывать вне дома: сделала покупки – и сразу обратно. Тебя не удивило, что ты ни разу не видела здесь ни одной официантки, продавщицы, кассирши? Профессии, которые у вас давно феминизированы, тут остаются в мужских руках. Женщине позволено заниматься только кухней и детьми. – Он снова взглянул на девочек. – Что хуже всего – если судьба им не улыбнется, то их мужьями будут дряхлые старики.

– А почему они обязаны выходить замуж за стариков?

Махмуд пожал плечами;

– Жених всегда старше невесты. Главная причина та, что за жену надо платить, а молодому это не под силу. Только когда разбогатеет, он покупает себе жену, а спустя несколько лет и вторую, и третью. В деревне девушка стоит восемьдевять фунтов, почти столько же, сколько осел.

– А в городе?

– В городе, особенно в высших сферах, случается что дороже хорошей машины. Многим моим друзьям уже за тридцать, и они все еще не собрали нужной суммы.

– А ты? Ты женат?

– Нет. Хотя в моем случае деньги как раз не помеха. Просто до сих пор никого не нашел. Я мечтаю о такой девушке как ты, с которой я мог бы свободно встречаться, разговаривать обо всем. Но несмотря на все перемены последних лет в Каире такую вряд ли найдешь. – Он вздохнул. – У Насера одна жена, у людей из его окружения – тоже. Как только он пришел к власти, запретил клиторидектомию – удаление клитора у женщин. Но среди феллахов это до сих пор практикуется и у мусульман, и у коптов. Девушек калечат, чтобы ослабить половое влечение, чтобы до брака они ни с кем не встречались, а позже не изменяли мужьям. Как будто хоть одна египетская девушка вообще допускает такую мысль: это же был бы позор и для нее, и для всей ее семьи!

Алиса невольно сжала бедра.

– Первый раз о таком слышу! – воскликнула она.

– Удаление клитора – это еще ничто в сравнении с инфибуляцией, которую практикуют в Судане и еще в некоторых странах. Она состоит в сшивании половых губ; только после брака муж распарывает шов. Думаю, нужно лет десять – пятнадцать, чтобы все эти жестокие обычаи отошли в прошлое. В Египте прогресс явно есть; женщин с закрытым лицом уже почти не видно, хотя, когда я был ребенком, почти все замужние носили чадру. – Он помолчал, словно в нерешительности. – Я должен тебе признаться. У меня не только нет жены, но я вообще ни разу еще не спал с женщиной. В арабских странах, где ликвидирована проституция, это дело обычное: мужчина, хочешь не хочешь, тоже вынужден сохранять чистоту до брака.

Алисе стало его жаль. Она не знала, что и сказать, только взяла его за руку и крепко сжала.

Еще с четверть часа они стояли на молу, глядя на солнце, которое все быстрее клонилось к закату. Когда оранжевоапельсиновый шар исчез за песчаными холмами на западном берегу, они вернулись в гостиницу.

Только поднявшись наверх, Алиса поняла, как проголодалась: в апартаментах Фарука их ждал накрытый стол. Посредине горели свечи в массивном серебряном канделябре, а у каждой тарелки стояли мисочки с разноцветными соусами. Через пару минут в комнату вошел мальчик с огромным подносом, уставленным египетскими деликатесами. Пир обещал получиться на славу.

4

Когда поутру Алиса открыла глаза, Махмуд все еще спал рядом с ней, откинув руку назад. Глядя на его гладко выбритую подмышку, она вспомнила свое удивление, когда оказалось, что египетские мужчины избавляются от волос не только под мышками, но и в паху. Хотя голова была словно ватой набита, и мысли продирались сквозь нее с огромным трудом, понемногу Алиса начала восстанавливать в памяти события прошлого вечера. Все было хорошо, пока после обильной еды, которую запивали только пивом, Махмуд не предложил ей – во имя равноправия полов – выкурить вместе шиш, или наргиле. Вот только не с табаком, а с гашишем.

От стеклянной колбы, полной розовой воды, отходили две трубки, завершавшиеся янтарными мундштуками; у каждого была своя трубка и свой мундштук, и дым можно было тянуть по очереди или одновременно, отчего жидкость в резервуаре громко бурлила. Поначалу Алиса не чувствовала ничего, кроме першения в горле. Она вдыхала благоуханный дым и вглядывалась в бурлящую воду, слушая Махмуда, который опять чтото говорил о пропасти, разделяющей женщин и мужчин в мусульманских странах. Потом бурление воды показалось ей таким забавным, что она истерически расхохоталась, Махмуд тоже смеялся и говорил без умолку. Еще позже ей показалось, что она начинает быстро расти, а потом так же быстро уменьшаться. Вдруг она испугалась: обшитая цветной тканью трубка с мундштуком превратилась в огромную волосатую гусеницу, которая извивалась у нее перед носом и силой пыталась забраться к ней в рот. Алиса вскрикнула, отбросила трубку и расплакалась. Махмуд вскочил со стула, встал перед ней на колени, принялся утешать. Прикосновение его мягких, теплых ладоней оказалось приятнейшей лаской из всех, испытанных ею в жизни. Он гладил ее по рукам, лицу плечам, груди; девушка чувствовала, как нарастает в ней возбуждение. Она начала потягиваться, как кошка. Вдруг она вспомнила, что у Махмуда еще никогда не было женщины; тогда она крепко обняла его и сама поцеловала в губы. Ей казалось, что они так целуются уже несколько часов; потом они перебрались в другую комнату, на широкое королевское ложе, под балдахин из красного бархата. Махмуд оказался великолепен, без всяких скидок на первый раз. А может, это гашиш на нее так подействовал? Просто везение, что в гостинице не было других гостей, а то ее крики не дали бы им уснуть.

Она улыбнулась сама себе, легонько поцеловала Махмуда в плечо, а затем встала с постели и прошла в другую комнату. В гостинице не было ни электричества, ни канализации, но у зеркала стояли таз и кувшин с водой. Алиса умылась, оделась и сошла вниз.

Она сидела на молу, вглядываясь в голубую воду, когда услышала за спиной шаги. Это был Махмуд.

– Добрый день, – сказал он, смущенно улыбаясь. – Спасибо тебе.

Она поднялась и чмокнула его в щеку.

– Что будем делать? – спросила она.

– Пойдем наймем лодку и поплаваем по озеру.

Они отправились на ближайшую пристань, где Махмуд без труда убедил рыбакаоборванца одолжить им лодку, он сел на весла, Алиса устроилась напротив. Хватило пары десятков сильных движений, чтобы оказаться заметно далек от берега. Лодка шла по неподвижной воде почти беззвучно.

– Когда мы разговаривали вчера о равноправии, я забыл тебе сказать, что в Египте жили две величайшие феминистки в истории человечества. Первая – Хатшепсут, женщинафараон; вторая – Шаджар адДурр, единственная женщина, которая правила мусульманским государством. О Хатшепсут знают все, кто приезжает в Египет, но до сих пор мне не попадался ни один иностранец, которому чтонибудь говорило бы имя Шаджар адДурр. Она была женой предпоследнего правителя из династии Айюбидов; после смерти мужа и его сына женила на себе предводителя мамелюков и посадила его на трон, а когда тот захотел взять себе вторую жену, велела его убить и объявила себя правительницей Египта. Вас, иностранцев, интересуют в нашей стране только древнейшие памятники, а ведь Каир – один из великолепнейших городов арабского мира. Тут прекрасный исламский музей, несколько сотен мечетей, красивейшие гробницы мамелюков. Именно в арабском Египте родилось большинство сказок «Тысячи и одной ночи», здесь же происходит и их действие. Несколько древнейших – из Индии или Персии, около трех десятков сложены в Багдаде, остальное – работа египетских рассказчиков эпохи мамелюков.

– Правда? – удивилась Алиса. – А расскажи мне чтонибудь из этих египетских сказок.

– Хорошо. Как ты наверняка знаешь, Шехерезада рассказывала сказки царю Шахрияру, чтобы сохранить голову на плечах, потому что правитель однажды открыл, что жены и наложницы изменяют ему, и поклялся, что с этих пор будет каждый вечер брать в постель новую девушку, а поутру отправлять ее на казнь. Когда же спустя три года девушек в стране больше не осталось, удрученный визирь не знал, что делать, а открыть государю правду боялся, тем более что у него у самого были две красивые незамужние дочери, Шехерезада и Дуньязада. До сих пор их удавалось прятать. Но Шехерезада верила, что сказки помогут спасти жизнь и ей, и сестре; она убедила отца отвести ее вечером в спальню к Шахрияру, а там начала плакать, что хочет попрощаться с сестрой. Тогда правитель велел привести Дуньязаду и овладел Шехерезадой в ее присутствии. Когда же он отдыхал, Дуньязада – как было велено сестрой – попросила рассказать ей сказку. Царь слушал с огромным интересом, но девушка не закончила до утра, и он подумал, что отдать ее палачу можно будет и завтра. И так каждое утро Шехерезаде удавалось отдалить казнь еще на день; наконец она рассказала больше тысячи сказок и родила правителю троих сыновей, и тогда Шахрияр решил на ней жениться. Именно потому, что Шехерезада пыталась спастись от казни, в ее рассказах так часто появляется мотив отрубленной головы. А у меня сложилось впечатление, что тебя интересуют отрезанные головы, вот про нихто я и расскажу тебе сказку.

– Они меня вовсе не интересуют! – запротестовала со смехом Алиса. – Но я охотно послушаю.

Махмуд отложил весла, закурил и начал свой рассказ.

СТАРИННАЯ АРАБСКАЯ СКАЗКА

В прежние века жил в дальней земле царь, а у него был сын, прекрасный, как луна, вступающая в ночь полнолуния. Страна этого царя лежала над морем, а столица его называлась Белым Городом, потому что и дворец правителя, и дома всех жителей были из мрамора, белее молока кобылицы. Купцы и моряки, посещавшие Белый Город и видевшие его чудеса, утверждали, что из всех столиц мира лишь Каир столь же богат и великолепен.

Когда Камар Касим, ибо так звали прекрасного царского сына, услышал, что говорят чужеземцы, прибывшие из дальних стран, он решил сам убедиться, вправду ли Каир столь же прекрасен, как и Белый Город. Он умолял отца, чтобы тот позволил ему отправиться в путь, но царь не хотел его отпускать, потому что был очень стар и боялся, что умрет, прежде чем тот вернется.

Но, видя, как Камар ходит печальный и поникший, царь скрепя сердце в конце концов согласился. Царевич поцеловал руку отца, обещал вернуться как можно скорее и сел на купеческий корабль, направлявшийся в Египет.

Много дней они плыли, и тут на море поднялась страшная буря. Капитан испугался, как бы огромные волны не смыли царевича с палубы, и привязал его к мачте толстым канатом. Но вскоре налетел такой сильный ветер, что мачта с треском сломалась и упала в воду, и царевич вместе с нею.

Буря давно утихла, а Камара все носило по морю, и нигде не было видно ни пяди суши. Он поклялся, что если уцелеет, то вернется к отцу и никогда больше не отправится ни в какое путешествие. На второй день он так ослабел, что боялся не дожить до утра. Но прежде чем зашло солнце, показался корабль.

Камар принялся кричать и бить по воде руками, и корабельщики наконец его заметили. Двое из них спрыгнули в воду и разрезали канат, привязывавший его к мачте, другие бросили ему веревку и втащили на корабль. Царевич хотел поблагодарить их, но они вдруг подхватили его под руки, стащили по трапу вниз и заперли в каморке, которая насквозь провоняла рыбой. Камар кричал, что он царский сын, и обещал, что, если его отвезут в Белый Город, отец щедро их наградит. Но моряки не верили его словам, а над обещаниями только смеялись и сказали ему, что они пираты и вытащили его из воды только затем, чтобы продать в рабство.

Когда назавтра приплыли в порт, капитан пиратского корабля и двое крепких матросов связали Камару руки, отвели на невольничий рынок и продали торговцу, с которым уже не раз обделывали подобные дела. Красота юноши восхитила торговца, и хотя он громко протестовал, что капитан хочет за него больше, чем стоит небесноокая черкешенка со свидетельством о девственности, однако же заплатил за него половину запрошенного, чего между ними никогда прежде не случалось. А чуть только пираты ушли, тотчас перепродал царевича другому торговцу втрое дороже.

Камар пытался убедить своего нового хозяина, что он не раб, а царский сын, выловленный из моря пиратами, но торговец расхохотался и заявил, что слыхал истории и получше. Юноша погрустнел, и, увидев это, торговец похлопал его по плечу и сказал: «Не печалься, я тебя абы кому не продам. Ведь я отправляюсь в Каир, где самый большой на свете невольничий базар, и за красивого юношу там можно выручить целую тысячу дирхемов. А с таким дорогим рабом никто не будет плохо обращаться и не станет принуждать его к тяжелому труду».

Несколько дней спустя торговец нанял корабль и погрузил на него двести рабов, сто рабынь, десять надсмотрщиков вооруженных длинными бичами, и тридцать молочных коз' Камар думал, что коз тоже хотят продать в Каире, но оказалось, что торговец взял их затем, чтобы рабыни мыли тело их молоком, потому что это очень хорошо для кожи. После долгого пути приплыли в другой порт, гораздо больше того из которого вышли. Здесь торговец нанял сто двенадцать дромадеров и пристал к большому каравану, направлявшемуся в Каир. Камара, единственного из рабов, посадили верхом на верблюда. Остальные бежали, звеня цепями. Но старый верблюд, на котором ехал юноша, был гораздо медлительнее, чем верблюды надсмотрщиков, так что о побеге не могло быть и речи.

Когда караван добрался до Каира, Камар совсем не обрадовался при виде города, который еще недавно мечтал посетить. Он шел, опустив голову, и почти ничего не видел вокруг.

На огромном базаре торговца и его товар сразу окружила толпа. Легко было заметить, что среди выставленных на продажу мужчин Камар вызывает самый большой интерес. Клиенты предлагали за него все более высокую цену, но торговец только смеялся и качал головой. Он ждал купца, который поставлял рабов ко двору султана, ибо рассчитывал, что красота юноши обратит на себя его внимание.

Наконец появился султанский поставщик. Видно было, что он положил глаз на Камара: он внимательно осмотрел юношу и спросил торговца о цене. Когда тот сказал, что не намерен продавать этого раба меньше, чем за двести динаров, поставщик расхохотался.

– Да, я ищу красивого юношу для службы в султанском гареме, – сказал поставщик. – Но он должен быть евнухом, а этот юнец не оскоплен. Если я покупаю курицу к обеду, то хочу чтобы она была ощипана и выпотрошена. Если я покупаю раба в гарем, то хочу, чтобы он был скопец. Сам посуди: если я велю отрезать ему ядра, мне придется держать его у себя, пока рана не заживет. А ну как парень умрет? Такое случается редко, но как знать! Впрочем, юноша мне нравится я дам тебе за него сто динаров.

Камар задрожал от страха за свое естество, зная, что поставщик предлагает на двести дирхемов больше, чем торговец надеялся получить. Но тот, вырывая волосы из бороды, кричал, что не собирается продавать юношу себе в убыток. Они азартно торговались, но тут вдруг из толпы выступил старик с изборожденным морщинами лицом и длинной седой бородой. Взглянув на Камара, он сказал торговцу:

– Мне нравится этот раб. Дам тебе за него двести динаров, он того стоит.

По толпе прошел шум – старика Дубана в городе все знали, уважали его и титуловали хакимом, потому что он был весьма учен, особенно в искусстве врачевания.

Забрав Камара домой, хаким Дубан не только не велел ему выполнять никакой работы, но даже приказал слугам заботиться о новом рабе, как о нем самом. С тех пор царевич изо дня в день ел изысканные яства и пил только молоко и розовую воду. Целыми днями он мог ничего не делать; только вечером хаким Дубан звал его к себе в кабинет, где принимал больных и готовил для них лекарства, отчего вокруг разносился запах всевозможнейших трав. Он приказывал юноше раздеться донага, после чего внимательно осматривал его со всех сторон, щупал мускулы, тверды ли они, мерил ширину плеч и причмокивал от восхищения.

Поначалу Камар не говорил своему хозяину, кто он на самом деле, потому что боялся опять показаться смешным. Но в конце концов, исполнившись веры в мудрость хакима Дубана, юноша открыл ему правду о себе и рассказал, что с ним приключилось с той минуты, когда он взошел на корабль.

– Хорошо, что ты мне это сказал! – воскликнул старик. – Я сейчас же напишу твоему отцу. Если твоя история подтвердится и царь вернет мне сумму, которую я за тебя заплатил, – я отпущу тебя на волю. Но пока что никому больше не говори кто ты, хорошо?

Камар не сомневался, что, получив письмо, отец немедленно пришлет в Каир визиря с мешком денег. Но он понимал, что для этого нужно время, и вооружился терпением.

В один прекрасный день он проснулся поутру и нашел рядом с подушкой сложенный листок. Исполнившись любопытства, он развернул его и прочел: «Тебе грозит страшная опасность! Беги из этого дома!» Тогда он расхохотался, уверенный, что это написал слуга, завидуя милостям, которыми хозяин осыпал нового раба. «Он хочет склонить меня к побегу в надежде, что или мне это удастся, или меня схватят и накажут», – подумал Камар. У царевича не укладывалось в голове, что какаято опасность может его подстерегать в доме у добродетельного и всеми уважаемого старика, который с самого начала так хорошо к нему относится.

На следующее утро юноша снова нашел рядом с подушкой листок, но на этот раз при нем лежал золотой браслет необычайно тонкой работы. Камар рассмотрел его с удивлением, после чего прочитал записку: «Умоляю, не медли! Беги сегодня же! Если нужны деньги на дорогу, продай мой браслет!» Теперь он не знал, что и думать. То ли браслет подкинул завистливый слуга, чтобы обвинить его в краже и скомпрометировать в глазах доброго старика, то ли его оставила законная владелица, искренне веря, что ему грозит опасность?

В доме хакима Дубана были только три женщины: дочь мудреца и две ее служанки. Камар никогда их не видел, потому что ему, разумеется, не было входа в женские помещения; только со слов хакима он знал, что его дочь зовут Айша и она столь же умна, сколь и красива. Быть может, это ее браслет. Но если так – от какой же опасности она хочет его предостеречь?

Заинтригованный царевич решил, что вечером ляжет в постель в обычное время, но до самого утра не сомкнет глаз А если снова ктото появится, он схватит ночного гостя и заставит его открыть правду.

Когда после ужина хаким позвал его к себе в кабинет, юноша явился, и, окинув его взглядом, хаким заметил, что тот очень плохо выглядит.

– Боюсь, у тебя начинается болезнь, – сказал хаким, касаясь его лба. – На всякий случай выпей это лекарство.

Камар чувствовал себя хорошо, но послушался и вылил настой. Почти в тот же миг его охватила такая слабость, что ему пришлось сесть.

Когда он снова открыл глаза, то лежал на своей постели, а хаким Дубан склонялся над ним.

– Ты болел несколько дней, сын мой, – сказал он, поднося Камару к губам чашу с зельем. – К счастью, жар наконец утих. Но еще по крайней мере неделю ты не должен вставать.

Камар выпил настой и снова погрузился в сон. Когда он проснулся, царила ночь. Мудреца в комнате не было. Юноша с трудом слез с постели; все кости у него болели, суставы трещали на каждом шагу. Он зажег лампу, и когда в ее свете увидел свою ладонь, вскрикнул от изумления и страха. Пальцы стали кривыми и морщинистыми, тыльная сторона ладони покрылась старческими пятнами. Он подошел к зеркалу, в котором раньше с удовольствием любовался собою, гордясь своей красотой. Лицо его было такое же, как всегда, но фигура странным образом сгорбилась, грудь впала, живот отвис. Он торопливо сбросил одежду, снова взглянул в зеркало и чуть не обомлел: увидел отвратительное тело, покрытое морщинами, с тонкими, как палки, руками и ногами, словно у дряхлого старца, стоящего на пороге смерти. Юноша заплакал над собой, пораженный тем, какие ужасные следы оставила по себе болезнь. С одной стороны, он испытывал благодарность к хакиму Дубану, который спас ему жизнь, а с другой – сам не знал, не лучше ли умереть, чем жить с таким отталкивающим видом.

Он сидел на постели и всхлипывал, когда ему вдруг пришло в голову, что он напрасно печалится – мудрец наверняка даст ему целебные отвары или другие средства, которые позволят вернуть его телу прежнюю красоту и ловкость. Утешившись этой мыслью, он уже собирался отправиться на поиски хакима Дубана, когда в комнату тихо вошла женщина с лицом, закрытым чадрой; окутавшая ее черная одежда не могла скрыть ее манящей стати. Воздух наполнился ароматом дивных благовоний.

– Почему ты меня не послушался, почему не бежал? – спросила она голосом, исполненным печали, посылая юноше страдальческий взгляд больших черных глаз. – Мой отец украл твое тело. Если не веришь мне, присмотрись к нему повнимательнее. Завтра ночью я приду опять, и мы вместе подумаем, что делать и как вернуть его тебе.

Сказав это, она вышла из комнаты так же бесшумно, как и вошла. Царевич лежал в полном замешательстве, совершенно не зная, что обо всем этом думать. Он подождал до утра, а затем встал с постели и направился вниз.

Он медленно спускался по лестнице, держась за перила, и тут вдруг увидел старика. Но как же тот изменился! Вечно сгорбленный Дубан сейчас был прям как тростинка, а его движения, прежде медлительные, как у всех стариков, стали энергичными и быстрыми. Галабия, обтягивавшая широкие плечи мудреца, казалось, лопается по швам; более того, она доставала ему только до середины икр. Заметив Камара, хаким двинулся быстрым шагом к нему. Только спустя мгновение он опомнился, сгорбился и начал постарчески волочить ноги.

– Тебе еще нельзя вставать! – воскликнул он. – Ты должен отдыхать, пока не приедет посланец от твоего отца, чтобы тебя выкупить!

Камар не подал виду, что заметил какуюто перемену в наружности Дубана. Вместо этого он притворился, что все еще очень хочет спать, а встал оттого, что его мучила жажда. Он выпил немного воды и безропотно позволил отвести себя в комнату.

Однако он успел хорошенько присмотреться к ладоням Дубана, и ни тени сомнения у него не осталось. Девушка говорила правду: мудрец украл у него тело! Лицо осталось прежнее, но тело… это тело Камара. Царевич уселся на постели и горько заплакал. Он понятия не имел, как вернуть свое тело. Не представлял и того, каким образом произошла замена. Неужели это была хитрость ифрита, к услугам которого прибегнул мудрец? Если так, то как заставить Дубана, чтобы он велел джинну отменить содеянное? Есть ли у Камара вообще хоть какойто шанс принудить к чемулибо человека, владеющего магией? Хоть бы уж приехал в Каир посланный отцом визирь! Может, ему удалось бы подкупить или напугать хакима. А пока что положение юноши выглядело безнадежным.

Весь день он лежал, погруженный в отчаяние, и размышлял над своей печальной участью. В конце концов он, должно быть, уснул, потому что, когда проснулся, была уже ночь, а на краю его постели сидела Айша. При виде ее царевич воспрянул духом: хоть один человек ему сочувствует и хочет помочь. Так и было: девушка без памяти влюбилась в юношу, когда украдкой увидела его обнаженным в кабинете отца. Его ослепительно прекрасное тело снилось ей с тех пор каждую ночь. Потому она и предупреждала его, что из дома хакима надо бежать.

– Теперь ты веришь, что я вчера говорила правду? – спросила она.

– Да, верю, – ответил Камар. – Но как случилось, что у меня тело твоего отца, а у него – мое?

– Очень много лет назад, когда на свете не было еще прадедов самых старых людей из живущих ныне, мой отец, хаким Дубан, нашел в старинной книге рецепт, как сделать порошок, обладающий чудодейственными свойствами. Если посыпать этим порошком шею только что отрезанной головы животного или человека, эта голова будет жить еще полгода. Если посыпать рану на том месте, где голова была отделена от туловища, то полгода будет жить тело. А если посыпать и то, и другое и сложить вместе, то голова в считанные мгновения опять прирастет к телу, не оставив следа. Отец приготовил порошок, и ему удалось тайно вернуть к жизни многих казненных.

Рецепт он нашел еще молодым врачом, когда единственной его целью было служить людям. Состарившись, он больше всего жалел, что, умирая, унесет с собой в могилу огромные познания, благодаря которым мог бы спасти еще множество пациентов. Что важнее? – думал он: жизнь десятков, а может, и сотен больных – или молодость одного раба? В конце концов он купил молодого парня и объяснил ассистенту, как отрезать им обоим головы, а затем поменять их местами, посыпав раны порошком. Чуть только отец получил новое тело он с удвоенной энергией принялся за лечение.

Вскоре после этого его разумом овладел шайтан. Отец уже не ждал, чтобы его тело состарилось, но, движимый тщеславием, постоянно менял его на новое, более красивое. Хуже того, иногда он выбирал тело прекрасной рабыни, после чего с лицом, закрытым чадрой, выходил в город, заговаривал с мужчинами, приглашал их домой и отдавался им всевозможными разнузданными способами. Он говорил с ними писклявым голосом и никогда не открывал лица, так что те и не подозревали, что имеют дело с ненастоящей женщиной. Я знаю об этом потому, что однажды мне попал в руки дневник, в котором отец подробно описывал свои гнусности.

Через многомного лет запас порошка начал иссякать. Отец решил сделать новую порцию, но не мог найти древней книги, из которой вычитал рецепт. То ли она развалилась от старости, то ли он потерял ее при какомто из многочисленных переездов; обычно каждые сорок лет он меняет место жительства, чтобы не пошли слухи, что он живет вечно. Он помнил название книги, «Китаб ашШамс», но когда начал расспросы, оказалось, что никто о ней не слышал, даже величайшие мудрецы. Очевидно, экземпляр, который много лет назад попал к нему в руки, был единственным.

Взвесив порошок, отец убедился, что его осталось только на четыре перемены голов – или вдвое больше, если не приставлять голову раба к своему старому телу. Твое счастье, что ты царского рода и отец рассчитывает получить за тебя большой выкуп, иначе он отнял бы у тебя тело, а голове твоей позволил бы умереть.

Именно по той причине, что порошок уже почти иссяк, отец и оставался в своем последнем теле до столь преклонных лет. Лишь несколько месяцев назад он стал хуже себя чувствовать и начал каждый день ходить на невольничий рынок; но каждый раз возвращался с пустыми руками, потому что ни один из выставленных на продажу мужчин его не устраивал. В конидконцов он вернулся с тобой, а несколько дней назад поменялся с тобой телами.

– Ты вчера говорила, что мы вместе подумаем, как мне вернуть свое тело, – сказал с надеждой Камар.

– Да. – Девушка громко вздохнула. – Есть только один способ. Надо усыпить отца тем же настоем, который он дал тебе, отрезать вам обоим головы, посыпать порошком и поменять местами. К счастью, я знаю, где отец держит весь его запас. Но потом нам придется бежать, потому что, когда отец проснется, он захочет жестоко отомстить нам. Пойдешь на такой риск?

С одной стороны, Камару хотелось дождаться визиря, с другой – как можно скорее получить свое тело, а там будь что будет.

– Да, – решительно ответил он. – А ты? Ты правда готова помочь мне, а потом со мной бежать?

– Да, – подтвердила девушка и резким движением сорвала с лица чадру.

Ниже знакомых уже глаз Айши царевич увидел очаровательные щеки, покрытые стыдливым румянцем, алые уста, сладкие, как засахаренные зерна граната, и маленький носик с нервно подрагивающими ноздрями.

– Зачем ты это сделала? – спросил он, пораженный.

– Чтобы ты знал, что под этим покровом не таится лицо старухи. Я ведь тоже могла родиться многомного лет назад и менять тела, как отец.

Камар не мог не признать, что дочь Дубана говорит мудро, хотя такое подозрение и не приходило ему в голову. Они договорились встретиться на следующую ночь, и Айша вышла из комнаты.

Назавтра она появилась, одетая как для путешествия, и сказала Камару, что дала отцу снотворный настой. Они пошли к нему в спальню, отнесли спящего хахима в кабинет и уложили на полу. Камар лег рядом. Айша подсунула каждому под голову кусок дерева, вынула из тайного места сосуд с чудесным порошком, после чего сняла со стены великолепную, выгнутую полумесяцем саблю с широкой рукоятью.

Широко расставив ноги, она встала рядом с телом отца и, подняв обеими руками саблю, со всей силы замахнулась ею. Одного удара хватило, чтобы голова отвалилась от тела и покатилась по полу, обильно истекая кровью. Айша быстро схватила сосуд с порошком и посыпала им оба окровавленных среза, сначала на голове, а потом на теле. Кровь сразу перестала течь; грудь раз за разом поднималась, давая понять, что тело живет попрежнему. Закрытые веки тоже подрагивали, как бывает у людей, погруженных в глубокий сон.

Камар глядел на это с таким изумлением, что забыл о своем страхе. Айша же снова подняла саблю и на этот раз опустила острие на его шею. Юноша ощутил страшную боль, но когда Айша подняла его голову с пола и посыпала порошком, все как рукой сняло.

Теперь девушка приставила голову Камара к телу юноши, а голову отца – к старческому телу. Царевичу странно сдавило горло, но прошло немного времени, и он ощутил власть над всем своим телом и вскочил с пола, счастливый, что сердце у него в груди опять бьется сильно, а мышцы играют, как и прежде.

Что же до хакима Дубана, то он даже не проснулся, хотя его голова тоже соединилась с телом. Айша с Камаром отнесли его в спальню; вернувшись в кабинет, они смыли с пола кровь, потом умылись сами.

А затем Камар схватил саблю, Айша – сосуд с чудесным порошком, оба выбежали из дома хакима Дубана и сели на заранее оседланных коней. Они боялись, что когда мудрец проснется, то поднимет шум, что раб похитил у него дочь. Поэтому они как можно скорее покинули город, направляясь в сторону небольшого оазиса, который был знаком Айше.

Начинало светать, когда они добрались до высокой скалы на краю пустыня.

– С этого места на протяжении многих часов не будет ни клочка тени, – сказала девушка. – Сойдем же с коней и дадим им немного отдохнуть.

Камар натянул поводья и соскочил наземь, Айша сделала то же самое. Юноша наклонился, чтобы привязать коня, но вдруг услышал громовой рык, ржание перепуганных жеребцов и пронзительный крик девушки. Он поднял голову, и его глазам предстало ужасное зрелище: Айша лежала навзничь на земле, а дикая львица рвала ее тело когтями и зубами. Царевич схватил саблю, замахнулся и одним ударом отсек львице голову.

Затем он упал на колени возле Айши и начал осматривать ее раны. На животе у девушки зияла огромная кровавая дыра; шансов исцелиться не оставалось, с каждым ударом сердца жизнь уходила из девушки. Видя это, Камар молниеносно принял решение. Он поднял саблю и отсек девушке голову, посыпал рану чудесным порошком и приставил к телу львицы.

Затаив дыхание, он принялся ждать.

Вскоре львица с головой Айши поднялась с земли. Она долго молчала, так что Камар испугался, не потеряла ли она дар речи, но в конце концов тихо прошептала:

– Благодарю тебя, я знаю, что ты хотел как лучше. Но я бы предпочла истечь кровью, чем провести остаток жизни в виде чудовища.

– Айша, что ты говоришь! – вскричал Камар. – У нас ведь есть еще запас порошка. Я сейчас же сяду на коня, вернусь в Каир и куплю на рынке красивую рабыню. Привезу ее сюда, отрублю вам головы, приставлю твою к ее телу, и ты снова станешь женщиной, подобной другим женщинам!

– Нет, я не могу на это согласиться, – печально проговорила Айша. – Я поступила бы еще хуже отца, потому что он по крайней мере отдавал рабам свое старое тело. А что я могла бы предложить этой рабыне? Тушу четвероногого хищника? Нет, о драгоценнейший, наши пути должны разойтись. Поспеши в свою страну, а меня оставь здесь. Я буду жить в пустыне одна до конца моих дней.

– Но ведь я люблю тебя! – воскликнул Камар. – Я не могу тебя бросить!

– Если любишь меня, подари мне один день и одну ночь а потом уходи, – сказала ему Айша. – С этой поры каждый из нас должен жить своей жизнью.

Камар пытался возражать, но она и слушать его не желала. В конце концов он сбросил одежды и лег с ней под скалой, «они любили друг друга весь день, всю ночь и до полудня следующего дня.

– Тебе пора, любимый мой, – сказала наконец Айша, лениво потягиваясь светложелтым телом. – Но прежде чем ты уйдешь, сделай еще одно: высыпь из сосуда остаток чудесного порошка. Каждому на роду написана одна жизнь, и никто не должен этого переменять. Поэтому пусть лучше порошок смешается с песком пустыни, чем ты когданибудь впадешь в искушение поступить, как мой отец.

Камар взял сосуд и высыпал порошок на землю. Но он не хотел покидать Айшу, и в конце концов она покинула его. Он глядел, как она убегает, легко и пружинисто, на четырех крепких лапах, завершавшихся острыми, как бритвы, когтями. А затем, сев на землю, он заплакал над своей и ее судьбою, и сердце его переполняла скорбь.

Он рыдал так громко, что даже не услышал, как подошли четверо разбойников, которые много лет нападали на путников как раз под этой скалой. Они кинулись на него с криком, и не успел царевич схватить саблю, как один из них замахнулся мечом и отрубил ему голову.

Айша убежала еще недалеко и поэтому сразу вернулась, чуть заслышав крики разбойников. Нет зверя страшнее разъяренной львицы. Несколькими ударами сильных лап она повалила разбойников наземь и вырвала каждому сердце из груди. А затем, схватив в зубы голову Камара, отнесла ее к тому месту, где он высыпал чудесный порошок; по счастью, ветер еще не развеял его по пустыне. Когда шея юноши перестала кровоточить, Айша спешно вернулась за телом любимого и принялась тащить его в ту же сторону. Она тянула его зубами за одежду, но с непривычки это ей давалось с большим трудом.

Вдруг большой стервятник, описывавший над пустыней круг за кругом, камнем рухнул на голову Камара, схватил ее в когти и взмыл в небо, хлопая могучими крыльями.

Стервятник летел и летел. Камар, чьи глаза открылись, как только его рана затянулась от порошка, сначала видел внизу пустыню, затем поля, пальмы, деревни. Потом настала ночь, и он уже ничего не видел, а птица летела все дальше.

На рассвете царевич увидел озеро с берегами, заросшими густым лесом, а за ним поляну, на которой стояли странные круглые хижины, крытые пальмовыми листьями. Между хижинами суетились голые люди с кожей черной, как эбеновое дерево. Там были женщины, дети, были и воины, вооруженные длинными копьями и луками. Вдруг один из них взглянул в небо и увидел летящего над деревней огромного стервятника с человеческой головой в когтях. Он чтото крикнул остальным, натянул лук и выпустил стрелу. Другие мужчины последовали его примеру. Ни одна стрела из этого залпа не попала в стервятника, но птица, должно быть, испугалась: резко снизившись, она выпустила из когтей голову Камара, а сама полетела дальше. Голова же упала к ногам воина, который первым выстрелил из лука.

Когда Камар заговорил, жителей деревни объял ужас, они разбежались и спрятались в лесу. Царевич долго кричал и убеждал их, что не причинит им вреда, прежде чем они решились вернуться. Но он все еще опасался, как бы они от злости, что он их напугал, не изрубили ему голову на куски, если он откроет им правду. Поэтому он сказал, что он великий колдун из страны, лежащей над Нилом, и принялся нещадно ругать их за то, что они стреляли в стервятника.

– На свете нет такой сильной птицы, чтоб подняла взрослого мужчину, поэтому каждый раз, когда мне надо куданибудь срочно добраться, я отделяю голову от тела и велю стервятнику ее доставить в известное место, – заявил он. – А раз вы спугнули моего стервятника, то вам придется самим отнести меня туда, откуда я прибыл.

Он хотел как можно скорее убедиться, позаботилась дм Айша о его теле или же оно погибло, а тогда и голова перестанет жить, как только пройдут шесть месяцев. Но жители деревни не захотели исполнить его желание. Они были в восторге, что у них в деревне появилась голова могучего колдуна, которая будет их оберегать от всякого зла. Голову поместили посредине алтаря в специально выстроенной богатой хижине и окружали с этих пор большим почетом. Вождь деревни каждый вечер приходил к голове советоваться по важным делам а две его дочери были обязаны три раза в день намазывать ее куриным жиром, чтобы она красиво блестела.

Дочерей вождя звали Узири и Акили, и обе были очень красивы. Груди у них были большие и упругие, с вызывающе торчащими сосками, а ягодицы твердые и такие круглые, что слюнки текли у каждого, кто на них глядел. Единственную их одежду составлял короткий фартушек, украшенный кораллами, зато у каждой на голове красовался золотой обруч, а на руках и на шее – сотни нанизанных на нити маленьких ракушек, которые у туземцев стоили дороже золота. Девушки намазывали щеки и лоб Камара чувственными движениями длинных, тонких пальцев, причмокивая от восхищения перед красотой его лица. Со временем, видя, что он совсем не против этого, они начали снимать голову с алтаря, целовать в губы и прижимать к груди. Камару нравилась эта фамильярность, поскольку дочери вождя были ему очень по душе.

В один прекрасный день, лаская его как обычно, Узури и Акили принялись вздыхать: ах какая жалость, что у него нет тела и он не может заниматься с ними любовью! Он же сказал им на это, что тело у него есть, но осталось в далекой стране. И обещал, что если они доставят туда его голову, то он, когда его голова соединится с телом, сделает их своими женами.

Узури и Акаили долго советовались между собой, но в конце концов возразили, что не могут поступить против воли отца и лишить родную деревню такого могучего григри. Услышав это, Камар разрыдался и открыл им, что он вовсе не великий колдун. Он рассказал им всю свою историю, не утаив и того, что, когда со дня отсечения головы пройдет полгода, она перестанет жить.

Прекрасная Узури собиралась уже передать отцу все услышанное, но Акили была умнее сестры и знала, что это ничего не даст и вождь все равно не захочет расстаться с чудесной головой. И она убедила сестру, что надо в ближайшую же ночь забрать голову и бежать из деревни.

Так они и сделали. Сели в лодку, переправились на другую сторону озера и начали продираться через джунгли. Так они странствовали много дней, пока не дошли до возделанных полей, тянущихся вдоль Нила.

Царевич боялся не успеть: время шло, а сестры все еще были далеки от цели. Однако судьба им благоприятствовала, и после множества приключений они добрались наконец до скалы, под которой на Камара напали разбойники. Тут они вынули голову из корзины, в которой несли ее всю дорогу, и поставили на камне в тени.

Дрожащим от напряжения голосом Камар принялся звать Айшу. Вотвот ему предстояло узнать, вернет ли он себе свое тело и будет жить или ему вскоре придется навсегда покинуть этот мир. Может, Айши здесь уже нет? Может, она устала ждать?

По счастью, Айша жила в пещере поблизости от скалы и, едва заслышав призывы царевича, прибежала к нему большими скачками. При виде Камара она несказанно обрадовалась, и царевич узнал, что тело все еще ожидает его.

Оказывается, сразу после того как стервятник унес голову царевича, львица с головой Айши оттащила его тело туда, где Камар высыпал порошок, а затем спрятала в ближайшей пещере и с тех пор заботилась о нем, как только умела. Поливала водой, чтобы оно не иссохло, смазывала смесью молока и меда, чтобы подкрепить его. И все же тело очень исхудало. Живот присох к позвоночнику, все ребра были ясно видны под кожей. Так что, едва голова приросла к туловищу, юноша почувствовал страшный голод. Он ел и пил без перерыва три дня и три ночи, пока не насытился и его тело не стало снова приятно для глаз. Лишь тогда он рассказал Айше, что с ним было с тех пор, как его голову унес стервятник, и представил Айше Узури и Акили, хотя и боялся, как бы она в ярости не растерзала обеих, услышав, что он обещал жениться на них. Но та возложила им на плечи свои могучие лапы и старательно облизала их черные щеки в знак благодарности за спасение жизни Камара, и сказала, что они близки ей, как родные сестры, и она ничего не имеет против того, чтобы он на них женился.

В той же пещере, где Айша держала тело Камара, оказались и сокровища, собранные разбойниками. При виде ящиков, полных золотых монет и драгоценных камней, царевич обрадовался: теперь будет на что вернуться к отцу на родину. Он мечтал снова увидеть старого короля и оказать ему почтение и сыновнюю любовь.

Айша же пересказала ему подслушанный ею разговор двух путешественников, которые не заметили, как она подкралась к их костру. Из их беседы стало ясно, что визирь, посланный выкупить Камара из неволи, уже прибыл в Каир и находился при дворе султана. Тот принял его радушно и стал помогать в поисках, но никто не знал, что стало с царевичем, а хаким Дубан умер в ночь побега. Визирь бы давно уже отчаялся и вернулся в Белый Город, но старый царь слабел с каждым днем и желал лишь увидеть сына, чтобы передать ему трон и спокойно умереть.

Камар спросил Айшу, хочет ли она уехать с ним в его страну, но та ответила, что лучше проведет остаток жизни в пустыне, вдали от человеческих глаз. Царевич нежно простился с ней, а затем вместе с Уаури и Акили направился в Каир.

Явившись в султанский дворец, он увидел отцовского визиря. Сановник так обрадовался при виде царевича, что пал ниц перед ним и разрыдался от счастья. Камар помог ему встать, прижал к груди и распорядился немедленно собираться в дорогу.

Прежде чем двинуться в путь, Камар рассказал султану обо всем, что с ним приключилось. Рассказ поразил государя, но более всего подивился он благородству Айши. И он велел своему визирю призвать лучших художников, чтобы в память об этой необычайной истории вырезать из скалы, под которой на Камара напали разбойники, огромную скульптуру львицы с человеческой головой.

