Book: Флэшбэк



Флэшбэк

Дэн Симмонс

«Флэшбэк»

Эта книга посвящается Тому и Джейн Гленн. Будущее принадлежит им.

Мы всякое находим в нашей памяти; она похожа на аптеку, на химическую лабораторию, где наша рука случайно попадает то на какое-нибудь успокоительное средство, то на опасный яд.

Марсель Пруст. Пленница. Из цикла «В поисках утраченного времени». (Перевод А. Франковского)

1.00

Японская зеленая зона над Денвером

10 сентября, пятница

— Вы, верно, не понимаете, зачем я пригласил вас сегодня, мистер Боттом, — сказал Хироси Накамура.

— Совсем наоборот, — возразил Ник. — Я знаю, зачем вы меня вызвали.

Накамура моргнул.

— Знаете?

— Да, — подтвердил Ник.

«Какого хера? — подумал он. — Сказал „А“, говори и „Б“. Накамуре нужен детектив — докажи ему, что ты детектив».

— Вы хотите, чтобы я нашел вам того — или тех, — кто убил вашего сына Кэйго, — сказал он.

Накамура снова моргнул, но ничего не сказал, словно, услышав имя сына, потерял способность двигаться и говорить.

Но старый миллиардер все же кинул взгляд туда, где, облокотившись на ступенчатый комод-тансу около открытого сёдзи, выходящего во внутренний сад, стоял его невысокий, но крепкий начальник службы безопасности Хидэки Сато. Если Сато что-то и сообщил своему шефу в ответ на слова детектива — движением, глазами или мимикой, — то Ник ни черта не уловил. Ник подумал, что, пока они ехали в главный дом на гольфмобиле или пока его представляли здесь, в офисе Накамуры, он не заметил, чтобы Сато хоть раз моргнул. Глаза начальника службы безопасности были как вулканическое стекло.

Наконец Накамура проговорил:

— Вы не ошиблись, мистер Боттом. И, как сказал бы Шерлок Холмс, это элементарно. Ведь именно вы расследовали убийство моего сына, когда я все еще находился в Японии; мы тогда с вами не были знакомы и не встречались.

Ник ждал.

Посмотрев на Сато, Накамура вновь перевел взгляд на единственный лист интерактивной электронной книги, которую держал в руках. Но потом его серые глаза оторвались от книги и вперились в Ника.

— Как вы думаете, вам удастся найти убийцу… или убийц моего сына, мистер Боттом?

— Уверен, что удастся, — солгал Ник. Он знал, что на самом деле старый миллиардер спрашивает: «Вы можете перевести назад часы и не допустить убийства моего сына, сделать так, чтобы все снова было хорошо?»

Ник и на этот вопрос ответил бы: «Уверен, что могу».

Он был готов сказать что угодно ради денег, которые этот человек мог заплатить. Денег этих хватило бы, чтобы на долгие годы вернуться к Даре. А может, и на всю оставшуюся жизнь.

Накамура слегка прищурился. Ник знал, что глупец не смог бы стать обладателем сотен миллиардов в Японии или одним из всего лишь девяти региональных федеральных советников в Америке.

— Почему вы считаете, что теперь добьетесь успеха, мистер Боттом, если шесть лет назад потерпели неудачу? А ведь вы в то время были детективом отдела по расследованию убийств и имели в своем распоряжении все возможности денверской полиции.

— На нас тогда висело четыре сотни убийств, мистер Накамура. И на все про все было пятнадцать детективов. А каждый день случались новые убийства. На сей раз у меня будет всего одно дело, и я не стану отвлекаться на другие.

Серые глаза Накамуры были такими же немигающими, как у Сато, только светлее. Его взгляд, и без того холодный, теперь стал ледяным.

— Вы хотите сказать, бывший детектив Боттом, что шесть лет назад вы не уделили убийству моего сына того внимания, которого заслуживало это дело, несмотря… на высокое положение убитого, несмотря на указание губернатора Колорадо и самого президента Соединенных Штатов расследовать это дело в первую очередь?

Все тело Ника зашлось от зуда по флэшбэку: по коже словно побежали сороконожки. Ему захотелось выбежать из комнаты и натянуть на себя, как одеяло, теплое шерстяное покрывало, сшитое из «тогда», «не теперь», «она», «не это».

— Я хочу сказать, что денверская полиция шесть лет назад не уделяла должных сил и внимания ни одному громкому делу, — ответил Ник. — Включая и дело вашего сына. Да черт побери, если бы тогда в Денвере убили сына самого президента, то все равно денверский отдел по расследованию убийств ничего бы не смог сделать.

Он посмотрел в глаза Накамуре, ставя все на эту нелепую тактику, на честность.

— Да и сейчас бы не смог, — добавил он. — Сегодня там все в пятьдесят раз хуже.

В кабинете миллиардера не было ни одного стула — даже для него самого, а потому Ник Боттом и Хироси Накамура стояли лицом к лицу, разделенные узкой, высокой, дорогущей и совершенной пустой конторкой красного дерева. Сато облокотился на тансу и выглядел расслабленным. Но было видно (во всяком случае, это не ускользнуло от глаз Ника), что глава службы безопасности, как взведенная пружина, готов действовать в любую секунду, что он опасен даже и без оружия, что в нем скрыта неуловимая убойная сила, свойственная бывшим солдатам, полицейским, всем, кому по профессии пришлось научиться убивать.

— Мы думаем о том, чтобы предложить вам довести это расследование до конца. В первую очередь потому, что, проработав много лет в денверской полиции, вы приобрели немалый опыт, а кроме того, высказали неоценимые соображения по этому делу, — ровным голосом сказал мистер Накамура.

Ник перевел дыхание. Ему не хотелось и дальше играть по сценарию Накамуры.

— Нет, сэр, — заявил он. — Вы думаете о том, чтобы предложить мне эту работу, по другим причинам. Если вы наймете меня расследовать убийство вашего сына, то это потому, что я — единственный из ныне живых, кто — под флэшбэком — может увидеть все страницы файлов, стертых в ходе кибератаки на архив денверской полиции пять лет назад. Тогда весь архив был уничтожен.

А про себя Ник еще подумал: «И потому, что я — единственный, кто под флэшбэком может восстановить все разговоры со свидетелями, подозреваемыми и другими детективами, участвовавшими в расследовании. Под флэшбэком я смогу заново прочесть все материалы дела, утраченные вместе с файлами».

— Если вы наймете меня, мистер Накамура, — продолжил Ник вслух, — то потому, что я единственный в мире могу вернуться назад на шесть лет, чтобы снова увидеть, услышать, засвидетельствовать все по делу об убийстве. По делу, которое давно истлело, как и тело вашего сына, похороненного на семейном католическом кладбище в Хиросиме.

Мистер Накамура издал короткий потрясенный вздох, а потом в комнате воцарилась тишина. За окном тихонько журчал крохотный водопад, роняя струи в крохотный пруд посреди крохотного, усыпанного мелким гравием дворика.

Ник, открыв почти все свои карты, переступил с ноги на ногу, сложил руки на груди и оглянулся в ожидании ответа.

Кабинет советника Хироси Накамуры в его особняке здесь, в Японской зеленой зоне над Денвером, хотя и был сооружен недавно, выглядел так, словно ему тысяча лет и он находится в Японии.

Тут были сёдзи — раздвижные двери и окна, и фусума — то же самое, только потяжелее: все они выходили в небольшой дворик с небольшим, но совершенно правильным японским садом. Единственное матовое окно-сёдзи пропускало дневной свет в крохотную алтарную нишу, где тени бамбука шевелились над вазой со срезанными растениями и осенними прутиками. Сама ваза стояла в точно выверенном месте на лакированном полу. Немногочисленная мебель располагалась так, чтобы продемонстрировать любовь японцев к асимметрии; эти древние вещи были изготовлены из такого темного дерева, что каждая, казалось, поглощала свет. Полированные кедровые полы и свежие циновки-татами словно излучали — по контрасту — теплый свет. От татами исходил приятный запах свежей травы. Ник Боттом, расследуя убийства в Денвере, часто сталкивался с японцами. А потому он прекрасно понимал, что резиденция мистера Накамуры дом, сад, этот кабинет, икебана и несколько скромных, но очень дорогих предметов в кабинете — превосходно воплощает понятия «ваби» (простое спокойствие) и «саби» (изящная простота и торжество скоротечности).

Но Нику на все это было в высшей степени наплевать.

Эта работа была нужна ему ради денег. Деньги были нужны, чтобы купить еще флэшбэка. А флэшбэк требовался, чтобы вернуться к Даре.

Поскольку туфли пришлось оставить в гэнкане[1] при входе, рядом с ботинками Сато, сейчас Нику больше всего досаждало то, что утром он надел именно эти черные носки — с дырой, через которую большой палец левой ноги чуть ли не целиком вылезал наружу. Ник чуть согнул ногу в колене, изо всех сил стараясь незаметно затянуть палец внутрь, убрать его с глаз долой; но для успеха операции следовало помогать себе и второй ногой, а это было бы слишком заметно. Сато наблюдал за корчами Ника, а тот, как мог, загибал большой палец.

— На какой машине вы ездите, мистер Боттом? — спросил Накамура.

Ник чуть не рассмеялся. Он был готов, что ему скажут «до свидания», что Сато физически вышвырнет гайдзина[2] за наглое упоминание об истлевшем теле Кэйго — сына Накамуры, память о котором свято чтилась, — но вопроса о машине он никак не ожидал. К тому же Накамура наверняка видел, как он подъехал: тут повсюду в неимоверных количествах были развешаны камеры наблюдения, и за Ником следили с того момента, как он приблизился к владению.

Он откашлялся и сказал:

— Гмм… у меня двадцатилетний мерин от «Го-Моторз».

Миллиардер чуть повернул голову и пролаял несколько японских слогов, обращаясь к Сато. Не изменив позы и сияя едва заметной улыбкой, шеф службы безопасности отстрелялся еще более гортанным и быстрым залпом японских звуков. Накамура, явно удовлетворенный, кивнул.

— А ваш… мерин — он надежен?

Ник отрицательно покачал головой.

— Литиево-ионные батареи на последнем издыхании, мистер Накамура. А судя по тому, как к нам в последнее время относится Боливия, замены в ближайшем будущем, похоже, не предвидится. Так что после хорошей двенадцатичасовой подзарядки этот кусок го… эта машина может проехать около сорока миль со скоростью тридцать восемь миль в час. Или тридцать восемь миль со скоростью сорок миль в час. Остается лишь надеяться, что в ходе этого расследования не будет погонь, как в «Буллите».[3]

Лицо Накамуры оставалось непроницаемым — ни тени улыбки, ни намека на понимание. Они там в Хиросиме смотрят знаменитые старые фильмы?

— Мы можем предоставить вам автомобиль из нашего представительства на время расследования, мистер Боттом. Может быть, седан «лексус» или «инфинити».

На этот раз Ник не смог сдержать смеха.

— Один из ваших водородных скейтбордов? Нет, сэр. Ничего из этого не выйдет. В Денвере я оставляю машину в таких местах, что ее разберут до гаечки: останется один композитный каркас. А во-вторых… это может объяснить ваш директор или шеф безопасности… мне нужна незаметная машина — вдруг придется вести слежку. Невидимка, как говорим мы, частные детективы.

Накамура издал низкий гортанный звук, словно собирался сплюнуть. Ник слышал такие возгласы, когда, будучи копом, общался с японцами. Кажется, этот звук выражал удивление и отчасти — неудовольствие. Правда, Ник также слышал его, когда японцы впервые видели что-то прекрасное — например, садовый ландшафт. Он подумал, что этот возглас, видимо, непереводим. Между вновь объятыми пассионарностью японцами и бесконечно усталыми американцами накопилось много непереводимого.

— Хорошо, мистер Боттом, — сказал наконец Накамура. — Если мы решим нанять вас для расследования, вам понадобится машина с большим радиусом действия, ведь потребуется ездить в Санта-Фе, Нуэво-Мексико. Но подробности мы обсудим позже.

«Санта-Фе, — подумал Ник. — Бррр. Черт бы его драл. Только не Санта-Фе. Куда угодно, только не в Санта-Фе».

От одного упоминания этого города рубцовые ткани его брюшных мышц — след от глубокой раны — начинали болеть.

Но он слышал и другой голос, киношный, один из сотен, живших в его голове: «Забудь об этом, Джейк. Это же Чайнатаун».[4]

— Хорошо, — сказал вслух Ник. — Про машину и поездку в Санта-Фе поговорим позже. Если вы наймете меня.

Накамура снова посмотрел на листок электронной книги.

— И вы сейчас живете в бывшем «Беби-гэпе»,[5] внутри бывшего «Черри-Крик-молла»?

«Боже мой», — подумал Ник Боттом. Все его будущее, вероятно, зависело от исхода этого разговора. И вот из десяти тысяч вопросов, которые мог бы задать Накамура и на которые он мог бы ответить, сохраняя хотя бы видимость остатка чувства собственного достоинства, Накамура задает ему именно этот. «И вы сейчас живете в бывшем „Беби-гэпе“, внутри бывшего „Черри-Крик-молла“?» «Да, сэр, мистер Накамура, сэр, — чуть не сорвалось у него с языка, — в настоящее время я, прежний Ник Боттом, живу в одной шестой бывшего „Беби-гэпа“, в бывшем „Черри-Крик-молле“, в поганом районе поганого города, в одной сорок четвертой прежних Соединенных Штатов Америки. А вы живете здесь, на вершине горы, вместе с другими японцами, внутри трех колец безопасности, через которые не прорвался бы даже призрак долбаного Усамы бен Ладена».

— Теперь его называют «кондоминимум Черри-Крик-молл». Я думаю, что пространство, где располагается мой бокс, прежде было частью «Беби-гэпа».

Из трех человек в кабинете двое были роскошно одеты по возрожденной моде 1960-х годов, на манер Джона Кеннеди, убитого более семидесяти пяти лет назад: черные пиджаки с узкими лацканами, белые крахмальные рубашки, белые платочки, торчащие из кармана, и тонкие черные галстуки. Даже Накамура, которому было под семьдесят, не помнил эту эпоху, и Ник понять не мог, почему маститые японские стилисты в десятый раз вызывают к жизни эту моду. Стиль покойных братьев Кеннеди вполне подходил стройному, элегантному Накамуре. Сато был одет не менее роскошно, чем босс, хотя его костюм и стоил на тысячу-другую меньше. Однако одежде Сато не помешала бы более тщательная подгонка. Если Накамура, несмотря на возраст, был стройным и поджарым, то к Сато, как ни к кому другому, подходило словечко «шкаф».

Ник стоял, ощущая согнутым большим пальцем ноги прохладный ветерок из сада и понимая, что ростом он гораздо выше этих двух — но в то же время только у него плечи согнуты привычной уже сутулостью. Жаль, что он не выгладил хотя бы рубашку. Вообще-то он собирался, но после того, как ему позвонили и пригласили поговорить — то есть всю прошедшую неделю, — никак не удавалось выкроить время. И вот теперь он стоял в неглаженой рубашке под неглаженым пиджаком, который носил уже двенадцать лет, в дешевых брюках не в цвет — менее помятых и запачканных, чем остальные. В таком виде он, вероятно, производил впечатление человека, который спит не только в одежде, но еще и на одежде. Ник лишь сегодня утром, у себя в боксе, обнаружил, что слишком растолстел за последние год-два и не может застегнуть пуговицы на своих старых брюках, на пиджаке, на воротнике рубашки. Он надеялся, что слишком широкий пояс спрячет разошедшуюся верхушку брюк, а узел на галстуке скроет незастегиваемую пуговицу рубашки; но сам этот треклятый галстук был в три раза шире, чем у обоих японцев. Не добавляла уверенности и мысль о том, что галстук, подаренный Дарой, стоил, вероятно, одну сотую от того, что Накамура заплатил за свой.

Ну и черт с ним. Все равно больше галстуков не осталось.

Ник Боттом родился в предпоследнем десятилетии прошлого века и помнил песенку из образовательной телевизионной программы своего детства. Теперь эти глупые стишата снова зазвенели в его больной, жаждущей флэшбэка голове: «Что-то одно здесь не отсюда, что-то одно здесь не то…»[6]

«Ну и черт с ним», — снова подумал Ник и на мгновение запаниковал — уж не произнес ли он эти слова вслух?

Ему было все труднее и труднее сосредоточиваться на чем-либо в этом несчастном мире без флэшбэка, который становился все более нереальным.

Немного спустя (Накамуру, казалось, вполне устраивало затянувшееся молчание, Сато активно им наслаждался, Ник Боттом же чувствовал себя крайне неловко) он добавил:

— Конечно, «Черри-Крик-молл» вот уже несколько лет как не молл и никаких магазинов там больше нет. С самого ДКНТ.

Ник произнес этот старинный акроним как «дык не туда» — так его все произносили и сейчас, и раньше, но выражение лица Накамуры оставалось непроницаемым, или пассивно-вызывающим, или вежливо-любопытным, а может быть, и тем, и другим, и третьим сразу. В одном Ник был уверен: японский магнат не собирается облегчать для него ни одну из частей разговора.

Сато, который здесь, в Штатах, немало времени проводил на улицах города, не стал переводить это своему боссу.

— До того, как настал трындец, — пояснил Ник, но не добавил, что используемое чаще «дык не туда» означало «день, когда настал трындец».

Он не сомневался, что Накамуре знакомы оба выражения. Японец уже пять месяцев жил в Колорадо в качестве федерального советника четырех штатов. И он наверняка знал все американские разговорные выражения — хотя бы от того же сына, убитого шесть лет назад.



— Так, — сказал мистер Накамура и опять посмотрел на листок электронной книги.

Картинки, видео, колонки текста сменялись на единственной странице, гибкой, как бумага, прокручивались и исчезали при малейшем движении наманикюренных пальцев. Ник обратил внимание, что пальцы старика были короткими и сильными, как у рабочего. Правда, мистер Накамура вряд ли хоть раз пользовался ими для физического труда, если только тот не был частью отдыха. Например, плавания на яхте. Или поло. Или скалолазания. Все три этих вида спорта были упомянуты в его гоу-вики-биографии.

— И как долго вы проработали в денверской полиции, мистер Боттом? — продолжил свой допрос Накамура.

Нику показалось, что это чертово собеседование идет задом наперед.

— Я девять лет был детективом, — сообщил Ник. — А вообще в полиции прослужил семнадцать лет.

Он подавил искушение рассказать о своих наградах — все это имелось в базе данных внутри электронной книги Накамуры.

— Вы были детективом в отделе по особо важным делам, а потом в отделе по расследованию убийств и грабежей? — прочел Накамура, лишь из вежливости добавляя вопросительную интонацию.

— Да, — подтвердил Ник, думая: «Давай уже к делу, черт побери».

— И вас уволили из полиции по причине?..

Накамура замолчал, словно причина не указывалась на листе, который он держал перед собой и уже успел прочесть. Вопросительная интонация теперь обозначалась лишь вежливо приподнятыми бровями Накамуры.

«Вот говнюк», — подумал Ник, втайне испытывая облегчение оттого, что они наконец дошли до этой части собеседования.

— Моя жена погибла в автокатастрофе пять лет назад, — бесстрастно произнес Ник, понимая, что Накамура и его шеф безопасности знают о его жизни больше, чем он сам. — И мне было трудно… пережить это.

Накамура ждал, но теперь уже Ник решил осложнить жизнь собеседнику.

«Ты ведь знаешь, почему собираешься нанять меня для этой работы, скотина. Давай уже к делу. Да или нет».

Наконец мистер Накамура вполголоса сказал:

— Значит, причиной вашего увольнения из денверской полиции после девятимесячного периода, когда вам делали поблажки, стало злоупотребление флэшбэком.

— Да.

Ник вдруг понял, что впервые улыбается двоим японцам.

— И эта пагубная привычка стала впоследствии причиной закрытия вашего частного детективного агентства через два года после того, как вас… как вы ушли из полиции?

— Нет, — солгал Ник. — Не совсем так. Просто сейчас настали трудные времена для малого бизнеса. Вы же знаете — страна двадцать третий год выходит из депрессии.

Эта старая шутка, казалось, не произвела ни малейшего впечатления ни на одного из японцев. Раскованная поза стоявшего чуть внаклонку Сато напомнила Нику — невзирая на все различия в телосложении — Джека Паланса в роли стрелка из фильма «Шейн».[7] Немигающие глаза. Выжидающие. Наблюдающие. Надеющиеся, что Ник сделает шаг и Сато-Паланс сможет пристрелить его. Будто Ник мог пронести оружие через столько колец безопасности: его машина, пройдя магнитно-резонансное сканирование, осталась в полумиле внизу, а «глок» девятого калибра у визитера изъяли (даже Сато счел бы глупостью ездить по городу без оружия).

Сато смотрел с убийственной, абсолютной готовностью профессионального телохранителя. Или киллера Джека Паланса из «Шейна»?

Мистер Накамура неожиданно оставил тему флэшбэка.

— Боттом. Очень необычная фамилия для Америки, — сказал он.

— Правда, сэр, — ответил Ник, уже привыкавший к почти беспорядочным вопросам. — Тут такая смешная история. Вообще-то фамилия была английской — Бэдхам, но какой-то клерк в эмиграционном бюро на Эллис-Айленде не расслышал. Это как в сцене из «Крестного отца-два», когда юный, не знающий языка Вито Корлеоне получает новое имя.

Мистер Накамура, судя по всему, вовсе не был любителем старого кино. Он снова посмотрел на Ника своим пустым и совершенно непроницаемым японским взглядом.

Ник громко вздохнул. Попытки завязать разговор уже утомили его. Он заявил без обиняков:

— Боттом — необычная фамилия, но мы ее носим уже примерно полтораста лет — ровно столько, сколько моя семья живет в Штатах.

«Хотя у моего сына другая», — подумал он.

Накамура словно прочел его мысли:

— Ваша жена скончалась, но, насколько я понимаю, у вас есть шестнадцатилетний сын, которого зовут…

Миллиардер помедлил, опуская взгляд на электронную книгу, так что Ник увидел его идеальные, выровненные бритвой седые волосы. — …Вэл, — закончил он. — Вэл — это уменьшительное от чего-то, мистер Боттом?

— Нет, — сказал Ник. — Просто Вэл. Был такой старый актер,[8] которого мы с женой любили, и… ну, в общем, его зовут просто Вэл. Я несколько лет назад отослал сына к деду в Лос-Анджелес. К моему тестю, он был профессором в Калифорнийском университете. Там больше возможностей получить образование. Но Вэлу пятнадцать лет, мистер Накамура, а не…

Ник замолчал. День рождения у Вэла был второго сентября, восемь дней назад. Он забыл об этом. Накамура прав — сыну уже шестнадцать. Черт побери! Горло его внезапно сжал спазм, он откашлялся и продолжил:

— Да, вы правы, у меня один ребенок. Сын по имени Вэл. Он живет с дедом по матери в Лос-Анджелесе.

— И вы по-прежнему злоупотребляете флэшбэком, мистер Боттом, — сказал Хироси Накамура. На этот раз ни в выражении лица миллиардера, ни в его интонации не было вопросительного знака.

Ну вот, приехали.

— Нет, мистер Накамура, не злоупотребляю, — твердо ответил Ник. — Было дело. У департамента полиции имелись все основания уволить меня. Через год после гибели Дары я стал полной развалиной. Да, я все еще злоупотреблял им, когда накрылось мое агентство — примерно через год после того, как я ушел… как меня выгнали из полиции.

Сато по-прежнему стоял в свободной позе, а Накамура — прямо, с непроницаемым лицом ожидая продолжения.

— Но я по большому счету справился с пагубной привычкой, — добавил Ник, затем поднял руки и вытянул пальцы.

Он был исполнен решимости ни о чем не просить (при нем все еще оставался козырной туз — причина, по которой его вынуждены нанять), но по каким-то нелепым соображениям нуждался в том, чтобы ему поверили.

— Послушайте, мистер Накамура, — продолжил он, — вы должны знать, что почти восемьдесят пять процентов американцев, по оценке, сегодня используют флэшбэк. Но если коротко, не все из нас наркоманы. Многие из нас прикладываются лишь время от времени… чтобы расслабиться… в обществе… точно так же здесь пьют вино, а в Японии — сакэ.

— Вы всерьез считаете, что флэшбэк облегчает дружеское общение?

Ник набрал воздуха в грудь. Японское правительство восстановило смертную казнь для всех, кто продавал, использовал или просто хранил флэшбэк. В Японии его боялись, как и в мусульманских странах. С той разницей, что в Новом Всемирном Халифате за употребление или хранение флэшбэка шариатские трибуналы выносили лишь один приговор: немедленное обезглавливание, транслируемое на весь мир одним из круглосуточных каналов «Аль-Джазиры». По ним показывали только мусульманские наказания: побитие камнями, отсечение головы и так далее. Тот канал вел трансляции без перерыва и имел обширную аудиторию. Его смотрели и днем и ночью во всем Халифате — на Ближнем Востоке и в Европе, а также в американских городах, где имелись сообщества хаджи, то есть сторонников Халифата, совершивших хадж. Ник знал, что многие немусульмане в Денвере смотрят эти трансляции для развлечения. Когда у Ника выдавалась особенно пакостная ночь, он тоже смотрел.

— Нет, я не хочу сказать, что флэшбэк способствует общению. Я имею в виду, что при умеренном потреблении флэшбэк не вреднее, чем… скажем… телевидение.

Серые глаза Накамуры продолжали сверлить его.

— Значит, мистер Боттом, вы больше не злоупотребляете флэшбэком так, как это было сразу после трагической гибели вашей жены? И если я найму вас, чтобы расследовать убийство моего сына, вы не станете отвлекаться от расследования, используя наркотик для расслабления?

— Именно так, мистер Накамура.

— А вы употребляли наркотик в последнее время, мистер Боттом?

Ник задумался всего на одну секунду.

— Нет. Ни разу. Нет ни желания, ни потребности.

Сато извлек из кармана сотовый телефон — гладкий кусок полированного черного дерева размером меньше, чем НИКК, Национальная идентификационная и кредитная карта. Он положил телефон на полированную поверхность верхней ступеньки тансу, и пять стенных панелей темного дерева в строгом кабинете тут же превратились в экраны. Картинка высочайшего разрешения, хотя и не трехмерная, была четче, чем та, что видна сквозь абсолютно прозрачное окно.

Перед Ником и двумя японцами появились изображения, снятые несколькими камерами меньше четверти часа назад: тайный флэшбэк-наркоман сидит в своей машине на глухой улочке, примерно в четырех милях от особняка.

«О черт», — подумал Ник.

Началась прокрутка изображений.

1.01

Японская зеленая зона над Денвером

10 сентября, пятница

Первая реакция Ника была чисто профессиональной — недаром же он столько лет проработал оперативником в полиции: «Это снималось пятью камерами, по крайней мере две стояли на невидимых беспилотниках. Две — с очень мощными длиннофокусными объективами. Одна камера была ручная, и находился оператор невероятно близко».

На экранах, конечно, был он сам в своем убитом мерине, с опущенными окнами, потому что сентябрьское солнце уже разогрело воздух. Машина стояла под развесистой кроной дерева, в тупике, на заброшенной стройплощадке, где когда-то собирались возвести дорогущие дома. Меньше чем в четырех милях вниз по холму от Японской зеленой зоны, где-то в миле от съезда с I-70[9] на Эвергрин и к «Дженезису». Ник трижды перестраховался, проверяя, нет ли слежки, — хотя зачем потенциальному нанимателю следить за ним до собеседования? Впрочем, это не имело значения. Ему нравилось перестраховываться. Эта привычка неплохо ему послужила за время работы в полиции. Он даже вылез из мерина, оглядел небо и обследовал близлежащие кустарники и сорняки, росшие из недостроенных фундаментов, с помощью старого тепловизора, датчика движения и бинокля с функцией обнаружения невидимых объектов. Ничего.

Ник смотрел на самого себя: вот он сидит на водительском месте и вытаскивает из помятого пиджака единственную ампулу с флэшбэком, которую взял с собой этим утром.

Все трое — он и японцы — наблюдали, как Ник на экранах закрывает глаза, сжимает ампулу, глубоко вдыхает, вышвыривает ее в окно и расслабляется, откинувшись к подголовнику. Через секунду его глаза закатились, как обычно, — начинались видения; рот слегка приоткрылся, как и теперь, когда он смотрел на экраны.

Ник поехал на холм из Денвера рано утром, и у него еще оставалось почти полчаса до того времени, когда он должен был появиться на блокпосту колорадской полиции перед зеленой зоной — первом из трех колец безопасности, которые, насколько он знал, окружали зону. Поэтому он взял только десятиминутную ампулу. «Платишь десять баксов — и десять раз трахаешь», как говорили уличные распространители флэшбэка.

Видеть себя в пяти разных ракурсах (три из них — крупным планом) было все равно что смотреть на тысячи флэшбэкеров, которые клевали носом, сидя чуть ли не на всех перекрестках города. Веки Ника были опущены, но приблизительно треть радужки закатившегося глаза оставалась видимой; глаза метались туда-сюда в ритме быстрого сна. Тело и лицо Ника подергивались на пяти экранах, по мере того как эмоции и реакции почти (но всегда — лишь почти) доходили до соответствующих мышц. Ближайшая из камер засняла серебристую ниточку слюны из левого уголка рта, который судорожно подергивался. Затем последовал крупный план — беззвучно двигающаяся челюсть: флэшбэкер, глубоко погруженный в свои ожившие воспоминания, пытался что-то произнести. Он не договаривал слова — обычная идиотская бормотня наркомана. Микрофон был настроен хорошо, Ник слышал мягкий шорох утреннего ветерка и шелест веток над машиной. Пятьдесят минут назад он ничего этого не замечал.

— Я вас понял, — сказал он через пару минут японцам, казалось поглощенным картинкой на пяти экранах. — Вы хотите досмотреть это дерьмо до конца? Все десять минут?

Да, японцы хотели. Вернее, хотел мистер Накамура. И потому они втроем простояли все десять минут, пока Ник Боттом на экране, такой же помятый и потный, как в реальной жизни, ронял слюну и подергивался, а его черные расширенные зрачки на глазных яблоках, словно сваренных вкрутую под полузакрытыми веками, метались в разные стороны, как две жужжащие мухи. Ник заставлял себя не отворачиваться и не отводить взгляда.

«Здесь ад. И я всегда в аду».[10] Это была одна из немногих некиношных цитат, известных Нику: ее когда-то выдала жена, в университете специализировавшаяся по английской литературе. Даже под страхом смерти Ник не вспомнил бы, откуда эти слова, но подозревал, что это имеет отношение к Фаусту и Дьяволу. Дара, как и ее отец, знала немецкий и несколько других языков. А кроме того, дочь и отец, казалось, знали все пьесы, романы и хорошие фильмы на этих языках. Ник имел диплом судмедэксперта, — довольно необычно для полицейского, даже для детектива из отдела убийств, — но рядом с Дарой и ее отцом он всегда чувствовал себя так, будто получил его обманным путем.

В машине он флэшбэчил на их медовый месяц восемнадцать лет назад, в отеле «Хана Мауи», и теперь радовался, что не выбрал для своего мимолетного удовольствия тогдашних любовных сцен. Он предпочел вновь пережить другое: как они плавали в панорамном бассейне, глядя на Тихий океан, над которым поднималась луна; как бегом неслись под душ, а потом быстро одевались в своем хале,[11] потому что опаздывали к обеду; как шли в обеденный ланай[12] между потрескивающими факелами и разговаривали, поглядывая на звезды, что зажигались в темнеющем небе. Воздух был насыщен ароматом тропических цветов и чистым запахом океанской соли. Ник исключил из сеанса сексуальные воспоминания, меньше всего желая, чтобы во время собеседования брюки его были заляпаны семенной жидкостью. Но теперь он просто радовался тому, что на этом дегенеративном лице не отражаются оргазмы восемнадцатилетней давности.

Бесконечное видео наконец завершилось. Ник Боттом на экране вышел из транса, подергивания прекратились. Он тряхнул головой, провел рукой по волосам, подтянул галстук на шее, посмотрел на себя в зеркало заднего вида, завел машину, — близкий к кончине электродвигатель издал скрежещущий звук, — и тронулся с места. Камеры, даже установленные на летательных аппаратах, не стали следить дальше. Четыре из пяти экранов в комнате снова превратились в старинное черное дерево. Пятый вывел электронную отметку времени и замер.

Хироси Накамура и Хидэки Сато не произнесли ни слова, но переглянулись.

Абсурдная пауза затянулась на целую минуту. Потом Ник сказал:

— Ну хорошо, я до сих пор флэшнаркоман. Я все время хожу под флэшбэком — минимум шесть-восемь часов в день, примерно на столько же времени американцы раньше присасывались к стеклянной сиське телевизора. Ну и что? Вы все равно наймете меня на эту работу, мистер Накамура. И вы заплатите за мой флэшбэк, чтобы я мог вернуться почти на шесть лет назад и восстановить ход расследования убийства вашего сына.

Телефон Сато остался лежать на старинном тансу, и теперь все пять экранов засветились фотографиями двадцатилетнего Кэйго Накамуры.

Ник лишь мельком скользнул по ним взглядом. Шесть лет назад, расследуя дело, он видел немало фотографий Кэйго, живого и мертвого, и не особенно впечатлился. У сына миллиардера были слабый подбородок, косящие карие глаза, идиотская прическа — волосы торчком — и чуть надутый, мрачный, хитроватый взгляд, какой Ник видел у слишком многих молодых азиатов здесь, в Штатах. Ник научился ненавидеть это выражение на лицах молодых богатых говнюков из Японии, приезжавших поглазеть на американские трущобы. Единственные заинтересовавшие его фотографии Кэйго Накамуры были сделаны на месте преступления и в анатомичке: громадная улыбка, в которой разошлись, правда, не губы, а шея парня, располосованная ножом, — сверкающая белизна позвонков внутри рваной раны. Неизвестный убийца, перерезав горло молодому наследнику, чуть не отделил голову Кэйго от туловища.

— И если вы меня наймете, то именно благодаря флэшбэку, — вполголоса сказал Ник. — Хватит бродить вокруг да около. Перейдем к сути. У меня сегодня есть и другие дела, другие встречи.

Последнее было самой большой ложью в жизни Ника.

Лица Накамуры и Сато оставались совершенно непроницаемыми и вроде бы безучастными, словно Ник Боттом уже ушел из кабинета.

Накамура покачал головой. Теперь Ник увидел признаки возраста на его лице — небольшие, но растущие мешки под глазами, морщинки, убегающие из уголков глаз.



— Вы ошибаетесь, считая себя незаменимым, мистер Боттом. У нас есть распечатки всех полицейских отчетов, сделанных как до, так и после кибератаки, как в то время, когда вы участвовали в следствии по делу моего сына, так и после вашего отстранения. У мистера Сато имеется полный комплект документов о действиях Денверского департамента полиции.

Ник рассмеялся. Он впервые увидел гнев в глазах пожилого миллиардера и был рад этому.

— Не лукавьте, мистер Накамура, — сказал он. — Вы прекрасно знаете, что «все» документы за период моего руководства следствием и после него, предоставленные департаментом, — это десятая часть того, что имелось в электронном виде. Бумага — охеренно дорогая штука, чтобы печатать на ней тонны всякого говна, пусть даже для пробивного японского миллиардера со связями в Белом доме. Сато никогда и не видел материалов дела… верно, Хидэки-сан?

От издевок и фамильярного тона выражение лица Сато ничуть не изменилось — просто его глаза, и без того холодные, стали черными льдинками. В них больше не было ни малейшего намека на любопытство.

— Так что если вы хотите возобновить расследование, вам нужен я, — продолжил Ник. — В последний раз предлагаю бросить всю эту хрень и перейти к делу. Сколько вы мне заплатите за работу?

Накамура молча смотрел на него несколько мгновений, потом вполголоса проговорил:

— Если вам удастся найти убийц моего сына, мистер Боттом, я готов заплатить вам пятнадцать тысяч долларов. Плюс покрытие расходов.

— Пятнадцать тысяч новых баксов или старых долларов? — спросил Ник, стараясь скрыть волнение.

— Старых, — сказал Накамура. — Плюс расходы.

Ник сложил руки на груди, словно задумавшись, но на самом деле это была попытка сохранить равновесие. Он вдруг почувствовал, что может вот-вот потерять сознание.

Пятнадцать тысяч старых долларов равнялись двадцати двум с небольшим миллионам новых. У Ника сейчас было около ста шестидесяти тысяч новых баксов на его НИКК, и он был должен несколько миллионов прежним приятелям, букмекерам, торговцам флэшбэком и акулам-процентщикам.

«Шестьдесят миллионов баксов. Господи Иисусе».

Ник пошире расставил ноги, чтобы его не качало. Продолжая играть крутого парня, он постарался говорить энергичнее.

— Хорошо. Я хочу, чтобы вы сразу же перевели на мою карточку пятнадцать тысяч старых долларов. И без всяких там штучек… то есть без всяких ограничений, трюков и хитростей, мистер Накамура. Нанимайте меня и переводите деньги. Сейчас. Или вызывайте гольфмобиль, чтобы меня отвезли к моей машине.

На сей раз настала очередь миллиардера рассмеяться.

— Вы считаете нас дураками, мистер Боттом? Если мы переведем деньги сейчас, вы при первой возможности дадите деру и потратите все на флэшбэк.

«Конечно потрачу, — подумал Ник. — Я бы снова стал живым. И достаточно богатым, чтобы провести остаток нашей с Дарой жизни вместе — несколько раз пережить все заново».

У него все еще кружилась голова. Он сказал:

— Что же вы тогда предлагаете? Половину сейчас, а вторую половину, когда я найду убийцу?

Семи с половиной тысяч долларов хватило бы для пребывания под флэшбэком в течение нескольких лет.

— Я переведу нужную сумму на вашу НИКК, — ответил Накамура, — и буду пополнять ваш счет по мере необходимости. Но имейте в виду, что это — на текущие расходы. В новых долларах. Пятнадцать тысяч старых долларов поступят на ваш личный счет, лишь когда убийцу моего сына найдут и эту информацию подтвердит мистер Сато.

— Когда вы прикончите парня, на которого я покажу, ага, — заметил Ник.

Мистер Накамура сделал вид, что не расслышал. Секунду спустя он проговорил:

— Наш целостный контракт передан на ваш телефон, мистер Боттом. Можете на досуге изучить его. Ваша электронная подпись активирует контракт, и тогда мистер Сато отправит на вашу НИКК сумму на первоначальные расходы. А пока я попросил бы вас отвезти мистера Сато назад в Денвер.

— Это еще с какой стати?

— Меня вы больше не увидите, мистер Боттом, до конца расследования. Но вы будете часто встречаться с мистером Сато. В интересах расследования он будет на связи с вами в любое время. Сегодня я хочу, чтобы он опробовал вашу машину и увидел ваше жилье.

— Опробовал мою машину? — рассмеялся Ник. — Увидел мое жилье? Это еще зачем?

— Мистер Сато никогда не видел универмага «Беби-гэп», — сказал Хироси Накамура. — Ему это будет любопытно. На этом наш разговор закончен, мистер Боттом. Всего доброго.

Миллиардер сделал легчайший поклон — пренебрежительно-слабый, почти незаметный.

Ник Боттом не поклонился в ответ. Он развернулся на пятках и пошел назад, к гэнкану и своей обуви, на каждом шагу ощущая обнаженным большим пальцем мягкий татами.

Хидэки Сато совершенно беззвучно пошел следом.

2.00

Лос-Анджелес

10 сентября, пятница

Вэл полулежал внутри V-образной конструкции, где ржавая сталь встречалась с обгаженным голубями бетоном, — под разрушающейся эстакадой и высоко над заброшенным участком 101-го. И неподалеку от остатков Юнион-стейшн. Вэл любил это место потому, что здесь было прохладно — температура в тени заметно отличалась от уличной, — а еще круто. Ему нравилось думать, что эти конструкции из решетчатых ферм и бетона, вроде той, где он сейчас расположился с ребятами, были контрфорсами какого-нибудь заброшенного готического собора, а он — горбуном, бродившим среди горгулий. Типа Чарльза Лоутона.[13] Наверное, любовь к старым фильмам, подумал Вэл, — единственное, что он унаследовал от предка, прежде чем этот сукин сын бросил его.

Остальные ребята из его флэшбанды уже выходили из флэшбэка. Подергивания и слюни, стекающие изо рта, сменились зевотой, потягиваниями и криками.

— Кайф! — выкрикнул Койн.

За всю историю этой компании оборванцев, неоперившихся беложопых юнцов, Койн больше любого другого подходил под определение вожака.

— Охеренный кайф! — отозвался Джин Ди, высокий прыщавый парнишка, рассеянно чесавший у себя в паху: он уже вышел из флэшбэка и явно пытался сделать то, чего не смог во время реального изнасилования.

— Сунь ей еще раз, Бен! — воскликнул Сули.

Татуировки целиком покрывали не только руки этого мускулистого шестнадцатилетнего парня, но и лицо, напоминавшее боевую маску маори.

Манк, Тухи, Костолом и Динджин, подергиваясь, выходили из повторных получасовых сеансов и пока молчали — только позевывали, рыгали и пердели. Эти четверо были на год, на два младше Вэла и трех других парней (при том, что Костолом — Кальвин — был самым высоким, здоровым и тупым из восьмерых). Ни одно из их сексуальных поползновений не продолжалось больше минуты, после чего случалось преждевременное… как его там? А потому Вэл недоумевал: «На что эти кретины флэшбэчили остальные двадцать девять минут?» На то, как они срывали с нее одежду? На то, как убегали? Или на одно и то же Волшебное мгновение тридцать раз подряд, точно на заезженном блюреевском диске?

Группа снова и снова флэшбэчила на изнасилование девственницы-латиноамериканки, совершенное чуть больше часа назад. План — разработанный в основном Койном — состоял в том, чтобы поймать одну из хорошеньких латинок-четвероклашек по пути в школу и всей компанией сломать ей целку.

— Отловим одну из таких целочек, у которой кудряшки только-только завелись над расщелинкой, — витиевато выразился Койн. — Потом сможем неделями флэшбэчить и кончать на это.

Но им не удалось уволочь маленькую хорошенькую четвероклашку. Всех этих хорошеньких маленьких латиночек привозили в школу вооруженные отцы или старшие братья в гибридных машинах с низкой подвеской, что грохотали по городским улицам. Девственницы на задних сиденьях глядели наружу через пуленепробиваемые стекла. В конце концов пришлось уволочь Дрочилу Марию, дебильную девчонку из девятого класса их собственной школы. Чисто теоретически ДМ, возможно, и была еще девственницей — когда Койн, первым из всех, присунул ей, появилось немного крови, — но вид ее обнаженного тела (складки жира над дешевыми трусиками; одутловатое, белое лицо, вроде куска теста; бездумный взгляд устремленных в небеса глаз; крупные, но уже словно постаревшие сиськи, обвислые, с дряблой кожей) совсем не возбудил Вэла. Он сказал, что во время изнасилования будет стоять на атасе.

Вэл флэшбэчил вместе с остальными под дорожной эстакадой, но всего десять минут: на свой четвертый день рождения в Денвере. Он часто возвращался к этому празднику. Где-то он прочел о схожих повадках шизофреников, которые постоянно прижигали руки сигаретами и тем напоминали себе, что все еще живы.

Семь вернувшихся к жизни парней растянулись теперь на открытых фермах. Они любили так делать — но никому не хотелось лежать на узких стальных полосках, в шестидесяти футах над пустым хайвеем, когда их тела эпилептически дергались под флэшбэком. На всех были дырявые джинсы, черные военные ботинки и выцветшие интерактивные футболки того типа, что носили почти все школьники средних классов: спереди и сзади — портреты крутых чуваков вроде Че и Фиделя, Гитлера и Гиммлера, Мао-как-его-там и Чарльза Мэнсона, Мохаммеда аль-Аруфа и Усамы бен Ладена. Обо всех этих типах ребята почти ничего не знали. У Койна на футболке были поблекшие портреты Дилана Клеболда и Эрика Харриса,[14] интерактивные — они оживали и вели разговор, если к ним обращались. Вэл и другие знали про Клеболда и Харриса лишь одно: те были крутыми киллерами примерно того же возраста, что и ребята из их крохотной жалкой флэшбанды. Эти Клеболд и Харрис попытались замочить всех в своей школе, когда такое еще казалось новым — в прошлом веке, во времена динозавров и республиканцев.

Вэл, как и другие парни, бездельничавшие и курившие здесь, высоко над шоссе, часто думали и разговаривали о том, как перемочить всех в школе. Проблема, разумеется, состояла в том, что школы перестали быть легкой целью. Клеболду и Харрису было нетрудно (правда, говорили, что они все равно не довели дело до конца — их пропановая бомба даже не взорвалась). Сегодня почти во всех классах школы, где учился Вэл (рядом с Центром предварительного заключения на стадионе «Доджер»), число вооруженных охранников сравнялось с числом учеников. Местные ополченцы защищали тех недоумков, которые ходили в школу и домой без присмотра. И даже учителей, черт бы их драл, обязывали носить оружие и регулярно ходить на тренировочные стрельбы в тир лос-анджелесской полиции — в здании бывшего завода по розливу кока-колы неподалеку от Сентрал-авеню.

Койн встал, расстегнул ширинку и принялся мочиться в пустоту. Струйка мочи, описывая дугу, падала с высоты шести этажей на поросшее сорняками шоссе. Это вызвало настоящую эпидемию — всем захотелось помочиться. Первыми примеру вожака последовали Манк, Тухи Костолом, Динджин, потом — Сули и Джин Ди и, наконец, Вэл. Ему пока не приспичило, но длительные флэшбэки часто вызывали малую нужду, и Вэл не хотел, чтобы остальные догадались о его столь кратковременной отключке: ведь все остальные флэшбэчили на изнасилование час, а то и больше. Вэл расстегнул ширинку и присоединился к писающим мальчикам.

— Эй, стойте! — закричал Койн, прежде чем Вэл и младшие парни успели закончить.

По бетонному каньону 101-го хайвея разнесся рев. Перестать мочиться, если уж начал, довольно трудно, но Вэлу это удалось. Внезапно под ними пронеслись с десяток «харлеев». На мускулистых телах мотоциклистов — в местах, не закрытых черной кожей, — виднелись татуировки. Длинные волосы, черные и русые, свободно развевались.

— Бляха-муха, они жгут настоящий бензин! — воскликнул Джин Ди.

Мотоциклисты проехали, не подняв голов, хотя ребята наверху, выпроставшие своих маленьких петушков над бездной, были прекрасно видны. Ревущие «харлеи» неслись со скоростью миль восемьдесят в час.

— Черт, вот бы оказаться сейчас на этой дороге, в миле отсюда, — выдохнул Сули.

Все знали, что он имеет в виду. На протяжении примерно мили с дороги не было ни одного съезда, а дальше часть 101-го провалилась во время Большой войны, образовав пропасть шириной в двенадцать футов и глубиной около шестидесяти. На темном дне валялись бетонные блоки с торчащей арматурой, перекрученные, ржавые обломки давно разбившихся машин и — как говорили — скелеты других байкеров. Крутые ездоки устроили там что-то вроде бетонного трамплина, на который заезжали с сумасшедшей скоростью, не более чем по трое одновременно, чтобы перепрыгнуть через провал и мчаться дальше к первому незабаррикадированному выходу: там 101-й хайвей пересекался с тем, что осталось от Пасадинского шоссе. Вэл бывал в том месте и видел провал с обеих сторон эстакады шоссе, видел пятна засохшей крови, порванную резину, замысловатые штабеля хрома и стали с западной стороны трамплина. Но за Аламеда-стрит 101-й чуть загибался на север, и с моста трамплин не был виден.

Ребята жадно смотрели, как уменьшаются в размерах байкеры. «Харлеи» уже перестраивались, тесня друг друга, чтобы занять более выгодную позицию. Громадный волосатый вожак с красными татуировками, наколотыми настоящей кровью, шел первым, ускоряясь на повороте. Вэл слушал, как вокруг них усиливается рев двигателей, словно бросая вызов смерти, и ощущал где-то внутри нарастающее физическое возбуждение: такого не было, когда остальные трахали бедную Дрочилу Марию.

Койн поймал взгляд Вэла и улыбнулся; на его тонкой нижней губе висела сигарета. Вэл знал, что у старшего приятеля тоже стояк. В такие моменты он чувствовал себя слегка голубым.

Он громко сплюнул вниз, чтобы скрыть румянец и смущение, застегнул ширинку и повернулся спиной к другим. Рев «Харлеев» усилился, достиг максимума, а потом стал слабеть, удаляясь к западу.

Койн залез под свою футболку сзади и вытащил что-то из-под ремня джинсов.

— Ни хера себе! — воскликнул маленький Динджин. — Пистолет.

Это и в самом деле был пистолет. Все семеро сгрудились вокруг Койна, присевшего на загаженном голубями карнизе.