Уже без происшествий царевич вернулся вместе с визирем и его свитой в Белый Город. Отец при виде его исцелился и правил еще много лет. Когда же наконец пришла за ним та, что губит радость, трон занял Камар и правил долго и мудро.

Он горячо любил двух своих чернокожих жен, хотя, как положено настоящему царю, имел, кроме них, еще сто других, а также тысячу прекрасных наложниц. Охотнее всего, однако, проводил он время в обществе Узури и Акили и безумно любил, когда они натирали ему лицо и тело куриным жиром. А когда и их забрала та, что разделяет и разлучает, объявил по всей стране трехдневный траур.

– Какая удивительная сказка! – воскликнула Алиса. – Так Сфинкс в Гизе – это изваяние Айши?

– Выходит, что так, – подтвердил с улыбкой Махмуд. – Сказка соединяет в себе исламские и египетские мотивы.

– Но ведь у Сфинкса мужская голова! К тому же он гораздо старше, чем те времена, о которых идет речь в сказке.

– Ну да, конечно. Но ведь в те времена, когда ее сложили, никто не знал ни того, сколько лет Сфинксу, ни даже того, что он изображает мужчину. Нам это кажется очевидным: мыто знаем, что у него на голове клафт – а это мужской головной убор, – и что давнымдавно у него была борода. А в тринадцатом веке об этом и не подозревали. Вот сказка и пытается объяснить, откуда взялась эта огромная статуя.

– А почему в ней не говорится о пирамидах?

– Может, потому, что они моложе Сфинкса? – Махмуд расхохотался. – Только не спрашивай меня, откуда сказочник узнал об этом. Или откуда он знал, что под песком скрывается тело льва, – ведь много веков видна была только голова. Может, из устного предания? Но это только сказка, над ней нечего особо задумываться.

Солнце жгло уже так немилосердно, что дальше плавать рас" хотелось. Махмуд взялся за весла, и вскоре лодка пристала к берегу. Они вернулись в гостиницу и снова любили друг друга, а потом сели в «опель» и поехали в полицейский участок.

– Дело сделано. Можем возвращаться в Каир, – сказал Махмуд, когда они вышли из участка. – В сущности, это был пустяк, они вполне могли обойтись и без меня. Но я, конечно, не жалею, что меня сюда вызвали, – по крайней мере нам представился случай лучше узнать друг друга. – Он улыбнулся Алисе.

– И я не жалею, – сказала она, тоже улыбнувшись. – Ну так поехали!

Для начала, однако, они отправились в МединетМади – посмотреть руины храма в честь Себека, Рененутет и Гора, возведенного Аменемхетом III и его сыном. К храму вела аллея, которую охраняли каменные сфинксы и львы, а стены его украшали барельефы со сценами жертвоприношения, совершаемого обоими властителями. Алиса с Махмудом были здесь одни. Может, как раз поэтому в белокаменных развалинах, до половины засыпанных золотистым песком, ощущалось чтото волшебное; Алисе казалось, что она видит их не наяву, а во сне, и сейчас проснется у себя дома в Варшаве. Она крепко зажмурилась, но когда снова открыла глаза, перед ней были все те же руины. Рассмеявшись, она подбежала к Махмуду и взяла его за руку.

Еще немного они покатались по окрестностям, потом остановились, чтобы съесть кебаб в маленьком ресторанчике. Когда Махмуд высадил Алису перед отелем, уже сгущались сумерки.

– Завтра я буду занят, но послезавтра утром позвоню обязательно, – сказал он, целуя ее на прощание. – И буду считать минуты до нашей следующей встречи.

Алиса поднялась наверх, приняла душ и растянулась на постели. Она размышляла о прошедшем дне, и тут ей пришло в голову: а может, Махмуду вовсе не нужно было в Файюме ни с кем встречаться? Может, эта встреча была только предлогом, может, он все заранее подстроил, чтобы провести с ней ночь? Но она не рассердилась – только улыбнулась, довольная, что он в ней настолько заинтересован.

Она уже засыпала, когда раздался громкий стук в дверь. Отворив, она увидела Абиба.

– Куда ты пропала? – спросил он сердито. – Я беспокоился за тебя!

– Не нервничай. Пожалуйста. – Она поднялась на цыпочки и чмокнула его в щеку. – Я была в Файюме. Уехала туда вчера утром. Была уверена, что успею вернуться и встретиться с тобой. А там оказалось, что назад ехать не на чем, ну и пришлось остаться на ночь.

– Я ведь мог приехать за тобой! Достаточно было позвонить!

– Извини, пожалуйста, – виновато повторила Алиса и снова чмокнула его в щеку.

На этот раз он обнял ее и прижал к себе, а потом начал целовать волосы, лицо, губы. Захлопнув ногой дверь, он подхватил Алису на руки и понес к постели.

5

Утром, когда она проснулась, Абиба рядом не было. Она подумала было, что он ушел, но тут из ванной донесся шум воды. Алиса принялась размышлять над случившимся. Она была не ханжа, но еще никогда ей не случалось заниматься любовью два дня подряд с двумя разными мужчинами; она даже не догадывалась, что способна на такое. Говорят, в южных странах народ очень горячий. Неужели всему виной климат? Хихикая, она принялась ерзать тудасюда по постели, а потом натянула простыню на голову и замерла в полной неподвижности, спеленутая, как мумия.

– Что тебе так весело? – спросил Абиб, выходя из ванной.

Алиса открыла лицо и улыбнулась. Голый, загорелый, с мокрыми волосами – он как раз вытирал их полотенцем, – Абиб выглядел еще лучше, чем в одежде.

– Ничего, ничего, – сказала она.

– Ну так вставай, а то второе пришествие проспишь. Позавтракаем и поедем смотреть Мемфис, Саккару и Гизу. Начнем с Гизы, а то там по воскресеньям вечно полно туристов, и чем ближе к вечеру, тем их больше.

Зрелище пирамид в Гизе при свете дня поразило Алису необычайно. Колоссальные громады попрежнему подавляли своим величием, хотя со времени их постройки прошли века и тысячелетия.

– Парфенон стоит две с половиной тысячи лет, – сказал Абиб. – Но когда греки начинали его строить, пирамидам в Гизе было больше двадцати веков. Греческие туристы уже тогда приезжали на них посмотреть, точно так же как сейчас – туристы со всего света.

У подножия пирамид стояли ряды микроавтобусов каирских бюро путешествий, и ежеминутно подъезжали все новые, чтобы выплюнуть очередную партию бледных людей в шортах, тропических шлемах и солнцезащитных очках. Общались эти люди между собой на разных языках, но все были одинаково одеты, одинаково обвешаны фотоаппаратами и одинаково беспомощно застывали на месте, ошарашенно вглядываясь в гигантские гробницы египетских владык. Потом их окружала толпа лоточников, назойливо предлагающих открытки, значки, скарабеев, фигурки ушебти,  – очарование исчезало, и туристы снова становились самими собой: фотографировали, покупали сувениры, а кто посмелее – соглашались прокатиться верхом на осле или верблюде.

Абиб тоже предложил Алисе залезть на верблюда, но та, видя несчастные физиономии туристок, которые рискнули воспользоваться этим средством передвижения, решила, что лучше не стоит. Они осмотрели внутри пирамиду Хеопса, а затем сели в обшарпанный «форд» и подъехали к подножию Сфинкса.

– Я, наверно, совсем тогда спятила, если забралась на самый хребет! – воскликнула Алиса. – Ночью не видно было, что тут так высоко!

Абиб обнял ее за талию и приблизил губы к ее уху:

– А может, повторим этот номер сейчас? У всех на глазах? Тото будет о чем порассказать, когда вернешься домой!

Алиса рассмеялась:

– Неа, не выйдет!

После Гизы они поехали в Мемфис, который Алису разочаровал. От посещения этой древней столицы она ждала многого, но оказалось, что, кроме алебастрового сфинкса Аменхотепа ÏI и почти тринадцатиметровой статуи Рамзеса II, там, собственно, и смотретьто не на что. Рядом с каменным зданием, в котором хранилась статуя великого фараона, валялись остатки колонн и несколько скальных блоков с истертыми барельефами – вот и все. В путеводителе Алиса уже прочла, что из камня древние египтяне возводили только храмы и гробницы, которым суждено стоять вечно, а дворцы и дома строили из сушеного кирпича, потому роскошные усадьбы фараонов давно рассыпались в пыль – так же, как и нищие хижины беднейших из их подданных. Алиса надеялась увидеть хотя бы руины великого храма Птаха, покровителя города, но на месте храма были только поросшие кустарником груды земли.

– Мемфис слишком близко к Каиру, чтобы его памятники спокойно достояли до наших дней, – заявил Абиб, когда она призналась ему в своем разочаровании. – Древняя столица веками служила каирским жителям источником строительных материалов – пирамиды, правда, тоже: с них сняли верхний, облицовочный слой. Сфинкс и статуя Рамзеса II (а также другая статуя того же фараона, немного поменьше, – она стоит сейчас перед каирским вокзалом) сохранились только потому, что лежали глубоко под землей. К сожалению, почва тут влажная – рядом Нил, – так что предметы повседневного обихода до нас не дошли. Но есть шанс, что в земле таятся еще и другие статуи. Жаль, что после Первой мировой тут не велось серьезных раскопок. Думаю, стоило бы попробовать. Но ты не огорчайся: поедешь в Луксор – увидишь целые храмовые комплексы, почти нетронутые.

* * *

Они вернулись к машине и поехали смотреть Саккару, крупнейший некрополь Египта. На этот раз Алиса не разочаровалась. Хотя ступенчатая пирамида Джосера, древнейшая из всех пирамид, была меньше тех, что в Гизе, все равно она выглядела впечатляюще, как и погребальный храм фараона. Затем девушку восхитила своим внутренним убранством разрушенная снаружи пирамида Унаса, на стенах которой была записана самая ранняя версия «Книги мертвых», так называемая «Книга пирамид». Но самое сильное впечатление на нее произвели мастаба вельможи Ти и гробницы других важных сановников. Их украшали великолепные барельефы, подробно представляющие повседневную жизнь древних египтян. Четкие изображения людей, орудий, животных, рыб полнее, чем письменные источники, показывали, как они жили, охотились, возделывали землю, приносили жертвы, каковы были их печали и радости. Алиса долго рассматривала барельефы и все время находила чтото новое.

– А всех ли египтян после смерти мумифицировали? – спросила она, когда они с Абибом выбрались, немного запыхавшись, из выдолбленной глубоко под землей гробницы Птахотепа I и его сына, высокопоставленных жрецов времен пятой династии.

– Беднейших – нет. И весьма немногих мумифицировали так, как правителей и их министров. Простым смертным приходилось довольствоваться упрощенным вариантом: внутренности удалялись, останки погружались на несколько дней в чан с содовым раствором. Но и без консервации останки нередко хорошо сохранялись благодаря сухому климату: некрополь находится в пустыне. Тут похоронено много поколений горожан.

– А что стало с их мумиями?

– Одни хранятся в музеях, другие феллахи использовали как топливо, а большая часть съедена.

– Съедена?!! Кем?

– Европейцами. – Абиб улыбнулся. – В девятнадцатом веке европейские врачи решили: раз мумии сохраняются в таком прекрасном состоянии десятки веков, значит, в них должно содержаться нечто, препятствующее разложению. То, что это заслуга египетского климата, им в голову не пришло, и они начали считать мумии средством для возвращения молодости и лекарством от всех болезней. Их растирали и давали пациентам в виде порошка или изготавливали мази. Такие препараты можно было купить в любой аптеке. Когда человеческих мумий стало не хватать, перешли на мумии животных. Одних кошачьих мумий в Европе съели полтора миллиона.

Еще в одной гробнице, мастабе Анхмагора, Алису поразил барельеф с изображением юношей, перед которыми стояли на коленях какието мужчины, орудуя ножами возле их членов. Вспомнив, что грозило Камару из сказки Махмуда, если бы его купил султанский поставщик рабов, она решила, что юношей кастрируют. Но почему тогда они стоят так спокойно? Когда Алиса сказала об этом Абибу, тот рассмеялся.

– Нетнет, барельеф изображает ритуал обрезания, – объяснил он. – Хотя египтяне действительно кастрировали рабов, предназначенных для гаремов.

– А я думала, обрезание делают только евреи.

– Ничего подобного. И арабы, и копты, и эфиопы, и множество других африканских народов! А в США и большинстве западноевропейских стран обрезание сейчас – почти рутинная операция в родильных отделениях, она считается косметической. Обрезан даже принц Чарльз, британский наследник престола, хотя его оперировал не врач, а главный раввин Лондона. В период Нового царства египтяне почемуто отказались от этого обычая, хотя в свое время он был очень полезен. Например, после битвы трупы необрезанных холостили, а потом подсчитывали собранные трофеи, чтобы установить число убитых врагов. Иногда такими трофеями наполняли множество корзин.

– Кошмар какой!

– Да – но надо же както считать трупы. Именно по этой причине англичане и французы ввели у американских индейцев скальпирование; им надо было знать, сколько погибло воинов из враждебных племен, чтобы по заслугам награждать союзников. Они платили за каждый скальп. В свою очередь, один царь гурков, когда захватил на Цейлоне древний город Киритипос и захотел узнать, сколько в нем жителей, велел отрезать всем носы и сосчитать.

– Варварство! – Алиса содрогнулась от омерзения. Она уже собиралась сказать нечто весьма нелестное в адрес царя гурков, но тут вспомнила рассказ своего учителя истории – о том, как во времена казацкого восстания в 1702 году семидесяти с лишним тысячам схваченных крестьян отрезали левое ухо. «Мы были не лучше», – подумала она и прикусила язык.

Устав от прогулки по некрополю, они ненадолго зашли в гостиницу выпить чегонибудь холодного, а потом направились смотреть Серапеум: открытые Мариэттом обширные подземелья, в которых держали священных быков.

– Во всем Серапеуме грабители пропустили только этот, – сказал Абиб, когда, шагая по темному коридору вдоль стоящих в нишах больших гранитных саркофагов, они увидели один сильно поврежденный. – Но Мариэтту пришлось взорвать его: в отличие от грабителей он не знал, как его иначе открыть. Мы и по сей день не выяснили, как древние грабители сдвигали десятитонные крышки; непонятно и то, как египетским каменщикам удавалось настолько точно вырубать саркофаги из гранитных блоков. Все углы идеальны, а разница в толщине стенок – не более миллиметра.

На пути из Серапеума к машине они миновали нескольких открытых могил, на краю которых лежали черепа и кости. Их рассматривала кучка истекающих потом мужчин в костюмах из толстой ткани. Алиса услышала знакомую речь и хотела уже поприветствовать их попольски, но тут увидела, как один из Мужчин поднял череп и принялся крошить его каблуком. Череп лопнул с сухим треском; мужчина поднял его, отломал кусок кости и, довольный, спрятал в карман. Алисе стало противно; она прошла мимо, не сказав ни слова.

В отеле Абиб заявил, что завтра утром он уезжает и вернется только в среду, но сегодняшний вечер у него свободен и он с удовольствием проведет его в обществе Алисы. Та охотно согласилась. Договорились встретиться в семь за ужином – и разошлись по своим номерам.

Приняв душ, Алиса растянулась с книгой на кровати, чтобы немного отдохнуть, но перед глазами попрежнему стояли великолепные гробницы. «Наша цивилизация сделала из смерти чтото постыдное, – подумалось ей вдруг. – Умерших стараются хоронить поскорее, могилы роют лишь бы как; в городах уже почти не устраивают поминок». Она вспомнила, что девочкой, когда на каникулах находила в лесу мертвую птицу, всегда ее хоронила. Выкапывала могилку, огораживала прутиками, прятала туда птичье тельце и прикрывала куском коры, а потом засыпала землей; сверху получался небольшой холмик, и она укладывала на него камушек и цветы. Игра в похороны? Нет; ни в поведении, ни в настроении маленькой Алисы не было ничего от игры. Она просто делала то, что считала своим долгом. Точно так же она поступала, когда находила дохлую мышь или крота, а если с ней были другие дети, учила их, что надо делать. Но так она поступала только в детстве. Теперь при виде раздавленного автомобилем кота, собаки или голубя она отворачивалась; уже не представляла себе, что может коснуться мертвого животного, а уж тем более – человека. С каких пор? Точную границу вспомнить было трудно; пожалуй, она была то ли в четвертом классе, то ли как раз окончила третий. Однажды она раскрыла дверь на террасу и увидела дохлого голубя. Еще не так давно она подняла бы его, прижала к лицу, может, даже поцеловала бы мертвую головку и сбежала на двор, чтобы похоронить; но на этот раз внезапно ощутила испуг, физическое отвращение к мертвой птице. Она принесла совок, брезгливо подсунула его под голубя и выбросила трупик за балюстраду. Что вызвало такую перемену? Отчего она теперь содрогалась, не хотела даже смотреть. Или просто с возрастом у человека появляется страх перед смертью и мертвыми? «А может, это только нам непонятно, как быть с тем фактом, что мы умираем? Сделали же египтяне его краеугольным камнем всей, своей цивилизации. Но отчего так? Что ими руководило – детская невинность или страх смерти, еще сильнее нашего? И поэтому они первыми в истории создали религию, которая давала надежду на жизнь после жизни в царстве Осириса?»

Ровно в семь Алиса спустилась на лифте вниз. Абиб уже ждал и, поцеловав ее, спросил:

– Ты ведь еще не была на базаре Муски?

– Нет.

– Так я и думал. Поехали туда, поужинаем.

Двадцать минут на машине – и они оказались в старом исламском районе Каира. В воздухе витали ароматы духов благовоний и приправ, на тротуарах были разложены всевозможные товары, от горшков и деталей машин до ковров и мешков чечевицы. Проезжая часть была так забита, что, хотя Абиб непрерывно жал на клаксон, они продвигались черепашьими темпами – чуть не по сантиметру. В конце концов Абиб остановил свой «форд».

– Дальше придется идти пешком, – сказал он.

Алиса вышла из машины и взглянула на мечеть, перед которой они оказались.

– Это АльАзхар, одна из самых старых мечетей и одновременно самый старый университет в мире. Ее начали строить в девятьсот семидесятом году. А вон тот минарет, – Абиб указал на стройную, словно карандаш, башню, которая виднелась слева, – это мечеть альХусейна, внука Магомета, одна из главнейших шиитских святынь. В Египте, правда, со времен Саладина заправляют сунниты, но и они тут тоже молятся, особенно в праздники. В мечети есть гробница, в которой покоится голова альХусейна. Некоторые считают, что это лишь кенотаф, то есть символическое погребение; другие утверждают, что после гибели альХусейна (в битве под Кербелой в шестьсот восьмидесятом году) его голову похоронили в Ашкелоне, а почти пять веков спустя, когда к городу подступили крестоносцы, драгоценную реликвию перевезли в Каир. Трудно сказать, кто тут прав, особенно если учесть множество легенд о том, как голова появилась здесь чудесным образом сама.

Оставив машину перед мечетью, они перешли проезжую часть и углубились в одну из множества узких улочек, заполненных густой толпой. Боясь потеряться, Алиса крепко уцепилась за локоть Абиба. В этой части базара продавались главным образом сувениры, из лавок то и дело выныривали продавцы, зазывая туристов покупать кожаные сумки и пуфы, бронзу, галабии, глиняные барабаны, антики, серебряные и золотые украшения, инкрустированные перламутром шкатулки и тарелки.

Несколько минут Абиб с Алисой кружили по тесным улочкам, пока не остановились перед открытыми дверями ресторана. Внутри оказался длинный коридор с малыми и большими нишами; почти все были заняты. К Абибу сразу же подбежал официант, поздоровался, низко кланяясь, и провел к столу с мраморной столешницей.

По стенам висели хрустальные зеркала в тяжелых золоченых рамах и резные полки темного дерева; на них были расставлены позеленевшие бронзовые кувшины, наргиле, тамбурины и тарелки со стилизованными арабскими надписями, складывающимися в таинственные узоры. На деревянном сундуке скалила пожелтевшие зубы медвежья шкура, а мощные вентиляторы, похожие на пропеллеры старых самолетов, медлительно вращались над головами гостей, разгоняя дым папирос, сигар и наргиле.

Официант принес мисочки с соусами и тарелку местного хлеба, круглого и плоского, как береты. Когда Абиб разорвал один такой хлеб пополам, Алиса увидела, что в середине он пустой, и еду можно вкладывать в каждую половинку, будто в карман.

– Это айш балади. Его можно рвать и макать в соусы, но самое распространенное египетское блюдо – фул, разваренные бобы с приправами, – накладывают внутрь, – сказал Абиб. – Если увидишь на улице тележку, а на ней пузатый бронзовый кувшин с узкой шейкой – такие кувшины называются «эдра», – попробуй обязательно. Можно, конечно, заказать фул и здесь, но поверь, самый вкусный он у уличных торговцев.

Дальше он объяснил, что белый соус, густой, как сметана, делается из семян кунжута и называется «тахина»; коричневый – «баба ханну» – готовят из баклажанов, а «хуммус» – из бобов. Все три оказались на Алисин вкус очень пикантными и аппетитными, как и блюда, которые начали появляться на столе вслед за ними: кебаб, рис с чечевицей, жареная окра, фаршированные рисом и мясом помидоры, перцы и мелкие тыквыцукини под названием «коса». Попробовать салат Алиса не рискнула, опасаясь кишечной Галочки, зато с удовольствием уписывала турши – рубленые ломтики моркови, редьки и огурцов под острым маринадом.

Беседа за ужином шла о памятниках старины, которые они осматривали с утра; незаметно разговор перекинулся на отрезанные головы.

– Удивительно, как часто у самых разных народов встречаются в преданиях и обрядах отрезанные головы, – сказал Абиб. – Вот, например: когда Орфей, выйдя из Аида, оказался равнодушен к прелестям вакханок, те накинулись на него и разорвали на куски, а голову зашвырнули в реку. Пока та плыла к морю, на нее напал змей, но Аполлон обратил гада в камень. В конце концов голову выловили у острова Лесбос и поместили в храме, где она с тех пор возглашала пророчества. В этой истории можно найти много совпадений с мифом об Осирисе; не исключено, что ее корни действительно восходят к Египту, так же как и у дагомейской повести о верной жене, которая дала похоронить себя заживо с головой казненного мужа. Но мексиканские сахарные головы с именем умершего и страшная индийская богиня Кали, которая носит ожерелье из человеческих черепов и отрубает голову Шиве, не имеют с Египтом ничего общего, хотя в Кали и можно усматривать родство с Юдифью и Саломеей. Не всякое сходство – результат взаимопроникновения культур. Более вероятно, что интерес к отрезанным головам развивался в разных обществах параллельно, как остаток палеолитического культа черепов.

Они ждали, пока им принесут счет, и тут Алиса вспомнила, что хотела спросить Абиба о картуше фараона Какау. Помня, как отреагировал на этот вопрос старый англичанин, она не оченьто представляла себе, как к нему подступиться. Наконец решила, что лучше всего будет рассказать Абибу, как странно повел себя Хаттер.

– Знаешь, позавчера за завтраком ко мне подсел очень симпатичный старичок. Английский египтолог, на вид ему лет восемьдесят. Я его без всякой задней мысли спросила, как выглядит картуш фараона Хакау, которого погречески звали, Хэйос, а он обиделся, вскочил и вышел вон. Ты не знаешь, в чем тут могло быть дело?

– Картуш фараона Хакау, говоришь? Погоди, сейчас подумаю. – Вдруг он расхохотался, да так, что чуть с дивана не упал.

Алиса оторопела.

– Что тебя так рассмешило?

– Знаю я, что спугнуло твоего англичанина! Погоди, сейчас покажу. – Он вынул ручку и принялся рисовать на салфетке, не давая Алисе смотреть, пока не закончил. – Вот так выглядит имя фараона Хакау, записанное иероглифами, – заявил он, передавая ей салфетку, и снова залился смехом.

Алиса взглянула на рисунок.

Паломничество в Святую Землю Египетскую

– Если глаза меня не обманывают и справа здесь именно то, что мне кажется, я, пожалуй, вполне понимаю реакцию Каттера, – рассмеялась она. – Бедный дедушка! Ничего удивительного, что он был шокирован!

– Глаза тебя не обманывают, – заверил ее Абиб. – Как видишь, египтяне ханжами не были. Подозреваю даже, Хакау гордился, что его имя записывается именно так. Ведь его можно записать и совершенно иначе.

К столу подошел официант. Пока Абиб расплачивался, Алиса задумалась над записью имени фараона. Увидев три члена, извергающие струи, она поняла, почему дядя не хотел описывать, как выглядит амулет, и почему считал, что потопов было три и в каждом поколении Сецехов рождалось по трое сыновей. Но тогда какой же знак ей установить для своих потомков по женской линии? Три изливающиеся вагины? Три брызжущие молоком груди?

– А женские гениталии или груди тоже выступали в египетском письме?

– Груди – да. Гардинер в «Egyptian Grammar»[20] – это один из тех кирпичей, которые должен основательно изучить каждый студентегиптолог, – дает семьсот с чемто иероглифов, из которых сто двадцать изображают части тела человека и животных. Интереснее всего эти последние. Среди них есть не только головы, рога, позвоночники, кишки, но даже сердце, соединенное с трахеей; выглядит этот знак совершенно как мандолина. Ничего удивительного, что сначала археологи принимали его за какойто музыкальный инструмент. Другой знак напоминает палицу, утыканную гвоздями, а на самом деле это соединенное с хвостом брюхо самки, из которого торчат сосцы.

Он взял еще салфетку и нарисовал оба иероглифа. Алиса стала с интересом рассматривать их.

– Но ты спрашивала о другом, – вернулся он к прежней теме. – Если говорить о частях тела, то иероглифы представляют головы, глаза и их части, губы, руки, ноги, пальцы ног и так далее. Один из них изображает женскую грудь соском вниз. Выглядит это как рюмка с отбитой ножкой. Но более интимные части человеческого тела обычно передавались с помощью иероглифа, представляющего колодец с водой; он тоже с виду напоминает рюмку без ножки, но верхняя горизонтальная черта немного сдвинута вниз и обычно бывает волнистой.

Алиса почувствовала себя обманутой.

– Ты же говорил, что египтяне не были ханжами! – сказала она с упреком.

– Ну да, не были. – Абиб улыбнулся. – У них хватало слов для обозначения полового сношения, хотя мы не знаем, относились ли они к одному способу занятий любовью или к разным. В Ватиканской библиотеке хранится богато иллюстрированный папирус о египетском искусстве любви. Он многое прояснил бы в этом отношении, но церковные власти не хотят давать к нему доступ. В иероглифической записи слова «копуляция» обычно выступает человек в сопровождении знака колодца или воды; иногда член входит в иероглиф губ, нарисованный в вертикальной позиции, проходит сквозь обруч или касается треугольника. Трудно ошибиться, что это может значить.

Уже в гостинице, когда они улеглись в постель, Алиса подумала: может, Абиб и не так щедро одарен природой, как фараон Какау, но все равно он любовник что надо. А тот, глядя на нее обнаженную, думал, до чего она похожа на египетских богинь и цариц. Стройное, точеное тело, длинные ноги, завершающиеся крупными стопами, плоский живот, красивый большой бюст. Она была хороша собой. Но египетский канон красоты принимали не везде и не всегда. «Фигуры их… хотя довольно стройны в талии, непомерной отягощены грудью», – писал о древних египтянках, известных ему по статуям, граф Станислав Костка Потоцкий, владелец дворца в Виланове. Был год 1810й; для той эпохи верхом совершенства была Венера Милосская и прочие греческие толстушки с маленькими сиськами, которые теперь вызывают у школьных экскурсий в Лувре только смех.

Они лежали, тесно прижавшись друг к другу. Абиб попросил Алису рассказать чтонибудь о себе. Девушка задумалась.

– Я ведь уже говорила, со мной до сих пор мало что случалось в жизни. Но знаешь что? Когда в Гизе ты сказал, что в древности на пирамидах была гладкая облицовка, я подумала, что на них было так же трудно залезть, как на стеклянную гору. Когда я была маленькой, мама рассказывала мне сказку о рыцарях, которые пробовали туда забраться. Хочешь расскажу?

– С удовольствием послушаю, – ответил Абиб, опершись на локоть.

СКАЗКА О СТЕКЛЯННОЙ ГОРЕ

Давнымдавно в тридевятом царстве, тридесятом государстве стояла Стеклянная Гора, а на ее вершине – замок с тремя башнями, весь из чистого золота. На замковом дворе росла золотая яблоня, а на ней – золотое яблоко, одноединственное. Сокровищам в подземельях не было числа: сундуки ломились от драгоценных камней и золотых монет. А в одной из комнат жила Царевна с зелеными глазами и золотыми волосами, и все знали, что она красавица писаная, хотя никто ее не видел, потому что подняться на Стеклянную Гору никому не удавалось.

И еще одно все знали: тот, кто сорвет золотое яблоко, женится на Царевне и станет хозяином золотого замка со всеми его сокровищами. Поэтому что ни день со всех концов света к горе прибывали закованные в железные латы рыцари на великолепных скакунах; они разгонялись и пытались въехать на вершину Стеклянной Горы. Но конские копыта, несмотря на хитрые подковы с острыми шипами, соскальзывали с блестящих гладких склонов; кони летели кувырком и сбрасывали наездников. Многие переломали руки и ноги, многих придавило лошадьми, а многие падали так неудачно, что погибали на месте. Ни один из странствующих актеров, школяров, подмастерьев и батраков, которые стекались из разных стран попытать счастья, тоже не достиг цели; все рано или поздно летели вниз. Склоны Стеклянной Горы были усеяны ржавеющими обломками лат, помятыми шлемами с ошметками павлиньих перьев, побелевшими человеческими костями и черепами. Не у одного гордого рыцаря тревожно дрогнуло сердце, когда после долгого пути он останавливался у подножия горы и видел, что стало с другими смельчаками; но развернуться и уехать значило бы покрыть себя несмываемым позором. И, сам не веря в свои силы, он пришпоривал коня и несся по склону, а затем вылетал из седла и сворачивал себе шею.

Царевна жила в замке одна, и ей было очень одиноко. Временами она превращалась в серенькую кошечку, сбегала со Стеклянной Горы и бродила по окрестностям. Заглядывала в дома, слушала, что люди говорят, и снова возвращалась на Стеклянную Гору. Это ей было совсем не трудно: кошачьи коготки, тонкие и острые, пролезали в самые узкие щелки, а потому идеально подходили для скалолазания.

Невдалеке от Стеклянной Горы стоял старый замок, в котором жили трое братьев. Двое младших еще ходили в оруженосцах, а старшего давно уже посвятили в рыцари. Царевна видела его время от времени верхом на вороном скакуне и отмечала про себя, что он очень хорош собой. Взобраться на Стеклянную Гору он еще не пробовал. Царевна была уверена, что он боится, потому что живет рядом и слишком часто видит, как усилия великолепнейших рыцарей кончаются неудачей. Она считала его трусом и думала о нем с презрением.

Но однажды она решила побывать у него в замке и разузнать о нем побольше. Обернувшись серенькой кошечкой, она легко перебежала спущенный разводной мост и проскользнула в пиршественный зал, где как раз сидели за столом все трое братьев. Тут она вскочила на скамью и тихонько замяукала – в надежде, что ее напоят и накормят, потому что она бежала бегом всю дорогу и очень устала.

– Пшла вон, котяра поганая! – рявкнул самый младший из братьев, норовя скинуть ее со скамьи.

– Да схвати ты ее за хвост и брось в камин! – сердито закричал средний.

Серенькая кошечка сразу их невзлюбила. Но старший брат за нее заступился. Отругав обоих, он налил ей в серебряную мисочку теплого молока, потом выбрал самый лучший кусок мяса, мелко нарезал и подал на серебряном блюдечке. Когда кошечка поела, он взял ее на колени и принялся гладить по спине, чесать под подбородком и за ушами. Сама того не желая – она ведь все еще питала к нему смешанные чувства, – кошечка зажмурила зеленые глазки и громко замурлыкала. Впрочем, это не мешало ей прислушиваться к разговору младших братьев, которые взволнованно обсуждали, чем бы они обзавелись на все те сокровища, что укрыты в бездонных подвалах замка, если бы им удалось взобраться на Стеклянную Гору и сорвать золотое яблоко. Они наперебой драли глотки, а под конец спросили старшего брата, что бы он себе купил если бы ему удался этот подвиг.

– Ничего, – ответил тот. – Женился бы на Царевне и жил с нею долго и счастливо. Мне ее страшно жаль: ей, должно быть, так одиноко. Поэтому я жду не дождусь, когда вы добудете рыцарские шпоры. Тогда мне уже не надо будет о вас заботиться, и я наконец сяду на коня и попытаюсь въехать на гору. А там или мне повезет, или я погибну, как пристало храброму рыцарю.

Обрадовавшись, что симпатичный рыцарь оказался совсем не трусом, как она раньше думала, серенькая кошечка свернулась в клубок и уснула у него на коленях.

Когда она проснулась, огонь в камине угасал. Младших братьев в зале не было. Их громкий храп доносился из комнат наверху. Кошечка поняла: рыцарь не ушел отдыхать только потому, что иначе разбудил бы ее. И подумала с волнением, что ничего бы не имела против, если бы именно он взобрался на Стеклянную Гору.

Едва эта мысль пришла ей в голову, она вспомнила, сколько отважных рыцарей заплатили жизнью за восхождение, и испугалась, что и этот тоже погибнет. Тогда она решила ему помочь.

– Если ты правда хочешь забраться на Стеклянную Гору, я знаю, как тебе это сделать, – сказала она. – Я дам тебе мои коготки; если прицепишь их себе к пальцам, без труда заберешься на вершину.

– Спасибо, милая кошечка, но я рыцарь, а рыцарям не пристали такие уловки. Если я хочу оказаться на горе, то должен подняться на нее верхом и во всеоружии, как подобает рыцарю.

– Но ты же можешь погибнуть!

– Лучше смерть, чем позор, – отрезал он. – Впрочем, я верю в себя и в своего вороного.

Кошечке стало ужасно стыдно, что она считала его трусом. Но она тешила себе надеждой, что, поразмыслив, рыцарь передумает, поэтому оставила себе на каждой лапке по одному коготку, а остальные положила на скамью и сказала:

– Делай как знаешь. Но, с твоего позволения, я всетаки оставлю тебе свои коготки – на всякий случай. Мне бы очень не хотелось, чтобы ты разбился.

Рыцарь начал было отказываться, но в конце концов спрятал коготки в серебряную шкатулку.

– Раз ты так настаиваешь, оставлю их на память о нашем сегодняшнем разговоре. Но помни, что они остаются твоими, и ты в любое время можешь за ними вернуться. В моем замке тебя всегда будет ждать мисочка теплого молока и чтонибудь вкусное из еды.

– Спасибо, – ответила серая кошечка, соскочила с колен рыцаря, махнула полосатым хвостиком, и только ее и видели.

Рыцарь улыбнулся и встал, чтобы уйти спать. Ни он, ни кошечка не заметили, что храп доносился теперь только из одной комнаты: самый младший из братьев проснулся и подслушал их разговор.

Серенькая кошечка, легкая и проворная, без труда забралась на Стеклянную Гору, хотя теперь у нее оставалось только четыре коготка. Вбежав в золотой замок, она превратилась в Царевну и улеглась спать.

Поутру ее разбудил шум со двора. Она вскочила с постели и выбежала наружу, надеясь, что рыцарь передумал. Каково же было ее удивление, когда она увидела его младшего брата! Он был босой, к пальцам рук и ног у него были прицеплены кошачьи коготки, и он тряс золотую яблоню, стараясь стряхнуть золотое яблоко. В конце концов ему это удалось.

Царевна огорчилась, но делать было нечего.

– Что ты дашь, что дашь мне за мое золотое яблочко? – спросила она певучим голосом, положенным по протоколу для такого случая.

– Ничего я тебе не дам, – ответил ей младший брат. – Первый раз слышу, что рыцарь, который доберется до вершины Стеклянной Горы, должен тебе еще чтото давать.

– А между тем именно так и есть, – уверила его Царевна. – Только не все об этом знают.

– Ну, тогда я дам тебе свой меч, – сказал младший брат вытаскивая свой кинжальчик оруженосца. – Потрогай видишь, какой острый.

Царевна дотронулась до рукоятки, и из пальца у нее потекла кровь.

– Не хочу твоего кинжала! – воскликнула она в гневе. – И тебя тоже не хочу!

Она потерла волшебный перстень с тремя бриллиантами который носила на пальце, и превратила юношу в белого орла; еще раз потерла перстень, и орел улетел далекодалеко. На земле остались только коготки серенькой кошечки. Царевна аккуратно собрала их, повесила золотое яблочко обратно на ветку и омыла рану в роднике, который бил у корней золотого дерева. Затем омылась целиком. Теперь она снова была чиста, и все сделалось как прежде.

Она сердилась на рыцаря, что тот отдал кошачьи коготки брату, и несколько дней топала ножкой каждый раз, как о нем вспоминала. Но в конце концов снова обернулась серенькой кошечкой и побежала к нему в замок.

– Зачем ты отдал мои коготки младшему брату? – спросила она с упреком, вылакав мисочку теплого молока и облизав усы.

– Ничего я ему не отдавал, – отвечал рыцарь. – Он подслушал наш разговор и сам их взял, когда я не смотрел. Скажи мне лучше, что с ним стало? Люди видели, как он взбирался, и говорят, что он долез до самой вершины и вошел в золотой замок.

– Не могу тебе этого сказать, – проговорила кошечка. – Но оставлю тебе коготки еще раз – на случай, если ты передумаешь и всетаки решишь их надеть.

Кошечка отдала рыцарю коготки, а тот снова спрятал их в серебряную шкатулку. Позволив почесать ее за ушами и под подбородком, она выбежала вон. Ни она, ни рыцарь не заметили, что на этот раз через приоткрытую дверь одной из верхних комнат за ними подсматривал средний брат, жадно ловя каждое слово.

Кошечка вернулась в золотой замок и превратилась в Царевну, а когда настал вечер, улеглась спать.

Поутру ее разбудил шум со двора. Она в радости выбежала из комнаты, надеясь, что симпатичный рыцарь передумал, но увидела не его, а среднего брата. С помощью коготков серенькой кошечки, приделанных к пальцам рук и ног, он сумел даже забраться на яблоню и как раз срывал золотой плод. Царевна была не в восторге, но выбора у нее не оставалось.

– Что ты дашь, что дашь мне за мое золотое яблочко? – спросила она нараспев.

– Ничего я тебе не дам, – отвечал средний брат. – Впервые слышу, что тот, кто заберется на вершину Стеклянной Горы, должен тебе еще чтото давать.

– Должен! Только не все об этом знают.

– Я дам тебе свой меч, – сказал средний брат, вынимая свой кинжальчик оруженосца. – Потрогай, вон он какой острый.

Когда Царевна коснулась рукоятки, из пальца у нее потекла кровь.

– Не хочу твоего кинжальчика! – воскликнула она в гневе. – И тебя тоже не хочу!

Она потерла волшебный перстень и превратила юношу в пятнистую змею; еще раз потерла перстень, и змея уползла далекодалеко. На дворе остались только коготки серенькой кошечки, которые Царевна аккуратно собрала. Затем она повесила золотое яблочко обратно на ветку и омыла рану в роднике, который бил у корней золотого дерева, а потом омылась целиком. Теперь она снова была чиста, и все сделалось как прежде.

Сердитая на рыцаря, который отдал коготки среднему брату, несколько дней она фыркала при одной мысли о нем. Но в конце концов решила обернуться серенькой кошечкой, сбегать к нему в замок и спросить, зачем он это сделал.

Она задала ему этот вопрос, как только вылакала мисочку теплого молока и утерла усы лапкой.

– Ничего я ему не давал, – отвечал рыцарь. – Он подслушал наш разговор и сам их взял без спросу. Скажи мне, что с ним стало? Люди видели, как он лез на гору, и говоря что он добрался до самого верха и вошел в золотой замок.

– Не могу тебе этого сказать, – проговорила кошечка – Но оставлю тебе коготки еще раз – на случай, если ты передумаешь и решишь их всетаки надеть.

– Не хочу твоих коготков. Теперь, когда моих братьев больше нет, я буду покорять Стеклянную Гору на своем вороном скакуне, в доспехах и при полной амуниции.

– Не делай этого! – воскликнула она в испуге. – Ты можешь погибнуть, а тогда никогда не узнаешь, что стало с твоими братьями! Но если с помощью коготков ты заберешься на вершину, у тебя будет шанс их спасти. Больше я тебе в, самом деле ничего не могу открыть.

– Спасибо за это известие, милая кошечка, но, чтобы сохранить свою честь, я должен справиться сам.

Он был так озабочен судьбой братьев, что даже не почесал ее за ушами и под подбородком, хотя она тихонько мяукала и ободряюще терлась о его ноги. Так что она махнула полосатым хвостиком и выбежала вон.

Поутру рыцарь подковал вороного скакуна особыми подковами, надел латы и шлем с плюмажем из павлиньих перьев, к поясу привесил меч. Затем сел на скакуна, взял в руку копье, на конце которого развевался вымпел с чернобелой шахматной доской, и двинулся покорять стеклянную Гору. Когда он подъехал к ее подножию, золотистый шар Солнца как раз касался вершины; дневное светило было похоже на огромное око, которое смотрит с высоты на то, что творится внизу.

Рыцарь разогнал вороного так, что тот несся быстрее стрелы, пущенной из лука, а изпод копыт только искры летели. Стремительно въехав на склон, он уверенно мчался вперед. Доскакал до середины – у людей на равнине вырвался крик удивления; многие уже думали, что его ничто не остановить. Но вороной постепенно выбивался из сил; еще несколько метров он пронесся галопом, затем сбавил ход, и копыта у него заскользили. Несмотря на это, он не сдавался и все еще рвался вперед, хотя дышал уже тяжело и был весь в мыле. Вдруг вороной споткнулся – раз, другой. Видя это, рыцарь соскочил с седла. Упав на склон, он почувствовал, что сползает вниз, но успел воткнуть палец в узкую щелку и повис на нем.

Он знал, что долго не продержится. Знали это и все, кто глядел на него снизу. Знала и Царевна, которая, затаив дыхание, следила из окна башни, что он будет делать. Обернулась она серенькой кошечкой, сбежала по лестнице на двор и свесила полосатый хвостик через амбразуру в стене.

Рыцарь схватился за хвостик и вскарабкался наверх. Увидев серенькую кошечку, он очень удивился: емуто казалось, что он взбирается по веревке. Еще больше он удивился, когда кошечка обернулась золотоволосой Царевной. Он хотел чтото сказать, но та приложила палец к губам.

– Сорви сперва золотое яблочко, – сказала она.

Рыцарь стал под яблоней, согнул ноги в коленях и так сильно оттолкнулся от земли, что без труда допрыгнул до золотого яблока и сорвал его с ветки.

– Что ты дашь, что дашь мне за мое золотое яблочко? – спросила Царевна нараспев, согласно предусмотренному ритуалу.

Рыцарь долго глядел в ее знакомые, кошачьи глаза. Наконец сказал:

– Я дам тебе семечко. Семечко, которое ты посадишь в своем садике. Если будешь его каждый день поливать, из него вырастет большое дерево, которое принесет плод еще краше, чем это золотое яблоко.

– Я верю тебе и сделаю, как ты говоришь, – сказала она, принимая семечко. – И согласна стать твоей женой.

Как только она сказала эти слова, все смельчаки, которые погибли, стремясь взобраться на вершину Стеклянной Горы, ожили, а вместе с ними и их скакуны. Тут же появились орел и змея, в которых Царевна превратила младших братьев рыцаря.

– Мы первые забрались на вершину! – закричали они, как только к ним вернулся человеческий облик. – Мы первые сорвали золотое яблоко! Это за нас должна Царевна выйти замуж, а не за тебя!

– Это правда? – спросил рыцарь Царевну.

– Да, – подтвердила она. – Но ты же знаешь, что он забрались сюда обманом, потому что…

– Все равно, как они это сделали. Раз они были первыми не могу на тебе жениться, – молвил он с грустью, потому что любил ее всем сердцем. – Честь велит мне покинуть тебя.

И он вернулся в свой замок, оставив ее с младшими братьями. Стоило ему удалиться, как братья принялись ссориться изза ее руки. Наконец они выхватили кинжалы и кинулись друг на друга с громкими криками. Царевна, увидев это снова превратила их в орла и змею. Но они не перестали драться: змея обвила свой хвост вокруг орлиной шеи, а орел, вонзив змее в спину когти, взмыл в воздух, унося ее с собой. Перед тем как они пропали из виду, Царевне показалось, что орел оторвал змее голову, но в этом она не была уверена. И что с ними стало – до сих пор никто не знает.

Царевна подождала немного, а затем снова превратилась в серенькую кошечку и побежала в рыцарский замок. Она хотела уговорить рыцаря, чтобы тот к ней вернулся, но когда увидела его, отказалась от этой мысли. Рыцарь был слеп. Из разговоров между слугами она узнала: он выколол себе глаза сразу же, как только спустился со Стеклянной Горы, чтобы никакое зрелище не заслонило ему в памяти образ златовласой Царевны. Серенькая кошечка горько заплакала, вернулась в золотой замок и стала, как и раньше, жить там в одиночестве. Семечко, которое дал ей рыцарь, она посадила в саду. Каждый день она сидела над ним и оплакивала свою участь, а слезы ее капали на землю, точно роса. Вскоре семечко взошло и стало расти не по дням, а по часам. Спустя несколько месяцев стало уже большое дерево. В один прекрасный день ствол его треснул, и выпала из него девочка, маленькая да пригоженькая. Вот ты и есть эта самая девочка.

– Да ну? – удивился Абиб.

Алиса рассмеялась.

– Этими словами мама всегда заканчивала сказку.

– Хм. Очень интересный вариант.

– Как это «вариант»?

– Знаешь, о стеклянной горе есть ведь не одна сказка. Эти сказки из разных культур, но в целом они очень похожи а некоторые их элементы вообще постоянны. Стеклянная гора – очевидно, символ потустороннего мира; человек, который на нее взбирается, – умерший. Именно для того, чтобы облегчить душам умерших это восхождение, в могилы часто клали когти диких животных, например, рыси или медведя. Запертая в недоступном замке златовласая царевна – это утренняя заря, дочь Солнца. Золотая яблоня и трое братьев – тоже постоянные элементы, но во всех известных мне вариантах царевна достается младшему.

Алисе вспомнилось, что дядя тоже писал о недоступной горе, на вершине которой жила царевнакошка, дочь Солнца. Вот смешно: как это она сама не сопоставила то место из письма со сказкой о стеклянной горе? Она, правда, чувствовала себя задетой: почему Абиб сразу не признался, что знает эту сказку, да еще и в нескольких вариантах? Но постаралась этого не показывать.

– А чем еще отличается мой вариант от тех, которые ты знаешь? – спросила она.

– Ну, например, часто встречается такой мотив, как смерть отца и бдение у его гроба. Но ты не переживай, сказка, которую рассказывала тебе мама, тоже очень красивая. Я слушал с огромным удовольствием.

Он поцеловал ее в макушку, потом в щеку, потом в губы, и наконец она сменила гнев на милость.

6

Абиб ушел из ее комнаты лишь на рассвете.

Три часа спустя Алису разбудил грохот с улицы. Она подбежала к окну и выглянула наружу. Развозчики льда сбрасывали с тележек длинные белые блоки для ресторанов и магазинов, в которых не было холодильников. Лед покупали даже хозяева мелких лавочек; они затаскивали блоки в подсобку периодически откалывали шилом куски и бросали их в стоящие у входа жестяные ящики с бутылками – «кокаколы», «пепси», «фанты» и лимонада. Так что хорошо охлажденные налитки можно было купить с утра до вечера, и всего за полтора пиастра.

Алиса была уже почти одета, когда зазвонил телефон.

– Надеюсь, я тебя не разбудил? – Она узнала голос Фрэнка. – Я тут оказался поблизости и подумал, что мы могли бы вместе выпить утренний кофе. Как ты на это смотришь?

– Ладно. Через десять минут буду внизу.

Когда она вошла в ресторан на первом этаже, Фрэнк, потягивая кофе, читал арабскую газету.

– Так как, ты решила? Станешь американкой? – спросил он, когда Алиса села напротив.

– Да я вообще об этом не думала. Но нет, наверное, нет. – Она заказала себе завтрак, а затем добавила: – Когданибудь я с удовольствием съезжу в Штаты, но пока лучше вернусь в Польшу и закончу учебу.

– Доучиться можно и в Америке. У нас прекрасные университеты.

– Не сомневаюсь. Только они жутко дорогие.

– Для тебя наверняка удалось бы устроить стипендию. Впрочем, твой дядя, если вернется в Штаты, будет очень богатым человеком. Кстати, ты уже с ним связывалась?

– Еще нет.

– Жаль. У нас каждый день на счету. Когда вы наконец встретитесь, скажи ему, что в Штатах его ждет интересная работа. Пускай обязательно мне позвонит.

– Скажу непременно.

– А когда узнаешь, где он, сразу дай мне знать, договорились? Это важно.

– Хорошо, – согласилась Алиса, несколько удивленная, хотя в глубине души ей было приятно, что ее дядя так нужен американцам. – Не забуду.

– И подумай еще, точно ли ты не хочешь в Америку вместо Польши? А то могла бы полететь вместе с дядей.

– Подумаю.

– Знаешь что? Давай условимся так: если ты уговоришь дядю, чтобы он вернулся в Штаты, я устрою тебе стипендию.

– Ну, не знаю. – Настойчивость Фрэнка начинала ее раздражать. – Пожалуй, я все же предпочла бы закончить учебу в Польше. У вас в университетах вечно беспорядки, все эти протесты против войны во Вьетнаме…

– Да ну, что ты говоришь! Это все ваша коммунистическая пресса делает из мухи слона. Я тебе гарантирую, в большинстве кампусов совершенно ничего не происходит. Например, в Кентском университете, там учится моя двоюродная сестра. Он маленький, но зато уютный и спокойный. Тебе правда нечего бояться. Поезжай в Штаты.

– Я об этом подумаю. Обещаю.

– Хорошо. Тогда, пожалуй, на этом все. Через несколько дней я снова дам о себе знать. – Он поднялся со стула, но, взглянув на часы, снова сел. – У меня еще есть немного времени, так что можно поговорить о чемнибудь другом. Как тебе Египет?

– Замечательно! – ответила Алиса с энтузиазмом. – С одной стороны, столько великолепных памятников старины, а с другой – такая тяга к современности! Очень интересно, сильно ли изменит эту страну постройка Великой Плотины? Тогда Египет наконец перестанет зависеть от разливов Нила…

– Это точно. Но не забывай, чего это будет стоить. Я говорю не о деньгах – их в основном дает Россия. Ты представляешь, что означает залить Нубию? Вода поднимается уже два года и заливает дома и поля. Когда принималось решение переселить людей из тамошних деревень в район КомОмбо, их согласия никто не спрашивал. Там постоянно вспыхивают беспорядки, а полиция и армия топят эти беспорядки в крови. Почти двести тысяч нубийцев теряют не только свои дома, но и страну, в которой жили испокон веков. Их права нарушаются грубейшим образом.

– Но ведь от плотины будет польза всему Египту!

– Ну да, конечно. А ты бы согласилась, чтобы твою родину затопило ради блага всей Европы?

– Неа, – ответила, подумав, Алиса.

– Ну вот видишь. – Фрэнк улыбнулся. – Но давай сменим, тему. Я слышал, что ты встречаешься с Абибом Денисом.

– Неужто уже все об этом знают?! – ужаснулась она.

– Что ты хочешь, Каир – город маленький, – сказал Фрэнк таким тоном, как будто речь шла о какомто медвежьем углу, а не о четырехмиллионной с лишним столице Египта, крупнейшем африканском мегаполисе. – Знаешь, я слышал интересную историю о том, как Абиб был зачат. Мой собеседник клялся, что это чистая правда. Говорил, что слыч шал ее из первых уст, от него самого. Както раз они напились, и Абиб ему все выложил. Хочешь расскажу?

– Я ее уже слышала, – сказала Алиса.

– Так ты знаешь, что Абиб – сын Ганди? – удивился Фрэнк.

– Ганди?! – удивилась в свою очередь Алиса. – Нет, этого я не знала. Я вся обращаюсь в слух.

ЕДИНСТВЕННО ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ ЗАЧАТИЯ АБИБА

Когда после Второй мировой войны Англия начала обсуждать с лидерами Индийского национального Конгресса конкретные детали того, как будет признана независимость ее великолепнейшей колонии, весь Лондон только и говорил о том, что жена лорда Маунтбеттена, вицекороля Индии, завела роман с Неру, а Ганди спит с козой.

Те, кто поумнее, только пальцем у виска крутили: это, мол, все глупые слухи, а разносят их консерваторы, который хочется оставить колонии за Британией. В конце кондов» однако, Индия получила независимость, Ганди погиб от руки убийцы, и все слухи утихли как не бывало.

Сейчас мы знаем, что по крайней мере в отношении Неру слухи не расходились с истиной: у будущего премьера Индии действительно был роман с женой Маунтбеттена. Что же касается Ганди, то он еще до войны начал жить вместе с козой и брал ее с собой во все путешествия; но спал он не с ней, а с девочкамиподростками.

Ничего безнравственного в этом он не видел: по его словам, плотских сношений с ними не было, и делил он постель с юными обнаженными девушками лишь затем, чтобы проверить силу данного много лет назад обета чистоты «брахмачарья». Последователи Ганди вообщето придают основное значение двум принципам, которые он проповедовал: это «ахимса» – она требует не причинять вреда никакому живому существу, и «сатьяграха» – сила истины и любви, которая выражается в соблюдении ненасилия. Но для самого Ганди не менее важен был обет чистоты.

Никто не знает, почему на пороге своего семидесятилетия он решил вдруг проверить свою силу воли. Раньше он никогда так не делал, хотя спать с женой перестал лет уже за тридцать или сорок до того. Некоторые подозревали у него старческий маразм: примерно в то же время он начал требовать по пять рупий за подпись, ткать себе одежду и жить с козой, которую дважды в день собственноручно доил.

Более того, он брал козу с собой, даже когда ездил в Англию, и она жила с ним в апартаментах роскошного отеля «Клэридж». Ел он мало, но каждое блюдо для него надо было готовить отдельно, так что его английские друзья, которые платили за все – в том числе за ковры, на которые коза напускала лужи, – временами ворчали, что Ганди сам не знает, во что обходится содержать его в бедности. От них требовалось также приводить ему на ночь юных девушек.

Хотя сотни лет назад индусы написали «Камасутру» и другие трактаты об искусстве любви, а в Кхаджурахо и Бхубанешваре воздвигли великолепные храмы со скульптурными изображениями тел, сплетенных в любовных объятиях, в наши дни это одна из самых ханжеских наций на свете. И все равно индусские семьи, живущие в Англии, без колебаний соглашались отпускать своих дочерей на ночь в постель к Ганди. Считалось даже, что от этого на девушку нисходит особое сияние.

Видя, как каждый вечер очередная юная индуска исчезает в спальне старика, служащие отеля прозвали его Randy Gandhi;[21] они не знали, что девушки были невинны – он велел приводить к себе только таких.

В один прекрасный день Ганди пожелал, чтобы на следующую ночь ему доставили юную англичанку. Хотя во многих английских семьях Ганди пользовался не меньшим уважением, чем среди индусов, его друзья были в шоке; они не представляли себе, как объяснить своим знакомым, что в знак почтения к великому человеку те должны прислать к нему свою дочьподростка и позволить, чтобы она спала обнаженная с человеком, который годится ей в деды.

Расспрашивать юных индусок, которые поутру покидали его апартаменты, друзья стеснялись, а поэтому не знали, проверял Ганди их девственность или нет. Предполагали все же, что проверял: ведь окажись девушка, идущая с ним в постель, не девственна, то поутру она могла бы поднять крик, что он все же овладел ею, и тогда ему пришлось бы на ней жениться. Разумеется, нельзя было исключить и такой вариант: Ганди, уверенный, что ни одна девушка не захочет себе в мужья дряхлого старика, возможно, ничего не проверял или вообще кувыркался с ними со всеми как кролик, не боясь, что они пожалуются родителям.

Друзья Ганди долго размышляли об этом в своем кругу, но так и не отважились предложить ни одной приличной английской семье, чтобы те отпустили к нему дочку на ночь. В конце концов было решено привести к нему проститутку.

Нелегкую роль посредника взял на себя один либеральный английский политик; кто именно – этого Абиб моему собеседнику не открыл. Он называл его Джоном Брауном; с твоего позволения я тоже буду так его называть.

Итак, Джон Браун велел водителю отвезти себя в ВестЭнд и около часа кружил по окрестностям, пока не приглядел наконец подходящую девочку. Она не призналась, сколько ей лет, но была маленькой, стройной. и выглядела самое большее на шестнадцать. Звали ее Бетси.

Поначалу ей было страшновато садиться с Брауном в машину – обычно она приводила клиентов в ближайшую гостиницу; но вид элегантного «роллсройса» и обещание двадцати фунтов – немаленькой суммы по тем временам – за одну ночь с милым и совсем не страшным старичком быстро сломили ее сопротивление. Для начала Браун отвез ее в универмаг «Харродс». Заведя ошеломленную шикарной обстановкой шлюшку в отдел готового платья, он купил ей белую блузку, серый свитерок, темносинюю плиссированную юбочку, скромное белье, гольфы и добротные полуботинки на низком каблуке, а заодно тапочки и ночную рубашку; затем велел ей отправляться в туалет – переодеться, смыть макияж и заплести волосы в косичку. Когда она вернулась, Браун глазам своим не поверил. Из крикливо раскрашенной уличной девки с огромным декольте Бетси превратилась в обычную девочкуподростка, ничем не отличающуюся от юных дочерей его богатых и титулованных друзей.

Они сели в «роллсройс» и двинулись к отелю «Клэридж». Тут Брауна ожидала самая трудная задача. Как объяснить девушке, чего будет ожидать от нее старичок, если он сам этого толком не понимал? С одной стороны, он вроде бы верил, что Ганди соблюдает обет чистоты; с другой стороны, понятия не имел, насколько тяжелым испытаниям тот подвергает свою силу воли. Просто прижимается к обнаженным девушкам и засыпает, грея старые кости теплом юных тел? Или, может, не доводя дело до соития, целует их и ласкает? Этого Браун не знал. И хотя он не считал себя ханжой, вся затея вызывала у него отвращение.

– Бить тебя он точно не будет, потому что это против его принципов, – сказал он в конце концов Бетси. – Он не любит насилия. Но я, честно говоря, не знаю, что он будет с тобой делать. Думаю, ничего такого, с чем бы ты до сих пор не сталкивалась. Так что ты лучше на все соглашайся. Если он просто захочет прижаться к тебе и уснуть, ты тоже засыпай, и баста. Только не говори ему, кто ты на самом деле, понятно? Если спросит, говори, что тебя зовут Бетси Браун, ты дочь моего дальнего родственника и учишься в школе под Лондоном. Вот и все. Если он удивится, что ты не девушка, скажи, что девственная плева у тебя лопнула, когда ты в двенадцать лет скакала верхом через препятствия. Такое случается с английскими девушками из хороших домов, по крайней мере это утверждает каждая вторая. Лично я винил бы тут скорее конюхов, но старичок должен поверить. Оставайся с ним до утра. Я приду за тобой в восемь и тогда заплачу тебе. Двадцать фунтов, как и обещал. А если старичок будет доволен, добавлю еще пять. Одежду, которую я тебе купил, можешь оставить себе. Твоя пускай лежит в машине, я ее верну тебе завтра. А сейчас возьмешь с собой только тапки и ночную рубашку.

Девушка кивнула; она волновалась, как актриса перед спектаклем. Когда они с Брауном вошли в отель – двери перед ними распахнул портье в богатой ливрее, – у нее глаза разбежались. Еще никогда она не видела таких роскошных мозаичных полов, таких огромных хрустальных люстр, таких широких лестниц. Сердце у нее отчаянно колотилось. Они вошли в лифт и поднялись прямо в роскошные апартаменты.

Браун представил Ганди девушку как свою кузину и вышел, оставив их одних. Поначалу Бетси испуганно поглядывала на странного сутуловатого старичка, обмотанного простыней и говорившего со смешным акцентом. Но скоро она поняла, что он совсем не страшный и к тому же очень симпатичный. Он показал ей свою козу и предложил почесать ее между рожками, потом заказал для нее мороженое со взбитыми сливками и начал расспрашивать о подружках и о школе.

Затем он разделся догола и лег в постель; девушке сказал, чтобы та ничего не боялась и сделала то же самое. Бетси призадумалась, надевать ли ночную рубашку. Но в конце концов решила, что это лишнее, тоже осталась без ничего и залезла под одеяло.

Что там было дальше, этого мой собеседник в точности не знал: по его словам, Абиб не вдавался в подробности. Во всяком случае, соитие между Ганди и Бетси произошло. Лично я склонен верить, что старичок впервые нарушил свой обет; в конце концов, до сих пор он брал с собой в постель неопытных девочек, а Бетси была профессионалкой. Должно быть, она подвергла силу воли Ганди такому тяжкому испытанию, что в конце концов тот сдался. Целых три раза, как назавтра Бетси с гордостью заявила Брауну.

Бетси оказалась девушкой очень амбициозной, во, увы, неосторожной. Три месяца спустя она отыскала Брауна, будучи на десятой неделе беременности. Он предложил ей денег на аборт, но она заявила, что хочет родить ребенка от этого смешного, доброго старичка. Никогда еще, мол, у нее не было такого симпатичного клиента. Браун поначалу не знал, как тут быть, но как мудрый и дальновидный политик по недолгом размышлении понял, что ребенок Ганди может оказаться ценной картой в дальнейших переговорах с индийскими деятелями. На всякий случай он собрал даже у работников «Клэриджа» показания о том, что Бетси действительно провела там ночь с Ганди. Затем он выдал ее за своего слугу, копта по имени Басиби – Браун нанял его в услужение несколько лет назад, когда проводил зиму в Луксоре, и так к нему привязался, что взял с собой в Англию. Именно поэтому твой друг носит коптское имя Абиб.

Удивительно, почему он до сих пор не объявил публично о своем происхождении. Ведь тогда в Индии перед ним открылась бы блестящая политическая карьера. Сделай он это год назад, вполне вероятно, что сейчас страной правил бы он, а не дочь Неру – Индира. Правда, сын Ганди Харилул никогда не играл там значительной роли, но в этом вина отца, который загубил парня – не дал ему жениться и не отпустил учиться в Англию. Другое дело Браун: он обеспечил Абибу прекрасное образование, сначала в Англии, потом в Соединенных Штатах. То, что Абиб сейчас оказался в Египте, тоже имеет свой смысл. Насер проводит политику, очень близкую к индийской, поэтому твой знакомый может тут научиться гораздо большему, чем сидя в Европе или в Штатах. Я уверен, что он только ждет подходящего момента – ну как Индира ногу подвернет? Если Насер знает правду,» не сомневаюсь, что рано или поздно он захочет использовать Абиба в своих целях. Насера можно не любить, но он крупный политик; с подобной же целью он дал убежище в Египте сыновьям Думумбы. Я иногда вижу, как они играют в мяч в клубе «Гезира»; да, сейчас они еще дети, но за пятьшесть лет многое может измениться!

Фрэнк допил кофе и поглядел на Алису.

– Ну как тебе?

– Сама не знаю, както это все у меня в голове не укладывается.

Она чувствовала себя немного растерянной: рассказы Махмуда и Фрэнка никак не стыковались между собой. Общего между ними было лишь то, что оба казались совершенно невероятными. Алиса решила при первом же удобном случае спросить у Абиба, как же было с его зачатием на самом деле. Правда, она пока не знала, стоит ли затрагивать эту тему ведь это должно быть для Абиба очень болезненным: если правдива первая история, у него отец извращенец, а если вторая, то мать проститутка.

Фрэнк взглянул на часы.

– Черт побери! Я и не заметил, что уже так поздно. Подбросить тебя куданибудь?

– Нет, спасибо. Если спешишь, ты беги, а я расплачусь.

– Об этом и речи быть не может! – Он вытащил две банкноты по двадцать пять пиастров и бросил на стол. – Должно хватить. Я позвоню тебе через несколько дней, но если ты до этого получишь известия от дяди, дай мне знать сама, ладно?

– Дада, я уже сказала. Обещаю.

– Ну так пока! – Он поднялся, но вдруг вспомнил еще о чемто. – Слушай, что ты завтра делаешь?

– Еще не знаю. Может, съездить в Хелуан? Мой дедушка бывал там до войны.

– Ara! A мне надо по служебным делам в Исмаилию, так что, если хочешь увидеть Суэцкий канал, можешь поехать со мной. Я выезжаю около двух.

– Прекрасно! – воскликнула она. – Тогда заезжай за мной, ладно? Даже если я уеду в Хелуан, то к двум наверняка вернусь.

– Ну так договорились. – Фрэнк улыбнулся и быстро зашагал прочь.

Алиса спокойно допила апельсиновый сок и расплатилась по счету. По дороге к лифту ее перехватил портье, специально выбежав изза стойки» чтобы сообщить ей: звонил капитан Махмуд Латиф и просил ему перезвонить. Алиса поблагодарила за известие и вернулась наверх. Она села на кровати и задумалась, что ей делать. Абиба до среды не должно быть в Каире, так что смело можно договариваться с Махмудом. Но что, если она снова не устоит перед ним? А крутить роман с двумя мужчинами сразу не хотелось. В конце концов она решила не звонить; было бы неловко объяснять, почему она не может с ним встретиться. В итоге Алиса взяла путеводитель и принялась перелистывать страницы; наконец она решила в одиночку побродить по старой, исламской части Каира.

Алиса осмотрела Цитадель, которая помнила времена Саладина, и соседствующую с ней великолепную мечеть МухаммедаАли, построенную по образцу самого знаменитого здания Стамбула. Ее тянуло углубиться в раскинувшуюся у подножия Цитадели густую сеть улочек Города Мертвых, огромного некрополя, где и гробницы мамелюков, и вполне современные склепы служат жильем для множества семей бедняков. Но идти туда одной было страшновато, и она решила поехать на Муски – купить сувениров для мамы, тети и друзей.

С планом города в руке она прошлась по улице златокузнецов, где в десятках маленьких магазинчиков было больше золота, чем в ином банке, затем свернула направо и оказалась в той части огромного базара, где уже была вместе с Абибом. Алиса заглянула в элегантный, с кондиционированием, салон древностей, но цены здесь были так высоки, что она ничего не купила. Следующая лавка производила впечатление пыльного склада рухляди, и она подумала, что тут легче будет найти чтонибудь дешевое.

Продавец, одноглазый араб в распахнутой галабие, прекрасно говорил поанглийски. Как выяснилось по ходу разговора, это был владелец лавки. Услышав, что Алиса из Польши, он обрадовался и сразу велел слуге принести кофе. Переходя с Алисой от витрины к витрине, он подробно рассказывал о каждой древности. К своему огорчению, Алиса быстро поняла, что более или менее крупные вещи, которые выглядят подлинными – несколько каменных, стел и фрагменты деревянных саркофагов, – стоят запредельно дорого, и решила ограничиться парой скарабеев и монет птолемеевских времен.

Когда она спросила, сколько с нее, антиквар сказал:

– Еще одну минутку. Раз вы полька, я хотел бы вам коечто показать.

Он достал изящный бронзовый ключик, который носил на груди. Алиса подумала было, что егото он и хочет ей показать, но араб отвернулся от прилавка и вставил ключ в замок массивного зеленого сейфа, стоящего у стены. Отворив тяжелую железную дверцу, он извлек из сейфа небольшой старинный предмет.

Это была не то глиняная, не то каменная фигурка человечка, довольно уродливого, высотой сантиметров пять. Человечек сидел на небольшом возвышении, держа руки на коленях, в той же иератической позе, в которой часто изображали фараонов, на странная шапка у него на голове не была похожа на египетские головные уборы. На нижней стороне фигурки виднелись знаки, свидетельствовавшие о том, что она служила когдато печатью, а под коленями у нее было проделано отверстие, позволявшее носить ее на шнурке или цепочке. Антиквар достал из ящика стола кусок пластилина, сделал в нем отпечаток и подал Алисе.

Паломничество в Святую Землю Египетскую

– Что тут написано? – спросила та.

– О! Я и сам хотел бы знать. Это не иероглифы. Более того, подобных знаков я не встречал еще ни на одном памятнике. Ко мне в магазин иногда заглядывают археологи; я показывал им эту фигурку, но они не сумели прочесть надпись, хотя никто из них не усомнился в ее подлинности. По их словам, знаки напоминают не то линейное письмо эламитов, не то Критское письмо А и Б, а может, даже древнейшие образцы письма из долины Инда. Каждый спрашивал, откуда фигурка, й непременно хотел ее купить, но она у меня не для продажи. Заходил один эфиоп – говорил, что это письмо напоминает ему сабейские надписи на находках из Аксума, но я убедился, что и от них оно отличается. Лично я придерживаюсь мнения, что это один из немногочисленных памятников, сохранившихся от древнейшего Египта – до эпохи династий.

Алиса заподозрила, что все это вступление делается лишь затем, чтобы поднять цену маленького антика.

– Ну ладно, – сказала она с улыбкой. – Фигурка мне нравится, и я ее охотно куплю, если она будет не слишком дорогая. Сколько вы за нее хотите?

– Я действительно не собираюсь ее продавать. Я хочу ее вам подарить, при условии, что вы терпеливо выслушаете рассказ о том, как она попала мне в руки. Можете мне поверить, я никому еще не рассказывал этой истории. Для вас я делаю исключение, потому что вы полька. По этой же причине я и хочу отдать фигурку именно вам.

– Да? А какая тут связь?

– Сейчас вы все узнаете.

РАССКАЗ СТАРОГО АХМЕДА, ТОРГОВЦА ДРЕВНОСТЯМИ

В войну в Египте было много поляков – они воевали в ливийской пустыне с немецкими войсками Роммеля. Свободное время они проводили в основном в Александрии, но заезжали и в Каир. Я подружился с одним из них, симпатичным таким поручиком. Раз в несколько недель он заглядывал ко мне в лавку, потом начал бывать у меня и дома – каждый раз, как приезжал в увольнение. К сожалению, я не запомнил его фамилии – ее было очень трудно выговорить. А имя его было Якуб, но я с самого начала нашего знакомства называл его просто поручиком.

Однажды он снова приехал в Каир – все лицо у него было в солнечных ожогах и гноящихся волдырях. Выглядел он ужасно, но глаза сверкали воодушевлением. Тогдато он и рассказал мне одну из удивительнейших историй, какие я слышал за свою жизнь.

Так вот недели за дветри до нашей встречи он взял поутру джип с водителем и отправился, как обычно, на рекогносцировку. Они проездили по окрестностям не меньше часа, и тут он попросил водителя остановить машину. Отошел справить нужду, но вдруг услышал гул и почувствовал, что валится наземь. Последнее, что он видел, – это как пустыня поднимается, чтобы ударить его в лицо. А затем он потерял сознание.

Разбудило его солнце, нагло рвущееся под веки. Он открыл глаза. Оказалось, что лежит на песке. Сел. Заметил неподалеку сгоревший остов джипа. С трудом встал и подошел ближе. Когда увидел обугленные останки водителя, его вырвало.

Сомнений больше не оставалось. Как только он вышел из машины, в нее угодил немецкий снаряд. Может, если бы он не остановил джип, водитель остался бы жив? А может, они бы погибли оба? Немцы ведь больше не стреляли только потому, что первый же выстрел попал в цель. Впрочем, то, что поручик был жив, еще ни о чем не говорило. Вода из радиатора давно вытекла, а при себе у него была только небольшая манерка. Чтобы быть уверенным, что выжил, надо сначала дойти до лагеря. В какую примерно сторону идти – он знал. Но не помнил, на сколько километров они отъехали, прежде чем приблизились к немцам на расстояние пушечного выстрела. Тридцать? Сорок? Можно было, разумеется, дойти до ближайших немецких позиций и сдаться; пожалуй, это даже был бы самый разумный шаг, но чем такой позор, решил он, лучше смерть от жажды. Он швырнул каску в песок, обвязал голову майкой и двинулся куда глаза глядят.

Он шагал и шагал. Сам не знал, сколько времени провел в пути. Можно было поднять руку и взглянуть на часы, но движения руки и глаз требовали слишком больших усилий. Много часов он шел, сощурив глаза в узкие щелки, а временами совсем их закрывал. За ним и перед ним пустыня простиралась в бесконечность. Песчаные холмы со складчатыми от ветра склонами напоминали волны; временами сказалось, что он ступает по поверхности желтого моря. Ветер срывал с гребней желтых истуканов песок и швырял ему в глаза. Поначалу поручик каждый раз сплевывал, чтобы очистить губы; позже ему стало жалко слюны, и он старался не думать о докучливых песчинках на языке и между зубами. Потом у него так пересохло в горле, что, если бы и хотел, сплюнуть было бы нечем. Он попробовал было дышать через носовой платок, но быстро от этого отказался: чувство было такое, будто его душит кляп.

Он молился о дожде. Сквозь прикрытые веки виден был только однообразный огненнокрасный свет; не было нужды открывать глаза, чтобы убедиться: небо над ним голубое и безоблачное, и никакой дождь не шел тут уже сотни, а может, и тысячи лет. Когдато он читал, что достаточно короткого ливня, чтобы сухая многие века пустыня вдруг ожила и на ней появились травы и цветы, но в это ему не слишком верилось.

Он шагал. Временами у него стучало в висках и перед глазами носились фиолетовоголубые пятна; но он не останавливался, боясь, что не сможет больше тронуться с места. Только сейчас он начал понимать, что такое жажда. Все мысли были только о том, чтобы напиться. Наконец он открыл манерку и сделал маленький глоток.

Даже сквозь толстые подошвы военных ботинок песок обжигал ступни. Наверное, это попавшие внутрь песчинки сдирали ему кожу. Они проникали повсюду. Поручик ощущал их даже под кальсонами.

Чуть не на каждом шагу он проваливался по щиколотку. Когдато он слышал, что южноамериканские футболисты тренируются на пляже, чтобы наработать форму. А потом летают по газону, как на крыльях. Да, он тоже прибавил бы шагу только бы кончился этот проклятый песок.

Ему все больше хотелось остановиться, передохнуть, может, даже прилечь на минутудругую. Если бы нашелся хоть клочок тени, он бы с радостью уселся, подождал, пока зайдет солнце, и тогда бы двинулся дальше. Но в пустыне было неоткуда взяться тени. Несмотря на это, он все же собрался присесть на минутку, как вдруг споткнулся и упал. Ладони коснулись раскаленного песка. Зашипев, он тут же вскочил. Казалось, они окунулись в кастрюлю с кипящей кашей.

Он понял, что надо идти, пока не стемнеет. Сделал снова маленький глоток из манерки и двинулся вперед.

Разбудил его телефонный звонок. Не открывая глаз, он перевернулся на бок и протянул руку, чтобы поднять трубку. Но телефон умолк, а пальцы нащупали только пустоту. Поручик опустил руку, ощутил песок – и с внезапным потрясением вспомнил, где он. Сделал глоток из манерки и встал, шипя от боли: ныли все кости и мышцы. Кругом было темно, на небе светила луна. Ложась спать, поручик боялся, что ноги распухнут и он не сможет снова надеть ботинки, поэтому не стал их снимать. Сейчас он просто встал, стряхнул песок с мундира и двинулся дальше.

В лунном свете песчаные холмы казались шатрами; ему чудилось, будто он посреди спящего лагеря бедуинов. Но он знал, что это иллюзия. В полной тишине – такая бывает только в обитых войлоком палатах психиатрической больницы или в пустыне, где на много миль вокруг нет ни людей, ни животных, ни птиц, ни машин, – он слышал только свои шаги: скрип ботинок и шорох песка, осыпающегося после каждого шага. Царившее вокруг оцепенение пугало. Он понял, что лучше идти днем: и привычнее, и не так страшно угодить в зыбучие пески.

Разумеется, на зыбучие пески можно нарваться когда угодно, но сейчас, ночью, ему на каждом шагу чудилось, что он уже начинает проваливаться, еще минута – и он окажется в ловушке и будет погружаться все глубже и глубже, пока наконец его не поглотит пустыня. Что может быть ужаснее подобной смерти?

Будь у него выбор, охотнее всего он погиб бы на гильотине. Часто, перед тем как заснуть, он представлял себе, как тяжелое стальное острие со свистом несется вниз и отделяет его голову от туловища. Ему хотелось знать, что он умирает, но не хотелось ни страдать, ни чувствовать, как постепенно слабеет тело: и боль, и распад организма отвлекают умирающего от самого важного – смерти как таковой. Выстрел в голову отключает сознание; потеря крови от огнестрельного ранения или перерезанных вен, так же как удушение или утопление, приводят к тому, что умирающий сосредоточивается на переживаниях, которые сопровождают смерть, на ее обрамлении, а не на ней самой. Только тот, кто гибнет на гильотине, может испытать – в течение тех нескольких десятков или даже сотен секунд, которые остаются ему, когда голова уже отрезана от тела – чистейшую форму смерти, не забивая себе сознание отчаянными сигналами, которые при иных видах смерти посылают сердце, легкие, желудок и прочие органы. «А может, я неправ? – подумал он. – Может, боль, которой реагирует перерубленный спинной мозг, еще страшнее? Но если бы мне было дано выбирать, я бы наверняка выбрал гильотину».

«И уж конечно, я не намерен умирать от жажды!» – подумал он и, несмотря на страх перед зыбучими песками, заставил себя шагать шире.

Он шел, понурив голову и тяжело дыша. Он не знал, далеко ли еще до лагеря, и предпочитал не гадать. Ему было страшно: вдруг до сих пор удалось пройти всего дватри километра?

Его поразила мысль: а ведь здесь, должно быть, никто не ходил веками, возможно даже – от самого сотворения мира. Эта мысль не принесла никакого удовлетворения; ему совсем не хотелось быть первопроходцем и прокладывать новые пути. Он подумал, что в Александрии и в Каире на каждом квадратном метре изо дня в день сменяются десятки, а то и сотни прохожих; наверняка там не нашлось бы и пяди не тронутой человеком земли. От сознания, что он шагает по пескам, где до этого дня не ступала нога человека, его охватило страшное чувство одиночества. Несмотря на это, ему долго не удавалось направить мысли в иную колею.

Потом он начал размышлять, давно ли эта местность занята песками. Быть может, здесь когдато стоял лес?: Или тут была мокрая и болотистая местность – обширные топи, пропитанные запахом гнили, над которыми разносилось только кваканье первобытных лягушек? А может, миллионы лет назад здесь простирались душные джунгли, населенные динозаврами?

Если смести с пустыни песок, а еще лучше – сдуть его вообще с лица Земли, на свет Божий снова показались бы огромные деревья, цветы и лианы, живущие под напластованиями песка, свежие и разноцветные, как когдато. Он знал, что это нереально; и все же – чтобы не сойти с ума, чтобы не задумываться над тем, выживет ли, – он развлекался этой мыслью, воображая буйно цветущую страну. То он заполнял ее грызущимися между собой чудищами с длинными зубами и острыми когтями и слышал их пронзительный визг, то видел идиллическую райскую долину, где в согласии живут огромные пресмыкающиеся, земноводные, птицы и насекомые, питаясь огромными плодами, висящими на доисторических деревьях.

Вдруг он споткнулся о камень и вернулся к действительности. Песчаная пустыня – эрг – неожиданно перешла в каменистую хамаду. Почва под ногами сделалась тверже, и он зашагал быстрее; но ему приходилось смотреть, куда ступает, чтобы случайно не подвернуть ногу.

Он подумал, что царящая вокруг кладбищенская тишина и абсолютная пустота – это будущее всей планеты. Когданибудь такая пустыня покроет всю сушу и море; везде настанет одинаковая неподвижность, не будет слышно шелеста листьев, шума волн, человеческих и звериных голосов. И повсюду до самого горизонта – ничего, кроме песка и камня.

Возможно ли, чтобы Землю ждал такой конец? Поручик не знал. Но погрузиться в безмолвие, неподвижность, полное омертвение – такая кончина казалась ему более достойной Я более естественной для измученной планеты, чем гибель в грандиозном взрыве от столкновения с кометой или другим небесным телом – взрыве, который превратил бы Землю в обломки, обреченные вечно скитаться по бескрайним просторам космоса.

Потом он начал представлять, что планета уже умерла, что всю ее давно покрыл песок, а сам он будет одиноко шагать в бесконечность, пока не обойдет ее раз, другой, третий. Может, он протопчет глубокую борозду, шагая по собственным следам? Или ее занесет ветром? Будет ли ветер, когда Земля умрет? Пожалуй, что будет. Поручик принялся рассуждать, откуда берется ветер и как изменилась бы жизнь на Земле, если бы ветер перестал дуть.

Вдруг он почувствовал, что почва уходит у него изпод ног и он проваливается в яму. «Зыбучие пески!». – подумал он, охваченный паническим ужасом и вместе с тем удивлением: он был уверен, что в каменистой пустыне таких ловушек не бывает.

Но, хотя в ноздри и уши ему набилась пыль, он лежал на чемто твердом. Сначала он решил, что провалился в расселину в скале, но, ощупав стену, убедился, что она не шероховатая, а совершенно гладкая, словно отполированная человеческой рукой. Он вынул из кармана зажигалку, щелкнул раз, другой; когда она зажглась, оказалось, что он попал в длинное узкое помещение с белыми стенами. Только потолок был голубой; его густо усеивали схематические рисунки созвездий. Не было сомнения, что он изображает небо. Поручик подумал, что это коридор, и стал продвигаться вперед. Пройдя метров пятнадцать, он очутился в обширном зале. Это явно была погребальная камера – посередине ее покоился каменный саркофаг. Стены были украшены красочными рисунками, вокруг стояли ящики, амфоры, статуи… В тусклом свете зажигалки мало что было видно. Поручик попытался сдвинуть крышку саркофага, но она оказалась слишком тяжелой.

Орнаменты древней гробницы отличались от тех, с которыми он был знаком по египетским памятникам старины. Их стиль был гораздо грубее и примитивнее, как будто гробница относилась к додинастической эпохе или была создана пол влиянием какойто иной культуры. Поручик мало что знал о древних ливийских племенах – только то, пожалуй, что в эпоху Нового царства они нападали на Египет в союзе с таинственным «народом моря», который прибыл в Ливию на кораблях Так, может, это была гробница ливийского вельможи или одного из вождей этого загадочного народа?

Он собрался рассмотреть фрески и статуи поближе, но зажигалка вдруг погасла. С этого момента он не видел в гробнице больше ничего.

Воодушевление, охватившее его, когда он провалился внутрь, позволило на несколько минут забыть об усталости и сухости во рту. Сейчас жажда начала мучить его с новой силой. Он приложил манерку к губам и сделал небольшой глоток; пришлось чуть ли не силой оторвать ее от губ – иначе он опорожнил бы ее до дна. Он был уверен, что совершил важное археологическое открытие, но что с того, если он умрет здесь от истощения? Через тысячи лет ученые найдут гробницу и будут ломать голову, откуда взялся лишний труп.