— «Беретта» девятого калибра, — прошептал Койн тесному кружку голов. — Вот тут предохранитель. — Он подергал туда-сюда маленький рычажок. Вэл догадался, что красная точка означает «огонь». — Вот это, чтобы магазин вынимать…

Койн нажал кнопочку на стволе за предохранителем. В другую его руку выскользнула штуковина — магазин, или обойма, или как ее там.

— На пятнадцать патронов, — пояснил он. — Может выстрелить и без магазина, если в патроннике есть патрон.

— Слушай, дай подержать. Ну дай? — выдохнул Сули. — Пожалуйста. Я просто, ну как это… Я просто вхолостую крючок нажму.

— Это все равно что трусов девчонке не снимать и тыкаться вхолостую? — спросил Манк.

— Заткнись! — хором проговорили Вэл, Койн, Сули и Джин Ди. Они не любили, когда младшие члены шайки встревали в разговор, нарушая старшинство.

Койн поднял полуавтоматический пистолет без магазина и направил на Сули.

— Дам, если ты знаешь, как с ним обращаться. Вот сейчас он может выстрелить?

— Не-е-е, — рассмеялся Сули. — Обойма-то…

— Магазин, — поправил Койн.

— Ну да. Магазин-то вынут. Я вижу пули в… магазине. Так что он не может стрельнуть.

Вэл тоже видел пули в магазине, по крайней мере верхнюю: в медной оболочке, со свинцовым носом с зазубринкой наверху, словно кто-то процарапал ее ножом. Это вызвало у него какое-то странное возбуждение — такое же, как и рев «харлеев».

— Ты идиот, — сказал Койн Сули. — Мог бы убить себя, меня или кого другого из крысят, что тут пердят.

Койн оттянул затвор старого пистолета, и из него выскочила пуля, которая была в патроннике. Свободной рукой Койн поймал патрон, пулю, или как это называется.

— Одна была в патроннике, — вполголоса сказал Койн. — Ты бы себе хер отстрелил. Или кого-нибудь из нас кокнул.

Сули усмехнулся и быстро заморгал, пристыженный, но все еще горевший желанием подержать в руках оружие — настолько, что даже не выказал обиды.

«Этот идиот вполне мог бы пристрелить кого-нибудь из нас», — подумал Вэл.

Койн переместил предохранитель так, что красная точка стала не видна, нажал крючок, отчего затвор снова сместился вперед, и протянул пистолет Сули, самому старому своему другу и первому ученику. Остальные ребята обступили Сули, а Койн и Вэл отошли на три шага назад.

Вэл повернулся в сторону города.


На юго-восток от него простирался центр с остатками небоскребов, включая обрубок башни Американского банка (старые пердуны вроде его деда все еще говорили «Библиотечная башня») и вертикальную глыбу «Аон-центра». Большинство других сохранившихся небоскребов были заброшены и стояли в черных антитеррористических презервативах.

Но Вэл не смотрел на старые здания.

Он видел Лос-Анджелес, как и все в эти дни, разделенным на зоны, контролируемые разными шайками, — словно районы города перед его глазами были выкрашены в разные цвета. На юг и восток — латинская зона, в основном владения реконкисты. Прямо на юг, за пустыми каньонами центра, — кварталы, где хозяйничали ниггеры и узкоглазые, а вокруг них — опять районы реконкисты. За спиной Вэла располагались части города, где властвовали банды китайцев, азиатов и всяких желтозадых; все они медленно, но верно вытеснялись реконкистой. Еще дальше на запад и север, в особенности на холмах, англосаксы превратили Малхолланд-драйв в частную дорогу и защищали теперь свои возвышенные участки при помощи не только ворот, но также отрядов самообороны и электрических заборов. Японская зеленая зона лежала далеко к западу от 405-го хайвея, в горах, где прежде находился Гетти-центр.[15] Теперь там были рвы, электрические заборы, патрули и зоны, где беспилотники открывали огонь без предупреждения. В Лос-Анджелесе имелись и сотни других, менее важных, но яростно защищаемых районов. И Вэл знал, что в каждом, черт бы их драл, есть пропускные пункты, блокпосты и зоны, где стрельбу начинают без предупреждения.

Настоящая ночная развлекуха происходила там, где жили богатые говнюки, — Беверли-Хиллз, Бель-Эйр, Пасифик-Палисейдс и отчасти Санта-Моника. Но у деда Вэла не было машины, чтобы взять ее без спросу, а потому Вэл и не пытался попасть туда. Да и все равно их шайке было не попасть в эти огороженные и охраняемые районы обитания богатых говнюков. Маленькая никчемная банда Койна передвигалась пешком, и Тихий океан оставался для нее недостижимым, как Луна.

— Хочешь подержать? — спросил Койн у Вэла.

Перед этим Койн обошел всех по кругу, протягивая каждому полуавтоматическую «беретту», точно священник — облатку. Теперь настал черед Вэла.

Вэл взял пистолет. Его удивило, насколько тяжелым тот оказался — даже при том, что магазин остался в руке Койна. Рукоятка с насечкой, или ручка, или как ее там, холодила потную ладонь. С видом человека, понимающего, что он делает, Вэл оттянул затвор и посмотрел в пустой патронник.

— Класс, да? — спросил Койн.

Остальные шесть парней толпились позади него, как верные прислужники, да они и были верными прислужниками.

— Ага, класс, — одобрил Вэл и прицелился в далекий обрубок башни Американского банка. — Бах, — вполголоса сказал он.

Койн рассмеялся. Шестеро парней за его спиной по-идиотски захихикали.

Вэл думал о том, кого бы он пристрелил, если бы Койн дал ему пистолет с полным магазином. Конечно, деда, хотя что такого Леонард сделал Вэлу? Только хлопотал над ним, словно суррогатный родитель. Кого-нибудь из учителей по дороге в школу или домой? Но если он кого-то и ненавидел, то лишь одну миссис Дэггис, учительницу английского в девятом классе, которая заставила его читать то долбаное сочинение перед всеми одноклассниками. После этого Вэл в школе никакой такой херни больше не писал. Вообще-то он любил писать, а в тот раз просто забылся.

Нет… постой…

Вэл понял: будь у него пистолет, он бы пробрался в Денвер и выстрелил бы в живот своему предку. Он знал, что ему туда не улететь. Черт, пассажиров в аэропорту теперь раздевают догола, просвечивают и обнюхивают все отверстия разными датчиками, убеждаясь, что те не насовали себе в жопу семтекса.[16] А кроме того, путешествовать по воздуху могут только японцы и самые богатые американцы вроде мамаши Койна.

Нет, добираться придется автостопом: каким-то образом проделать тысячи миль по стране, где орудуют разбойничьи банды, не попасться в руки отрядов самообороны и федеральной полиции, миновать огороженный Лас-Вегас, проехать по городским хайвеям, о которых знают только цыгане-дальнобойщики, появиться в Денвере после шести лет изгнания, найти своего предка и…

Вэл понял, что Койн стоит, протянув руку и раскрыв ладонь, в ожидании, когда приятель вернет пистолет. Он протянул «беретту» Койну. Тот ловким движением вставил магазин, оттянул затвор и осторожно вернул его на место. Теоретически пуля теперь находилась в стволе, а еще тринадцать — или четырнадцать? — ждали в магазине.

— Классная штучка, — сказал Койн.

— Штучка-дрючка, — добавил Сули. Остальные шестеро захихикали. Вэл ждал.

— Классная штучка, — повторил Койн. — Теперь нужно заняться чем-нибудь настоящим.

— Чем-нибудь настоящим, — словно эхо, отозвался Сули.

— Заткнись, жопа, — сказал Койн.

— Заткнись, жопа, — эхом отозвался Сули и заткнулся с идиотской ухмылкой.

— Надо взять ее и прикончить кого-нибудь, — сказал Койн, обводя каждого по очереди своими серыми глазами. — Кого-нибудь особенного.

— Амхерста? — предложил Джин Ди.

Амхерст был директором их школы.

— В жопу твоего Амхерста, — сказал Койн.

Шесть ребят — все, кроме Вэла, думавшего о том, как бы кокнуть предка, — слушали так внимательно, что у них челюсти отвисли.

— Чтобы получать полный кайф под флэшбэком, — заявил Койн, — мы должны шлепнуть кого-нибудь сильно важного. Такого, про кого никто и не думает, что его могут шлепнуть. Такого, чтобы наши рожи двадцать четыре часа крутили по всем семи новостным каналам, хотя нас и не смогут поймать.

— Кинозвезду? — выдохнул Джин Ди.

Парнишка с огромными угрями начал проникаться этой идеей.

Койн покачал головой.

— Нет ничего слаще, чем флэшбэчить, после того как замочишь кого-нибудь, — сказал он.

До семнадцатилетия Койну оставался месяц; потом — обязательный призыв в армию. Вэлу до этого кошмара оставалось еще одиннадцать месяцев.

— Но это должен быть кто-то особенный, — сказал Койн, переводя взгляд с одного парня на другого.

Теперь даже у Вэла проснулся интерес.

— Так кто же? — спросил Костолом.

— Какой-нибудь япошка, — ответил Койн.

Остальные разразились смехом.

— Укокошу япошу! — воскликнул Сули. — Ухлопаю желтожопого!

Вэл покачал головой.

— У них слишком крутая охрана. А машины бронированные. И телохранители-ниндзя, и хмыри из службы безопасности, и беспилотники — всего до жопы. А их зеленая зона… ну то есть нам туда не… их тебе не достать, Койн.

— А вот и достать, — возразил тот. — В этой «беретте» пятнадцать патронов. Я могу заполучить еще три таких полуавтомата и могу достаточно близко подойти к настоящему живому японскому советнику. С такого расстояния даже Динджин не промахнется. Флэшбэчить на это дело — чистое золото. Ну, кто со мной?

Шестеро из семерых парней бурно выразили восторг и согласие, вскидывая вверх растопыренные пальцы. Вэл просто смотрел в серые, слегка безумные глаза Койна, и продолжалось это целую минуту.

Потом Вэл медленно кивнул.

Молодежная флэшбанда сошла с выступающего карниза и двинулась через густые заросли деревьев и сорняков в Эль-Пуэбло — самый старый квартал Лос-Анджелеса, донельзя запущенный, с церковью, оскверненной граффити. Там тусовались торговцы флэшбэком и оружием.

1.02

Денвер

10 сентября, пятница

Сато сначала никак не мог втиснуться на сиденье машины, а потом — застегнуть этот чертов ремень.

Ник, теперь вместе с Сато, миновал в обратном направлении три кольца безопасности: личные ниндзя мистера Накамуры, или кем они там были, передали его службе безопасности японской зоны, а японцы — полицейским штата Колорадо и агентам ДСБ, Дипломатической службы безопасности госдепартамента, охранявшей иностранных дипломатов. Те отдали Нику его «глок» девятого калибра в застегнутой кобуре. Ник забрался в мерина и был готов тронуться, вот только Сато никак не мог втиснуться на свое место.

— Извините. Сиденье регулируется электроприводом, но он перестал работать, — пробормотал Ник, когда туша Сато заполнила пространство между сиденьем и Торпедо. — Да и ремень давно собираюсь починить — вот заело его.

Ремень безопасности вытянулся дюймов на двадцать, едва доходя до плеча Сато, а дальше не желал.

— А подушка у вас есть? — спросил шеф службы безопасности.

— Гмм… — пробормотал Ник, но тут вспомнил, что машину осматривали на въезде. Сато должен был знать, что подушек безопасности на старом гибриде нет, ни одной. Ник продал их много лет назад.

Сато целую минуту возился с рычагами электропривода. Когда Ник вылез из машины и подошел к нему, чтобы внести свою лепту в бессмысленную возню с рычажками, японец упер ноги в полик, издал рычащий гортанный звук, на манер борца сумо, и выпрямил ноги. Заклиненное сиденье со скрежетом отъехало до упора, опоры чуть не сорвало с направляющих, а спинка почти коснулась заднего сиденья.

Сато крякнул еще раз на манер тяжеловеса и изо всей силы дернул заклинивший ремень. Что-то в механизме сломалось, и на животе Сато свободно повисли три ярда ремня. Он остался в полулежачем положении, но теперь был на два фута дальше от капота, чем Ник. Затем японец застегнул ремень.

Ник вернулся на свое место и нажал на газ. Он бы поднял окна, чтобы не слышать смеха агентов ДСБ, но было слишком жарко, а с разряженными батареями кондиционер не работал.

Разряженные батареи были проблемой.

Ник сунул свой мобильник в гнездо на торпеде. Навигационное устройство сообщило, что кратчайшее расстояние до «Черри-Крик-молла» — тот же путь по бульвару Спир, потом по Шестерке, потом по I-70, потом через выезд на Эвергрин до зеленой зоны, только все это в обратном порядке, — составит 29,81 мили. Ребята из ДСБ подзарядили мерина своим высокоскоростным зарядным устройством на 240 вольт, но и приборы машины, и телефон свидетельствовали, что зарядки хватит на 24,35 мили. Даже с учетом того, что съезжать с холмов по I-70 можно холостым ходом.

Меньше всего Нику хотелось застрять именно в эту пятницу, с мистером Хидэки Сато, где-нибудь на бульваре Спир (возможно, на территории реконкисты, к югу от центра), в пяти милях от места назначения.

«А ну его в жопу, — уже не в первый раз этим утром подумал Ник. — Была не была».

Мерин зарычал, зашипел и загрохотал, устремляясь прочь из зеленой зоны, к I-70. Сато почти лежал в сломанном и полностью откинутом пассажирском кресле, так далеко, что создавалось впечатление, будто Ник — шофер, а Сато — пассажир на заднем сиденье. Выглядело это нелепо, но объемистого шефа службы безопасности вроде не беспокоило. Сложив мозолистые руки у себя на животе, японец поглядывал на деревья и небеса.

Взглянув на небо, Ник спросил:

— Мистер Сато, как вам удалось заснять меня во время флэшбэка в тупике? Некоторые кадры смотрятся так, словно сделаны футов с десяти.

— Так и есть.

Ник попытался ускориться на съезде к междуштатной, но мерин был не настроен ускоряться, даже при съезде под уклон. Хорошо хоть, движение на I-70 было не напряженным, и Ник легко влился в поток. В прежние времена — Ник хорошо их помнил — семья могла выехать на I-70 и проехать тридцать четыре тысяч миль, съезжая с междуштатных только для заправки, примерно в пятистах милях от Денвера, на высокогорье в пустыне Юты, перебраться на I-15 и не сворачивать с нее вплоть до самого Лос-Анджелеса, где дорога заканчивалась: у Тихого океана, на Санта-Моника-Пир.

Теперь искатель приключений мог сесть в машину и проехать девяносто восемь миль на запад от Денвера по I-70 — до Вейла, где еще можно было рассчитывать на защиту со стороны федерального правительства и властей штата. За Вейлом хозяйничали драконы.

— Как вашему человеку удалось подкрасться ко мне с камерой на десять футов? — спросил Ник.

— Костюм-невидимка.

Невысокий, но до нелепости здоровенный японец, казалось, совершенно расслабился.

Ник воздержался от реплики. Костюмы, изготовленные по технологии «стелс», были аксессуарами спецслужб вроде прежнего ЦРУ, давно распущенного, да еще мелькали в научно-фантастических фильмах. Разве можно было оправдать расходы на костюм-невидимку для наблюдения за каким-то Николасом Боттомом, вызванным на собеседование? Даже если им позарез нужно было его снять, чтобы выбить из колеи, как во время собеседования, то на черта такой костюм? И как им удалось доставить оператора в костюме-невидимке так близко к машине Ника, прежде чем он ушел во флэшбэк? Они что — привезли его в автомобиле-невидимке? Какая-то херня из древних историй про Джеймса Бонда. Просто смешно.

Сато наверняка пошутил. Но Ник сохранил профессиональную способность улавливать самые слабые физические и звуковые свидетельства лжи. С некоторыми типами из трущоб это было легко — у преступника просто шевелились губы. И вот по поведению Сато он ничего такого не чувствовал. Порой у японца случались неприкрытые вспышки презрения, отвращения и любопытства по отношению к Нику — и больше ничего. Под этим слоем, который европеоиды вроде Ника относили на счет азиатской непроницаемости, у шефа службы безопасности была еще одна — возможно, профессиональная — маска.

— Съемки с воздуха, — не отставал Ник. — Все сделаны с помощью мини-беспилотников?

— Не только мини, — вполголоса сказал Сато. — И один управлялся со спутника.

Ник громко рассмеялся. Сато не последовал его примеру, даже не улыбнулся.

«Задействовать полноразмерный беспилотник и разведспутник, пусть даже принадлежащий „Накамура груп“, чтобы подсмотреть, как я нюхаю флэшбэк?»

Ник рассмеялся про себя.

Сато продолжал лежать в позе упавшего Будды, сплетя пальцы на обширном, но тренированном животе.

Ник чуть притормозил на шестипроцентном уклоне, замедляя ползущую машину до минимума в тщетной надежде, что подзарядное торможение добавит немного жизни в умирающие литиево-ионные аккумуляторы и он сумеет доехать до дома. Другие проржавевшие ведра, посигналив, обгоняли его. Машины на водородных двигателях молнией проносились по ВИП-полосе I-70 — самой левой.

Он переменил тему, желая разговорить Сато.

— Как вы перевели «мерин» вашему боссу?

— «Жеребец с удаленными яйцами». Ведь это верный перевод, да?

— Да, — подтвердил Ник. — Но разве у вас в Японии нет меринов — старых гибридных автомобилей с удаленными бензиновыми двигателями?

— В Японии они запрещены, — сказал Сато. — Машины в Японии осматриваются каждый год и должны отвечать всем современным стандартам. Там очень мало машин старше трех лет. Автомобили с водородными двигателями — у вас ведь так говорят? — норма для Японии.

«Автомобири».

Ник продолжал тормозить, глядя на приборный щиток, пытаясь поддерживать жизнь в аккумуляторах и разговор. — Мистер Накамура, похоже, не любит старые фильмы, — заметил он.

Сато издал низкий звук — частью горловой, частью грудной. Ник понятия не имел, что это могло означать. Нужно было менять тему.

— Знаете, — сказал он, — эта идея параллельных действий… ничего из нее не выйдет.

— Парарерьных? — переспросил Сато.

Ник и глазом не моргнул, спрашивая при этом себя: может, он всего лишь хотел, чтобы Сато произнес слово «параллельных» на японский манер?

— Эта идея мистера Накамуры. Он считает, что вы должны повсюду следовать за мной и сообщать обо всем, что я вижу и слышу, то есть вести параллельное расследование. Из этого ничего не выйдет.

— Почему не выйдет, мистер Боттом?

— Вы прекрасно знаете почему, — отрезал Ник.

Машина подъезжала к подножию холма. Дальше начинались высокие и большей частью ровные прерии, которые тянулись на восток мимо Денвера миль на восемьсот, до Миссисипи. Через несколько минут Нику предстояло решить, что делать дальше: двигаться так же на север и затем на восток, по I-70, до «Мышеловки», где свернуть на I-25 и немного проехать на юг до бульвара Спир, — или же свернуть направо и по Шестому хайвею добраться до бульвара Спир. Именно по Шестерке он добирался до зеленой зоны. Этот путь был чуть короче, но по I-70 ехать на издыхающих аккумуляторах было несколько легче.

— Мои свидетели и подозреваемые не будут говорить в присутствии джапа, — продолжил Ник. — Простите, лица японской национальности. Вы меня понимаете.

Сато что-то прорычал — возможно, соглашаясь. Ник повернулся и оглядел шефа службы безопасности с ног до головы.

— Шесть лет назад, когда убили Кэйго, вы не были ни помощником Накамуры, ни работником службы безопасности, сотрудничавшей с денверской полицией. Иначе я бы вас запомнил.

Сато ничего не ответил.

В последнюю секунду Ник свернул на съезд к Шестерке. Чем короче, тем лучше. А не будет лучше, так пусть будет хуже, черт побери.

Все показатели зарядки теперь мигали желтым или даже красным. Но Ник знал, что даже при нулевых значениях мерин, как и он сам, способен протащиться еще несколько миль.

— Так почему вы не приехали в Штаты с мистером Накамурой, когда его сына убили? — спросил Ник. — Мне кажется, что как глава службы безопасности именно вы в первую очередь и должны были разговаривать с нашей полицией. Но вашего имени даже нет в документах.

И опять Сато промолчал. Он чуть ли не спал. Веки его были почти — но не полностью — закрыты.

Ник снова посмотрел на японца и вдруг все понял.

— Вы были в службе безопасности Кэйго, — негромко проговорил он.

— Я и был всей его службой безопасности, — пояснил Сато. — Его жизнь была в моих руках, пока он снимал здесь фильм об американцах и злоупотреблении флэшбэком.

Ник потер подбородок и щеки, ощущая жесткую щетину — утром он спешил и побрился небрежно.

— Господи Иисусе.

Мерин продолжал гудеть и грохотать. Подзарядное торможение помогло немного, хотя это никак и не отразилось на расхлябанных приборах. Ник подумал, что, может быть, они все-таки дотянут до гаража в «Черри-Крик-молле».

— Вашего имени не было в документах, — сказал наконец Ник. — Я в этом уверен, даже под флэшбэком можно не проверять. Значит, вы не засвечивались. И Накамура ни словом об этом не обмолвился во время расследования. У вас были важные сведения об убийстве Кэйго Накамуры, но вы с боссом не сообщили их денверской полиции и всем нам.

— Я не знаю, кто убил Кэйго Накамуру, — тихо сказал Сато. — Мы… на короткое время расстались. Когда я его нашел, он был мертв. Мне нечего было сообщить полиции. Оставаться в Штатах и дальше для меня не имело смысла.

Ник рассмеялся резким, профессиональным смехом полицейского.

— Человек нашел тело и бежит из страны… ему нечего сообщить полиции. Очень мило. Пожалуй, главный вопрос вот в чем: почему вы продолжаете работать на Хироси Накамуру, если его сын был убит, находясь на вашем попечении?

Говорить такие вещи было жестоко. Несколько секунд у Ника мурашки бежали между лопаток — вот сейчас этот громила выстрелит через спинку водительского сиденья. Но вместо этого Ник услышал только негромкий вздох, а потом Сато сказал:

— Да, это важный вопрос.

И тут Нику явилось еще одно откровение. Он моргнул, словно перед ним сработала фотовспышка.

— Вы уже проводили расследование — вместе со своими людьми из службы безопасности. Верно я говорю, Сато? Сколько лет назад — пять с половиной?

— Да.

— И вы со всеми своими технологиями, и беспилотниками, и спутниками, и всякой хренью не смогли найти того, кто убил сына вашего босса.

— Не смогли.

— И сколько продолжалось ваше расследование, Сато?

— Восемнадцать месяцев.

— Сколько всего оперативников вы задействовали за это время?

— Двадцать семь.

— Черт побери, — сказал Ник. — Столько людей и денег. Вы не могли найти убийцу Кэйго, но так и не сказали нам — денверским копам или ФБР, — что проводите собственное расследование.

— Не сказали, — эхом отозвался Сато. Его голос, казалось, доносился издалека.

— Столько людей и денег, — повторил Ник, — высокие технологии, и вы не смогли выяснить, кто перерезал парню горло. И теперь ваш босс хочет, чтобы я нашел ему убийцу, топая по городу пешком и нюхая флэшбэк.

— Да.

— Что будет с вами, если и эта попытка окажется неудачной? — спросил Ник. Он почему-то знал ответ, еще не успев закончить вопрос, хотя и не мог вспомнить нужного слова.

— Сделаю сэппуку, — тихо сказал Сато, при этом ни его голос, ни выражение лица не изменились. — Я уже это предлагал в двух первых случаях, когда подвел своего господина, — но не получил разрешения. Сейчас оно выдано авансом.

— Боже мой, — прошептал Ник.

Его телефон в гнезде на торпедо запищал — «террористическая угроза». В тот же момент Ник услышал сквозь открытое окно далекое «бабах» и увидел перо черного дыма на северо-востоке. Черные вертолеты Департамента внутренней безопасности,[17] ясно различимые на фоне неба, кружили, словно падальщики, милях в двух к северу от них.

Ник сделал голосовой запрос, но у телефона еще не было информации. Он посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, что Сато прикоснулся к левому уху. Микрофон был таким крохотным, что Ник раньше его не замечал.

— Что там? — спросил Ник. — Что случилось?

— Взрыв. Бомба в машине, судя по всему. На развязке I-семнадцать, I-двадцать пять и Тридцать шестого хайвея, которую вы называете «Мышеловкой». Сегменты двух эстакад, проходящих одна над другой, обрушились. Обломками накрыло несколько десятков автомобилей. Радиологического, химического и бактериологического загрязнения, похоже, не обнаружено.

— Черт! Я едва не поехал туда. Мы были бы сейчас ровно на этом месте. Вы знаете, кто это сделал?

Сато пожал плечами. «Я не знаю»? «Этого еще нет в Сети»? Нет, кажется, японец хотел сказать: «Какая разница?»

А и в самом деле — какая разница?

Хаджи, АБ,[18] реконкиста, флэшбанды, анархистский синдикат, латинское ополчение, англоополчение, Черные мусульмане, картели Нуэво-Мексико, местные картели, «Поссе комитатус»,[19] уклонисты от призыва, обиженные ветераны, лазутчики Нового Халифата… какая разница? Если даже ты знаешь, что за террористы взорвали «Мышеловку», это не поможет избежать встречи с другим террористом, у которого есть пистолет, самодельное взрывное устройство или грузовик с удобрениями, снабженный взрывателем.

Но Ника все же охватила досада. Телефон Сато получал информацию быстрее, чем телефон Ника, не вполне легально (по старому знакомству) подключенный к тактической сети полиции.

Он замедлил ход, проезжая по эстакаде Шестерки над I-25. На севере все еще поднимался в небо черный дым — за громадой волнистого, словно облитого черным маслом овала Центра временного содержания ДВБ «Майл-хай»,[20] к западу от замотанных в антитеррористическую защиту обрубков того, что осталось от небоскребов в центре Денвера, за махинами парка аттракционов «Шесть флагов»[21] и стадиона «Курс-филд».[22] Вертолеты ДВБ тарахтели и крутились вокруг дыма, как хищники, а хищники помельче — вертолеты новостных служб — кружили гораздо дальше. Им пока что не разрешали приблизиться и передать картинку нетерпеливым зрителям.

Проехав над I-25, Ник повернул направо, на бульвар Спир. Обернувшись, он спросил у Сато:

— Значит, если я не найду убийцу, — чего не смогли сделать вы пять лет назад, занимаясь этим полтора года, когда воспоминания и улики были свежи, — то вы вспорете себе брюхо?

Шеф службы безопасности ничего не ответил.

1.03

Черри-Крик

10 сентября, пятница

Мерин катился вверх по последнему пандусу на третий, последний этаж парковки при кондоминиуме «Черри-Крик-молла». Машина остановилась, не доехав тридцати футов до зарядной станции. Ник там ее и оставил, зная, что Мак или кто-нибудь из ребят дотолкает мерина до места. На зарядку в Японской зеленой зоне ушло меньше сорока минут. Здесь, в молле, оборудование было старым и даже на частичную зарядку потребовалось бы часов двенадцать, но неважно.

Сато прошел через два контрольно-пропускных пункта, предъявив свою НИКК: тонкая карточка была черной, а не зеленой, какую обычно носили дипломаты или заезжие иностранцы. Никаких проблем не возникло. Но Ник знал, что впереди еще последний КПП, где проверяли на наличие оружия. Если Сато полагал, что дипломатический статус позволит ему пронести оружие внутрь кондоминиума «Черри-Крик-молл», то его ждало серьезное разочарование. Сама американская президентша не смогла бы пронести в комплекс оружие, спрятанное в лифчике.

Они находились в тамбуре безопасности. За проверочной стойкой стоял Ганни Г., старший эксперт по оружию и глава службы безопасности молла. Возможно, ему позвонил кто-то из ребят на предыдущих пунктах. Ганни Г., бывший морской пехотинец, человек неопределенного возраста — но явно за шестьдесят, — сохранял хорошую форму и мог быть опасен. Старые шрамы словно скрепляли его загорелое квадратное лицо под коротко стриженными волосами.

Ник передал свой «глок» девятого калибра и замер в ожидании.

В бывшем торговом молле, в отличие от зеленой зоны, не было аппаратуры МРС или многоуровневой системы безопасности, но рентгеновская установка и древний детектор взрывчатки и пороха сделали свое дело. Ник видел изображения себя самого и Сато на экране перед Ганни, слева от стойки. У Сато были с собой здоровенная пушка в подплечной кобуре слева, небольшой пистолет в поясной кобуре у левого бедра, крохотный полуавтоматический пистолет на ремешке, крепившийся к правой голени, и жуткого вида нож на поясе у правого бедра.

Прежде чем Ганни Г. успел прорычать свои требования, Сато сказал:

— Прослушайте это, пожалуйста.

Просрушайте. Пожаруйста.

Японец протянул свою НИКК. Когда Ганни Г. просканировал ее, Сато включил наушник и электронные очки, чтобы обеспечить доступ к зашифрованной в них информации. Выражение лица бывшего морского пехотинца не изменилось, но, возвращая карточку, он проворчал: «Проходите, мистер Сато», без всяких попыток разоружить его.

Челюсть Ника буквально отвисла от удивления. Он знал это выражение, но никогда не видел, чтобы челюсть у кого-то отвисала на самом деле. И тем более никогда не испытывал этого сам.

Внутренние двери открылись, турникет повернулся. Сато отошел в сторону, сделав своей громадной рукой приглашающий жест: «После вас».

Ник направился в свой бокс. В этом районе города, видимо, в который уже раз упало напряжение. И хотя генераторы питали системы безопасности дверей, зарядные участки парковочной зоны, камеры наблюдения, двери боксов, наружные самонаводящиеся автоматы и другое основное оборудование, освещение выше полуэтажа второго уровня отсутствовало, а некогда изящные прозрачные панели, уложенные по всей длине потолка, покрылись таким слоем пыли и грязи, что внутрь проникал лишь слабый и болезненный желтоватый свет. Большинство вентиляторов в местах общего пользования были также отключены, а поскольку при падении напряжения все открывали двери боксов, воздух был насыщен запахами нескольких тысяч людей, грязного белья, пищи и мусора.

Ник остановился у перил, в двадцати футах над остатками фонтана, который когда-то пускал вверх струю перед универмагом «Сакс — Пятая авеню». В этом пространстве все еще размещались несколько дорогих боксов без окон, хотя теперь оно выглядело не очень привлекательно: у стальных дверей валялись драные мешки с мусором — гора высотой с человека. Ник посмотрел вниз, туда, где прежде висела скульптура, изображавшая диких гусей.

Большой трапециевидный фонтан, отделанный мрамором, давно уже бездействовал. Чаша его заполнилась землей, и обитатели местных боксов пробовали выращивать там овощи. Но с высокого потолка все еще свисали несколько стальных кабелей, и сохранился один бронзовый гусь. Ник помнил, что, когда он заглядывал сюда в детстве и юности, гусей было несколько. Они летели цепочкой, снижаясь, чтобы сесть на воду. У самого первого ноги были напряжены и раздвинуты: казалось, он поднимает брызги там, где перепончатые лапы касаются поверхности воды. Сколько же было гусей? Ник не мог вспомнить. Шесть? Восемь? Больше?

Чтобы вспомнить, нужно было прибегнуть к флэшбэку, а Ник не собирался расходовать его на такие пустяки. Единственный оставшийся гусь парил футах в десяти над импровизированным огородом. Широкие бронзовые крылья были раскинуты, ноги начинали расходиться, точно жесткие перепончатые шасси.

Ник не знал, почему он остановился здесь, в то время как за ним шел Сато… только потому, что он всегда останавливался здесь на секунду и смотрел на одинокого гуся. Сердито покачав головой, он пошел дальше, к бывшему «Беби-гэпу» и своему дому.

Все обитатели пяти других боксов внутри торгового центра были дома — сидели за стенками-перегородками и лежали под одеялами, потому что получали пособие по безработице и идти им было некуда. В соседнем боксе храпела старуха. Пара, жившая в боксе напротив, ругалась, двухлетний ребенок вторил воплям родителей, и все эти крики, слившись воедино, приближались совсем близко к смертоубийственной частоте. В боксе старого солдата было, как всегда, тихо (Ник всякий раз ждал запаха тления, который известит всех, что старик наконец-то повесился или застрелился), но в двух других вовсю работали телевизоры. Звукопоглощающий потолок «Беби-гэпа» располагался на высоте двенадцати футов, а тонкие перегородки боксов поднимались только на восемь.

Ник открыл дверь и впустил Сато в крохотную комнатушку, чувствуя, как в нем закипает злость — какого черта они вторгаются в его частную жизнь? Но мистер Накамура потребовал, чтобы шеф его службы безопасности посетил жилище Ника, и первый денежный перевод мог состояться только после этого визита.

Он понял, что утром забыл застелить кровать. По иронии судьбы, именно такого рода аккуратностью он неизменно гордился — смешным, нелепым образом — перед Дарой. Ник всегда убирал постель, и до знакомства с Дарой, и потом, если у нее в спешке перед работой не доходили до этого руки. Незастеленная кровать бросалась в глаза тем сильнее, что она занимала треть всего пространства.

Ник не предложил Сато сесть по двум причинам. Во-первых, он его сюда не приглашал, а во-вторых, единственным седалищем, кроме кровати, был стул у маленького стола, на котором Ник раскрыл виртуальную клавиатуру своего телефона. Вряд ли стул был достаточно крепок для Сато, ибо и Ника-то едва выдерживал.

Но японец не изъявил желания сесть. Подойдя к стене напротив кровати, где висел семнадцатидюймовый плоский экран, он включил телевизор и провел своей карточкой по электронной щели. На экране мгновенно появились три ряда лиц — в общей сложности восемнадцать.

— Узнаете их? — спросил Сато.

— Большинство. Некоторых.

Когда-то Ник знал их всех, свидетелей и подозреваемых по делу об убийстве Кэйго Накамуры. Но флэшбэк, по иронии судьбы, имел побочный эффект: он притуплял память. Словно имея в виду этот не упомянутый никем из них двоих факт, Сато сказал:

— По мнению мистера Накамуры, вам следует потратить несколько часов на то, чтобы восстановить их дела и обстоятельства допросов с помощью наркотического флэшбэка, прежде чем начать расследование. Я настоятельно рекомендую вам флэшбэчить на одного, максимум на двоих за раз, чтобы ускорить ход реального расследования. Сколько времени вам нужно на сеансы?

Ник пожал плечами.

— Расследование этого убийства заняло четыре месяца моей жизни. Если флэшбэчить на всё, восстанавливать все дела и допросы, я смогу начать где-то к Рождеству.

— Это, конечно же, абсолютно неприемлемо.

— Хорошо. Как считаете вы оба, когда должна начаться оперативная часть нового расследования? Через месяц? Через две недели?

— Завтра рано утром, — сказал Сато. — Вы специалист по запуску флэшбэкных воспоминаний. Выберите важнейшие, чтобы восстановить их с помощью флэшбэка сегодня днем и вечером, потом хорошо выспитесь. А утром, когда вы заново начнете расследование, я к вам присоединюсь.

Ник открыл было рот, чтобы возразить, но тут же закрыл его. Это не имело значения. Имело значение одно: перевод денег на его карточку.

Сато кивком показал на карточку, провел ею по щели своего телефона и вернул Нику.

— Здесь сумма, достаточная на первый месяц, — объяснил он. — Включая, конечно, и деньги на покупку флэшбэка, на транспорт — вам понадобится новая машина, как сказал мистер Накамура, — и на другие непредвиденные расходы. Все ваши траты будут, естественно, контролироваться нами в реальном времени.

Ник молча кивнул. Но когда Сато двинулся к двери, он сказал:

— Трое из этих восемнадцати мертвы.

— Да, я знаю.

— Но вы хотите, чтобы я флэшбэчил на них тоже и не выпускал их из поля зрения во время расследования?

— Да.

Ник снова пожал плечами.

— Я вас сопровожу до выхода.

Эта фраза прозвучала архаично даже для немолодых ушей Ника. И ему было трижды наплевать, найдет ли шеф службы безопасности Накамуры выход из молла или нет. Он только хотел убедиться в том, что Сато ушел.

Удивительно, но Сато не направился ни к одному из тамбуров, а пошел в сторону северного полуэтажа и административного коридора рядом с бывшим магазином Ральфа Лорена. Там его ждали Ганни Г. и Маркс, сержант службы безопасности в черной бронеодежде. Вчетвером они вышли в дверь и поднялись по лестничному пролету, — когда падало напряжение, лифты не работали, — а оттуда выбрались на крышу. Ник знал этот выход. Он запомнил код доступа, а в чуланчике его бокса лежали сто футов альпинистской веревки «Перлон-3», карабины и подвесная система на случай, если придется срочно покинуть здание через крышу.

Теперь он прищурился в мглистом свете. Дым все еще поднимался в нескольких милях к северо-западу.

Вертолет, прилетевший забрать Сато, был из новых, бесшумных: он больше походил на стрекозу, чем на вертолеты ДВБ, полиции и другие, известные Нику. Единственным звуком при посадке (Ник никому не мог сказать, что на крыше бывшего молла есть вертолетная площадка с инфракрасной разметкой) был хруст гравия, попадавшего на грязные световые фонари и давно не работающие солнечные панели.

Сато забрался в кабину, не сказав никому ни слова. Вертолет Накамуры взмыл в воздух и направился на запад.

Когда они спускались, Ганни Г. сказал:

— Ну и дружков ты нашел себе, Ник.

Тот лишь хмыкнул в ответ.


Нику не нужно было выходить из молла, чтобы приобрести флэшбэк, — дилеры были и здесь. Гэри встретил его в той части подвала, которая прежде была бойлерной.

— Ни хрена себе, — сказал техник, увидев, сколько денег на карточке Ника. — И сколько ты хочешь потратить на флэшбэк?

— Всё, — ответил Ник.

Он передал карточку Гэри, а тот провел ею по своему нелегальному, противозаконному, но вполне действующему терминалу с черного рынка.

— Мне нужно время, чтобы собрать столько ампул.

— Десять минут, — сказал Ник, знавший, где Гэри хранит свои запасы. — Если хоть на минуту больше, я куплю все это на улице.

— Спокойно, спокойно. — Гэри принялся делать корявой рукой успокаивающие движения. — Я принесу все тебе в бокс через десять минут. Но только сегодня в этом здании будет до хрена несчастных флэшбэкеров.

— Хер с ними. Только не тащи ко мне в бокс. Буду ждать тебя здесь через десять минут.

— Как скажешь — покупатель ты.

— Чертовски верно, — согласился Ник.


Гэри, как и Ник, вернулся в бойлерную через восемь минут. Ник оставил карточку и телефон в боксе, принял душ, переоделся, проверил себя старым полицейским детектором — не посадил ли Сато на него жучков? — и спустился в подвал с одной лишь холщовой курьерской сумкой оливкового цвета на плече.

Хотя Ник заказал немало двадцатичетырехчасовых ампул, все они поместились в рюкзачок Гэри. Ник уложил ампулы в свою сумку, завернув их в полотенце, чтобы не брякали на ходу.

Когда Гэри ушел, Ник направился к двери, которой редко пользовались — за ней начинались трубопроводы и пространства под бойлерной, где можно было пробираться только ползком. Еще ниже располагался совсем тесный подпол для доступа к старым трубам, большинство из которых не использовалось. Трубы эти вели в молл и из молла. Люк в подпол был закрыт на цифровой замок, и никто из работающих в молле, судя по всему, до сих пор не знал кода к нему. Ник ввел семизначный цифровой код: он узнал его не тогда, когда поселился в молле, а при расследовании одного дела десять лет назад. Он и другие детективы обыскивали весь лабиринт «Черри-Крика», всю подземную систему обогрева и канализации — искали серийного убийцу, который специализировался на детях.

Закрыв за собой дверь, Ник вытащил из сумки крохотный фонарик и на четвереньках прополз ярдов пятьдесят, стараясь не касаться ржавых, изъеденных труб, почти целиком заполнявших ход. Что бы там теперь ни находилось (а трубы подтекали, сочились водой), оно отпугивало даже уличную братию, которая не совалась в эту часть подземного лабиринта. Дышать здесь было тяжело.

Ник добрался до первого пересечения и повернул налево. Туннель здесь был таким же тесным и вонючим. Ник отсчитал двадцать шагов и остановился там, где несколько труб диаметром поменьше, тоже подтекающих, уходили в бетон. Старая сервисная дверка в стене выглядела проржавевшей, но со скрежетом открылась, когда Ник потянул ее вверх.

Водонепроницаемый пластиковый мешок лежал там, куда Ник положил его несколько лет назад, после чего проверял время от времени. Ник достал полуавтоматический пистолет тридцать второго калибра из промасленной ветоши и сунул в сумку. Оружие со спиленным номером принадлежало детективу К. Т. Линкольн, последнему его напарнику; такие пушки полиция обычно подбрасывала на место преступления. Ник оставил пачку старых купюр в термопакете и достал оттуда дешевый неотслеживаемый уоллмартовский телефон для иммигрантов. Емкий аккумулятор еще действовал, и сигнал принимался даже здесь. Присев среди вони и испарений, Ник набрал номер.

— Мотман слушает, — сказал голос с пакистанским акцентом.

— Мот, это доктор Би. Мне нужно, чтобы ты встретил меня у выхода из ливневки под старым мостом над Черри-Крик минут через пять.

Паузы между фразами были кратчайшими. Мохаммед «Мотман» аль-Махди десять с лишним лет был лучшим тайным информатором детектива Николаса Боттома. А «доктор Би» — полицейским, который платил Мотману немалые деньги. Ник нередко напоминал Моту о себе и после увольнения из полиции, и обычно, приходя к таксисту, приносил какой-нибудь подарок. Главное же, что Мотман все еще побаивался Ника: тот был сильнее, а к тому же знал немало о прошлом Мота и вполне мог донести на него.

— Буду через пять, доктор Би.


В кино ливневки непременно были такого же размера, что и в Лос-Анджелесе: можно свободно проехать на грузовике. В фильме пятидесятых годов прошлого века «Они», который Ник с Дарой так любили, целый полк проезжал по ливневке на джипах и грузовиках.[23] Но в Денвере ливневки были узкие, покрытые слизью, и Ник полз на животе, помогая себе локтями. Наконец он выбил проржавевшую крышку и на четвереньках вылез на заброшенную пешеходную дорожку под мостом через Черри-Крик.

Легкий веломобиль Мотмана, привезенный из Калькутты, когда там окончательно перешли на машины с электроприводом, ждал Ника в тени моста. Ник проскользнул на заднее сиденье.

— Пещера Гроссвена, — сказал Ник.

Мотман кивнул и принялся крутить педали. Ник устроился поглубже, подвинувшись на грязных подушках, чтобы не было видно его лица.

Флэшпещера Микки Гроссвена находилась менее чем в двух милях к югу вдоль берега реки. Кондоминиумы там сгорели во время одного из первых сражений с участием реконкисты, и с тех пор их никто не разбирал и не ремонтировал. Ник сунул пять старых баксов в руку Мотмана (двухмесячный заработок нелегального эмигранта) и сказал:

— Ты меня не видел и не слышал. Если кто меня найдет, ответишь ты, Мохаммед.

— Можете доверять мне, доктор Би.

Ник уже ушел, нырнув из веломобиля в отверстие в подвальной стене. Путь шел по пропахшему мочой коридору, потом вверх по двум лестничным пролетам, потом остановка в коридоре, который не вел никуда. Впереди — голая кирпичная стена и обгорелые обломки. Ник стоял там столько, сколько требовалось, чтобы его хорошенько разглядели приборы ночного видения и инфракрасные камеры.

Стена отъехала в сторону, и Ник вошел в складское помещение без окон размером с половину городского квартала. Единственный свет здесь давали химические светящиеся палочки, воткнутые в восковые холмики на полу. В темном помещении стояло несколько сотен низких кушеток, — может быть, целая тысяча, — и на каждой лежало подергивающееся тело. Над каждой висела бутылка — подобие капельницы.

В прихожей Ника встретили Гроссвен и громадный вышибала.

— Детектив Боттом? — спросил Гроссвен. — Кажется, у нас никаких проблем нет.

Ник покачал головой.

— Больше не детектив, Микки. Мне нужны кушетка и капельница.

Гроссвен продемонстрировал почти беззубую улыбку и показал рукой в громадное темное пространство.

— Кушетки есть. Кушетки и время. Все время мира. Сколько времени вам нужно, детектив?

— Шестьсот часов.

Бровей у Гроссвена не было, и удивление он изобразил одними глазами.

— Хорошее начало. Как у вас сегодня, детектив, — наличные или записать на вас?

Ник дал ему пятидесятидолларовую купюру.

— Лоуренс, — сказал Гроссвен.

Гигантский вышибала в чешуйчатой бронеодежде повел Ника к кушетке в полупустом уголке и умело ввел ему в вену иглу капельницы. Ник пихнул сумку под кушетку, засунув перед этим маленький пистолет себе в карман, хотя и знал, что деньги и ампулы с флэшбэком здесь будут в безопасности. Флэшпещеры для этого и были предназначены. Микки и месяца не прожил бы, если бы его клиентов стали вдруг грабить, а он содержал пещеру уже больше десяти лет.

Непрерывный флэшбэк в течение более чем двадцати часов вызывал проблемы с почками и кишечником. А кроме того, он приводил к неприятностям с психикой: разум при возвращении в мир не мог отделить одну реальность от другой.

Нику было наплевать на психику (он уже знал, какую реальность выберет), но он запланировал четырехчасовые перерывы, чтобы прогуливаться по внутренней дорожке наверху — размять мускулы, зайти в туалет, съесть несколько энергетических плиток. Раз в одну-две недели он будет мыться в общем душе, что в соседнем помещении. Может быть.

Шестисот часов с Дарой — неполный месяц — было недостаточно, но ведь это только начало.

Он лежал на кушетке. Шланг с иголкой был достаточно длинным, чтобы при необходимости дотянуться до пистолета. Ник взял первую двадцатичетырехчасовую ампулу, визуализировал исходную точку воспоминаний, пробил уплотнитель и сделал глубокий вдох.

3.00

Эхо-парк, Лос-Анджелес

11 сентября, суббота

Почетный профессор, доктор наук Джордж Леонард Фокс медленно вошел в парк, стараясь не споткнуться, не упасть, не сломать кости, которые с каждым годом становились все более хрупкими. Подумав об этом, он улыбнулся.

«Вот уже до чего дошло. Вот, значит, почему старики ковыляют. Защищают свои хрупкие кости. И вот я, милостью или проклятием божьим, — один из них».

Он понял, что им овладевает раздражение, и запретил себе детские эмоции, но взамен усилил бдительность, медленно продвигаясь по вымощенной разбитыми плитками тропинке (но не ковыляя — пока еще не ковыляя), что вела в парк. В свои семьдесят четыре доктор Джордж Леонард Фокс еще не пользовался ни тростью, ни палкой и, черт побери, не собирался ничего себе ломать сегодня — иначе пришлось бы обзаводиться чем-нибудь таким. Под ногами хрустели использованные ампулы от флэшбэка, но Леонард не обращал на этот звук внимания.

Было еще рано — начало восьмого. Воздух в Эхо-парке еще не прогрелся, небеса отливали синевой, а остававшиеся в саду столы и скамейки были влажными от росы. По ночам, и в будни и в выходные, бесчисленные банды устраивали здесь поножовщину и стрельбу. Ради чего? — недоумевал Леонард. Чтобы на несколько часов стать хозяевами парка? Ради статуса? Из желания развлечься?

Всю жизнь стремясь понять суть вещей, Леонард пришел к выводу, что по мере приближения к смерти от старости (если повезет) он все меньше и меньше понимает в жизни. Но в любом случае он понимал, что утром по субботам и воскресеньям парк принадлежит старикам вроде него.

Леонард оторвал взгляд от грозящей всевозможными неприятностями тропинки и увидел своего друга Эмилио Габриэля Фернандеса-и-Фигероа. Тот уже застолбил их любимый бетонный столик и теперь расставлял на нем принесенные шахматные фигуры.

— Buenos días, mi amigo, — сказал Леонард, приблизившись.

— Доброе утро, Леонард, — с улыбкой ответил Эмилио.

Они через раз говорили то по-английски, то по-испански, и Леонард забыл, что на предыдущей неделе беседа велась по-испански. Как он забыл? Он тогда никак не мог вспомнить слово «обнищание» — наконец Эмилио подсказал: empobrecimiento, — так неужели теперь к частой потере равновесия и страху за хрупкие кости добавилась утрата памяти? Неужели он начал дружить с Альцгеймером?

Леонард улыбнулся и похлопал по сжатому левому кулаку Эмилио. Ему выпало играть черными. А Эмилио — снова белыми. Он угадывал приблизительно три раза из четырех, всегда предпочитая играть белыми и ходить первым. Эмилио сидел на бетонной скамейке; фигуры уже были расставлены правильно — белые с его стороны. Леонард осторожно занял место напротив него. Они не пользовались часами в своих товарищеских играх.