Он не знал даже, сумеет ли выбраться наружу. Нащупал ручку одного из деревянных сундуков и потащил его по коридору туда, где под его ногами провалился свод. Оказалось, что снаружи уже светает. Поставив сундук на попа, он встал на него и увидел, что без труда может выбраться наружу.

Он с облегчением вздохнул. Но решил все же на солнце не выходить, а переждать в гробнице до темноты и только тогда двинуться в дальнейший путь. А пока лег на землю и уснул.

Ему снилась Анна, его жена, которую он не видел уже почти три года. Он глядел, как она приближается по коридору, одетая в тонкое белое платье, словно египтянки с древних фресок. На голове она несла золотой поднос. Присев перед мужем на корточки, Анна поставила поднос на землю. Поручик увидел кувшин с водой, бокал, фрукты, мясо, пшеничные лепешки. Он жадно протянул руку к кувшину, но жена движением ладони удержала его. Ласково улыбаясь, она сама наполнила бокал и поднесла ему к губам. Еще никогда он не пил такой вкусной, кристально чистой воды. Когда бокал опустел, жена снова его наполнила. Затем нежно погладила его по лицу, оторвала кусок лепешки и положила ему в рот. Когда он дожевал, вложила ему в рот кусок мяса. Нежно улыбаясь поручику, она кормила его, пока тот не съел все, что она принесла. За все это время она не произнесла ни слова; он попросил ее тоже поесть – она лишь покачала головой. А затем приложила палец к губам, поднялась и ушла.

Проснулся он выспавшимся, отдохнувшим и совсем не чувствовал жажды, словно во сне и впрямь напился. А может, сон о любимой жене влил в него новые силы? Во всяком случае, он ощутил прилив оптимизма: теперь он знал, что не умрет в пустыне, что сумеет вернуться в мир живых.

Он решил забрать с собой чтонибудь из гробницы в доказательство своего открытия. Поднял крышку деревянного сундука. Внутри был еще один сундук, но из другого дерева. В нем – третий, из слоновой кости. На дне его лежали высохшие цветы и маленькая серая фигурка. Она, видимо, представляла большую ценность для умершего, раз ее упаковали с такой заботой. Поручик предпочел бы найти золотой перстень или ожерелье, но в конце концов решил, что хватит с него и фигурки. Сундук из слоновой кости был слишком велик, чтобы забрать его с собой. Можно было отломать и взять себе украшенную орнаментами крышку, но не хотелось ее портить. Впрочем, поручик был уверен, что скоро сюда вернется.

Остаток дня он провел в гробнице и только в сумерках двинулся в дальнейший путь. Рассказывая мне об этом, он не сомневался, что долгий отдых в подземном коридоре спас ему жизнь. Если бы он не провалился в гробницу, а шел дальше под дневным солнцем, то рано или поздно упал бы от усталости на песок и больше не поднялся бы. А так, прежде чем настал новый рассвет, ему удалось добраться до лагеря, хотя он и свалился без сознания, едва миновав часовых.

Очнулся он в лазарете. Рвался к командующему, чтобы упросить дать ему несколько человек и вернуться к древней гробнице, но когда попытался встать с постели, ему сделали укол, от которого он провалился в сон и очнулся только в карете «скорой помощи» по дороге в Александрию. А когда спустя несколько дней вернулся в бригаду, та уже дислоцировалась на новом месте и готовилась к генеральному сражению с немцами. Ясно было, что в такой обстановке командующий не даст ни одного солдата на поиск гробницы, которая к тому же, не исключено, была лишь плодом разгоряченного воображения поручика.

Поэтому поручик решил ничего не говорить начальству, а подождать до конца войны. По часам и звездам он сумел более или менее точно установить положение гробницы. А мне предложил стать его компаньоном. Мы договорились, что после войны он приедет в Египет, и мы вместе устроим экспедицию к таинственной гробнице. В знак своей доброй воли он дал мне найденную им фигурку с просьбой запереть ее в сейф и беречь как зеницу ока.

Назавтра поручик вернулся в Александрию, и с тех пор я его больше не видел. Мне удалось узнать, что его бригада сражалась под Тобруком и ЭльГазалой, а затем в Италии при МонтеКассино. Видимо, он погиб; только этим можно объяснить, почему он больше у меня не появлялся. Я думал о том, чтобы самому отправиться на поиски гробницы, но шансы ее найти, не зная места даже приблизительно, у меня были нулевые.

Я берег его находку все эти годы, однако время бежит, и я чувствую, как неумолимо приближается мой конец. Перед смертью я хотел бы ею както распорядиться. Она не моя, поэтому детям и внукам я ее оставить не могу. А зная, как сильно поручик любил жену и страдал в долгой разлуке с нею, я давно решил, что отдам фигурку первой же молодой женщине с его родины, которая зайдет в мою лавку. Поэтому отдаю ее вам.

Он завернул маленькую фигурку в вату и вручил ее Алисе. Та от всей души поблагодарила его и спрятала пакет в сумку.

– Но за скарабеев и монеты надо все же заплатить, – сказал антиквар и назвал довольно внушительную цифру.

После такого ценного подарка Алисе неудобно было торговаться. Она заплатила запрошенную цену и, еще раз поблагодарив старого араба, вышла из лавки. Немного отойдя, она остановилась посмотреть на мальчишку, который сидел перед мастерской бронзовщика и старательно вклепывал молоточком серебряную нить в узор, выгравированный на латунной тарелке. Мальчишка поднял голову и улыбнулся, не прерывая работы. В следующей витрине внимание Алисы привлекла скульптура тучного божества с человеческим телом и слоновьей головой. Божество плясало на спине зверя, напоминающего крысу. Туловище и четыре руки были черные, голова и крыса – золотые; скульптура резко отличалась по стилю от окружающих ее египетских древностей.

Алиса вошла в лавку и спросила о ней у продавца.

– Это Ганеша из Индии, – ответил тот. – Он очень ценный.

Продавец снял скульптуру с витрины, обтер от пыли тряпкой и подал Алисе. Статуэтка оказалась тяжелее, чем она ожидала. Вблизи Алиса увидела, что шею божества обвивает змея, а в четырех его ладонях – четыре разных предмета. В одной – ошейник, в другой – топор, в третьей – шар, в четвертой – морковка или какоето похожее растение с длинным толстым корнем. Продавец предложил Алисе присесть и начал рассказывать:

– Ганеша – бог мудрости. По одним источникам, он был сыном Шивы, по другим – богиня Парвати, идя купаться, соскребла со своей ступни грязь, слепила из нее толстого человечка, вдохнула в него жизнь и повелела ему сидеть дома и никого не впускать. Когда в дом пожелал войти Шива – муж Парвати, – человечек и ему загородил дорогу. Шива разгневался и отрубил человечку голову, но потом ему стало стыдно, что он убил сына Парвати. Тогда он велел ганам – сопровождавшим его демонам – отрубить голову первому встречному животному. Первым встречным оказался слон, его голову демоны и принесли Шиве. Тот посадил ее на шею человечку и оживил его. Так появился Ганеша, он же «господин ганы Шивы». Фигурка приносит владельцу счастье и благосостояние.

– Интересная легенда, – сказала Алиса.

– А вы знаете, что Изида получила коровью голову при подобных же обстоятельствах? Ее сын Гор, когда победил злобного Сета, крепко связал его, а матери поручил его сторожить. Но Изиде стало жаль Сета, который был ее братом, и она его освободила. Гор вернулся, не нашел Сета, впал в ярость и отрубил матери голову. По счастью, бог Тот, видевший все это, сделал Изиде другую голову – коровью. Древние египтяне считали Тота богом мудрости и автором «Книги мертвых», так же как индийцы Ганешу – автором «Махабхараты». Но я думаю, что это лишь случайное сходство двух культур, совершенно независимых друг от друга. Хотя некоторые сюжеты и мотивы бывают общими для многих культур. Давайте я вам сейчас коечто покажу.

Он вынул из стеклянной горки круглый латунный амулет, потемневший от старости. На одной стороне Алиса увидела затертую надпись (ей показалось, арабскую), а на другой – звезду, составленную из двух наложенных друг на друга равнобедренных треугольников. Посередине звезды ясно виднелась точка.

– Выглядит как израильский герб, правда? Но эту же звезду вы увидите на множестве мусульманских памятников, в том числе на большинстве каирских мечетей. Однако это еще не все. Она выступает и в тантрической символике: там это основная янтра – диаграмма для медитации. Точка посредине называется «бинду» и символизирует начало всякого творения, к которому все возвращается, а также священное семя. Треугольник, обращенный книзу, означает «йони», женское лоно и женское космическое начало, а треугольник, обращенный кверху, – это «лингам», член бога Шивы. Звезда же символизирует связь мужчины с женщиной и неба с землей, иными словами – все сущее. Интересно, правда?

Алиса кивнула.

– Звезда эта была известна гностикам и алхимикам как магический знак необычайной силы; ее считали символом соединения огня и воды. Видимо, они не понимали, что она значит на самом деле. За исключением, быть может, Карпократа, чьи взгляды приближались к тантрическим. Вы знакомы со сказками «Тысячи и одной ночи»?

– Да, – ответила Алиса нерешительно: кроме той, что рассказал Махмуд, она читала только небольшую подборку.

– В одной из самых первых рассказывается о рыбаке, который выловил из моря медный кувшин, а когда открыл, изнутри вылетел ифрит. Оказалось, этого ифрита заточил за непослушание царь Соломон; на свинцовой печати, запиравшей кувшин, стоял оттиск его перстня, на котором была выгравирована или пятиконечная звезда, так называемая пентаграмма, или вот такая, из двух треугольников.

– А я и не знала, что у Соломона было чтото общее с ифритами. Я думала, это был просто очень мудрый царь.

– Нетнет, – запротестовал продавец. – Согласно еврейской, гностической и исламской традициям, Соломон – великий волшебник. Он построил Иерусалимский Храм с помощью демонов, которых заставил работать благодаря волшебному перстню. Он даже поймал в сеть Асмодея, царя демонов, но тому удалось его перехитрить; он украл перстень, принял облик Соломона и три года царствовал вместо него. Если бы не волшебная скрижаль с Именем Божиим, Соломон не вернул бы себе царство. На эту историю ссылается одна из сур Корана. Вы ведь полька, правда? – спросил он внезапно.

– Откуда вы знаете? – изумилась Алиса.

– Волосы, глаза… Узнать не так уж трудно, если каждый день видишь сотни туристов со всех концов света. Но в таком случае вам должно быть известно, что несколько лет назад польские археологи открыли в Фарасе, что в суданской Нубии, старинную базилику с великолепными фресками?

– Да.

– Так вот на одной из фресок имеется очень оригинальный коптский крест. Там в середине медальон с изображением Христа, у которого между рук – символы четырех евангелистов: крылатые существа, известные по видению Иезекииля и Апокалипсису. Но самое интересное, что концы креста соединены шнурами, на которых висит множество маленьких крестиков. Помните эту фреску?

– Да, я видела репродукцию.

– Вот посмотрите, – Он снял с полки запыленную книгу. – Это невероятно редкое издание, хотя в огромном наследии Баджа оно одно из самых интересных. Эта книга была издана в 1929 году тиражом всего триста пятьдесят экземпляров. Думаю, из этого тиража до наших дней сохранились единицы.

Алиса с интересом прочла заглавие: «The Bandlet of Righteousness: An Ethiopian Book of the Dead».[22] Продавец полистал книгу и торжественно подал ее Алисе. Та увидела рисунок:

Паломничество в Святую Землю Египетскую

– Бадж пишет, что это эфиопский амулет, который находится в его собственности. Центральный мотив – коптский крест; в этом нет ничего необычного, ведь христианство в Эфиопию принесли египетские монахи, так что коптские и эфиопские кресты до сих пор не различаются. Но он тут пишет еще, что, согласно сабейской надписи внизу, амулет представляет сеть, которой царь Соломон уловлял демонов. Буквы слова, которое написано с правой стороны – соответственно X, L, M и N, причем X имеет фонетическое значение «ш». Так что, если добавить гласные, получим имя Соломона. Правда, этот амулет очень напоминает фарасский крест?

Алиса кивнула.

– Выходит, это фарасское изображение – с одной стороны крест, а с другой – могущественный амулет, сеть Соломона. Эфиопы до сих пор верят, что их правящая династия происходит напрямую от Менелика, сына царя Соломона и царицы Савской. Если дозволите, я вам еще коечто покажу.

Он вынул из выдвижного ящика и положил перед Алисой несколько ажурных серебряных крестиков.

– Эти два – коптские, остальные из Эфиопии. Характерные тройные завершения на концах символизируют Пресвятую Троицу. Ажурный орнамент тоже типичен; если приглядеться ближе, вы увидите, что эти крестики словно сплетены из веревки или камыша. На мой взгляд, это прямая отсылка к сети Соломона; крестик должен был играть роль амулета, чтобы демоны не добрались до того, кто его носит. Орнамент увеличивал силу креста, играя аналогичную роль. В Эфиопии такие серебряные кресты до сих пор очень популярны. Встречаются тысячи самых разных вариантов. У некоторых на верхнем конце небольшая петля; думаю, они символизируют зарешеченные двери, которыми владелец креста отгораживается от демонов.

– Откуда вы все это знаете?

Продавец улыбнулся, закатал рукав и показал вытатуированный на предплечье коптский крест.

– Я сам копт, и все, что касается нашей культуры, меня интересует. А поскольку мы, копты, единственные настоящие потомки древних египтян, мои интересы поневоле простираются от додинастической эпохи до современности. Впрочем, здесь, в Египте, древние эпохи совсем рядом, как живые, так что тут каждый немножко историк и археолог. Побудете в нашей стране подольше – тоже этим заразитесь.

Побеседовав еще немного, Алиса купила скульптуру Ганеши, три серебряных крестика и талисман со звездой из двух треугольников. Выйдя из лавки, она вспомнила: по словам Абиба, в Древнем Египте треугольник тоже символизировал женское лоно. Если бы ей и правда предстояло найти знак для поколений своих потомковженщин, подобный знаку – или имени – фараона Хакау, то таким знаком могла бы быть девятиконечная звезда из трех равнобедренных треугольников с зачатком жизни в середине. Эта мысль ей понравилась.

На главной улице базара она увидела ярко раскрашенный лоток на колесиках, а на нем круглый латунный кувшин узкой шейкой, точно такой, как описывал Абиб. Под кувшином пылал огонь, вокруг разносился аппетитный запах. Алиса почувствовала, что страшно проголодалась, и подошла к лотку.

Продавец погрузил в кувшин длинный черпак и налил в жестяную миску комковатое коричневое месиво. Добавил крутое яйцо, немного растительного масла, лимонного сока, приправ. Размял все вилкой, затем взял круглый плоский хлеб какой Алиса ела за ужином с Абибом, разрезал его на четыре части и каждую наполнил массой из миски. Добавил мелко нарезанных листьев салата, помидоров и лука, завернул все в газету и вручил Алисе, показывая жестами, сколько нужно заплатить.

Алиса немного боялась, как бы не подхватить какуюнибудь инфекцию, но решила рискнуть. И не пожалела. Фул был настолько вкусным, что, умяв все четыре куска, она вернулась к лотку, купила еще порцию и съела с не меньшим удовольствием. Только после этого, сытая и довольная, она остановила такси и вернулась в отель.

7

Сразу же после завтрака Алиса зашагала на станцию БабэльЛук, откуда уходили поезда в Хелуан. От матери она знала, что за много лет до войны там бывал ее дедушка – лечил больные легкие. Она, конечно же, не рассчитывала найти там его следы – просто хотелось пройти по улицам, по которым он ходил когдато, увидеть те же древности и те же дома, что видел он много лет назад.

Поезд шел около часа. По дороге Алиса просматривала путеводитель. Она узнала, что лечебные свойства хелуанских серных источников были известны уже в древности, а вскоре после прихода мусульман этот город стал даже столицей Египта. Однако в самом Хелуане никаких памятников старины нет, главные достопримечательности здесь – санаторный комплекс, бассейн с минеральной водой, обсерватория и японский сад, разбитый всего в нескольких сотнях метров от станций. С него Алиса и решила начать знакомство с городом.

Она вошла в сад и замерла в восхищении. Перед ней было озерцо с небольшим островком, пагоды, японские мостики, причудливо подстриженные деревца и кусты, усыпанные желтыми, голубыми и красными цветами. По озерцу плавали утки, а на берегу стояла огромная статуя Будды и три десятка таких же поменьше. Все они были темнокрасного цвета и сидели в одной и той же позе.

По саду гуляли туристы, их было немного. Алиса обошла озерцо, любуясь статуями, и решила зайти на островок и посидеть на скамейке. Посредине мостика, который вел туда, стоял пожилой мужчина в старомодном белом костюме и соломенной шляпе. Он кормил уток, бросая им куски булки. Проходя мимо, Алиса услышала, как он приговаривает попольски:

– Ути, ути, уточки! Ути, ути!

– Вы поляк? – удивилась она. – Тогда здравствуйте!

– Здравствуйте! – отвечал тот с улыбкой. – Туристка из Польши?

– Да. А вы?

– Ято? О, я приехал сюда еще до войны с большевиками, да так здесь и остался.

– Правда? Так, может, вы знали моего деда? Он приезжал в Хелуан лечиться. Он умер в 1928 году, так что мог тут быть скорее всего гдето в двадцатых годах. Его фамилия была Сецех. Гелазий Сецех. А меня зовут Алиса Сецех.

– Очень приятно. Павел Меленьский. – Бросив уткам остаток булки, старик отряхнул руку от крошек, снял шляпу и галантно поцеловал руку Алисе. – Вашего деда я, видимо, не знал, но в этом нет ничего удивительного – до войны в Хелуан приезжало очень много поляков. Однажды тут был даже маршал Пилсудский. Купание в здешней воде прекрасно помогает от ревматизма, сухой климат приносит облегчение ночкам, но больше всего сюда приезжало чахоточных. Пока в сороковых годах не открыли антибиотики, перемена климата была для них единственным шансом; многие врачи рекомендовали пациентам пожить в Египте. Умирать они все равно умирали, но хотя бы на несколько лет позже.

– У вас тоже были больные легкие?

– У меня – нет; у моей жены. Она здесь и умерла, в Хелуане. На кладбище много польских могил. Ктото ведь должен за ними ухаживать; это одна из причин, почему я не уехал. Да и ехатьто особо было некуда. Мой любимый Львов после войны отошел Советам. Я мог поселиться в Кракове, в Варшаве или в Калише, откуда происходит мой род, но жить при коммунистах у меня не было никакого желания. Вот я и предпочел остаться в Египте. Если у вас есть немного времени, давайте зайдем ко мне на чашку кофе, или чаю. Я живу недалеко. Мне очень редко выпадает случай поговорить попольски, и я буду чрезвычайно признателен, если вы согласитесь.

Алиса взглянула на часы.

– С удовольствием, – ответила она. – Но только на минутку, к двум часам мне нужно вернуться в Каир.

– Сколько же у вас книг! – поразилась она, когда они вошли в особняк Меленьского.

Гостиная, в которую старик ввел Алису, действительно была ими просто переполнена. Вдоль стен тянулись полки, забитые томами и томиками; книги и рукописи занимали все свободное место и громоздились даже на полу. Хозяину и гостье пришлось осторожно лавировать между высокими стопами, пока они не дошли до кресел, тоже заваленных книгами. Хозяин поспешно убрал их.

– Много, правда? – Он улыбнулся. – Так уж складывается: люблю я книги, ни с одной расстаться не могу, даже если она мне и не особо по душе. Все думаешь, авось когданибудь опять захочешь за нее взяться. Это еще с детства пошло. У родителей в доме стояло несколько больших стеллажей. Помню, когда я только начинал сам читать, лет в пятьшесть, спросил у отца: это все книги, которые написаны, или еще другие бывают? Он рассмеялся и ответил: нет, книг на свете миллионы. И повел меня в публичную библиотеку. Я как увидел эти десятки стеллажей, а на них всё книги, книги, так стал носиться между ними и смеяться как ненормальный. А потом вдруг остановился и разревелся. Отец спрашивает: «Что с тобой?» А я ему говорю: «Когда же я все это успею прочитать?!» С тех пор я живу наперегонки со временем – стараюсь поглотить как можно больше. И меня вечно удручает сознание того, что, проживи я хоть сто лет, все равно умру, прочитав лишь ничтожную долю книг, созданных за всю историю человечества. А они тем временем множатся устрашающими темпами, и чем дольше я живу, тем больше растет стопа непрочитанных. Если даже читать по две в день, то чтобы одолеть пятьдесят тысяч, понадобится почти семьдесят лет, а столько выходит каждый год в одних лишь Соединенных Штатах. Но хоть я и понимаю, что в этой гонке заранее обречен на поражение, все же не знаю большего удовольствия, чем удобно устроиться в кресле, взять в руки интересную книгу и погрузиться в чтение. – Он снова улыбнулся. – Чем вас угостить? Кофе, чай, лимонад?

– Лучше чегонибудь холодного.

– Уже несу, – сказал хозяин и вышел из гостиной.

Внимание Алисы привлекла большая картина маслом, зажатая между полками. Она подошла, чтобы рассмотреть ее поближе. Картина изображала обнаженную негритянку в золотой короне, сидящую напротив Сфинкса. Перед негритянкой стояла шахматная доска с расставленными фигурами; похоже было, что негритянка играет с каменным чудищем в шахматы. На заднем плане виднелись пирамиды, а над головой Сфинкса взмывала кверху огромная серая птица, держа в когтях чтото круглое, что именно – не разобрать.

– Это картина Александра Ляшенко, – сказал старик, показавшийся в этот момент в дверях. Он подошел к Алисе и подал ей запотевший стакан лимонада. – Алек написал ее специально для меня, потому что у меня в гербе – обнаженная арапка в короне и с шахматной доской в руках. Когдато мы с ним очень дружили. Вы знаете его картины?

– Мне очень жаль, но я вообще не слыхала о таком художнике, – призналась со стыдом Алиса.

– Вы многое потеряли! Алек был не только художником, но и путешественником. В Египте он провел добрых два года; после окончания Петербургской академии он изучал тут живопись, совершил множество экспедиций в глубь Африки и даже одно кругосветное путешествие. Мы познакомились в Луксоре, когда он ассистировал рисовальщиком при открытии гробницы Тутанхамона. Как вы наверняка знаете, это было одно из важнейших событий в истории археологии.

Рассматривая полки, Алиса увидела, что на них много книг по истории, главным образом египетской и польской, но и о других странах тоже. Ей пришло в голову: быть может, старик объяснит ей, подтверждаются ли фактами сведения из дядиного письма?

– Вы вот говорите, что до войны в Египте бывало много поляков. А я, в свою очередь, перед отъездом из Варшавы слышала, что между Египтом и Польшей еще давнымдавно, а в средние века – уже абсолютно точно, поддерживались какието контакты, хотя и нерегулярные. Вы не знаете, это правда?

– В средние века, говорите? Хм… Сведения довольно скупы. Первый поляк, о котором мы достоверно знаем, – что он ступил на египетскую землю, – это Ян Лаский, впоследствии примас Польши: он в 1500–1501 годах совершал паломничество в Палестину и по дороге высадился в Александрии. Но такие паломничества к тому времени уже больше полувека были традицией в его роду, так что не исключено, что ктото из Ласких побывал в Египте и раньше. К сожалению, никаких свидетельств об этом не сохранилось. Подозреваю, что польские участники крестовых походов, такие, как Владислав II и Генрик Сандомирский, сыновья Кривоустого, тоже могли иметь касательство к Египту, но источники об этом умалчивают. Ничего не известно и о пребывании в Египте первых польских паломников в Иерусалим. Правда, Ян Поляк, который был в Палестине в начале двадцатых годов XV века, описывает Египет в своем отчете «Peregrinatio ad Terram Sanctam»,[23] но скорее всего он опирался на более ранние описания путешественников из других стран. Мы можем предполагать, что Кшиштоф Шидловецкий, который поместил в своем гербе меч и колесо с острыми зубьями – символ страстей святой Екатерины, – был около 1492 года в монастыре ее имени, расположенном на Синае, а стало быть, на территории Египта. Однако первый паломник, относительно которого нет сомнений, что он добрался до Синая, – все же Ян Тарновский, каштелян краковский и великий гетман коронный. В своих кратких записках он упоминает, что был там в 1517 году.

Так что, на мой взгляд, если вообще можно говорить о какихто средневековых контактах между Польшей и Египтом, то поддерживали их исключительно евреи. Ведь европейские евреи издавна спасались бегством в Египет, когда их начинали притеснять. А потом переписывались с еврейскими общинами из покинутых ими городов. Так было с родителями Моисея Маймонида: они бежали с ним из Испании в Египет, где философ сделался врачом при дворе султана. Подобным образом обстояло дело и с польскими евреями, которые тоже – уже в пятнадцатом веке, да и раньше, вероятно, – спасаясь от преследований, направляли свои стопы именно в египетскую сторону.

– От преследований? – удивилась Алиса. – Ято думала, что средневековая Польша была толерантной страной, что именно в Польшу перебирались евреи, которым не давали спокойно жить в других европейских странах. Есть даже картина Матейко…

– Вы имеете в виду «Принятие евреев в Польше»? Все ссылаются на эту картину, но ведь это событие не описано ни в одном источнике. Правда, Галл Аноним,[24] который луч! всех знал этот период истории Польши, упоминает о евреях, но только в связи с тем, что Юдифь Чешская, мать Болеслава Кривоустого, выкупала у них из рабства христиан. Дело в том что еврейские купцы приезжали в славянские страны не только за янтарем и льном, но и за рабами, потом продавали их в Испании, а оттуда те уже попадали во все арабские страны Но трудно иметь претензии к купцам, коль скоро славянские князья охотно продавали им подданных, а родители – детей. А вот две другие картины Матейко, относящиеся к судьбе евреев в Польше, упоминаются реже. Я имею в виду прежде всего набросок маслом «Нападение краковских горожан на евреев». Он изображает погром, устроенный в Кракове в 1494 году после проповеди ксендза Будека, который обвинил евреев в похищений и убийстве христианского ребенка. Разумеется, безосновательно. Стремясь истребить евреев, толпа сожгла несколько улиц.

– Так в средние века в Польше тоже были погромы? – удивилась Алиса. – Я думала, они случались только в Западной Европе. Ведь в Польше евреям гарантировал безопасность Калишский статут Болеслава Благочестивого, – добавила она, вспомнив соответствующее место из дядиного письма.

– Калишский статут? Он составлен по образцу немецких эдиктов, которые начали появляться после Второго крестового похода, то есть за сто лет до него. Евреи в нем назывались «servi camerae», то есть «рабы казны», и им полагалось вносить особую плату за защиту, которая полагалась им лишь в теории. Евреи никогда не были уверены в завтрашнем дне, ведь государь мог в любую минуту повысить плату или изгнать их из страны. Через три года после введения этого статута Вроцлавский синод постановил – в духе решений четвертого Латеранского собора, – что евреи должны носить особую одежду и жить в особых кварталахгетто, а польским христианам было запрещено с ними общаться под угрозой отлучения от Церкви. Христианку, которая сошлась бы с евреем полагалось выпороть и выгнать из города. Церковь внимательно следила, чтобы евреям нигде не жилось слишком хорошо, и постоянно подогревала враждебность к ним. Крестовые походы сопровождались чудовищными жестокостями, но крупнейшая волна погромов и убийств прокатилась по Европе во время Черной Смерти, великой эпидемии чумы, которая пришла на континент в середине четырнадцатого века и унесла двадцать четыре миллиона человек – треть населения. В эпидемии обвиняли евреев – говорили, что они отравляют колодцы, – и сплошь и рядом отправляли их на костер. В Польше преследования не достигли того масштаба, что во Франции или в Германии, но ведь и чума собрала над Вислой гораздо более скромную жатву: во Франции вымерла половина населения, а на востоке Европы, где люди жили гораздо менее скученно, – только пятнадцать процентов. Меньше потерь – меньше и фанатизма. Как раз тогда, при Казимире Великом, евреи и начали массово прибывать в Польшу. Массовость, правда, была относительная; считается, что через сто лет после его смерти евреев в Польше насчитывалось максимум восемнадцать тысяч.

– Может, хотя бы Казимир Великий относился к евреям хорошо?

– С этим я соглашусь. Но вы не забывайте, барышня, что духовенство, на котором лежит вина за все погромы, не сидело сложа руки. Казимир Великий, сумел встать в оппозицию клиру и даже велел утопить одного ксендза, который чересчур разошелся. Но уже в 1399 году, в царствование Ягайла, под влиянием духовенства произошел еврейский погром в Познани, а спустя восемь лет – в Кракове. Король осудил их участников, и почти на полвека воцарилось спокойствие. Но в 1453 году по наущению папского посланника Яна Капистрана во Вроцлаве были устроены кровавые выступления против евреев, завершившиеся изгнанием их из Силезии. Потом был краковский погром, а Казимир IV Ягеллончик отнял у евреев права, дарованные и утвержденные его предшественниками.

В конце XV века евреев изгнали из Мазовецкого княжества, а позже из Литвы, хотя через несколько лет им разрешили вернуться. Да, в других местах – особенно в Испании – их преследовали сильнее, но это слабое утешение для угнетаемых.

– Как это все грустно, – сказала Алиса. – Но вы упомянули еще об одной картине Матейко на еврейскую тему.

– Да, хотя она как раз относится не к евреям как таковым, а к прозелитам. Я имею в виду более раннюю его картину – «Сожжение краковской мещанки Катажины Мальхеровой»; там изображена казнь краковской советницы, восьмидесяти с лишним лет, приговоренной к смерти за переход в иудаизм. Это было в 1539 году. Вот какие суровые наказания сумело ввести духовенство за отступление от христианской веры.

Алиса содрогнулась:

– Как страшно! И долго действовали такие жестокие законы?

– Долго. Более чем двести лет спустя за то же самое «преступление» был сожжен на костре в Вильно граф Валентин Потоцкий, который перешел в иудаизм, пока жил в Амстердаме. Изза разницы в вере евреев постоянно рассматривали как чужаков, хотя Польша была их родиной уже сотни лет. В 1776 году – то есть тогда же, когда в Америке Томас Джефферсон составлял Декларацию Независимости, провозгласившую самоочевидной истиной, что все люди сотворены равными, в Польше коронный канцлер Анджей Замойский рекомендовал беднейших евреев изгнать, а остальных обложить высокими налогами. А ведь многие евреи были горячими патриотами Польши: например, Хаим Соломон, которому пришлось покинуть родину в 1772 году, спасаясь от российской армии. Он поселился в Америке и начал помогать боровшимся за независимость колонистам; дружил с Джефферсоном, Медисоном, Монро, одно время нес на своих плечах все финансовые тяготы войны. Британцы дважды его арестовывали; у него больше заслуг перед Америкой, чем у иного генерала; он отдал ей все свое состояние и умер в нищете. Но разве в Польше ктонибудь помнит его фамилию? Нет. А почему? Потому что его звали не Тадеуш, не Казимир, а Хаим.

Думаю, только чудовищный геноцид во Вторую мировую войну, жертвой которого пали и мои соотечественники, открыл им наконец глаза на то, что не может быть разделения на лучших и худших граждан и что времена антисемитизма прошли безвозвратно. Я уверен, что сейчас польские евреи могут наконец не бояться, что ктото выдвинет лозунг «Евреи, вон из страны!». Я уже очень давно не был в Польше, но не представляю себе, чтобы могло быть иначе.

– Вы совершенно правы. Сейчас такое и представить себе невозможно, – убежденно сказала Алиса.

Они помолчали. Потом Алиса спросила:

– А вы знаете чтонибудь конкретное о давних контактах польских евреев с Египтом?

– К сожалению, почти ничего. Знаю, что, когда Васко да Гама обогнул в 1498 году Африку и добрался до Индии, к нему на корабль явился говоривший поитальянски человек, который представился послом правителя Гоа. Он рассказал, что он еврей, родился в Познани, но изза преследований уехал с родителями из Польши и перебрался сперва в Палестину, потом в Александрию, а затем в Индию. Васко да Гама, обрадовавшись, что нашел наконец знатока восточных стран, взял его с собой в Лиссабон, где этот польский еврей принял христианство. Он стал советником короля Мануэла I и совершил еще много путешествий – добрался, в частности, до Бразилии.

А в 1583 году в Египет приехал Миколай Кшиштоф Радзивилл, по прозвищу Сиротка. Он посетил Каир, Мемфис и, вероятно, был первым поляком, поднявшимся на пирамиду Хеопса. В своем путешествии он тоже повстречал польского еврея, состоявшего на службе у местных властей. В своих знаменитых записках Радзивилл вспоминает, что, когда в нильском порту в Булаке он при таможенном досмотре заговорил с товарищами попольски, еврей, начальствовавший над таможенниками, велел своим подчиненным немедленно отойти от поляков и представился их земляком из Хелма. Обратите внимание: первый польский вельможа добирается до Каира, когда уже подходит к концу шестнадцатый век. Впрочем, Сиротка – человек исключительный, он хочет все разузнать, везде побывать, а возвращаясь на родину, он даже берет с собой мумию. Совершенно не понимаю, почему Словацкий так над ним издевается в «Прелиминариях перегринации».

– А как выглядели польские контакты с Египтом после этого? – спросила Алиса.

– В следующем веке, несмотря на возросшую набожность поездки в Палестину почти прекратились; польские паломники отправлялись теперь в Ченстохову или во всевозможные кальварии,[25] рассыпанные по всей стране, в крайнем случае – в Рим. Так что сюда добирались, пожалуй, только те поляки которых брали в неволю во время турецких войн и перепродавали дальше.

Сердце у Алисы забилось сильнее: она вспомнила, что писал дядя про Абадию Моисея Сецеха, который якобы спас Польшу от раздела.

– Это очень интересно! – сказала она. – А вы знаете какиенибудь подробности о польских пленниках?

– Не особо много. На турецких галерах служили тысячи поляков, но домой вернулась только горстка. Некоторые из них больше тридцати лет провели прикованными к веслам. Из числа проданных в Египет – пленных часто продавали затем, чтобы не возвращать их на родину при подписании очередного польскотурецкого договора, – в историю вошел Марек Якимовский, галерник на одном из кораблей губернатора Дамьетты и Розетты. Он поднял бунт, завладел кораблем; несмотря на погоню, сумел доплыть до Неаполя и освободил двести двадцать христиан. Его мужеством восхищалась вся Европа. Другим галерникам везло меньше… Но, конечно же, не все пленники попадали на галеры. Войцеха Бобровского татары захватили около 1625 года еще мальчиком и продали на султанский двор. Там он принял ислам, а двадцать лет спустя, причем как раз в Египте, получил свободу – в награду за выдающиеся научные достижения. Он владел восемнадцатью языками, переводил произведения выдающихся европейских ученых на турецкий язык, а турецкие книги – на европейские языки. Составил турецколатинский словарь, перевел на турецкий Библию и, вероятно, был первым европейцем, посетившим Мекку. У него была обширная переписка с английскими учеными, поскольку те – протестанты – терпимее относились к тому, что он стал исповедовать Аллаха. Есть вероятность, что другие поляки тоже принимали ислам, получали свободу и со временем достигали в Египте больших или меньших должностей, но они не оставили о себе никаких свидетельств и не общались со своими семьями на родине. Этому трудно удивляться, ведь такой «отуречившийся» мог ожидать от фанатически настроенных соотечественников только глубочайшего презрения. А может, они сообщали своим близким, что здоровы и живут хорошо, но те жгли письма, а их содержанием ни с кем не делились? Этого, к сожалению, мы никогда не узнаем.

«Так что есть все же шанс, что Абадия Моисей Сецех в самом деле существовал, – подумала Алиса, – а дядя нашел гдето сообщение о его судьбе!» И если даже он не сыграл в истории Польши такой выдающейся роли, которая, по мнению дяди, была ему суждена, может, в действительности он оказался в неволе и был продан в Египет, где со временем получил свободу и достиг высоких чинов? Но если – как утверждал дядя – такое множество ее предков контактировали с Египтом, старику должно было попасться хотя бы упоминание о роде Сецехов. Она решила спросить его об этом прямо.

– Это все очень увлекательно, – сказала она. – А вы когданибудь слышали о связях с Египтом моей семьи – Сецехов? Хоть чтонибудь?

Меленьский надолго задумался.

– Нет, – сказал он наконец. – Хотя…

– Да? – откликнулась Алиса с надеждой.

– Вы читали роман Юлиана Урсына Немцевича «Два пана Сецеха»?

– Нет, – ответила она с удивлением. – Даже не слышала о такой книге.

– Она представляет собой выдержки из дневников, которые вели со столетним промежутком два шляхтича с одной и той же фамилией – Сецех. Автор якобы нашел их в старом поместье, О Египте там нет ни слова, но мне думается, что кузен второго из авторов дневника, некто Эдмунд Сецех, который офранцузился и очень слабо говорит попольски, ~ это фигура, образцом для которой послужил граф Ян Потоцкий, автор «Рукописи, найденной в Сарагосе». Хотя после возвращения на родину Эдмунд Сецех нанимает учителя родной речи и даже делает успехи, Немцевич с сожалением замечает: «Но вечно будет пробиваться иностранщина, никогда уж ему не бывать ни хорошим оратором в Сейме, ни писателем с чистым слогом!» Это явный намек на Потоцкого, который – получив образование за границей, – несмотря на свой патриотизм и все добрые намерения, именно изза слабого владения польским языком не сыграл скольконибудь значительной роли в качестве депутата в Четырехлетнем Сейме. И писал он тоже пофранцузски, а не попольски. Так что можно сказать, что Эдмунд Сецех и Ян Потоцкий – в известном смысле одно и то же лицо. А Потоцкий был в Египте в 1784 году и оставил путевые заметки в виде писем, адресованных матери; они были изданы в Париже в 1788 году под названием «Voyage en Turquie et en Egypte».[26] Немцевич не только знал Потоцкого, но и анонимно перевел его заметки; перевод вышел в Варшаве спустя всего год после парижского издания. Хотя я сомневаюсь, чтобы вас интересовали подобные связи с Египтом. А что вам самой известно об этом?

Алиса немного поколебалась, но наконец решила, что терять ей нечего, и вкратце пересказала то, что о связях ее рода с Египтом написал дядя.

Когда она закончила, старше улыбнулся:

– Совершенно не хочу вас обидеть, но эта история больше всего напоминает мне всевозможные бредни, которые сочиняют, с одной стороны, масоны, а с другой – их неутомимые гонители. Та же смесь фактов и выдумки, тот же ненаучный способ мышления, позволяющий выводить неправдоподобные заключения из крайне ненадежных посылок. У меня тут гдето есть одно такое издание, его мне вскоре после убийства Кеннеди прислал знакомый, наш соотечественник, живущий во Флориде. Это сочинение какогото польского эмигранта. То ли он действует от своего имени, то ли представляет какуюто организацию польской диаспоры – догадаться трудно, ведь брошюра, как и большинство подобных глупостей, издана анонимно. Но она должна вас заинтересовать, поскольку речь в ней идет как раз о связях между Польшей и Египтом. Я не упоминал о ней раньше, потому что не думал, что вас могут занимать такие фантазии.

Он снял с полки толстую брошюру в изящном картонном переплете. Заглавие гласило: «Вся правда о происках мирового масонства».

– Можете ее мне не возвращать, – заявил старик, вручая брошюру Алисе. – Вы найдете тут коечто о Потоцком и других поляках, которые бывали в Египте, таких, как Юзеф Сулковский или генерал Генрик Дембиньский, но лишь малая часть изложенных там фактов правдива. Например, МухаммедАли действительно испугался, что Дембиньский собирает на Ниле польских офицеров для того, чтобы при их помощи овладеть Египтом. Но скорее всего это намерение было не более чем сплетней, которую распускала российская агентура. Не верьте ничему, что тут написано. Это сплошная коллекция маразмов.

По дороге на станцию Алиса размышляла о том, что узнала от Меленьского. Как понимать, что литературный персонаж из романа Немцевича, изданного в начале девятнадцатого века – персонаж, прототипом которому послужил Потоцкий, – носит фамилию Сецех? Ведь даже если принять – вопреки словам старика, – что сведения из дядиного письма не выдумка, то какую цель мог ставить перед собой Немцевич, называя Потоцкого Сецехом? А может, часть Сецехов в какойто момент изменила фамилию и стала Потоцкими? Быть может, этот славный и богатый род – тоже ее предки?

Ей хотелось еще поговорить с соотечественником, но надо было возвращаться в Каир, если в два она хотела ехать с Фрэком в Исмаилию. Перед самым выходом она попросила Mеленьского рассказать ей еще чтонибудь о романе Немцевича – и услышала: хотя книга была написана раньше, опубликовали ее только в 1815 году, как раз перед самоубийством Потоцкого.

– Только вы уж, пожалуйста, не связывайте между собой эти два факта! Это было бы рассуждение в стиле автора брошюры, которую я вам дал. Потоцкий уже давно страдал депрессией; у нас нет никаких оснований полагать, что расстаться с жизнью его побудил именно роман Немцевича.

А если, книга просто подтолкнула его к этому шагу? Если Потоцкий ездил в Египет потому, что был в родстве с Сецехами, но не хотел, чтобы ктонибудь знал об этом? А Немцевич проник в эту тайну и решил ее обнародовать под видом невинного романа?