Эмилио сделал, как обычно, консервативный ход пешкой. Леонард, как и всегда, ответил пешкой на той же вертикали. Игра перешла в предсказуемый дебют, так что противники могли расслабиться и поболтать.

— Как продвигается твой роман, Леонард? — спросил Эмилио, чиркая зажигалкой.

Эмилио Габриэль Фернандес-и-Фигероа — старик утверждал, что его отец украл полное семейное имя из фильма с Джоном Уэйном,[24] — выкуривал пачку сигарет в день. Но при этом Эмилио родился в 1948 году, за целых десять лет до Леонарда, приближался к своему восьмидесятичетырехлетию и, кажется, не очень волновался насчет хрупких костей, рака легких и тому подобного.

Эмилио, по собственному признанию, был неуязвим. Он появился в Калифорнии еще молодым человеком, в конце шестидесятых, как нелегальный эмигрант, и заработал кое-какие деньги, работая переводчиком, а иногда и бухгалтером. Это позволило ему вернуться в Мексику, жениться, закончить Национальный автономный университет в Мехико и получить докторскую степень. Потом он много лет преподавал испанскую литературу там и в Национальном политехническом институте, пока — приблизительно ко времени ухода на пенсию — двух его сыновей и трех внуков не убили в сражениях между наркокартелями и мексиканской федеральной полицией.

Когда сражения между картелями и полицией перешли в настоящую гражданскую войну и за полгода с небольшим более двадцати трех миллионов мексиканцев, включая и членов картелей, перебрались на север, в Соединенные Штаты, пять оставшихся в живых сыновей Эмилио и восемь внуков ринулись в этот водоворот. Они тут же стали вождями и предприняли попытку реконкисты, желая отделить нарождающийся Нуэво-Мексико от старой Мексики, контролируемой картелями и погруженной в хаос. Профессор Эмилио Габриэль Фернандес-и-Фигероа направился на север со своими сыновьями, внуками и правнуками, а также со многими внучками и их семьями. Так он снова оказался в Соединенных Штатах (в том, что от них осталось), где когда-то заработал себе на образование и куда не раз приезжал уже в качестве уважаемого ученого.

Леонард познакомился с доктором Фернандесом-и-Фигероа в сентябре 2001 года в Йеле на конференции, куда съехались светила науки. Оба ученых были представлены на конференции как специалисты по романам Габриэля Гарсия Маркеса, аргентинского писателя Хорхе Луиса Борхеса, чилийского поэта Пабло Неруды и кубинского романиста Алехо Карпентьера. После менее чем часовой дискуссии за круглым столом доктор Джордж Леонард Фокс отступил на каждом из этих фронтов, согласившись с мнением профессора Эмилио Габриэля Фернандеса-и-Фигероа.

На третий день конференции самолеты, угнанные террористами «Аль-Каеды», врезались в башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке и в здание Пентагона, а один упал в Пенсильвании. Последовавшие за этим приватные беседы между Леонардом и Эмилио заложили основу их дружбы. А спустя три десятилетия они стали регулярно видеться в Лос-Анджелесе.

Леонард вздохнул и сказал:

— Застрял я с моим романом, Эмилио. Я задумывал нечто вроде «Войны и мира», обзор последних сорока лет, но мне никак не продвинуться дальше две тысячи восьмого года. Я просто не понимаю этого первого финансового кризиса.

Эмилио улыбнулся, выдохнул дымок сигареты и сделал наступательный ход конем.

— Может, тебе взять за образец Пруста, а не Толстого?

Леонард заблокировал линию атаки слона, передвинув пешку на одну клетку вперед. Пешку защищал его конь.

После первых общепринятых ходов Эмилио обычно переходил в открытую атаку слонами и ладьями, почти не щадя других своих фигур. Леонард предпочитал действовать конями, организуя глухую защиту.

— Нет, Эмилио, даже если бы я заглянул в прошлое с помощью волшебных очков и увидел бы, что события моей жизни переплетались с событиями прошедшего десятилетия, это ничего не объяснило бы. Меня не было на этой планете. Я жил в университетских кампусах.

И все же Леонард отметил тот поворотный момент, после которого страна и мир полетели в тартарары… или, по крайней мере, свой вклад в этот поворот. В 1990-х он преподавал на факультете классической и английской филологии Колорадского университета в Боулдере. Тогда университет не сумел противостоять шантажу некоего преподавателя и назначил липового ученого, липового индейца, липового профессора, но совершенно неподдельного пакостника Уорда Черчилля главой новообразованного факультета этнографических исследований. Это было уступкой абсолютной политкорректности, к тому времени уже неотделимой от самого понятия «университет», и сверх того — уступкой абсолютной посредственности. Когда профессор Джордж Леонард Фокс вернулся с конференции в Йеле после одиннадцатого сентября и обнаружил, что этот самый Уорд Черчилль в своем эссе назвал погибших во Всемирном торговом центре и Пентагоне «маленькими Эйхманами», это его ничуть не удивило. Его студенты — несколько человек, специализировавшихся на английской литературе, и два-три «классика» — ходили по университетским коридорам с каким-то извиняющимся видом. А этнографы — татуированные, донельзя пирсингованные, обычно с поднятыми от злости кулаками — расхаживали, как настоящие гестаповцы.

— Нет, — снова сказал Леонард. — У меня не было даже подобия жизни, как у Пруста, чтобы писать о нем. Я хотел создать документальное произведение о той эпохе, в которую мы жили, — такую же широкую и блестящую картину, как у Толстого. Просто я ничего не знаю, ничего не понимаю — ни в войне, ни в мире, ни в финансах, ни в экономике, ни в политике. Ничего.

Эмилио усмехнулся, закашлялся и переставил ладью на пять клеток вперед, чтобы поддержать своих слонов и взять противника в клещи.

— Толстой однажды сказал, что вовсе не собирался делать из «Войны и мира» роман.

— Ну что ж, — сказал Леонард, вводя в игру своего второго коня, — значит, я сравнялся с Толстым. Бестолковщина, что вышла из-под моего пера, — тоже не роман.

Слон Эмилио, защищенный ладьей, взял одну из пешек Леонарда.

— Шах, — сказал Эмилио.

Леонард спокойно сделал ход конем, который ждал в засаде, защищая тем самым своего короля и угрожая слону Эмилио. Это был… Леонард зарделся при одной мысли о подобном термине… мексиканский наскок.

— Ты мог бы бросить свой роман и просто написать нечто вроде толстовского эпилога к «Войне и миру», — посоветовал Эмилио. — Высказаться на вечные темы: о том, что силы истории не подчиняются человеческому разуму, что никто из нас не свободен, но наше сознание создает иллюзию свободы и свободной воли, что в таком случае должны вскрыться истинные законы истории, что даже отдельная личность зависит от времени, пространства, эмоций и случая.

— Это был бы научный труд, — сказал Леонард, глядя, как Эмилио через лес других фигур вводит в бой вторую ладью. — А не роман.

— Никто больше не читает романов, Леонард.

— Я знаю. — Леонард слоном взял первую, предназначенную для обороны, ладью Эмилио. — Шах.

Эмилио нахмурился. Рокироваться было слишком поздно — он безрассудно атаковал пешками и фигурами, оставив короля относительно беззащитным. На какое-то время он прекратил наступательные действия и вернул слона в оборонительную позицию.

— Шах, — снова сказал Леонард, забрав слона Эмилио своим слоном.

Эмилио хмыкнул и наконец воспользовался бездействовавшим до того конем, побив слона Леонарда. Тот ожидал такого обмена — слоны для Эмилио были важнее. Все позиции, оборонительные и атакующие, исчезли в хаосе стоящих как попало фигур. Еженедельные игры, начинавшиеся по всем дебютным правилам, почти всегда вот так вот скатывались в любительщину.

— По крайней мере, мы живем в эпоху научных трудов, — заявил Эмилио Габриэль Фернандес-и-Фигероа.

— Мы живем в эпоху Zeitstil — резко ответил Леонард.

Эмилио знал контекст этого выражения, — «стиль времени»: они не раз говорили на эту тему. Немецкий интеллектуал Эрнст Юнгер[25] использовал его в своих «Кавказских заметках», которые тайно вел при Гитлере. Леонард презирал Юнгера (скорее Юнгера времен Второй мировой, чем более откровенного Юнгера времен холодной войны), потому что немец сделал тот же выбор, что и Леонард, решив, что достаточно втайне презирать и высмеивать Гитлера, а не выступать открыто против тирании. Zeitstil, «стиль времени»: Юнгер имел в виду эвфемизмы и лживые высказывания власть имущих, желавших сокрушить даже присвоенный ими язык. Юнгер наблюдал это в Германии 1930-х и 1940-х, Леонард — на протяжении всей своей жизни в Америке. И ни тот ни другой не предпринимали никаких действий.

— LTI, — прошептал Эмилио. «Lingua tertii imperii», или «Язык Третьего рейха». — (То была кодовая фраза Юнгера, заимствованная у Виктора Клемперера.[26] Для обоих приятелей она давно стала горькой научной шуткой.) — Он всегда оставался с нами.

Леонард покачал головой. Теперь его кони наступали на поколебленные оборонительные порядки противника.

— Не всегда. И не так, как сейчас.

— Значит, мой друг, в твоем романе не будет ни настоящей войны, ни настоящего мира. Только сумятица, свойственная нашей эпохе и ее языку.

— Да, — согласился Леонард.

Эмилио попытался защитить свои порядки с помощью ладьи, но теперь она попала под удар Леонардова слона с другого конца доски.

— Solitudinem faciunt, pacem appelant, — сказал Эмилио.

— Да, — снова ответил Леонард, впервые услышавший эту цитату из Тацита («Они превращают землю в пустыню и называют это миром») еще на первом курсе. Слова римского историка поразили его, как удар кулаком в лоб. Они до сих пор продолжали делать это.

— Шах, — объявил Леонард. — Шах и мат.

— А, да, очень красиво, очень красиво, — пробормотал Эмилио. Он загасил сигарету и закурил новую, потом откинулся к спинке скамьи и скрестил руки на груди. — Что-то тебя беспокоит, мой друг. Твой внук?

Леонард три раза медленно вздохнул и, прежде чем ответить, начал снова расставлять фигуры.

— Да. Вэл всю эту неделю прогулял, мне из школы поступали автосообщения. Домой приходит за полночь, спит допоздна, со мной не разговаривает. Он уже не тот мальчик, которого я привык видеть рядом.

— Может быть, он становится тем мужчиной, которым должен стать, — вполголоса сказал Эмилио.

— Надеюсь, что нет. Для него это темный период. Он злится, обижается на всех, особенно на меня — и, я думаю, злоупотребляет флэшбэком.

— Ты нашел у него ампулы?

— Нет. У меня твердое ощущение, что он принимает наркотик вместе с друзьями.

Два старика часто разговаривали о флэшбэке. Да и как они могли избегнуть этой темы? Эмилио утверждал, что никогда не принимал наркотика. Он предпочитал живую память ложному, химическому оживлению прошлого. К тому же человек за восемьдесят, по его словам, не должен был бездарно расходовать реальное время на оживление воспоминаний. Леонард признался, что употреблял флэшбэк пару раз, несколько лет назад, но ощущения ему не понравились. А кроме того, поведал он, для него не существовало такого важного отрезка жизни или таких важных людей, чтобы тратить деньги, переживая заново проведенные с ним часы.

— Это одно из преимуществ, а может, и недостатков того, что ты был женат четыре раза, — сказал он как-то раз Эмилио.

Теперь Леонард ждал от своего старшего друга чего-нибудь философского — может быть, утешения. Но Эмилио вместо этого сказал:

— Местная девушка, латинка по имени Мария Эрнандес, была изнасилована вчера по пути в школу. У нее была… сомнительная репутация, но ее отец, братья и ополченцы местной реконкисты поклялись убить парней, которые сделали это.

— Парней? — спросил Леонард. Голос его прозвучал так глухо, что и собственным ушам показался эхом.

— Шайка из восьми-девяти англосаксонских ребят, — сказал Эмилио. — Почти наверняка одна из флэшбанд, о которых мы слышим каждый день. Они ее изнасиловали, чтобы потом повторять это снова и снова.

Леонард облизнул губы.

— Если ты думаешь, что Вэл… нет, это невозможно. Не Вэл. Он такой озлобленный, не находит себе места, да… но это не Вэл. Не изнасилование. Никогда.

Эмилио печально глядел на своего друга и партнера по шахматам.

— Эта девушка — Мария — знала одного из парней, которые насиловали ее. Ученик-англосакс из ее школы. Он любит называть себя Малыш Билли.[27] Некто Уильям Койн.

Почетному профессору Джорджу Леонарду Фоксу показалось, что ему стало плохо. За те пять лет, что его внук жил с ним, после того как Ник отправил его сюда, Леонард видел очень немногих друзей Вэла, но неизменно улыбчивый, уважительный, почтительный и — Леонард за сорок лет преподавания научился чуять это — лживый на манер Эдди Гаскелла[28] Билли Койн часто приходил к ним.

— Думаю, мне нужно увезти Вэла из города, — сказал Леонард.

Эмилио сделал ход белой пешкой, начиная вторую партию, но мысли Леонарда были заняты другим.

— Si. Пожалуй, это неплохая мысль, мой друг. У тебя есть деньги на авиабилет?

Леонард горько рассмеялся.

— На авиабилет? Вряд ли. Перелет в Денвер сейчас стоит больше миллиона новых долларов.

— Может, связаться с его отцом? Пять лет назад он смог оплатить приезд парня сюда.

Леонард покачал головой.

— Ник потратил на тот билет почти все деньги, внесенные за страхование жизни моей дочери.

— Но он был полицейским…

— Был, — сказал Леонард. — А теперь всего лишь флэшнаркоман. Раньше Вэл звонил ему каждый месяц, а теперь больше не хочет говорить с отцом. Сам Ник не отвечает на мои звонки, когда я оставляю ему послания. Думаю, он забыл, что у него есть сын.

— А другие родственники есть?

Леонард задумался на секунду, потом снова покачал головой.

— Ты же знаешь про мою семью, Эмилио. Четыре брака и только три дочери. Дара погибла в Денвере, в автокатастрофе. Катрин вышла за французского мусульманина, двадцать с лишним лет назад переехала в Париж и пропала в тамошнем зиммитюде.[29] Под чадрой — так они говорят. Я вот уже пятнадцать лет не имею с ней никакой связи. Элоиза звонит мне из Нового Орлеана три раза в год — и всегда, чтобы попросить денег. Они с мужем флэшнаркоманы. Работы нет у обоих. Три бывшие жены, которых я любил, мертвы, а та, которую я возненавидел — и которая всегда ненавидела меня, — жива и богата. На мой звонок она не ответит, а тем более — на звонок моего внука от другой жены.

— Значит, — подытожил Эмилио, — остается отец.

— Да. Отец. Вэл говорит, что ненавидит отца, — когда вообще что-нибудь говорит о нем, — но я думаю, это все же лучший вариант. И к тому же это всего на одиннадцать месяцев: потом Вэла заберут в армию. В городе для мальчика становится слишком опасно.

Эмилио скорбно поглядел на Леонарда.

— Город может стать слишком опасен и для тебя, мой друг. Вы оба должны уехать. Скоро. Очень скоро.

Леонард моргнул, стряхивая полузабытье. Все мысли о шахматах исчезли.

— Что ты хочешь мне сказать, Эмилио? Что тебе известно?

Эмилио вздохнул, взял трость с набалдашником из слоновой кости, прислоненную к столу, и оперся на нее.

— Силы Ла Расы[30] и реконкисты активизировались. И возможно, вскоре попытаются захватить всю власть в городе.

Леонард рассмеялся от неожиданности. Они редко говорили напрямую о политике.

— Захватить власть? — слишком громко сказал он. — Да разве латины и без того не возглавляют всё в городе, не считая нескольких кварталов? Разве не принят закон, по которому мэр должен быть латином?

— Латином — да. Но не истинным реконкистой, Леонард. Он не управляет всем Лос-Анджелесом, как провинцией Нуэво-Мексико. И теперь… это грядет.

Леонард только смотрел перед собой. Наконец он произнес:

— Это будет означать гражданскую войну на улицах.

— Да.

— Сколько… сколько времени у нас осталось?

Эмилио сильнее оперся на трость, лицо его стало еще более скорбным. Леонарду пришел на ум сервантесовский Рыцарь печального образа.

— Если вы с внуком можете уехать, то уезжайте… поскорее, — прошептал Эмилио.

Он вытащил из кармана визитку и великолепную авторучку, написал что-то по-испански и протянул визитку Леонарду. На кусочке картона были только имя Эмилио, адрес — милях в двух к востоку от Эхо-парка (Леонард никогда не спрашивал у Эмилио, где тот живет) и короткая, написанная от руки фраза. Любой прочитавший ее понял бы, что этого человека нужно пропустить, что он — друг, что его нужно проводить по адресу, указанному в визитке. Под фразой стояла подпись: Эмилио Габриэль Фернандес-и-Фигероа.

— Но как? — спросил Леонард, бережно складывая карточку и засовывая ее в бумажник. — Как?

— Есть конвои. Например, из фур, которые иногда берут пассажиров. А еще группы автомобилистов объединяются для дальних поездок.

— У меня нет машины.

У Леонарда началось головокружение — он всегда думал, что такое состояние предшествует инсульту или инфаркту. Лучи сентябрьского солнца внезапно показались ему слишком горячими.

— Я знаю.

— Блокпосты и пропускные пункты…

— Приходи по этому адресу, когда будешь уверен, что вы оба готовы, — сказал Эмилио по-испански. — Что-нибудь придумаем.

Леонард положил ладони на бетонный шахматный столик и уставился на старческие пятна, выпуклые вены, распухшие от артрита костяшки пальцев. Неужели это его руки? Нет, это невозможно.

— Ты помнишь, что сказал римский легионер Фламиний Руф о городе бессмертных в рассказе Борхеса «Бессмертный»? — спросил Эмилио, снова переходя на английский.

— Фламиний Руф? Я… нет. То есть я помню этот рассказ, но что он сказал… нет, не помню.

— «Этот Город, подумал я, ужасен; одно то, что он есть… заражает и губит прошлое и будущее и бросает тень на звезды».[31]

Леонард уставился на своего старшего товарища. Он понятия не имел, что на уме у Эмилио.

— Именно так воины реконкисты из Нуэво-Мексико смотрят на районы Лос-Анджелеса, еще подвластные гринго и азиатам, мой друг, — пояснил Эмилио. — Много крови прольется. И скоро. И если твой внук имеет отношение к изнасилованию Марии Эрнандес, он не доживет до тех времен, когда по городу ангелов потекут реки крови. Уезжай отсюда, если можешь, Леонард. Забирай внука. Уезжай.

1.04

Денвер

11 сентября, суббота

— Ты что, собираешься всю ночь смотреть на звезды и пить пиво? Или ляжешь в постель?

Голос Дары доносится через москитную дверь до веранд очки, где сидит Ник, глядя сквозь просветы между кронами старых сибирских вязов на крохотный лоскуток позднеавгустовского неба. Ночной воздух полнится треском насекомых, звуками телевизоров и стереоустановок из соседних домов и — время от времени — воем сирен с далекой Колфакс-авеню.

— Есть и еще вариант, — говорит Ник. — Ты приходишь сюда и садишься ко мне на колени, а я тебе показываю кое-какие созвездия.

— Я слишком толстая, чтобы сидеть на коленях, — говорит Дара, но выходит через скрипучую москитную дверь.

И правда, толстая… Дара почти на девятом месяце и не скрывает этого. В руке она держит еще одну банку «курса», но отдает ее Нику. Во время беременности она очень осторожна.

Ник похлопывает себя по колену, но Дара целует его в лоб, садится на старый металлический садовый стул рядом с ним и тихо говорит:

— Что-то я не вижу много звезд, тем более созвездий.

— Нужно, чтобы глаза приспособились к темноте, детка.

— Здесь не очень-то темно из-за городского освещения. Ты бы не хотел жить за городом… где-нибудь в горах… где звезды яркие? И тогда можно купить телескоп, который ты с таким вожделением разглядываешь в каталоге.

— Мы бы свихнулись в деревне, — говорит Ник, срывая крышечку с пивной банки и кладя ее на подлокотник, а не бросая в темноту. Он гордится чистотой их маленького дворика и веранды. — И потом, городские копы должны жить в городе. Это закон.

Он прихлебывает пиво и продолжает:

— Но ты права, хорошо, если есть телескоп и темные небеса… где-нибудь в высокогорье, скажем в Эстес-парке. Там всегда есть отблеск от Передового хребта,[32] но окружающие пики или высокие предгорья на востоке блокируют большую часть светового потока.

— Может быть, Санта-Клаус вспомнит, что ты хочешь телескоп, — говорит Дара, по-прежнему глядя в небо. Над крышами кружит полицейский вертолет.

Ник отрицательно качает головой. Он тверд:

— Нет. Слишком дорого. Есть сотня вещей, на которые можно потратить эти деньги, более важных… если осенью будет сверхурочная работа.

— Будет, — печально говорит Дара.

Ник знает, что она ненавидит его сверхурочную работу по выходным, хотя плата за переработку, которую отстоял профсоюз, для них очень важна. Но в этот уик-энд — а сегодня вечер пятницы — в этот уик-энд Ник свободен и проведет его с Дарой.

Ник (ему так хочется, чтобы его прежнее «я» перестало смотреть на эти дурацкие звезды и повернуло голову к Даре, которая видна в мягком свете, льющемся из кухонных окон и москитной двери, — хотя он с точностью до секунды знает, когда его прежнее «я» сделает это) понял, почему он, приобретя сорокавосьмичасовую ампулу, так часто выбирал именно этот уикэнд, когда Дара была беременна. Его ждал своеобразный секс (и очень сладострастный, без проникновения, но донельзя насыщенный ласками), однако причина заключалась не в этом. Дело было в простоте их отношений именно в эти выходные, за несколько недель до рождения Вэла, после чего вся жизнь так сильно изменилась. И еще в том, что Ник, заново прокручивая все это, каждой летней ночью засыпал, положив голову на располневшую грудь Дары.

— Ты был бы счастливее, став астрономом, Николас.

Сонный, расслабленный голос Дары, как всегда, возбуждает Ника.

— Ты хочешь сказать, что была бы счастливее, будь я астрономом, а не копом?

Он прихлебывает пиво и ищет на небе Альдебаран. Легкий ветерок шевелит листья вязов и более крупные листья соседских лип. Их шелест, еще не ломкий, — часть этого позднеавгустовского вечера.

— Понимаешь, — говорит Дара, — будь ты астрономом, мы бы жили где-нибудь на вершине горы. Может, на Гавайях. По крайней мере, далеко от всего этого.

Ник поворачивается…

Ник знает, что вот сейчас он должен повернуться, и именно в этот момент он поворачивается.

…смотрит на жену и кладет большую руку на ее увеличившийся живот.

— Не думаю, что ты захотела бы жить на вершине гавайского вулкана, детка, когда настает время рожать, а ближайшая больница и акушер — в двух милях ниже и за двумя островами.

Ник пожалел о сказанном, еще не успев закончить фразу. Беспокойство Дары в связи с беременностью — после трех выкидышей — может сравниться разве что с его собственным.

«Все будет в порядке», — подумал тот Ник, который находится как внутри, так и снаружи этой реальности. Он слабо ощутил — или ему показалось, что ощутил, — как его другие флэшбэчащие «я» думают то же самое в то же мгновение, хотя обычно флэшбэкер не может фиксировать присутствия самого себя во время предыдущих посещений. Он, конечно, не мог уловить мыслей своего другого флэшбэчащего «я» так, как мог чувствовать и разделять мысли и эмоции тогдашнего Ника.

— Я хороший коп, Дара, — говорит Ник; он смущен собственными словами о больнице и акушере, но все равно гнет свою линию. — По-настоящему хороший.

Дара накрывает своей маленькой ладонью его большую руку, лежащую на ее животе.

— Из тебя мог бы выйти неплохой астроном; мой Николас. По-настоящему хороший астроном. Но звезды — это нечто прекрасное, достойное восхищения…

— Совсем как ты, девочка, — шутит Ник, зная, что она сейчас скажет, и желая сменить тему.

— …и удивления, — твердо повторяет Дара, которая не хочет свести все это к шутке. — А с чем имеешь дело ты? С преступниками, наркоманами, свидетелями, кучей других полицейских, даже с некоторыми жертвами, адвокатами, юристами. Они порождают только отвращение, цинизм и отчаяние. После колледжа тебе надо было понять, что ты слишком чувствителен для копа. Я думаю, тебе нравятся чисто внешние вещи — ирония, сдобренная адреналином, работа кое с кем из коллег, то, что ты хороший коп… но по сути, все это разъедает тебя, как кислота. И так будет всегда.

Ник убирает руку с ее живота и прихлебывает пиво. К первому вертолету присоединился второй, и теперь оба они облетают территорию к северу от ботанического сада, обшаривая прожекторами землю. Лучи напоминают то трости двух слепых, нащупывающих путь, то — в уменьшенном и перевернутом варианте — свет от прожекторов, обыскивающих небо Берлина или Лондона во время Второй мировой. Не хватает только, думает Ник, бомбардировщиков — «Б-17» или «хейнкеля», пойманных в перекрестье лучей. За прожекторами и навигационными огнями вертолетов не видны звезды. Шум двигателей эхом отдается от кирпичных домов и деревьев на их улице, от старых, крохотных, полуразрушенных гаражей, построенных на соседней улочке еще в 1920-е годы.

Нику не нравится, что их покой нарушили. У него свободны не только суббота и воскресенье, но и — совсем уж неслыханно — вечер пятницы, который он провел…

Разделяя его с другим Ником, который парит рядом, слушает, чувствует, переживает…

…кося в такую жару траву, подрезая живую изгородь и свисающие с соседнего участка ветки неухоженных деревьев, ремонтируя петли на дверях древнего гаража, крутясь вокруг Дары в доме. У нее тоже выдалась редкая свободная пятница — Дара работает секретарем у помощника окружного прокурора, — и она весь день занималась всякой мелочевкой, готовила дом к появлению ребенка, пока Ник косил, чинил, поправлял и вообще путался у нее под ногами. На нем старые, самые удобные домашние брюки и хлопчатобумажная безрукавка и кроссовки в пятнах краски: они с Дарой недавно ремонтировали будущую детскую.

На Даре голубой свободный топик и старые капри — и то и другое настолько захватанное, что, надев их, она не пользуется передней дверью.

Но она в тот день несколько раз выходит во двор через заднюю дверь, со стаканчиком охлажденного лимонада и (один раз — удивительно, превосходно) со свежеиспеченным шоколадным печеньем для вспотевшего мужа.

Это единственный вечер за несколько недель, когда у Ника в кобуре на левом бедре нет пистолета.

Ник Боттом любит и дом, и этот район; он знает, что Дара тоже их любит. Эта часть города — к юго-западу от Денверского ботанического сада и к югу от Чизмен-парка — застроена высокими, типично денверскими домами-квадратами из кирпича вперемешку с небольшими кирпичными бунгало, вроде того, что четырьмя годами ранее едва-едва сумели купить Ник и Дара. Да и то пришлось брать кредит у полицейского профсоюза.

Район к тому же относительно безопасен благодаря полицейским. После первых волн рецессии десятилетием ранее его стали обживать банды, умножилось число преступлений, а некоторые из больших домов, заложенных владельцами, превратились в притоны и жилища для нелегальных иммигрантов с Ближнего Востока. Во втором десятилетии нового века сюда начали переезжать старшие полицейские чины и детективы. За ними последовали другие, с недавно созданными семьями, и принесли с собой немного стабильности. Даже в современную эпоху — новая администрация в Вашингтоне назвала этот год (год беременности Дары) Годом ясного видения — эпоху, когда почти все штатские носят пистолет, присутствие десятков полицейских с семьями оказывало на район успокаивающее воздействие.

А у полицейских с семьями всегда была дурная привычка, разделяемая мафией: проводить свободное время почти исключительно с другими полицейскими и их семьями. И это давало Нику ощущение подлинного товарищества. В прошлом мае, на День поминовения, Ник и Дара устроили пикник и крокетный турнир: пришли шестьдесят с лишним человек. Патрульный по имени Джерри Коннорс, знакомый Нику уже несколько лет и разделявший любовь супругов к старому кино, в субботу по вечерам устанавливал цифровой проектор и показывал фильмы. Экраном служила простыня, закрепленная на боковой стене Никова гаража. Половина свободных от дежурства полицейских собирались у Джерри, рассаживались на садовых стульях, попивали пивко и ждали всяких ляпов и монтажных ошибок — вроде той сцены в кафетерии у горы Рашмор в хичкоковском «К северу через северо-запад», когда один паренек затыкает оба уха пальцами ДО ТОГО, как Эва Мари Сейнт достает из своей сумочки пистолет, чтобы выстрелить в Кэри Гранта. Джерри любит рассказывать всем о таких ляпах до начала показа.

И еще Джерри задает дельные философские вопросы полицейским и другим соседям на садовых стульях — пусть поразмышляют во время просмотра. А вопросы у него такие: «Джеймс Мейсон и его первейший шпион-помощничек Мартин Ландау — они голубые и влюблены друг в друга? Я что имею в виду — вы послушайте, как Ландау в роли Леонарда говорит о своей женской интуиции и как Мейсон отвечает: „Слушайте, Леонард, вы же ревнуете…“»

Ник надеется, что этот район будет хорошим местом обитания для их сына или дочери. (Ему с Дарой иногда кажется, что они единственные в городе, кто ждет ребенка, — а может, во всем штате или всей стране, — и постоянно отказывается от ультразвукового сканирования и других современных способов определения пола до рождения.)

— Ну что, расскажешь свою историю? — спрашивает Дара.

Нику не сразу удается выйти из полузабытья под названием «как я люблю мой дом и район». И вообще, сколько банок пива он выпил за сегодня?

«Недостаточно для того, чтобы притупить твою страсть ближе к ночи», — подумал наблюдающий Ник.

— Какую историю? — спрашивает Ник в реальном времени пятничного вечера, после которого прошло шестнадцать лет и один месяц.

— О том, как твой дядюшка Уолли купил тебе маленький телескоп в Чикаго и этот телескоп стал самой дорогой для тебя вещью.

Ник украдкой кидает взгляд на Дару. Та улыбается — нет, не подшучивая над ним — и берет его свободную руку в свои ладони. Он перекладывает банку из правой руки в левую.

— Ну… он был… — неторопливо говорит Ник, — самой дорогой для меня вещью. Я хочу сказать, много лет.

— Я знаю, — шепчет Дара. — Расскажи мне о том, как ты пытался увидеть звезды с лестничной площадки многоквартирного дома в Чикаго.

— Это был не многоквартирный дом, детка. — Ник допивает пиво и дает себе клятву, что это на сегодня последняя банка. — Квартира дяди Уолли в Чикаго была… понимаешь… в районе, где селились сначала ирландцы, потом поляки, а после них большей частью чернокожие.

— Но ты приезжал к дяде в гости на две недели… — подсказывает Дара.

Ник улыбается.

— Да, я приезжал к дядьке на две недели. Он работал продавцом в кондитерском отделе, а до этого менеджером в супермаркете «Эй энд Пи», и мой старик каждое лето отправлял меня на две недели в Чикаго. Мне там нравилось.

— Значит, ты приезжал к нему на две недели, — повторяет Дара с улыбкой.

Ник складывает пальцы в кулак и легонько ударяет ее по коленке, потом снова берет за руку.

— И вот, значит, я почти каждый год уезжал туда, и мы с дядей вечерами гуляли по Мэдисон-стрит. Это было в нескольких кварталах от его квартирки на третьем этаже. Каждый раз, когда мы проходили мимо витрины с этой штуковиной, которую я принимал за фотокамеру в магазине электроники, — на самом деле там был ломбард, — каждый раз я просил дядю остановиться, и мы любовались этим телескопчиком. Это был не настоящий астрономический телескоп, понимаешь, атакой маленький. Такими, наверно, пользовались в дальних плаваниях много веков назад. На черной треноге…

— И вот в последний вечер перед твоим отъездом… — снова подсказывает Дара.

— Эй, ты мне дашь толком рассказать или нет?

Она кладет голову ему на плечо.

— И вот в последний вечер перед моим отъездом… Потом оказалось, что я тогда в последний раз видел моего дядюшку. Я никого больше не знал из нашей семьи, кроме родителей. Он умер от обширного инфаркта два месяца спустя после моего возвращения в Денвер. Ну так вот, в последний вечер, когда мы с Уолли помыли и высушили посуду — он ведь был холостяк — и я укладывал свои вещи в сумку на диване, где спал, Уолли позвал меня на площадку и…

— Вуаля! — говорит Дара непритворно счастливым голосом.

— Вуаля. Телескоп. Я глазам своим не верил. Мне таких классных вещей еще никто не покупал, а ведь до моего дня рождения, или там Рождества, или еще чего было ох как далеко. И вот мы установили его на этой треноге — на стуле, который взгромоздили на мусорный бачок. И я стал смотреть в телескоп с задней площадки на третьем этаже, пытаясь найти какие-нибудь звезды или планеты. В этом возрасте я был помешан на космосе…

— И было тебе? — спрашивает Дара приглушенным голосом, упираясь щекой в плечо Ника.

— Было мне… лет девять, кажется. Ну да, городской свет не позволял увидеть большинство звезд, но мы нашли одну особенно яркую в темном небе. Позже я сообразил, что это был Сириус. И Юпитер мы нашли. Он в тот вечер тоже ярко светился.

— И случилось это в девяностые годы двадцатого века. Кто бы мог подумать, что в те времена уже имелись телескопы?

— Ты просто завидуешь, — говорит Ник.

Это у них такая постоянная шутка. Дара на десять лет младше. Она родилась в 1990-е. Ник с удовольствием напоминает ей обо всех прикольных событиях этого десятилетия, которые она пропустила. «Например, лебединую песню Рейгана? Или минет Клинтона?» — любит спрашивать она с невинным видом. Но обоим кажется странным, что в год ее рождения Ник уже заглядывал на порносайты.

— А я люблю… — начинает Ник.

— Меня?

— Вечерний пятничный ужастик на ТКФ,[33] — заканчивает Ник, вставая и подтягивая Дару к себе. — И показ начнется через три минуты.

Она смеется, но прижимается к нему всем телом, мягко касаясь рукой его бедра, там, где обычно висит кобура с пистолетом.

Вертолеты исчезли. Вместо их шума теперь слышны более далекие, не столь назойливые звуки и завывание сирен.

Ник бросает пивную банку в мусорный бачок у дверей и, обняв Дару двумя руками, крепко прижимает к себе. Ее голова даже не достает ему до подбородка. После стольких объятий за последние два года ее груди, налившиеся к концу беременности, кажутся до странности незнакомыми. Ник не в первый и даже не в тысячный раз понимает, как она молода. И как ему повезло.

— Сделай для меня кое-что, — шепчет Дара.

«Тебе понравится это „кое-что“», — подумал Ник, паря над местом событий и чувствуя прижатое к нему тело жены, но в то же время отмечая звуки и движения вокруг них, которых не заметил в ту ночь — шестнадцать лет и один месяц назад. Неожиданный порыв ветерка зашелестел в верхушках несчастных сибирских вязов: через месяц-другой он начнет срывать бесчисленные листья и швырять во двор, где их будут собирать граблями и укладывать в мешки. Слишком громкий звук телевизора за два дома от них. Кот — четырехногий канатоходец — идет по высокому забору в глубине переулка…

— Я хочу, чтобы ты…

— …вставайте, Боттом-сан. Вставайте немедленно. Просыпайтесь, черт вас дери.

Дара почему-то больше не обнимает его, а поднимает с земли, яростно трясет. Ник чувствует прикосновение ее огромного живота.

Кто-то всадил иголку ему в ногу.

— Эй, осторожнее, детка, — прокричал потрясенный Ник, отстраняясь от Дары.

Дара подняла его еще выше, встряхнула сильнее. Нет.

Ник потянулся к пистолету. Пистолета не было.

Кто-то вытащил иголку капельницы у него из вены. Еще одна игла вонзилась ему в ногу. Ник почувствовал холодный, как лед, противоток Т4В2Е, распространяющийся по телу, и крикнул:

— Микки! Лоуренс!

Микки нигде не было видно в освещенной химическими палочками комнате. Массивное, облаченное в бронеодежду тело вышибалы Лоуренса неподвижно лежало в проходе между кушетками.

Дара прижималась к нему, обнимала его летним вечером…

Ник попытался соскользнуть назад в реальность флэшбэка, но боль в руке и ноге, а также Т4В2Е в жилах подняли, оторвали, отняли его от Дары. Он снова закричал.

— Заткнитесь, — велел Сато.

Японец тащил его на плече через слабо освещенный склад так же легко, как сам Ник носил в кровать своего сына, когда Вэл только учился ходить. Несколько флэшбэкеров, вышедших из забытья, сердито поглядывали на них: флэшпещеры для того и создавались, чтобы человек оставался там один и никто его не тревожил. Но большинство продолжали спать, подергиваясь, не замечая ничего вокруг себя.

Куда девался Микки? Разве у них с вышибалой Лоуренсом нет дробовика для таких случаев?

Ноги и руки мучительно пощипывало от Т4В2Е, по ним бежали мурашки — так, словно Ник их отлежал. Пока что конечности не подчинялись Нику — тот не мог ни лягнуться, ни даже сложить пальцы в кулак.

Ночной сентябрьский воздух был прохладным, слегка накрапывал дождичек. Ник понял, что на улице темно, когда Сато вытащил его в проулок и понес на боковую улицу, где вдоль водосточного желоба стояли машины. Это что — все еще та самая ночь? Сколько времени он пролежал под флэшбэком?

Нажав на брелок, Сато открыл пассажирскую дверь старой электрической «хонды» и сгрузил свою ношу на переднее сиденье. Потом он ловко надел на правое запястье Ника наручник, пропустил короткую цепочку через стальной стержень над дверной рамой и с натягом захлопнул второй наручник на левом запястье.

Просыпающиеся руки пронзила сильнейшая боль — Нику показалось, будто его распинают. Он снова вскрикнул, но Сато захлопнул дверь и обошел машину, направляясь к водительскому месту.

Ник продолжал кричать, но Сато, не обращая на это внимания, повел «хонду» по бульвару Спир под холодным дождем, что усиливался с каждой минутой. Улицы были почти пусты. Даже тысячи бездомных, обитатели тротуаров и велосипедных дорожек, шедших вдоль осевшего берега Черри-Крик, прятались в своих лачугах и коробках под уличными эстакадами. Судя по слабому свету на востоке, приближалось утро. Сколько же времени он был под флэшбэком? Кусочек пятничного дня с Дарой в Год ясного видения и часть вечера. Значит, не больше восьми часов. Черт.

Ник замолчал, когда Сато свернул на запад и поехал по Колфакс-авеню.

Япошка не мог… он не может быть… он не сможет…

Япошка делал то, что ему нужно: пересек I-25, потом свернул на юг, на Федерал-бульвар, потом на восток, на Западную 23-ю авеню, потом опять на юг, на Брайант — узкую забаррикадированную улицу, идущую вдоль кромки крутого обрыва над I-25. По обеим сторонам и наверху висели знаки: ВЪЕЗД КАТЕГОРИЧЕСКИ ЗАПРЕЩЕН.

— Нет! — закричал Ник.

Но Сато по-прежнему не обращал на него внимания. Он остановился ровно настолько, сколько требовалось для показа своего удостоверения автоматической станции, а потом поехал по торообразному туннелю-сканеру. Ник чувствовал, как на его тело воздействуют элементарные частицы — уже второй раз за двадцать четыре часа, — и подумал, не повредит ли здоровью такая доза облучения.

Далеко внизу и слева исчезла из виду I-25. Чтобы не допустить повреждений от обычной взрывчатки, обычный трафик направлялся в обход I-25 в обе стороны, по разбитым улицам района, примыкавшего к железнодорожному депо. Для ВИП-машин имелось по одной полосе в каждом направлении: они проходили внутри взрывостойких труб, в двух сотнях футов над поверхностью.

Ник чуть не рассмеялся над своими опасениями при виде черного сооружения, которое заполнило весь вид спереди. На следующем пропускном пункте из асфальта торчали наклоненные в сторону выезда шипы: проехав внутрь, назад вернуться ты уже не мог.

— Нет, — тупо повторил Ник.

— Да, — сказал Сато, но машину остановил.

Громадное сооружение впереди, затмевавшее затянутый тучами рассвет, когда-то называлось «Инвеско филд эт Майл-хай».

Этот «новый» стадион, открытый в 2001 году, заменил прежний стадион «Майл-хай», где с 1948-го проходили матчи по американскому и европейскому футболу и бейсболу. Глядя на неровную верхнюю кромку стадиона, менеджеры «Инвеско» — давно ушедшей в небытие компании, в 2001-м заполучившей право дать стадиону свое имя, — насмешливо называли его «Диафрагмой». Он служил команде «Денверские мустанги», тоже ушедшей в небытие. Стадион был рассчитан на 76 тысяч зрителей и примерно на 50 тысяч обкуренных крикунов — завсегдатаев рок-концертов, которые тоже устраивались здесь. 28 августа 2008 года «Инвеско филд эт Майл-хай» — идиотское название, которое даже тогда не использовал никто, кроме дикторов стадиона, и то по строжайшему распоряжению начальства, — достиг пика славы. В тот день на трибунах собрались более 84 тысяч человек (и еще миллиард наблюдал за событием по телевидению высокой четкости, тогдашней новинке) — послушать кандидата в президенты Барака Обаму, который произносил свою первую речь в качестве официального кандидата. Это стало последним действием спектакля под названием «Съезд демократической партии 2008 года», поставленного неподалеку, в так называемом «Пепси-центре».

Теперь «Инвеско», «Пепси», «Мустанги», Национальная футбольная лига, спортивные матчи и эйфория, связанная с демократами, — все ушло в небытие, как и человек, избранный под многоголосое скандирование «Надежда и перемены» в ту ночь, более двадцати восьми лет назад.

Люди, которые в те наивные дни посещали футбольные матчи или присутствовали при медийной вакханалии вокруг речи кандидата, согласившегося баллотироваться в президенты, сегодня не узнали бы стадиона. Комплекс — ныне Центр временного содержания ДВБ — выглядел так, будто его окунули в сто тысяч галлонов вязкого моторного масла. Ник знал, что эта черная металлизированная ткань, натянутая над открытым изначально стадионом, даже в самые солнечные дни превращает пространство общей площадью в 1,7 миллиона квадратных футов (комнаты, коридоры, пандусы, лестницы, трибуны на 76 тысяч мест, ложи и ВИП-ложи) в сумеречный котлован. С севера в Центр вела темная кишка с бетонным порталом и стальными воротами; в ней могли разъехаться два грузовика.

Этим пасмурным утром сооружение высотой в сто пятьдесят футов было погружено в полную темноту.

Нет, на самом деле не так: над черным овальным въездом в ЦВС ДВБ стоял гигантский синий конь — исчадие ада. На его животе проступали красные вены, стальные копыта были острее бритвы, дьявольские глаза на перекошенной дьявольской морде испускали два лазерных луча. Лучи прорезали ползущий туман — а может, это были низкие облачка — и метались в разные стороны, пока не нащупали «хонду» и следом за ней Ника Боттома, после чего замерли.

— Расскажите все, что вам известно об этом коне, Боттом-сан, — вполголоса приказал Сато.

«О коне? — подумал Ник; мысли его метались, как крысы в клетке. — Кому нужен этот долбаный конь?»

Он загремел короткой цепочкой наручников, продетой через рукоять над дверью. Но потом услышал свой голос, глухой и глуповатый:

— Первоначально символом стадиона был Мустанг Баки. Двадцатисемифутовый Баки представлял собой увеличенную копию изваяния Триггера — вставшего на дыбы коня Роя Роджерса. Рой Роджерс был теле- и киноковбоем середины прошлого века.[34] Рой позволил сделать отливку с оригинального изваяния еще до окончания строительства стадиона, но только при условии, что городские власти и владельцы стадиона пообещают не называть нового коня Триггером. По итогам голосования — я думаю, это случилось в семидесятых годах прошлого века — коня назвали Мустангом Баки.

«Какого хера я рассказываю Сато эту дребедень? — недоумевал Ник. — Я даже не отдавал себе отчета в том, что знаю всю эту фигню».

Он попытался сжать челюсти, чтобы остановить поток этой ерунды, но обнаружил, что в буквальном смысле не может закрыть рот.

— Но это не Мустанг Баки, — продолжал гундосить Ник, пытаясь закованной левой рукой показывать вверх, на адского синего жеребца. — Этот безумный синий конь был изготовлен мексиканским скульптором Луисом Хименесом[35] — не ахти каким талантом. В основном Луис занимался изготовлением кузовов из стекловолокна для мексиканских спортивных машин. Он сделал коня по заказу Денверского международного аэропорта лет сорок назад. Хименес получил этот заказ только потому, что десятки миллионов долларов, выделенных на художественное оформление нового аэропорта, отдали меньшинствам — латинам, черным, индейцам, кому угодно: выбирайте, мол, сами. Кому угодно, кроме азиатов, проживающих в Колорадо. Вряд ли они были «меньшинством». Слишком умные. Так вот, в мэрском кресле тогда сидел чернокожий, и его жена возглавила комитет по распределению заказов на предметы искусства. Победителю следовало принадлежать к какому-нибудь из меньшинств и не требовалось быть настоящим художником, тем более хорошим художником.

Ник отвернулся от Сато и ударился лбом в боковое стекло. Красные лазерные точки передвинулись вместе с ним — прошлись по рукам, по груди.

— Пожалуйста, продолжайте, Боттом-сан, — сказал Сато. — Расскажите все, что знаете об этом коне.

Ник попытался сделать собственный голос неслышным для себя, прижав предплечья к ушам, но все равно воспринимал его — через кости черепа.

— Этот синий жеребец имеет высоту в тридцать два фута: больше, чем оригинальный Мустанг Баки. Обитатели маленького городка в Нуэво-Мексико, где жил покойный художник, считают его заколдованным. Изваяние упало на скульптора в студии и убило его, прежде чем Хименес успел закончить свою работу. Скульптуру установили в аэропорту в две тысячи восьмом году, и, согласно контракту, она должна была стоять там десять лет. Как только срок действия контракта истек, аэропорт и город избавились от нее. Она ужасала тех, кто впервые прилетал в Денвер, и вызывала ненависть местных. Департамент внутренней безопасности заменил Мустанга Баки на этого безумного заколдованного коня лет двенадцать назад, когда получил стадион в свое распоряжение. Лазеры служат для досмотра. Но если один из этих долбаных лучей попадет мне на сетчатку, я ослепну.

— Это все, что вы знаете о коне? — спросил Сато.

— Да! — завопил Ник и бешено затряс головой, натягивая цепочку наручников. Крупные пятна крови слились с лазерными точками на груди его свитера. — Сука ты, сука! Второй укол в ногу был с пфайцеровской[36] сывороткой правды, да?

— Конечно, — ответил Сато. — И если я дам вам еще один шанс, Боттом-сан, вы снова обманете нас и забросите расследование, чтобы немедленно забыться в флэшбэке?

— Да, конечно, — сказал Ник. — Можете не сомневаться, мистер Мото.[37]

— А вы бы меня убили, будь у вас такая возможность, Боттом-сан?

— Да, да, само собой! — завопил Ник. — Сука ты.

— Вы искренне верите, что есть вероятность раскрытия вами тайны убийства Кэйго Накамуры, Боттом-сан?

— Ни малейшей, — услышал свой ответ Ник.

Черные глаза оценивающе посмотрели на Ника, который в ответ уставился на японца. Наконец Ник выдавил из себя:

— Зачем вы привезли меня в ЦВС ДВБ?

Все в Колорадо знали, что внутрь черного маслянистого пирога попадали многие, но вот оттуда не выходил почти никто. Сато ответил ровным, как всегда, голосом:

— Боттом-сан, вы обманули одного из девяти федеральных советников Соединенных Штатов Америки. Вы нарушили свое слово и условия договора. Возможно, вы планировали убийство Хироси Накамуры.

— Что?! — закричал Ник, дергая руками так, что кровь из запястий брызнула на лобовое стекло и торпедо.

Сато пожал плечами.

— После надлежащего допроса они выяснят правду.

Ник чувствовал, что глаза его готовы выскочить из глазниц, как у безумного синего жеребца. Две широкие красные точки все двигались по забрызганной кровью рубашке на груди, словно окровавленные пальцы слепой любовницы.

— Ты такой же чокнутый, как этот чертов конь, Сато. Хочешь упечь меня в этот ад и заявить, что новое расследование не удалось. Тогда твой босс даст тебе разрешение на сэппуку.

Сато ничего не ответил.

«Ни хера у тебя не выйдет!» — закричал было Ник, словно второстепенный персонаж дешевого телесериала, но благодаря сыворотке правды получилось иначе:

— Все у тебя выйдет. Накамура тебе поверит. Ты должен будешь покончить с собой, искупая свою вину, а я сгнию здесь.

Сато смотрел на него еще несколько долгих мгновений, потом кивнул самому себе и поднял свою НИКК. Оба лазера в глазах синего коня переметнулись на карточку, потом один вернулся к Нику, а другой остался считывать данные.

Сато развернул «хонду» на мокром асфальте и поехал назад по сканирующему туннелю, потом по замусоренному пустырю, усыпанному гравием и влажным камнем. На месте пустыря прежде были жилые кварталы вокруг стадиона и парковка.

— Я думаю, Боттом-сан, — сказал Хидэки Сато, — что мы должны посетить место преступления.

2.01

Перекресток Десятки и Ла-Сьенеги, Лос-Анджелес

11 сентября, суббота

Билли Койн и Вэл вели остальных ребят вверх по бамбуковым лесам на обрушенную часть 10-го хайвея, где располагался Субботний открытый рынок. Вдруг сверху, с бетонки, и снизу, из города, раздались звуки: выстрелы из сотен стволов — АК-47, которые ни с чем не спутаешь, — усиленные динамиками крики муэдзинов, взывающих к правоверным с десятков лос-анджелесских минаретов, звон церковных колоколов в городе, крики с Субботнего рынка и с тенистых улиц внизу: «Аллах акбар! Аллах акбар!»

Все ребята замерли на месте, решив, что это атака хаджи или смертник с бомбой.

Но потом Вэл понял, что Лос-Анджелес отмечает старый праздник — «9/11». Как учили Вэла в школе, в этот день, 11 сентября 2001 года, началась успешная борьба с империалистической гегемонией Америки. Был открыт путь к созданию Нового Халифата и появлению других обнадеживающих признаков Нового миропорядка. Вэл знал, что и христианские церкви каждый год звонят в колокола, присоединяясь к торжествам в десятках лос-анджелесских мечетей, — демонстрируют солидарность, понимание и снисходительность.

За спинами карабкающихся парней, в центре города, кто-то в попытке сделать всегородское торжество еще праздничнее стрелял красными и оранжевыми ракетами; те взрывались, ударяясь о стекла старых небоскребов. Затем мальчишки перебрались с лесов на бетонную I-10 и несколько минут наблюдали столпотворение в центре. Тухи, Костолом и Динджин разразились радостными воплями, но, увидев, что старшие помалкивают, притихли. Они молчали, но каждый раз, когда ракета взрывалась у стены коренастого небоскреба, вскидывали кулаки в воздух.

Когда они повернулись к рыночным киоскам, Вэл понял, почему так усердно стреляли с бетонки. Большинство торговцев за лотками здесь были хаджи или по меньшей мере выходцы с Ближнего и Среднего Востока. Большая часть продаваемого ими дорогого товара попадала в страну тоже через хаджи, когда те возвращались из своих резиденций в Пакистане, Индонезии, Еврохалифатах или Великой Исламской Республике, матери всех народов Халифата. В нее входили бывшие государства Ближнего Востока — Ливан, Израиль, Египет, Саудовская Аравия, Судан, Тунис: на карте Республика напоминала изогнутый ятаган. В отличие от остальных ребят Вэл знал это — он любил географию и иногда скачивал виртуальные карты на свой мобильник, а потом изучал их. Они менялись очень быстро.

Еще он любил историю, но тут уж виноват был дед. Леонард нес столько всякой исторической чуши, что часть ее застряла у Вэла в голове, когда он был помладше.

Вэл удивлялся, как эти верблюжатники — если даже полеты в пределах того, что осталось от США, стоили миллионы новых баксов — умудряются так часто летать через океан. Вероятно, за счет прибылей от всего этого крутого дерьма, что они продают вот здесь.

Правда, по большей части это крутое дерьмо стоило своих денег.

Два ряда рыночных лотков протянулись ярдов на сто. В проходах между столами, укрытыми яркой материей, уже шатались первые покупатели. Койн толкнул Вэла и кивнул сначала в одну, потом в другую сторону. Вэл понял, что старший приятель показывает на две пары полицейских в полном защитном обмундировании черного цвета. Они расположились по краям рынка, а наверху жужжали мини-беспилотники. Короткие черные автоматы копов напомнили Вэлу, зачем он с ребятами пришел сюда.

Но сначала они пошли вслед за младшими — Тухи, Манком и другими — к лоткам со всякими занятными штуками.

Несколькими из них распоряжались женщины, большинство — в хиджабах. За другими сидели бородачи, а позади них — женщины, закутанные с ног до головы в паранджу. Вэл заметил, что у одной из них ярко-голубые глаза. Он готов был поклясться, что это Синди, ходившая вместе с ним каждую среду на занятия по социальной ответственности. Вэл нередко заглядывал в глаза Синди на этих занятиях.

— Круто! — завопил Сули. — Вот это круто!

Ребята сгрудились вокруг столиков с интерактивными футболками. Это была серьезная одежда: почти каждая футболка стоила не меньше полумиллиона новых баксов. Но у Койна, похоже, всегда имелись деньги на карточке, а потому вся шайка стала разглядывать товар.

Старый чернобородый хаджи держал в руках футболку — из самых длинных и самых дорогих. Трехмерное изображение Джефри Дамера (давний серийный убийца, интерес к которому проснулся после сериала телесети «Эйч-би-о» с Джилли Гибсоном в главной роли) занимало всю спину. Каннибал — настоящий Дамер, а не актер — был изображен в тот момент, когда он сношал в пустую глазницу череп одной из жертв. Когда Джин Ди подошел к футболке, Дамер прекратил свои безумные движения и, по-прежнему прижимая череп к своему паху, повернул голову через плечо. Голова его, казалось, поднялась с поверхности черной материи, словно из нефтяного озера. Искусственный разум на ткани проговорил адским голосом:

— Эй ты… да, ты, прыщавый в красной рубашке… Есть свободная глазница. Хочешь присоединиться?

Джин Ди отпрыгнул назад. Семеро его товарищей и два-три десятка торговцев за соседними лотками разразились смехом. Старухи в паранджах прыснули со смеху и скромно отвернулись, чуть приподняв свои вуали. Хаджи, державший футболку, улыбался, обнажая щербатый рот за колючей проволокой черной бороды.

— Меня интересует вот эта, — сказал Койн и показал на спину футболки.

Один из подручных торговца — мальчишка едва ли старше Вэла, с жидким пушком вместо бороды, в крутой шапке хаджи, с патронташем поверх жилетки и в рубашке цвета хаки, — поднял футболку, о которой говорил Койн.

В центре ее было одно-единственное пятнышко. Оно стало увеличиваться в размерах, пока не превратилось в человека, обнаженного по пояс и быстро идущего навстречу покупателю. Вскоре уже можно было разглядеть его лицо. Владимир Путин.

— Ну просто блеск, нах, — загудел Сули.

— Заткнись, Сули, — велел Койн.

Путин шагал к Койну до тех пор, пока мощный обнаженный торс и мускулистые руки царя Владимира не заполнили спину футболки целиком. Потом торс сменился лицом Путина, а лицо — прищуренными глазами.

— Ни хрена себе, ему же лет сто пятьдесят, — сказал Манк.

Голос его звучал приглушенно в присутствии силовика, дольше всех в мире сохраняющего власть. Путин был «силовиком» также и в смысле физической силы.

— Всего восемьдесят, — автоматически сказал Вэл. — Он родился в пятьдесят втором. На шесть лет старше моего деда.

— Заткнись, — приказал ему Койн. — Слушай.

Повернув голову, прищурившись и заглянув Койну прямо в глаза, Путин с футболки сказал по-русски:

— Moio sudno na vozdushnoy podushke polno ugrey.

Каждый слог звучал, как выстрел. Койн бешено рассмеялся.

Вэл крутанул головой. Неужели Койн и вправду понимает эту русскую околесицу? Может, мамочка Билли К. была русской? Вэл не помнил.

— Это он чо, Койн? — спросил Манк. — Чо он сказал-то?

Койн отмахнулся от вопроса. Глядя в глаза Путину, он спросил по-русски:

— Vladimir Vladimirovitch, skol’ko eto stoit? Footbalka?

Голова и мощные плечи внезапно поднялись над тканью. Вэл отпрянул. Почему-то это пугало его даже больше, чем каннибал Дамер.

— Восемьсот тысяч баксов, — сказал Путин по-английски с сильным акцентом, натянуто улыбаясь Койну и поглядывая на других ребят.

Тухи, Костолом, Динджин, Сули, Манк и Джин Ди отступили вместе с Вэлом.

— Новых баксов, — добавил Путин. Улыбка его стала совсем уже неискренней, и он спросил Койна:

— Ты что — хочешь навесить мне лапшу на уши? — И добавил по-русски:

— Droog.

— Nyet, — сказал Койн по-русски, снова разражаясь безумным смехом. — Davayte pereydyom na ty, Vladimir Vladimirovitch.

— Poshyol ty! — отрезал искусственный разум Путина и злобно рассмеялся.

Понимая, что Койн снова может отбрить его, Вэл все же спросил:

— Что это значит?

— Это значит «пошел в жопу», — сказал Койн. Его смех странным образом напоминал смех искусственного Путина.

— А ты что ему сказал?

— Неважно. — Койн повернулся к бородатому хаджи. — Я беру эту футболку с Путиным.

Хаджи просканировал НИКК Койна и посмотрел на парня чуть ли не с почтением. Парнишка с патронташем сложил футболку и хотел было достать бумажный мешок.

— Нет, я ее надену, — сказал Койн.

Расстегнув синюю фланелевую рубашку и бросив ее в урну, он натянул на себя новую черную футболку. Вэл заметил «беретту» девятого калибра, засунутую сзади за пояс его джинсов. Он не знал, видел ли кто-нибудь еще койновский пистолет. Койна, казалось, это не беспокоило.

— Ну, ты krutoy paren', — сказало по-русски лицо Путина, заполнившее теперь грудь футболки.

— Что это значит? — промямлил Манк.

— Крутой парень, — перевел Койн.

Оттянув немного ткань футболки, чтобы посмотреть Путину в лицо, Койн сказал:

— Ты klyovy chuvak, старина. Просто жесть. И большая shishka. А пока заткнись — нам нужно купить еще кое-что.

Шайка из восьми ребят рассеялась, чтобы не вызывать подозрений. И потом, каждого интересовало свое.

Тухи, Костолом, Динджин и Сули отправились посмотреть пиратские игры из Японии, России, объединенной Кореи, Индии и других стран, экспортировавших высокотехнологичную продукцию. Джин Ди, все еще красный от стыда после того, как Дамер обозвал его прыщавым, пошел один. Манк последовал за Койном, который двинулся вдоль ряда лотков, разглядывая дорогие — от миллиона баксов — новые видеорекордеры и другие оптические штуки. Вэл в одиночестве продирался сквозь плотную толпу, не обращая внимания на зазывные крики продавцов и не опасаясь за свои карманы: налички у него не было, а НИКК осталась дома.

Один длинный стол, за которым хозяйничали два афганских хаджи в одежде талибского правительства, был завален военными куртками, боевыми ботинками и дешевой бронеодеждой американской армии. Младшие вроде Динджина, которым еще нравилось носить такое дерьмо, любили говорить, что все это снято с американских солдат, убитых в Китае и Южной Америке, в подтверждение чему на бронеодежде обычно имелась дырка с кровавым ободком. Но Вэл, уже достаточно искушенный, знал, что все это украдено продажными интендантами в долгом процессе поставки снаряжения на изменчивые фронты. Американская армия стала наемным войском на службе у Японии и Индии.

Шестнадцатилетний Вэл, которому до призыва оставалось одиннадцать месяцев и несколько дней, не имел ни малейшего желания щеголять в армейских обносках. Скоро он получит настоящие ботинки, парадную и полевую форму, внутричерепной штрих-код.

Когда Брэду, старшему брату Билли Койна, пришло время идти в армию, родители откупились от призыва. После этого Брэд присоединился к Арийскому братству, и ему все равно пришлось надеть форму, хоть и другую. К ней он получил более надежную бронеодежду и более эффективное оружие, чем у плохо оснащенных американских солдат, которые сражались с полевыми командирами и чавесистами. (Вэл знал, что благодаря Брэду Койна зауважали еще сильнее, и его авторитет главаря жалкой шайки белых флэшбэкеров укрепился еще больше.)

Когда Вэл рассказал своему деду о Брэде (то есть о том, как родители Брэда и Билли избавили сыновей от призыва) и спросил, не может ли дед сделать для него то же самое, Леонард уставился на него, как на психа.

Иногда Вэл жалел о том, что, увидев «беретту» Койна, он первым делом подумал об убийстве деда. Ведь Вэл знал, что дед вовсе не специально выставляет себя полным идиотом. Просто его так учили в университете.

Вэл подошел к столу с дорогими товарами. На нем были выставлены трехмерные экраны высокой четкости: складные, разворачивающиеся и другие — все гибкие и сверхтонкие. Поскольку этот стол также принадлежал «импортерам»-хаджи (Вэл давно понял, что Открытый рынок — самое безопасное сегодня место в Лос-Анджелесе: смертник или смертница ни за что не заявились бы сюда в поясе шахида), все экраны были настроены на один из англоязычных каналов «Аль-Джазиры». Они показывали не только сцены побивания камнями или обезглавливания, но и торжества в честь 9/11, происходившие по всей стране.

Несколько трансляций шли из относительно новой мечети «Шахид аль-Харам», которая была построена на Граунд зиро — бывшей площадке Всемирного торгового центра в Нью-Йорке. Вэлу мечеть казалась прекрасной — вроде Тадж-Махала, только черная, более высокая и изящная. В этот момент мэр Нью-Йорка, вице-президент США и главный имам Нью-Йорка по очереди произносили полные надежды речи близ дыры, где когда-то стоял этот идиотский Всемирный торговый центр. Потом здесь построили Мемориальный центр 9/11 и новую Башню свободы, но и они оказались разрушены.

Вэлу представлялось разумным, что на этом месте построили самую большую мечеть в Америке. Никто не будет атаковать мечеть. (Хотя Великая Исламская Республика, как Леонард объяснил Вэлу, шиитское государство и вполне может сделать это, поскольку мечеть Шахид аль-Харам — суннитская.) И еще Леонард объяснил Вэлу, что Шахид аль-Харам означает нечто вроде «мучеников святого места»; это, конечно, раздражало замшелых правых и твердолобых американских гегемонистов.

Но несколько недель назад Вэл забрел в крохотную телевизионную комнату в подвале их дома и увидел, что его дед смотрит какое-то шоу, восхваляющее мечеть Шахид аль-Харам, а заодно две сотни других громадных мечетей, которые были построены или строились повсюду в США (не считая Республики Техас, которая не являлась частью Штатов и мечети не приветствовала). Вэл готов был поклясться, что дед беззвучно рыдает. Это что еще за херня?

Дед смутился, затем объяснил потрясенному и тоже смущенному Вэлу, что у него всего лишь простуда. Однако тот задумался: что, если Леонард подружится с Альцгеймером и останется у него на руках? Что он тогда будет делать?

Но на следующий день во время одного из редких совместных обедов, приготовленных в микроволновке, Леонард взял поучающий, назидательный тон, пытаясь объяснить внуку, что в действительности происходило 9/11. Он, Леонард, преподавал тогда какую-то херню — этимологию какого-то Джона Китса-Шмитса в Колорадском университете — и в это время уже развелся с одной женой, но еще не успел жениться на следующей, и на руках у него была трехлетняя мать Вэла, и он уехал в университет и присоединился к другим преподавателям в холле — все смотрели, что сделали самолеты шахидов с Пентагоном и Всемирным торговым центром и…

Вэл оборвал его, сказав, что всем насрать на эту древнюю историю. Он, Вэл, что теперь — должен зарыдать из-за того, что Джексон Каменная Стена[38] был убит при Геттисберге? Все это было, прошло и на хер никому не нужно.

«Джексона Каменную Стену убили до сражения при Геттисберге», — педантично возразил Леонард.

Вэл вяло ответил, что эта правая антихалифатская брехня потеряла всякий смысл еще до того, как Леонард впал в старческий маразм. Как и все американские дети, Вэл с детского сада изучал Коран и знал, что ислам — религия мира. Это знал любой недоумок. Почему Леонард льет слезы, созерцая прекрасную Мечеть мучеников на Священном месте в Нью-Йорке? — спрашивал Вэл. Чего ему надо? Чтобы они перетащили кости этого поджигателя войны Грега Дубль Буша в Нью-Йорк и построили там для него усыпальницу?

«Джорджа Дабл-ю Буша», — печально ответил Леонард.

После этого Вэл отправился к ребятам из своей шайки и объявился только на следующее утро. К тому разговору они с Леонардом больше не возвращались.

Но теперь, глядя на мэра Нью-Йорка и вице-президента, которые облизывали с ног до головы злобного бородатого имама, Вэл испытал какую-то досаду, непонятную ему самому. Может, из-за хаджи на Открытом рынке, пытавшихся ободрать покупателя как липку. А может, эта досада была таким же идиотизмом, как груды американских ботинок и форменной одежды, якобы снятых с убитых американских солдат возле китайской деревни с непроизносимым названием.

Вэл тряхнул головой, прогоняя идиотские мысли, и бочком подошел к столу с оружием, — ведь ради оружия они и пришли сюда, — чтобы на расстоянии посмотреть, как Койн пробует сделать покупку.

Койн был старше, выше и темнее всех в восьмерке. Его попытка отпустить бороду не увенчалась особым успехом, однако он все же завел негустую, но вполне нормальную темную щетину. Он не мог засвечивать свою НИКК, но зато имел льготную карточку военного. Вообще-то она принадлежала Брэду, но дружки того из Арийского братства подправили ее, и теперь карточка показывала, что Койну уже перевалило за восемнадцать. Если Койн договорится с продавцом, то платить ему явно придется наличкой… но наличка у него, похоже, была.

Хаджи за столиком с оружием отогнал Тухи и других ребят — копы и мини-беспилотники ДВБ кружили в нескольких сотнях футов над головой. Сейчас бородатый иранец подозрительно оглядывал Койна. Но льготная карточка, похоже, прошла авторизацию на его сканере. Когда хмурый хаджи потребовал у Койна НИКК, тот улыбнулся, пожал плечами и сказал, что не взял ее с собой — только армейскую и кучу налички. Тут вот какое дело: он охотник и хочет запастись новым оружием, прежде чем в Айдахо закончится сезон охоты на оленей.

Последние слова были койновским враньем, таким типичным, что Вэл, стоявший неподалеку и делавший вид, что рассматривает стереоскопические очки из Бразилии, тут же отвернулся. Выбор был невелик: либо отвернуться, либо расхохотаться.

Хаджи не смеялся: Вэл видел это в зеркало для примерки очков. Но на вранье Койна насчет охоты он вроде бы тоже не купился. Тем не менее парня он не прогнал и позволил ему рассматривать оружие.

Койн еще раньше сумел купить для шайки два пистолета на Олд-Плаза, довольно дерьмовых: револьвер тридцать восьмого калибра времен Реймонда Чандлера (Вэл, как ни удивительно, любил читать) и новенький пластмассовый пистолет со складной рукояткой, индонезийского производства, стрелявший крохотными биоразрушаемыми патронами калибра 5,79 мм. Когда-то, в счастливом прошлом, хаджи незаметно проносили эти штуковины на борт самолета. Джин Ди получил первый из них, со стволом двухдюймовой длины, а Манка утешили индонезийской игрушкой.


Койн пока не сообщил своим ребятам, где или как надо прикончить япошку, чтобы потом бесконечно флэшбэчить на это. Но оружие, говорил он, должно быть у всех, а ему самому нужен хотя бы один автомат, стреляющий стреловидными пулями. Вэлу он уже шепнул, что отдаст ему свою девятимиллиметровую «беретту». Того это вполне устраивало. Вэл любил тяжесть пистолета, любил ощущать его в руке и по-прежнему представлял, как пускает своему папочке в живот разрывную пулю.

Койн взвешивал в руках современный черный увесистый пистолет производства ОАО «Ижмаш» под стреловидный боеприпас. Похоже, именно это и нужно было главарю шайки флэшбэкеров, и он уже начал было торговаться с хаджи. Но тут мрачный верблюжатник, бросив взгляд на мини-беспилотники и четырех черных рыцарей городской полиции, совершавших обход лотков, неожиданно и раздраженно прогнал Койна.

Тот пожал плечами и расхлябанной походкой пошел прочь. Но когда Вэл догнал его у стола с играми, по лицу Койна гуляла улыбка.

— Этот гнойный пидор всучил мне вот что, Вэл.

Койн показал ему крохотную зеленую карточку с адресом. Вэл знал, что эта улица тоже проходит под заброшенной бетонкой. На карточке было написано карандашом «2400».

— Ночной рынок, — прошептал Койн. — Завтра вечером. Этот верблюжатник продаст мне три из тех офигенных оаошников. А найдутся деньги — и больше. И к понедельнику мы будем готовы. Ты точно не хочешь мини-автомата?

Вэл покачал головой.

— Мне нравится «беретта».

Койн ухмыльнулся и ущипнул его за руку — как раз в тот момент, когда появились другие ребята.

— Слушай, Б. К., я видел, как тебя попер прочь этот хрен, — прокричал Костолом. — Когда о нас услышат, когда мы укокошим япошу… эээп!

С этим последним звуком из здоровенного слюнявого парня вышел воздух: Койн с силой сунул ему кулаком в живот, совсем не по-дружески, потом еще раз. Костолом согнулся, как мешок с бельем. Остальные ребята чуть отступили, и Койн на мгновение показал пальцем вверх — на беспилотники.

Один из облаченных в бронеодежду призраков-полицейских повернулся, услышав, как Костолом грохнулся наземь, и сказал что-то в микрофон шлема. Трое его товарищей тут же развернулись в сторону Койна, совершая плавные, тягучие движения, точно роботы из научно-фантастического фильма. Щитки на шлемах опустились — копы разглядывали увеличенную картинку происходящего.

Ухмыляясь во весь рот, Койн показал полицейским пустые ладони, затем протянул руку, помогая встать Костолому. Вэл глупо засмеялся, так, словно это была игра, и несколько ребят поумнее последовали его примеру. Костолом, нахмурившись, поднялся; его нижняя губа была вытянута, как у обиженного четырехлетнего ребенка. Койн направился к ближайшему спуску, обняв Костолома за плечи: кучка жопоголовых недорослей ищут с утра приключений на рынке для взрослых, только и всего.


Они оказались в трех кварталах от рынка, среди пахнущей плесенью темноты под наклонившимся, провисшим участком Десятки. Здесь можно было не бояться ушей и глаз тех, кто ходит по земле или парит в небе. Койн снова ударил Костолома — на сей раз прямо в лицо.

Вэл услышал, как лязгнули зубы. Он бесстрастно смотрел, как грузный, жирный, глупый парень опять валится на землю.

— Безмозглая скотина, — прорычал Койн, стоя над поверженным Костоломом с широко расставленными ногами. — Ты безмозглый сучий потрох, гребаная сволочь. Думаешь, это тебе игрушки, мудак ты херов? Не понимаешь, что из-за тебя нас всех могут прикончить? Отправят к херам собачьим на этот гребаный стадион, и мы будем гнить там до конца дней. Хочешь, чтобы тебя весь остаток жизни трахали в жопу киллеры из латинов и ниггеров?

Койн резко обернулся к остальным (ко всем, кроме Вэла, и Вэл знал это) со все еще сжатыми кулаками и злобной гримасой на лице и закричал:

— Вы этого хотите, пидоры безмозглые? Если хотите, чтобы вас загребли в ДВБ и там запытали или просто замочили, — ну и хер с вами, флаг вам в руки. Но только без меня, а не то я сам это с вами сделаю, мудозвоны херовы.

Внезапно в правой руке Койна оказалась «беретта». Вспоминая об этом позднее, Вэл понял, что никак не может восстановить в памяти то мгновение, когда Койн закинул руку назад и выхватил пистолет. Только что рука Койна была сжата в кулак, и вот уже черное дуло смерти двигается, нацеливаясь на каждого по очереди.

Все, кроме Вэла, принялись бормотать извинения, клясться, что они-то не лопухнутся, никогда не скажут ничего там, где их могут услышать. Даже Костолом стал рассыпаться в извинениях, выплевывая через распухшие губы осколки разбитых зубов и сгустки крови.

Все говорили, кроме Вэла.

Койн навел «беретту» — ту самую «беретту», которая должна была перейти к Вэлу, — прямо ему в лицо.

— Ты меня понял, говноед? Так и будешь молчать?

Уязвленный Вэл смог только моргнуть и кивнуть. Он испытал странное чувство, увидев наведенный на него пистолет, — какую-то тяжесть в паху, словно его яйца хотели спрятаться внутри тела, неожиданное желание укрыться за чьей-нибудь спиной, неважно чьей: хоть за своей. Потом он услышал собственный голос:

— Ты пока что не сказал, как и где мы сможем убить япошку.

Койн улыбнулся и, кивнув в ответ, сунул пистолет под футболку: Путин на ней теперь внимательно слушал и мрачно улыбался. Он жестом пригласил всех встать в кружок. Даже Костолом поднялся на колени и присоединился к остальным.

— Не просто япошку, — прошептал Койн. — Самого Даити Омуру. Калифорнийского советника.

Кто-то присвистнул. Костолом тоже было попытался, но только сморщился и осторожно приложил пальцы к разбитым губам и сломанным зубам.

— Заткнитесь все, — приказал Койн. Все замолчали. — В пятницу вечером будет крупное мероприятие — перепосвящение Диснеевского центра исполнительских искусств на Гранд-авеню. Придут все, включая мэра-латина, но о появлении советника Омуры знает только самая верхушка — и мы. Он прибудет вместе с кортежем из зеленой зоны и Гетти-Касла. Я точно знаю, когда он приедет, — с точностью до секунды. Знаю, куда подъедет бронированный лимузин, с какой стороны выйдет Омура, где будут его телохранители.

— Но как… — пропищал было Динджин, но замолчал, получив шлепок от Тухи или кого-то другого.

Вэл, все еще пунцовый от злости и смущения, понял. У Койна было столько денег, потому что его разведенная мать работала в городских структурах, постоянно поддерживая связь с офисом советника. В департаменте транспорта.

— А мы будем поджидать его там, — заключил Койн, обводя взглядом одно лицо за другим.

Джин Ди покачал головой.

— Я видел такие штуки по телику, Б. К. Нет, я ничего такого, но… я просто… ну, типа… нас и на десять кварталов не подпустят к этому Дворцу исполнительских искусств и к тому, что там будет. В особенности если приедет советник. Это все равно что приезд Папы Римского, и…

— Одного Папу не так давно убили, — оборвал его Койн.

Джин Ди кивнул, тряхнул головой, снова подхватил нить своей мысли.

— Не, я хотел сказать… ну, ты знаешь, там будут полицейские штата и эти, ну как их там, федеральные…

— Из нацбезопасности, — уточнил мрачный Сулли.

— Да, но я не о них, — сказал Джин Ди, — я других имел в виду. Ну, эти, федеральные…

— Служба безопасности Государственного департамента, — произнес Койн, демонстрируя всем меру своего терпения.

— Да. Но не только они. Еще и личная охрана япошки… — сказал Джин Ди и как-то съежился.

«Картина впечатляющая, вот только парнишка далеко не впечатляет», — подумал Вэл.

Вэл заговорил и сам удивился, как спокойно — даже уверенно — звучал его голос, хотя он чуть не обосрался от страха минуту назад, под дулом «беретты».

— Джин хочет сказать, что мы не сможем подойти близко, а если и подойдем, то не сможем убить Омуру и остаться в живых — нас застрелит его охрана. Даже если нам удастся подобраться поближе, убить советника и самим остаться в живых, мы все равно не уйдем. Весь город поставят на уши. Наши физиономии покажут по всем каналам, а мы и на полквартала не успеем отойти… нет, мы не успеем.

Вэл понимал, что концовка получилась скомканной, — но что сказано, то сказано, решил он и скрестил руки на груди.

Койн улыбнулся.

— Ты абсолютно прав, старина. Кроме одного. Коллекторы. Я знаю коллекторную систему. Знаю, как пробраться туда, где ждать, из какого коллектора стрелять, через какой уходить.

Тухи скорчил гримасу.

— Забудь об этом. Я не стану ползти весь в говне, чтобы кого-то убивать.

Койн закатил глаза.

— Не канализационные коллекторы, идиот. Ливневки. По которым сливается вода во время грозы. Ливневки пронизывают весь город.

Вэл вспомнил фильм 1954 года «Они» о гигантских муравьях. В финале агент ФБР Джеймс Арнесс со своим напарником, как его там, преследовали муравьев на ревущих армейских джипах и грузовиках по гулким подземным коридорам ливневки, которые выходили в обычно сухую Лос-Анджелес-ривер. Отец Вэла по какой-то дурацкой причине любил это кино (возможно, потому, что мать Вэла тоже его любила), и в детстве Вэл тоже любил смотреть вместе с родителями этот идиотский, плоский, черно-белый фильм — маленькая комната в маленьком доме, запах попкорна, тесный пружинный диван…

Он стряхнул с себя воспоминания — живые, как во флэшбэксеансе, но лишь потому, что он часто флэшбэчил на эти моменты, — и сказал:

— Нет, Койн. Нет. Городские службы безопасности и охрана япошки тоже прекрасно знают о ливневках. Я читал, что если кто-нибудь вроде советника появляется на публике, они заваривают крышки люков вокруг на целую милю… — Вэл видел ухмылку Койна, но все равно продолжал:

— Не только круглые крышки канализационных люков, о которых говорил Тухи, но и входы в ливневку. Заваривают наглухо или еще как-то перекрывают.

Ухмылка не сходила с самодовольного лица Койна, и Вэл замолчал. Он вдруг понял, что его руки все еще сложены на груди.

Нет, он не купится на эту Койнову херню. И ему не понравилось нацеленное на него дуло заряженного пистолета. Этого он никогда не забудет.

Словно чувствуя враждебность Вэла, главарь маленькой банды флэшбэкеров положил руку ему на плечо. Голос Койна звучал мягко, убедительно:

— Ты совершенно прав, Валерино. Службы безопасности города и госдепа, ДВБ и ниндзя из личной охраны Омуры позаботятся о том, чтобы окна во всех окрестных зданиях из-за угрозы снайперов были запечатаны, все крыши проверены, все машины эвакуированы, все выходы из коллекторов — тех, по которым выносится говно Тухи, и тех, по которым сливается дождевая вода, — заварены…

Койн выждал несколько секунд, как истинный сын актера, переводя взгляд с одного товарища на другого, — даже Костолома с изуродованным лицом не пропустил, — а потом продолжил:

— Но крышка люка ливневки рядом с Диснеевским павильоном уже заварена. Несколько лет как. И все интернет-сайты утверждают, что она заварена, но на самом деле это не так. Это старая ржавая крышка из двух панелей, а за ней стальная решетка. Мы можем заранее разрезать решетку. И…

Койн снова оглядел лица, затягивая паузу.

— …и у меня есть ключ от этой долбаной крышки.

Шестеро из семи ребят принялись гоготать и толкать друг друга.

— Они нас и не увидят, — добавил Койн. — Мы пристрелим этого ВИП-япошку из люка, скосим его, как травинку. Потом слиняем, а охрана и глазом моргнуть не успеет. И мы запрем за собой эти железные панели. Когда они спустятся в ливневку, мы уже будем в миле от того места, свалим по этому… лабиринту старых коллекторов, выберемся на улицу и смешаемся с толпой. Я даже знаю, где бросить пистолеты так, чтобы их никогда не нашли.

Ребята прекратили гоготать и толкаться — все принялись переглядываться. Даже Костолом перестал вытирать свой разбитый рот.

— Ни фига се, — прошептал наконец Вэл. — Это может получиться. Ни фига се.

— Мы потом сто лет будем флэшбэчить на это, — сказал Койн.

— Ни фига се, — повторил Вэл.

— Ни фига се и аминь, — заключил Койн, благословляя всех перстами, будто новый Папа, занявший место убитого.

— Yurodivy, — сказал по-русски, натянуто улыбаясь, самодовольный Владимир Владимирович Путин, лицо которого занимало всю футболку. — Вы все… юродивые.

1.05

ЛоДо, Денвер

11 сентября, суббота

Сато не снял наручники с Ника. Он поехал на север по 20-й улице, потом на восток, снова над I-25, и затем, спустившись вниз, — в ту часть города, которую денверцы зовут «самый центр». Кожа на запястьях Ника уже была прорвана и кровоточила; выкрашенная в цвет детского поноса «хонда» с электроприводом — явно бронированная, — подпрыгивая на выбоинах, срывала с запястий все новые куски мяса. Ник уже не кричал, а лишь скрежетал зубами.

До этого он хотел просто убить Сато. Теперь он поклялся, что прежде запытает японца.

ЛоДо — так еще в 1980-е, если не в 1970-е, застройщики находчиво прозвали бывший складской район Лоуэр-Даунтауна,[39] между собственно центром города и Саут-Плат-ривер. В 1800-е здесь были склады, салуны, мастерские седельщиков, склады и опять салуны. К середине 1900-х даже салуны и бордели позакрывались; остались одна седельная лавка, сколько-то действующих складов и очень много заброшенных, сотни алкашей, наркоманов, бездомных. В последние десятилетия двадцатого века, в ходе обновления города и реконструкции прибрежных кварталов, алкоголиков и наркоманов изгнали, появились престижные рестораны и еще более престижные кондоминиумы с кирпичными стенами и открытыми стропилами. Когда в 1995 году построили классического вида стадион «Курс-филд», ЛоДо переживал период подъема. Упадок начался только после Дня, когда настал трындец, но к Году ясного видения ЛоДо уже проделал большую часть пути к своему нынешнему состоянию — состоянию района, который славится своими борделями, несколькими салунами, брошенными кондоминиумами с флэшбэкерами и другими наркоманами внутри, борделями и снова борделями.

Кэйго Накамура был убит в комнате на третьем, последнем этаже здания на Уази-стрит, длинной темной улице с двухэтажными борделями, салунами и складами по одну сторону и трехэтажными складами, салунами и борделями по другую.

Было совсем светло (по крайней мере, в это прохладное и дождливое сентябрьское утро светлее уже не стало бы), когда Сато припарковал «хонду» перед трехэтажным зданием, которое было точной копией всех прочих трехэтажных зданий на южной стороне Уази-стрит. Когда Сато обошел машину и расстегнул наручники, Ник хотел было сразу же броситься на него… но потом отверг эту идею. Он чувствовал себя усталым после ночного флэшбэка, Т4В2Т, сыворотки правды и резкого притока адреналина, вызванного страхом.

Ник решил выбрать для этого другое время.

Сато расстегнул наручники и, ухватив оба кровоточащих запястья Ника своей гигантской рукой, вытащил из кармана баллончик с аэрозолем.

«Слезоточивый газ!» — подумал Ник и крепко зажмурил глаза.

Сато распылил что-то холодное на его ободранные запястья. Несколько секунд болело так сильно, что Ник против воли громко застонал. А потом… ничего. Вообще никакой боли. Когда Сато отпустил его руки, Ник пошевелил пальцами. Все работало отлично. А ссадины на руках — несмотря на кровавые пятна, усеявшие фуфайку, и забрызганное кровью лобовое стекло — оказались несерьезными.

Сато подхватил Ника под руку, вытащил из машины, поставил на тротуар и подтолкнул к старому зданию. Под навесом, в темноте входа, Ник различил фигуры каких-то людей: одни двигались, другие стояли неподвижно.

«Спящие флэшнарики или алкаши», — решил Ник.

Из тени вышли двое, не алкаши и не нарики, — хорошо одетые молодые японцы. Сато кивнул им, и один из парней спортивного вида отпер дверной замок двумя поворотами ключа.

— Возвращение на место преступления через шесть лет после преступления, — сказал Ник, чей голос слегка дрожал от холода и волны злости, поднимавшейся в нем. — Думаете, это пустое здание шесть лет спустя напомнит мне что-нибудь?

Сато в ответ только включил свет.

Пять лет и одиннадцать месяцев назад Ник бессчетное число раз бывал в этом доме, где совершилось преступление, хотя и прибыл сюда не первым из полицейских. Он помнил царивший здесь жуткий кавардак: три большие комнаты, заставленные диванами, стульями и ширмами; маленькая кухня на первом этаже; перевернутая мебель; хрустящие под ногами ампулы; лампы, разбитые в спешке свидетелями, которые спешили убраться прочь до прибытия полиции; даже груды грязной одежды и использованные презервативы по углам.

Теперь все выглядело иначе.

Мебель отремонтировали и вернули на место, как и лампы, которые теперь исправно зажигались. На всех поверхностях, правда, громоздились тарелки и стаканы: на первом этаже в тот вечер по случаю завершения съемок устроили многолюдную вечеринку, пригласив японских помощников Кэйго, тех, у кого брали интервью, и других людей, как-то связанных с созданием документального фильма. Но во всех трех комнатах и в кухне царили чистота и порядок, как и должно быть в начале вечеринки.

— Ничего не понимаю, — сказал Ник.

Сато протянул ему стильные полноохватные тактические очки.

Еще даже не активировав их, Ник обратил внимание на их необыкновенную легкость. Тактические очки, служившие денверским полицейским, казалось, весили не меньше фунта, и от них через десять минут начиналась головная боль. Эти же были другими. Легкие, как солнечные, они перекрывали все поле зрения. Очки полицейских всегда выхватывали лишь островок виртуальной действительности, при этом реальность накатывалась со всех сторон, вызывая головокружение.

Ник коснулся иконки на дужке и чуть не вскрикнул от изумления. Он сделал несколько шагов, желая убедиться, что и вправду видит это.

Все комнаты, где проходила вечеринка, и кухня внезапно заполнились людьми, замершими на полушаге, полуслове, на полуглотке, полусмешке, полуфлирте и полувдохе из ампулы флэшбэка. Реальные тела, реальные лица. Реальные люди.

Он предполагал, что эти фигуры окажутся здесь (для этого и существовали тактические очки), но никак не предполагал такой степени достоверности. Тактические очки денверской полиции и американской армии, которыми пользовался он, генерировали разве что схематические очертания с мультяшными и едва узнаваемыми лицами, плывущими над каркасами тел и похожими на хеллоуинские тыквы.

Здесь же он видел реальных людей. Качество трехмерного цифрового воспроизведения достигло уровня сегодняшних кинофильмов или телетрансляций, включая популярный сериал «Касабланка» с Хамфри Богартом, Клодом Рейнсом, Ингрид Бергман и такими постоянными приглашенными звездами, как девятнадцатилетняя Лорен Бэколл. Из своих ночных просмотров Ник знал, что в этих сериалах можно встретить и иных приглашенных звезд из других эпох: Тома Круза, Леонардо Ди Каприо, Кэтлин Тернер, Галена Уоттса, Байрона Безухова, Шебу Тите и даже звезд полностью виртуальных, как Наташа Любоф или Таданобу Такэси. Все они были в равной мере реальными.

Такими же реальными, как и люди, неожиданно заполнившие это пространство и соседние комнаты.

Он снял тактические очки и принялся бродить по комнатам, расположенным вокруг центральной лестницы без перил. Сато следовал за ним. Теперь в помещениях не было никого, кроме него и Сато. Ник снова надел очки и почувствовал неизбежное головокружение при появлении более двух сотен человек.

Он подошел поближе и вгляделся в лицо первого узнанного им свидетеля и одного из интервьюируемых в фильме — бывшего израильского поэта Данни Оза. На изможденном лице Оза были видны поры; Ник видел лопнувшие капилляры в его глазах и на носу. Он сказал:

— Это, видимо, стоило мистеру Накамуре кучу денег.

Сато не счел нужным комментировать эту реплику.

— И все три этажа виртуализированы на такой манер? — спросил Ник, двигаясь по комнате и вглядываясь в немигающих людей. Он остановился, чтобы заглянуть в глубокий вырез платья молодой, светловолосой, незнакомой ему женщины — может быть, одной из шлюх, нанятых на вечеринку.

— Конечно, — сказал Сато.

Ник посмотрел на шефа службы безопасности. Сато казался ничуть не более трехмерным, материальным или реальным, чем другие мужчины, женщины, трансвеститы и транссексуалы в переполненном помещении, — только шире в плечах и плотнее, чем все остальные. И еще: Сато больше не был единственным японцем в комнате. Кроме двух совсем молодых парней и юной девушки, в которых Ник узнал членов съемочной команды Кэйго Накамуры, тут присутствовали три хорошо одетых охранника, тоже в тактических очках.

«Им-то зачем тактические очки?» — недоумевал Ник, но вопрос этот задавать не стал.

Голова у него болела.

Поначалу, из-за долгого отсутствия практики и с непривычки к такому качеству воспроизведения, Ник совершил типичную для новичка ошибку — принялся обходить подобия людей, заполнивших комнату, или протискиваться между ними. Потом он горестно покачал головой и начал проходить сквозь них. Вполне материальные на вид трехмерные цифровые макеты не возражали.

В одном из углов бывший топ-менеджер «Гугла», плотный, красивый, с соломенными волосами, в оранжевой одежде, рассказывал пяти-шести восторженным юношам о кармическом блаженстве полного погружения. Ник помнил этого типа — Дерек… Дерек… как же его? Вчера утром он был в списке восемнадцати главных подозреваемых Сато… но тогда Ник не брал все это в голову. Теперь он вспомнил: шесть лет назад ему пришлось съездить в Боулдер, в Наропский университет,[40] чтобы допросить этого кретина в буддистских одеяниях. Дерек был законченным флэшнаркоманом, который намеревался заново пережить каждую секунду своей сорокашестилетней жизни, полностью погрузившись во флэшбэкную реальность. Он хотел достичь просветления посредством наркотика.

— Этаж, на котором произошло убийство, он тоже такой? — спросил Ник, пытаясь вспомнить имя одного из самых накачавшихся типов. Тот стоял на тесной кухне, держа стакан с янтарной жидкостью — явно налитой из вполне материальной бутылки с дорогим, судя по всему, шотландским виски.

— Да.

— Господи Иисусе, — сказал Ник, вспоминая сцену убийства и фотографии из анатомички. — Постойте… мистер Накамура видел все это?

— Конечно, — ответил Сато совершенно бесстрастным тоном. — Много раз.

— Вы устроили это для своего частного расследования, — сказал Ник.

Он понял, как глупы его слова… нет, как глуп он сам… но никакого раскаяния не испытал. Этим утром у него были чертовски веские основания чувствовать себя туповатым.

Сато едва заметно кивнул. Громадный шеф службы безопасности проследовал за Ником по большой гостиной, затем в маленькую кухню, без опаски проходя сквозь людей.

— В этом костюме, — сказал Ник только для того, чтобы хоть немного расшевелить мозги, — вы напоминаете мне того Голдфингеровского подручного. Одджоба.[41]

Сато никак не прореагировал, и Ник мысленно пнул себя за попытку завязать разговор. Общее правило для полицейского — да что там, для любого человека — звучало так: не пытайся завязать разговор с собственной подмышкой или задницей, а значит, и с ходячими суррогатами таковых.

Ник вздохнул и сказал, обращаясь главным образом к себе самому:

— И все же, если мистер Накамура видит это и посещает только что убитого сына наверху, то, наверное…

Ник замер. Он медленно повернулся к Сато и сказал:

— Зачем это, слышь, ты, сука?

Одна из бровей Сато вопросительно поднялась на несколько миллиметров. В остальном же могучий японец остался бесстрастным.

— Вы же, черт подери, восстановили все эти детали не по свидетельским показаниям и не по памяти. — Возможно, некоторые свидетели согласились подвергнуться флэшбэку, прежде чем описывать детали? — предположил Сато.

Детари.

— Хера с два, — сказал Ник.

Сато сложил ладони у себя на причинном месте, приняв древнюю позу распорядителей похорон, военных, стоящих вольно во время нахлобучки, агентов службы безопасности, пытающихся слиться с обоями или портьерами у себя за спиной.

— Хера с два, — повторил Ник по одной только причине, что ему нравилось звучание этих слов. — Вы были здесь. Вы были на всех трех этажах в ту ночь. Вы знаете, как нужно наблюдать, — лучше, чем любой из так называемых свидетелей, бывших здесь в ту ночь. Вы флэшбэчили, — возможно, несколько недель, отдельными сеансами, — чтобы увидеть и записать все эти невероятные подробности, которые потом сообщили программистам виртуальной реальности. Это сделали вы.

Сато ничего не ответил.

— Гражданам Японии запрещено иметь, продавать, хранить или использовать флэшбэк, как в Японии, так и за границей, — продолжил Ник. — И за данное преступление судья, согласно японским законам, может вынести только один приговор: смертельную инъекцию.

Сато спокойно стоял перед ним.

— Сука ты, — повторил Ник, опять просто из-за звучания. И из-за того, что в этих словах не было нужды. Но еще он медлил, не зная, как использовать это неожиданно обретенное преимущество. Да и зачем бы Сато предоставил Нику такой убийственный рычаг воздействия на себя?

Ответ состоял в том, что Сато не стал бы это делать.

Ник быстро прошел по всем комнатам, без колебания шагая сквозь замершие человеческие фигуры. Это одновременные действия. То, что можно было увидеть во всех трех комнатах и кухне, происходило в одно и то же мгновение. Даже если бы Сато погрузился в флэшбэк, он не смог бы вспомнить, что в это время происходило в других комнатах на первом этаже, а уж тем более на втором и третьем.

Впервые за это жуткое утро у Ника Боттома возникло ощущение, что его вот-вот вырвет.

Сато кивнул, словно читая — снова — мысли Ника, и протянул ему два отливающих синим каплевидных наушника. Ник вставил их в уши с нехорошим предчувствием того, что может произойти дальше. И оно произошло.

Сато нажал иконку на дисплее своего телефона, и все воссозданные в цифре трехмерные люди, вокруг него и в соседних комнатах, пришли в движение. От возникшего гомона Ник рефлекторно зажал уши руками. Но поскольку глубоко в них прятались крохотные каплевидные наушники, это, конечно, не помогло.

Ник простоял на месте несколько мгновений, наблюдая за совершенно естественными движениями людей и приноравливаясь к шуму. Потом он быстро направился к дивану и наклонился над слишком красивым и потому неестественно выглядевшим блондином, частично погрузившись в него. Тот, в свою очередь, наклонялся к слишком красивой и потому ненастоящей блондинке, — оба вели интимную беседу.

— Я считаю, что кокаин-три, бренди, флэшбэк и траханье — это просто чудесное сочетание, чудесное, когда это все, ну, происходит сразу, — шептал мужчина. — Но ты не получаешь кайфа, когда пытаешься флэшбэчить на все это.

— Мой опыт тоже, ну, совпадает, то есть полностью, — сказала блондинка, в буквальном смысле ложась на Ника и сквозь него, чтобы собеседник-блондин лучше видел ее грудь.

— Черт, — прошептал Ник, выпрямился и пошел дальше, прислушиваясь к разговорам двух с лишним сотен людей. Наконец он остановился и посмотрел на Сато. — Все это записи того времени. Наверху тоже были скрытые камеры?

Шеф службы безопасности показал на лестницу, и Ник пошел первым. Перед закрытой дверью на площадке стоял четвертый охранник-японец в тактических очках. Ник отошел в сторону, когда Сато потянулся к замочной скважине сквозь вполне настоящего с виду человека, чтобы открыть реальным ключом запертую в реальном мире дверь.

Дверь второго этажа тоже была заперта, и когда Сато открыл ее, она распахнулась сквозь пятого молодого охранника. Ник время от времени снимал очки, желая убедиться, что ни одного из охранников в реальности не существует.

Второй этаж оставался таким, каким Ник запомнил его после визита на место преступления. Только тогда он был пустым и совершенно разгромленным, а теперь здесь толклось множество людей и стоял кавардак, как на любой вечеринке. Из центрального холла второго этажа двери вели в восемь спален, и все были заняты. Двери оставались незапертыми. Ник выбрал одну наобум и вошел.

Невысокий, тощий уголовник, которого Ник сразу же узнал — Делрой Ниггер Браун, — занимался в постели сексом с тремя белыми девицами. Ни одной, насколько помнил Ник по материалам дела, не исполнилось и пятнадцати, две умерли естественной смертью (если считать таковой удар ножом от сутенера и передозировку героина с флэшбэком) в течение четырех месяцев после убийства Кэйго. Кроме того, Ник знал, что сутенер и поставщик наркотиков Делрой Н. все еще должен отбывать срок на «Курс-филде», но не за гибель этих девиц. Вновь испытав приступ тошноты, Ник понял, что если его заставят продолжить расследование, то придется посетить Делроя Н. как одного из свидетелей, видевших Кэйго незадолго до его смерти.

Когда Кэйго обитал в Денвере, этот уголовник был его основным поставщиком флэшбэка и других наркотиков.