«Нет, это все же невозможно; скорее мне просто передается дядин образ мышления», – решила она, садясь в поезд, Место она заняла у окна. Поглядев на обвешанных корзинами и узлами людей на перроне, она вынула из сумки брошюру и раскрыла ее. На первой странице не было ни фамилии автора, ни названия издательства, ни даже места и года издания; повторялся тот же титул, что и на обложке, а ниже – гравюра: молодая женщина держит в высоко поднятой руке бородатую мужскую голову. Алиса вздрогнула, но сразу же перевернула страницу и углубилась в чтение.[27]

Поезд еще не доехал до Каира, а она уже прочитала брошюру до конца – и глубоко задумалась. Брошюра представляла собой как бы дядино письмо, отраженное в кривом зеркале; ее автор, строя свою шизофреническую версию судеб мира, тоже возводил все важнейшие события в истории Польши к действиям пришельцев с берегов Нила и их потомков. Однако, по его мнению, они не только не помогали своей новой родине, но постоянно ей вредили, без зазрения совести используя польских королей и магнатов для реализации своей безумной политики, целью которой было оторвать Египет от Турции и возродить в нем культ Изиды. Кто был прав? А может, и письмо, и брошюра – в равной степени бред сумасшедшего? Ведь автор брошюры утверждал, что связанные с масонами поклонники египетской богини влияли на судьбы не только Польши, но и Европы и мира, а особенно выдающуюся роль сыграли в возникновении Соединенных Штатов. Алиса решила расспросить Фрэнка, что тот о них слышал. Хотелось спросить и о том, действительно ли Джордж Вашингтон был масоном, поскольку одна из иллюстраций в брошюре изображала первого президента США в масонской одежде; если это окажется неправдой, подумала она, значит, лживо и все остальное.

Поезд со скрежетом начал тормозить и вскоре остановился на конечной станции. Алиса убрала брошюру в сумку, встала и вышла на перрон.

Фрэнк уже ждал ее возле стойки портье. Алиса поднялась на лифте в номер – захватить купальный костюм и полотенце – и быстро вернулась. Они сели в «шевроле», и поездка началась.

– У тебя страшно озабоченное лицо, – сказал с улыбкой Фрэнк через несколько минут, искоса поглядывая на Алису. – В чем дело?

– Я в Хелуане познакомилась со старым поляком, который уже много лет живет в Египте. И он дал мне прочитать анонимную брошюру о таинственном культе Изиды, который сыграл большую роль в истории моей родины. Не знаю, что в этой брошюре правда, а что нет, но коечто там касается Соединенных Штатов; ты не поможешь мне в этом разобраться? Только не смейся, если мои вопросы покажутся тебе глупыми, ладно?

– Легко. Валяй.

– Это правда, что Джордж Вашингтон был масоном?

– Разумеется. Коша он занял пост президента, то присягу давал на масонской Библии. Масонами были многие президенты, например, Джексон, Монро, Линкольн, Гардинг, Теодор, Рузвельт, Ф.Д. Рузвельт, Трумэн. Джонсон тоже масон.

Алиса опешила; какоето время она молча глядела на Фрэнка.

– И ты это так спокойно говоришь? – спросила она на конец.

Видя ее выражение лица, Фрэнк расхохотался.

– Ну конечно! Да я и сам масон. В Америке это дело обычное; в масонских ложах у нас больше четырех; миллионов человек. Мы занимаемся в основном благотворительностью, строим больницы, оборудуем приюты. Я понимаю, что для тебя это странно: ты ведь из католической страны, а Католическая Церковь веками была нашим врагом. Почему? Потому что хотя мы и верим в Бога, но мы рационалисты, мы отвергаем библейскую мифологию, а кроме того, признаем равенство всех конфессий, что для Католической Церкви убежденной в собственной исключительной миссии, совершенно неприемлемо. Впрочем, всевозможные силы тьмы и мракобесия всегда были против нас. И диктатуры тоже: в гитлеровской Германии масонство не могло действовать открыто, а сейчас у него такое же положение в России, Польше и других странах социалистического лагеря. Мы представляем прогресс во всех сферах, все равно, идет ли речь о правах человека, о промышленности, науке или искусстве. Одно перечисление имен знаменитых людей, которые были масонами, заняло бы не меньше часа. Бах, Моцарт, Гарибальди, Франклин, Черчилль, Монгольфье, Форд, Лист, Гейне, Боливар, Веллингтон, Марат, Нельсон, Свифт, Пушкин, Вольтер, Гёте, Флеминг, Уайльд, Твен, Альфонс Муха… В ложу входили и входят политики, ученые, изобретатели, промышленники, писатели, музыканты, художники. Когдато принадлежали к масонам знаменитые путешественники и открыватели, такие как Бертон и Пири; сейчас, когда на Земле уже нечего открывать, их место заняли астронавты: Гленн, Олдрин, Купер.

Алиса слушала с удивлением. Даже прочитав брошюру, на не могла себе представить, что в вольных каменщиках, оказывается, ходило столько знаменитостей. Вопреки ее ожиданиям слова Фрэнка» казалось, не только подтверждали главный тезис анонимного автора – о масонском характере Соединенных Штатов, – но даже наводили на мысль, что ничего важного в мире вообще не происходит без масонов. Только в отличие от автора он сам был вольным каменщиком и явно этим гордился.

– А какое отношение масоны имели к Египту? – спросила она наконец.

– Ну, я знаю, например, что масоном был Ибрагимпаша – тот самый, чей памятник стоит на площади Оперы. Или Ахмед Араби и Мухаммад Абду, предводители восстания 1882 года против англичан.

– А еще? О более ранних связях ты чтонибудь знаешь?

– Нет. Наверняка масоны были среди ученых и военных, прибывших с Наполеоном: в те времена многие французы, принадлежали к вольным каменщикам.

– А что ты знаешь о Большой Печати Соединенных Штатов?

– Как это – что я знаю? Это наш герб. Его изображение стоит на каждой долларовой банкноте.

Наконец Алиса поняла, почему иллюстрация из брошюры показалась ей знакомой. Да она же видела ее на американских банкнотах! Но разве это не означает, что автор брошюры кое в чем прав? Когдато символами ИзидыРодопис были раковины каури, потом монеты, теперь изображение ее пирамиды стоит на самых распространенных в мире бумажных деньгах… разве не говорит это о могуществе ее культа?

– А как было с Кеннеди? Это правда, что он погиб, потому что был католиком и собирался изменить Большую Печать?

– Что за чушь! – возмутился Фрэнк. – Только какомунибудь психопату, совершенно не имеющему понятия ни об Америке, ни о масонах, могло прийти в голову, что Кеннеди убили по религиозным мотивам. Вопервых, как я тебе говорил, мы, масоны, считаем все конфессии равными; вовторых, в этих вопросах Америка – самая терпимая страна в мире. Именно благодаря тому, что религия у нас полностью отделена от государства, мы с самого начала свободны от религиозных раздоров. Даже католики, одно из наших меньшинств, вполне этим довольны. Что касается Большой Печати, впервые слышу, чтобы Кеннеди хотел ее изменить. Откуда ты это взяла?

– Автор брошюры писал, что Кеннеди собирался ее изменить, потому что на ее реверсе изображена пирамида ИзидыРодопис, той самой, которой поклоняются масоны.

– Да не поклоняемся мы никакой Изиде! – ужаснулся Фрэнк. – Если бы мы почитали какоето египетское божество, то уж тогда скорее Имхотепа – мудреца и архитектора который построил Джосеру первую пирамиду, а после смерти был обожествлен в Мемфисе как сын бога Птаха. Мы называем Бога Великим Строителем, но это лишь символ мужского начала во всяком делании; впрочем, каждый может это понимать как ему угодно. Ты лучше давай по порядку, что этот тип насочинял.

– Хорошо, – согласилась она и принялась пересказывать рассуждения анонимного автора.

Фрэнк слушал, время от времени иронически хмыкая.

– Ну и бред! – воскликнул он, когда Алиса кончила свой рассказ. – Но перемешанный с фактами и не лишенный какойто извращенной, безумной логики. Например, Эйфель действительно был масоном, но это же вовсе не значит, что статуя Свободы – дар французских вольных каменщиков. Связи масонов со строительными цехами тоже совершенно не очевидны; известно, что членом одной из первых лож был сэр Кристофер Рен, который после большого лондонского пожара 1666 года отстроил собор Святого Павла и полсотни церквей, но из этого факта трудно вывести, что все архитекторы были тайными масонами. А вся эта история с культом Изиды – вообще полная чушь!

– Так ты никогда не слышал о «Храме Изиды»?

– Нет, никогда. Только когда ты сказала про альбенскую банду, основанную мужем предполагаемой матери этого поляка – наполеоновского адъютанта, – мне вспомнились по ассоциации альбигойцы, французские еретики XII века. А поскольку «albus» значит полатыни «белый», то и Всемирное Белое Братство, общество, которое на рубеже веков основал в Болгарии какойто приезжий из Парижа оккультист по фамилии Мирковский, Мирковиц или вроде этого. Разумеется, свою связь с Египтом признают розенкрейцеры; у них в ложах фигурируют египетские символы, а в главной квартире – это в СанХосе, штат Калифорния, – есть даже музей египетских верований и обрядов. Но, вопервых, розенкрейцеры не масоны, вовторых, они никогда не любили католиков. Эта высосанная из пальца история культа Изиды свидетельствует лишь об одном: брошюру сочинил ктото настолько ослепленный ненавистью к вольным каменщикам, что он не дал себе труда выяснить о нас хотя бы самые элементарные вещи. Он просто вывернул собственную веру наизнанку и приписал ее нам. Весь этот культ ИзидыРодопис – не что иное, как пародия на культ Девы Марии, чуждый не только нам, масонам, но и протестантскому христианству. Или, может, это не совсем выдумка? Может, подобный культ у тебя на родине и в самом деле существовал? Но связывая его с масонами, этот тип явно неправ.

Довольно долго они ехали в молчании. Размышляя над словами вицеконсула, Алиса любовалась пейзажем. Асфальтовое шоссе бежало вдоль узкого канала, вокруг которого тянулись поля и рощи. Каждые несколько километров они проезжали через деревни, над глинобитными домиками возвышались замысловатые башенки голубятен. Фрэнк ехал быстро и уверенно; замедлял ход он лишь тогда, когда на дороге появлялись ослы, впряженные в низкие телеги на огромных, выше человеческого роста, деревянных колесах буйволы или стайки детей, которые гнали стада коз и овец. Несколько раз они обгоняли военные грузовики. Одни солдаты улыбались им и махали руками; другие сидели с воинственными физиономиями и делали вил. что их не замечают.

– Этот канал прорыли во время строительства Суэцкого канала, чтобы доставлять работникам пресную воду из Нила – сказал Фрэнк. – До этого воду привозили на верблюдах; их требовалось целых три тысячи. Не знаю, известно ли тебе, но де Лессепс был не первым, кто подал мысль соединить Средиземное море с Красным. Проход между ними существовал уже во времена фараонов, четыре тысячи лет назад. Только шел он немного иначе, потому что использовал один из рукавов Нила. Его засыпали пески, так что правителям Египта приходилось его периодически углублять. Клеопатра, проиграв морскую битву при Акции, потеряла остаток флота потому, что пренебрегла очисткой канала: уцелевшие корабли пытались бежать в Красное море, но увязли в иле. В начале шестнадцатого века расчистить его хотели венецианцы, а позже – ученые, прибывшие с Наполеоном, но ничего из этого не вышло. Удача улыбнулась только де Лессепсу: через два года Суэцкий канал будет праздновать свое столетие.

Спустя полчаса они въехали в небольшой городок с белыми домиками.

– Вот мы и в Исмаилии. Она примерно на полпути между ПортСаидом и Суэцем. Город основал де Лессепс, и тут до сих пор находится управление канала.

Алиса думала, что раз Франка привели в Исмаилию служебные дела, значит, они едут в управление; но они остановились перед окруженным зеленью зданием, над входом в который белела надпись: «Ismailia Beach Club».[28]

Они миновали расставленные среди зелени столики, и у Алисы дыхание перехватило от изумления. Перед ней простиралась широкая полоса желтого песка, а дальше – огромное голубое озеро, на котором виднелись корабли и рыбацкие лодки. Налево озеро сужалось в пролив, там медленно двигался корабль всего в тридцати – сорока метрах от берега. Девушка без труда прочла название, написанное на носу; можно было различить и моряков, хлопочущих на палубе.

– На той стороне уже Синай, – сказал Фрэнк, довольный впечатлением, которое зрелище произвело на его спутницу. – А это – озеро атТимсах, когдато оно называлось Крокодильим, наименьшее из четырех соленых озер, которые соединены каналом. За год здесь проплывает больше двадцати тысяч кораблей со всех кондов света. Только израильским кораблям сюда нет ходу. – Он помолчал, как будто подбирая слова, а затем пояснил: – Проблема в том, что неделю назад Насер заблокировал ущелье Тиран, полностью отрезав израильским частям доступ к Красному морю. Но, я надеюсь, все обойдется. В конце концов, для всего мира важно, чтобы судоходство на канале не прекращалось. Хватило и того, что он был несколько месяцев закрыт после войны пятьдесят шестого года. Транспортам с нефтью пришлось тогда плыть вокруг Африки, и это сказалось на нашей экономике не лучшим образом. Поэтому мы не можем допустить в этих краях никаких новых авантюр.

Вернувшись под крышу, они переоделись в купальные костюмы, заняли столик в увитой цветами беседке и заказали себе питье. Алиса с восхищением глядела на загорелый торс Фрэнка и великолепные мускулы, играющие при каждом его движении. Видя его в одежде, она не догадывалась, что он так великолепно сложен.

Вдруг у входа в беседку появился лысоватый мужчина в белой рубашке и черных брюках. Заглянув внутрь, он чтото произнес – настолько тихо, что Алиса даже не поняла, на каком языке – поанглийски или поарабски. Фрэнк, не говоря ни слова, поднялся и вышел из беседки. Вернулся он через пару минут с большим желтым конвертом в руке. Когда Алиса вопросительно на него посмотрела, Фрэнк немного принужденно улыбнулся.

– Это и было то самое служебное дело. Сбор информации входит в профессиональные обязанности каждого дипломата; это становится особенно важным, когда ситуация накаляется. Но ты не волнуйся. – Он спрятал конверт в сумку. – Что ты предпочла бы – выкупаться сейчас или после обеда?

– Сейчас, – решила Алиса.

Она достала резинку, чтобы перехватить волосы, и тут v нее из сумочки выпала брошюра от Меленьского. Фрэнк с интересом поднял книжонку.

– Та самая, о которой ты говорила? – спросил он.

– Да.

Фрэнк медленно переворачивал страницы, рассматривая иллюстрации. Довольно долго он вглядывался в рисунок птице лошади, несущей на спине большой глаз, с датой внизу: 1693.

– Так это и есть то самое масонское Всевидящее око о котором ты говорила? Странно. Этот рисунок, помоему, больше похож на иллюстрацию к сказке, которую мне в детстве рассказывала мама. Но я не знал, что она настолько старая.

– А что это за сказка? – заинтересовалась Алиса.

– Выйдем на берег – расскажу.

– Нет, давай сейчас!

СКАЗКА О НОСИТЕЛЕ ГЛАЗА ИДИОТА

Давнымдавно, когда еще добрый Бог не решил, каким все должно в конце концов стать, растения, звери и люди выглядели совсем иначе, чем теперь. На вербах росли плоды, формой напоминавшие груши; лесные орехи были больше дыни; у грибов были толстые мясистые листья, переливающиеся всеми цветами радуги; яблоки, стоило их сорвать, вспыхивали огнем и превращались в пепел; а травкаросянка была высотой в десять метров и ела не мух с комарами, а зайцев, кабанов, серн и оленей. У лошадей были крылья, у жирафов – шесть ног и короткая шея, у пауков – панцирь, твердый, как у черепахи, у львов – бараньи головы, зато у крокодилов – длинные тонкие хвосты, гибкие, как у обезьян: выйдя из воды, они цеплялись ими за ветки и раскачивались, чтобы обсохнуть. У одних людей было лицо на животе, у других – только по одной ноге с большущей ступней, под которой при случае можно было укрыться от солнца, а еще у некоторых – огромные уши до самой земли: в них укутывались, когда становилось холодно. Небольшие колоний людей жили в воде; у них были длинные рыбьи хвосты, и плавали они быстрее дельфинов. А у тех, кто жил высоко среди горных вершин, вместо ступней были копыта, и они скакали по валунам и скалистым отрогам ловчее коз.

Добрый Бог время от времени посматривал с неба на сотворенных им существ, и в тех, которые ему не нравились, сразу бил молнией. Поэтому многие из них, подозревая, что не понравятся доброму Богу, прятались от Него поглубже в пещерах или в морской пучине. Благодаря этому немало древних созданий, таких, как гарпии, сатиры, сфинксы, гидры и сирены, дожили до времен греческих героев. Люди видели их редко, обычно в непогоду, когда небо заволакивали густые тучи, ухудшавшие видимость, или ночью, когда добрый Бог спал. Василискам удалось дотянуть до самого средневековья, потому что жили они в темных подземельях. А нетопыри, одни из самых мерзких созданий, какие видел мир, живехоньки до сих пор, потому что днем спят в мрачных пещерах и вылетают на охоту только в сумерки. Добрый Бог наверняка бы их всех сразу же истребил, если бы увидел хоть одного.

Что касается людей, то, даже решив, что у них будет по две ноги, две руки и по одной голове, добрый Бог очень долго не мог определиться с ростом и количеством глаз. То он творил таких великанов, что им приходилось ползать На четвереньках – иначе голова у них оказывалась слишком далеко от земли и глаза не видели, куда шагают ноги, а иной раз – таких маленьких гномиков, что средних размеров вороне нужно было их съесть на обед с полдесятка, чтобы утолить голод. Но добрый Бог все оставался недоволен и продолжал экспериментировать. Наконец он решил, что взрослый мужчина должен быть в семь раз выше капустной головы, а женщина – в пять раз. Поэтому женщины обычно ниже мужчин, хотя самки других существ часто бывают больше самцов; у некоторых видов пауков – даже больше чем в десять раз. Но поскольку капустные кочаны различаются по величине, люди тоже бывают разного роста. Когда в какойнибудь местности долго стоит засуха и капуста вырастает мелкая и хилая, на свет приходят одни мозгляки и коротышки.

Когдато в капусте находили детей; поначалу именно там, слепив из грязи и вдохнув в них жизнь, оставлял их добрый Бог. Потом доставку младенцев по человеческим хижинам он поручил аистам. В те давние времена не было еще зимы, так что аистам не было нужды улетать в теплые края; они могли разносить детей круглый год. Лишь гораздо позже добрый Бог усовершенствовал эту систему, и женщины сами начали пожать потомство. С тех пор Творцу стало гораздо меньше работы; теперь он может целыми днями просиживать на золотом троне, слушая ангельские трели.

Правда, он уже старенький и не всегда помнит, что сам же решил. Иногда вызовет вдруг аиста, даст ему орущего младенца и велит куданибудь доставить. А иной раз спустится на Землю и лично оставит несколько младенцев среди грядок капусты. Обычно такие младенцы умирают от холода и голода, потому что с тех пор, как женщины сами рожают детей они их каждое утро на огороде не ищут.

Во времена, о которых рассказывает эта сказка, Бог все еще был сильным, хотя уже немолодым. Он установил, как люди должны выглядеть в общем и целом и какого должны быть роста (в сравнении с нами – просто гигантского: ведь в старину капустные кочаны были куда как больше, чем теперь). Но поскольку им назначить глаз, он еще не решил. Знал только, что не по два – ему хотелось, чтобы в этом они отличались от животных. Поэтому у некоторых гигантов было по четыре глаза, у других по три, а еще у некоторых – одинединственный глаз посреди лба. Эти последние звались циклопами и симпатией не пользовались – в частности, по той причине, что самым изысканным лакомством считали гномиков. Гномики остались еще с тех пор, когда добрый Бог экспериментировал с ростом. Он бы и сам их всех перебил, но был подслеповат и не мог за ними уследить. Именно поэтому на свете столько всяких насекомых: добрый Бог извел бы и их, как двухметровых змей и пауков, у которых брюхо было размером со страусиное яйцо, если бы только их разглядел.

Остальным гигантам судьба гномиков, мелких лесных дикарей, которыми закусывали циклопы, была совершенно по барабану; употребление их в пищу тоже не считалось чемто предосудительным. Забеспокоились они лишь тогда, когда парочка циклопов за скромным завтраком извела гномиков в целой округе, после чего на амбары налетело голодное воронье.

В те времена по свету ходило много странных существ, которых добрый Бог сотворил раньше и все еще не решил, оставить их или ликвидировать. Среди них был птицеконь – пестрое создание с конским телом и птичьей головой, завершавшейся острым клювом. Он жил в замке у короля гигантов и служил ему курьером. Когда король отправлял его с важным поручением, перед птицеконем обычно шла… хм… «киска». Сейчас это слово значит не то, что прежде, а в те времена так называли удивительных голых монстров с женским телом, круглой лысой головой без лица и небольшими крылышками вместо рук. Существа эти были в общемто бесполезны: крылья у них были слишком маленькие, чтобы летать, зато изза отсутствия рук они не могли выполнять чисто женскую работу – рубить дрова, пахать и сеять. По этой причине кисок чаще всего использовали вместе с птицеконями в качестве курьеров. Голыми они ходили не потому, что у них не было ушей и никто не мог им сказать, что нужно одеться, и даже не потому, что у них не было глаз и нечем было увидеть, что они голые. Они просто не знали стыда, как животные. Кроме того, в те времена было очень тепло, и большинство людей тоже обходились без одежды. Чтобы киска, отправляясь в дальнюю дорогу, не стерла себе ног при ходьбе, к каждой ступне ей прибивали гвоздем кусок дерева подходящей формы. Это делали потому, что ни сапог, ни сандалий на ремешках еще не придумали. Киски не жаловались, что им больно, и не только потому, что у них не было рта; они в самом деле от этого не страдали. Кони тоже ведь не протестуют, когда им прибивают подковы.

Королевича, у отца которого жил упомянутый птицеконь, звали Троеглазом, потому что у него было три глаза. Как все гиганты, он был высоким, а сверх того – красивым, сильным и мудрым. Жилось ему совершенно счастливо, потому что в те времена книг еще не знали, так что он мог с утра до вечера носиться по лесам и бить баклуши.

Родители думали, что юноша женится на дочери их друга государя королевства, лежащего за семью лесами и семью горами. Это была необычайно красивая и умная девушка по имени Четвероглазка – у нее было четыре глаза, размещенных с разными промежутками вокруг головы. Поэтому она даже не оглядываясь, знала, что делается у нее за спиной. Королевич и королевна знали друг друга с детства (они виделись на разных королевских собраниях), очень любили друг друга и тоже думали, что когданибудь поженятся. Единственный недостаток Четвероглазки состоял в том, что она была плоская как доска, но королевич полагал, что какнибудь к этому привыкнет.

Так было до той поры, пока однажды он не повстречал в лесу циклопку необыкновенной красоты. Скрытый за толстым стволом развесистой петрушки, он следил, как она с помощью тонкого прутика вытаскивает из норы визжащих гномиков, откусывает им сперва головы, затем по очереди все конечности и на закуску кладет в рот их толстые, истекающие кровью тельца и аппетитно хрустит. Глядя на ее огромные голые колышущиеся груди, на мощный голый выпяченный зад, королевич едва мог удержаться, чтобы не выскочить изза дерева и ее не облапить. Он чувствовал, что еще мгновение – и он кинется и возьмет ее здесь и сейчас, пусть даже это вызовет войну с циклопами.

Однако когда минуту спустя девушка поднялась с колен и послала в его сторону томный взгляд своего единственного глаза, облизывая при этом губы, багровые от крови гномиков, королевич осознал, что вовсе не хочет овладеть циклопкой в лесу – а хочет жениться на ней и провести с нею остаток жизни. Тогда он подошел и представился. К его большой радости оказалось, что циклопка вовсе не простолюдинка, а королевна, дочь повелителя циклопов. Троеглаз знал, что в такой ситуации его родители – несмотря на неприязнь к циклопам – не смогут протестовать.

Королевну звали Одноглазкой. Она сказала ему, что готова обдумать его предложение при одном условии: он должен отдать ей какойнибудь из трех своих глаз.

– И не подумаю! – воскликнул Троеглаз, развернулся и побежал размашистыми скачками в сторону отцовского замка.

Всю ночь он провел в сомнениях и в конце концов пришел к выводу, что желание циклопьей королевны вовсе не такое уж глупое. Вопервых, если отдать ей один глаз, девушка перестанет быть циклопкой, а тогда у его родителей не останется уже совсем никаких возражений. Вовторых, разве не справедливо, чтобы у него и у его избранницы глаз было поровну? Ведь в обществе Четвероглазки (хотя он никогда в этом не признавался) ему всегда казалось, что он хуже нее – ведь у него на один глаз меньше. Поутру он выковырял себе средний глаз. Затем вызвал птицеконя, положил глаз ему на спину и велел отнести королевне циклопов.

Хочешь не хочешь, птицеконь и киска пустились в дорогу. Киска, как обычно, шагала впереди; птицеконь с глазом королевича поспешал за ней. Глаз боялся упасть, поэтому старался держаться крепче, но никакое несчастье не омрачило путешествия. Спустя несколько дней они добрались до замка короля циклопов и предстали перед Одноглазкой. Та ужасно обрадовалась.

– Вас прислал Троеглаз, да? – спросила она, после чего сняла глаз со спины птицеконя и пристроила его у себя на лице.

Казалось бы, вот и сказке конец: Троеглаз перестал быть троеглазым, а Одноглазка – одноглазой; как у самых первых людей на свете, у них теперь у каждого было по паре глаз. И поскольку у нас тоже по паре глаз, можно было бы думать, что мы их потомки. Ан нет.

И дело вовсе не в том, что добрый Бог выглянул изза туч, увидел их, впал в гнев, что они посмели вмешаться в Его творение, и поразил обоих молнией. Добрый Бог ничего не увидел, потому что все это время играл в шахматы со своим любимым ангелом Сатаниэлем.

Просто, выбежав из замка и посмотревшись в ближайший пруд, циклопка убедилась, что с парой глаз она себе совсем не нравится. Ведь по паре глаз бывает у коров и прочих подобных животных, а она совсем не корова, хотя каждая ее грудь больше, чем вымя откормленной голландской буренки Кроме того, вопреки своим ожиданиям она совсем не стала лучше видеть. Так что циклопка заявила птицеконю и киске (последней – зря, она ведь ничего не слышала), чтобы те вернулись к королевичу и передали ему: она станет его женой лишь тогда, когда он подарит ей еще один глаз.

Выслушав рассказ птицеконя, королевич впал в страшный гнев. Он мерил комнату большими шагами, проклиная Одноглазку, пока до него не дошло, что она уже не Одноглазка. Тогда, помня о размерах ее бюста, он стал называть ее Сисястой. Мы тоже с этого места будем ее так называть.

Королевич клял Сисястую на все лады, но всякий раз, стоило ему произнести ее имя, перед глазами у него вставали ее огромные, раскачивающиеся груди. Хотелось их тискать, кусать, припадать к ним лицом. Он не мог спать, не мог есть, только о них и думал. В конце концов взял палку, заострил конец и выковырял себе еще один глаз. Снова вызвал птицеконя, положил глаз ему на спину и велел отнести его дочери короля циклопов.

Птицеконь с киской снова пустились в дорогу. Когда весть о том, что королевич отдал Сисястой второй глаз, разнеслась по округе, и люди, и звери решили, что он идиот. Даже малые дети, завидев птицеконя, переставали сосать пальцы, тыкали этими пальцами в него и обзывали носителем глаза идиота. Отец королевича, который отнесся к тому, что сын выковырял себе один глаз, как к глупой юношеской выходке – вроде татуировки или трех дырок в ухе, – увидев его без двух глаз, страшно разгневался.

– Не хочу сынациклопа! – вскричал он и выгнал его из замка.

Но королевич пылал такой страстью к Сисястой, что особо не огорчился. Он поселился в пещере неподалеку и каждое утро садился у дороги, с нетерпением высматривая своих посланцев.

Когда же наконец увидел их, сразу понял: случилось чтото не то. Вопервых, с ними не было Сисястой; вовторых, или понурив головы, волоча ноги, к тому же птицеконь плакал, как зубр (сейчас бы сказали «как бобр», но тогда бобров на свете еще не было). Киска не плакала, потому что у нее не было глаз, зато каждые несколько минут выпускала несколько капель мочи, а это у нее всегда означало глубокую печаль.

– Что случилось? – спросил с волнением королевич, когда те наконец стали перед ним.

– Сисястая говорит, что выйдет за тебя лишь тогда, когда ты отдашь ей третий глаз, – сообщил птицеконь, горестно вздыхая. – До нее дошли слухи, что ты собирался жениться на Четвероглазке. А она не хочет быть хуже той, так что если ты ее в самом деле любишь и хочешь на ней жениться, то отдай ей свой последний глаз, чтобы у нее стало четыре.

– Ни за что на свете! – в гневе вскричал королевич. – Я ведь тогда сам ничего видеть не буду!

Он вернулся в пещеру и до самого вечера мерил ее шагами, кусая пальцы от ярости. Наконец, немного остыв, пришел к выводу, что слишком много вложил в это предприятие, чтобы останавливаться на полпути. Впрочем, он надеялся, что, если отдаст Сисястой свой последний глаз, ей уже будет нечего больше желать и она за него выйдет наверняка; а после свадьбы уж он ее уговорит вернуть ему один глаз. Ведь что за удовольствие быть замужем за слепцом?

Он снова вызвал птицеконя, и хотя тот старался отговорить его, выковырял себе ложкой последний глаз и устроил его на спине посланца.

Сисястая страшно обрадовалась, когда птицеконь с глазом и киской прибыли в замок ее отца. Она тотчас же воткнула себе глаз в затылок и побежала смотреться в пруд. Первый раз в жизни она видела свои плечи, ягодицы и ноги сзади. Довольная увиденным, она намазала себе попу бараньим салом, чтобы та красивее блестела.

– А теперь ты вернешься с нами к королевичу и станешь его женой? – спросил птицеконь, вглядываясь в ее неимоверные груди и с трудом сглатывая слюну.

– Опять двадцать пять! – возмутилась Сисястая. – Вопервых, отец его выгнал из замка, а я не собираюсь жить в темной пещере. Вовторых, не хочу мужаидиота, а королевича все так почемуто называют. Втретьих, не пойду за слепца, потому что хочу, чтобы мой муж глядел на меня и восхищался моей красотой. А ему же все едино, красавица у него жена или уродина, он ее все равно не увидит. Так что он может жениться на любой шантрапе.

После этих слов она развернулась и удалилась в сторону замка, энергично колыша лоснящейся попой.

– Она не хочет слепца! Она не хочет слепца! Она не хочет Слепца! – твердил раз за разом незрячий королевич, возмущенно нарезая круги по пещере и колотя себя по голове, когда птицеконь передал ему слова Сисястой.

Успокоившись немного, он отправился к отцу в замок, чтобы убедить его напасть на короля циклопов и отобрать у Сисястой три его глаза. Он надеялся: когда отец увидит, что он уже больше не циклоп, то сменит гнев на милость. Но старый король при виде сынаслепца впал в такую ярость, что велел прогнать его из замка и вдобавок науськать на него особенно злую собаку.

И королевич пошел себе по белу свету. С толстой палкой в руке он шагал куда ноги несут, беспрерывно оплакивая свою участь. Так он странствовал много недель, пока не свалился в канаву с водой. А когда начал кричать и звать на помощь, чьито сильные руки взяли и вытащили его на берег.

Поскольку королевич ничего не видел, то и не подозревал, что прошел семь лесов и семь гор и свалился в ров, окружавший дворец Четвероглазки. А из воды его вытащили подданные ее отца.

Четвероглазка страшно разгневалась на королевича, когда до нее дошла весть, что тот вместо нее хочет жениться на циклопке. Но теперь, когда увидела, что с ним стало, ей сделалось жаль несчастного. А поскольку она попрежнему его любила, то решила отдать ему два из четырех своих глаз, что и сделала.

Королевич был ей бесконечно благодарен. Ему даже больше не мешало, что она плоская как доска. Они поженились жили очень счастливо. И поскольку у нас тоже по паре глаз, могло бы показаться, что мы их потомки. Ан нет.

Когда добрый Бог перестал наконец играть в шахматы с Сатаниэлем – проиграв к этому времени шестьдесят девять ангелиц из Своего хора и одну ножку от Своего золотого трона, – выглянул изза туч и увидел двуглазое семейство, то впал в настоящую ярость. Разгневавшись, что ктото посмел вмешаться в Его творение, Он поразил их молнией. Но вскоре, однако, решил, что выглядели они совсем не так уж плохо, а кроме того, нет никакого резону, чтобы у людей было больше или меньше глаз, чем у зверей. Поэтому всех одноглазых, трехглазых и четвероглазых людей он перебил, а затем слепил из грязи и коровьего навоза пару новых, двуглазых, которых назвал Адамом и Евой. Несколько циклопов спрятались, правда, в темных пещерах, и им удалось пережить избиение, потому что добрый Бог их не заметил. Но никто не знает, что стало с носителем глаза идиота, который так верно исполнял поручения королевича. Быть может, он тоже гдето спрятался и живет до сих пор?

– Эту сказку тебе правда мама рассказывала? – спросила недоверчиво Алиса.

Фрэнк расхохотался.

– Ну, может, я чтото гдето и переврал. Но мамина версия была не менее людоедской. – Он встал и протянул Алисе руку. – Пойдем, купаться пора.

Алиса с радостью вскочила. Онато решила ехать в Исмаилию лишь потому, что Абиба не было в Каире, и даже думать не думала, что в обществе Фрэнка ей будет настолько приятно.

Они вбежали в воду и поплыли к большому белокрасному бую. Фрэнк доплыл первым, Алиса – через пару секунд. Вцепившись в буй, они тяжело дышали, хватая ртами воздух. Свободной рукой Фрэнк обнял Алису и притянул к себе; приблизив к ней лицо, он поцеловал ее в губы. Она не отстранилась и даже закинула руки ему на шею. Они целовались, а потом Алиса почувствовала, что Фрэнк принимается стаскивать с нее плавки. Она хотела было запротестовать, но вдруг подумала, что еще никогда не занималась любовью в воде; при одной этой мысли ее охватило возбуждение. Она обхватила Фрэнка ногами за пояс и прижала к своей груди его загорелое лицо.

8

Алиса в одиночестве завтракала на тринадцатом этаже отеля «Клеопатра», любуясь разноцветными попугаями и размышляя о том, что случилось накануне в Исмаилии. Когда они вернулись вечером в Каир, Фрэнк хотел подняться с нею наверх, но она отговорилась, что путешествие ее утомило. К счастью, он не настаивал – а то уломать ее было бы нетрудно. Неожиданно он начал ей страшно нравиться. «Что со мной творится в этом Египте? – думала она, улыбаясь собственным мыслям. – Я тут прямо как течная кошка».

Вдруг она увидела, что в зал входит старый египтолог. Она не знала, что ей делать: может, подойти и извиниться, объяснить, что когда она его спрашивала, то даже понятия не имела, как пишется имя фараона Хакау? Но египтолог сам направился в ее сторону.

– Добрый день, – сказал он. – В прошлый раз я на вас рассердился, подумав, что вы смеетесь над стариком. Но потом решил, что это все же была отличная шутка. Так что простите мне, пожалуйста, мое поведение. Можно я к вам присяду?

– Конечно, пожалуйста. Но, честное слово, я правда не знала…

– Чепуха! Даже не пытайтесь оправдываться. Все равно не поверю. – Он улыбнулся. – Нас, англичан, со времен королевы Виктории считают страшными ханжами. Но после Первой мировой войны все изменилось. Началось с так называемых обнаженных живых картин: девушки стояли на сцене голыми в позах античных статуй. Двигаться им было запрещено – иначе у хозяина отобрали бы лицензию. Зато теперь у нас уже полная свобода нравов, почти как в довикторианские времена, когда люди купались в море без одежды. Совсем голыми, правдаправда!

К столику подошел официант и подал египтологу, как и в прошлый раз, только чай. Алиса глядела на старичка с состраданием – сама она тем временем лакомилась превосходными гренками с джемом.

– К чему это я? Ах да, вспомнил. Я хотел вам сказать, что, когда за несколько лет до войны в Лондоне давали «Экстаз» Густава Махаты, я специально сходил на этот фильм три раза, чтобы увидеть, как Хедди Кизлер нагишом гонится за нахалом, который украл ее одежду, оставленную на берегу озерца. Нагота на экране у моего поколения просто в голове не укладывалась. Всякие стражи нравственности так перемывали несчастной актрисе все косточки, что она, когда переехала в Голливуд, сменила фамилию на Ламарр. А ее муж – он никак не хотел смириться с тем, что другие мужчины могут видеть его жену во всей красе, – постарался выкупить и уничтожить все копии фильма. Она с ним развелась. Так ему и надо! Но только вспомню, как Хедди мелькает на экране в чем мать родила… Эх, старостьстарость!

Алиса слушала его со смешанным чувством веселья и отвращения. Ее шутка, которая шуткой вовсе не была, явно разбудила в дедушке эротомана.

– Ничего удивительного, что вы предпочитаете общество этого юного египтолога, Абиба Дениса, а не такого старого хрыча, как я, – продолжал Хаттер. – Я видел вас вместе несколько раз. Несчастный молодой человек.

– Почему? – удивилась Алиса.

– Не люблю повторять сплетни, но я слышал довольно странную историю о том, как он был зачат. Мой собеседник клялся, что это правда. Рассказать вам?

– Будьте так любезны, – сказала Алиса. Интересно, что она услышит на этот раз?

ЕДИНСТВЕННО ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ ЗАЧАТИЯ АБИБА

Я с давних пор восхищаюсь кинематографом. Помоему кино и телевидение – самые прекрасные достижения нашей цивилизации. Они произвели в жизни человека гораздо более глубокую революцию, чем автомобиль или самолет. Ведь благодаря автомобилю и самолету мы всего лишь стали перемещаться быстрее и с большим комфортом, а кино и тем более телевидение позволяют нам посмотреть дальние страны не выходя из дому. За один день мы можем увидеть Тибет и остров Пасхи, Париж и Бали. Невероятно! Художественное кино не менее замечательно. Мы участвуем в жизни других людей становимся свидетелями их самых интимных переживаний. Забываем, что это актеры, и плачем или радуемся вместе с ними. А впрочем, разве это важно, что они актеры? Ведь истории, которые мы видим на экране, никогда не бывают полностью высосаны из пальца; они всегда так или иначе основываются на подлинных событиях. Иногда сценографам удается совершенно гениально воссоздать действительность, которая уже давно не существует. Я, старый египтолог, радовался как ребенок, когда смотрел «Клеопатру» Манкевича.

Поэтому кино – вторая после Египта любовь моей жизни. Я влюбился в него с первого взгляда, как Джойс, который впервые увидел на континенте фильм и сразу решил основать кино в Дублине. То, что предприятие обанкротилось, свидетельствует об ирландцах самым худшим образом. Подозреваю, что именно в связи с этим моим увлечением знакомый и рассказал мне историю, которую он услышал о вашем приятеле.

Вы наверняка знаете, что один из самых высокооплачиваемых актеров в Голливуде теперь – египтянин, Омар Шариф. А перед войной, за много лет до того, как Шариф попал в Голливуд, большие шансы сделать там карьеру были у египетской красавицы греческого происхождения, выступавшей под псевдонимом Лилли Харам. В Египте она была одной из множества танцовщиц, специализировавшихся на танце живота. Большой известностью она не пользовалась, иначе я бы ее видел или по крайней мере слышал о ней. Я ведь всегда любил такие зрелища, особенно потому, что до войны танцовщицы совсем не прикрывали грудь. Но как бы то ни было, выступление Лилли увидел один американец из Калифорнии, связанный с миром кино, и решил, что у девушки есть задатки звезды. Поанглийски она, правда, говорила слабо, но зато с очаровательным акцентом, который еще больше подчеркивал ее экзотическую красоту. Так что американец решил, что это не препятствие; в конце концов, две ярчайшие знаменитости того времени – Грета Гарбо и Марлен Дитрих – тоже были иностранками и поначалу говорили на ломаном английском. В Лилли был какойто животный магнетизм: ни один мужчина глаз от нее оторвать не мог. В те времена это было ценнейшее свойство, ведь, несмотря на известные ограничения, в американских фильмах можно было показать довольно много секса; только в начале пятидесятых начали крутить этот ханжеский слащавый кич с Дорис Дей. Если бы не Мерилин Монро, смотреть было бы не на что! К счастью, теперь снова пошли перемены. Особенно хороша эта рыжая с большим бюстом, которая выступает с Пресли, – ЭннМаргрет. Но вернемся к Лилли.

Она сыграла пару небольших ролей рядом с такими знаменитостями, как Ричард Дикс и Виктор МакЛаглен, и тут вдруг получила исключительное предложение: роль Екатерины в историческом боевике «Петр Великий». Стояли тяжелейшие годы Великой Депрессии, самое начало президентства Рузвельта, когда более пятнадцати миллионов американцев оказались без работы, так что снимались главным образом дешевые легкие комедии. «Петр Великий» же задумывался как фильм с важной миссией: его задачей было показать, как одному человеку удалось превратить Россию из отсталой страны в великую державу. Он должен был вдохнуть в зрителей веру в то, что Рузвельту удастся совершить столь же великий подвиг и вывести Америку из кризиса. Сюжет был выбран, разумеется, не самый удачный, но в Америке мало кто разбирался в биографиях российских царей; для широкой публики Петр I был просто символом прогресса. Сценаристы взялись за первоисточники – и принялись рвать на себе волосы. Ну как вызвать у публики симпатию к кровавому тирану который собственноручно вешал людей, рубил им головы и даже велел удавить родного сына? Как представить положительным героем изверга, который при известии о том, что камергер Вильям Монс строит глазки его жене, велел отрубить ему голову и заспиртовать, после чего отнес банку с головой Екатерине, поставил у ее постели и не позволял убрать оттуда? А еще раньше он велел отрубить голову своей любовнице Марии Гамильтон, и когда палач сделал свое дело, сам вскочил на эшафот, поднял голову кверху и, как на анатомическом экспонате, начал объяснять толпе принципы функционирования человеческого организма. Эту голову тоже заспиртовали. Единственный выход для сценаристов был в том, чтобы умолчать обо всех неприглядных фактах из жизни царя. И они сочинили слащавый образ человека, который только и думает о том, как облегчить жизнь крестьянам, распространить просвещение и ввести побольше технических новшеств.