Ник убедился, что все спальни заняты и что многие мужчины в других комнатах не столь разборчивы в сексе, как Делрой Н.: партнерами их подчас оказывались другие мужчины. Энергетические комбинации для этих восьми комнат в сумме давали еще около сорока гостей, а с учетом около сорока шлюх и тех, кто ожидал своей очереди в холле, общее число приглашенных, незваных гостей, поставщиков провизии, проституток, охранников отвечало тому количеству, которое указывалось в деле.

«Не считая пока что двух тел наверху».

Осмотрев все восемь спален (как минимум в три из них лучше было бы не заглядывать), Ник понял, что шум и движение продолжаются уже более десяти минут.

Чтобы сгенерировать это, требовались колоссальные затраты времени суперкомпьютера. Только на эти десять минут реальности, созданной для тактических очков, ушло столько же, сколько уходит на десять минут высокобюджетного голливудского фильма, полностью цифрового.

— Сколько длится эта реконструкция? — спросил Ник.

— Час двадцать минут.

— И все заканчивается, когда обнаруживаются трупы и все в страхе бросаются врассыпную?

— Плюс семь минут после того, как обнаружены тела молодого мистера Накамуры… и дамы.

Челюсть Ника отвисла.

— У вас там, наверху, не было камер…

— Нет.

Вопрос и сама мысль были дурацкими. Если бы наверху, в спальне молодого Кэйго, имелись камеры, следствие продолжалось бы недолго.

Если только некий шеф службы безопасности не уничтожил записи. В данный момент Хидэки Сато был для Николаса Боттома, экс-детектива из отдела по расследованию убийств, подозреваемым номер один.

Перед закрытой дверью, выходившей к лестнице на третий этаж, находилась цифровая улика номер один, на случай, если бы Сато обвинили в убийстве. Охранявший дверь широкоплечий японец в тактических очках, со сложенными на причинном месте ладонями, вполне мог сойти за близнеца Сато, даже невзирая на разницу в возрасте.

Преодолевая головную боль и тошноту, Ник насиловал свою разоренную память.

— Такахиси Сайто, — тихо сказал он. — Случайно не ваш родственник, Хидэки-сан?

— Нет.

— Теперь я его вспомнил. Он был чуть повыше вас, но с успехом сошел бы за вашего двойника.

— Да.

— Он отвечал за безопасность — так он нам сказал.

— Не совсем, Боттом-сан. Он вам сказал, что его должность — ответственный за безопасность и что ему подчиняются пять человек из службы охраны Кэйго Накамуры в Соединенных Штатах. Так оно и было.

— Но он не сказал тогда, что подчиняется вам, что на самом деле начальник службы безопасности — вы.

— Никто из вас не спрашивал Сайто-сана, есть ли у него начальник… кроме старшего мистера Накамуры, я хочу сказать, — заметил Сато.

— И значит, когда свидетели вроде Оза и другие описывали большого, похожего на борца сумо шефа службы безопасности Кэйго, они могли говорить о вас — или же об этом вашем приятеле. «Мистер Сайто», — так говорили они. Охеренно осторожный выбор слов, Хидэки-сан.

Сато ничего не ответил.

— Вы, конечно, понимаете, — резко проговорил Ник, — что вас могут обвинить в создании помех правосудию и лжи под присягой.

— Я никогда не лгал под присягой, Боттом-сан.

— Конечно не лгали, потому что мы даже не подозревали о вашем существовании, — сказал Ник, поворачиваясь от проекции Сайто, которую он видел в своих очках, к Сато, стоявшему в своих очках.

— И все же, — начал Сато, — если вы исследуете, — (…иссредуете…), — показания пяти представителей службы безопасности и ваших сотрудников, допрошенных пять лет назад, то поймете, что никто из них вам не лгал.

— Да они превосходно лгали, при помощи умолчания, — прокричал Ник и провел пятерней по волосам. От крика голова заболела еще сильнее. — Они создавали помехи правосудию!

Сато повернул ключ в замке и открыл дверь, но Ник пока не был готов подняться по лестнице.

— Липового шефа службы безопасности звали Сайто?

— Конечно.

— Сколько понадобилось времени, чтобы найти двойника с почти таким же именем, как у вас, Хидэки-сан?

Сато стоял, придерживая открытую дверь, и молчал.

— Вы когда-нибудь появлялись рядом с Кэйго на публике в те месяцы, что возглавляли его службу безопасности? — спросил Ник.

— Несколько раз. Очень редко.

— Откуда вы следили за этой вечеринкой, Хидэки-сан? Из фургона, припаркованного неподалеку и напичканного мониторами? С вертолета? С орбиты?

Сато ждал.

Ник еще не закончил со вторым этажом. Или, может быть, еще не был готов увидеть то, что ждало его наверху.

— Где тут камеры? — поинтересовался он.

Сато отпустил ручку двери и вытащил из кармана пиджака телефон. Лазерный луч высветил как минимум девять мест — на потолке, стенах и световых приборах.

— И не менее четырех камер в каждой спальне и туалете, — сказал Сато. — На этом этаже было шестьдесят шесть камер. А всего в здании — двести тридцать.

Ник подошел к одной из стен.

— Покажите еще раз.

Лазерный луч замигал снова.

— Объективы очень маленькие или невидимые, — сказал Ник. — Но вы, конечно, убрали все камеры после убийства.

— Конечно. Но вы смотрите на стену через очки и поэтому видите ее такой же, что и в день убийства. Видеокамеры… они были размещены очень… тактично.

Ник рассмеялся, услышав это, — то ли при мысли о том, что в поганой флэшпещере, совмещенной с борделем, можно тактично разместить двести тридцать видеокамер, то ли оттого, что сегодня утром он чувствовал себя глупее некуда. Впрочем, какая разница?

Он повернулся к реальному Сато и его цифровому двойнику:

— Ладно, идем наверх.

Сато выключил вечеринку позади себя; звуки и движения исчезли. Они стали подниматься по широкой, крутой лестнице.


В отличие от помещений на двух нижних этажах, четыре комнаты на третьем этаже не были прибраны и оставались в том же виде, что и в день убийства, почти шесть лет назад. Ник и Сато сняли тактические очки, прежде чем войти в дверь на верхней площадке. Ник шел впереди.

Они оказались в некоем подобии прихожей. Открытая дверь из нее вела на маленькую кухню в западном крыле, слева от них. Следователи денверской полиции в свое время обнаружили, что на кухне вполне можно готовить, только она практически не используется: в холодильнике нашлось лишь несколько бутылок пива и шампанского. В южной стене, справа от них, располагалась такая же хайтековская дверь: через нее проходили на лестницу, ведущую на крышу.

Ник с первого взгляда увидел, что на кухне ничего не трогали. В прихожей, разумеется, валялась бумага вместе с пластиковыми упаковками от одноразовых шприцев, оставленными бригадой «скорой помощи». По какой причине они пытались оживить явного мертвеца — кроме той, что мертвец и его папочка обладали миллиардным состоянием, — Ник понятия не имел. Однако они пытались, и часть оставленного ими мусора оказалась в гостиной и в этой прихожей. Дорогие плитки в прихожей и косяк широкой двери, выходившей на просторную лестницу (лифта не имелось, поэтому вся мебель, кухонное оборудование и другие крупногабаритные вещи затаскивались на третий этаж по этим ступеням), были запачканы и поколоты санитарами. Вслед за этим сюда затащили каталку и всякое коронерское оборудование — от них везде остались следы и трещины. Какой-то жлоб загасил сигарету о плитку пола и оставил окурок лежать.

Прихожая сужалась, переходя в коридор, украшенный дорогими картинами. Широкие стеклянные двери из коридора вели в библиотеку. Оттуда попадали в гостиную, а из нее — в спальню.

— Не хочет ли Боттом-сан увидеть другие комнаты, прежде чем мы окажемся в спальне? — спросил Сато.

— Разве были убийства еще где-нибудь, кроме спальни?

— Нет.

— Тогда начнем со спальни, — сказал Ник.

Сато снял туфли и оставил их в прихожей, на плитках пола. Ник пошел в туфлях. Он был полицейским… когда-то, по крайней мере, был… а не гостем на долбаной чайной церемонии. И потом, никакой варвар, гайдзин уже не мог оскорбить Кэйго Накамуру, вторгнувшись в его личное пространство в туфлях. (Но Ник рассчитывал, что это черт знает как оскорбит Хидэки Сато.)

Ник увидел, что гостиная осталась такой же большой и замусоренной, как и шесть лет назад. Широкие двойные двери в спальню были открыты. Мусорный след, оставленный медиками, казалось, вел в спальню, а не из спальни. По-прежнему держа тактические очки в руке, Ник вошел в комнату.

В просторном помещении все еще пахло засохшей кровью и мозговым веществом.

«Через столько лет? — подумал Ник. — Маловероятно».

Но в комнате стояли эти запахи.

Вместо ковра на полу лежали прямоугольные татами. Ник в бытность полицейским узнал, что японцы до сих пор меряют комнаты единицами три на шесть футов — размер напольных ковриков. Да, так: спальня или чайная комната обычно равна четырем с половиной коврикам. Коврики укладывались по особым правилам. Ник вспомнил одно из них: нельзя, чтобы сходились углы одновременно трех или четырех ковриков. Эта спальня была огромной, ковриков на тридцать. Вот только здесь татами не пахли сухой травой, как в кабинете мистера Накамуры.

В первую очередь внимание Ника привлекло кровавое пятно на большой кровати. На смятых простынях были засохшие брызги крови, но на подушке, изголовье и части стены виднелось пятно размером с человеческую голову. Здесь умерла проститутка. Еще более крупное пятно виднелось на полу; вокруг него валялись упаковки от шприцев, клочки бумаги и всякие пластиковые медицинские штуки. Эта высохшая кровавая лужа целиком покрывала один из татами и распространилась на два соседних.

Ник заглянул в просторный туалет при спальне, проверил четыре окна, а потом встал рядом с татами, на котором красовалось кровавое пятно.

— Не могли бы вы подвинуться, Боттом-сан? Пожалуйста.

Сато надел свои очки. Ник нацепил свои и посмотрел вниз: он по щиколотку стоял в обнаженных чреслах Кэйго Накамуры. Ник отошел в сторону, но не смог сдержать ухмылки. Он сделал это специально.

Кэйго лежал обнаженным. На молодой женщине, что умерла на кровати, были джинсы и черный бюстгальтер. Горло Кэйго было перерезано до самых позвонков. Женщину — звали ее Кели Брак, вспомнил Ник, — убили одним выстрелом в лоб. Стараясь больше не наступать на Кэйго или перешагивать через него, Ник наклонился, чтобы разглядеть рану Кели. Круглая пуля двадцать второго калибра оставила на бледном лбу маленькую, аккуратную дырочку с синим ободком, но внутри произвела обычные разрушения. Оружие этого калибра до сих пор пользовалось популярностью среди профессиональных убийц. Некоторые из следователей, работавшие с Ником в полиции, полагали, что его употребление выдает профессионала.

Ник отошел на два шага назад и опустил взгляд. Если ее застрелил хладнокровный профессионал, то для чего это кровавое, поражающее своим неистовством убийство Кэйго, так похожее на любительщину? Что это — послание? А если да, то кому? Явно мистеру Накамуре. А может быть, это жестокое убийство, почти обезглавливание, было хитростью, попыткой увести расследование в сторону, — чтобы не заметили, насколько хладнокровно и профессионально действовал убийца.

На прикроватном столике лежал открытый экземпляр романа двадцатого века под названием «Сёгун», в мягкой обложке. От пальцев Кели Брак книгу отделяли всего несколько дюймов.

— Эти изображения лучше, чем посмертные фотографии, которые я видел, — сказал Ник. — Кто их делал?

— Я. До прибытия властей.

— Все лучше и лучше, — рассмеялся Ник. — Вы не только покинули место преступления, но еще и скрыли улики. Запись на видеокамеру, эти снимки, сам факт вашего пребывания в должности главы службы безопасности Кэйго… Вам точно дадут срок, Хидэки-сан, когда американский суд закончит слушание вашего дела.

Ник знал, что повторяется, но ему нравилось снова и снова произносить эти обвинения. Сато опять никак не прореагировал.

— Вы уверены, что на этот раз тут нет тактических изображений? — спросил Ник.

— Я же говорил, что на третьем этаже не было камер, Боттом-сан, — вполголоса сказал Сато.

— Ну-ну, — ответил Ник с ноткой сарказма и вернулся к кровати, ступая теперь по голове Кэйго и через нее. Если Сато это задевает — хер с ним.

Ник потер виски, глядя на лицо мертвой девицы и пытаясь вспомнить ее досье. Она была молоденькой — девятнадцать лет — и светловолосой. И американкой. И высокой. Почти на фут выше Кэйго с его пятью футами и одним дюймом. Все япошки, казалось, западали на высоких американских блондинок.

Но, как и большая часть еды, поглощавшейся Кэйго Накамурой у себя дома в Штатах, мисс Кели Брак была привезена из Японии. Сирота, дочь двух американцев-миссионеров, девушка воспитывалась, если это можно назвать воспитанием, в службе отдыха и развлечений «Накамура хеви индастриз». Ник знал, что в старину японские бизнесмены отправляли своих менеджеров на секс-каникулы в Бангкок… не в секс-квартал Патпонг, который наводняли отпускники из других стран, а в другой, который контролировался жестче и предназначался для японцев. Но проблема СПИДа уже в те времена стояла так остро, что японские корпорации махнули рукой на Таиланд и стали воспитывать собственных проституток. Хотя в досье Кели Брак, наконец предоставленном (очень неохотно) фирмой Накамуры, и не утверждалось об этом напрямую, но очень вероятно, что Кели удовлетворяла тамошних топ-менеджеров, еще будучи подростком.

Или, подумал Ник, разглядывая ее мертвое лицо, нет.

Может быть, эту девицу держали специально для сына хозяина. Или для хозяина и сына.

— Она полуодета. А он все еще голый, — сказал Ник вслух.

— Да, — согласился Сато.

Ник ждал насмешки, которой заслуживало подобное утверждение очевидного из уст профессионального сыщика: «Вы охрененно правы, Шерлок», или что-нибудь в этом роде. Но Сато счел, что хватит одного недвусмысленно звучащего слога.

— Я что хочу сказать, — проговорил Ник наконец, — Кэйго и мисс Брак находились здесь наедине… Сколько? Тридцать девять минут? Сорок?

— Тридцать шесть минут и двадцать секунд, перед тем как мистер Сайто выломал дверь, поняв, что молодой мистер Накамура не отвечает на его зов, — сказал Сато.

— Достаточно для того, чтобы заняться сексом, — заметил Ник.

Он знал, что выражение «выломал дверь» не совсем точно, поскольку дверь с лестницы могла выдержать сколько угодно ударов тараном. У Сайто для таких чрезвычайных случаев был наготове небольшой, но мощный кумулятивный заряд размером с ластик. Но это не имело значения.

— Но, — продолжил Ник, потирая свою поросшую щетиной щеку и глядя сквозь очки на два мертвых тела, — оба вскрытия показали, что секса между ними не было, хотя именно для этого, по словам Кэйго, он и увел сюда девицу во время вечеринки. Черт побери, я не думаю, что Кели стала одеваться после того, как у них был секс. Думаю, что она так и не разделась до конца — только сняла блузку и туфли.

— Возможно, молодой мистер Накамура и молодая дама разговаривали, — предположил Сато.

Ник фыркнул.

— Не знал, что сексуальные куклы компании «Накамура» знамениты своей способностью поддерживать беседу.

— Все сотрудники службы развлечений, чтобы понравиться клиентам, обучены вести умные разговоры, играть на музыкальных инструментах, правильно готовить и проводить чайную церемонию… они, как и гейши, обладают целым рядом навыков, помимо… простого угождения физическим потребностям.

Ник слушал японца вполуха. Он показал на раскрытую книгу.

— Я думаю, когда убийца вошел в комнату, мисс Брак читала. Она успела только положить ее обложкой вверх, и тут киллер выстрелил в нее.

Сато выжидательно молчал.

— Кто бы это ни был, девушку не встревожило его неожиданное появление, — задумчиво сказал Ник.

Все эти подробности уже были знакомы ему, но теперь Ник открывал их заново. Годы прошли с тех пор, как он размышлял над обстоятельствами этого убийства.

— Вы не станете аккуратно укладывать книгу, чтобы не потерять страницу, если вас напугал ворвавшийся в комнату человек, — добавил он.

— Боттом-сан, вы хотите сказать, что мисс Брак знала своего убийцу?

Ник настолько погрузился в свои мысли, что даже забыл кивнуть. Сняв тактические очки, он подошел к окну, располагавшемуся ближе всего к кровавому пятну на кровати и татами, и дотронулся до стекла, которое было не совсем стеклом. Герметичное. Пуленепробиваемое. Устойчивое к любым взрывам, кроме самых мощных. Когда Ник шестью годами ранее читал протоколы, то представлял себе сильный взрыв здесь, на Уази, груды обломков — и при этом нетронутые окна, которые висели в комнате, словно прозрачные камни друидов.

Поскольку окна не открывались, воздух в комнатах на третьем этаже постоянно освежался вентиляторами. Крохотными вентиляторами. Крошечная мышь-ниндзя, посланная с целью убийства, вполне могла пробраться по ним, если бы не слои активных фильтров и экранов. Ник поднял руку. Воздух двигался: значит, центральная система все еще работала.

— Значит, Кэйго и его нанятая девица пришли сюда не трахаться, — сказал Ник себе под нос. — Может быть, Кэйго ждал кого-то.

— Кого? — тихо спросил Сато.

Не надевая очков, чтобы в последний раз взглянуть на жертв, и осторожно обходя окровавленное татами и невидимое тело Кэйго на полу, Ник предложил:

— Давайте поднимемся на крышу.

В прихожей Ник помедлил, рассматривая дверь, ведущую к лестнице на крышу. Если не считать маленьких коробочек в верхних углах и одной сбоку — под электронный ключ, она не отличалась от любой металлической двери. Но Ник знал: эта чертова штуковина стоит больше, чем он зарабатывает за десять лет. Она не только проверяла рисунок сетчатки глаза и отпечатки пальцев (Ник видел множество фильмов, где плохие или хорошие парни приносили с собой чужую руку или глаз, чтобы обойти эти простые системы безопасности), но еще делала соскоб ДНК и его проверку, замеряла длину мозговых волн и проверяла еще с десяток параметров, что являлось возможным только при живом, дышащем человеке. В ближайшем октябре исполнялось шесть лет с того дня, когда устройство запрограммировали на параметры Кэйго Накамуры — сетчатку, отпечатки пальцев, ДНК, длину мозговых волн и так далее.

Теперь, похоже, тяжелая дверь была настроена на Хидэки Сато. По крайней мере, она щелкнула и открылась после того, как Сато приблизился к одной из черных коробочек, потер ее большим пальцем, пообщался с ней другими способами и совершил магические пассы. Добравшись до верха, он сделал то же самое с другой волшебной дверью.

Ник задал тот же вопрос, что и шесть лет назад:

— Как в этот дом входили горничные и уборщицы и как выходили отсюда?

Шесть лет назад никто не ответил ему на этот вопрос. Не ответил теперь и Сато.

1.06

Уази-стрит, Денвер

11 сентября, суббота

Дождь усилился, но тучи и туман немного рассеялись. На востоке поднимались затянутые в саван башни в центре города. На западе, вдоль берега реки, сгрудились башни кондоминиумов, на юге высились громады Пепси-центра и Центра временного содержания ДВБ «Майл хай». На севере виднелись здания пониже и двухсотфутовая опора пешеходного мостика над железнодорожными путями — из ЛоДо в прибрежные кварталы. А далеко на западе, едва видимые за низкими тучами, угадывались предгорья. Высокие пики сегодня не просматривались.

Крыша трехэтажного здания Кэйго Накамуры на Уази-стрит ничего особенного собой не представляла. Терраса и садик были огорожены чуть приподнятыми деревянными дорожками и оплетенными плющом решетками с двух сторон, чтобы создать в джакузи атмосферу интимности и уюта. Ник знал, что в ту октябрьскую ночь, шесть лет назад, вода в джакузи бурлила и уже была нагрета до нужной температуры — правда, по утверждению коронера, жертвы не успели этим воспользоваться. Но в это сентябрьское утро джакузи оставалось сухим и поверх него была наброшена заплесневелая желтая ткань. Сад состоял из нескольких длинных ящиков по краям патио — все из того же светлого дерева; вот только в последние годы за растениями никто не ухаживал. Из земли пробивались сорняки, рядом с засохшими остатками более благородных видов.

Сато крякнул, нагнувшись, чтобы завязать шнурок на блестящей туфле.

Ник пытался вспомнить, какие системы безопасности имеются на этой неказистой с виду крыше. Так… Крыша оборудована невидимыми многочастотными детекторами сигналов и волноводами высотой в десять футов, установленными по всему периметру… Да, по углам шесты, для монтажа проекторов и оборудования… датчики давления повсюду на рубероиде и гравийной отсыпке, кроме поднятых деревянных мостков.

— Кто-нибудь мог запрыгнуть сюда с соседней крыши, — пробормотал Ник. Сато не обратил внимания на его слова.

Да, кто-нибудь мог запрыгнуть сюда, взяв шест, но тогда сработали бы датчики (если только он не приземлился на деревянные мостки). А этого не случилось.

Но двери…

— Двери были открыты? — спросил Ник, на сей раз ожидая ответа. — Две с половиной минуты?

— Две минуты и двадцать одну секунду, — уточнил Сато.

Ник кивнул, вспомнив, как шутил со своей напарницей, тогда сержантом, а ныне лейтенантом полиции К. Т. Линкольн. Он утверждал, что за две минуты и двадцать одну секунду можно убить десяток Кэйго Накамур.

— Ты уж говори за себя, — возразила К. Т. — За две минуты и двадцать одну секунду я могла бы прикончить сотню долбаных Кэйго.

Ник вспомнил, что тогда он подумал: а ведь действительно, могла бы. К. Т. была наполовину черной, чуть более чем наполовину лесбиянкой, фанатичной новообращенной иудейкой, которая после гибели Израиля ходила исключительно в черном (не считая формы), красивой женщиной на свой, мрачный, манер и, вероятно, лучшим и честнейшим из всех полицейских, с которыми Нику пришлось работать. И по какой-то причине она ненавидела японцев.

Теперь, стоя под дождем и глядя на заброшенные патио и крышу, Ник сказал:

— Кажется, я разгадал это убийство.

Сато облокотился о край джакузи и наклонил голову, показывая тем самым, что он слушает.

— Все новостные блоги сообщали о тайне запертой комнаты, — продолжил Ник. — Но эта чертова комната даже не была заперта, когда совершались убийства. Кэйго отпер нижнюю дверь, поднялся по лестнице, отпер верхнюю дверь и вышел сюда. Где бы вы ни находились — в автофургоне, на командном посту, в чертовом аэростате, — дистанционная сигнализация сообщила вам, что он открыл эти двери. И вы, вероятно, позвонили Кэйго, проверяя, все ли в порядке.

Сато крякнул. Но Нику теперь нужно было нечто большее.

— Так вы ему позвонили? Или связались с ним другим способом? — спросил он.

— Как это называется, — проворчал Сато, — когда вы прерываете шумы в открытой радиолинии, но ничего не говорите?

— Затангентить, — сказал Ник.

По крайней мере, так говорили и он, и многие другие денверские полицейские из бывших военных. Затангентить — нажать на тангенту, чтобы прервать шум несущей частоты: способ такой же древний, как и само радио. Когда Ник работал патрульным, ребята в патрульных машинах разработали целый код, основанный на шумоподавлении. Так они сообщали друг другу то, что не следовало доводить до сведения диспетчера или регистрировать.

Сато снова крякнул.

— Значит, вы нажали на тангенту, и Кэйго в ответ тоже нажал на тангенту, и вы таким образом знали, что, хотя дверь и открылась, там все в порядке, — продолжил Ник. — Одно нажатие — вопрос. Два нажатия — ответ.

— Два нажатия — вопрос, три — ответ, Боттом-сан.

— Сколько раз вы это проделывали, пока он не перестал отвечать, потому что был убит?

— Два раза.

— Сколько времени прошло между вторым вопросом-ответом и потерей контакта с ним… сколько времени прошло, прежде чем вы приказали Сайто взломать дверь и проверить, что происходит?

— Одна минута двенадцать секунд.

Ник снова потер поросшую щетиной кожу, услышав при этом что-то похожее на скрежет напильника.

— Вы говорите, что разгадали это убийство, — напомнил Сато.

— О да. Кэйго не занимался сексом с девицей, потому что ждал кого-то. И этот кто-то должен был спуститься с крыши.

— Спуститься так, что не сработали датчики по периметру?

— Именно. Этот человек прилетел на вертолете и просто сошел на мостки. Там датчиков нет.

Сато ухмыльнулся.

— На Уази-стрит в ту ночь было многолюдно. Многие приходили на вечеринку и уходили в одиночестве. Вы думаете, они не заметили бы вертолета, зависшего над зданием?

Верторета.

— Вертолета-невидимки, типа той бесшумной стрекозы, которая забрала вас вчера? Не заметили бы. Как вы называете эти машины?

— Сасаяки-томбо, — ответил Сато.

— И что это значит?

— «Шепчущая стрекоза».

— Понятно, — сказал Ник. — Значит, вы держались в тени, на расстоянии координировали работу службы безопасности, делали вид, что тут всем заправляет ваш Сайто-сан с ловко подобранным именем, — вдруг дела пойдут наперекосяк и у полиции потом возникнут вопросы? Но тем вечером вы сказали Кэйго, что хотите встретиться с ним в час тридцать ночи…

— Встречу назначили на час двадцать пять, — вставил Сато.

Ник проигнорировал это замечание.

— Значит, Кэйго сперва убивает время с секс-игрушкой, которая даже не спешит раздеться для престолонаследника, потом выходит на крышу, чтобы встретить вас. Вы выходите из «шепчущей стрекозы», которая, возможно, зависает в воздухе и ждет, пока вы не закончите своего дела. Кэйго отпирает дверь и впускает вас в квартиру. Войдя в комнату, вы сразу же стреляете девушке в лоб, а потом с большим ножом набрасываетесь на донельзя удивленного Кэйго.

Сато, казалось, взвешивал услышанное.

— А как же я вышел на крышу, Боттом-сан? Открыть дверь мог только молодой мистер Накамура.

Ник на эти слова только рассмеялся.

— Уж не знаю как. Может, у вас был мастер-код, перекрывающий все остальные…

— Тогда зачем мне договариваться о встрече с молодым мистером Накамурой, чтобы он открыл для меня двери, Боттом-сан? Я мог бы неожиданно заявиться к нему в любой момент.

— Тут могло быть что угодно, — отрезал Ник. — Может, вы просто подперли дверь двумя камнями из ящика для растений. Но вам вполне хватало времени, чтобы убить их обоих, а потом снова перебраться в вертолет с крыши незаметно для датчиков.

Сато кивнул, словно его это убедило.

— И какие же у меня были мотивы?

— Откуда мне знать про ваши мотивы? — снова рассмеялся Ник. — Соперничество наследников. Что-то случилось в Японии, о чем мы никогда не узнаем. А может, вам нравилась малютка Кели Брак.

— Она мне нравилась, и потому я выстрелил ей в голову.

— Ну да. Именно.

— А потом из ревности убил молодого мистера Накамуру.

— Я же сказал, что не знаю ваших мотивов. Знаю только, что у вас были возможности, оружие и современная техника, чтобы войти в квартиру Кэйго и выйти из нее.

— Под «современной техникой» вы имеете в виду «сасаяки-томбо», — сказал Сато.

— Да.

— Вы должны выяснить, существовали ли в Америке шесть лет назад «сасаяки-томбо», — сказал шеф службы безопасности. — И даже в Японии, если уж на то пошло.

Ник ничего не ответил. Он еще минуту разглядывал унылую крышу и унылые низкие тучи.

— Пойдемте отсюда, достал уже этот долбаный дождь, — предложил он.


Позднее Ник никак не мог понять, почему он сразу же не вышел из этого чертова дома. Его работа здесь была закончена. Сколько ни пялься на сцену преступления шестилетней давности, больше ничего не обнаружишь. Все вышло бы иначе, если бы они взяли да уехали.

Но они не уехали.

Они вышли в прихожую третьего этажа, и Нику опять почудилось, что он улавливает запах крови и мозгового вещества из спальни. Сато повернул налево, к выходу. Но Ник не стал ждать, когда японец отопрет дверь на лестницу, ведущую вниз, а свернул направо, прошел в прихожую и затем — в большую комнату, выходившую на Уази-стрит.

Это была библиотека, служившая сыну магната все то время, что он провел в Америке до своего убийства. Охочая до книг молодежь могла только мечтать о таком месте. Половицы здесь были из бразильской вишни, встроенные в три стены книжные шкафы — из черного дерева, декоративные накладки — ручной работы, ковры — из Персии. Длинные столы со встроенными полками для журналов и гигантскими словарями поверх них выглядели так, будто происходили из картохранилища Колумба. Изящные деревянные жалюзи в два ряда на каждом из восьми высоких окон были тоже из вишневого дерева. Громадный стол черного дерева перед окнами походил на тот, за которым работал президент в Овальном кабинете Белого дома; на возвышении стояло пианино фирмы «Стейнвей». Клубные кресла, стоявшие в беспорядке, и длинный диван были обиты такой темной и мягкой кожей, что казались взятыми из английского клуба восемнадцатого века.

Ник окинул взглядом две тысячи триста девять книг на полках. Он знал, что их ровно две тысячи триста девять, — его люди просмотрели все книги до единой. И обнаружили из улик лишь три, чуть ли не столетней давности, поляроидные фотографии обнаженного молодого человека, спящего на кровати. Фотографии были засунуты в изданный полтора века назад третий том «Истории упадка и разрушения Римской империи». Поскольку у обнаженного молодого человека наблюдалась слабая эрекция, некоторые из самых дотошных детективов Ника усмотрели тут связь с названием книги. Другие решили, что Кэйго Накамура, известный и в Штатах, и в Японии как большой женолюб, втайне был геем и, возможно, был убит одним из своих молодых любовников.

Ни криминалисты из полиции, ни спецы из ФБР не смогли установить имя фотографа или его юной модели. Но Ник нашел дизайнера по интерьерам, работавшего на Кэйго Накамуру, и тот подтвердил, что все библиотечные книги он приобрел на вес на различных калифорнийских и колорадских аукционах. Книги в первую очередь выбирались за качество кожаных переплетов, как пояснил дизайнер.

Насколько могли утверждать лучшие аналитики на службе у Ника и ФБР, Кэйго Накамура не осилил ни одной книги на этих полках или столах. Обнаженный молодой человек, снятый «поляроидом», был из какой-то другой таинственной истории.

Дешевая книжка, которую читала Кели Брак в день убийства («Сёгун»), происходила не из библиотеки.

Ник отстегнул и открыл жалюзи в центре, посмотрел на залитую дождем Уази-стрит, прижал пальцы к холодному стеклу, пытаясь смирить просыпавшуюся в нем странную — почти забытую — энергию, похожую на забытое чувство голода.

Его и в самом деле начал разбирать интерес к разгадке этой тайны. Почему? Кэйго Накамура не значил для него ровным счетом ничего. Этот наглый наследничек миллиардов, вполне возможно, заслужил свою участь. Его ничего не стоящая документалка о флэшбэкерах в Штатах не привлекла бы внимания ни в Америке, ни в Японии.

Но для кого-то этот фильм был настолько интересен, что Кэйго убили из-за него, подумал Ник. Пропали телефон и видеокамера Кэйго, исчезли и три последних крохотных диска с записями недавних интервью. Может, в этих интервью содержалось нечто, обрекшее Кэйго Накамуру на смерть?

Лично Нику нравилась его новая версия о Хидэки Сато как главном подозреваемом. Становилось понятно, зачем Сато так усердно пытался скрыть сам факт своего существования во время первого расследования. А что касается мотива… да кто его знает. Может быть, Хироси Накамура приказал убить своего сына по причинам, которые никогда не станут известны. А Сато как нельзя лучше подходил для исполнения такого поручения.

И еще Нику понравилась его маленькая речь про вертолет — «шепчущую стрекозу». Как там Сато назвал по-японски беззвучный вертолет? «Сасаяки-томбо». Ника восхищала вся тонкость, вся прелесть этого решения. И пусть окружной прокурор объяснит присяжным, что Хидэки Сато, шеф службы безопасности мистера Накамуры, прилетел на «сасаяки-томбо», чтобы убить сына своего хозяина.

Единственная проблема с гипотезой о «сасаяки-томбо» состояла в том, что шесть лет назад Кэйго Накамура был не единственным обитателем Уази-стрит, у которого на крыше пузырилась горячая вода в джакузи. И ФБР, и впрягшаяся в расследование бригада полиции во главе с сержантом Ником Боттомом обнаружили некоего Джеймса Оливера Джексона, который плавал в джакузи у себя на крыше (с четырьмя юными подружками) как раз во время вечеринки у Кэйго и его убийства, — плавал по другую сторону улицы. Хотя с крыши его двухэтажного дома патио особняка Кэйго не просматривалось из-за массивных ворот и ограды, Джексон и хихикающие девицы утверждали, что с такого расстояния наверняка заметили бы вертолет над соседним домом. С того места, где Джеймс Оливер Джексон сидел в своем джакузи, — Ник проверял это — открывался превосходный вид на воздушное пространство над более высоким трехэтажным особняком Накамуры. И Джексон, и его гостьи утверждали, что вечер стоял очень светлый — при том, что у дома Кэйго постоянно были машины: одни прибывали, другие отъезжали от него.

«А вдруг это был один человек в черном, и спустился он по альпинистской веревке из черного и беззвучного вертолета?» — задался вопросом Ник.

Он не мог сдержать улыбку, представляя себе, как окружной прокурор рассказывает присяжным об этом убийстве а-ля Джеймс Бонд с участием киллера-ниндзя.

Он улыбнулся еще раз, пытаясь представить, как Хидэки Сато с его неохватным туловищем, одетый в костюм ниндзя и маску, спускается в ночи по двухсотфутовой веревке. Да, вертолет для такого предприятия должен был быть ох каким прочным.

— Боттом-сан, мы ждем чего-то? — спросил Сато со своего места.

Он лишь вошел в библиотеку и остановился у самого порога. Ник не стал отвечать и провел пальцем по чуть замутненному взрывобомбопуленепробиваемому стеклу окна. Затем он достал из кармана тактические очки и надел их.

— Вы сказали, что у вас есть семиминутная цифровая запись событий, случившихся после того, как ваш мистер Сайто взломал дверь, ворвался внутрь и увидел тело Кэйго. Покажите мне ее, пожалуйста.

— Здесь, на третьем этаже, не было камер… — начал Сато.

— Я знаю. Я не хочу оказаться внутри воссозданных событий, как внизу. Я просто хочу посмотреть запись, как обычное видео. Но меня интересует картинка с внешней камеры, максимально близкой к этому месту.

Ник постучал по стеклу.

— Минуточку, пожалуйста, — сказал Сато и стал нажимать на кнопки своего телефона.

Все опять переменилось. Внезапно наступила ночь, на темной улице тремя этажами ниже творилось столпотворение. Точка, с которой велась съемка, была выбрана идеально (камера, вероятно, находилась на наружной стене здания, под крышей), и при этом вестибулярный аппарат Ника отреагировал так, будто его неожиданно перенесли выше и правее. Наружные камеры работали в режиме ночного видения, и изображение мерцало зеленоватым светом, а фары проезжавших мимо машин превращались в нечеткие полосатые бело-зеленые капли. Лица тех, кто покидал вечеринку до прибытия полиции, были видны вполне отчетливо, хотя звук требовалось отфильтровать и очистить, чтобы вычленить из отдаленного шума отдельные голоса.

Ник узнал пожилого лысого ученого мужа из Наропы. Тому, похоже, было холодновато в одеянии из тонкой хлопчатобумажной ткани и веревочных сандалиях — он бегом припустил к ждавшему его фургону. Следом поспешали четверо или пятеро его приверженцев, включая Дерека — как его там? — с копной соломенных волос, у которых Кэйго брал интервью за день до смерти.

«Дерек Дин, — подумал Ник. — Этого типа звали Дерек Дин. Черт, интересно, мой паспорт еще действителен? Он понадобится, если придется ехать в Боулдер и заново его допрашивать».

На Уази-стрит вовсю завывали сирены, и теперь в потоке людей, желающих поскорее покинуть вечеринку, возникла какая-то неприличная мешанина.

Вот бывший израильский поэт Дэнни Оз направляется к машине вместе с Делроем Ниггером Брауном. Какого хрена этим двоим нужно друг от друга?

Вспомнив, что Делрой был крупным наркоторговцем в районе ЛоДо, Ник решил, что в этом, возможно, и заключается ответ. Патрульные машины теперь прибывали с противоположных сторон. Увидев белые пятна лиц, Ник узнал нескольких патрульных, чьи не вполне разборчивые протоколы были подшиты первыми в будущее дело об убийстве К. Накамуры. Ник увидел почти все, что хотел увидеть, но не снимал очков, пока не прибыли первые кареты скорой помощи и фельдшеры не выскочили из них с сумасшедшей — зачем-то — скоростью.

— Я получу назад мой пистолет? — спросил Ник, продолжая просматривать запись.

— Мне очень жаль, — сказал Сато. — Того оружия, что вы принесли во флэшпещеру, больше не существует. Но я уверен, что у вас есть кое-что дома, в молле.

— А что насчет налички, которая была при мне?

— Мне очень жаль, — повторил Сато. — Эти деньги пришлось оставить владельцу для покрытия ущерба или расходов на лечение его вышибалы.

— Ну по крайней мере, ампулы с флэшбэком, что я принес, у вас сохранились? — спросил Ник, чувствуя, как злость с новой силой разгорается в нем. Если бы Сато опять, на манер мистера Мото, сказал «мне очень жаль», то Ник был готов вцепиться ему в глотку.

— Нет, незаконный наркотик также остался там, — сказал Сато.

— Что ж, «незаконный наркотик» мне понадобится… если вы хотите, чтобы я сегодня приступил к допросам, — отрезал Ник.

— Кого вы хотите допросить сегодня, Боттом-сан?

— В первую очередь Оза, писателя. Но я хочу подготовиться к этой плодовой мушке из Боулдера, Дереку Дину, а еще заглянуть к своему старому приятелю Делрою на «Курс-филд». Три часа там, плюс два-три часа сеанса — на изучение самого дела…

— Сегодня вам будут предоставлены четыре получасовые ампулы, — сказал Сато. — И конечно, полный видеоотчет плюс цифровая реконструкция, которые прямо сейчас загружаются на ваш телефон.

Проглотив злость, Ник поднял руку, чтобы снять очки, но замер на месте.

— Остановите запись! — прокричал он. — Назад немного… нет, вперед чуть-чуть… опять назад… так! Стоп!

Сато снова надел очки.

— Что такое, Боттом-сан?

Прибыла еще одна патрульная машина, а за ней неприметная «вольта» Го-Мо с двумя дежурными детективами в штатском — Кендлом и Стерджисом. Машины, прежде припаркованные у бордюра, заезжали на широкий тротуар, чтобы освободить место для всевозможных служебных автомобилей, а потом их вообще намертво заперли со всех сторон. Некоторые убегали по тротуару до начала допросов и установления свидетелей.

Но Ник смотрел не на это. Внимание его было приковано к раздвоенному белому пятнышку — к голове и предплечью, что появились над крышей машины, припаркованной в полуквартале к востоку. Нижнюю часть лица скрывали предплечье и крыша машины, волосы терялись в темноте, а туловища увидеть было просто нельзя.

«Дара», — подумал Ник, и на секунду у него в буквальном смысле закружилась голова.

Что, черт возьми, его жене нужно было там в ту ночь? Нет, это невозможно.

— Сато… чуть вперед. Стоп. Еще чуть-чуть. Стоп. Назад…

— Вы кого-то увидели, Боттом-сан?

Ник вспомнил свою магистерскую диссертацию и услышал давно забытый голос профессора, объяснявшего, что пять с лишним миллионов лет эволюции довели до совершенства способность Homo sapiens выделять человеческие лица, невзирая на все маскировки и уловки, из окружающей среды. Самым большим врагом человека, утверждал профессор, всегда был человек, и мы обрели способность видеть лица других даже в самых визуально загроможденных и плохо освещенных местах — видеть куда четче, чем можно предположить. Первое, что учится выделять из окружающей среды ребенок, — это лицо своей матери, а еще конкретнее — глаза и улыбку.

Ник не видел ни глаз, ни улыбки человека вдали: только неясное пятно — лоб, да нечто удлиненное, белого цвета — руку, выходящую из темного рукава и лежащую на крыше машины. Но он был уверен, что это его жена.

Дара?

Он испытывал тошноту и смятение. Первой мыслью было броситься на Сато, ошеломить этого громилу одним только натиском, завладеть его пистолетом, приставить ствол к голове японца, пока тот не признается, что делал здесь, и не скажет, зачем.

Зачем им понадобилось изготовлять это туманное изображение Дары и внедрять его в видео?

Чтобы вовлечь Ника в расследование. Чтобы втянуть его лично в это дело. Или чтобы каким-то образом подставить его?

— Прокрутите это еще раз… пожалуйста, — попросил Ник.

Лоб опустился и исчез из виду. Был ли там еще один человек в тени рядом с Дарой — или только тени тех, кто спешил мимо нее с вечеринки? Неясные силуэты двигались по тротуару на восток и исчезали из виду. Ник даже не мог понять, мужчины это или женщины. Головная боль возобновилась, и теперь к ней добавилось головокружение от очков, что усилило тошноту. Можно ли было увеличить первое застывшее изображение? Не исключено. Только, похоже, в этой записи уже был достигнут максимум разрешающей способности — для такого расстояния и при таком слабом освещении. Разве что попробовать подсоединить очки и телефон к дисплеям высокого разрешения у себя дома?

Ник снял очки и сунул в карман.

— Ничего. Думал, увидел кое-кого… но нет, показалось. Я устал. Мне нужно отдохнуть, а потом пофлэшбэчить на допросы и документы.

— Вы можете взять электрическую «хонду», — сказал Сато, направляясь из библиотеки в прихожую.

— Чтобы вы опять могли выпендриться, улетая на вашем «сасаяки-томбо»?

Сато покачал своей большой головой.

— Я думал вызвать такси.

— Не нужна мне ваша чертова электрическая «хонда», Хидэки-сан.

— Мистер Накамура решил, что она надежнее вашего автомобиля, и для проведения…

— Я сказал, не нужна мне ваша гребаная «хонда»! — закричал Ник. В голове у него стучали молоты, а от крика стало только хуже. — Если хотите, можете подвезти меня домой, но ездить я буду на своей машине.

— Как хотите, — сказал Сато и жестом пригласил Ника пройти вперед. Вдвоем они спустились по широкой лестнице. Сато открыл нижнюю дверь, и оба молча прошли через холодные, пустые комнаты. Снаружи Сато передал металлический — не электронный — ключ от наружной двери одному из двух японцев, стоявших в ожидании. По-прежнему шел дождь.

Прежде чем сесть в «хонду», Ник посмотрел вдоль улицы, на восток, словно Дара все еще могла стоять там.

«Что же это вы, суки, затеяли?» — спросил он себя, почувствовав, как машина просела под весом Сато.

Ник провел двумя руками по крыше автомобиля, протер холодной водой лицо и только потом сел на пассажирское сиденье. Все клеточки его тела, которые могли болеть — включая сердце, — болели.

Ни один, ни другой не произнесли ни слова за те пятнадцать минут, что они добирались до «Черри-Крик-молла».

Когда Ник выходил из машины, Сато вполголоса сказал:

— Боттом-сан, пожалуйста, запомните: если вы еще раз назовете меня «сукой», я буду вынужден вас убить.

3.01

Лос-Анджелес

12 сентября, воскресенье — 17 сентября, пятница

Воскресенье


Почетный профессор Джордж Леонард Фокс сидел в своем крошечном, заваленном бумагами и книгами кабинете (не кабинет — одно название) и делал запись в дневнике. Эта книжечка в кожаном переплете несколько десятилетий оставалась девственно-чистой, а вот сейчас пригодилась.

Как необычно было снова писать от руки! Это напомнило Леонарду тот год, когда он работал над диссертацией («Отрицательная способность в малых стихотворных формах у Джона Китса») и как сумасшедший делал записи рано утром на желтых блокнотных листках, а потом просыпался под треск печатной машинки — это Соня перепечатывала их для рецензента. Леонард пытался вспомнить, в каком примерно году это было… В 1981-м. Рейгана только что избрали президентом; Леонард, Соня, другие аспиранты и весь факультет потешались над ним. Леонарду было двадцать три, а Соне — на девять лет больше, и поскольку у него начался серьезный роман с двадцатилетней старшекурсницей Черил, Соне предстояло стать бывшей женой Леонарда. Или нет, подумал он, «первой бывшей женой» — так точнее.

Во всяком случае, развод, о котором он попросил, совершился через четыре месяца после успешной защиты Леонардом диссертации и получения первой ученой степени. Соня припоминала ему то, что ее заставляли под благовидными предлогами работать машинисткой, как она выражалась. Но все же она простила Леонарда, и оба оставались друзьями вплоть до ее смерти в 1997 году.

Почетный профессор Джордж Леонард Фокс не мог сказать того же о трех других своих женах. Все они еще были живы (хотя он и узнал недавно, что Нубию окончательно сразил Альцгеймер), но ни одна не простила ему следующего брака или обид, которые он, видимо, нанес им. Хотя… может, Нубия и простила — ведь ей теперь даже не вспомнить, кто он такой. Леонард оторвался от дневника и не без иронии представил себе, как находит Нубию в переполненном государственном приюте для жертв старческого маразма и заново с ней знакомится.

Он тряхнул головой. Иногда он задавался вопросом: не проявляются ли и у него первые признаки болезни Альцгеймера. (Правда, он понимал, что в семьдесят четыре признаки должны быть далеко не первыми.)

Вэл на сей раз не пришел ночевать — появился, когда Леонард уже заканчивал поздний завтрак. В ответ на «доброе утро» дед услышал от парня лишь раздраженное хмыканье. После этого Вэл завалился в кровать и проспал большую часть воскресного дня.

Леонард знал: этот шестнадцатилетний мальчишка никогда не поделится тем, что происходит в его жизни, ни с дедом, ни вообще с кем-нибудь из старших. Угрюмый, надутый, вспыльчивый, неразговорчивый подросток: до чего же заезженный стереотип! Если бы Леонард не знал о других чертах характера единственного сына своей дочери: чувствительности (которую тот изо всех сил скрывал от сверстников), любви к чтению, нежелании (по крайней мере, в детстве) причинять боль другим, то вряд ли он справился бы с искушением умыть руки и отправить мальчишку назад к отцу.

Отец Вэла. За прошедшие недели Леонард несколько раз собирался звонить Нику Боттому и все время откладывал на потом. Главная причина заключалась в том, что междугородние звонки, после десятилетий дешевых и мгновенных контактов с любым человеком в любом месте, снова стали ужасно трудными и дорогими. Леонард с детства запомнил слова родителей: «Ну, это же междугородний звонок», словно нужно было платить за связь с луной.

Другая причина нерешительности Леонарда была не столь очевидной и не столь важной: Ник Боттом за последние пять лет проявлял все меньше и меньше интереса к сыну. И наконец, Боттом почти наверняка оставался завзятым флэшнаркоманом, а это для Леонарда было равнозначно пагубной клинической самовлюбленности.

И все же, писал Леонард в своем дневнике, «глядя на грозовые тучи, что собираются над огромной чашей Лос-Анджелеса, я сознаю: придется что-то предпринять».

Он остановился и размял уставшую руку. Стало понятно, что для его артрита куда вреднее писать вручную, чем тюкать по виртуальной клавиатуре. Но если уж он вспомнил о стереотипах… «Грозовые тучи, что собираются над!..» Соня строго отчитала бы его за это при помощи самых крепких шведских словечек.

Но небо над Лос-Анджелесом каждый день заполнялось все более тяжелыми тучами дыма: сначала в районах реконкисты на востоке и юго-востоке, потом в азиатских кварталах, дальше к югу и западу, в том числе вокруг университетского комплекса, вчера — в огороженных и охраняемых анклавах богачей на западе и в горах по направлению к Малхолланд-драйв. И действительно, возникало впечатление, что грозовые тучи сгущаются и чернеют с каждым днем.

Леонард вернулся к дневнику. Он решил посетить Эмилио по адресу, который тот ему оставил (ни телефона, ни электронной почты — один только адрес), до конца следующей недели, — если Вэл продолжит идти по кривой дорожке и городской Армагеддон будет казаться все ближе. Покупка места в грузовом конвое до Денвера выглядела очень рискованным и дорогостоящим предприятием, но у Леонарда уже возникло ощущение, что это благоразумнее, нежели оставаться в Лос-Анджелесе.