Лилли, с ее экзотической красотой, должна была сыграть царицу Екатерину и стать главным украшением фильма, а заодно воплотить собой миф о Золушке и американскую мечту о продвижении «из грязи в князи» – ведь жена Петра Великого была дочерью простого крестьянина. Лилли, как и царица, была черноглаза и черноволоса; акцент помехой не был, ведь и Екатерина поначалу не умела говорить порусски. Но подлинная биография царицы тоже не слишком подходила к голливудскому варианту истории.

То, что она была шведской маркитанткой, а до романа с царем у нее были дети от Меншикова (у которого Петр ее попросту отобрал), в фильм, разумеется, не вошло. Из ее прежней жизни было решено показать всего несколько эпизодов – детство в деревне, смерть отца, заразившегося чумой, и службу у пастора Глюка. Сразу за этим следовала сцена, которой Абиб обязан своим зачатием.

Во время похода в Лифляндию русские войска под командованием боярина Шереметева чинили грабеж и насилие. Сам Петр в походе не участвовал, но сценаристы решили это подправить – и придумали, что встреча Екатерины с царем состоится при следующих обстоятельствах. Банда пьяных русских солдат вламывается в дом пастора Глюка. Екатерина убегает в поле через черный ход, но трое солдат бросаются за ней в погоню, настигают и опрокидывают наземь, намереваясь изнасиловать. Екатерина отбивается изо всех сил. Вдруг на взмыленном коне подлетает высокий кудрявый мужчина. Соскакивает на землю, отрывает солдат от Екатерины и расшвыривает в стороны, как младенцев. Затем подает девушке руку и помогает ей встать. Та медленно поднимается, отряхивает порванную блузку, поправляет растрепанные волосы. На щеках у нее румянец, дыхание неровное. Хороша собой необычайно. Мужчина – молодой царь, разумеется, – просто глаз от нее не может оторвать; видно, что он до глубины души потрясен ее красотой. Наконец он говорит: «Не бойся, со мной тебе ничего не грозит». Сажает ее на коня, сам вскакивает в седло, галоп – и они уносятся вдаль.

Так это должно было выглядеть, но получилось, увы, совсем иначе. Не успел еще появиться царь, как актеры, игравшие солдатнасильников, изнасиловали Лилли на самом деле. Причем все трое по очереди. Лилли вырывалась и кричала, но держали ее крепко. На выручку никто не пришел. Режиссер и другие свидетели этой сцены потом оправдывались – они думали, что все четверо просто весьма убедительно играют. Лишь когда появился Петр и стащил с девушки насильников, а та не встала с земли, до них наконец дошло, что тут чтото не так. Чепуха, конечно, – не могли же они не понимать, что происходит. И однако никто не вмешался. Неизвестно также, почему актер, игравший Петра, прискакал не раньше, чем все закончилось. (Сам он твердил, что лошадь понесла и он не сразу с ней совладал.)

Вопреки ожиданиям актерынасильники остались безнаказанными. Когда съемочная группа наконец кинулась приводить Лилли в чувство, все трое сбежали. Киностудия позже заявляла, что установить их личности не представляется возможным, поскольку это были не профессиональные актеры, а случайные статисты. Нанимаясь на картину, они, правда, должны были назвать имя и фамилию, но воспользовались псевдонимами. И по отснятым кадрам опознать никого тоже не получилось – насильников загримировали под усатых и бородатых солдафонов, перемазанных кровью и пороховой сажей. Мало того, снимали их в основном сзади.

Ясное дело, студии важно было спустить дело на тормозах. В конце концов, не так уж много лет прошло с тех пор как серия громких скандалов чуть не уничтожила кинематографическую промышленность – например, смерть Уоллеса Рейда от передозировки наркотиков или процесс об изнасиловании Фатти Арбукла. Лилли тоже просила, чтобы делу не придавали огласки. Она была не в силах давать показания; ей хотелось поскорее забыть о кошмарном происшествии. Студийные юристы, впрочем, объясняли ей: процесс перечеркнет ее шансы на кинематографическую карьеру, а защитники насильников – если тех удастся найти и поставить перед судом – будут уверять, что их клиентов к такому поведению склонила неестественная ситуация. Начнут перебирать все подробности ее жизни и карьеры, станут доказывать, что она сама была виновата, провоцируя мужчин своим вызывающим видом. Тот факт, что раньше она исполняла танец живота, наверняка будет зачтен не в ее пользу; в конце концов, известно ведь, чем занимаются экзотические танцовщицы после выступлений.

Юристов заботил не только возможный суд над насильниками; главное – чтобы Лилли не затеяла процесс против студии. Но у нее не было таких намерений; она была признательна студии, что та предложила хоть какуюто компенсацию. Разумеется, это была только кроха той суммы, которую присудили бы ей присяжные, если бы дошло до процесса.

Ведь вопреки инсинуациям юристов Лилли была девушка порядочная. В Египте она исполняла танец живота, причем необычайно чувственно, однако проституцией отнюдь не подрабатывала. Приехав в Америку – в отличие от других голливудских звездочек, – она тоже не спала со всеми подряд, чтобы облегчить себе карьеру. Американец, который вывез ее из Египта, вел себя на публике так, словно их чтото соединяло, но на самом деле он был только ее агентом. До самого изнасилования Лилли оставалась девушкой. Медицинское обследование подтвердило бы это немедленно.

Но когда на съемочную площадку вызвали врача, осмотреть себя она не дала. Почему – объяснять не стала (и как скажешь, врачто – мужчина!). Точно так же она не пожелала ни воспользоваться медицинской помощью, ни – хотя агент ее уговаривал – побеседовать с психологом. А жаль, ведь пережитое совсем ее сломило. Лилли чувствовала себя испачканной, опозоренной, хотела все бросить и вернуться в Египет – но не представляла себе, как посмотрит в глаза родителям. Поэтому она осталась в Калифорнии и три месяца не выходила из дому. Когда здоровье наконец стало к ней возвращаться – второй шок: оказывается, она беременна! После изнасилования у нее пропали месячные, но она думала, что это от пережитого потрясения. А когда наконец поняла что к чему, делать аборт было уже поздно.

В «Петре Великом» вместо Лилли доигрывала другая актриса. На замену специально подобрали девушку очень на нее похожую, чтобы сохранить отснятый материал. Оставили в фильме и сцену насилия – разумеется, сильно обрезав: по мнению режиссера, она вышла так превосходно, что бросать ее в корзину было жалко. Студия держалась того же мнения. Вы, может быть, возмутитесь, но когда человеку столько лет, как мне, его уже ничто не удивляет. Лилли, однако, не могла с этим смириться и поклялась, что никогда больше не сыграет ни в одном фильме. И слово свое сдержала, хотя ее дальнейшая судьба сложилась так, что до конца жизни она вращалась в мире кинематографа.

Дело в том, что когда Абибу – так она назвала сына, родившегося в результате насилия, – было несколько месяцев, Лилли вышла замуж за молодого, многообещающего актера. Познакомилась она с ним раньше, еще до своего неудачного выступления в роли Екатерины, но тогда его ухаживания были отвергнуты – у него была репутация одного из худших пьяниц, бабников и гуляк во всем Голливуде. Постоянно ходили разговоры о драках и дебошах, которые он устраивал вместе с двумя приятелями. Пресса называла их «три мушкетера»; думаю, если вы когданибудь захотите выяснить, о ком речь, этого будет достаточно.

Однако после трагедии, которая постигла Лилли, неисправимый гуляка изменился. Каждый день он звонил и подолгу беседовал с ней, помогая превозмочь страх перед людьми Наконец она разрешила ему к ней зайти; после этого он стал бывать у нее почти каждый день. Когда она со слезами на глазах призналась ему, что беременна, он сразу предложил на ней жениться. Она отказала; не хотела, чтобы он шел ради нее на жертвы, женился из жалости. Это мнение переменилось только после рождения Абиба, когда Лилли увидела, как заботливо он ухаживает за ней и за ребенком. Они поженились без огласки и с тех пор жили очень счастливо. Из них получилась исключительно удачная, любящая пара.

Муж Лилли постоянно снимался, постепенно становясь одним из самых популярных голливудских актеров, но в жизни оставался человеком тихим и скромным. Дома у них постоянно раздавался смех. Смеялись и мать, и отчим, и маленький Абиб – ни один ребенок не мог бы представить себе более счастливого детства. Когда отчим уезжал по работе из Калифорнии, воспитанием мальчика занимались остальные двое «мушкетеров», которых Абиб называл дядями: играли с ним в футбол, брали его на матчи.

Хотя Абиб и называл отчима папой, но с самого начала знал, что актер ему не отец. Однако лишь когда ему исполнилось шестнадцать лет, мать открыла ему правду о его зачатии; Мальчик очень тяжело это пережил и в душе поклялся, что когданибудь отыщет насильников и убьет их всех. Он поражался своей матери, как она сразу после рождения не отдала его в приют; начал даже сомневаться, вправду ли она его любит – ненависть казалась бы ему понятнее. Несколько недель он каждый день подробно анализировал перед сном каждое ее слово и жест и сравнивал с тем, как ведут себя матери друзей, чтобы проверить, не относится ли она к нему, случаем, холоднее, чем те к своим сыновьям. Только долгий разговор с отчимом помог ему вернуть душевное равновесие и поверить, что мать не имеет к нему претензий касательно того, каким образом он был зачат, и действительно любит его больше жизни. После этого он еще больше полюбил отчима, великолепного друга, которым другие мальчики могли только восхищаться на экране.

Трагедия разразилась, когда Абиб закончил учебу в престижном Гарвардском университете. Както вечером позвонил один из его любимых дядюшек и прерывающимся голосом сообщил, что мать и отец погибли в автокатастрофе. Назавтра об аварии и смерти знаменитого актера и его супруги писали все газеты.

После похорон Абиб получил в полиции вещи, найденные при погибших, в том числе ключ от сейфа отчима. Он не рассчитывал увидеть чтонибудь, кроме акций и облигаций, однако в сейфе оказалась жестяная коробка с рулоном пленки. Абиб начал было просматривать ее на просвет, но чуть только увидел несколько первых кадров, задернул шторы и запустил стоявший в кабинете отчима проектор.

Это была сцена насилия из «Петра Великого», но не та сокращенная и отцензурированная версия, которая попала в фильм. Абиб смотрел оригинальную пленку, на которой камера засняла все происшествие. Он видел, как солдаты гонятся за его матерью, видел, как они на нее бросаются и по очереди ее насилуют. Видел, как Лилли мечется, вырывается, а те смеются. Но прежде всего он увидел на мгновение совершенно четко лицо первого из насильников. Хотя на мужчине были накладная борода и усы, щеки вымазаны сажей, да и он выглядел гораздо моложе, об ошибке не могло быть и речи: это был его любимый отчим.

Потрясение, пережитое Абибом, было почти столь же сильно, как то, которое двадцать с лишним лет назад испытала его мать. В одно мгновение весь его мир оказался в руинах. Возможно ли, что человек, которого он любил наравне с матерью и чью смерть столь же сильно оплакивал, на самом деле был ее насильником? Пленка не лгала.

Размышляя над этим позже, уже на холодную голову, Абиб решил, что дело было так: молодой гуляка, разозлясь на Лилли, которая не хотела с ним иметь дела, решил с приятелями отомстить ей весьма оригинальным образом. Подговорил режиссера, чтобы тот разрешил им выступить анонимно в роли насильников – ну и чтобы дал им время с нею позабавиться Наверняка ни он сам, ни приятели, ни режиссер о настоящем изнасиловании й не думали. А потом эмоции взяли верх Только это объясняло, почему не вмешался никто из Съемочной группы. И почему для студии так важно было замять дело. Насильникито были не случайные статисты, а трое самых многообещающих актеров из молодого поколения. У Абиба – хотя лиц на пленке он четко не разглядел – не оставалось сомнений, кто остальные двое: «мушкетеры», его любимые дядюшки.

Он не знал – и узнать это уже не было возможности, – кто из трех знаменитых актеров был его отцом. Еще недавно двоих он любил, а третьего оплакивал; теперь же ненавидел всех троих. Человек, которого он с детства называл папой, старался искупить свою вину. Заботился о нем и о матери, был любящим, верным мужем и прекрасным отцом. Но все эти годы он жил во лжи, так и не признавшись Лилли, что был одним из насильников. Быть может, боялся, что она тогда его отвергнет, что он потеряет ее навсегда? Пленка была ветхая, видно было, что ее много раз прокручивали. Актер, надо понимать, периодически запирался в кабинете й просматривал ее. Неужели ни разу его не потянуло позвать женщину, с которой он связал себя на добро и на зло, показать этот отрывок фильма, открыть ей правду?

Абиб сжег пленку и, ни с кем не прощаясь, вернулся в Кембридж. Дом матери и отчима он продал через посредника. А когда закончил учебу, сразу же уехал в Египет. Финансово он независим, ведет собственные исследования и разъезжает по всей стране. В Калифорнии с тех пор ни разу не был и никакого контакта с «дядюшками» не поддерживает.

Но это еще не конец истории. Вам наверняка интересно, откуда мой знакомый ее узнал. Так вот рассказала ему об этом его невеста, дочь египетского генерала, которая одно время встречалась с Абибом. Както раз он позвонил ей и спросил, не хочет ли она посмотреть довоенный фильм; пленку и проектор он сказал, взял в Американском университете. Пока на экране шел «Петр Великий», он поведал ей историю своей матери. При этом ощ9шщгн пил, и речь его становилась все менее и менее связной. Когда фильм закончился, он запустил сцену насилия по кругу. С каждой минутой его возбуждение росло. Он хотел заняться с девушкой любовью, но у той не было желания. В какойто момент он чуть не силой сорвал с нее блузку. Та продолжала сопротивляться, и он сказал ей, что семь лет назад погибла его мать и каждую годовщину ее смерти он отмечает таким образом. Он был совершенно пьян. И вдруг, не выпуская девушку из объятий, захрапел. Тогда ей удалось убежать. Никогда больше она не соглашалась с ним встречаться.

– Ну как вам? – спросил Хаттер.

– Сама не знаю, – отвечала Алиса.

Разумеется, она бы гораздо глубже прониклась откровениями старичка, если бы не знала уже других историй о зачатии Абиба. Эта показалась ей не правдивее предыдущих. Она взглянула на часы.

– Ой, надо бежать! Извините, но у меня назначена встреча. Это была неправда. Просто ей хотелось избавиться от общества старого англичанина.

– Не буду вас удерживать, но позвольте сказать вам еще одну забавную вещь. Так вот банки с головами Монса и Гамильтон, отрубленными по приказу Петра Великого, были случайно найдены в подземельях дворца лет пятьдесят спустя. Обе, кажется, были в превосходном состоянии. К сожалению, Екатерина II велела их уничтожить. Но при одной мысли о том, каково должно было быть выражение лица у человека, который их нашел, меня охватывает веселье!

Алисе стало нехорошо.

– Очень жаль, но мне правда нужно идти, – заявила она и энергичным шагом вышла из зала.

Она соскучилась по Абибу и не хотела слишком удаляться от отеля, так что прошлась только по ближайшим улицам заходя по дороге в магазины и покупая то тут, то там какуюнибудь мелочь. Когда вернулась, у портье ее ждала весточка от Абиба: если нет других планов, можно встретиться в три. А едва поднялась наверх, зазвонил телефон. Раздался голос Махмуда:

– Я по тебе соскучился. Может, зайду к тебе после работы и куданибудь выскочим, а?

– Очень жаль, но я не могу. Уже договорилась с Абибом.

– А завтра?

– Завтра тоже не могу.

– Тоже с ним договорилась?

Алиса сглотнула слюну.

– Да, – сказала она. – Так уж вышло. Очень жаль.

– Ничего не поделаешь. Понимаю. Не буду навязываться. Позвоню, когда чтонибудь станет известно о твоем дяде.

– Хорошо. Буду тебе очень признательна.

Махмуд простился и повесил трубку. По голосу она поняла, что он уязвлен. Но что еще она могла сделать? Ее уже и так терзали угрызения совести после того, что вышло с Фрэнком. Из трех мужчин, с которыми она познакомилась в Египте, Абиб нравился ей больше всех. Она глубоко вздохнула и, усевшись перед зеркалом, принялась расчесывать свои длинные светлые волосы.

– Как ты провела эти два дня? – спросил Абиб, когда они встретились в три.

– Была в Хелуане и Исмаилии, купила коечто на Муски. А ты?

– Мне пришлось улаживать пару дел. В этой стране требуется большое терпение, а то везде только и слышишь «букра» и «букра», то есть «завтра». Но я не жалею. – Он улыбнулся. – Что скажешь насчет небольшой прогулки в ВадиНатрун? Мне надо отвезти пачку книг другу, монаху.

По дороге он рассказал Алисе, что ВадиНатрун, или Горькая Долина, лежит к западу от шоссе Каир – Александрия. Когдато – под названием Скит – это был один из крупнейших центров монашеской жизни.

– В пятом веке там было сто монастырей и жили тысячи монахов. Но Египет захватили мусульмане, а потом по долине прокатилась эпидемия чумы, и число обитаемых монастырей быстро упало до семи. А сейчас их всего четыре. Но монашеское движение началось именно в Египте. Святой Антоний и другие первые отшельники поначалу жили одиноко в пещерах среди пустыни, а позже рядом с ними начали селиться их ученики. Так и появились первые монашеские общины. Мой друг Сэмми живет в ДеирэльБарамус, монастыре римлян – он построен у пещеры, в которой жили и умерли святые Максим и Домиций, по легенде – внуки римского императора Иовиана.

Алиса слушала несколько невнимательно. Она уже давно размышляла: пересказывать ли Абибу содержание брошюры, полученной от Меленьского, и разговор с Фрэнком? Страшновато было, как бы чемнибудь не выдать, что произошло между ней и американцем. На всякий случай она решила вообще о нем не вспоминать и сказала только:

– А я слышала, что глаз и недостроенная пирамида на Большой Печати Соединенных Штатов, которая на однодолларовой банкноте, – это масонские знаки, связанные с египетскими верованиями. Как ты думаешь, это правда?

Абиб некоторое время размышлял над ее словами, не отрывая взгляда от шоссе.

– Странное дело, – сказал он наконец. – Столько раз держал в руках доллары и ни разу не задумывался, что на них изображено. Нет никакого сомнения, что пирамида восходит к египетской символике. Может быть, и глаз тоже? Имя «Осирис» означает ведь «место глаза»; его иероглифическая запись – трон, над которым подымается реалистичный глаз. Если принять, что трон, который служит и символом Изиды, сознательно заменили незавершенной пирамидой, это было бы интересное открытие. Очень интересное. – Внезапно он рассмеялся. – Да что я болтаю! Печать ведь появилась сразу же, как только Соединенные Штаты стали независимыми, так что это наверняка чистая случайность! Не может бы чтобы ктото понимал египетское письмо почти за полвека до открытий Юнга и Шампольона. Да, Египтом в Европе восхищались задолго до экспедиции Наполеона, а Папа Римский Александр IV Борджиа даже считал себя потомком Осириса, но первые опыты расшифровки иероглифов были полностью неудачными. Даже иезуит Афанасий Кирхер, который в середине семнадцатого века верно угадал, что коптский язык происходит от египетского, потерпел полное фиаско, пытаясь прочитать простейшие надписи. Главным образом потому что он, как и другие ранние исследователи египетского письма пытался силой натянуть их на плоды собственной фантазии касательно египетских верований. Иероглифы считались не письмом, а доступными лишь избранным символами тайного знания, которое якобы передал древним жрецам Гермес Трисмегист. Отсюда интерес к Египту у каббалистов, алхимиков, розенкрейцеров и, разумеется, масонов.

Они минули поворот на Файюм и оказались на александрийской трассе. Какоето время ехали в молчании, а потом Абиб заговорил снова:

– Перед ранними исследователями иероглифики стояла особенно трудная задача, ведь кроме десятка с лишним обелисков, привезенных в Рим еще императорами, в Европе, по существу, не знали памятников, покрытых египетским письмом. Это положение изменилось только после экспедиции Наполеона; сопровождавшие солдат рисовальщики изготовили точные чертежи многих памятников, в Европу привезли первые папирусы. Подумай, насколько больше мы знали бы об истории человечества, если бы везде стоял такой климат, как здесь! В Египте ведь сохранились не только архитектурные памятники. Не знаю, известно ли тебе, но раньше в каждой синагоге была так называемая гениза – помещение, куда забрасывали старые или ненужные тексты, содержащие имя Бога. Уничтожать их запрещалось, они должны были подвергнуться естественному разложению. Так вот в генизе при каирской синагоге БенЭзра все сложенные там документы сохранились до наших дней – и священные книги, и письма (их бросали туда потому, что в формулах приветствий значилось имя Бога). Интереснее всего относящаяся к одиннадцатомудвенадцатому векам переписка еврейских купцов, которые вели дела от Испании до Бомбея. Они писали еврейскими буквами, но на арабском языке.

Алиса навострила уши: после разговора с Меленьским она еще больше заинтересовалась ранними контактами европейских евреев с Египтом. Но эту тему Абиб развивать не стал.

– В Египте, – продолжал он, – было найдено крупнейшее собрание манихейских текстов, переведенных на коптский, а в гротах близ НагХаммади – тринадцать папирусов третьего и четвертого века с десятками гностических сочинений, языческих и христианских. Ученые постоянно находят чтото новое, так что у Сэмми постоянно полно работы: он один из самых выдающихся переводчиков древних рукописей.

Вскоре они свернули с шоссе на тракт, пролегавший через пустыню. Алиса боялась, что они увязнут в песке – местами колеса проваливались почти по самые ступицы, – но Абиб вертел руль то влево, то вправо, нажимая при этом на газ, и облупившийся «форд» с горем пополам продвигался вперед. Наконец за очередной дюной Алиса увидела в отдалении высокую белую стену, а над ней купола с крестами и зеленые кроны стройных пальм.

Абиб остановил машину у деревянных ворот и вынул из багажника картонку в коричневой бумаге. Потянув за изогнутый бронзовый прут, он позвонил; вскоре послышался скрежет засова.

Привратник знал Абиба, так что впустил их без вопросов. Алису удивило обилие зелени внутри. Здесь росли пальмы, акации, оливы, какието кусты. Гости двинулись по узкой тропинке среди невысоких холмов, поросших травой необычайно сочного цвета.

Вскоре они оказались перед небольшим белым домиком, напоминавшем мазанку. Когда Абиб постучал, в дверях появился молодой бородатый монах в сандалиях на босу ногу. Обняв Абиба, он взял у него картонку и быстро сорвал коричневую бумагу. Глаза его смеялись, когда он рассматривал дешевые обложки американских детективов. Абиб весело глядел на него.

– Вижу, со времени нашей последней встречи твои интересы не изменились. Но разреши, я тебе коекого представлю.

Монах поднял взгляд и только сейчас заметил Алису остановившуюся позади Абиба. Он поздоровался с нею и пригласил обоих в дом.

– Над чем ты сейчас работаешь? – спросил Абиб, пока Алиса осматривала скромную обстановку.

– Над откровением Мусы Эфиопа, – ответил Сэмми. – Очень спорный текст. Не знаю, опубликуют ли его когданибудь.

В комнате было совсем немного мебели: простые деревянные кровать, стол, стул, скамья и полки, заваленные книгами. Пол был каменный, на столе стояли подсвечник и керосиновая лампа; электричества в монастыре явно не было. В небольшой нише над кроватью висела икона. Подойдя, Алиса увидела, что на ней изображен обнаженный мужчина, окруженный сиянием, стоящий между двух пальм. В одной руке он держал растение с длинным мясистым корнем, другой заслонял низ живота; между пальцами у него текла кровь.

– А почему? – спросил Абиб.

– Сам поймешь, если прочитаешь когданибудь. Откровение нашли несколько месяцев назад, когда начался ремонт церкви, в которой лежат мощи Мусы. По этому вопросу ведутся переговоры с Ватиканом на высшем уровне.

– А в чем дело?

– Я вам скажу, но это тайна. Обещайте, что не пророните никому ни слова.

– Обещаю, – кивнул Абиб.

– Я тоже, – сказала Алиса. – Но кто был этот Муса?

– Абиб тебе о нем не рассказывал?

– Нет. Он упомянул только о двух святых, которые были внуками императора.

– Они, конечно, важны, в их честь назван наш монастырь, но трудность в том, что о них, собственно, ничего не известно, – сказал Сэмми. – Они прибыли из Сирии, а три года спустя умерли. Вот и все. Мучениками не были, никаких достопамятных чудес не совершили. Можно было бы думать, что они стали святыми только благодаря родству с императором. Но выяснилось, что среди внуков императора таких имен никто не носил. С тем же успехом они могли бы вообще не существовать. Зато Муса Эфиоп, которого называют еще Моисеем Черным, – это самый настоящий святой. Его почитаем не только мы, но и католики. Отсюда все и пошло.

Алисе вспомнилось, что дядюшка писал о своем втором имени. Ее начало охватывать возбуждение.

– Как вам известно, за последние десять лет многие государства в Африке получили независимость, – продолжал монах. – Ватикан этому не слишком рад, потому что независимые африканские страны не хотят белых епископов, а черным католикам не особо нравится почитать белых святых. Позиции Католической Церкви в Африке сильно пошатнулись. Отчаявшиеся миссионеры засыпали Рим просьбами о том, чтобы им позволили изображать дьяволов на иконах белыми, потому что их нынешняя окраска вызывает неприязнь туземцев к учению Церкви. Одни священники хотели представлять святых и даже Христа неграми, чтобы для черных верующих они выглядели убедительнее. Другие писали о недовольстве африканских верующих тем, что единственный раз, когда эфиоп – так Библия зовет негров – появляется в Новом Завете, он характеризуется как «евнух». А ведь речь идет об историческом моменте, когда святой Филипп обращает первого негра – к тому же богатого вельможу при дворе нубийской царицы, который сам умел читать Священное Писание; из описания их встречи могли бы черпать вдохновение миллионы черных верующих, только бы убрать это неприятное лишнее словечко. В ходе Второго Ватиканского Собора эта проблема не раз затрагивалась на открытых и закрытых заседаниях. Насчет определения «евнух» решение приняли быстро, и по всем странам было разослано соответствующее тайное распоряжение; если ты, Алиса, сравнишь старый и новый польский перевод Деяний Апостолов, 8:27–39, то убедишься, что сейчас этого слова там вообще нет.

А что касается изображения святых и Христа в облике нефов, решение Павла VI было категорически отрицательным; однако он распорядился, чтобы в Африке распространялись репродукции существующих икон Черных Мадонн. А еще он постановил сделать гораздо больший упор на культ чернокожих святых. Но каково же было удивление Папы, когда оказалось, что в Католической Церкви таких святых вовсе нет если не считать Моисея Черного! Хотя Балтазара – одного из трех волхвов – на иконах часто изображают негром, этот обычай возник только в пятнадцатом веке. Аналогично изображают и Маврикия, командира фиванского легиона, убитого вместе со своими солдатами за отказ участвовать в языческих обрядах; но никто не знает, действительно ли он был черный. Ничто не указывает и на то, что негры были среди первых африканских мучеников, которыми католики считают группу христиан, казненных в Карфагене. Черные составляли несомненное большинство только среди христиан, убитых в Момбасе в 1631 году по приказу султана Малинди; проблема в том, что, несмотря на старания августинцев, они так и не были канонизированы.

В такой ситуации еще до завершения Собора была проведена молниеносная канонизация пары десятков юношей, зверски замученных в Уганде при дворе короля Мванги. Потом задумались, что делать с Моисеем Черным. Теоретически Католическая Церковь отмечает его годовщину 28 августа, но испокон веков священники в этот день даже не поминали его. Раздались голоса, что нет смысла реанимировать этот культ; ветхозаветное имя святого все меньше нравилось консервативным кардиналам, а второй, более многочисленной группе, в свою очередь, не нравилось, что мощи святого покоятся в Коптской Церкви. Они боялись, что африканские католики, отправившись с паломничеством ко гробу Моисея Черного и столкнувшись с нашим учением, изберут коптскую веру. Наконец на тайном заседании было решено начать конфиденциальные переговоры с Его Святейшеством Кироллосом VI, нашим патриархом, на предмет переноса мощей Моисея Черного в Рим или в один из африканских соборов – например, в Акре.

Эта мысль могла бы показаться нелепой – зачем, бы Коптской Церкви отдавать мощи своего святого, – если бы не одно обстоятельство: начиная с 1959 года, когда Кироллос занял свой престол, он добивался, чтобы нам вернули мощи святого Марка Евангелиста. Их выкрали из церкви в Александрии два венецианских купца еще в 828 году и забрали в Венецию, где они по сей день покоятся в знаменитой базилике. Вернуть их для нас очень важно, ведь именно святой Марк ввел в Египте христианство и был первым епископом Александрии. Зная об этом, Ватикан предложил Кироллосу обмен. Кироллос согласился: хотя наше право на мощи святого Марка неоспоримо, но с той кражи прошло больше тысячи лет, да к тому же Венеция считает его своим покровителем, так что иначе вернуть реликвию не представлялось возможным. Впрочем, сделка для нас выгодна, ведь мощи евангелиста – ценнее, чем простого пустынника. Ватикан решился на этот обмен только потому, что перед ним встала угроза потерять Африку. На тайных переговорах предварительно решили, что мощи святого Марка нам вернут в будущем году, а потом будет определено, куда и когда нам передать Моисея Черного.

Готовясь к этому событию, несколько месяцев назад мы приступили к ремонту церкви, в которой находится гробница мученика. И обнаружили настоящее сокровище: описание необыкновенного видения, которое неграмотный Муса продиктовал ученику. Текст носит следы позднейшей редактуры, но нет никакого сомнения, что это подлинник.

Его святейшество Кироллос, узнав об открытии, распорядился снять с рукописи копию и отправить в Ватикан. Он был убежден, что Павел VI обрадуется, получив, кроме мощей святого, еще и столь ценный документ. Вообразите же удивление нашего патриарха, когда вскоре пришло письмо с уведомлением, что Ватикан отказывается от сделки. Поводом было то, что видение Моисея Черного содержит вещи, совершенно не согласные с учением Католической Церкви.

Кироллос разгневался и ответил так: его не касается, что думают в Ватикане об откровении святого, не хотят его мощей – тем лучше. Но он, Кироллос VI, глава Коптской Церкви, не намерен отказываться от попыток вернуть украденные мощи святого Марка; если их не пришлют в Египет в условленный срок, он обнародует содержание тайного соглашения. И вдобавок разошлет в газеты по всему миру перевод этого «неблагонадежного» видения с собственным комментарием.

Ватикан испугался этой угрозы, и сейчас переговоры продолжаются. А мне начальство поручило перевести видение Моисея Черного на английский. Теперь, уже зная текст, я еще больше убежден: если бы нам пришлось отдать мощи святого, это было бы очень вредно.

– Расскажи о нем чтонибудь, – попросила Алиса.

– С удовольствием, ведь это в самом деле была необыкновенная личность. Поначалу ничто не предвещало, что он станет святым. Он был черный, рослый и сильный, вечно ввязывался в драки, крал. Наконец его хозяину, язычнику, это надоело, и тот велел ему убираться. Муса сделался разбойником, а позже стал главарем банды, которая наводила страх на всю округу. Както раз бандитов спугнул лай собаки пастуха, и Муса поклялся, что убьет ее хозяина. Ночью, с ножом в зубах, он переплыл Нил во время самой высокой воды. Пастух от страха зарылся в песок. Не найдя его, Муса зарезал четырех баранов из его стада, связал их вместе и вернулся с ними на другой берег Нила. Там освежевал их и зажарил. Наевшись, остальное мясо сменял на вино и зашагал к своей банде, которая стояла лагерем за пятьдесят миль от берега. Когда он обратился, неизвестно. Очень может быть, что поначалу он поселился среди пустынников лишь затем, чтобы спастись от правосудия. Но в конце концов он стал монахом, хотя соблюдение обетов, особенно обета целомудрия, причиняло ему большие страдания. Чтобы не думать о женщинах, он по полночи носил воду братьям, жившим в дальних пещерах. Однажды на него напали четверо разбойников. Он их разоружил, связал, закинул всех четверых за спину, отнес в церковь и швырнул на пол. «Если мне нельзя их обижать, что мне с ними делать?» – спросил он собравшихся монахов. Разбойники якобы обратились на месте. Он жил благочестиво, постился, умерщвлял плоть и со временем был рукоположен во священника. Примерная жизнь бывшего разбойника стала причиной того, что множество людей прибывали отовсюду, чтобы спросить у него совета. Одна из историй о Мусе, записанная в «Отечнике», рассказывает, как однажды Скит посетил сановник, желавший с ним увидеться. Идя к пещере Мусы, он повстречал старика. «Где келья аввы Мусы?» – спросил он. «Чего от него хочешь? Ты глупец», – сказал встреченный старик и поспешно удалился. Когда изумленный сановник рассказал об этом монахам, то узнал, что старцем был как раз авва Муса.

Мученический венец Муса принял в семьдесят пять лет, когда на монахов напали берберы. Узнав, что замышляется нападение, Муса предупредил других монахов, чтобы те успели бежать, но сам предпочел остаться. Семеро учеников остались вместе с ним. Один спрятался в корзине; онто и рассказал позже о том, что произошло. Берберы поймали Мусу и шестерых его учеников, привязали к стволам пальм, а затем принялись пускать в них стрелы, словно в мишени. Когда мученики скончались, спрятавшийся монах увидел, как с неба спустилось семь золотых корон и повисло над их головами. Это был явный знак, что Господь признал их святыми.

Алисе вспомнился образ, который она видела в старой церквушке на кладбище в Сецехове. Теперь стало понятно, почему центральный персонаж показался ей негром. Наконецто подтвердилось, в честь кого дядя, а до него другие первородные сыновья в роду Сецехов получали второе имя Моисей.

– Я бы хотела посмотреть на гробницу святого.

– Извини, главная церковь на ремонте. Остальных четырех ты, к сожалению, тоже не можешь увидеть, потому что мы в них никого не пускаем без прямого указания Его Святейшества Кироллоса VI. Если бы ты была мужчиной, я бы смог тебя провести, но женщину не могу. Мы, правда, не так консервативны, как афонские монахи, которые на свой остров не пускают не только женщин, но и никаких самок животных, даже кур и уток, но и у нас есть свой устав, которого мы должны придерживаться. Мне правда очень жаль.

– Грустно. – Алиса не скрывала разочарования. – Меня заинтересовал этот святой.

Сэмми поколебался немного, затем сказал:

– Мне не следует этого делать, но раз уж я не могу показать тебе гробницу святого, то покажу коечто другое. Прочитаю вам свой перевод его видения. Это только первый вариант, он еще будет правиться, но думаю, что и в таком виде текст должен вас заинтересовать. Лично я не считаю его неблагонадежным; я принимаю все, что передали нам первые отцы. Но, разумеется, я никогда не опубликую свой перевод, если от этого будет зависеть возвращение мощей святого Марка. Так что никому ни слова, ладно?

Когда гости снова пообещали сохранить все в тайне, он развернул тетрадь и принялся читать.

АПОКАЛИПСИС МОИСЕЯ ЧЕРНОГО

Я сидел в пещере с моим учеником Багоугом и рассказывал ему о святых вещах, когда вдруг мы услышали ужасный шум и топот копыт, столь громкий, что волосы у нас встали дыбом. Выскочив из пещеры, мы увидели огромного белого скакуна с могучими крыльями, на спине у которого сидел муж с тремя лицами, прекрасными и страшными, высокий как пальма. Багоуг так устрашился, что вскочил в амфору для воды, стоящую перед пещерой, крича: «Помилуй нас, Господи, сын Давидов!» Если бы амфора не была пуста, он неминуемо утонул бы. Я же пал перед всадником на колени, коснувшись челом земли. Он спросил: «Знаешь ли, кто я?»

Щелкая зубами от страха, я отвечал: «Не знаю, господин».

Он возгласил мне: «Я серафим Узза, один из четырех стражей Египта. Я прибыл, чтобы взять тебя с собой и показать тебе, что было и что будет». Говоря это, он взял меня в свою руку, большую и волосатую, посадил перед собой в седло, пришпорил пятками крылатого скакуна, и тот взмыл в воздух.

Мы летели и летели на юг, пока не миновали последний порог. Там я увидел три горы такие большие, что их вершины терялись среди туч. Я спросил Серафима, что это за горы, а он сказал: «Наверху той, что слева, – Рай, а наверху той, что справа, – Ад». Что находится на вершине третьей, средней горы, он не сказал, а я боялся спрашивать. Именно с нее стекала священная река.

Узза направил скакуна в сторону горы с Адом. Когда мы подлетели ближе, я увидел на склонах ее неимоверные толпы людей, стремящихся к вершине. Хотя гора была крутая, взбирались они бодро, кто медленнее, кто быстрее, и никто не сползал вниз. Я взглянул вопросительно на Серафима, и тот сказал: «Чешуя спала у тебя с глаз, и ты видишь человеческую жизнь такой, как видят ее ангелы. У каждого человека, кроме кху, бессмертной души, есть также ка – духовный двойник. Пока человек идет по жизни, его ка – в зависимости от его деяний – поднимается на одну из двух гор и достигает либо Ада, либо Рая.

Я взглянул в сторону райской горы и убедился, что на ее склонах тоже черно от людей; на расстоянии они выглядели не больше муравьев. Только на склонах средней, самой высокой горы никого не было. Я не удивился, потому что заметил, что ее склоны гладкие, как стекло; никто не сумел бы на нее взобраться.

Я спросил: «А что бывает, если человек умрет, прежде чем его ка доберется до вершины одной из двух гор? Куда он тогда попадет?»

Он отвечал: «Если ка не достигнет ни Рая, ни Ада, тогда человек рождается сызнова и продолжает странствие. Может даже случиться, что ка повернет и начнет взбираться на другую гору, но такое бывает необычайно редко». Тогда я набрался смелости и спросил, что находится на третьей горе на что тот отвечал: «Этого я не могу тебе сказать, ибо там кроется Великая Тайна, недоступная простым смертным даже тогда, когда душа отлетает от их тела. Радуйся, что увидишь Ад и Рай. Пусть этого тебе будет довольно».

Произнеся эти слова, он слегка шевельнул поводьями и тогда скакун сложил крылья и снизился над вершиной горы на которой есть Ад. Я увидел дворцы и дома из золота и улыбки радости на лицах тех, кто только что добрался до вершины. Но спустя минуту вместо улыбок появились гримасы боли и страха, когда из золотых домов выскочила стая демонов и кинулась на пришельцев. Ибо на вершине горы располагается великолепный Город Зла, в котором живут в роскоши Аббадон, Посриэль, Бельфагор, Етрель, Кемуэль, Велиал и прочие Ангелы Тьмы, а также мерзкий и смердящий Ад, в котором грешники терпят жесточайшие муки, какие только можно себе вообразить. Я видел клубы дыма, обонял запах горящей серы, слышал плач и стоны мучимых. Видел обширную пустыню, полную грешников с потрескавшимися губами и с кожей, покрытой волдырями; хотя в пустыне есть три озера, ни в одном нет воды, чтобы они могли утолить жажду. В одном булькает кипящая смола, в другом кишмя кишат змеи и насекомые, а третье полно снега и льда, который никогда не тает.

В первом из озер я видел грешников и грешниц, которые стоят погруженные в пылающую, раскаленную докрасна смолу. Они воют от боли, потому что сгоревшая плоть кусками отходит у них от костей, потом отрастает и снова отходит, и так без конца. Над ними со стрекотом кружат белые демоны; ежеминутно ктото из них снижается и то выклевывает грешнику глаз, то впивается ему в уста и отгрызает губы и язык.

Во втором озере я видел грешников и грешниц, которые стоят погруженные в клубящихся, скользких насекомых. Змеи и черви вползают им в нос, в горло, в задний проход, в срам и пожирают их внутренности, после чего извергают их и принимаются пожирать снова. Над головами грешников с писком летают зеленые демоны; ежеминутно они бросаются на когонибудь, отгрызают ему ладони и стопы, а затем высасывают мозг из костей.

В третьем из озер я видел грешников и грешниц, которые стоят погруженные в снег и лед. Они трясутся от холода и щелкают зубами, а их тела бледнее скелетов, оставленных летом на солнце. Над грешниками с хохотом летают красные демоны; они пышут им в лицо таким ужасным огнем, что глазные яблоки с треском лопаются от жара, обмороженные носы и щеки скукоживаются, скворча, как на сковороде, а вокруг разносится смрад горелого мяса.

Между озерами кружат желтые и голубые дьяволы, гораздо крупнее демонов. У одних головы баранов, быков или крокодилов, у других из голов торчат крученые рога огня. Все вооружены длинными ножами, копьями, топорами или плетьми и измываются над грешниками, стонущими от жажды. Время от времени они хватают когонибудь за волосы, взлетают с ним в небо, а затем швыряют его с высоты в одно из озер. Некоторые дьяволы скалили зубы в нашу сторону, но, когда Серафим грозно хмурил свои три лица и касался меча, сразу же испуганно поджимали хвост.