Понедельник


День начался с маленькой радости: Вэл пошел в школу. Позже Леонард позвонил в автопроверку и убедился, что внук в самом деле объявился там.

Он попытался поговорить с Вэлом, когда тот наспех поглощал завтрак: выдул бутылку ультраколы и проглотил пищевую плитку, — но внук ответил только:

— Если тебя так волнует, где я провожу время, вживи в меня детоискатель.

Будь Вэл его собственным сыном, Леонард так и сделал бы. Но Вэл прибыл к нему из Денвера почти одиннадцатилетним, потрясенный внезапной смертью матери и неожиданно возникшей пагубной привычкой отца. Леонард решил, что вести мальчика в полицию и вживлять ему имплант слишком поздно.

В понедельник Леонард слишком много времени посвятил всяким делам, включая заготовку непортящейся провизии: вдруг они и вправду решат спасаться бегством на следующей неделе? Проезжая на велосипеде по окрестным кварталам и по Чайнатауну, Леонард в очередной раз поразился тому, насколько трудно сделать что-либо — во всяком случае, быстро и успешно — в этом дивном новом мире.

Флэшбэк, вот главный виновник, так подумал он. Леонард наивно отправился в свой банк, реально существующий банк, чтобы снять деньги не с банкомата, — и, конечно, не обнаружил ни одного операциониста. Судя по телерекламе, одним из достоинств банка было то, что в нем в течение четырех рабочих полусмен всегда присутствовали как минимум два живых операциониста. Но в понедельник (день, на который приходилась одна из полусмен) отмечались повальные прогулы из-за флэшбэкного похмелья. Да, прежде чем являться в банк в понедельник, надеясь найти операциониста, нужно было все разузнать.

Супермаркет тоже был тяжелым испытанием. Почти пятнадцать минут пришлось стоять в очереди, чтобы пройти через пункт магнитно-резонансного сканирования, детектор запахов и кабинку опознавания ДНК. Внутри кроме покупателей виднелись лишь агенты службы безопасности в доспехах, похожих на хитиновые панцири, в черных шлемах с отражающими видеощитками и с громоздкими автоматами в руках. Леонард много раз видел такое будущее в кинофильмах, популярных в его зрелые годы, и должен был бы привыкнуть к этим картинам. И хотя уже почти двадцать лет меры безопасности непрерывно усиливались, он по-прежнему беспокоился.

И когда Леонард увидел в отделе свежих продуктов овощи, гниющие из-за нерадивости персонала или отключений электричества, из-за отсутствия продавцов он мог лишь позвонить по федеральному номеру с автоматическим обслуживанием. Он подозревал, что где-то в этом гулком, жутко освещенном здании, начиненном черными пузырями камер наблюдения, есть живой, дышащий управляющий. Но управляющий определенно не хотел иметь дела со своим начальством, и Леонард сильно сомневался, что лос-анджелесская сеть все еще принадлежит некоему Ральфсу.[42]

Наконец он завершил свои дела. По пути домой пришлось проехать через множество блокпостов. Телефон постоянно издавал трели — предупреждения о террористической атаке. Тибетские террористы-смертники подорвались в Чайнатауне. Сепаратисты из Арийского братства Калифорнии устроили у Эхо-парка перестрелку с полицией и тактическими силами ДВБ.

Вэл в тот день явился домой только в три ночи.


Вторник


Леонард провел большую часть дня в своем кабинете, вяло разбирая беспорядочные кипы и связки — распечатки черновых вариантов своего огромного романа, неудавшегося и заброшенного. Время от времени он делал пометки в дневнике, обычно недоуменные: как почетный профессор, специалист по английской и классической литературе, мог писать так плохо?

Леонард, как он сам объяснял Эмилио и еще нескольким знакомым, ставил целью рассказать историю первой трети нового века. Но, читая выборочно страницы и главы своего заброшенного произведения, он понял, что во всех этих черновиках отразилось лишь его невежество. Персонажи неизбежно становились жертвами социальных сил, которые за последние двадцать пять лет так сильно изменили Америку и остальной мир. Действия персонажей, какими бы они ни были (основное место в черновиках занимали разговоры), демонстрировали непонимание этих сил и собственную беспомощность перед лицом происходящих перемен. Иными словами, восприятие действительности героями романа было таким же приглушенным и неестественным, как и у самого профессора Джорджа Леонарда Фокса, сорок лет проведшего в комфортном университетском зазеркалье.

По мере чтения Леонард ронял листки, не в силах сдержать улыбку. Как он и говорил Эмилио, он попытался занять позицию над схваткой — абсолютно объективную, в духе Льва Толстого, — и потерпел неудачу. В конечном счете он удовольствовался бы и менее объективной позицией в духе, скажем, Германа Вука.[43]

Леонард в 1970-е годы читал два главных произведения Вука — «Ветры войны» и «Война и воспоминания» и вместе со всеми студентами и известными ему преподавателями отмел их как посредственные исторические поделки. То были неуклюжие попытки рассказать о событиях, предшествовавших Второй мировой и холокосту, и описать то и другое в двух громадных томах саги о разбросанных по миру членах семьи американского морского офицера. Среди них была и жена его сына, еврейка по имени Натали, которая попала в Освенцим со своим дядей-интеллектуалом и маленьким ребенком. «Вук пережевал больше, чем заглотил», — остроумно заметил Леонард (не сообщая о том, что это цитата) на лекции для старших курсов в Йеле, затронув по касательной книги Вука.

Но теперь Леонард понимал, что Вук, почти совсем забытый в течение первой трети нового века, кое-что знал об этом мире. Его популярные романы были насыщены точными подробностями, шла ли в них речь о неуклюжих механизмах подлодок 1940-х годов или о более эффективных бюрократических механизмах холокоста. И потом, Вук писал свои забытые шедевры так, словно спасение его души зависело от того, что он расскажет о холокосте.

Леонард в черновиках романа сумел лишь передать смятение своих пассивных героев, в точности совпадавшее с его собственным: почему мир вокруг нас меняется к худшему?

Он засунул распечатки в большую коробку и закрыл ее.

А когда он сам понял, что Соединенные Штаты Америки движутся не туда: не потому, что тысяча интеллектуалов вопит, поднимая ложную тревогу на манер Маркса, Маркузе, Грамши, Алинского и других, а потому, что страна и вправду катится в тартарары?

Недавно по причинам, непонятным ему самому, он вдруг ударился в воспоминания о первых днях президентства Обамы. Леонард состоял тогда в браке со своей последней женой, Нубией, — наименее удачном из всех. Супруги жили в Колорадо, где Леонард преподавал в Боулдере, а Нубия возглавляла кафедру афроамериканских женских исследований в Денверском университете. Но она, уроженка Чикаго, захотела оказаться на родине в день победы Обамы, в 2008-м. Нубия была настолько уверена в этой победе, что заказала билеты на рейс в Чикаго для себя и мужа еще в августе, когда Обама стал кандидатом от демократов на денверском съезде. Нубия была делегатом этого съезда.

Они остановились в доме ее матери. Три брата и две сестры Нубии, все их супруги и дети были там и следили за ходом выборов. Когда Обама еще не набрал нужного числа голосов выборщиков, все уже отправились в Грант-парк, где должно было состояться окончательное объявление результатов и последующее празднество.

Леонард помнил радость и слезы на щеках Нубии и своих собственных. Ему было десять лет, когда полиция атаковала демонстрантов в парке, недалеко от места, где Обама — слишком молодой, чтобы придавать значение событиям бурных шестидесятых, — в ту ночь торжествовал победу. В ту ночь сотни тысяч человек наводнили Грант-парк. Радость, слезы, объятия незнакомых людей, когда на громадных экранах по Си-эн-эн объявили, что Обама получил-таки достаточное число голосов, — все это казалось и прошлым, и будущим Чикаго и всей Америки.

Темны были эти дела, но они все вместе достигли страны обетованной.

Это чувство угасло в Леонарде за несколько последующих лет, причем раньше, чем в Нубии. Что и стало одной из причин, почему их брак продержался не так долго, как мог бы.

Нет, Леонард, который в своей здоровой юности — в пятидесятые годы — был интеллектуалом и гордым представителем, даже лидером, факультетского племени, не стал внезапно тайным республиканцем. Сквозь все годы резких перемен он пронес веру — в просвет, в перемены, в необходимость для федерального правительства играть важную роль во всем, от принятия мер против изменения климата до контроля за здравоохранением. Федеральным властям следовало менять тысячи сторон американской жизни.

Но в течение этого и последующих десятилетий, когда рецессия, казалось, закончилась, а потом перешла в совсем уже бесконечный кошмар, когда войны за рубежом завершились поражением и отступлением, когда правительство и множество его программ социальной защиты провалились, Леонарда начали одолевать сомнения.

Сомнения насчет того, надо ли было принимать социальные меры, постоянно увеличивавшие дефицит государственного бюджета, в разгар первого цикла Великой всемирной рецессии.

Сомнения насчет того, стоило ли повсеместно отступать перед поднимающим голову радикальным исламом.

Сомнения насчет того, правильно ли сделали Соединенные Штаты во втором десятилетии двадцать первого века, объявив о желании играть новую, более скромную роль, стать «всего лишь одним из множества государств». Да, профессор Джордж Леонард Фокс как интеллектуал глубоко скептически относился ко всему, хотя бы отдаленно напоминавшему вульгарный патриотизм, — но разве не было в Америке чего-то неповторимого… кроме того, в чем ее часто обвиняли: расизма, сексизма, империализма и хищнического капитализма?

Второе десятилетие века катилось, давя множество людей по всему миру при помощи банкротств, обвалов, компромиссов с непримиримыми агрессорами. И Леонард начал спрашивать себя — и даже задавать вопросы Нубии: не было ли все-таки чего-то исключительного в старых американских воззрениях и мощи Соединенных Штатов?

— Вряд ли стоило ждать большего от человека, который родился в вонючие пятидесятые, — сказала ему Нубия незадолго до расставания. — Ты всегда будешь жить в своих вонючих пятидесятых, вместе с сенатором Джорджем Маккарти и Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности.

Он не стал говорить, что Маккарти[44] звали не так. Нубия была на двадцать один год моложе Леонарда. И к тому же красавица. Он до сих пор тосковал по ней.

Но Леонард считал, что ее обвинения несправедливы. Он как-то объяснил жене, что не помнит «охоту на ведьм», то есть на коммунистов, в начале 1950-х, потому что родился в 1958-м. Леонард даже не мог рассказать ей о рок-музыке 60-х с ее наркотиками, призывами к любви и миру: ему было всего двенадцать, когда закончилось это десятилетие.

Да, реальный мир времен его детства казался Леонарду… каким? Более упорядоченным. Более разумным. Более безопасным. Даже более чистым, как понимал он теперь.

Но, рассуждал Леонард (как все прогрессивные либеральные демократы и интеллектуалы в те времена, когда он женился на Нубии, — ему только-только исполнилось пятьдесят, а заведующему его английской кафедрой, его красавице невесте еще не было тридцати, и она вела внутрикафедральную борьбу за власть), страна была бы другой, если бы правые не оставили Обаме рухнувшую экономику и внешнюю политику, отмеченную повсеместными провалами. (Вот только если рассуждать дальше без самообмана, то выходило так: он не помнил, чтобы экономика действительно рушилась, а внешняя политика терпела катастрофические провалы, когда ему было тридцать, сорок, пятьдесят лет.)

Году в 2011-м или 2012-м, перед тем как Нубия бросила его и он уехал из Колорадо на преподавательскую работу в Лос-Анджелес, Леонард задавал вопросы разным профессорам-экономистам из Колорадского университета: что происходит с затянувшейся до бесконечности рецессией и постоянным кризисом финансов, рынка недвижимости, налоговых поступлений и так далее? (Леонард никогда не проявлял ни малейшего интереса к экономике: он не воспринимал ее как серьезную дисциплину, подлежащую изучению, и тем более как науку. Но к кому еще обращаться в такие времена?)

Пять-шесть ведущих университетских экономистов пытались объяснить, что серьезные конвульсии только начинаются; в их заумных словах сквозила надежда. Леонард старался вникать в объяснения и достиг в этом некоторого успеха. Но его так ни в чем и не убедили.

Потом случайно, на вечеринке у профессора классической литературы в предгорьях над Боулдером, Леонард оказался в компании древнего экс-преподавателя экономики, который за выпивкой выслушал вопросы Леонарда и вытащил из портфеля маленький ноутбук. (В те времена телефоны и компьютеры не были еще единым устройством.) Старый сморщенный профессор, уже хорошо набравшийся виски, вывел на экран график и показал его Леонарду. Потом он переправил этот график Леонарду по электронной почте. Распечатка с ним все еще где-то валялась.

Этот старый график демонстрировал сценарий ежегодного роста государственного долга на 8 %, начиная с 2010-го. Долг был показан как процент от ВВП. График основывался на разных прогнозах роста, в диапазоне от минус 1 % до вполне приемлемых (но так никогда и не достигнутых) 4 %.

При этих никогда не достигнутых 4 % государственный долг должен был достичь 100 % ВВП к 2015 году. Но экономика развивалась не так динамично, и фактически отношение долга к ВВП составило 120 %.

Сценарий роста национального долга, составленный старым экономистом, показывал, что к 2035 году, даже при четырехпроцентном росте экономики, долг равнялся бы 220 % ВВП. До 2035-го оставалось еще три года, но Леонард знал, что это соотношение уже составляет 500 %.

График старика профессора заканчивался 2045 годом. Прогноз давал всего 320 % при все том же четырехпроцентном росте и 1800 % при отрицательной динамике (минус 1 %).

Леонард знал, что Соединенные Штаты никогда не достигнут невероятного показателя в 1800 %. Америка уже несколько лет как стала банкротом.

— Я вместе с тремя другими экономистами составил этот график четыре года назад, — невнятно пробормотал старый пьяный либертарианец. (По крайней мере, теперь Леонард не без тревоги считал его либертарианцем.) — Все дело в том, что этот треклятый долг перерастает треклятый ВВП, как это случилось в Японии. А теперь дракон явился сюда и пожирает нас. Ясно?

— Нет, — ответил Леонард. Но какой-то частью разума он уже тогда понимал это.

— Вот, — сказал старый экономист и вывел на экран другой график.

Он демонстрировал риски, связанные с ростом социальных расходов. Кривые на графике показывали, что обязательные социальные расходы — социальное страхование, «Медикэр», «Медикейд»[45] и сотни других федеральных программ — превзойдут общие доходы федерального правительства в период между 2030 и 2040 годами.

Теперь Леонард знал, что этот график был ошибочен. На самом деле обязательные социальные выплаты превысили государственные доходы к 2022 году, приблизительно в то время, когда страна официально объявила о своем банкротстве.

— Этот график был основан на предполагаемых суммах — до того, как Обама и демократы продавили через конгресс законы об экономическом стимулировании и все остальные решения по социальным расходам, — проворчал старый профессор. — Обратите внимание, что в начале тридцатых обязательные расходы на программы социального обеспечения превысят размеры ВВП. К две тысячи пятидесятому году одни только проценты, черт бы их драл, по деньгам, взятым в долг для обеспечения выплат по социальным программам — по старым, маломасштабным программам, — превзойдут ВВП.

— Нелепица. — Леонард помнил свой ответ профессору-экономисту. — Это невозможно.

— Невозможно? — переспросил тот, выдыхая пары виски в лицо Леонарду.

— Конечно. Президент и конгресс никогда этого не допустят.

Старик напротив него попытался сфокусировать взгляд на собеседнике.

— Я вас знаю. Я о вас читал. Вы специалист по английской литературе. Собаку съели в этом деле. Так скажите, господин специалист, где страна найдет деньги для выплат по всем этим программам?

— Экономика восстановится, — сказал Леонард.

— Именно это они и говорили три года назад. Но финансовый рынок если и двигался вперед, то примерно так же бодро, как парализованный ветеран иракской войны. А в экономике — которая неравнозначна финансовому рынку — дела идут еще хуже. Разве нет? Нет? Мелкий бизнес облагается такими налогами, что перестает существовать. Безработица снова растет. Да, черт побери, в этой стране снова существует постоянная прослойка безработных — впервые с тридцатых годов прошлого века. И все это оборачивается инфляцией, которая каждый день делает людей беднее. Посетители магазинов не тратят денег. Покупатели ничего не покупают. Банки не выдают ссуд. А Китай, который все еще держит большую часть наших бумаг, распадается на части. Их экономика — экономическое чудо, ежегодный восьмипроцентный рост! — оказалась еще большим мыльным пузырем, чем наша. «Восемь процентов роста» достигались благодаря планированию, которое вела группа старых коммунистов, финансируя его из государственных фондов. Это как если бы ритейлер считал товары у себя на полках прибылью.

Леонард не постиг всех этих рассуждений. Но он следил за новостями из Китая и теми, что как-то касались Китая. Новости были пугающими.

— Вокруг президента много умных людей, — сказал Леонард, вставая, чтобы закончить разговор с идиотом пенсионером.

— Да какого там хера, поздно уже для умных людей, — пробурчал экономист, глаза которого снова смотрели вкривь и вкось.

Он созерцал свой пустой стакан и корчил недовольную гримасу, словно его обокрали.

— Умные люди — те, кто раздербанил эту страну и весь мир, лишив наших внуков будущего, господин Специалист По Литературе, — заключил он. — Запомните мои слова.

И Леонард почему-то запомнил их.


Среда


Вэл не пришел ночевать во вторник и не появился в среду утром. После полудня Леонард позвонил в полицию, чтобы заявить о пропаже ребенка.

После сорока пяти минут общения с голосовыми роботами и ожидания (во время ожидания на телефонной станции лос-анджелесской полиции почему-то играла турецкая музыка, напоминавшая Леонарду вопли жертв преступлений) ему наконец ответил сержант полиции. Потом он еще десять минут прождал соединения с отделом по розыску пропавших, после чего у него попросили изложить факты. Как только Леонард назвал возраст внука — шестнадцать лет, весь интерес у полицейского пропал. Наконец последовал совет:

— Ждите неделю. Позвоните родителям друзей вашего внука — вдруг парень у них. Если через неделю не появится, звоните снова.

Леонард позвонил бы родителям друзей Вэла, но из всей компании он знал только Уильяма Койна. А в постоянно уменьшавшейся онлайновой телефонной книге не обнаружилось ни одного Койна.

Этот парнишка, Уильям, в тот единственный раз, когда они встречались, явно игнорировал Леонарда. Что-то он сказал снисходительным тоном — будто его мать работает у японского советника. Или в муниципалитете — обеспечивает связь с офисом Омуры.

Леонард просмотрел все официальные городские онлайновые указатели и справочники Гетти-Касла, но и там не нашел Койна. Стоп… Вэл в прошлом году вроде говорил, что родители его приятеля Билли К. развелись. «Все твои приятели — из разбитых семей», — заявил тогда Леонард и получил в ответ поток презрительной болтовни; среди прочего Вэл сообщил и об этом. Если она разведена и снова взяла девичью фамилию, то как ее найти в списке сотрудников Омуры?

Леонард понятия не имел и прекратил поиски в этом направлении.

Наконец рано утром он оставил записку Вэлу с просьбой позвонить, если тот вернется до его возвращения, а сам весь день ездил на велосипеде по городу, доезжал до Десятки на юге, до блокпостов на Хайленд-авеню, перед Беверли-Хиллз — на западе, до контрольно-пропускных пунктов реконкисты у Рамона-гарденз — на востоке и до Глендейла — на севере.

Повсюду виднелись конвои из бронированных военных машин, принадлежавших Национальной гвардии, ДВБ и даже армии. Где-то на юге поднимался очень густой дым. Ни о каких чрезвычайных происшествиях лос-анджелесское радио и местные сайты не сообщали. Вернувшись около семи вечера в свою полуподвальную квартиру, все еще пустую и темную, Леонард не находил себе места от злости и волнения.

Возможно, эту мысль навеяли ему военные машины с вонючим дизельным выхлопом, при виде которых он начинал, как сумасшедший, крутить педали, чтобы не попасть под колеса… И все же Леонард спрашивал себя: вдруг Вэл стал таким агрессивным и неуправляемым из-за того, что ему исполнилось шестнадцать — и меньше чем через год предстояло попасть в армию? Этому был посвящен последний настоящий разговор Леонарда с внуком, накануне «празднования» его шестнадцатилетия — они сидели вдвоем. Леонард был уверен: Вэл сильно обижен на отца, не позвонившего ему. Но об этом говорить не стали. Вопросы Вэла тем вечером касались в основном призыва в армию, способов его избежать (для здорового белого американского юноши, который получил на телефон анкету и зарегистрировался, как Вэл, таких способов практически не существовало) и войн, что вели американские солдаты в интересах Индии и Японии.

В этой последней проблеме Леонард совсем не разбирался. Он и в самом деле никак не мог понять, в чем суть гегемонии НВАСВП, а тем более как выглядят ее военные цели в Китае и других местах. Он мог только сказать, что отправка войск по запросу финансово более стабильных стран, Индии и Японии, была для Америки одним из немногих источников твердой валюты.

— Мистер Хартли в школе говорит, что когда-то, почти сто лет назад, существовала старая Восточноазиатская сфера взаимного процветания,[46] — сказал в тот вечер Вэл. — И это как-то связано с тогдашней большой войной, но я так и не понял, где тут связь.

«Ирония, вот связь», — подумал Леонард, но рассказал Вэлу о милитаристской японской империи и замысловатом названии, которое она носила при кратковременном господстве японцев над немалой частью Китая, Малайзией, тогдашним Индокитаем, Филиппинами и островами в южной части Тихого океана. Он вкратце поведал о том, как японцы в период их быстрой экспансии восхваляли свои агрессивные захваты как способ покончить с колониальным господством белых. Это господство, безусловно, имело место, но взамен него предлагался режим, основанный на японском варианте учения о господствующей расе.

— Они чуть было не включили Австралию в так называемую сферу взаимного процветания, и непременно сделали бы это, если бы не сражение у Мидуэя, — объяснил Леонард, но замолчал, встретившись с пустым взглядом внука. Вэл много читал, но не любил историю — хотя должен был бы любить, по мнению его деда. Впрочем, ее не любили большинство старшеклассников в эпоху, когда школьные программы составлялись по указаниям политиков из соображений «целесообразности», и от Вэла не требовали датировать, скажем, Гражданскую войну с точностью до ста лет.

Может быть, Вэл сбежал, опасаясь призыва? Леонард знал, что десятки тысяч американцев накануне семнадцатилетия пускались в бега.

Но ему оставалось еще одиннадцать месяцев. И уж конечно, Вэл не настолько боялся призыва и заморских сражений, чтобы так бездумно убегать сейчас.

Словно комментируя мысли Леонарда, двадцатичетырехчасовой новостной канал, который бормотал что-то на заднем плане (основной спутниковый пакет включал более шестидесяти каналов — почти на любой политический вкус), сообщил, что «Силы Объединенных Наций» после «ожесточенных боев с мятежниками, подчиняющимися китайскому вождю Люфэй Чжунчжэну», заняли город Ланьшань. Леонард понятия не имел, где находится Ланьшань, и у него не было ни малейшего желания задавать этот вопрос телефону-компьютеру. Все это не имело значения. Перед его мысленным взором вдруг возник мальчишка, родившийся лет за двадцать до него, накануне Второй мировой (Вэл знал лишь, что «это была большая война, которая велась лет сто назад»), который передвигает флажки на настенной карте по мере того, как идут сражения и силы американцев и союзников приближаются к Берлину или Токио.

Термин «Силы Объединенных Наций» — об их операциях в Китае теперь неизменно сообщалось в новостях — означал попросту «американские силы». Индия, Япония и Группа пяти настолько прочно доминировали в расширенном Совете Безопасности, что решения в ООН принимались без малейшей угрозы вето. Если же речь шла о Балканах, Африке или Карибском бассейне, то Леонард знал: «Силы Объединенных Наций» — это русские, которые, подобно американцам, пытаются заработать твердую валюту, сдавая внаем свою армию.

Леонард вздохнул и переложил маленький телефон из одной руки в другую. Он понял, что прибегает к уверткам на научный манер: уходит от забот и страхов реального мира, не говоря уже о необходимости быстрого принятия решений, к туманным историческим аналогиям и абстракциям. Было уже почти десять вечера. Придется звонить отцу Вэла в Денвер. Другого выбора не оставалось. Может быть, мальчик ранен, похищен или убит… лежит где-нибудь в канаве, в одном из огороженных кварталов, разрушенных землетрясением и так и не восстановленных, близ старого шоссе. Именно в таких местах любили ошиваться флэшбанды вроде той, в которой состоял Вэл.

Леонард понял: сейчас он впервые признался себе, что Вэл почти наверняка входит во флэшбанду. Вздохнув еще раз, он поднял телефон, чтобы набрать номер Ника Боттома.

Вэл ввалился в комнату, источая запах бензина и чего-то более едкого, терпкого — пороха? Кордита? Даже не посмотрев на деда, он сразу прошел в свою комнату. Сквозь запертую дверь до Леонарда донеслись оглушительные звуки, издаваемые рок-группой «Дескалт».

Леонард сердито направился к двери и поднял кулак, собираясь постучать, но остановился. Что нового он сумеет сказать парню? Какой новый ультиматум сможет предъявить?

Леонард вернулся в свой кабинет и сел в конусе слабого света от настольной лампы, которая одна горела в комнате.

Завтра он отправится к Эмилио. А пока можно лишь надеяться, что Вэла и его дружков арестуют за какое-нибудь незначительное правонарушение. Это будет в первый раз, а поскольку Вэл еще подросток, лос-анджелесская полиция вживит ему датчик, и Леонарду не придется платить ни за датчик, ни за программное обеспечение.

Ему было стыдно за эти мысли и желания. Но все же он считал, что так было бы лучше.


Четверг


Утром Вэл ушел в школу, после чего Леонард отправился к Эмилио. Он взял с собой все свои накопления, уложив их в курьерскую сумку, которую перекинул через плечо.

Леонард поехал на велосипеде на юго-восток от Эхо-парка к Центру временного содержания на стадионе «Доджер», затем под Пасаденским шоссе туда, где Сансет-бульвар переходил в Сесар-Чавес-авеню. Путь лежал через полутрущобные районы, и Леонард был уверен, что у него отнимут велосипед и сумку с более чем миллионом новых долларов. Чем старше становился профессор Джордж Леонард Фокс, тем сильнее он преисполнялся уверенности, что единственного подлинного бога зовут Сука-ирония.

Пока он ехал на восток, никто его не ограбил. Часам к девяти он был уже на прежней Юнион-стейшн.[47] Леонард любил это место. Как-то раз он со своей дочерью Дарой провел два выходных, просматривая старые фильмы — в основном тридцатых, сороковых, пятидесятых годов, главные сцены которых снимались на Юнион-стейшн. Затем он направился на юг под заброшенным участком 101-го шоссе. Для сентября было довольно жарко, и когда Леонард добрался до первого блокпоста — в том месте, где Санта-Фе-авеню пересекалась с 4-й Восточной улицей, — белая рубашка на нем вымокла от пота.

4-я Восточная была перекрыта. По обеим сторонам улицы висели большие зелено-бело-красные триколоры Нуэво-Мексико. В отличие от флага Соединенных Штатов Мексики, созданного в 1968 году, орел в центре здесь не сражался со змеей и был изображен анфас. Его венчала корона. Эмилио как-то объяснил Леонарду, что за основу в этом случае взяли флаг первой Мексиканской империи 1821 года. Однако новый орел был настолько стилизованным, что скорее напоминал Леонарду орла эпохи Нового курса Рузвельта или — еще более зловещий вариант — стилизованного нацистского орла.

Времени, чтобы рассмотреть флаги, у него не оказалось. Из-за постоянных баррикад вышли люди с автоматами.

¿Qué quieres, viejo?[48]

Профессору Джорджу Леонарду Фоксу не понравилось обращение «старик», но он предъявил визитку, которую ему дал Эмилио, и ответил, скрывая дрожь в голосе:

— Exijo que те lleven a la casa de Gabriel Fernández y Figueroa.[49]

Вероятно, ему не следовало употреблять такой сильный глагол, как «требовать», но было уже слишком поздно. Один из латинов засмеялся, но тот, первый, показал ему визитку, и он замолчал.

¿Por qué quieres ver a Don Fernández у Figueroa, gringo viejo?[50]

Леонард устал от издевок и оскорблений.

— Проводите меня туда, — сказал он по-английски. — Дон Фернандес-и-Фигероа ждет меня.

Пятеро вооруженных людей принялись оживленно совещаться. Потом тот, кто взял визитку, показал Леонарду на черный внедорожник-«фольксваген», стоявший за баррикадой.

— Идем.


Эмилио жил в огромном старом доме с восточной стороны кладбища «Эвергрин».

Но когда сопровождавшие Леонарда люди провели его через несколько КПП и караульных постов, он понял, что это скорее похоже на ощетинившуюся оружием крепость, чем на дом. Военные автомобили с коронованным орлом на флаге Нуэво-Мексико заполняли улицы на много кварталов вокруг. По другую сторону улицы располагалось громадное кладбище. Ограда его была снесена, и Леонард увидел еще десятки колесных и гусеничных машин на пожухлой траве. Перед самым домом Эмилио стояли вереницы больших черных внедорожников — у каждого из блокпостов. Верхушки стен вокруг дома были утыканы осколками битого стекла и оплетены бесчисленными витками колючей ленты.

Его проводника раз пять-шесть останавливали внутри резиденции, и каждый раз предъявлялась визитка. Дважды Леонарда обыскивали — тщательно и до неприличия агрессивно. Отнять у него сумку с деньгами было бы до смешного легко, но охранники лишь быстро перебирали стопки купюр, стянутые резинкой, — скудные сбережения Леонарда.

В многочисленных комнатах, выходивших в устланный плиткой коридор-прихожую, толклись люди: курили, спорили, склонялись над картами, жестикулировали. Сопровождающий провел Леонарда вверх по двум лестничным пролетам, потом по широкому коридору. У открытых дверей библиотеки стояли двое в штатском, но с автоматами. Снова пришлось показать визитку. Леонарда обыскали в третий и последний раз, открыли дверь пошире и позволили ему войти. И опять обыскивавшие заглянули в его курьерскую сумку, набитую деньгами, и ничего не сказали.

Комната выглядела впечатляюще. С трех ее сторон стояли шкафы футов двенадцати в высоту, заставленные книгами в кожаных переплетах. В четвертой стене были окна; Леонард через них видел и слышал, как черные вертолеты приземляются внутри окружающих здание стен, на площадке в несколько акров. Эмилио Габриэль Фернандес-и-Фигероа сидел за широким столом, а напротив него — лысый человек лет пятидесяти с небольшим. Леонард сразу же понял, что эти двое — родственники. Когда он подошел, оба встали.

— Леонард, — сказал тот, с кем он вот уже четыре года играл в шахматы по субботним утрам, в Эхо-парке.

— Дон Фернандес-и-Фигероа, — отозвался Леонард, сделав небольшой уважительный поклон.

— Нет-нет, — возразил его старший приятель, — Эмилио. Для тебя я — Эмилио. Позволь мне представить тебе моего сына Эдуардо. Эдуардо, это мой партнер по шахматам и беседам, о котором я говорил с таким уважением, почетный профессор доктор Джордж Леонард Фокс.

Эдуардо наклонил лысую голову. Голос его звучал очень тихо.

— Es un verdadero placer conocerlo, señor.[51]

— Это я очень рад, — сказал Леонард. — Я проверю боевые порядки, отец, — сказал Эдуардо, еще раз поклонился Леонарду и вышел, закрыв за собой высокую дверь.

Леонард почувствовал, как сильно забилось его сердце. Все эти годы он знал, что сыновья и внуки Эмилио — одни из вождей движения реконкисты в Калифорнии и Лос-Анджелесе, но сейчас понял, что возглавляет движение сам Эмилио. Почему этот важный — и опасный — человек провел столько неторопливых субботних утр с отставным профессором классической и английской литературы?

Леонард ни разу не замечал телохранителей в Эхо-парке во время этих встреч, но теперь понял, что они, вероятно, там были.

— Ты решил покинуть Лос-Анджелес, мой друг? — сказал Эмилио, показывая Леонарду на пустой стул и садясь на свой собственный за широким, пустым столом.

За окном садились и взмывали в воздух все новые вертолеты.

— Да.

— Bueno, — одобрил Эмилио. — Правильно выбранное время для такого шага.

Помедлив секунду, он откашлялся и продолжил:

— Через два дня — рано утром в субботу, еще до рассвета, — штат Калифорния предпримет попытку убить меня прямо здесь. Они воспользуются беспилотником «Большой белый хищник» и уничтожат весь лагерь в надежде убить меня, мою семью и всех, кто тут находится.

— Господи милостивый…

— Si — сказал Эмилио. — Господь милостив. Он позволил нам получить эту ценную информацию. Ни меня, ни моей семьи во время атаки здесь не будет. Силы реконкисты готовы к ответному удару. Не пройдет и недели, как весь Лос-Анджелес окажется под новой властью.

Леонард понятия не имел, что ответить на это, и положил тяжелую курьерскую сумку на стол.

— Миллион триста тысяч новых долларов, — сказал он странно сдавленным голосом. — Все, что мне удалось скопить за жизнь. Я оставил себе лишь самую малость, на расходы во время путешествия.

Эмилио, не посмотрев на сумку, вежливо кивнул.

— Это меньше, чем обычная цена доставки двух человек отсюда в Денвер… Ты все еще хочешь ехать в Денвер, мой друг?

— Да.

— Это меньше, чем обычная цена, но глава конвоя в долгу передо мной, — продолжил Эмилио, улыбаясь и показывая желтые от никотина зубы. — А кроме того, безопасность конвоя обеспечивают наши люди из реконкисты и наш транспорт. Глава конвоя не пожелает ссориться с нами из-за нескольких долларов.

— И когда отправляется конвой? — спросил Леонард.

Он чувствовал внутри какую-то пустоту, почти отвращение, словно выпил несколько стаканов виски. Это был диалог из фильма, а не из жизни профессора Джорджа Леонарда Фокса.

— В полночь с пятницы на субботу, — ответил Эмилио. — Всего за несколько часов до запланированной атаки на мой дом. В конвое будет двадцать три трейлера, несколько частных автомобилей и, конечно, машины наших сил безопасности. Ты с внуком поедешь в одном из больших грузовиков. Конечно, с удлиненной кабиной.

— И куда нужно будет прийти?

Леонард опасался, что точка сбора окажется далеко на востоке Лос-Анджелеса и они с Вэлом не смогут добраться ни пешком, ни на велосипедах.

— Старое депо у Норт-Мишн-роуд, над тем местом, где Сто первая встречается с Десятой, — сказал Эмилио. — Ты легко сможешь туда добраться по Сансету — пересечешь Норт-Аламеда-стрит и затем направишься к Норт-Мишн-роуд. Осмотра на блокпостах и КПП не будет, пока вы не доберетесь до депо. У меня для тебя заготовлено транзитное письмо, уже подписанное.

Транзитное письмо. Леонард слышал эти слова только в фильме «Касабланка».[52] И вот теперь дон Эмилио Габриэль Фернандес-и-Фигероа залезает в ящик стола, вытаскивает этот документ и протягивает ему. Жирная подпись Эмилио заняла страницу чуть ли не во всю ее ширину.

Они встали, и Леонард обеими руками пожал старческую, с набухшими венами, но все еще сильную руку Эмилио.

— Спасибо, мой добрый друг, — сказал Леонард. Он был в ужасе и восторге, на грани того, чтобы разрыдаться.

Прежде чем Леонард успел дойти до двери, Эмилио окликнул его:

— Твой внук… он поедет с тобой?

— Поедет, — мрачно ответил Леонард.

— Хорошо. Мы вряд ли еще увидимся… по крайней мере, в этой жизни. Да поможет тебе Бог, мой дорогой друг.

— И тебе тоже, — сказал Леонард. — Удачи, Эмилио.

В коридоре за дверью его ждали проводник, сын Эмилио и трое вооруженных людей.


Вэл вернулся тем вечером рано и успел к обеду, приготовленному в микроволновке. Во время еды Леонард рассказал внуку о плане уехать из города на следующие сутки, в полночь. При этом подразумевалось, что у Вэла нет выбора.

— Мне сказали, что до Денвера конвой доберется дней за десять, — закончил Леонард. — Так что через полторы недели ты увидишь отца.

Вэл смотрел на него спокойно, чуть ли не оценивающе. На любые его возражения у Леонарда имелся ответ. При необходимости он готов был поймать Эдуардо Эмилио Фернандеса-и-Фигероа на слове и пригласить двух бойцов реконкисты в дом Леонарда, чтобы они доставили Вэла к месту сбора.

Невероятно, поразительно, но Вэл сказал:

— В полночь пятницы? Конвой до Денвера? Отличная идея, Леонард. Что мы возьмем с собой?

— То, что уместится в двух небольших рюкзаках, — ответил его удивленный дед. — Включая еду на время поездки.

— Отлично, — сказал Вэл. — Я упакую кое-какие шмотки. И пожалуй, пару книг. А больше ничего.

Но Леонард не мог поверить, что все будет так просто.

— Тебе не обязательно завтра идти в школу, — сказал он. — И никому не надо говорить, что уезжаем. Нас могут попытаться остановить.

— Да. — Шестнадцатилетний парень чуть скосил глаза, словно думал о чем-то своем. — Хотя нет. В школу мне нужно будет зайти — взять кое-что из своего шкафчика. Но завтра к девяти я буду дома.

— Не позднее девяти! — сказал Леонард. Он опасался, что парень со своими дружками затеют что-нибудь в этот вечер.

— Не позднее девяти, дедушка. Обещаю.

Леонард только моргнул. Когда Вэл в последний раз называл его дедушкой? Он и вспомнить не мог.


Пятница


Леонарда весь день мучила тревога. Два рюкзака, набитые пищевыми плитками, фляжками, свежими фруктами, одеждой и книгами, стояли у кухонной двери, словно издеваясь над стариком.

Он начал было звонить Нику Боттому, чтобы сообщить об их приезде, но потом решил отложить это дело — лучше уж позвонить с дороги.

«Никак не могу поверить», — крутилось у него в голове.

Он поверит в это, когда они пересекут границу Калифорнии и въедут в Неваду.

Вэл пришел домой в начале девятого: одежда грязная, на лбу и на рубашке — кровь, глаза широко раскрыты.

— Леонард, дай свой телефон!

— Что? В чем дело? Что случилось?

— Дай свой сраный телефон!

Леонард протянул телефон взбесившемуся парню, спрашивая себя, кому и что тот собирается говорить. Но Вэл раздавил телефон каблуком тяжелого ботинка — ударил раз, два, и еще, и еще, пока телефон не разлетелся на части, затем схватил сим-карту и выбежал на улицу. Леонард был слишком поражен, чтобы броситься за ним.

Вэл вернулся через три минуты.

— Я зашвырнул его в кузов грузовика, который едет на запад, — выдохнул он.

— Вэл, сядь. У тебя кровь идет.

Парень покачал головой.

— Это не моя кровь, дедушка. Включи телевизор.

Лос-анджелесский новостной канал передавал срочное сообщение.

«…о террористической атаке во время перепосвящения Диснеевского центра исполнительских искусств сегодня вечером. Объектом нападения стал советник Даити Омура, который, однако, не был ранен. Повторяем: советник Омура не был ранен во время террористической атаки, хотя два его телохранителя убиты. Убиты и как минимум пять террористов. У нас есть видеозапись того…»

Леонард не мог дальше выносить слов диктора. Вернее, его мозг отказывался их понимать.

Он видел на экране мертвые лица убитых террористов: сплошь мальчишки. На лицах кровь, глаза открыты и устремлены в никуда. Камера замерла на последнем из них.

Это было лицо юного Уильяма Койна.

Леонард в ужасе повернулся к внуку.

— Что ты наделал?

Вэл схватил оба рюкзака и уже пихал одним из них деда в грудь.

— Нам нужно сматываться, Леонард. Немедленно.

— Нет, мы должны связаться с властями… уладить все это…

Вэл сильно тряхнул его — Леонард даже и не подозревал, что в мальчике скрыта такая сила.

— Тут нечего улаживать, старик. Если меня схватят, то убьют. Понимаешь? Надо сматываться.

— Отправка из депо только в полночь… — пробормотал Леонард.

Руки и ноги у него пощипывало, голова кружилась. Он понимал, что находится в шоке.

— Неважно, — выдохнул Вэл, брызгая водой из кухонной раковины себе в лицо и вытирая кровь маленьким полотенцем, висящим на стиральной машине. — Мы спрячемся там, пока не придет время отъезда. Но нам надо уходить… сейчас же!

— Свет… — сказал Леонард, но Вэл уже тащил его через заднюю дверь. Без единого слова он провел деда к велосипедам, уселся в седло и, бешено закрутив педали, понесся по неосвещенному переулку.

1.07

«„Шесть флагов“ над евреями»

13 сентября, понедельник

Над железными воротами Денверского кантри-клуба был распят человек, но это не остановило Ника: он отправился в свое понедельничное утреннее путешествие по бульвару Спир к «„Шести флагам“ над евреями». Телефонные новости ничего пока не сообщали ни о личности распятого, ни о причинах его распятия. Движение было оживленным, и Нику приходилось подстегивать мерина, чтобы держаться в общем потоке; он лишь бросил беглый взгляд налево, на машины спецслужб у входа и на копов, взбиравшихся по приставным лестницам. Когда-то дорогой и эксклюзивный кантри-клуб уже несколько лет не был кантри-клубом. Поле для гольфа и теннисные корты были уставлены сотнями голубых палаток без окон — такие палатки ООН раньше поставляла в страны третьего мира после цунами или чумы. Никто из тех, у кого спрашивал Ник, не знал, зачем эти палатки стоят здесь, в клубе; что за страна или корпорация владеет им теперь, тоже никто не знал. Впрочем, никого, включая Ника, это особо не волновало.

Он израсходовал весь флэшбэк, полученный от Сато, и проспал с середины воскресенья до самого утра. С заядлыми флэшбэкерами случалось такое — полная отключка, которая могла выглядеть как сон, вплоть до быстрых движений глаз. Только сном это не было — по крайней мере, тем глубоким сном, который требуется человеческому мозгу. Поэтому раз в две-три недели флэшбэкеры впадали в бесчувствие и спали сутки напролет, а то и больше.

Если не считать головной боли, какой не бывает и при самом тяжелом похмелье, Ник вынужден был признать, что чувствует себя посвежевшим.

Но вот загвоздка, ничто вокруг него: ни бульвар Спир с пышными деревьями, ни шум машин на двух полосах для простонародья, ни низкое скейтбордное гудение водородных автомобилей на ВИП-полосе, ни сотни самодельных хижин вдоль жалкой речушки Черри-Крик, протекавшей между велосипедными дорожками в пятнадцати футах ниже уровня улицы, — не казалось реальным. Так случалось всегда последние лет пять, но в этом месяце все, кажется, стало еще хуже. Часы под флэшбэком, проведенные с Дарой, были реальностью, а вот эта идиотская интерлюдия с Сато или импровизация плохих строк плохими актерами в плохо написанной, плохо поставленной, плохо сыгранной пьесе реальностью определенно не были.

Ник Боттом запутался от многоцелевого использования флэшбэка. Он употреблял наркотик, чтобы восстановить допрос Данни Оза почти шесть лет назад. А также — как делал это каждый день последние пять с половиной лет — чтобы провести время с умершей женой.

Но кроме того, он пребывал под флэшбэком, пытаясь выяснить, где могла быть Дара в ночь убийства Кэйго Накамуры.

Тем вечером его послали с заданием на Санта-Фе-драйв, у границы ничьей земли, отделявшей владения реконкисты. Ник сидел на заднем сиденье полицейской машины без опознавательных знаков; два детектива впереди него наблюдали за домом главаря группировки боевиков, который, насколько они знали, поставлял в город наркотики и оружие. Штатному детективу по особо важным делам Нику Боттому незачем было сидеть в этой машине и участвовать в наблюдении. Но в первый год после повышения у него в голове вертелась дурацкая мысль: можно делать чистую работу в офисе, ведя расследования, и одновременно не терять связь с грязной улицей и ее обитателями — уголовниками и копами.

Оказалось, что нельзя. Мысль была дурацкой.

Два детектива, сидевшие спереди (Камминс, детектив третьего ранга, прослуживший семь лет патрульным и меньше года работавший следователем, и Коулмен, ветеран денверской полиции со стажем в двадцать пять лет, из которых девять он служил детективом первого ранга, как и Ник), дали понять Нику, что проку от него этим вечером столько же, сколько пресловутой рыбке от не менее пресловутого зонтика.

Но Ник все равно торчал в машине, дрожа от холода: батареи выключили — берегли зарядку. Он вдыхал хорошо знакомый ему густой дух засады: смесь запахов пота, виниловой отделки старого автомобиля, кофейного дыхания и — время от времени — беззвучных, но убийственно-пахучих пуков с переднего сиденья. Что поделать — он любил все это в те годы, когда работал на улице.

Воспроизведя этот час под флэшбэком, Ник вспомнил, что позвонил Даре незадолго до полуночи. Он собирался сделать это раньше, но пришлось сходить на угол в круглосуточную забегаловку и взять кофе для товарищей. Дара тогда не ответила на звонок. Это удивило Ника, но не обеспокоило. Тем вечером — Ник вспомнил об этом только благодаря флэшбэку, восстановив ход событий с одиннадцати до двенадцати, — он сказал ей, что задержится допоздна, но не говорил, что будет на улице. Дара часто выключала телефон, если знала, что Ник в безопасности — сидит себе в своем кабинете.

В ту ночь, как вспомнил теперь Ник, он проспал часа три на диване в Центральном управлении. Разбудили его после звонка начальника управления, поручившего Нику и его напарнице К. Т. Линкольн расследование убийства Кэйго: мол, выехавшим на место дежурным следователям не хватает опыта для ведения такого дела с политической подкладкой. На Ника тогда еще возлагали много надежд, а благодаря К. Т. Линкольн их тандем выглядел сбалансированным в расовом, гендерном и сексуально-ориентационном плане. (Начальник управления сказал, что доверил бы это дело следователю-японцу, но такового у них не нашлось. И вообще, признался шеф, во всей денверской полиции был лишь один сотрудник японского происхождения. Эта женщина работала первый год, патрульным, набивая шишки и набираясь опыта в районе Пяти Углов. За дело пришлось браться Нику Боттому и К. Т. Линкольн.)

Ник взял пятнадцатиминутную ампулу, чтобы воспроизвести свой звонок Даре тем утром. Она почему-то восприняла эту новость совершенно спокойно, хотя раскрытие убийства Кэйго дало бы резкий толчок карьере мужа. Как помощник заместителя окружного прокурора, Дара прекрасно это понимала. Голос у нее был усталым, чуть ли не больным. Когда Ник сказал, что звонил ей около полуночи, последовала пауза — более заметная для второго Ника, восстанавливающего это мгновение под флэшбэком, чем для реального Ника, напичканного в то утро кофеином. Потом Дара сказала, что приняла лекарство, выключила телефон и рано улеглась спать.

Дара — в ту ночь, на той улице, где стоял дом Кэйго. Лицо ее, мелькнувшее на три секунды в видеоролике, преследовало Ника: ничто так не преследовало его после смерти жены. Он загрузил видео в свой телефон и просмотрел этот кусок с десяток раз в своем боксе, на здоровенном трехмерном экране высокого разрешения, пытаясь получить как можно более четкое изображение. Иногда он был уверен, что видит Дару. А иногда, напротив, что это совсем не Дара — другая женщина, ничуть на нее не похожая.

Кроме того, он три раза по пятнадцать минут флэшбэчил на телефонный разговор с женой тем утром, когда сказал ей об убийстве Кэйго, а потом снова и снова — на первую встречу с Дарой вечером того дня.

Не вела ли она себя неестественно? Не вела ли она себя так, будто скрывала что-то от Ника?

Он сходил с ума?

Или уже сошел давным-давно?


Место, которое все теперь называли «„Шесть флагов“ над евреями», находилось слева от виадука, где бульвар Спир пересекался с I-25. По другую сторону шоссе, на холме, к юго-западу от комплекса разбросанных зданий, возвышался центр временного содержания ДВБ «Майл-хай».

Нику было в какой-то мере любопытно: почему парк аттракционов, превращенный в центр временного содержания, носит название «Шесть флагов»? Ведь сеть аттракционов «Шесть флагов» владела им всего лет десять, в самом начале века. В течение ста с лишним лет до этого и пары десятилетий после этого парк назывался «Элитч-гарденз».

Теперь тут не виднелось никаких деревьев — Ник отметил это, сворачивая на громадную пустую парковку и следуя вдоль бетонных взрывозащитных плит к первому КПП.