Сердце у меня разрывалось при виде таких страшных мук. Узза объяснял мне, какие грешники за что страдают, но их крики и стоны, а также смех дьяволов и демонов были такие громкие, что я мало понимал из его слов. В конце концов я воскликнул: «Довольно! Не хочу на это больше смотреть! Или покажи мне Рай, или вези меня назад в пещеру».

Когда Серафим дернул поводья, скакун распростер крылья и снова взмыл в воздух; вскоре он приземлился на вершине горы, на которой находится Рай. Я увидел Город Добра, весь из золота, в котором живут святые, серафимы, херувимы и ангелы разных чинов. Город окружен рекой сладкого молока через которую на серебряных лодках переправляются души тех кто попадает сюда после смерти. В середине города огромный сад, в котором растут деревья, пальмы, кусты и цветы. Пальмы тут гораздо ниже, чем на земле, достаточно поднять руку, чтобы сорвать финик, зато на каждой в тысячу раз больше плодов, а каждый плод такой сладкий, словно его окунули в мед. Каждая кисть винограда тоже в тысячу раз больше, а каждая виноградина размером с арбуз. Я обрадовался, что такая прекрасная награда ожидает тех, кто почитает Господа. Без зависти глядел я, как они ходят по этому саду, потому что знал, что они заслужили сие благочестием и добрыми поступками.

Я смотрел на двух невинных юношей в белых одеждах, тканных золотом, которые беседовали, сидя у клумбы благоухающих цветов, когда вдруг на них упали с неба два крылатых дьявола, схватили в когти и улетели. Я обратился, испуганный, к Серафиму. «Что это означает? – спросил я. – Почему дьяволы схватили юношей и куда их унесли?» Узза пожал плечами и ответил такими словами: «Как это куда? В Ад. Дьяволам ничто не доставляет такого удовольствия, как мучения невинных душ». Когда я воскликнул, что это несправедливо и нечестно, Серафим рассмеялся и сказал: «А с каких это пор дьяволы поступают честно? Никогда они так не делали и никогда не будут делать. Впрочем, эти юноши сами виноваты, потому что не были осторожны».

Я спросил: «Вы их не отобьете?» Он отвечал: «Нет. Нас заботят дела поважнее». Тогда я спросил: «А вы, добрые Ангелы, похищаете души, которые попали в Ад?» Он, весьма удивленный, воскликнул: «Как это тебе вообще пришло в голову?! Вопервых, мы в отличие от дьяволов всегда сражаемся честно. Вовторых, зачем нам носить грешников в Рай? Пусть терпят мучения, согласно с судом Божиим. Пойдем я покажу тебе патриархов, пророков, апостолов и святых, а потом то, что было и что будет».

Мы снова взмыли на крылатом скакуне, после чего приземлились в саду, в столь прекрасной его части, что от одного вида замирало дыхание. Как и обещал Серафим, я видел Авраама, видел Иосифа, Иеремию, Илию, Иезекииля, а также святых Петра, Павла, Фому и многих других. Видел также дворец из червонного золота о тысяче башен, украшенных драгоценными камнями, в котором живут БогОтец, Дух Святой, Иисус, а также его братья. Вокруг дворца течет река вина, из которой каждый может пить, сколько ему угодно. Такая радость наполнила мое сердце, что я думал, что умру от избытка счастья. Меня уже не интересовало, что было и что будет; хотелось лишь остаться в этом месте и тешить взгляд прекрасным видом. И тут в кругу почтенных патриархов и святых я увидел великана без головы. Я подумал, что это Голиаф, но что делать Голиафу в небе? Когда я обратился с вопросом к Серафиму, тот ответил: «Это не Голиаф, а праотец Адам. Хочешь знать, где его голова?»

Он помешал концом меча вино в реке и кивнул мне, чтобы я посмотрел вниз. Я увидел лысую гору; на ее вершине возносилось могучее дерево, чьи раскидистые ветви сгибались под тяжестью растущих на нем людей. Я взглянул вопросительно на Серафима, а он тогда сплюнул в ладонь и промыл мне своей слюной сначала левый глаз, а потом правый. Я почувствовал себя как слепец, который вдруг обретает зрение. Снова взглянул я в реку и на этот раз увидел, что лысая гора – это огромный белый череп, на макушке которого возносится не дерево, но Крест Спасителя, и тогда понял, что смотрю на Голгофу, Место Черепа, в день смерти Его.

Узза сказал: «А теперь я покажу тебе, что было раньше». Сказав это, он принялся двигать время назад. Образы в реке вина сменялись молниеносно, люди умирали, жили и рождались в одно мановение ока. С каждым мигом их число убывало, зато сами они становились все больше и больше. Я увидел, как вода поднимается и заливает землю, после чего превращается в дождь, который взлетает к небу; увидел, как Ной и животные, пятясь, выходят из Ковчега. Когда Ной начал разбирать его по досточке, у меня закружилось в голове, и я на мгновение закрыл глаза; а когда открыл их снова, время шло уже в обычном направлении– я увидел Адама и его жену Лилит, спустя миг – Адама и его жену Еву, затем коварного змея Апопа, как он подкрадывается на четырех лапах к Древу Познания Добра и Зла и умильным голосом уговаривает Еву попробовать великолепных плодов увидел, как Ева угощает Адама, как их обоих изгоняет из Рая архангел с огненным мечом; слышал, как Господь Бог проклинает змея, говоря ему, что с этих пор он и его потомство будут ползать на брюхе в пыли.

Потом Серафим начал ускорять время. Образы вновь пролетали у меня перед глазами в головокружительном темпе. Они сменялись так быстро, что все сливалось и размазывалось; Узза только изредка замедлял ход событий, позволяя мне присмотреться к какойнибудь сцене. Но мне все не давало покоя зрелище юношей, унесенных дьяволами. И я спросил: «Всегда ли так было, что дьяволы могут похищать души из Рая?»

Он ответил: «Борьба Сынов Света с Сынами Тьмы началась прежде существования мира. И конечно, Сыны Тьмы испокон веков стараются вредить нам. Но когдато это выглядело совершенно иначе. Взгляни!»

Когда я вновь направил взгляд на реку вина, то увидел в ней образ Рая и Ада две тысячи лет назад. Обычные ангелы были выше ростом, чем теперь Узза и другие серафимы, а дьяволы и демоны едва достигали размеров летучей мыши. Если они хотели бросить грешную душу в озеро, полное смолы, им приходилось тянуть и толкать ее целой стаей. А если ктото из них пролетал слишком близко от ангела, тот протягивал руку, хватал его, как муху, и растирал пальцами в пыль. Я взглянул с удивлением на Серафима, а он вздохнул и сказал: «Так было. Теперь я покажу тебе, что будет и как все кончится».

В реке снова начали сменяться образы. Я видел потомство змея Апопа, расплодившееся так ужасно, что пройти было невозможно, чтобы не наступить на когото из них. Видел страну, опустошенную мышами, которые, съев урожай, принялись кидаться на младенцев, больных и стариков и даже на вооруженных воинов. Видел набег светловолосых, страшных людей севера, которые никого не щадили. Они грабили богатых и бедных, а всю добычу грузили на корабли и вывозили в свои нищие холодные страны, Видел еще много ужасных бедствий, которые поразят мое отечество. Видел летающих по небу железных птиц, которые сбрасывали огненные амфоры на человеческие жилища.

Амфоры падали со зловещим свистом, разрывались на куски и уничтожали все вокруг. Прочнейшие стены обращались в руины, земля содрогалась от ударов.

Рыдая, я заслонил глаза рукой, но Серафим велел мне отнять руку и снова ускорил бег времени. Минули десятки, а быть может, сотни лет. Но на этот раз, когда картина замедлилась, я увидел не землю, а Город Добра. Его атаковали орды кровожадных дьяволов и демонов.

Мощные, с плотными телами красного, зеленого или белого цвета и с толстыми лапами, завершавшимися острыми когтями, они теперь были гораздо крупнее ангелов, а их перепончатые крылья – по меньшей мере вдвое длиннее. Зато ангелы и святые заметно съежились; руки и ноги стали худыми и слабыми, лица ввалились, животы впали, спины сгорбились. Пораженный этим зрелищем, я спросил Серафима: «Почему дьяволы такие рослые, а ангелы и святые такие хилые? Что сейчас будет?»

Он ответил: «Дьяволы и демоны живут все лучше, потому что кормятся человеческими грехами, так же как ангелы – добрыми деяниями. Но в эпоху, которую мы видим, у половины ангелов и святых нет сил встать с постели от голода, потому что люди только и делают, что грешат. Ты спрашиваешь, что будет; смотри внимательно и сам увидишь».

Я видел, как царь Соломон велит серафимам развешивать между крышами золотых домов и ветвями высоких деревьев огромные волшебные сети, которые должны были не пропускать Ангелов Тьмы. Видел, как Мария и ее дочери, Мария Магдалина, Саломея и другие святые девы плетут сети с таким самоотвержением, что из пальцев их течет кровь. Видел, как Метатрон, руководивший обороной, трижды посылал архангела Рафаила в золотой дворец за Иисусом и его братьями, чтобы те взялись за мечи и пришли поддержать Силы Добра в борьбе с Силами Зла. Видел херувимов, мечущих в демонов шестиконечные звезды с написанным на них тайным именем Бога.

Ангелы защищались храбро, но были меньше и слабее. Я видел, как дьяволы хватают их, отрывают им крылья, откусывают головы. Видел, как они рвут волшебные сети, врываются в город и изрыгают на защитников адский огонь. Видел как пылают волосы Марии Магдалины, как святой Петр падает с сердцем, пробитым черной стрелой, как низвергается трон Христов.

Когда Иисус и его братья, Иаков, Иосиф, Симон и Иуда выбежали наконец из золотого дворца, было уже слишком поздно. Хотя они разрывались на части, размахивая золотыми ми мечами, на них кинулась такая туча демонов и дьяволов что шансов у них не оставалось.

Я заткнул уши, чтобы не слышать предсмертных стонов ангелов и святых; зажмурил глаза, чтобы не видеть святой крови, которая широкой рекой текла по главной улице города. Но Серафим велел мне открыть глаза и отнять руки от ушей. Я глядел на страшную резню, как вдруг услышал новый шум со стороны золотого дворца о тысяче башен. Направив взор туда, я увидел, как дьяволы вытаскивают из дворца самого Бога Отца и тащат Его к золотому престолу, на котором сидит начальник их, Аббадон. Рядом сидела блудница Барбело, за нею стояла ее дочь в золотой короне, держа обеими руками железный топор, лезвие которого блестело ярче полной луны. Когда демоны швырнули Бога Отца на землю, Аббадон издевательски захохотал и, коснувшись стопой Его головы, промолвил такие слова: «Ну, видишь? Я победил тебя, брат! Говорил я, что сотворение людей – дурная мысль, но ты не хотел меня слушать. Теперь же ты сам погибнешь, и все потому, что в гордыне своей сотворил род человеческий по своему подобию Я же буду править вечно». Затем, обращаясь к дочери Барбело, распорядился: «Отруби ему голову!»

Прекрасная демоница стала над Господом Вселенной, подняла блестящий топор, после чего опустила его с силой. Картина потемнела и исчезла. Охваченный ужасом, я весь дрожал. Тогда Узза сказал: «Когда вернешься на землю, расскажи людям, что ты видел. Пусть страх великий падет на их сердца, ибо это от их грехов такой конец ожидает ангелов святых и Бога Всевышнего. Поехали».

Он вновь схватил поводья, и крылатый скакун взмыл в воздух. Всю дорогу мы больше не говорили. Когда мы добрались до Скита, Узза поставил меня перед входом в мою пещеру и, не говоря ни слова, улетел. Я пал на землю и лежал много часов, у меня не было сил вползти внутрь. И когда я так лежал, охваченный страшной печалью, скорее мертвый, чем живой, вспомнил, как в детстве мать рассказывала мне о Той, из Которой все взяло начало: огонь и вода, животные и растения, люди и боги. Скрытая за семью пеленами, сидит Она на вершине высокой, достигающей небес горы, а между Ее ног берет начало священная река. Если она сердита – сжимает ноги, и тогда Нил сужается, и по всей стране царит сушь, или раздвигает их, так что паводок губит урожай и люди тоже мрут от голода. Но обычно вода в Ниле поднимается настолько, насколько нужно. И когда я так размышлял, увидел возле себя Ее, Богиню, Матерь Творения. Она была черная, старая и брюхатая, набухшие груди свисали у Нее до колен, губы у Нее были толще моих. Она погладила меня по щеке и дала мне напиться молока из Своих больших черных грудей; тогда меня охватило блаженное спокойствие, которого я не знал много лет. Я закрыл глаза и погрузился в сон.

Разбудил меня мой ученик Багоуг, когда вышел поутру из пещеры. Матери Творения со мной уже не было. Я звал ее, но она больше мне не явилась. Я велел Багоугу взять пергамент и тростник, после чего продиктовал ему описание всего, что видел. Аминь.

– Очень жаль, что тебе не удалось увидеть гробницу Мусы, – сказал Абиб, когда они возвращались в Каир. – Я не знал, что главная церковь на ремонте.

Но Алиса и без того была очень довольна посещением монастыря Когда Сэмми прочитал абзац о бедствиях от змей, мышей и людей севера, она сразу сопоставила это с письмом дядюшки. Разве что дядя заменил «людей севера» на шведов, а Муса, наверное, имел в виду крестоносцев не подлежало сомнению, что Теодор был знаком с текстом видения, хотя Сэмми и уверял, что рукопись нашли всего три месяца назад. Алиса решила, что назавтра с самого утра отправится в коптский Каир; быть может, там она узнает больше? Она не понимала, почему не сделала этого до сих пор; неужели подсознательно оттягивала этот миг, опасаясь разочарования, если то, что дядя писал о своем открытии, окажется бредом? Однако история Моисея Черного подтверждала его слова.

Песок пустыни скрипел под колесами, фары с трудом разгоняли густую египетскую тьму. Алиса склонила голову на плечо Абиба и закрыла глаза. Вскоре ее сморил сон.

9

После завтрака Алиса отправилась на осмотр коптского Каира. Она рассчитывала, что Абиб составит ей компанию, но оказалось, что тот снова должен уехать из города и вернется только завтра. Договорились встретиться сразу же, как только он приедет, и – поскольку будет пятница и все будет закрыто – поедут в бассейн в клуб «Гезира».

Выйдя из такси на улице Мари Гиргис, перед входом на территорию Коптского музея, Алиса остановилась посмотреть на остатки римской крепости времен Августа, так называемого форта Вавилон. В путеводителе она прочитала, что название это, вероятно, искаженное древнеегипетское ПиХапинОн, то есть дом Хапи, бога Нила. В древние времена Нил здесь и протекал; потом его русло передвинулось на четыреста метров к западу.

Она купила билет и вошла в музей. Постояла какоето время в растерянности посреди первого зала, не зная, с чего начать, и наконец решила присоединиться к группе английских туристов, которым гид с полным достоинства видом университетского профессора рассказывал о коптской религии. Туристы, сплошь пенсионеры, слушали с интересом; Алиса заинтересовалась тоже.

– Христианство, введенное в Египте святым Марком, принялось тут очень легко, поскольку было гораздо ближе к местным верованиям, чем культ греческих богов, который пытались привить Птолемеи. Для египетского простонародья Матерь Божия с младенцем, особенно в ту пору, когда она скрывалась здесь от Ирода, – это попросту Изида с маленьким Гором, прячущиеся от коварного Сета. Христос был Осирисом: как и тот, он воскрес из мертвых, а затем ушел из этого мира, чтобы править в своем царстве. Что касается святых, самой большой популярностью в Египте пользовались Иоанн Креститель и святой Георгий. Борьба Георгия со змием, символизирующим дьявола, отождествлялась с борьбой Гора и Сета; в Лувре есть даже старый коптский барельеф, на котором дракон изображен в виде крокодила, а святой Георгий с головой сокола, так же, как когдато изображали Гора. В случае с Иоанном Крестителем налицо объединение различных египетских верований: с одной стороны, имея в виду крещение, он считался Хапи, богом Нила; с другой стороны, поскольку он был обезглавлен, его ассоциировали с Осирисом. В легендах о других святых тоже часто появляются сюжеты, отсылающие к египетским мифам: например, тело важного коптского святого, мученика Менеса, было заперто в железном сундуке и брошено в воду, совсем как тело Осириса. Даже в легенде о святом Марке можно отыскать странные местные элементы, хотя бы самокастрацию. Вы, конечно, помните, что когда Изида искала и соединяла части тела Осириса, то не сумела найти его член, который проглотила рыба. И тогда богине пришлось прицепить мужу искусственный. Бутафория, однако, действовала исправно, судя по тому, что когда Изида оживила Осириса и сошлась с ним в виде коршуна, то забеременела. В память об этом событии богиню изображали иногда в короне, украшенной головой и крыльями этой птицы.

Одна туристка чтото шепнула другой, обе захихикали. Гид бросил на них гневный взгляд.

– Ничего смешного. Продолжение рода, как и лишение коголибо такой возможности, – это во всех древних религиях вещи очень важные. Согласно греческим мифам, Хронос оскопил своего отца, Урана, и бросил его отрубленное орудие в море. Оно поплыло, производя пену; именно из нее родилась Афродита. В старинных верованиях содержатся красота и логика, не всегда для нас очевидные. В Египте каждое от дельное зернышко символизировало гроб Осириса. Твердое и холодное, когда во время сева его бросали в землю, спустя несколько месяцев оно прорастало и возрождалось к жизни как бог, воскресший из мертвых. Египтяне считали хлеб телом своего бога и поэтому, кстати, без сопротивления приняли таинство причастия, которое для многих других народов ассоциировалось с каннибализмом.

Гид замолчал и направился к лестнице. Алиса вместе с группой туристов двинулась следом. Вскоре они оказались в большом, длинном зале, наполненном десятками икон. К удивлению Алисы, на многих виднелись арабские надписи.

– Вот, пожалуйста, иконы – коптские, нубийские, греческие и русские, – объявил гид. – Позже, когда вы будете осматривать фаюмские портреты, вы убедитесь, как сильно на иконописцев повлияло египетское искусство первых веков нашей эры. Посмотрите внимательнее на коптские иконы. Коптский язык – это поздняя форма египетского, только для записи использовались не иероглифы, а буквы греческого алфавита, к которым было добавлено еще несколько символов. Но когда большинство египтян перешли в ислам, этот язык за тысячу лет совсем вышел из употребления. Поэтому на многих иконах – арабские надписи.

Экскурсовод подвел свою паству к витрине с иконами, главный мотив которых составляла отрезанная голова святого Иоанна Крестителя. На нескольких виднелась сама голова, лежащая на серебряном блюде или в золотом кубке, до половины наполненном кровью. Одна икона представляла бородатую фигуру святого во власянице, сандалиях и с ангельскими крыльями, держащего в левой руке золотой сосуд, в котором покоилась его отрезанная голова. Голова в сосуде и голова, остававшаяся у него на плечах, различались лишь мелкой деталью: у той глаза были закрыты, а у этой – открыты. На другой иконе девушка с распущенными волосами держала миску с истекающей кровью головой, а солдат в серебряных доспехах протягивал к ней руку.

Экскурсовод подождал, пока его подопечные рассмотрят иконы как следует, после чего сказал:

– Ирод Антипа, сын Ирода Великого, который отстроил Иерусалимский Храм, женился на дочери Аретаса, царя Набатейского. Но позже он воспылал любовью к Иродиаде, жене своего родного брата Филиппа, и решил на ней жениться. Когда святой Иоанн Креститель осудил их кровосмесительный союз, Иродиада принялась уговаривать мужа, чтобы тот велел убить пророка, но муж не хотел брать на совесть такое страшное преступление. Он велел только арестовать его и бросить в темницу. Кровожадная Иродиада не сдалась; она ждала только подходящего момента.

Такой момент настал, когда Ирод устроил роскошный пир на свой день рождения. Во время пира Саломея, дочь Иродиады и Филиппа, забавляла пирующих танцем. Ее танец, известный как танец семи покрывал, был так прекрасен, так исполнен чувственности, что, когда она закончила, Ирод вскочил с места и воскликнул: «Дам тебе что только хочешь, хоть полцарства!» Саломея спросила у матери, что попросить у Ирода, а та сказала ей потребовать голову пророка. У Ирода не было выбора. Он позвал палача, велел ему казнить святого и принести его голову девушке.

Саломея с головой святого Иоанна Крестителя, как вы наверняка знаете, была одной из излюбленных тем в европейском искусстве, так же как и Юдифь с головой Олоферна. Собственно, до сих пор неизвестно, почему именно мотив женщины, держащей отрубленную голову, пользовался такой популярностью. Ведь если еще можно понять, почему увековечивалась Юдифь – героиня, которая, убив ассирийского полководца, спасла от гибели свой город, – то изображения Саломеи, словно она героиня или святая, просто удивительны. Создается впечатление, что на самом деле художников в этой теме привлекало нечто, не имеющее ничего общего с библейскими фигурами Саломеи и Юдифи; им скорее важно было соединение эротики и смерти. Юная, привлекательная Саломея и более зрелая, но тоже прекрасная Юдифь – это как бы две ипостаси одной фигуры, извечный архетип женщины, посвятившей себя Богу, и вместе с тем воплощение разрушительного аспекта Великой Богини.

Некоторые из вас наверняка видели в лондонской Национальной галерее портрет султана Мехмеда II кисти Беллини Джентиле, венецианского художника эпохи Кватроченто. Я расскажу вам историю, связанную с возникновением этой картины. В 1479 году Мехмед II, завоеватель Константинополя, пожелал, чтобы Венецианская Республика прислала ему своего наилучшего художника, который написал бы его портрет. После долгих совещаний было решено поручить эту миссию Беллини Джентиле. Султан был восхищен и портретом, и выполненным позже огромным полотном, представляющим въезд в Стамбул чужеземного посла. Щедрость могущественного владыки не знала пределов, а экзотический город восхитил венецианского художника; казалось, он долго не вернется в родные края. Но внезапно он передумал. И знаете почему?

Экскурсовод обвел взглядом столпившихся вокруг него туристов, но те только качали головами.

– В это самое время султанский флот осаждал остров Родос, на котором обосновались госпитальеры. Мехмед II однажды спросил художника, кем был святой Иоанн Креститель, которого орден избрал своим покровителем после роспуска тамплиеров, и Джентиле, желая сделать султану сюрприз, нарисовал отрубленную голову святого. Но когда он показал свое произведение государю, тот, вместо того чтобы восхититься и снова осыпать его золотом, расхохотался. «Отрубленная голова выглядит совершенно иначе!» – воскликнул он. «А как?» – спросил художник. Султан сказал чтото потурецки одному из янычаров, стоявших в карауле при его особе, и показал пальцем на раба, помахивавшего большим веером. Янычар достал саблю, шагнул вперед и широко замахнулся. Голова раба упала на пол. «Вот так», – сказал султан художнику. «Вижу», – прошептал Джентиле побелевшими губами. И постарался покинуть Турцию как можно скорее. Мораль здесь такова – и ради нее я и рассказываю эту историю всем группам туристов, которые мне случается сопровождать, – что даже у самых культурных людей Востока иная система ценностей, чем у нас. Мы должны об этом помнить, посещая заморские страны, и не отрываться от группы не углубляться в узкие переулки в старых арабских кварталах, особенно в вечернее время. Не хочу вас пугать, но не могу не рассказать об одном случае, который произошел в Александрии всего лет тридцать назад. У шведского вицеконсула испортился автомобиль. Он оставил жену в машине, а сам отправился искать телефон, чтобы позвонить в консульство и попросить о помощи. Когда вернулся, оказалось, что жена сидит точно в той же позе, в которой он ее оставил, но без головы. Вицеконсул вызвал полицию, которая начала тщательно прочесывать окрестности. Полицейские решили также допросить группу бедуинов, кочевавших поблизости. Те хором уверяли, что ничего не видели, но вдруг изпод платья у одной из женщин выпала отрубленная голова. Бедуины, оказывается, убили шведку и отрубили ей голову, потому что у нее были золотые зубы. Собирались их повыдергивать. Страшно, правда?

Испуганные пенсионеры энергично закивали и еще теснее сбились в кучку. Не было никакого сомнения, что с этой минуты никто из них не отойдет от экскурсовода дальше чем на полметра.

– Эту историю описал Лоренс Даррелл в «Юстине», одной из повестей, составляющих «Александрийский квартет». Рекомендую ее вашему вниманию. Если же вернуться к Иоанну Крестителю, то не он один потерял голову; такой казни подверглись многие святые. Те из вас, кто бывал во Франции могли слышать историю святого Дениса, который уже после казни несколько часов ходил по Парижу, держа свою голову под мышкой.

Экскурсовод умолк и двинулся вместе с группой к следующей витрине. Алиса осталась на месте. Слушая экскурсовода, она вспомнила антимасонскую брошюру: там говорилось что поклонники Изиды почитали изображения Саломеи с головой Иоанна Крестителя, полагая их изображениями египетской богини, держащей вновь обретенную голову Осириса. Л может, они поклонялись самой Саломее? Может, они считали и ее – внучку Ирода Великого, восстановившего Иерусалимский Храм, – и Юдифь, убившую Олоферна, воплощениями Изиды, так же как и царевну Родопис?

Вспомнилось ей и другое: осматривая дворец в Виланове, она видела там принадлежавшую Собесскому картину «Саломея с головой Иоанна Крестителя» кисти Лукаса Кранахастаршего. Экскурсоводша пояснила, что в инвентарной книге, составленной после смерти короля, он фигурировал как «Образ Иродиады с головой св. Иоанна», но не смогла объяснить, почему позже название было изменено. Алису поразило, что Людвика Мария, которую автор брошюры считал очередным воплощением богини, поступила в точности так же, как Иродиада, мать Саломеи, – вышла замуж сначала за Владислава IV, а потом за его родного брата, Яна Казимира. И их союз современники тоже клеймили как кровосмесительный. Что это могло означать? И неужели тот факт, что Собесский владел подобной картиной, не подтверждал, хотя бы частично, тезис о его связи со странным культом?

Потом она вспомнила одну подробность, которую учила в школе и о которой автор брошюры не упомянул, несмотря на то что дважды причислил Станислава Жулкевского к поклонникам Изиды. Великий коронный гетман – понимая, что его войско потерпит под Цецорой поражение, а сам он погибнет, – переоделся перед битвой в доспехи простого рыцаря, чтобы противник не узнал его тела. Но это не помогло: как рассказал всему классу учитель истории, турки отыскали труп Жулкевского и отрубили ему голову, после чего насадили ее на пику и выставили напоказ в лагере, а затем отослали в подарок молодому султану Осману II. Регине, жене убитого, удалось вернуть ее только за большой выкуп.

Но ведь regina полатыни – «царица», вдруг осенило Алису; так, может, турки совсем не рубили головы гетману, может это лишь миф, который повторяют поклонники Изиды? A если Жулкевский и его жена сознательно решили разыграть осирисовскую мистерию? Неужели Регина считала себя воплощением Изиды? Какое это имело отношение к изображениям Саломеи с головой Иоанна Крестителя? Возможно ли, чтобы Собесский считал картину Кранаха портретом своей прабабушки с головой прадеда на блюде? Некоторое время Алиса была в возбуждении, словно совершив большое открытие. Но потом решила, что эти ее рассуждения лишены всякого смысла. В конце концов, они основаны на сведениях из брошюры; но ведь Меленьский назвал ее коллекцией маразмов, да и Фрэнк высказал сходное мнение. Вдруг она подумала, что поход в Коптский музей оказался неудачным. Она приехала сюда, чтобы проверить сведения, содержащиеся в письме дяди, но пока что находила только подтверждения взглядам автора брошюры на масонов и на всемогущую организацию поклонников египетской богини.

Она еще раз бросила взгляд на иконы и перешла в соседний зал. Ей не хотелось снова приставать к группе английских пенсионеров, так что она какоето время беспомощно кружила по залам, рассматривая коптские ткани и рукописи – в том числе из НагХаммади, о которых упоминал Абиб. Наконец она бегом спустилась на первый этаж и вышла на улицу. Правду сказать, она сама не знала, что ищет, но чувствовала, что среди собранных в музее экспонатов этого не найдет.

Она зашла в расположенную поблизости красивую церковь Пресвятой Девы Марии, так называемую «висящую» – поскольку стояла на бастионах старой римской крепости, затем в церкви Святой Варвары и Святого Сергия. Церкви, маленькие и тесные, показались ей более интимными и таинственными, чем католические храмы. Внутри были иконы, в воздухе витал аромат воска и ладана, но снаружи эти строения совсем не походили на церкви. Церковь Святого Сергия почти не отличалась от прилегавших к ней старых жилых домов. Коптский священник, с которым заговорила Алиса, пояснил: ее построили так специально, чтобы не мозолила глаза мусульманам.

– В целом в Египте господствовала религиозная терпимость, но случались и периоды гонений, – добавил он, – В середине девятого века калиф АльМутаваккиль издал указы, запрещавшие носить кресты и предписывавшие всем учить арабский язык. Сто с лишним лет спустя султан АльХаким одни наши церкви закрыл, а другие переделал в мечети. АльХаким был безумцем: он запретил игру в шахматы, дважды велел истребить в городе всех собак, потому что ему мешал их лай, а однажды велел утопить в бане всех своих наложниц. Когда покушение на него увенчалось успехом, с облегчением вздохнули не только копты. Какоето время было спокойно, но при мамелюках опять начались преследования. Коптов ущемляли в правах, у них конфисковывались имения. Неудивительно, что большинство египтян перешли в конце концов в ислам. Трудно поверить, что спустя столько веков наша Церковь насчитывает целых два миллиона верующих. Но самые суровые гонения на христианство в Египте были при императоре Диоклетиане. Время его правления мы называем эрой мучеников и – в память всех отдавших тогда жизнь за веру – считаем годы не от Рождества Христова, а с того момента, когда Диоклетиан пришел к власти, В каждой коптской церкви есть мощи святых, и большинство из них восходит как раз к этому периоду.

Алиса кивнула. Еще раньше она обратила внимание на стоявшие вдоль боковых стен застекленные витрины, в которых находились обшитые красным бархатом серебряные сосуды с костями мучеников и мучениц. Вокруг сосудов лежали десятки сложенных листков, которые верующие – написав на них свои просьбы – просовывали внутрь сквозь щели в витрине.

Но заинтриговало ее иное: страусиное яйцо, висящее перед иконостасом черного дерева с инкрустациями из слоновой кости. Она впервые видела нечто подобное в христианском храме. Алиса спросила священника, что это означает.

– Они символизируют Всевидящее око Божие, но не только, – ответил тот. – Яйцо – это символ рождения и возвращения Воскресения и бессмертия. А самое главное – начала всего.

Алисе вспомнились пасхальные яйца; вне всякого сомнения смысл их был тот же самый. Побеседовав еще пару минут со священником, она вышла.

Гуляя по узким улочкам коптской столицы, она чувствовала некую неудовлетворенность. Была уверена, что найдет тут какойто ответ на вопросы, касавшиеся письма дяди, но не нашла ничего. Удача улыбнулась ей лишь тогда, когда она вошла в небольшую сувенирную лавку. Большую часть товаров составляли такие же изделия из бронзы, перламутра и кожи, какими был полон весь город, но в одной из витрин лежало несколько английских книг. Алиса углядела среди них небольшую книжицу под заглавием «Жития египетских святых» – и незамедлительно ее купила.

Вернувшись в отель, она прочитала во вступлении, что книга представляет собой извлечение из коптского «Синаксария» и содержит краткие биографии всех важнейших святых, почитаемых в этой Церкви. При каждом имени был указан день, в который копты празднуют память святого, сначала по коптскому календарю, затем по григорианскому. Это был день не рождения, а смерти, как принято и в Католической Церкви: ведь, по святому Августину, в день своей кончины умерший рождается к вечной жизни. Алиса отыскала Мусу Эфиопа. Биография его в книге практически совпадала с тем, что она услышала от Сэмми. Выяснилось только, что его память празднуется в 24 день месяца бауна, то есть 18 июня. Эта дата ничего ей не говорила.

Помня дядины слова, что он, его братья, а также их отец, дед и более ранние предки получили имена в честь египетских святых, она начала искать в «Житиях» Элию, Ежи (Георгия) и Виктора. Поскольку в книге фигурировало по нескольку святых, носивших эти имена, она не знала, который из них тот самый. В конце концов вынула дядино письмо и принялась его просматривать. Вскоре перед ней лежала выписка с датами рождения трех братьев Сецехов:

Элия – 23 января 1915 г.

Ежи – 13 июня 1924 г.

Виктор – 1 декабря 1925 г.

Сопоставив их с днями праздников, стоящими рядом с именами святых в «Житиях», Алиса убедилась, что дядя не лгал. Сначала она прочла краткое житие святого покровителя своего отца, затем – покровителей обоих дядьев, начиная со святого Виктора – раз уж ей предстояло вскоре свидание с младшим братом отца, его патрон интересовал ее больше.

ГЕОРГИЙ – 19 паоне, 13 июня. Новомученик. Мозаим был сыном мусульманина из Дамиры, женатого на христианке. Мальчик ходил с матерью в церковь и хотел приступить к причастию, но не мог, не будучи крещен. Захотел принять крещение, но закон ислама этого не позволял. Когда вырос, взял в жены христианку и открыл ей, что хочет креститься. По ее совету отправился в монастырь в пустыне, но монахи боялись крестить мусульманина. Тогда отправился в Даметту; там принял таинство крещения и взял имя Георгий. Когда мусульмане узнали об этом, схватили его и побили камнями; но ему удалось от них бежать. Три года он жил в СафатабуТурабе, затем в Катуре, где прислуживал в церкви Святого Георгия. Когда вернулся в Дамиру, мусульмане обвинили его перед градоправителем в вероотступничестве. Его бросили в подземелье, но он избегнул пыток, поскольку за него вступилась жена губернатора, христианка. При известии об этом мусульмане ворвались в тюрьму и вытащили Георгия из камеры. Ударили его саблей по шее и, уверенные, что отрубили ему голову, оставили на земле. Когда утром явилась группа христиан, чтобы похоронить Георгия, оказалось, что он еще жив. Мусульмане снова схватили его и бросили в подземелье. Ночью Георгию явился ангел, который сказал ему, что завтра он обретет мученический венец. Поутру мусульмане явились к градоправителю, желая смерти отступника. Когда градоправитель выдал им Георгия, они притащили его к церкви Святого Михаила и там отрубили ему голову. Потом попытались сжечь его тело, но огонь его не брал, так что его засунули в корзину и бросили в реку. Вода выбросила корзину на берег острова; там останки мученика нашла его мать. В близлежащем Тамбуа христиане возвели церковь в его честь.

ВИКТОР из Асьюта – 5 кояка, 1 декабря. Мученик. Служил солдатом в крепости Шау. Когда Диоклетиан издал эдикт, по которому все солдаты были обязаны приносить жертвы языческим идолам, Виктор отказался. Комендант крепости послал его в Асьют с письмом, в котором сообщалось о его отказе. В Асьюте Виктор публично исповедал свою веру, не отрекся от нее, несмотря на пытки. Его привезли в Ибсидию и снова пытали, но он и тут не отступился от веры. Тогда его отослали в Монша и приговорили к сожжению в печи, служащей для подогрева воды в бане. Приведя в подземелье, его бросили в огонь, и он сгорел заживо. Несколько христиан тайно извлекли оттуда его останки. До смерти Диоклетиана их скрывали, а затем поместили в церкви, возведенной в Монша.

ЭЛИЯ, иначе ЭЛИЯ ЕВНУХ, – 28 тобе, 23 января. Мученик. Элия служил садовником у Кулькиана, императорского наместника и гонителя христиан. Дочь наместника влюбилась в красивого юношу и стремилась склонить его ко греху. Элия, чей дядя был пустынником, не хотел иметь ничего общего с язычницей. Отрубив себе детородный орган, он завернул его в платок и выслал молодой женщине вместе с письмом, в котором написал: «Вот то, чего ты хотела». Дочь наместника разгневалась и донесла отцу, что Элия – христианин. Когда его арестовали, он признался в вере и погиб смертью мученика.

Бедный дядя! – подумала Алиса, прочитав последнюю заметку. Неудивительно, что он не хотел иметь такого патрона и сменил имя на Теодора. Согласно заметке в «Житиях», Теодор (Федор) Стратилат – святой, чьей опеке дядя поручал ее в своем письме, – был одним из самых популярных коптских святых. Уже в молодости он прославился тем, что поджег храм Матери Богов, а позже стал великим воином, убил дракона и спас женщину, которая вместе с маленьким сыном ждала своей очереди на съедение. Потом Алиса прочла заметку, посвященную Феодоре. Это была благочестивая женщина, которая переоделась мужчиной и ушла в монастырь. Когда в красивого монаха влюбилась одна девушка и обвинила его в том, что он ее соблазнил, Феодору изгнали из монастыря, не подозревая, что это не мужчина. Со временем ее приняли обратно, но только после ее смерти все убедились, что она женщина.

Странная история, подумала Алиса, после чего перелистала книгу к началу, ища свою покровительницу. Она знала, что Католическая Церковь не почитает ни одной Алисы. Была надежда, что в Коптской Церкви дело обстоит иначе; но нет святой Алисы тут не было.

Она уже почувствовала себя обманутой, как вдруг припомнила, что Теодор называл ее в письме «Лонгиной» и писал, что именно так она должна зваться. Правда, когда нашла в «Житиях» заметку о святом Лонгине, оказалось, что его праздник приходится на 17 июля, в то время как она родилась 1 ноября. Неужели дядя ошибся? Дочитав заметку до конца, она поняла, что нет.

ЛОНГИН – 23 эпепа, 17 июля. Мученик. Солдат, который пробил копьем бок распятого Иисуса, а увидев кровь и воду, чудесным образом смешанные, уверовал в Него. Сосланный в Каппадокию, был там казнен по приказу императора Тиберия. Его отрубленную голову привезли в Иерусалим и передали Пилату, чтобы тот показал ее евреям, после чего закопали на холме под городом. Тем временем в Каппадокии ослепла одна женщина. Она решила отправиться на поиски головы Лонгина, убежденная, что чудесная реликвия вернет ей зрение. Вместе с сыном она отправилась в Иерусалим, но по дороге юноша заболел и умер. Отчаяние женщины было безгранично. Както ночью она увидела во сне сына, стоявшего рядом с Лонгином, который объяснил ей, где искать его голову. Проснувшись, женщина начала расспрашивать о месте, которое он описал; узнала его по разносившемуся вокруг благоуханию. Начала копать. Вдруг сделалось светло, и женщина обрела зрение. Увидев голову святого, она подняла ее, поцеловала и умастила благовонными маслами, восхваляя имя Господне. Затем зарыла голову вместе с останками сына и вернулась в Каппадокию. Обретение головы святого празднуется 5 хатора, или 1 ноября.

Теодор считал, что с его именем было связано проклятие, избегнуть которого он не сумел. Прямо он не писал, о чем речь, но разве мама не назвала его евнухом? А сам он разве не упомянул в том же письме о несчастном случае, изза которого он не мог иметь детей? Алиса вздрогнула. Неужели, не дай Боже, в житиях остальных святых тоже кроются указания на судьбы людей, названных в их честь? Она еще раз перечитала избранные заметки, но ничто из того, что она знала о жизни отца и дяди Виктора, не указывало ни на малейшее сходство. Она вздохнула. Совершенно непонятно, что обо всем этом думать. Но, может, когда она наконец увидится с Виктором, младший брат отца развеет терзающие ее сомнения?

Успокоив себя этой мыслью, она отправилась ужинать – в ресторан на верхнем этаже.

10

Алиса укладывала в сумку полотенце, купальный костюм и масло для загара – она договорилась с Абибом, как только он вернется, поехать в бассейн клуба «Гезира», – как вдруг ее пальцы наткнулись на небольшой сверток. Это была статуэтка, которую подарил ей хозяин лавки древностей. Она решила, что покажет фигурку Абибу и расскажет ему ее необыкновенную историю. Или еще лучше – просто повесит фигурку себе на шею. Интересно, как Абиб отреагирует на странные знаки, которые никто из археологов вроде бы не мог опознать?

Алиса спустилась вниз и купила в ближайшей сувенирной лавке серебряную цепочку, а затем вернулась в отель. Она сидела в ресторане на первом этаже, размышляя, что бы заказать, когда к столику подошел официант и тихо спросил:

– Вы не хотели бы присоединиться вон к тому семейству? Они приглашают вас за свой столик. Это англичане.

Он указал головой на пожилую пару аристократическое вида. Седая женщина и ее усатый спутник дружески улыбнулись; Алисе они показались вполне симпатичными. Она ответила улыбкой и встала.

– Спасибо за приглашение, – сказала она, усаживаясь за их столик. – Меня зовут Алиса Сецех.

– Перси Мортон, – представился англичанин. – А это моя жена Джейн.

Алису удивило, что на столе стоит бутылка шампанского в металлическом ведерке, но вскоре все разъяснилось.

– Вы знаете, что сегодня за день? – спросил взволнованным голосом Мортон. – Какая годовщина?

– Неужели вашей свадьбы? – рискнула предположить Алиса.

– Нетнет. Второго июля четырнадцать лет назад была коронация Елизаветы II. Вот еето мы и отмечаем. Надеюсь, вы не откажетесь выпить с нами за здоровье нашей доброй королевы. – Он подозвал официанта, чтобы тот наполнил стоящий перед Алисой бокал.

– Времена уже не те, но, наверное, стоило бы пожелать вашей королеве, чтобы она оставила по себе в истории такую же прочную память, как и ее знаменитая тезка.

– Не говорите так! – запротестовала Джейн. – Ведь Елизавета I – это была женщиначудовище! Она любила грозить придворным, а особенно своим фаворитам, что укоротит их на голову. Отправила на эшафот Норфолка, Марию Стюарт, Эссекса. Наверное, сказалась тяжелая наследственность – ведь ее отцом был Генрих VIII. Боже сохрани, чтобы наша славная Бесс ее хоть в чемто напоминала!

– Жена права. Похоже на то, что деспотичная Королева Червей из повести Кэрролла – это карикатура на Елизавету I. Вы читали «Алису в Стране Чудес»?

– Да. Это моя любимая книга. Я собираюсь писать о ней магистерскую работу.

– Правда? – обрадовалась англичанка. – А в таком случае знаете ли вы, почему Кот Герцогини, которого палач Королевы Червей не может казнить, потому что видно только его улыбку, называется Чеширским?

– Знаю. Читала в одной работе, что в Чешире делались сыры, на которых штамповалась морда улыбающегося кота, – ответила Алиса, довольная, что может похвалиться своими познаниями.

– Верно, но это объясняет только его улыбку; впрочем, все коты выглядят в профиль так, будто улыбаются. Чеширский Кот – это прежде всего аллюзия на Томаса Чешира, одного из самых знаменитых английских палачей; как вам наверняка известно, у нас в стране котам чаще всего дают имя Том. Известнее Чешира был, пожалуй, только Грегори Брэндон, который в 1649 году лишил головы Карла I и получил за это дворянство.

– Ужасно, правда? Дворянство за казнь короля! Просто дрожь пробирает, как подумаешь, какими мы были когдато варварами, – сказал Мортон. – Вы знаете, что высокородные осужденные должны были сами платить палачу за то, что он лишит их головы? Плата составляла от семи до десяти фунтов, совсем не мало по тем временам. Когда дворянина вешали, у него было право на шелковый шнурок, но тоже за дополнительную плату. Обычно, правда, вешали людей низших сословий.

– А меня дрожь пробирает при мысли о самоубийцахнеудачниках, – вмешалась его жена. – Если когонибудь удавалось спасти, его за попытку лишить себя жизни сразу же приговаривали к смерти. Я читала потрясающее описание казни, когда какогото несчастного вешали в наказание за то, что он хотел перерезать себе горло. Повиснув на веревке, он все еще дышал через рану в гортани и так вот мучился много часов, пока наконец не умер. А толпа глядела и покатывалась со смеху. Брр! Страшное дело.

– Да, очень жаль, что мы в Англии все еще вешаем осужденных, вместо того чтобы казнить их на гильотине, как французы. Это было бы гораздо гуманнее, – продолжал Мортон, не обращая внимания на Алису, которая сидела бледная, глядя огромными глазами на увлеченных беседой англичан. – Что интересно, вопреки распространенному убеждению гильотина вовсе не была, изобретена во Франции. В тринадцатом веке устройства этого типа применялись в Ита лии, а триста лет спустя – в Испании, Германии и Шотландии. Гильотен – врач, в честь которого оно было в конечном счете названо, – только предложил применять их и во Франции. В последующие годы было казнено более шестидесяти тысяч человек, и гильотина стала символом террора, связанного с Французской революцией; поэтому позже, кроме Франции, Бельгии и Саксонии, нигде больше ее, к сожалению, не захотели применять.

– Меня больше всего интригует вопрос, как долго голова казненного сохраняет сознание, – заявила Джейн. – Я читала когдато, что, когда помощник палача поднял голову Шарлотты Корде и ударил ее кулаком, щеки убийцы Марата гневно покраснели. Я этому не слишком верю – из отрубленной головы вся кровь должна бы скорее стекать, особенно когда ее поднимут за волосы, но вопрос остается. Одни врачи считают, что шок, вызванный отсечением головы от тела, вызывает немедленную смерть. Другие же утверждают, что именно вследствие шока казненный не чувствует боли и при этом видит и слышит все, что происходит вокруг, пока его мозг не перестает функционировать изза недостатка кислорода. Так считал Вирц, бельгийский художник, который любил рисовать отрубленные головы и оставил потрясающее описание последних минут жертвы уже после казни. Но, пожалуй, единственный способ убедиться в том, как это бывает на самом деле, – это поехать во Францию, совершить какоенибудь чудовищное преступление и быть осужденным на смерть.

– Прекрасная мысль, Джейн, – громко рассмеялся мужчина. – Но, вопервых, тебя могли бы приговорить только к пожизненному заключению; вовторых, уже много лет казни не устраиваются публично. А тебе небось хотелось бы умирать посреди Парижа и глядеть на собравшиеся толпы, правда? Как аристократы в революцию?

– Естественно! – с энтузиазмом подтвердила Джейн. – Не представляю себе более прекрасной смерти. Тоже мне удовольствие – умирать в собственной постели! – Она обратилась к Алисе: – А как вам хотелось бы умереть?

– Я над этим не задумывалась, – ошарашенно ответила Алиса.

– Оставь ее в покое, она молода, у нее еще будет много времени, чтобы думать о таких вещах.

– Не согласна, – возразила англичанка. – Никто не знает ни дня, ни часа. Мы, как древние египтяне, должны постоянно думать о смерти, готовиться к ней. Но что может быть прекраснее, чем сознание того, что спустя мгновение упадет холодное острие и отделит тебя от тела?

– Право, не знаю… – пробормотала Алиса. Она не могла придумать, как ей вежливо встать и избавиться от странных собеседников, как вдруг увидела входящего в зал Абиба. – Прошу прощения, но мне уже пора, – быстро заявила она, вскакивая с места.

Подбежав к Абибу, она поцеловала его в щеку.

– Я рада, что ты здесь, – сказала она. – Но пошли отсюда поскорее, а то эти англичане нам покою не дадут.

– Ладно. Я уже позавтракал, сюда зашел только за тобой.

В раздевалке в клубе «Гезира» Алиса надела бикини, после чего повесила на шею фигурку. Ей было очень интересно, что о ней скажет Абиб.

Когда она вышла, Абиб уже ждал. На нем были черные плавки, а в руке он держал пушистое красное полотенце.

– Ну и что ты на это скажешь? – спросила она, встав перед ним, расставив ноги и подбоченившись;

– Ты очень хороша в бикини.

– Глупый ты! Я не про то! Как тебе нравится моя висюлька?

– Висит кривовато. Пойдем, а то возле бассейна свободных столиков не останется. – Он быстро зашагал вперед, Алиса за ним.

От ярости у нее слезы на глаза навернулись. «До чего ж я наивна! Сразу взяла и поверила антиквару, что фигурка необычайно ценна, что это единственная вещь, которую его польский друг забрал из загадочной гробницы. Ведь Абиб сразу заинтересовался бы ею, будь это правда. Наверняка старый араб хохотал до упаду, когда я от него ушла!» Хотя Алиса и получила фигурку даром, она чувствовала себя обманутой, уверенная, что хозяин лавки рассказал ей вымышленную историю и подарил ничего не стоящую безделушку, чтобы она, не торгуясь, заплатила желаемую сумму за скарабеев и монеты.

Они оставили полотенца на стульях у столика и сразу отправились купаться. Только благодаря этому Алисе удалось скрыть от Абиба свое огорчение.

Вода была великолепная – холодная и идеально прозрачная, а бассейн огромен – Алиса в таком еще никогда не купалась. Настроение у нее быстро поднялось; она плавала около часа, и ей вообще не хотелось выходить.

– Чем тебя так разозлили англичане в отеле? – спросил Абиб, когда они, совершенно мокрые, наконец уселись за столик. – Я несколько раз разговаривал со старым Мортоном, и он мне показался вполне симпатичным.

– А с его женой ты хоть раз говорил?

– Нет.

– Оно и видно. – Алиса рассмеялась. – Эта тетка все время только и твердила, как ей хочется, чтобы ее казнили на гильотине. И рассуждала, долго ли живет осужденный, точнее, его голова, после того как упадет острие. Может, я чересчур консервативна, но за завтраком я предпочитаю разговаривать о чемнибудь более приятном.

Абиб тоже рассмеялся.

– Ты права, хотя с тех пор, как мы первый раз заговорили об отрубленных головах, я заинтересовался этой темой. Причем в европейском варианте как раз меньше всего: если не считать обычая делать кубки из черепов убитых врагов, который дольше продержался среди викингов, в Европе не было интересных обычаев, связанных с отрубленными головами. А вот в Турции еще триста лет назад в султанском дворце были выставлены не только бальзамированные головы врагов, но и – на страх их преемникам – визирей, казненных или задушенных по приказу султана. В Японии придворные дамы собирали с поля битвы головы убитых самураев, мыли их и делали им красивые прически. Добыть голову врага – до сих пор часть обрядов инициации на Новой Гвинее. Инки украшали черепа врагов золотыми пластинками и вставляли им глаза из горного хрусталя; индейцы хиваро умели сжимать добытые головы до размеров кулака. В Африке некоторые народы закапывали черепа, чтобы те стерегли их дома и деревни, а другие, в свою очередь, отрезали головы трупам самоубийц, чтобы наказать их за то, что они лишили себя жизни. А вот в Европе отсечение головы было только одним из способов отправить когонибудь на тот свет, сами головы никого не интересовали. Разве что головы святых; тогда они служили реликвиями.

– Хватит! – воскликнула Алиса, затыкая руками уши. – А то сейчас у меня самой голова лопнет! Или вообще отвалится!

Абиб расхохотался.

– Ладно. А я бы еще поплавал. Пойдем?

– Нет, спасибо. Иди сам. Хочу заказать какогонибудь питья.

– Мне тоже возьми, ладно? Лучше «колу».

Он разбежался, прыгнул в воду и вынырнул только с другой стороны бассейна. Алиса следила за ним, потом начала смотреть на прыжки с самой высокой вышки; ее поражало, как прыгунам – часто совсем юным – удается выделывать в воздухе такие замысловатые фигуры. Потом закрыла глаза и подставила лицо солнцу.

Внезапно она почувствовала на себе чейто взгляд. Подняв веки, она увидела, что сидящий поблизости длинноволосый подросток таращится на ее бюст. Алиса не выдержала.

– Что уставился? – сердито огрызнулась она попольски.

– Изизвините… – пробормотал тот тоже попольски. – Не хотел вас обидеть.

Алиса почувствовала себя неловко. Она заговорила попольски, думая, что парень ее не поймет. Ан вот поди ж ты!

– Вы… вы очень красивая, но я смотрел не на вас, только на фигурку, которая у вас на шее. Она выглядит очень оригинально.

– Бели хочешь, могу ее тебе отдать. – Она сняла цепочку через голову и протянула парню. – Цепочку тоже можете оставить себе.

– Я не могу принять такой дорогой подарок!

– Я все равно ее собиралась выбросить. Бери!

Парень сорвался с места, схватил фигурку и крепко сжал в ладони.

– Спасибо вам! Спасибо огромное!

– Что ты делаешь в Египте? – спросила Алиса.

– Мой отец работает в БСК, это бюро советника коммерции. В Египте много поляков: торговцы, инженеры. Ну и польская археологическая база тоже.

– Тебе тут нравится?

– Да. Я тут уже четыре года. Знаете… – начал он и вдруг умолк.

Алиса ободряюще улыбнулась ему:

– Давай говори!

– Я слушал ваш разговор и должен вам признаться… три месяца назад я видел отрубленную человеческую голову.

– Где?!

– Если позволите, расскажу. Можно? – Не дожидаясь ответа, он подсел к ее столику.

РАССКАЗ ПОЛЬСКОГО МАЛЬЧИШКИ

Я учусь в Каирском американском колледже в Маади, это дачный поселок километрах в пятнадцати от Каира. Большинство учеников – американцы, дети посольских работников, но в моем классе есть и таиландка, и малаец, и бразильянка, и венгр. Большинство американцев живут в Маади, остальные ученики – в Каире. Доехать не проблема – у школы есть свои автобусы, которые нас привозят и увозят. Я живу в квартале Гарденсити, на Шария Маамал эсСуккар, так что каждое утро жду автобуса на Курниш энНил, бульваре, который идет вдоль Нила.

Вечером по бульвару не пройти – сразу налетает мошкара. Клубится вокруг головы, залетает в нос, уши, глаза, рот; едва можно дышать, а уж разговаривать никак нельзя. Временами над самой головой проносятся летучие мыши, которые живут в ветвях деревьев. Это тоже не слишком приятно. Но когда я жду автобуса в полвосьмого утра, ни мошкары, ни летучих мышей нету. Стою у балюстрады и смотрю на Нил, который в этом месте омывает остров Рода. В зависимости от времени года вода в реке стоит то выше, то ниже. Большую часть года бульвар оказывается в трех метрах над уровнем воды, но я помню, как однажды осенью вода так прибыла, что еще немного – и залила бы мостовую. Она тогда была совсем бурая и текла очень быстро.

Я больше всего люблю смотреть на Нил зимой и весной, когда уровень воды невысокий. Тогда в тростниках, которыми заросла бегущая вдоль воды узкая полоска земли, кишмя кишат крысы. Перегнувшись через парапет, я присматриваюсь, как они плавают в воде и вытаскивают из нее всякие отбросы или носятся по суше с громким писком. Я для них виден, но они поглощены своими занятиями и не обращают на меня внимания. С тем же успехом меня могло бы вообще не быть.

И не только крысы интересуются тем, что приносит река. Люди тоже. Маленькие мальчики часто ходят вдоль берега и собирают куски дерева, которые приносит вода. Потом их сушат и продают на дрова. Иногда находят подгнившие плоды – забирают и их. Редко случается, чтобы вода принесла чтото действительно ценное.

Ребята постарше тоже приходят к воде, но у них есть духовые ружья, и они стреляют в воробьев. Не для забавы, конечно; они на них охотятся. Убитых птиц сразу ощипывают и потрошат, а потом толстой черной нитью привязывают к поясу за лапки. Я видел пацанов, которым удавалось подстрелить по три с лишним десятка воробьев. Добычу продают на рынке; она считается деликатесом.

В один из дней в начале марта я, как обычно, появился на бульваре за несколько минут до приезда автобуса, подошел к парапету и стал смотреть вниз. У самой полосы черного, вязкого ила я увидел какойто странный предмет, до половины погруженный в воду. Возле него крутились две крысы. Еще не было видно, что это такое, но я чувствовал, что это чтото отвратительное. И оказался прав: когда напряг зрение, увидел отрезанную человеческую голову. Отрезанную голову длинноволосого, бородатого мужчины. Белого мужчины.

Я не знал, что делать. У воды, кроме меня, никого не было. Бежать искать полицейского? Неподалеку есть итальянская миссия – позвать когонибудь оттуда? В конце концов я решил подождать школьный автобус и сказать о голове учительнице и водителю. Пускай увидят голову и сами решают.

Я пробовал криком отогнать крыс, обгрызающих голову, но те совершенно меня не замечали. Тогда я отвернулся, чтобы не смотреть.

Автобуса все не было.

Когда я снова взглянул через барьер, увидел, как вдоль берега идет босой мальчишка в полосатой галабии. Ему было лет девятьдесять. Он нес несколько веток, и я подумал, что он собирает дрова. Я как раз решал, показать ли ему голову, когда он сам ее увидел.

Он остановился, поднял с земли длинный тростниковый стебель и, ударяя им по воде, отогнал крыс. Затем ухватил его покрепче и оттолкнул голову от берега, чтобы она плыла дальше. А потом как ни в чем не бывало пошел своей дорогой.

Мальчик ушел, голову унесло течением, и она исчезла из виду. Когда наконец подъехал автобус, я начал в большом возбуждении рассказывать обо всем учительнице. Она мне не поверила. «Тебе, наверное» чтото привиделось», – сказала она и велела водителю трогать. Я сел на свое обычное место и поехал в школу. Сердился, конечно, на учительницу, но что мне было делать? Головыто не было.

И хотя прошло уже почти три месяца, ее вид все еще не дает мне покоя. Сначала я каждый день читал газеты – не напишут ли об убийстве белого туриста? – но ничего не нашел. Понятия не имею, откуда могла взяться эта голова. Временами я сам не знаю, точно ли я ее видел; может, она мне только примерещилась? Ведь теперь она мне снится чуть не каждую ночь! Как только глаза закрою, так ее и вижу. И задумываюсь. Почему этот мальчик столкнул ее в воду? Почему не позвал когото из взрослых? Почему столкнул и пошел дальше, как будто ничего не случилось? И еще не понимаю, почему я его не остановил. Достаточно было ведь крикнуть… Но я только стоял и смотрел.

Кроме учительницы, я никому больше не говорил о голове, даже родителям. Понятно, что все будут думать одно и то же: что мне показалось. Только сейчас я услышал, как вы разговариваете про отрубленные головы, и решил рассказать вам, что тогда видел. Честное слово, я не вру!

Мальчишка умолк. Он выжидательно глядел на Алису, которая не представляла, что ему сказать, а потом увидел выходящего из воды Абиба и как будто испугался.

– Ну так я пойду, – быстро сказал он, вставая. – До свидания. И еще раз спасибо за фигурку!

– До свидания.

Она смотрела, как он удаляется, немного сгорбленный, а потом взглянула на приближающегося Абиба.

– Чего хотел этот щенок? Приставал к тебе? – спросил Абиб, беря со стула полотенце.

– Нет. Случайно услышал наш разговор, поэтому подсел и рассказал мне про отрезанную голову, которую видел на берегу Нила. Очень странная история, потому что…

– А, наверняка он выдумал ее, чтобы тебе понравиться. – Абиб обнял ее и поцеловал. – Давай лучше поговорим о чемнибудь более приятном. Эти отрезанные головы, кажется, в самом деле нас преследуют.

Но Алисе было жаль, что мальчишка ушел так быстро: ей хотелось бы рассказать ему услышанную на базаре историю фигурки. Раз уж он провел в Египте четыре года, а бы что его так не взволновало бы. «Может, я зря ему ее отдала? Но ничего не поделаешь, что сделано, то сделано». Она пожала плечами.

Чуть только Аписа вернулась в отель, зазвонил телефон. Это был Махмуд.

– Ну, наконец я тебя застал, – сказал он. – я рядом; давай встретимся через десять минут в ресторане внизу, у меня весточка от твоего дяди.

Алиса согласилась сразу же.

Когда она вошла в ресторан, Махмуд ждал за столиком, куря сигарету и потягивая пиво. Они поздоровались – немного натянуто, – и Алиса тоже заказала себе какойто напиток.

– Профессор Сецех огорчен, что изза него ты не видишь Египта, а все время торчишь в Каире. Сначала он думал, что скоро сможет сюда приехать, но оказывается, что в ближайшие дни это будет невозможно. Он советует тебе съездить в Луксор и осмотреть тамошние достопримечательности.

– Мне на самом деле очень важно встретиться с дядей. Раз он не может приехать, я с удовольствием сама приеду к нему. Скажи мне только, где он.

– К сожалению, не могу.

– Не понимаю, зачем все эти тайны. Почему не можешь?

– Я говорил тебе, что профессор Сецех работает для нашего правительства. А у Египта много врагов, которые вредят нам на каждом шагу. Мы не можем позволить, чтобы с твоим дядей чтонибудь случилось, поэтому место его жительства окружено тайной. Когда он завершит работу, тогда и приедет в Каир. Но прошу мне поверить, не стоит ждать напрасно. Поезжай в Луксор!

Махмуд допил пиво и погасил сигарету.

– Ну, не буду у тебя больше отнимать время. Скоро мы снова увидимся. Только у меня к тебе просьба: не говори ни Абибу и никому другому про дядю, хорошо?

Алиса еще какоето время сидела в ресторане, размышляя над тем, что сказал капитан. Шел десятый день, как она в Египте, она успела осмотреть большинство каирских достопримечательностей; конечно, можно сидеть тут и дальше и каждый день заниматься любовью с Абибом, но это не имеет смысла. Решено: в Луксор.

Она собиралась уже встать и выйти, как вдруг у ее столика вырос Перси Мортон, англичанин, с которым она познакомилась за завтраком. В руке он сжимал стакан виски и заметно пошатывался.

– Мы, иностранцы, должны держаться вместе в этой чужой стране, – заявил он, усаживаясь без приглашения. – Выпьете со мною, Алиса?

– Нет, спасибо. Извините, мне пора идти.

– Нетнет, подожди, моя дорогая. Хочу тебе коечто рассказать. Я видел утром, как ты разговаривала с тем симпатичным молодым человеком, Абибом Денисом. Он тебе нравится?

– Да. – Алиса слегка покраснела.

– Тогда тебя должна заинтересовать история, которую я хочу тебе рассказать. О том, при каких обстоятельствах Абиб был зачат и появился на свет.

– Я ее, наверное, уже слышала.

– Разве? Так ты знаешь, что он сын монашки?

– Монашки? Нет, это чтото новое.

– Тогда никуда не уходи, давай я только поставлю тебе выпивку, и ты узнаешь всю правду о зачатии твоего друга. – Он подозвал официанта и заказал Алисе джин с тоником, а себе – еще виски.

ЕДИНСТВЕННО ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ ЗАЧАТИЯ АБИБА

Твоему поколению название Адуа ничего не говорит. Но именно под Адуей итальянцы понесли самое сокрушительное поражение, которое доставалось европейским войскам на Черном Континенте.

После того как был вырыт Суэцкий канал, земли, лежавшие вдоль Красного моря, превратились в лакомый кусок. Уже в год открытия канала итальянцы скупили участки вокруг порта Ассаб, а меньше чем через двадцать лет объявили их своей колонией. Затем овладели длинным поясом побережья вместе с портом Массауа и, используя абиссинские споры о престолонаследии после смерти императора Иоанна IV в войне с махдистами, получили контроль над остальной территорией которую называли Эритреей. Название это, как тебе наверняка известно, происходит от латинского названия Красного моря.

В то же время они взяли в аренду у султана Занзибара порты Мерка, Барава и Могадишо, закладывая фундамент под будущее Итальянское Сомали. А затем их главной целью стало подчинить себе всю Абиссинию.

Конкистадоры и колонизаторы обычно защищались от обвинений в алчности, утверждая, что покоряют иные страны ради обращения язычников. Итальянцы не могли прибегнуть к этому аргументу, потому что Абиссиния испокон веков была христианским государством. Несмотря на это, в декабре 1894 года восемнадцатитысячная итальянская армия под командованием генерала Баратьери перешла абиссинскую границу.

Уверенные, что благодаря превосходству в вооружении им быстро удастся покорить обширную страну – Баратьери даже грозился привезти императора Менелика в Рим в железной клетке, – в битве под Адуей они потерпели полный разгром. Потери итальянской армии составили одиннадцать тысяч убитыми и ранеными, а около четырех тысяч солдат попало в плен.

У императора Менелика был шанс вытеснить итальянцев из Эритреи, но он этого не сделал. Как оказалось спустя много лет, это было крайне ошибочное решение: когда власть в Италии принял Муссолини, он сразу же начал стремиться смыть «позор Адуи».

С начала тридцатых годов итальянцы строили в Сомали и Эритрее аэродромы и казармы, улучшали дороги и вели принудительный рекрутский набор среди местного населения. Одновременно через Суэцкий канал непрерывно шли военные транспорты, так что в конце концов итальянская армия в Африке стала насчитывать триста пятьдесят тысяч солдат.

Абиссинию не спасло даже членство в Лиге Наций. В перше дни октября 1935 года итальянские войска вторглись на территорию империи. У абиссинцев с самого начала не было никаких шансов. У итальянцев были танки, самолеты, артиллерия; впрочем, они не останавливались и перед применением ядовитых газов, запрещенных международными конвенциями. Но лишь в мае 1936 года им удалось войти в АддисАбебу – это свидетельствует о том, как яростно подданные императора защищали свое отечество.

В конце концов Хайле Селасие I бежал в Джибути, а итальянцы аннексировали Абиссинию и объявили ее императором своего короля, Виктора Эммануила III. Но править обширным африканским государством было вовсе не легко. Конечно, итальянцы осуществляли власть в больших городах, но в провинции действовали партизаны. Их акции стали более жестокими, когда итальянцы, мстя за неудачное покушение на генерала Грациани, устроили резню гражданского населения АддисАбебы. С тех пор, особенно в горах, небольшие итальянские отряды часто пропадали без вести.

Матери Абиба не повезло: конвой, в котором она ехала вместе с другими монашками, попал в засаду как раз вскоре после той резни. Сестры вели итальянскую школу в Могадишо; сейчас они ехали основывать аналогичное заведение в столице Абиссинии. Нападение партизан перечеркнуло эти планы. Водители увидели, что дорога завалена валунами, и остановили грузовики. Чуть только они вылезли из машин вместе с охранявшими конвой солдатами, тут же попали под автоматный огонь. Потеряв голову, они разбежались кто куда. Одни спрятались за грузовиками, другие – в расщелинах скал. Это им не помогло – партизаны перебили всех до одного, а монашек вытащили из грузовиков и изнасиловали. Потом, правда, отпустили их и даже дали с собой воды. Женщинам удалось коекак добрести до ближайшего селения, в котором стояли итальянские части.

Три монашки из примерно полутора десятка забеременели, и в том числе мать Абиба, которой было тогда всего двадцать лет. Ее отвезли обратно в Могадишо, в монастырь, и принялись рассуждать, что делать дальше. В конце концов настоятельница подробно описала все происшествие и послала в Рим письмо с просьбой ответить быстрее. Вскоре пришло известие, что Папа, внимательно рассмотрев это исключительное дело, согласился, чтобы трем беременным монахиням сделали аборт. В строжайшей тайне, разумеется.

Две из трех с облегчением подчинились папскому решению, но мать Абиба полагала, что, независимо от того при каких обстоятельствах ребенок был зачат, убивать его нельзя Настоятельница отчитала ее за недостаток смирения, но не настаивала на аборте, потому что сама не была вполне уверена в правильности папского решения.

Вот таким образом Абиб и появился на свет в женском монастыре в Могадишо. Он рос здоровым и красивым ребенком, причем светлокожим – это указывало, что его отец, возможно, принадлежал к амхарам. Все монашки очень о нем заботились и с завистью глядели на мать, когда та кормила его грудью. Иногда, когда ее не могли найти, а он плакал и требовал, чтоб его покормили, какаянибудь из них пробовала его утихомирить, прикладывая к собственной груди. Но он не давал себя обмануть, только еще громче орал.

Однажды крики младенца услышал епископ, посещавший монастырь. Узнав, что это плачет сын монахини, он был страшно удивлен – до сих пор он не имел понятия, что одна из монахинь, изнасилованных в Абиссинии, родила ребенка. Епископ отругал настоятельницу за то, что та ничего ему не сообщила, написал в Рим, прося инструкций.

В римской курии решили, что непослушная монахиня должна вернуться в Италию, но перед этим отдать ребенка в приют. Мать Абиба снова не подчинилась решению высших церковных властей. Она вернулась в Италию, но с младенцем.

Как можно было ожидать, непослушание юной монахини пришлось начальству не по душе. Матери Абиба был поставлен ультиматум: или она отдает младенца в дом ребенка, или уходит из монастыря. Поскольку ей хотелось самой воспитывать сына, она решила выйти из ордена.

Возвращаться в родные края она не собиралась, чтобы не принести позора родителям. Уезжала ведь она поступать в монастырь – каково же было бы теперь вернуться матерьюодиночкой. Так прошли годы войны; перемена к лучшему наступила вместе с вступлением в Рим войск союзников. В прекрасную официантку влюбился американец, майор авиации.

Мать Абиба никогда до сих пор не думала о том, чтобы связывать себя с мужчиной. С детства она стремилась стать монахиней. Когда Церковь ее изгнала, все свои чувства она сосредоточила на ребенке. Но терпение и настойчивость симпатичного майора в конце концов возымели успех. Она почувствовала, что смягчается и ей даже приятно думать о том, чтобы стать его женой. К Абибу майор относился с большой симпатией, а мальчик просто льнул к нему. Мать Абиба не сомневалась, что майор будет хорошим отцом. И в конце концов она приняла его предложение.

Вскоре после того, как Италия подписала мирный договор, она уехала с сыном в Америку. Родила майору еще двоих детей, но Абиба все же любила из них троих больше всего.

Абиб был уже большим мальчиком, когда поселился в Америке, и, конечно, знал, что он не сын майора. Но всю правду мать скрывала от него до самого восемнадцатилетия. Лишь тогда она открыла ему, что много лет назад была монахиней, и рассказала, как он был зачат.

Абиб долго не мог смириться с тем, что он явился на свет в результате насилия. Сначала возненавидел отца и поклялся, что когданибудь найдет его и убьет. Потом, однако, изучая историю итальянскоабиссинской войны, убедился, что итальянцы и их местные союзники часто поступали гораздо более жестоко, чем воюющие с ними партизаны. Все источники были тоже согласны в том, что правда с начала до конца была на стороне абиссинцев.

Еще в ходе учебы Абиб съездил в Эфиопию, как начали называть империю после обретения независимости. Он провел там несколько месяцев, но не нашел ничего, что позволило бы ему выйти на след отца или когонибудь из партизанского отряда, напавшего на конвой с монахинями. Событие было такое заурядное, что никто его не запомнил.

Абиб вернулся в Америку и завершил учебу. Потом приехал сюда. Но история его зачатия, похоже, до сих пор не дает ему покоя, и он периодически ездит в Эфиопию – все надеется обнаружить какойнибудь след.

Мортон вздохнул и отхлебнул виски.

– Странная история, правда? – сказал он.

– В самом деле странная, – согласилась Алиса.

– Мне ее рассказал близкий друг Абиба, он божился, что это чистая правда. Выпьешь еще, моя дорогая?

– Нет, спасибо, надо уже идти. До свидания.

– Задержись на минутку, очень тебя прошу.

– Не могу. Мне очень жаль, но в саком деле надо идти. – Алиса встала и двинулась к выходу.

До сих пор она не спрашивала Абиба обо всех этих историях, связанных с его зачатием, которые рассказывали ей разные каирские знакомцы, но в этот вечер не выдержала. Уселась на нем верхом и низко наклонилась, касаясь обнаженной грудью его загорелого торса.

– С тех пор как я сюда приехала, я слышала уже несколько невероятных историй о твоем зачатии, – сказала она, глядя ему прямо в глаза. – Какая из них правда?

– Если это те, о которых я думаю, то никакая, – ответил он с ласковой улыбкой.

– А что тогда правда?

– Когданибудь я скажу тебе. Но не сейчас.

– Ну ладно. Но есть еще одно. – Алиса глубоко вздохнула. – Думаю, в Каире мне уже больше нечего смотреть. Мне очень хорошо с тобой, но хочется съездить на юг. В Луксор. Я уеду завтра или послезавтра, а вернусь через несколько дней.

– Я с тобой, – заявил Абиб. – Всегда рад там побывать. Разве что ты предпочитаешь ехать одна.

– Нет, конечно! Это прекрасно, ты покажешь мне все самое интересное! – Алиса прямо подпрыгнула от радости. – Когда едем?

– Хоть завтра. На поезде дорога займет двенадцать часов, так что лучше ехать в спальном вагоне. Я позвоню портье, чтобы заказал нам билеты. Хорошо?

Алиса энергично кивнула, после чего наклонилась и поцеловала его в кончик носа.

– Я тебя люблю, знаешь?

11

Алиса вернулась после завтрака наверх и размышляла, как ей провести последний день в Каире, когда вдруг зазвонил телефон. Оказалось, это Фрэнк – с вопросом, нет ли вестей от дяди. Алиса ответила, что его все еще нет в Каире, но ей уже надоело ждать, так что вечером она уезжает в Луксор. Фрэнку непременно хотелось с ней увидеться, и они договорились встретиться в «Хилтоне», в кофейне у пруда.

– Слушай, – начал он без вступлений, когда она села за его столик, – пора нам перестать играть в жмурки. Ты знаешь, чем твой дядя занимался в Штатах?

Алиса заколебалась. Она обещала маме никому даже не заикаться о том, что Виктор и Ежи делали в Америке. Но для матери было важно, чтобы правды не узнал никто в Польше. Фрэнку, американскому вицеконсулу, наверняка и так все было известно.

– Да, – призналась она. – Работал с фон Брауном. Строил ракеты.

– А знаешь, чем он занимается здесь?

Она снова заколебалась, но скрывать ей было нечего.

– Да. Строит приборы для метеорологических исследований. Вроде бы их даже показывали на промышленной выставке, которая была в прошлом году.

– А что это за приборы? Как они выглядят? – Фрэнк даже привстал со стула.

– Не знаю.

– А кто тебе о них сказал?

– Капитан Латиф.

– Капитан? Капитаном он был пять лет назад. Сейчас он подполковник. Я не хотел тебе этого говорить раньше, чтобы тебя не волновать. Но поверь мне, это прекрасно обученный агент. В своем деле разбирается как никто. Мой тебе совет: держи с ним ухо востро. Он любит изображать из себя саму невинность и кадрить иностранок, рассказывая им, что еще никогда в жизни не знал женщины. Бред полный – но дурыбабы на это ведутся только так. Тебя он не пробовал охмурить таким манером?

– Нет, – соврала Алиса, чувствуя, что краснеет, но Фрэнк ничего не заметил.

– Повезло тебе. Год назад он совсем вскружил голову одной сотруднице нашего посольства. Пришлось ее срочно отправить на родину. И сменить все шифры, потому что было неизвестно, не передала ли она их ему. – Он умолк и пристально посмотрел на девушку. – Латиф правда сказал тебе, что на прошлогодней выставке были показаны сконструированные твоим дядей приборы для метеорологических исследований?

– Да, – кивнула Алиса. Она злилась на Махмуда, но и на себя тоже: как могла она тогда в Файюме повести себя так поидиотски!

– Это очень важные сведения. Они подтверждают наши подозрения. – Фрэнк снова помолчал, на этот раз гораздо дольше, а затем заговорил снова: – Ладно, сыграем в открытую. Послушай. Год назад в Каире действительно была большая промышленная выставка. На ней демонстрировались автомобили, тракторы, холодильники, стиральные машины, радиоприемники. Каждый день через нее проходили толпы народа, и вся здешняя пресса пела, что это все достижения египетской технической мысли. Полная чепуха! Арабские там были только названия, все собиралось здесь из частей, изготовленных в Европе «Фиатом» или «Филипсом». На выставке демонстрировалась и оружейная промышленность: пушки, автоматы, пистолеты, боеприпасы… Опять же все носило арабские названия, но на самом деле это были копии чешского, русского и китайского оружия. За одним исключением. Были показаны три ракеты под названиями «ЭзЗахер», «ЭльКахер» и «ЭрРаад». Мы засняли их со всех сторон, и у нас нет ни малейшего сомнения: это не копии, они не поставлены ни Россией, ни Китаем – будь они в арсенале какойнибудь из этих стран, мы бы об этом уже давно знали. Более того, наши специалисты провели опыты в аэродинамической трубе с моделями, построенными на основе этих снимков, и получается что египетские ракеты – особенно самая большая, двухступенчатая, – скорее всего имеют гораздо лучшую управляемость и больший радиус действия, чем наши того же класса. Специалисты подозревают, что их сконструировал твой дядя. И ты это подтвердила, приведя слова Латифа!

– Как так? Я же сказала, что речь идет об устройствах для метеорологических исследований!

– Все сходится. – Фрэнк кисло улыбнулся. – Рядом с ракетами стояли таблички, сообщавшие, что они служат для этой цели. Это старая отговорка, мы тоже когдато ею пользовались, потому что ракеты действительно могут применяться для исследований стратосферы. Но вывод один: ракеты сконструировал твой дядя. И не будем обманывать себя: их предназначение – чисто военное. Именно поэтому для нас так важно связаться с профессором Сецехом. Мы не знаем, что у него еще в запасе, и очень не хотим, чтобы у Египта оказалось настолько или даже еще более сильное оружие. Время уходит, ситуация становится все более напряженной. Ты должна нам помочь.

– А ты уверен, что эти ракеты построил дядя Виктор? – спросила Алиса, хотя, по большому счету, не удивилась: если бы он действительно строил метеорологическое оборудование, его местонахождение не было бы окутано такой глубокой тайной.

– Двух мнений быть не может. Перед этим у него была в помощниках группа немцев, но сейчас из главных специалистов остался только он.

– Немцев?

– Да. – Фрэнк вздохнул. – Это дела секретные, и я не должен тебе о них говорить, но все уже в прошлом. Сейчас в счет идет только будущее, и ты можешь его изменить. Послушай. Твой дядя приехал в Египет шесть лет назад, но все началось гораздо раньше. Ты знаешь, что он познакомился с фон Брауном еще в Пенемюнде и работал с ним до конца войны?

Алиса кивнула.

– А знаешь, что перед капитуляцией Германии фон Браун вместе со всей своей командой сдался нашим войскам, и его вывезли в Штаты, где он создал в НьюМексико экспериментальный ракетный институт?

– Да. Мама рассказывала мне, что потом дядя привез туда и моего папу. Не знаю только, что стало с дядей после папиной смерти.

– Насколько я помню, твой отец погиб от несчастного случая вскоре после начала Корейской войны. Именно в связи с этой войной в Америке была развернута программа исследований баллистического оружия, а ее техническим директором и позже руководителем стал Вернер фон Браун. Был создан специальный новый центр на территории военной базы в Хантсвилле, в штате Алабама. Фон Браун перебрался туда с твоим дядей и остальной командой. Виктор Сецех был в то время ближайшим сотрудником фон Брауна. В Хантсвилле условия для работы были великолепные. Фон Браун живет там до сих пор, только теперь носит титул директора Центра космических полетов НАСА, потому что после появления НАСА прежнюю военную базу превратили в гражданское учреждение и передали агентству. Разумеется, он много времени проводит и во Флориде, на космодроме имени Кеннеди.

Фон Браун всегда мечтал о покорении космоса. Твой дядя тоже. Уже в начале пятидесятых годов они утверждали, что знания, которыми они располагают, позволили бы им за несколько лет отправить человека на Луну, будь у них только соответствующие средства. Но эти замыслы никого не интересовали, так что они отложили мечты на потом и просто конструировали все более совершенные ракеты для доставки атомных боеголовок; «Редстоун», «Першинг», «Юпитер», «Атлас» – это все их работа. Правительство охотно вкладывало деньги в постройку ракет, с тех пор как поняло, что они имеют значительное преимущество перед самолетами, когда речь идет о доставке к цели ядерных зарядов. А всем было ясно, что ядерное оружие – самое важное: Эйзенхауэру удалось закончить Корейскую войну, пригрозив китайцам, что сбросит атомную бомбу.

Подход к космическим полетам радикально изменился, когда в октябре 1957 года русские вывели на орбиту первый спутник, а спустя месяц – второй, с Лайкой на борту. Наши политики и генералы сами чувствовали себя как побитые собаки. Попытка запустить спутник, которую предпринял флот с использованием ракеты «Vanguard», окончилась неудачей – ракета взорвалась на старте; поэтому обратились к фон Брауну. Он пообещал запустить спутник в течение девяноста дней и сдержал слово, используя четырехступенчатую ракету, сооруженную из одного «Редстоуна» и пятнадцати ракет типа «Сержант». Конструкция была странная, но свою задачу она выполнила и спасла престиж США, по крайней мере частично. Однако мы настолько отстали от русских, что нечего было и мечтать о том, чтобы вывести на орбиту хотя бы мышь, а тем более собаку.

В Конгрессе начались лихорадочные дискуссии; в конце концов, речь шла о том, чтобы показать миру, что мы не хуже красных. Фон Браун убеждал политиков: как Римская империя была обязана своими успехами сети дорог, а Британская – кораблям, точно так же в двадцатом веке верх одержит тот, кто овладеет космическим пространством. Сенаторы денег жалеть не стали. В октябре 1958 года возникло НАСА, правительственное агентство по вопросам исследования космоса. Оно должно было готовить пилотируемые полеты, заниматься конструированием ракет и космических кораблей, поиском новых видов топлива, миниатюризацией, компьютеризацией, словом, всем, что могло понадобиться. Фон Браун возглавил ракетную секцию.

С момента своего возникновения НАСА в поте лица пыталось догнать русских. А те постоянно торжествовали новые победы. В сентябре 1959 года «Луна2» достигла Луны; это был первый земной объект, которому такое удалось. И года не прошло, как русские вывели на орбиту двух собак и мало того – еще и вернули их на Землю. Снимки Белки и Стрелки обошли весь мир. Отправить в космос человека было для коммунистов только вопросом времени. Седьмого ноября 1960 года президентом стал Кеннеди; спустя неполный месяц русские запустили еще двух собак. Кеннеди воспринял это как пощечину и Решил показать, что Америка ничем не хуже. Он заставил ученых ускорить работу, и в начале 1961 года им удалось запустить в космос шимпанзе. Это имело главным образом пропагандистское значение. Русские выводили животных на круговую орбиту, а полет шимпанзе Хэма был баллистическим: Хэм ни разу не облетел вокруг Земли. Но по крайней мере он скалил зубы перед журналистами и хорошо смотрелся на снимках, в том числе на обложке журнала «Лайф». К сожалению, русские сразу же после этого одержали следующую большую победу: 12 апреля 1961 года вывели на орбиту Гагарина. Мировая печать захлебывалась от восторга, а в нашей зазвучали замогильные интонации. Красные побеждали на всех фронтах. Мы должны были както реагировать, и неполный месяц спустя запустили Шепарда (с использованием ракеты «Редстоун»). Но, как и в случае с шимпанзе, это был баллистический полет. Нам требовалось много времени, чтобы сравняться с русскими, и еще больше, чтобы их обогнать. Тогда люди из НАСА подсунули президенту гениальную идею, выдвинутую фон Брауном и твоим дядей: соревнование с русскими за то, кто первым достигнет Луны. Президент ухватился за нее, как за спасательный круг, потому что она давала нашим специалистам то, что им требовалось больше всего: несколько лет форы. В конце мая 1961 года, на совместном заседании обеих палат Конгресса, Кеннеди объявил, что Соединенные Штаты должны поставить себе целью отправить на Луну человека и вернуть его назад, причем