Он знал о прежнем «Элитч-гарденз» благодаря своему деду. Отец Ника, скончавшийся, когда сыну исполнилось пятнадцать, служил в полиции штата патрульным. Самые первые воспоминания Ника об отце были связаны с его оружием — большим револьвером «смит-и-вессон». Отца не убили в перестрелке: как и Ник, он никогда не пользовался оружием при исполнении. Он погиб в автокатастрофе на I-25, меньше чем в двух милях от того места, где разбились Дара и ее босс, заместитель окружного прокурора Харви Коэн. Отец Ника притормозил, чтобы помочь водителю, у которого заглох двигатель. В это время машину пьяного шестнадцатилетнего парня занесло на обочину, и Ник лишился отца.

Дед Ника работал водителем автобуса в Денвере, а его прадед водил старинные троллейбусы, соединявшие город с окраинами и городками-спутниками; потом троллейбусы оказались вытеснены автомобилями. Ник слышал от своего деда Николаса забавные истории об «Элитч-гарденз». Много десятилетий тот повторял одно и то же: «Не видеть „Элитч-гарденз“ — значит не видеть Денвера».

Открывшийся в 1890-м «Элитч-гарденз» первоначально отстоял на многие мили к западу от центра города, располагаясь в районе 38-й авеню и Теннисон-стрит. Эта окраина тогда больше походила на отдельную деревню. Первый «Элитч-гарденз» расширялся, но в нем сохранялись деревья, обширные цветники и затененные участки для пикников, где посетители могли съесть взятую с собой провизию. Лет сорок здесь находился зоопарк, на протяжении целого столетия действовал даже свой театр: там сначала выступали летние гастролеры, а потом, уже в двадцатом веке, — приглашенные кино- и телезвезды. К 1930-м годам «Элитч» построил танцевальный зал «Трокадеро», где играли джаз и мелкие группы, и большие оркестры. Дед Ника говорил, что по национальному радио даже шла передача «Вечер в „Трокадеро“». В 1950-е годы владельцы построили еще и «Киддилэнд» — площадку для детей с маленькими гоночными машинками, двухместными ракетными самолетами и настоящими плавающими «моторными лодками». Хотя до того считалось, что большие парки аттракционов предназначены для взрослых, «Киддилэнд» имел огромный успех.

В 1994-м «Элитч» переместился на свое нынешнее место близ центра города, а два года спустя его приобрела компания, которая владела шестью другими парками «Шесть флагов» в разных частях страны. Новые владельцы залили траву и сады бетоном, «Киддилэнд» и другие тихие аттракционы окончательно превратились в сумасшедшие горки, а входная плата выросла настолько, что для посещения парка всей семьей приходилось чуть ли не просить кредит в банке. Когда компания в 2006 году продала парк, ее преемница вернула старое название, «Элитч-гарденз», но одновременно уничтожила последние остатки зелени и тех аттракционов, что не повышали уровень адреналина до запредельного.

Ник знал все эти подробности, потому что для его деда и матери «Элитч» стал символом Америки конца двадцатого и начала двадцать первого века. Америки, которая от тишины, зелени, красоты и доступных семейных развлечений перешла к сумасшедшему и дорогущему ужасу с шестикратным ускорением.

Ну что же, думал Ник, который припарковал машину и теперь шагал к КПП по растрескавшейся, вспучившейся, поросшей сорняками парковке, Америка получила весь ужас, на который только могла надеяться.


Охранники на первом КПП — бывшие полицейские — помнили Ника и встретили его по-доброму, а волшебная черная карточка, переданная Накамурой через Сато, сняла все вопросы. Один из охранников позвонил, чтобы Дэнни Озу сообщили о приходе гостя, и даже провел Ника по замысловатому лабиринту из лачуг, палаток, заброшенных аттракционов и открытых киосков.

— Похоже, у них тут есть все, что нужно, — заметил Ник, чтобы завязать разговор.

— О да, — ответил Чарли Дьюкейн, бывший патрульный, — лагерь вполне может существовать автономно. Здесь свои врачи, дантисты, психиатры и вполне порядочная клиника. И даже шесть синагог.

— А сколько жителей?

— Около двадцати шести тысяч, — сообщил Чарли. — С точностью до сотни-другой.

Перепись, проведенная шесть лет назад, зафиксировала чуть более тридцати двух тысяч. Ник знал, что среди беженцев из Израиля много пожилых людей и во всех лагерях высока смертность от рака. Наружу почти никого не выпускали.

Ник встретился с поэтом в пустой обеденной палатке под ржавеющими стальными виражами какой-то безумной «русской горки» и обменялся с ним рукопожатием: безжизненная, влажная, костлявая, слабая ладонь. Он недавно видел Дэнни Оза — во время флэшбэк-сеанса и на трехмерном воссоздании сцены убийства в квартире Кэйго Накамуры. За последние шесть лет этот человек ужасно постарел. Шесть лет назад Оз был, как и полагается поэту, худым, седым и несколько чахоточным с виду; волосы его к пятидесяти годам почти совсем поседели, но тощее тело хранило скрытую энергию взведенной пружины, а глаза оставались живыми, как и разговор. Теперь Ник видел перед собой живой труп: желтоватого оттенка кожа и белки глаз, волосы, пожелтевшие, как зубы у заядлого курильщика. Складки в уголках глаз и не лишенные привлекательности — как у старых ученых — морщины превратились в канавки и борозды на коже, туго обтягивавшей неровности черепа.

Дэнни Оз пережил то, что евреи называли вторым холокостом, но в результате облучения заболел раком (все одиннадцать бомб, что смастерили правоверные, были воистину грязными). Правда, Ник не помнил, что за разновидность рака его поразила.

Но какая разница? Главное, что этот рак медленно убивал поэта.

— Рад снова видеть вас, детектив Боттом. Удалось ли вам поймать убийцу Накамуры?

— Я уже не детектив, мистер Оз. Меня уволили из полиции, я не работаю в ней больше пяти с половиной лет. И к раскрытию того убийства они сегодня близки ровно так же, как и шесть лет назад.

Дэнни Оз глубоко затянулся сигаретой (Ник с опозданием сообразил, что это конопля: вероятно, она служила болеутоляющим) и, прищурившись, посмотрел на Ника сквозь облачко дыма.

— Если вы больше не работаете в полиции, мистер Боттом, чему я обязан удовольствию видеть вас?

— Меня нанял отец убитого, — объяснил Ник.

Про себя он отметил, что даже с учетом действия конопли и вероятности того, что Оза только-только разбудил звонок, взгляд поэта был слишком уж ненаправленным. Оз смотрел в никуда поверх правого плеча Ника. Ник знал этот взгляд тысячелетнего старика — он встречал его в зеркале, когда решал утром, что надо побриться. Дэнни Оз употреблял гораздо больше флэшбэка, чем шесть лет назад.

— Так что, будут вопросы шестилетней давности? Или вы пришли с новыми? — спросил Дэнни Оз.

— Вам не приходило в голову ничего, что могло бы нам помочь, мистер Оз?

— Зовите меня Дэнни. Нет, не приходило. Вы и ваши коллеги все еще полагаете, что Кэйго Накамуру убили из-за его видеоинтервью? Что-то там будто бы проскочило?

— У меня нет никаких «коллег», — сказал Ник, слабо улыбнувшись. — И у меня нет ничего столь изящного или продвинутого, как гипотеза. Боюсь, что мы топчемся на месте.

— Что ж, все равно это удовольствие для меня — поболтать с персонажем из «Сна в летнюю ночь».[53] Я часто думал о том, что вы мне сказали.

— И что я вам сказал?

— Что пока ваша жена не назвала вас персонажем шекспировской пьесы, вы не знали об этом.

Теперь Ник улыбнулся во весь рот.

— У вас чертовски хорошая память, мистер… Дэнни.

«Если только ты тоже не флэшбэчил на нашу последнюю встречу. Хотя с какой стати тратить на это деньги и наркотик? Чтобы не запутаться в показаниях?»

— Правда, Дара еще не была моей женой, когда сообщила мне о другом Нике Боттоме, — уточнил он. — Мы тогда… ну, только встречались. Она заканчивала университет, а я был уже полицейским и снова ходил на лекции, чтобы получить степень магистра.

— И как вы отнеслись к этой новости? То есть к своим ослиным ушам и возможной любовной связи с царицей фей?

— Принял к сведению, — сказал Ник. — Дару интересовало видение другого Ника Боттома. Или то, что он называл сном, от которого пробудился. Она считала, что и меня в будущем ждет такое же радостное пробуждение… откровение, по ее словам. На первом нашем свидании она прочла мне наизусть почти весь этот пассаж. И тем произвела на меня сильное впечатление.

Дэнни Оз улыбнулся, глубоко затянулся косячком и загасил его в банке из-под кофе, которая служила пепельницей. Потом он закурил другую сигарету — на этот раз обычную, и, кажется, даже с большим удовольствием, — прищурился, глядя на Ника сквозь дым, и выдал цитату:

— «Когда подойдет моя реплика, позовите меня и я отвечу. Теперь мне нужны слова: „Прекраснейший Пирам“. Эй, вы там! Питер Клин! Дуда, починщик раздувальных мехов! Рыло, медник! Заморыш! Боже милостивый, все удрали, пока я спал! Мне было редкостное видение. Мне был такой сон, что человеческого разума не хватит сказать, какой это был сон. И тот — осел, кто вознамерится истолковать этот сон. По-моему, я был… никто не скажет чем. По-моему, я был, и, по-моему, у меня было, — но тот набитый дурак, кто возьмется сказать, что у меня, по-моему, было. Человеческий глаз не слыхивал, человеческое ухо не видывало, человеческая рука не способна вкусить, человеческий язык не способен постичь, человеческое сердце не способно выразить, что это был за сон. Я скажу Питеру Клину написать балладу об этом сне. Она будет называться „Сон Мотка“, потому что его не размотать. И я хочу ее спеть в самом конце представления перед герцогом; и, может быть, чтобы вышло чувствительнее, лучше спеть этот стишок, когда она будет помирать».[54]

Нику показалось, будто его ударило током. Прежде он слышал эти слова только от Дары.

— Я уже говорил, что у вас чертовски хорошая память, мистер Оз.

Оз пожал плечами и глубоко затянулся, словно дым уменьшал боль.

— Мы, поэты, помним всякие слова. Именно это, среди прочего, делает нас поэтами.

— У моей жены была одна из ваших книг, — сказал Ник и тут же мучительно раскаялся в сказанном. — Один из ваших стихотворных сборников. На английском. Она показала мне ее, после нашего с вами разговора шесть лет назад.

«Меньше чем за три месяца до ее смерти».

Дэнни Оз чуть улыбнулся, ожидая продолжения. Понимая, что надо сказать хоть что-то о стихах Оза, Ник добавил:

— Вообще-то я не понимаю современных стихов.

Теперь Оз улыбнулся по-настоящему, показывая большие желтые от никотина зубы.

— Боюсь, что мои стихи так и не стали современными, детектив… то есть мистер Боттом. Я писал эпические произведения, на манер старика Гомера.

Ник поднял руки — мол, сдаюсь.

— Вы с вашей будущей женой, — начал Оз, — на первом свидании разбирали, о чем говорит шекспировский Ник Боттом в этом пассаже?

Ножевая рана, полученная в Санта-Фе и повредившая глубокие брюшные мышцы, сразу заныла, точно свежая, обожгла огнем внутренности. На кой ляд вспоминать Дару и эти треклятые строки из пьесы? Оз даже не знает, что Дара умерла. Нутро у Ника сжалось — что еще скажет умирающий поэт? Он поспешил нарушить молчание, прежде чем Оз заговорит.

— Да, типа того. Моя жена была специалистом по английской литературе. Нам обоим показалось странным, что у пробудившегося Боттома все чувства перепутались. Ну, вы понимаете — глаз не слышал, ухо не видело, рука не чувствовала вкуса… вся эта ерунда. Мы решили, что сон Боттома запутал его чувства, вроде нервной болезни… как ее там?

— Синестезия, — подсказал Дэнни Оз, стряхивая пепел в банку из-под кофе. На лице его снова мелькнуло подобие кривой самоироничной улыбки. — Я знаю это слово только потому, что именно оно обозначает в текстах прием, когда термины из одной области восприятия употребляются для описания другой. Ну, например… «громкий цвет». Да, очень странно, что Шекспир использует там синестезию еще раз, позднее. Когда актеры в пьесе внутри пьесы спрашивают Тезея, герцога Афинского, не угодно ли ему «посмотреть» эпилог или же «услышать» бергамасский танец.

— Я вообще-то не очень понимаю всю эту литературщину, — сказал Ник, подумывая, не стоит ли прервать разговор, встать и уйти.

Оз продолжал. Его полные боли глаза, казалось, загорелись новым интересом. Он прищурился, глядя сквозь дым.

— Но очень странно использовать старое слово, которое обретает свое истинное значение. Боттом в конце речи об этом сне-откровении говорит, что, когда его друг Питер Клин переложит сон в балладу, он, Ник, собирается «спеть этот стишок, когда она будет помирать». Но кто будет помирать? Кто эта «она»?

Нож повернулся в животе Ника Боттома. Он заговорил сквозь зубы:

— Как там ее зовут? Женщина, умирающая в пьесе, которую этот Моток ставит для герцога.

Дэнни Оз покачал головой.

— Фисба? Нет, не думаю. И он имеет в виду не смерть Титании, царицы фей, с которой Моток, видимо, спал. Кто эта женщина, у смертного ложа которой он собирается пропеть крайне важную балладу? Полнейшая загадка… нечто высшее или постороннее по отношению к пьесе. Это вроде ключа к тайне самого Шекспира, на который никто не обратил внимания.

«Да насрать мне на все эти дела», — зло подумал Ник.

Оз, занятый собой и сигаретой, все же явно заметил, что собеседник взбешен. Но его взгляд тысячелетнего старика теперь был более свободным и сосредоточенным, чем за все время с начала их беседы. Ник остро ощущал тяжесть девятимиллиметрового пистолета на своем бедре. Если он сегодня выстрелит Дэнни Озу в голову, им обоим от этого станет только лучше.

— Это весьма любопытно — анализировать с литературной точки зрения ваше имя, мистер Боттом… но, насколько я понимаю, вы хотите задать мне несколько вопросов.

— Да, всего несколько, — подтвердил Ник, осознав, что его пальцы уже лежат на рукояти пистолета под свободной рубашкой. Лишь ценой большого усилия он вернул потную руку на стол. — Главным образом я хотел узнать, не помните ли вы подробностей своего интервью, которое дали Кэйго Накамуре.

Оз покачал головой.

— Полная банальность… я про его вопросы и мои ответы. Молодой мистер Накамура интересовался нами… мной… всеми израильскими беженцами здесь только в смысле употребления нами флэшбэка.

— И вы сказали ему, что употребляете флэшбэк.

Оз кивнул.

— Один вопрос… Он интересовал меня еще шесть лет назад, но я слишком нервничал, чтобы его задать, мистер Боттом. Вы спрашивали у всех нас, кого интервьюировал Кэйго Накамура в последние дни жизни, чем именно он интересовался. Но почему вы просто не просмотрели отснятый им материал? Или вы зачем-то проверяли нашу память, а может, нашу честность?

— Камеру и чипы памяти похитили в ночь убийства Кэйго Накамуры, — объяснил Ник. — Кое-что удалось извлечь из подготовительных записок и рассказов ассистентов. Но если не считать этого, то мы понятия не имели, какие вопросы он задавал вам и другим беженцам в последние четыре дня работы.

— А, тогда понятно, — кивнул Оз. — Знаете, Кэйго Накамура задал мне вопрос, который, кажется, тогда не всплывал в разговорах с полицией… я вспомнил лишь недавно. Он спросил меня, употребляю ли я Эф-два.

— Эф-два? — потрясенно переспросил Ник. — Как по-вашему, он думал, что Эф-два существует?

— Именно это и странно, мистер Боттом. Да, он так думал.

Ф-2, флэшбэк-два — о нем ходили слухи уже больше десятилетия. Говорили, что это улучшенный флэшбэк, что он позволяет не только возвращаться в прошлое, но и проживать вымышленные варианты своей жизни. Некоторые утверждали — вот уже пятнадцать лет подряд, — что наркотик совсем скоро будет продаваться на улице, и добавляли, что это смесь обычного флэшбэка со сложным галлюциногенным составом. Состав способствует выделению эндорфинов, отчего фантазии под Ф-2 всегда приятны: никаких кошмаров. Заснув под действием Ф-2, человек никогда не чувствует боли.

Верившие в существование Ф-2 сравнивали этот мифический наркотик с монтажом отснятых пленок или вставкой в видео специальных цифровых эффектов. Прошлое, переживаемое заново при помощи всех органов чувств под действием обычного флэшбэка, станет своего рода черновым материалом для счастливых снов со всеми флэшбэк-ощущениями — зрительными, обонятельными, вкусовыми и осязательными. Вот только направлять их будет ваша фантазия. Пока Ник не понял, что это лишь миф, что Ф-2 нет нигде в мире, ни на каких улицах, он воображал, как станет не только заново жить вместе с Дарой, но и выстраивать вместе с ней новое будущее, задействуя воображение.

— И что вы ответили на это Кэйго Накамуре? — спросил Ник.

— Я сказал, что не верю, что наркотик такого типа никогда не появится, — ответил Оз, глубоко затянулся, задержал дым в легких, а потом чуть ли не с сожалением выдохнул. — И еще я сказал, что, если он все же появится, я почти наверняка не буду им пользоваться: мне хватает фантазий, создаваемых моим разумом. Я объяснил, что флэшбэк нужен мне для переживания одного и того же момента, снова и снова.

Поэт почти докурил свою сигарету.

— Можете назвать меня одержимым, — закончил он.

— Вы все еще употребляете? — спросил Ник. Он знал ответ, но было любопытно, расколется ли Оз.

Поэт рассмеялся.

— О да, мистер Боттом. Больше, чем когда-либо. Я провожу под флэшбэком не меньше восьми часов каждый день. Возможно, я буду флэшбэчить в тот момент, когда рак простаты убьет меня.

«Где же ты достаешь такую чертову прорву денег на наркотики?» — подумал Ник, но задавать этот вопрос не стал. Вместо этого он кивнул и сказал:

— Когда мы с вами беседовали шесть лет назад, вы, кажется, не говорили, на что именно флэшбэчите. Вы сказали, что Кэйго не спрашивал вас… хотя, кажется, этим он должен был интересоваться в первую очередь.

— Не спрашивал, — подтвердил Оз. — И это крайне странно. И вообще странно, что он решил взять интервью у меня.

— Это почему?

— Видите ли, Кэйго Накамура снимал документальный фильм о флэшбэкерах-американцах. Темой картины и ее центральной метафорой был закат некогда великой культуры, которая отвернулась от будущего и стала одержима собственным прошлым… триста сорок миллионов человек, одержимых своим прошлым. Но я не американец, мистер Боттом. Я израильтянин. Или был им.

Вопрос о том, почему Кэйго взял интервью у Оза, не возникал во время допроса, шесть лет назад. Ник не знал, важно это или нет. Но это явно было странно.

— Так на что вы флэшбэчите, мистер Оз?

Поэт прикурил новую сигарету от бычка и загасил окурок.

— Во время атаки я потерял всю свою большую семью, мистер Боттом. Родителей — они тогда были еще живы. Двоих братьев и двух сестер. Все состояли в браке, все с семьями. Погибла моя молодая вторая жена и наши малыши — мальчик и девочка. Дэвиду было шесть, а Ребекке — восемь. Погибла моя первая жена Лия, с которой я сохранял хорошие отношения. И наш с ней сын Лев, двадцатилетний парень. Все они погибли за двадцать минут в ядерном аду или позднее, когда вторглись арабы в дешевых антирадиационных костюмах российского производства.

— Значит, вы флэшбэчите, чтобы проводить время с ними, — устало сказал Ник.

Он еще собирался сегодня в Боулдер, чтобы переговорить с Дереком Дином в Наропе. Но сил ехать в такую даль, а тем более вести еще один разговор, уже не оставалось.

— Никогда, — сказал Дэнни Оз.

Ник выпрямился и удивленно поднял бровь. Оз улыбнулся с почти безграничной печалью и стряхнул пепел с сигареты.

— Я ни разу не использовал флэшбэк, чтобы вернуться к семье.

— А для чего тогда? На что вы флэшбэчили, мистер Оз?

Следовало бы добавить вежливую фразу, например, «если вы не против такого вопроса», но Ник забыл, что больше не служит в полиции. Забыть об этом — такого с ним давно не случалось.

— На день нападения. Я снова и снова воспроизвожу день гибели моей страны. Каждый день моей жизни. Каждый раз, когда флэшбэчу.

Видимо, на лице Ника появилось недоверчивое выражение. Оз кивнул, словно давая понять, что понимает чувства собеседника.

— В этот момент я вместе с другом-археологом был на раскопках в южном Израиле, в Беэр-Шеве, — сказал он. — Считалось, что это остатки библейского города Беэр-Шевы.

Ник никогда о таком не слышал, но, с другой стороны, он тридцать с лишним лет не перечитывал Библию и плохо знал географию. Да и к чему теперь знать географию мертвой зоны?

— Беэр-Шева располагалась к северу от экспериментальной фермы Хават-Машаш, — прибавил Оз.

Об этом Ник определенно слышал. После уничтожения Израиля об экспериментальной ферме Хават-Машаш узнали все. Как выяснилось, ферма была прикрытием для подземной лаборатории по выпуску бактериологического оружия: именно там осуществили разработку и наладили массовое производство наркотика, известного теперь под названием «флэшбэк». Он задумывался как экспериментальный препарат неврологического действия для использования при допросах. Препарат похитили со склада лаборатории Хават-Машаш и начали продавать в Европе и на Ближнем Востоке за много месяцев до уничтожения Израиля.

Ник упомянул об этом географическом совпадении. Поэт покачал головой.

— Не думаю, что там была биологическая лаборатория, мистер Боттом. Я много лет провел в этом районе со своими друзьями-археологами. У меня были и другие друзья, которые работали на реальной ферме Хават-Машаш, помогали управлять ею. Там не было тайных бункеров. На ферме занимались сельскохозяйственными исследованиями. А если и разрабатывали секретные вещества, хоть в какой-то мере близкие к наркотикам, то это были средства для улучшения пестицидов, чтобы уменьшить урон для окружающей среды.

Ник пожал плечами. Пусть Оз отрицает это, если ему нравится. После падения бомб всем стало известно, что флэшбэк создали в лаборатории Хават-Машаш, где работали над бактериологическим оружием. Некоторые считали, что ядерная атака явилась — по крайней мере, отчасти — наказанием за утечку наркотика со склада, его копирование и распространение. Нику было все равно, так это или нет.

— А чем поэт занимался на археологических раскопках? — спросил Ник. Он полез было в карман спортивной куртки, где в годы службы носил маленькую записную книжку, но не нашел ее там.

— Я писал цикл стихов о пересечении времен, о сосуществовании прошлого и настоящего и об энергетике некоторых мест на земле, дающей нам увидеть это.

— Похоже на научную фантастику.

Дэнни Оз кивнул, щурясь сквозь дым, потом стряхнул пепел.

— Да, похоже. Во всяком случае, я провел в Беэр-Шеве несколько дней с Тоби Герцогом, внуком археолога из Тель-Авивского университета. Этот археолог со своей командой первым начал там раскопки. Они обнаружили новую систему емкостей, более глубоких и обширных, чем громадные цистерны, найденные десятилетия назад. Это место славилось своей водой — в скалах, на большой глубине, имелось множество глубоких колодцев и древних резервуаров. А весь район был обитаемым с медного века, то есть приблизительно с четвертого тысячелетия до нашей эры. «Беэр» означает «колодец». Этот город много раз упоминается в Танахе,[55] часто в ритуальном смысле, для обозначения границ Израиля в те дни — например, «от Дана до Беэр-Шевы».

— И вы спаслись потому, что находились под землей, — нетерпеливо сказал Ник.

Оз улыбнулся и закурил новую сигарету.

— Именно так, мистер Боттом. Вы никогда не задумывались о том, каким образом древние строители освещали свои пещеры и глубокие туннели? Скажем, в индийских храмовых пещерах, Эллоре или Аджанте.

«Нет», — подумал Ник.

— Факелами? — предположил он.

— Часто — да. Но иногда они делали то, что сделали мы в Тель-Беэр-Шеве. Генератор, который привез Тоби Герцог, сломался, и его аспиранты установили несколько больших зеркал так, чтобы солнечный свет попадал в отводы пещеры, — по зеркалу на каждом повороте. Вот так я и видел конец света, мистер Боттом. Отраженным девять раз в зеркале размером четыре на шесть футов.

Ник ничего не сказал. Где-то неподалеку, в палатке или лачуге, то ли напевал, то ли стонал от боли старик.

— Если уж речь зашла о зеркалах… — улыбнулся Оз. — Сегодня многие зеркала здесь прикрыты. Мои двоюродные братья — более ортодоксальные иудеи, чем я, — сидят шиву[56] по их раввину, недавно умершему от рака прямой кишки. Думаю, пришло время для сеудат хавраах — трапезы утешения. Не хотите яйцо вкрутую, мистер Боттом?

Ник покачал головой.

— Значит, вы сказали Кэйго, что флэшбэчите на воспоминания о взрывах, которые видели в зеркале?

— Ядерных взрывах, — поправил Оз. — Одиннадцать взрывов, и все были видны из Тель-Беэр-Шевы. Но я не сказал об этом молодому мистеру Накамуре: как я уже говорил, он об этом не спрашивал. Его больше интересовало, насколько распространен флэшбэк в лагере, как мы его покупаем, почему власти разрешают это и так далее.

Ник подумал, что, пожалуй, пора уходить. Этот сумасшедший старый поэт не может сообщить ничего интересного.

— Вы когда-нибудь видели ядерный взрыв, мистер Боттом?

— Только по телевизору, мистер Оз.

Поэт выдохнул еще одно облачко дыма, словно за ним можно было спрятаться.

— Мы, конечно, были в курсе, что у Ирана и Сирии есть ядерное оружие. Но «Моссад» и израильское руководство, я уверен, не знали, что зарождающийся Халифат уже производит примитивные термоядерные боеголовки. Да, слишком тяжелые для установки на ракету или самолет. Но, как известно, доставка того, что предназначалось для нас, не требовала ни ракет, ни самолетов.

Видимо, чувствуя нетерпение Ника, Оз перешел на скороговорку:

— Но сами взрывы невероятно красивы. Конечно, пламя и пресловутое грибообразное облако, но еще невероятный спектр цветов, оттенков, слоев: синий, золотой, фиолетовый, десятки оттенков зеленого и белого. Много белых колец, и они расширяются. В тот день было ясно, что мы наблюдаем энергию, равную энергии самого творения.

— Удивительно, что не случилось землетрясения и всех вас не погребло заживо.

Оз с улыбкой затянулся.

— Нет-нет, оно случилось. Нам понадобилось девять дней, чтобы выбраться из обрушившихся резервуаров Тель-Беэр-Шевы. И это преждевременное погребение спасло нам жизнь. Мы пробыли на поверхности всего несколько часов, когда американский военный вертолет нашел нас и доставил на авианосец, — тех, кого не засыпало землей. И все то время, когда я бодрствую и не под флэшбэком, я пытаюсь воссоздать в своем воображении красоту этих взрывов, мистер Боттом.

«Совсем рехнулся», — подумал Ник.

С другой стороны, как было не рехнуться? Вслух он сказал:

— С помощью вашей поэзии.

Это не было вопросом.

— Нет, мистер Боттом. После атаки я не написал ни одного стихотворения. Я учился рисовать. В моем жилище здесь полно полотен, на которых можно увидеть цвет плеромы, освобожденной в тот день архонтами и их демиургом. Хотите посмотреть?

Ник бросил взгляд на часы.

— Извините, мистер Оз. У меня нет времени. Еще один-два вопроса — и я пойду. Вы были на вечеринке у Кэйго Накамуры в день его убийства?

— Это вопрос, мистер Боттом?

— Да.

— Вы спрашивали меня об этом шесть лет назад, и уверен, что вы знаете ответ. Да, я был там.

— Вы говорили с Кэйго Накамурой тем вечером?

— И об этом вы меня спрашивали. Нет, в тот вечер я не видел режиссера. Он был наверху — где его и убили, — а я все время оставался на первом этаже.

— Вы без… труда… добрались до его дома?

Оз закурил еще одну сигарету.

— Без труда. Идти было недалеко. Но вы спрашиваете не об этом?

— Не об этом, — сказал Ник. — Ведь вы — обитатель лагеря беженцев. Вам не разрешается выходить за его пределы. Как вам удалось попасть на вечеринку к Кэйго Накамуре?

— Меня пригласили, — сказал поэт, глубоко затягиваясь новой сигаретой. — Нам разрешают небольшие прогулки, мистер Боттом. Никого это не волнует. У всех еврейских беженцев есть вживленные импланты. Такие же, как у закоренелых преступников, а не юных правонарушителей.

— Вот как?

Поэт покачал головой.

— Яд, выделяемый имплантом, не убивает нас. Нам просто становится хуже, пока мы не возвращаемся в лагерь за антидотом.

— Вот как? — повторил Ник, потом спросил:

— В ночь убийства вы ушли с вечеринки вместе с Делроем Ниггером Брауном. Почему?

Оз выдохнул дым и то ли закашлялся, то ли рассмеялся.

— Делрой поставлял мне флэшбэк, детекти… мистер Боттом. Здесь его продают охранники, но они берут комиссионные — половину стоимости. Я покупал флэшбэк у Дел роя Брауна, когда мог. Он живет в старом викторианском доме на холме, к востоку от междуштатной.

Ник потер щеку и понял, что утром забыл побриться. Оз рассуждал вполне разумно, но все же Нику казалось странным, что Кэйго брал интервью у Брауна и Оза в последние дни своей жизни. Если только сам Браун не привел Оза к Кэйго. Но возможно, на самом деле это не имело значения.

— Я никогда не понимал, почему правительство не позволяет израильским беженцам интегрироваться в американское общество, — сказал Ник. — Я о чем: здесь у нас около двадцати пяти миллионов мексиканцев, которые по образованию и воспитанию стоят куда ниже вас, бывших израильтян.

— Вы слишком добры, мистер Боттом, — сказал Дэнни Оз. — Но американское правительство не могло впустить нас в Америку и позволить нам жить здесь вместе с семьями. Вы ведь помните, что сюда приехали более трехсот тысяч выживших израильтян. А с вашей экономикой, на двадцать третьем году выхода из рецессии…

— И все же… — начал было Ник.

Голос Оза внезапно сделался резким. Сердитым.

— Правительство Соединенных Штатов боялось и боится разозлить Всемирный Халифат, мистер Боттом. Халифат ждет не дождется, когда нас можно будет уничтожить. А то, что иронически называют правительством Соединенных Штатов, боится их разозлить.

Ник моргнул, словно получил пощечину.

— Вы из тех, кто прикидывается, будто Халифата и разделения Европы не существует? — спросил Дэнни Оз. — И не хочет признавать тот факт, что в Соединенных Штатах… в том, что от них осталось… ислам вербует себе сторонников быстрее, чем другие религии.

— Ничего я не прикидываюсь, — холодно сказал Ник.

Честно говоря, он совсем не интересовался ни Халифатом, ни внешней политикой вообще. Ему-то что до этого? У Дары была единокровная (кажется) сестра, которая потерялась во всеобщем зиммитюде — где-то во Франции, Бельгии или другой разделенной стране, где возобладали законы шариата. Но ему-то что? Дара никогда не видела своей сестры.

Оз снова улыбнулся.

— Любопытно, что они снова убили шесть миллионов наших, мистер Боттом.

Ник уставился на поэта.

— Прямо какая-то магическая цифра, — продолжил тот. — Население Израиля во время атаки составляло примерно восемь с четвертью миллионов, из них два с лишним — израильские арабы или иммигранты-неевреи. Около миллиона израильских арабов погибли вместе с теми, кто стал объектом атаки. Но шесть миллионов евреев скончались либо во время взрывов, либо вскоре после нападения, от лучевой болезни — ведь это были очень грязные бомбы, — или же пали от руки вторгшихся арабских солдат. Около четырехсот тысяч сгорели в Тель-Авиве и Яффе. Триста тысяч превратились в пепел в Хайфе. Двести пятьдесят тысяч — в Ришон-Ле-Ционе. И так далее. Иерусалим, конечно, не подвергся бомбардировке, поскольку именно из-за него состоялись и ядерная атака, и вторжение. Арабам он был нужен в целости и сохранности. Оставшихся евреев — шестьсот с чем-то тысяч — взяли в плен бойцы в защитных костюмах, и больше их никто не видел. Правда, мелькали сообщения, что один из больших каньонов в Синае заполнен трупами. Не понимаю только, почему не реализовали план «Самсон».

— А что это такое?

— Вы, наверно, догадываетесь, мистер Боттом, что я был либералом. Немалую часть моей жизни я провел, протестуя против политики государства Израиль: участвовал в маршах мира, подписывался в защиту мира, пытался поставить себя на место несчастного униженного народа Палестины… Кстати, в Газе погибло около восьмидесяти процентов населения, когда на север и на восток понесло радиоактивные осадки от той бомбы, что уничтожила Беэр-Шеву и с ней — двести тысяч евреев. Но я каждый день спрашиваю себя, почему не был введен в действие план «Самсон», о котором я слышал всю жизнь… По слухам, так назывался план действий на случай применения против Израиля оружия массового поражения или при неминуемой угрозе вторжения. Предполагалось использовать ядерное оружие, чтобы уничтожить столицы всех арабских и исламских государств в пределах досягаемости. А эти пределы для Израиля в те дни были куда шире, чем можно было подумать. За много десятилетий до этого, когда Израиль втайне создал первую бомбу, генерал Моше Даян заявил: «Израиль должен быть как бешеная собака — таким опасным, чтобы его боялись тронуть». Но как показали события, мы оказались не такими. Вовсе не такими.

— Да, — согласился Ник. — Вовсе не такими.

Он поднялся, собираясь уходить.

— Я провожу вас до ворот, — сказал Дэнни Оз, закуривая новую сигарету.

Выйдя из палатки, они обнаружили, что из-за гор нанесло грозовые тучи. Над лагерем нависал проржавевший стальной скелет двухсотфутовой Башни судьбы. Аттракцион-переправа под названием «Гибельный каньон» был разобран на строительные материалы, сложенные у них за спиной. Из некоторых палаток, хижин и заброшенных аттракционов снова доносились еврейские молитвы или крики скорби.

Когда они приблизились к воротам, Дэнни Оз сказал:

— Пожалуйста, передавайте привет вашей жене Даре, мистер Боттом.

Ник резко развернулся.

— Что?

— Простите, разве я вам не говорил? Я познакомился с ней шесть лет назад. Восхитительная женщина. Прошу вас передать ей мои наилучшие пожелания.

Девятимиллиметровый «глок» мгновенно оказался в руке Ника; он прижал дуло к виску Дэнни Оза и притиснул едва стоящего на ногах поэта к металлической стойке. Своим предплечьем Ник плотно и тяжело придавил горло Оза.

— Что это за херню ты несешь? Где ты с ней познакомился? Как?

Старик не сводил глаз с пистолета, но Ник видел в них что-то вроде нетерпения. Оз хотел, чтобы Ник нажал на спусковой крючок. И Ник был готов к этому.

— Я… познакомился с ней… я… не могу говорить… ваша рука…

Ник чуть-чуть ослабил давление, но зато сильнее прижал «глок» к виску Оза. Стальное колечко порвало пергаментную кожу на лбу умирающего.

— Говори! — приказал Ник.

— Я познакомился с миссис Боттом в тот день, когда Кэйго Накамура брал у меня интервью, — сказал Оз. — Она провела там около часа, я представился и…

— Моя жена была там с Кэйго Накамурой?

Ник большим пальцем взвел курок.

— Нет-нет… по крайней мере, я так не думаю. Она стояла в толпе с каким-то мужчиной, но чуть в стороне, наблюдая за интервью… Наша беседа, как вы понимаете, носила вполне публичный характер, так что на заднем плане ролика, наверное, была тогдашняя карусель.

— Кто этот мужчина?

— Понятия не имею.

— Как он выглядел?

— Невысокий, плотный, средних лет, почти совсем лысый. Потертый портфель, усы, старомодные очки. Ну, такие — без ободков.

Ник знал этого человека — Харви Коэн, помощник окружного прокурора, у которого Дара работала секретарем. Но что, черт возьми, им обоим нужно было здесь, в «„Шести флагах“ над евреями», в тот день, когда Кэйго Накамура брал интервью у Оза?

— Вы видели, как женщина, которую вы сочли моей женой, говорила с Кэйго или его людьми?

— Нет.

— Что она вам сказала, когда вы представились?

— Что интервью очень интересное, что погода в этот октябрьский день превосходная — так, разговор ни о чем. Но когда она сообщила, что ее зовут Дара Фокс-Боттом, у нас завязалась беседа о «Сне в летнюю ночь». Она сказала, что ее муж служит в денверской полиции.

— Почему, черт побери, вы не сказали, что знаете ее, на допросе шесть лет назад? — осведомился Ник, еще сильнее впечатывая дуло в кровоточащий лоб Оза.

— Мне это тогда не показалось важным, — выдохнул тот, все еще дыша с трудом, хотя Ник почти перестал давить на горло. — С вами была эта женщина-детектив, когда вы допрашивали меня… то есть мне и в голову не пришло, что появление вашей жены здесь в рабочее время с невысоким лысеющим джентльменом что-то значит… Но поскольку меня подозревали в убийстве Кэйго Накамуры, я решил, что лучше не упоминать об этом.

— Однако сейчас вы об этом упомянули? — сказал Ник, держа палец на спусковом крючке — но не на спусковой скобе.

— Это из-за сегодняшнего разговора о… сне Мотка. Если хотите меня застрелить — стреляйте, мистер Боттом. Если нет — отпустите меня.

Две минуты спустя Ник его отпустил. Больше тут искать было нечего. Когда Ник двинулся прочь от этого умирающего еврея и всех других умирающих евреев и вышел из лагеря, начался дождь.

На парковке рядом с мерином Ника стоял Хидэки Сато. Ник проигнорировал его, сел в машину, хлопнул дверью и повернул ключ.

Ничего. Приборы показывали полную разрядку. Машина была абсолютно мертва, хотя аккумуляторов должно было хватить еще на миль десять — пятнадцать.

— В жопу! — воскликнул Ник. — В жопу! В жопу! В жопу!

Он вылез из машины и щелкнул предохранителем своего «глока». Сато отступил за свой автомобиль.

Ник пять раз выстрелил через капот в аккумуляторы и давно выхолощенный двигатель, шесть раз — в лобовое стекло и еще четыре — в передние колеса и снова в капот.

— В жопу! В жопу! В жопу! В жопу! В жопу!

Он продолжал жать на собачку, но боек ударял по пустому патроннику.

Из будки у ворот выскочили четыре охранника — щитки шлемов опущены, автоматы на изготовку. Сато поднял свой значок — мол, не вмешивайтесь. Ник направил «глок» на японца, но затвор отошел назад: магазин был пуст.

Сато смотрел на мерина. Убитый аккумулятор под капотом тихонько потрескивал, простреленные шины выпускали остаток воздуха.

— Мне всегда хотелось сделать это с какой-нибудь машиной, — сказал Сато и повернулся к Нику. — У нас нехороший день?

1.08

Народная Республика Боулдер

13 сентября, понедельник

Ряд неподвижных гигантских ветряков шел по всей длине континентального водораздела[57] — от Вайоминга на севере за Пайкс-Пиком, на сто шестьдесят миль к югу. Этот ряд заброшенных ветряков представлялся Нику Боттому обветшавшим некрашеным частоколом, каждая отдельная штакетина которого поднималась в колорадское небо почти на четыреста футов. Частоколом — или, может быть, клеткой.

Мальчишкой Ник любил смотреть на высокие пики, на подпирающие небо заснеженные вершины, но за последние десятилетия он отучил себя глядеть на запад. По оценкам некоторых ученых, «озеленение» энергетической системы Америки с помощью ветряков привело к гибели более чем четырех миллиардов перелетных и ночных птиц. Ник всегда представлял себе огромные груды птичьих тел у основания облупившихся, ржавеющих генераторов… во времена, когда те еще работали.

Ветряки никогда не вырабатывали достаточно энергии, чтобы окупить расходы на свое обслуживание и содержание, и сеть кабелей, проложенных по снежным полям и скалистым отрогам высоких гор, напоминала Нику варикозные вены на серой коже ног умирающего старика. Приказавший долго жить Евросоюз забросил все свои экономически нецелесообразные ветрогенераторы, а Соединенные Штаты с их непрактичной новой администрацией тратили остатки средств на поддержание «зеленой» энергетики. Народная Республика Боулдер покупала электричество, вырабатываемое одним из производимых массово ВТГО-реакторов (высокотемпературных, с газовым охлаждением), что стояли на равнинах к западу от Шайенна, штат Вайоминг. Но официально власти города-республики продолжали утверждать, что придерживаются «зеленых» технологий.

Будь у Ника выбор, он не поехал бы в Народную Республику на встречу с одним из тех, у кого брал интервью Кэйго, — с Дереком Дином. Будь у Ника выбор, он вернулся бы к себе на Черри-Крик и несколько часов флэшбэчил бы на свои разговоры с Дарой тогда, когда Оза только начали допрашивать. Возможно, он упустил что-то из сказанного ею, что-то, способное объяснить…

Выбора у него не было.

За рулем сидел Сато, который настаивал на этой встрече. Более того: на заднем сиденье лежал запас флэшбэка для Ника, но Сато сказал, что отдаст ампулы только после этого идиотского, бессмысленного разговора Ника с Дереком.

И потому Ник молча сидел в машине, ошеломленный известием Дэнни Оза о том, что Дара присутствовала при интервью, которые брал Кэйго. Он смотрел, как приближается белый частокол горделивого — некогда — континентального водораздела.

У таможенного въезда стояла очередь из машин, ехавших на северо-запад, по 36-му хайвею, в Народную Республику: минут на сорок.

— У вас есть с собой физический паспорт, Боттом-сан? — спросил Сато.

Ник кивнул.

Сато направил бронированную «хонду» на пустую крайнюю левую полосу для дипломатических машин, показал две черные НИКК и старые бумажные паспорта — НРБ все еще требовала их. Остальные досмотровые пункты они миновали за полминуты.


В Колорадо отношение к НРБ было разным: от односторонней любви и односторонней ненависти до взаимной любви и взаимной же ненависти. Отец Ника относился к ней сурово. Как бывший патрульный, он постоянно ворчал, утверждая, что в 60-е годы Боулдер и его университет стали одним из главных в стране рассадников наркотиков, секса, спортивных игр и полнейшего отрицания всякой власти (при условии, что родители продолжают оплачивать твои счета и обучение). Он любил напоминать сыну, что эти среднеконтинетальные заложники Лета любви вырастали, старели (не состригая своих поседевших косичек — «крысиных хвостиков», по определению старика) и издавали законы.

За два десятилетия до рождения Ника муниципальные чиновники Боулдера с поседевшими крысиными хвостиками издали драконовские законы, ограничивающие рост города. Это почти немедленно привело к удвоению, потом утроению и учетверению цен на жилье и вымело из Боулдера подлинный средний класс. Не прошло и пятнадцати лет, как, по словам полицейского Боттома, город стали населять сплошь самодовольные любители спокойной жизни — богатые наследники с крысиными хвостиками и завшивевшие бродяги.

В 1980-е Боулдер, опираясь на антирейгановские и антимилитаристские низы, по зрелом размышлении объявил себя «зоной, свободной от ядерного оружия». Благодаря этому, как объяснял отец Ника, за все прошедшее время ни один авианосец, ни одна субмарина с ядерным оружием на борту не пришвартовались у берегов Боулдера.

В 1990-е годы тот же самый муниципалитет (мужчины с крысиными хвостиками и женщины с короткой, строгой — на манер преподавательниц физкультуры — стрижкой еще больше поседели, но лица остались почти теми же, уверял отец) трудился несколько месяцев, подготавливая отмену понятия «домашние животные». Прежние владельцы кошек и собачек объявлялись «попечителями». Одна только выдача новых разрешений обошлась в целое состояние. В старых долларах.

А еще в 1990-е — Ник Боттом тогда учился классе в третьем — полиция, окружной прокурор и другие представители власти так неумело провели расследование убийства шестилетней девочки по имени Джон-Бенет Рэмзи, совершенного в ее доме на Рождество, что почти все городские чиновники, связанные с расследованием, потеряли работу. Отец Ника был поражен почти полной беспомощностью следствия. Позднее он говорил подросшему сыну, что, как показало это дело, город с почти двухсоттысячным населением определенно не был готов к крутым переменам. Когда четверть века спустя его случайно раскрыл независимый следователь (почти все тогдашние городские правители, подозреваемые и члены семьи уже отошли в мир иной), то оно оказалось простым и очевидным — каким было и в день обнаружения тела.

Ник жалел, что отец не дожил до раскрытия преступления. Пожалуй, старик оценил бы иронию.

В двадцать первом веке боулдерские власти, будучи не в силах сдержаться, все время совали нос в дела, не касавшиеся города средних размеров: выступали в поддержку никарагуанских коммунистических повстанцев, официально высказывали свое несогласие с войнами в Ираке, Афганистане и прочих местах, отказались применять законы против употребления марихуаны и других наркотиков, давали убежище нелегальным иммигрантам из Мексики, объявив их политическими беженцами (хотя жилья для низкооплачиваемых мексиканцев не было, а потому, публично «предоставив убежище», их потихоньку выдворяли за пределы города), и, наконец, официально заявили, что город Боулдер не будет «сотрудничать» ни с одним республиканским президентом США.

Ник, конечно, знал, что его отец был несправедлив к Боулдеру, даже до того, как город вслед за Техасом провозгласил себя независимой республикой. Несмотря на седеющие крысиные хвостики (большинство их носителей все равно скончались), он когда-то был процветающим научным центром. Колорадский университет в Боулдере имел великолепный исследовательский центр и числился среди немногих университетов в мире, где студенты сами управляли орбитальными спутниками. (С этим было покончено, когда японцы, русские, китайцы, индийцы, саудиты, Новый Халифат и бразильцы обогнали Америку в космических и спутниковых технологиях.) Возведенное Бэй Юймином близ Флатиронов[58] в 1960 году прекрасное модернистское здание из стекла и песчаника — единственное сооружение, которое разрешили строить в зеленом поясе, — предназначалось для Национального центра атмосферных исследований.

После выявления фальсификаций и полностью ложных сведений в исследованиях по антропогенной угрозе — десятки ученых признались в нарушениях, лишь когда в эту черную дыру уже вылетели сотни миллиардов долларов и евро, — разгорелись новые скандалы, которые привели к краху Всемирной сети торговли углеводородами; а этот крах приблизил День, когда настал трындец, и привел к урезанию бюджета НЦАИ на 85 %. Новая штаб-квартира Центра в Омахе, штат Небраска, выглядела куда скромнее.

Прежде в Боулдере располагалось Национальное бюро стандартов, которое в течение десятилетий притягивало в город ученых мирового уровня. И здание НЦАИ, высоко в зеленом поясе, и комплекс Бюро стандартов находились теперь в аренде у Наропского института и его Школы внетелесной надличностной мудрости имени Ринпоче.[59]

«Мой старик не дожил до лучших времен Боулдера», — думал Ник, когда они приближались к городу у подножия гор.

Потому что только после «дык не туда», Дня, когда настал трындец, Народная Республика Боулдер показала себя во всей красе.


Ограды, минные поля, вооруженные патрули и таможенные посты располагались вдоль самого высокого горного хребта, в трех милях к юго-востоку от Боулдера. За этим последним высоким гребнем, по мере спуска в долину, красота города и окрестностей становилась все очевиднее. Цвет листвы на деревьях делался другим; предгорья у гигантских песчаниковых утесов — Флатиронов густо поросли зелеными соснами. Высокие пики и треклятые ветряки исчезали из виду во время спуска к городу. Воздух здесь был прозрачнее и свежее, чем сто пятьдесят лет назад.

Автомобили и вообще транспорт с механическими двигателями в Боулдере находились под запретом. Даже полицейские и пожарные машины были на педальной тяге. Сато направили к одному из подземных паркингов, который тянулся на две мили вдоль идущей с востока на запад Тейбл-Меса-роуд. Парковка стоила дорого — каждое место находилось во взрывобезопасной ячейке (и это после проезда через два портала МР-сканеров). С парковки в Боулдер можно было двигаться пешком; но поскольку площадь двухсоттысячного города составляла почти двадцать восемь квадратных миль, большинство приезжих предпочитали арендовать у города сегвей либо — что обходилось куда дешевле — велосипед, тележку с рикшей, веломобиль или велорикшу. (Каждый раз, попадая в Народную Республику, Ник думал: как посмеялся бы его отец над городом, где отстаивают достоинство собак и кошек, называя их «домашними животными», но при этом превратили людей, главным образом иммигрантов из ветхих бараков, в тягловую силу!)

Сато и Ник выбрали двухместную тележку с двумя рикшами-малайцами на велосипедах. Проехать предстояло мили три. Ник попытался расслабиться, пока рикши крутили педали по Тейбл-Меса, потом по Бродвею, потом около полумили на запад, по Бейс-лайн, к Чатоква-парку.

Парк был создан по образцу первого, нью-йоркского, в 1898 году — в то десятилетие, когда набрало силу движение Чатоква.[60] Боулдерский парк основали техасцы, которые хотели видеть в нем коттеджи, столовую, а также большое строение для проведения лекций и концертов. Одним словом, им требовалось место, где можно скрыться от летней техасской жары. Когда Марк Твен потерял состояние, неудачно вложившись в шрифтонаборную машину, и накануне своего шестидесятилетия отправился снова в лекционное турне, то в основном ограничился структурой Чатоква по всей стране. Большинство летних Чатокв представляли собой палаточные городки, но немногие (такие, как в Боулдере) могли похвастаться постоянным жильем и большими зданиями для лекций и курсов по общеобразовательным, религиозным и культурным темам.

Парк примостился над Боулдером на травянистом уступе, примыкавшем к зеленому поясу с его паутиной туристических тропок. Когда Ник приезжал в Боулдер с родителями, он был еще слишком мал, чтобы ходить по этим тропкам. Те оставались излюбленным местом прогулок горожан, невзирая на снайперов и львов: восстановившаяся в горах популяция хищников несколько сократила число любителей пешего хождения.

Справа от Ника и Сато, за Кэньон-роуд, на краю жилого района, возвышался минарет мечети Масджид Аль аль-Хадит. Запрет на возведение построек выше пяти этажей издали в городе более шестидесяти лет назад, но муниципалитет решил нарушить его ради минарета, высота которого в три раза превышала ранее позволенную. Местные мусульмане и Новый Халифат одобрили это, оказав Боулдеру крупное финансовое вспоможение и потребовав от властей изгнать всех евреев, проживающих в пределах города. Городской совет принял просьбу к рассмотрению; Ник видел редакционные статьи в онлайновом «Боулдер дейли камера» на ту тему, что в Боулдере все равно мало евреев и город ничего не потеряет, выполнив пожелание мусульман. Город уже сделал исключение для боулдерских мусульман (их доля в населении выросла до пятнадцати процентов, и дальнейший приток приверженцев ислама поощрялся властями): в случае уголовного преследования их судили не по законам Колорадо, а по закону шариата.

Сато прервал размышления Ника:

— Хорошо, что дипломатический статус советника позволяет нам оставить при себе оружие.

Ник хмыкнул.

— Вы ведь не взяли с собой дополнительную обойму, Боттом-сан, — вполголоса сказал Сато.

— Мой отец учил меня: если пятнадцати недостаточно, то проку от еще пятнадцати или тридцати будет мало, — отрезал Ник.

Сато кивнул.

— Верно. Но этих меринов от «Го-Моторз» трудно убить. А в Боулдер брать оружие не нужно. Это самый спокойный город в Колорадо.

— Один из самых спокойных, — согласился Ник.

Всё так — если не считать колоссального роста убийств в защиту чести семьи и побивания камнями геев и лесбиянок.

Рикши или веломобили встречались на улицах нечасто, а вот одетых в спандексовые костюмы и тяжелые шлемы людей на легчайших велосипедах, ценой более миллиона новых долларов, было полно. Еще повсюду встречались бегуны, сотни, тысячи бегунов: многие в пропотевших спандексовых костюмах, другие — почти или совсем голые.

— Похоже, у жителей Народной Республики все в порядке со здоровьем, — заметил Сато. — Со скромностью — нет, а со здоровьем все в порядке.

— О да, — сказал Ник. — Вы слышали выражение «нацисты тела»? В Народной Республике полно нацистов тела.

Сато фыркнул, вероятно изображая смешок.

— Нацисты тела, — повторил он. — Нет, не слышал. Но сказано метко.

Бегуны трусцой обгоняли их тележку слева и справа, работая кулаками и предплечьями. Их рассеянные взгляды были устремлены к далекой, но достижимой цели — физическому бессмертию.

Приблизившись к подножию горы Флэгстаф, рикши свернули налево, в просторы Чатоквы с ее широкими аллеями и множеством деревьев. Выше по склону, над Столовой искусств и ремесел и другими сооружениями, виднелся громадный конференц-зал.

Когда Сато расплатился с двумя рикшами, Ник спросил:

— Что вы знаете об этом месте? Не о Чатокве, а о Наропском институте, который арендует эти помещения большую часть года?

Громадный японец пожал плечами.

— Только то, что мне выдал телефон, Боттом-сан. Университет был основан в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году тибетским тулку[61] Чогьямом Трунгпой Ринпоче. Наропа — имя буддийского мудреца из Индии, жившего в одиннадцатом столетии. Университет получил официальную аккредитацию в конце восьмидесятых годов прошлого века, но, в отличие от большинства религиозных университетов вашей страны, не стал дистанцироваться от материнской буддистской организации. Кажется, это «Шамбала интернешнл».

— А вы — буддист, Сато? — спросил Ник.

Сато молча уставился на него. Надолго, Ник уже устал наблюдать себя в его солнцезащитных очках. Наконец Сато заговорил:

— Кажется, здание администрации здесь. Нужно поспешить. Иначе мы опоздаем на наш разговор с мистером Дином.

— Наш разговор?

— Мне интересно, что скажет этот джентльмен, — ответил Сато. — Но вы, как следователь, конечно, можете задавать любые вопросы, Боттом-сан.

— Шли бы вы в жопу, — сказал Ник, но от «суки» воздержался.

Они ускорили шаг.


Ник слышал, что большой каркасный конференц-зал Чатоквы, по размерам не больше крупного сарая, вот уже полтора века заслуживал похвалы исполнителей за выдающиеся акустические свойства. Когда Ник приходил сюда маленьким с родителями, чтобы посмотреть и послушать чудо двадцатого века, Бобби Макферрина, Чатоква наконец-то залатала крышу, — раньше зрители, подняв голову, сквозь прорехи в кровле могли видеть луну и звезды. Но даже и Ник сквозь щели между древними досками стен еще наблюдал деревья и небо. Теперь наропское руководство перестроило стены, и увидеть что-нибудь сквозь них стало невозможно.

Сцена конференц-зала сохранилась, но остальное пространство переоборудовали для зимнего использования: древние, жесткие, как камень, складные сиденья убрали, а на полу установили помосты, восполняя неровности. На одном помосте помещались десятки удобных кроватей. У каждой из них виднелись дорогущие приборы, чтобы замерять пульс и давление, чертить электроэнцефалограмму и различные кривые, характеризующие сон. Мужчины и женщины (иногда понять, кто есть кто, было трудно — все брили головы) в оранжевых мантиях наблюдали за показаниями приборов. Ник прикинул: кроватей было не меньше тысячи.

Он сразу же понял назначение этого места — бесконечно более чистый вариант флэшпещеры Микки Гроссвена. Флэшбэкеры, желавшие подольше оставаться под воздействием наркотика, находились здесь под присмотром и могли не опасаться за свои вещи. Кроме того, за их состоянием непрерывно наблюдали, чтобы мышцы не атрофировались от долгого сна, а пищеварительная система, получавшая лишь внутривенные вливания через капельницу, не вышла из строя. И если в пещере Микки один работник приходился где-то на три сотни клиентов, то в Наропе за каждым бесчувственным телом следил как минимум один «эксперт».

Сопровождающий оставил их, и Ник смог свободно высказать Сато свои мысли:

— Вот на этом Наропа сделала огромные деньги за последнее десятилетие. Кто-то в совете директоров решил, что буддистская цель — «присутствовать в данном мгновении» — подразумевает, что надо заново переживать это мгновение… все мгновения. Студенты занимаются здесь, в НЦАИ, и в здании бывшего Бюро стандартов — думаю, всего их в Боулдере тысяч пятнадцать. Они погружены в так называемую внутреннюю работу.

— Основанную на учении ваджраяны[62] об обнаружении и применении внутренних эзотерических энергий, — прошептал Сато.

— Вам виднее, — сказал Ник. — На измерителе КФ стрелка уже зашкаливает.

— КФ? Что это такое, Боттом-сан?

— Коэффициент фуфла.

— А-а.

— Наропский институт также занимается вашей чайной церемонией, всякими псевдохристианскими лабиринтами, икебаной, целебными кристаллами, выходом астрального тела, друидическими ритуалами, церемониями викки…[63] У вас, Сато-сан, это называется колдовством.

— Икебана и чайная церемония — вполне достойные виды медитации, — тихо сказал громадный шеф службы безопасности. — Но видимо, не у этих шарлатанов.

Один из медиков в красной мантии подошел к пандусу, где у дверей ждали Ник и Сато. По виду это был американец — но, как все здешние учителя и студенты, бритоголовый. Он сложил ладони, низко поклонился и сказал:

— Намасте.[64]

Поскольку никто из троих не был индийцем, Ник ответил:

— Привет.

Монах, или учитель, или как его там, не выказал ни малейшего раздражения, но и не представился.

— Вы пришли, чтобы встретиться с мистером Дином?

— Да, — сказал Ник, помахав своим значком, то есть черной карточкой советника. — Он уже проснулся?

— О да, — ответил монах. — Прошло уже почти три часа после его пробуждения от Прежней реальности. Мистер Дин проделал физические упражнения, поел и провел час с одним из наших надличностных советников, обсуждая свое последнее пребывание в Прежней реальности.

— И где же он? — поинтересовался Ник.

— В саду созерцания, за этим зданием. Хотите, я вас провожу?

— Не надо, мы его найдем. Буду искать плешивого мужика в оранжевой мантии.

— Намаете, — сказал монах, снова сложив руки и кланяясь.

— Пока, реинкарнатор, — попрощался с ним Ник.


По пути в сад Ник и Сато просматривали записки. Перед их отъездом из «Шести флагов» в Денвере начался дождичек. По пути в Народную Республику он прекратился, но теперь низкая гряда серых туч двинулась в считаных ярдах над вершинами пяти Флатиронов. Однако день был довольно теплым. Ник снял куртку и набросил на плечо.

В последние дни существования империи «Гугл» Дерек Дин был тамошним молодым топ-менеджером и миллионером. Он обитал в высях, далеко от того поганого мира, который наступил после Дня, когда настал трындец, и в котором барахтались и кувыркались все остальные. Почти всю свою взрослую жизнь Дин провел в нью-йоркских пентхаусах, прибрежных домах в Малибу, бронированных лимузинах и частных бизнес-лайнерах, а от беспокойств его ограждали личные телохранители. После того как последнее вложение его компании в высокие технологии сгуглилось коту под хвост, Дин благодаря своим диверсифицированным вкладам и связям стал только богаче.

Семь лет назад, когда ему было сорок пять, Дин обрел религию. Насколько смогли выяснить Ник и другие денверские детективы, у Дерека Дина не было никаких контактов с Кэйго Накамурой или его папочкой до видеоинтервью за день до убийства Кэйго. Но Дин был единственным наропским студентом Полного погружения, которого Кэйго решил расспросить перед камерой. К тому времени он пребывал в Полном погружении всего год, но, судя по допросу Дина, на который Ник флэшбэчил предыдущей ночью, экс-топ-менеджер был истинно верующим.

Платить за наропскую душевную терапию Полного погружения мог только истинно верующий. Флэшбэк стоил недорого — доллар за каждую воспроизведенную минуту, но наропские эксперты настаивали на использовании более сильнодействующей и узконаправленной его разновидности, стотры.[65]

Ник знал, что сильнодействующей разновидности флэшбэка нет. Флэшбэк есть флэшбэк. Всегда и везде. Никто не мог разбавить его без ухудшения свойств или улучшить. Он был тем, чем был.

Но если на улице пятнадцатиминутная ампула флэшбэка стоила пятнадцать долларов, то в Наропе — триста семьдесят пять.

Таким образом, Дерек Дин пребывал под флэшбэком восемнадцать часов в день, что обходилось ему в двадцать пять долларов за минуту. Плюс сотни тысяч долларов за медицинское наблюдение, особый стол и «духовные советы».

Старых долларов.

— При такой тяге к просветлению, даже имея сотни миллионов, быстро потеряешь их, — тихо сказал Сато, когда они подошли к саду — лабиринту из живой изгороди, от силы четырех футов в высоту. Шансы заблудиться были невелики.

— И наш друг воспроизводит всю свою жизнь еще только семь лет, — добавил Ник. — Осталось принимать наропскую разновидность флэшбэка тридцать восемь лет, прежде чем он дойдет до времени, когда начал погружение, — за год до того, как дал интервью Кэйго.

— А потом что? Воспроизводить те десятилетия, что он занимался воспроизведением? — спросил Сато.

Ник кинул мимолетный взгляд на японца, но суровое лицо Сато было таким же, как всегда.

— Хороший вопрос, — сказал Ник. — Спросим у него?

— Нет. Как сказали бы вы, нам обоим насрать на ответ.

Ник невольно улыбнулся и вошел в лабиринт.


Перемена, произошедшая с Дереком, оказалась просто ужасающей. Ник видел Дина всего несколько часов назад, флэшбэча на допрос, но шесть лет Полного погружения не прошли без следа. Шесть лет назад Дин был полнее, но кипел энергией, отличался быстротой реакции и пребывал в хорошей форме: теннисист-любитель из загородного клуба, способный неплохо сыграть и против профессионала. За эти годы он потерял фунтов сорок. Когда-то сильное и румяное лицо — во время первого допроса на нем почти всегда играла уверенная улыбка топ-менеджера — теперь похудело и потеряло всякое выражение. Остался лишь пустой, недоуменный взгляд: как у детей с синдромом Дауна, подумал Ник. Предплечья Дина выступали под свободной оранжевой мантией: сплошные кости с бессильно висящими на них остатками мышц. На когда-то крепких руках торчали старческие, дрожащие, подергивающиеся сухие веточки — пальцы. Но больше всего, наверное, Ника встревожили ногти — длиной в три дюйма и цвета мочи.

Дин сидел на низкой скамеечке между живой изгородью и гравиевой дорожкой, упорно не отводя взгляда от задних дверей конференц-зала. Ник присел на скамеечку напротив Дина и назвал себя, но не стал представлять Сато или протягивать руку.

— Почти пришло время возвращаться… в… под… назад, — пробормотал Дин слабым хриплым голосом. — Почти пришло.

— Вы помните меня, мистер Дин? — спросил Ник, повышая голос, чтобы привлечь его внимание.

Туманный взгляд переместился на лицо Ника.

— Да. Детектив Боттом… так мне сказали… меня хочет видеть детектив Боттом. Но мне уже почти пора. Понимаете… возвращаться… понимаете.

— Мы вас не задержим надолго, — успокоил его Ник, решив не говорить, что сам он больше не детектив. Если Дин будет думать, что Ник все еще полицейский, это может облегчить разговор. Пусть все идет так, как идет.

Шесть лет назад Дин был бритоголовым неофитом. Но Ник видел фотографии топ-менеджера в те времена, когда его голову покрывал ежик соломенных волос. Кожа у него тогда была здоровой, загорелой. Теперь бритый череп Дина стал молочно-белым, а кожу покрывали маленькие язвочки.

— Вы помните наш прежний разговор, мистер Дин? — спросил Ник, подавляя желание щелкнуть пальцами, чтобы привлечь внимание собеседника.

Дин оторвал свой пустой, но жадный взгляд от дверей конференц-зала и попытался сосредоточиться на Нике.

— Да, несколько недель назад… да, детектив. О том японском мальчике, который только-только умер. Да. Но видите ли, после этого миссис Хауи сказала, что во время перерывов я могу работать над стенной росписью, посвященной Аламо,[66] в комнате искусств. Вы знаете, что Дейви Крокетт погиб в Аламо?

Сато издал вопросительное ворчание.

— А миссис Хауи — она ваша учительница, Дерек?

Дин широко улыбнулся. За прошедшие шесть лет он потерял несколько зубов, хотя и платил миллионы за постоянное медицинское наблюдение и зубоврачебное обслуживание здесь, в Наропе.

— Да, миссис Хауи — моя учительница.

— И в каком классе, мистер Дерек?

— В третьем. Я как раз перешел в третий. И миссис Хауи сказала, что Кэлверт, Хуан, Джуди и я — мы можем работать над нашей росписью в комнате искусств во время перерывов. Мелков у нас хватает.

— Вы помните, о чем я спрашивал в прошлый раз, касательно убийства Кэйго Накамуры? Вы помните, какие вопросы я вам задавал в прошлый раз?

Дин нахмурился, и на секунду показалось, будто он сейчас расплачется.

— Так это же сколько недель прошло, детектив Боттом. Я после этого все время был очень занят.

— Да, я вижу, — сказал Ник.

— Если вы хотите избавиться от негативной кармы, то должны побывать во всех мгновениях, накопленных ею, — проговорил Дин более сильным и чуть ли не стариковским голосом. — Полное погружение — это единственный возможный способ полного, осмысленного просветления с преображением души, детектив. Мои духовные советники помогают мне реинтегрировать все осознанно.

Он говорил, как ученик, повторяющий что-то выученное наизусть на чужом языке.

— Мистер Дин, это вы убили Кэйго Накамуру? — спросил Ник.

— Что… убить… человека? — сказал Дин. Его сухие пальцы дотронулись до растрескавшихся губ и впалых щек. — Убил ли я? Вы знаете? Было бы полезно, если бы один из нас знал наверняка. Убил?

— Почему вы были на вечеринке у Кэйго Накамуры в ночь убийства, Дерек?

— Разве я там был? Неужели я в самом деле был там, детектив? Ведь реальность — относительное понятие. Дейви Крокетт и Джим Боуи,[67] возможно, мертвы… а может быть, и живы, существуют где-то в сопредельном плане.

— Почему вы были на вечеринке у Кэйго Накамуры в ночь его убийства, Дерек? Не торопитесь — вспомните.

Дин театрально нахмурился и подпер костлявым кулаком подбородок, демонстрируя, что думает. Минуту спустя он поднял взгляд и снова улыбнулся щербатой детской улыбкой.

— Меня пригласили! Я был там, потому что меня пригласили! Мой учитель сказал, что я могу сходить, и пошел со мной.

— Ваш учитель? То есть миссис Хауи? — спросил Ник.

Дин принялся качать головой, и этот процесс затянулся. Он делал это, как проказливый ребенок или пьяный.

— Нет-нет, мой учитель здесь, в институте. Шантаракшита Падмасамбхава.[68] Мы звали его Арт. Арт основал йогачару-мадхьямику,[69] он был Великой Душой и великим счастьем для института.

— Арт все еще здесь? В Наропском институте?

Дин оценивающе посмотрел на него и снова уставился голодным взглядом на заднюю дверь конференц-зала.

— Находится ли Шантаракшита Падмасамбхава по-прежнему в институте? Да, конечно, находится.

Ник кинул взгляд на Сато, который делал запись в своем телефоне.

— А вы… — начал было Ник.

— Шантаракшита Падмасамбхава умер несколько лет назад, — счастливым голосом продолжил Дин. — Но он все еще здесь. Сегодня в перерыве миссис Хауи позволит мне с Джуди, Кэлвертом и… и… я забыл с кем еще… поработать над росписью, посвященной Аламо. Извините. Я пытаюсь вспомнить. Пытаюсь изо всех сил, но забываю.

Бывший топ-менеджер «Гугла» разрыдался. По гладковыбритой верхней губе потекли сопли.

— С Хуаном, — успокоил его Ник. — Миссис Хауи сказала, что вы можете работать над росписью с Джуди, Кэлвертом и Хуаном.

Дин засиял и тыльной стороной ладони отер сопли.

— Спасибо, детектив Боттом. — Пятидесятидвухлетний мужчина захихикал. — Боттом… странная фамилия. Вас в школе не называли Жопой?

— Если кто и называл, то только один раз, — сказал Ник.

Он подошел к другой скамейке, сел рядом с Дином и крепко сжал его за плечи. Это было все равно что сжать хрупкую кость без мяса. Ник знал, что если он нажмет еще сильнее, то услышит хруст.

— Мистер Дин, это вы убили Кэйго Накамуру? А может быть, знаете, кто это сделал?

Дин поднял правую руку и погладил обнаженное запястье Ника.

— Я вас люблю, детектив Боттом.

Ник пожалел, что не захватил второй магазин с девятимиллиметровыми патронами. Он кивнул и сказал:

— Я вас тоже люблю, Дерек. Так это вы убили Кэйго Накамуру? А может быть, знаете, кто это сделал?

— Нет, детектив, не думаю. Но я буду знать.

— Когда?

Дин облизнул губы и принялся демонстративно загибать пальцы.

— Сейчас мне семь… почти семь с половиной. А это значит, что осталось всего… много лет… прежде чем я вернусь к тому дню, когда Кэйго говорил со мной, а назавтра умер. Извините, детектив.

Он снова разрыдался.

— Господи Иисусе, — выдохнул Ник.

— Великий учитель, — сказал Дин, оживляясь, но на сей раз не вытирая слез и соплей. — Но он не в состоянии вывести нас на истинный путь, к сатори, так же быстро и уверенно, как… скажем… Бодхидхарма.

Он повернулся к Сато, который все еще писал стилусом у себя в телефоне:

— А вы — Такахиси Сайто, друг Кэйго? Я помню вас по тому дню, когда записывалось интервью.

Сато хмыкнул.

Дин неожиданно вскочил на ноги. Его лицо излучало сквозь слезы чистую радость. Из задней двери конференц-зала вышли два монаха и направились к лабиринту и Дереку Дину.

Ник и Сато тоже поднялись.

— Нам еще что-нибудь от него нужно? — спросил Ник, глядя на Сато. Тот отрицательно покачал головой.

Они пронаблюдали за тем, как два монаха подхватили Дерека Дина с двух сторон под руки и повели назад в конференц-зал, где его ждали кровать и капельница. Дин повернулся, чтобы махнуть на прощание, и выставил ладошку, точно семилетний ребенок.

Ник и Сато двинулись вниз по склону, обогнули столовую и направились туда, где ждали несколько тележек и веломобилей. Их хозяева стояли рядом или лежали на травке. Повсюду в зеленой зоне Чатоквы солнечные лучи высвечивали оранжевые мантии людей, собравшихся в кружки для серьезного разговора или безмолвной медитации.

— Возьмите для нас тележку пошире, — попросил Ник. — Я посмотрю кое-что в здании администрации. Вернусь через секунду.

Ник побежал вверх по склону под вязами, но не к зданию администрации; он снова вошел в конференц-зал и спустился по ступенькам, глядя на кровати. Монахи готовили внутривенное вливание флэшбэка Дереку Дину. Ник протиснулся между ними и скелетом в оранжевой мантии.

— Сэр, — вполголоса сказал высокий монах, — вы не должны мешать…

— Заткнись, — сказал Ник и обеими руками, сминая оранжевую мантию, ухватил Дерека Дина за грудки и приподнял; лица их оказались в дюйме друг от друга.

Ник почувствовал запах смерти в дыхании Дина и испарения, поднимающиеся из пор.

— Вы меня слышите, Дин? — Он встряхнул Дерека. Что-то лязгнуло, но нет, не кости — это клацнули зубы Дина. — Вы меня слышите?

Бывший топ-менеджер кивнул. Глаза его расширились до предела.

— Вы видели мою жену — Дару, когда Кэйго интервьюировал вас или позднее? Может быть, на вечеринке? — продолжил Ник.

— Жену… — повторил Дин.

— Да. Соберись с мыслями, безмозглый сукин сын. — Один из монахов хотел было вмешаться, но Ник отмахнулся от него, как от ребенка. — Ты видел эту женщину?

Ник поднес к лицу Дина телефон с фотографией Дары во весь экран.

— Нет, не думаю, — шепотом ответил Дин.

— Смотри лучше, — прошипел Ник, поднося телефон еще ближе к его лицу. — Если я узнаю, что ты мне соврал, то, клянусь Господом, вернусь и убью тебя.

Взгляд Дерека сосредоточился на фотографии.

— Нет, детектив. Я никогда не видел этой женщины. Но с удовольствием трахнул бы ее… чего не случилось. Как мне кажется.

— Я протестую! — воскликнул один из топчущихся рядом монахов. — Мы вызовем службу безопасности. Мы…

— Пошел к черту, — сказал Ник, затем уронил Дина на кровать с ее хрустящими простынями, убрал телефон и вышел из конференц-зала.

Ему понадобилась всего минута, чтобы в соседнем административном здании получить сведения о предыдущем учителе Дина — от довольно привлекательной, бритой наголо молодой женщины за стойкой. Ей явно еще не успели сообщить, что Ник только что грозился убить одного из платежеспособных студентов Полного погружения. Да, подтвердила она, Шантаракшита Падмасамбхава был одним из выдающихся наропских наставников. В сорок восемь лет он взял в ученики мистера Дерека Дина, чтобы направлять его на Пути Полного погружения. Но три года назад возлюбленный сэнсэй Шантаракшита Падмасамбхава расстался со своей бренной оболочкой. Его прах был развеян с вершины горы Флагстаф, что высится над кампусом Чатоквы.

Ник поблагодарил молодую женщину с изящной формой черепа и здоровой, загорелой кожей на голове и (по неясной даже для него самого причине) спросил номер ее телефона. Та улыбнулась ему широкой, белозубой, идеальной улыбкой, сложила ладони и сказала:

— Намасте.


Они молчали все то время, пока пересаживались из веломобиля в машину Сато, покидали Боулдер, проезжали через таможенные посты. Когда они перевалили через горный хребет и Народная Республика скрылась в зеркале заднего вида, Ник наконец заговорил:

— Ну так что будем делать, Сато-сан? Можно начать работать с этим мешком чистейшего, спонтанного, демонстративного дерьма. Никогда еще не видел типа, который выдавал бы такие дерьмовые ответы. А можно исключить мистера Дина из числа подозреваемых по причине его полного и непритворного сумасшествия.

— Если он не полностью сумасшедший сейчас, Боттом-сан, — сказал Сато, — то, безусловно, сделается им, когда перейдет… как это у вас здесь говорят… в шестой класс.

Ник фыркнул. Он не сообщил шефу службы безопасности о своем последнем кратком разговоре с Дином, в идиотской кровати полного погружения в конференц-зале.

— Но всегда остается вопрос мотива, — добавил Сато. — Похоже, у мистера Дина его не было.

— Ни у кого из наших подозреваемых, кажется, не было мотивов, — сказал Ник, откидываясь к спинке сиденья и закрывая глаза. Голова болела, иголки вонзались в нее все глубже с каждым ударом сердца.

— У кого-то мотив был, — резко возразил Сато. — Но я не вижу его у мистера Дина. Наше собственное расследование показало, что Дин не пересекался ни с Кэйго, ни с мистером Накамурой.

— На закате глобальной корпорации Дин был там крупной шишкой, — сказал Ник, не открывая глаз. — Профессиональное соперничество? Борьба за рынки? «Гугл» заработал себе немало врагов, прежде чем обанкротился и лопнул.

— Нет, — сказал Сато. — Нет никаких данных о том, что мистер Дин, в бытность сравнительно мелким управленцем, нарушил интересы мистера Накамуры или вообще имел к ним какое-либо отношение. Даже если и была корпоративная вражда, вряд ли она чувствовалась на уровне мистера Дина. Он был игроком, но некрупным, во всех смыслах этого слова.

— Может быть, Кэйго просто не понравился ему, когда брал интервью, — заметил Ник.

У бронированной «хонды» Сато были хорошие амортизаторы, но каждая рытвина на заезженной, разбитой, давно не ремонтировавшейся дороге посылала стрелы боли ему в череп.

— Настолько не понравился с первого взгляда, что Дин решил его убить?

Ник пожал плечами.

— Такое случается. Мне самому знакомо это чувство. Но в данном случае Дерек Дин сделал это по той самой причине, что и кочующие флэшбанды, — чтобы получить сильные, почти оргазмические ощущения и флэшбэчить на них в ходе этой долбаной терапии Полного погружения.

— Это займет сорок четыре года. Но шесть часов ежедневно он не находится под флэшбэком… — начал было Сато.

— То есть плюс еще одиннадцать лет, — подытожил Ник. — Восемнадцать часов в день он проводит под флэшбэком, и на шесть часов освобождается… более или менее. Значит, если он будет и дальше флэшбэчить в хронологическом порядке, как теперь, то до времени убийства доберется через пятьдесят пять лет. Ему тогда будет девяносто семь.

Сато крякнул.

— Маловероятно, что к тому времени можно будет говорить об оргазме у мистера Дина. К тому же до этих лет еще нужно дожить. Но, Боттом-сан, давайте рассмотрим вероятность того, что мистер Дин флэшбэчит на это убийство каждый день, а все эти разговоры: «миссис Хауи разрешает нам делать стенную роспись» — они лишь для того, чтобы сбить нас с толку. Наропская программа Полного погружения в таком случае дает идеальное алиби убийце, который хочет скрыться от мира.

— Хорошая мысль, — одобрил Ник. — Но даже если Дерек способен имитировать идиотизм от злоупотребления флэшбэком, физическая деградация у него явно не показная. Настоящий живой труп.

Ник открыл глаза, и от света усилилась боль в голове. Он был благодарен, по крайней мере, за то, что молот солнца, который мог бы размозжить ему череп, скрылся за тучами.

— Что, поедем прямо на «Курс-филд»? — нетерпеливо спросил Сато.

— Сегодня? — Ник покачал головой. — Ни за что. Отвезите меня, пожалуйста, домой. У вас есть ампулы для следующих допросов?

— В портфеле, — сказал Сато. — Но еще довольно рано. Мы могли бы…

— Нет, для «Курс-филда» должно быть светлее. Завтра обещают ясную погоду. Мы поедем в середине дня, когда солнечные лучи падают под нужным углом.

— Почему должно быть светлее, Боттом-сан?

— Днем на стадионе нет искусственного освещения.

— И?

— Свет должен обеспечивать вам максимальную видимость, — сказал Ник. — Ведь вы будете моим снайпер-секундантом.

— Я? Но Центр временного содержания предоставляет профессиональных снайперов.

— Да. По распоряжению суда, для служителей порядка и адвокатов. А наше с вами дело — неофициальное, вроде семейного.

— Но формальный статус приближенного советника, безусловно… — начал было Сато.

— Позволит мне самому выбрать снайпер-секунданта, — закончил Ник. — И я выбираю вас. Как вы управляетесь с длинными стволами?

Сато ничего не ответил.

— На самом деле это не так уж важно, — сказал Ник.

— Это почему, Боттом-сан?

— Там, на «Курс-филде», содержится около тридцати тысяч насильников, воров, бандитов и убийц, — сказал Ник. — Если даже с полдюжины из них скопом набросятся на меня… или затащат меня за столб либо в лачугу… вы все равно не успеете их остановить. Снайпер-секундант нужен, чтобы избавить захваченного посетителя от мучений, прежде чем эти изверги и садисты начнут изощренно измываться над ним.

— Вот как, — сказал Сато. Казалось, японец воспринял это известие без сильного возмущения или отвращения.

Телефон Сато сообщил через автомобильные динамики, что на развязке Пекос-стрит и 36-го хайвея взорвалось самодельное взрывное устройство и следует совершать объезд по Федеральному бульвару. Ник видел, что впереди поднимается столб дыма и пыли, как и при взрыве на Мышеловке несколькими днями — несколькими годами — ранее.


Дара, читающая в кровати, закрывает книгу и говорит:

— Ник, как продвигается расследование?

Он закрывает автомобильный журнал, но держит палец как закладку.

— Ходим кругами, детка. Без всякого толку.

— Ну, еще не вечер.

— Ага.

Ник ждет, что Дара вернется к чтению — к Томасу Гарди, но она не открывает книгу и смотрит на него.

— Для тебя это расследование ничем не опасно, Ник?

Он удивленно заглядывает ей в глаза и говорит:

— Совершенно ничем. С какой стати оно должно быть для меня опасно?

— Тут замешана политика. Ненавижу все, что связано с политикой. А тут еще сын знаменитого японского промышленника, или кто он там, черт знает.

— Люди Накамуры сотрудничают с нами, — говорит Ник. — Где здесь опасность для детектива?

Дара закатывает глаза.

— Опасность всегда есть, черт возьми. Не разговаривай со мной так, будто я с неба свалилась или только-только вышла за зеленого патрульного, который не знает, что к чему.

Ник встряхивает головой и улыбается.

— Мне нравится это выражение.

— Какое.

— Что к чему. Когда я с тобой в постели, я точно знаю, что к чему.

Ник, наблюдающий за этим со стороны, удивлен. Занимались ли они любовью тем вечером? Он никогда не флэшбэчил на эти моменты прежде, даже с трудом нашел точку входа в этот тридцатиминутный отрезок, — и сейчас понятия не имеет, был ли у них тогда секс. Он смутно помнит лишь разговор.

Теперь приходит очередь Дары трясти головой. Ее это не забавляет, и она не собирается менять тему.

— Они ведь не отправят тебя назад в Санта-Фе?

Порезанные шесть лет назад брюшные мышцы Ника Боттома вздрагивают и напрягаются при этом вопросе, да и у сегодняшнего Ника брюшина напрягается от страха.

— Нет, — серьезно отвечает он, снова заглядывая ей в глаза. — Ни малейшего шанса.

— Ты сказал, что там есть подозреваемый, или потенциальный свидетель, или еще что-то…

— Это не настолько важно, чтобы капитан Шире или департамент рисковали ведущими следователями, одним или обоими, — обрывает ее Ник. — В Нью-Мексико теперь намного опаснее, чем три года назад, когда… чем три года назад. Мы позвоним шерифу в Санта-Фе и попросим его или ее сделать то, что нам нужно.

Дара смотрит на него с сомнением. Томас Гарди уже лежит на прикроватном столике.

— Клянусь тебе, детка, — говорит Ник. — Я не вернусь в Санта-Фе. Лучше уж подать в отставку.

— Хорошо. — Дара улыбается впервые за время разговора. — Потому что мне кажется, что лучше уж тебя пристрелить.

Он отшвыривает свой журнал и обнимает ее.

Пятнадцать минут спустя, выйдя из флэшбэка, Ник недоумевает: как он мог забыть их любовные игры в тот вечер?


Когда Ник закончил этот сеанс, еще не было десяти вечера. Он не собирался использовать ампулы Сато, чтобы флэшбэчить на интервью с Делроем Брауном или с другим подозреваемым. Следующие шесть-семь часов он намеревался искать свои разговоры с Дарой. Ник хотел понять, что она делала для прокурора Харви Коэна, почему была в «Шести флагах» в день, когда Кэйго брал интервью у Дэнни Оза.

Ник знал, что не может свести расследование — теперь уже его расследование — к одним сеансам флэшбэка. Придется переговорить с прежним боссом Дары и Коэна и окружным прокурором Мэнни Ортегой. И возможно, попросить своего старого напарника К. Т. Линкольн помочь ему с доступом к документам.

При мысли о том, что он снова увидит К. Т. — будет просить ее о помощи, — у Ника сжалось сердце.

И — понял он — придется избавиться от опеки Сато, чтобы поговорить с окружным прокурором Ортегой, К. Т. и другими. Ему нужно было побольше узнать об автокатастрофе, в которой погибла его жена. Ему нужно было побольше узнать о том, что делали до этой катастрофы Дара и жирный, лысеющий Харви Коэн.

Заверещал телефон. Хидэки Сато, не называя себя, спросил:

— Что вы думаете о поездке в Санта-Фе, Боттом-сан? Завтра после «Курс-филда» или в другой день на неделе?

Прежде чем ответить, Ник дождался, когда у него успокоится внутри.

— В любое время, когда будет готов самолет или вертолет мистера Накамуры.

— Самолет? Вертолет? Ни самолета, ни вертолета нет.

Верторета.

— Ерунда, — сказал Ник. В нем поднималась убийственная волна страха, он не мог шевельнуть ни рукой, ни ногой. — Я видел, как вертолет уносил вас с крыши здания, где я живу. Помните? Такой бесшумный, невидимый вертолетик «сасаяки-томбо», «шепчущая стрекоза» или как там его. И Кэйго в тот день, шесть лет назад, забирал один из вертолетов «Накамура хеви индастриз».

— Полеты отсюда в Санта-Фе тогда были не так опасны, — возразил Сато. — Мистер Накамура не может выделить воздушные суда для этой цели. Страховщики компании не допустят.

— Тогда как мы туда доберемся, черт побери? — прокричал Ник, хоть и не собирался кричать.

— На двух машинах. Бронированных и с оружием. Плюс четыре агента службы безопасности.

— А не пошел бы ты….

— Значит, я назначаю нашу поездку на среду, — подытожил Сато.

Ник, не доверяя своему голосу, отключился. Руки у него дрожали слишком сильно, и он не мог ни приготовить следующую ампулу, ни сосредоточиться на точке входа. Прислонившись к шкафу, Ник налил себе дешевого виски на три пальца и опустошил стакан в два глотка.

Когда дрожь в руках немного унялась, Ник приготовил получасовую ампулу. Он собирался пережить свои любимые минуты, проведенные с Дарой, чтобы прочистить мозги. А потом уже воспроизводить часы, прошедшие между гибелью Кэйго и смертью Дары.

2.02

Диснеевский концертный зал в Центре исполнительских искусств

17 сентября, пятница

Все они перепугались до смерти. То есть все, кроме Билли Койна. А Вэл уже давно для себя решил, что Билли К. — бешеный, как сортирная крыса.

Вэл перенял эту ископаемую фразочку «бешеный, как сортирная крыса» от своего предка, а тот как-то сообщил Вэлу, что, в свою очередь, перенял ее от своего предка.

Да, Билли Койн был бешеным, как сортирная крыса.

Койн всю последнюю неделю продолжал раздавать приказания, но все самые важные разговоры вел с искусственным разумом Владимира Путина на своей футболке. Причем большей частью на русском.

Семь ребят, выполняя приказания Койна, неделю занимались приготовлениями в ливневке. Полтора дня они провели в темноте, срезая старую, ржавую стальную решетку внутри туннеля, но не всю — лишь настолько, чтобы добраться до стальных панелей, закрывающих люк. Большую часть решетки они оставили нетронутой, чтобы затруднить погоню. Еще день они провели, пропиливая место сварки двух стальных панелей, перекрывавших отверстие люка.

Все зависело от того, насколько точны сведения Койна (вероятно, полученные от матери) о том, где именно советник выйдет из лимузина. Люк ливневки находился к югу от Диснеевского концертного зала. Когда ребята после долгих часов осторожного пиления, шабровки и снова пиления наконец набрались смелости выглянуть наружу, оказалось, что они смотрят в сторону от причудливого здания. Койн утверждал, что улицы будут перекрыты для всех, кроме машин официальных лиц, и что бронированный лимузин советника Омуры прибудет с севера по Гранд-авеню, повернет направо, на 2-ю улицу и остановится за углом короткого квартала. Фотографов, телевизионщиков, прессу предполагалось заблокировать между 2-й улицей и не менее узким проулком — Дженерал-Тадеуш-Костюшко-уэй, так, чтобы все объективы были направлены на север, в сторону концертного зала и ступенек, по которым будут подниматься Омура, мэр, их охранники и свита.

У восьми членов флэшбанды оставалось лишь две-три секунды, чтобы откинуть створки люка и открыть огонь.

Но они сумеют справиться с закрытыми стальными панелями. Городские рабочие, заварив створки много лет назад, оставили узкие горизонтальные щели снизу для стока воды при сильных ливнях здесь, на 2-й улице. Щели были слишком узкими и не подходили для стрельбы, но ребята могли, наблюдая сквозь них, дождаться момента, когда Омура выйдет из лимузина.

Рано утром, оставив Сулли на 2-й улице — следить за появлением охранников, ребята стали тренироваться: надо было широко откинуть створки и, толпясь на пятачке длиной около шести футов, открыть огонь. Лимузин, который привезет советника Омуру на эту северную сторону, остановится в каких-нибудь двенадцати футах от них. На всех будут шлем-маски, как у настоящих террористов. Койн купил для каждого палестинские куфии, но Вэл решил, что это чересчур. Слишком уж хитромудро.

План состоял в том, чтобы, отстрелявшись из полуавтоматических пистолетов и автоматов со стреловидными пулями, бежать сломя голову. Изгиб в туннеле ливневки, в двадцати футах от выхода, должен был послужить прикрытием, но Койн все равно велел держаться подальше от стен: срикошетировавшая пуля могла настичь их и за поворотом. Внутренняя решетка задержит копов или агентов службы безопасности, если те пустятся в погоню, а все близлежащие люки и входы в ливневку были накрепко заварены. И копы не будут знать, в каком направлении отходят нападавшие. Первый выход из ливневки находился более чем в миле к востоку от того места, откуда планировалось вести стрельбу. Но план Койна выглядел так: пробежать почти полмили на север, а потом устремиться на запад, по петляющему лабиринту, к выходу у больницы СИГНА.[70] Они подпилили и вырезали и эту крышку, перекрывающую выход из ливневки. За зданием больницы, рядом с ливневкой, стоял контейнер для биоопасных материалов (Койн умело надпилил цепочку замка — так, чтобы никто не заметил), куда они собирались выбросить все оружие. Стрелять они намеревались в перчатках.

Хаджи с Открытого рынка на I-10 — тот, что продал им оружие, — не записывал покупателей.

— Мы все будем сидеть дома и смотреть новости об этом деле по Си-эн-эн, прежде чем копы и охранники вытащат пальцы из задницы, — заверил их Койн.

— А что, если кого-нибудь из нас ранят или убьют? — спросил Вэл. — Тогда копы и ФБР быстренько найдут остальных.

Койн состроил злобную гримасу, глядя на него.

— Никто не будет ранен или убит, — сказал он, добавив по-русски:

— Ty, mudak.

Позднее Вэл через телефон нашел перевод этих русских слов.

Ухмыляющийся Путин тоже злобно посмотрел на Вэла, но обращался он, казалось, к Койну:

— Etot trus yavlyaetsya slabym zvenom v tsepochke, malen'kii Koin. Vy dolzhny ubit' yego.

Вэл не стал переводить эти слова с помощью телефона. Общий смысл он понял и знал, что Путин на футболке с радостью увидел бы его мертвым.

Койн подошел к Вэлу и обнял его, приглашая других присоединиться. Наконец они встали в кружок, обнимая друг друга за плечи.

— Никто не будет ранен или убит, мой дорогой Вэл, — уверенно сказал Койн. — Плевое дело. Мы будем флэшбэчить на эту историю всю жизнь.

— Если только наша оставшаяся жизнь не измеряется минутами, — пробурчал Вэл.

Койн рассмеялся и ударил приятеля по руке.

— Не рискуешь — не живешь. Ты хочешь быть похожим на остальных живых мертвецов?

— Нет, — ответил Вэл, подумав секунду-другую. — Не хочу.


Вэл целую неделю размышлял, что ему делать. Он не был ни идиотом (как Динджин, Тухи, Костолом, Сули, Манк и Джин Ди, которые, казалось, тупеют с каждым днем), ни бешеным, как сортирная крыса. А Билли Койн точно был таким. Стрелять в японского федерального советника, так же, а может, и более безумно, чем стрелять в президента Соединенных Штатов. ФБР и ДВБ немедленно возьмутся за дело. Кроме того, Вэл не сомневался, что и служба безопасности девяти советников имеет возможность для расследования внутри страны.

Даже такие отчаянные группировки, как Арийское братство и американская «Аль-Каеда», не рискнули бы покуситься на японского советника.

Вэл знал: за уверенностью Койна что-то стоит, бешеный тот или нет. Он три дня лазал по интернету при помощи телефона, прежде чем нашел сайт, публиковавший информационные сводки комитета по координации действий муниципалитета и служб советника. Миссис Галина Кшесинская (раньше — Галина Койн, судя по архивным сводкам), энергичный и деловитый помощник главы комитета по координации действий между транспортным департаментом муниципалитета Лос-Анджелеса и офисом федерального советника Даити Омуры, занимавшая эту должность девять лет, досрочно выходила в отставку, чтобы вернуться в Москву, к своей многочисленной семье. Пятница, 17 сентября, была последним днем ее работы, а в субботу, 18-го, она планировала вылететь в Москву и увезти с собой шестнадцатилетнего сына. Насчет возвращения в Штаты пока было неясно. «Я просто хочу увидеть мою семью и познакомиться с ней, — сказала миссис Кшесинская репортеру бюллетеня, — а потом, конечно, собираюсь вернуться, чтобы мой сын мог выполнить свой долг и отправиться в армию согласно закону о выборочной службе».

Вэл чуть не расхохотался, прочтя это. Билли Койн был бешеным, как сортирная крыса, нет вопросов, но вовсе не склонным к самоубийству, как думал Вэл. Мамочка с малюткой Биллом никогда не вернутся из России.

Вероятно, мать Билла пыталась отмазать его от призыва, как некогда Брэда, но теперь у нее это не получилось. Койн многократно хвастался Вэлу, что его брат уже в России и быстро завоевывает авторитет в тамошней мафии. Ни Койну, ни его матери совсем не хотелось, чтобы он погиб в какой-нибудь китайской деревне, сражаясь за интересы Индии и Японии.

Значит, старина Койн готовил с помощью мамочки путь к отступлению, чтобы воспользоваться им назавтра после их самоубийственного нападения на Омуру. Вэл даже засомневался: а появится ли Койн в пятницу вечером, ко времени запланированного ими покушения?

Но решил, что, вероятно, появится. Как же пропустить такую развлекуху — обречь на почти неизбежную смерть или по меньшей мере арест семерых своих compadres?[71] Для сортирной крысы вроде Билли К. участвовать в таком дельце, а потом безнаказанно удрать (у России не было договора об экстрадиции с Соединенными Штатами) было даже привлекательнее предательства. Койн был социопатом и флэшнаркоманом, и Вэл решил, что он не откажется от удовольствия флэшбэчить на убийство Омуры — которое, возможно, станет прелюдией к более масштабным и ярким эскападам в матушке-России.

«Итак, Койн, вероятно, будет, — подумал Вэл. — Но вот буду ли я?»

Первые четыре дня недели, в преддверии того, что он называл про себя «Пятничной бойней», Вэл решал ключевой вопрос: «Буду ли я?»

Над этим же вопросом он размышлял, хотя и в несколько ином плане, вот уже несколько месяцев. Вэлом Боттомом… или Взлом Фоксом, как он предпочитал называться в своей запущенной, суматошной лос-анджелесской школе, владела такая подавленность, что он подумывал о самоубийстве.

«Быть или не быть, вот в чем вопрос».

Вот только один уже умерший литературный деятель по имени Гарольд Блум,[72] которого Вэл сам откопал, потому что интересовался «Гамлетом», сказал, что в монологе «Быть или не быть…» по большому счету речь идет не о самоубийстве. Этот факт сильно удивил бы мистера Херрендета, учителя английского в младших классах — тот вел уроки по «Гамлету», но сам его никогда не читал.

До этого времени мысли Вэла о самоуничтожении были совершенно несерьезны: все доступные ему способы самоубийства (спрыгнуть с высоты, повеситься, наворовать нужное количество таблеток от бессонницы, угнать машину или мотоцикл и на скорости девяносто миль в час врезаться в опору развязки) выглядели настолько отталкивающе, что его разум вообще не хотел рассматривать такие средства победы над меланхолией.

Но теперь у него была девятимиллиметровая «беретта».

Койн дал ему пистолет в понедельник, когда на ночном рынке купил себе ижмашевский автомат с патронами под стреловидные пули. Это было современное оружие, из тех, что ухмыляющиеся хаджи называли «очистителями синагог», и Койн был рад покупке, — пусть даже пойманного с таким автоматом ждали как минимум восемь лет заключения на стадионе «Доджер» и сделка о признании вины была невозможна.

Тем вечером Вэл загрузил из интернета и распечатал пошаговую инструкцию «Как любить свою девятимиллиметровую „беретту“ и заботиться о ней», купил нужное масло, нашел подходящую ветошь и все свободное время проводил за чисткой, разборкой и изучением полуавтоматического пистолета. Он вытащил магазин, убедился, что в патроннике нет патрона, и приставил дуло к виску.

Из еще одного онлайнового совета (его Вэл загружать не стал), под названием «Самоубийство — твое неотчуждаемое право: как его совершить», Вэл узнал, что пуля крупного калибра, вроде девятимиллиметровой, не пробивает с гарантией толстую черепную кость. Чуть-чуть ошибешься с направлением, говорилось в этой полезной статье, и вместо убийственной пули получишь на долгие годы билет в страну слюнявых идиотов.

Если уж хочешь действовать наверняка, говорилось далее, нужно приложить дуло к мягкому нёбу во рту. Стопроцентное попадание в мозг, конец всем болям и сомнениям.

Вэл попытался прикинуть, как оно будет, но вкус машинного масла и массивный ствол пистолета вызвали у него тошноту. Нет, этот вариант тоже отпадал.

Что еще?

Конечно, самоубийство с помощью полицейского. Высунуться первым из ливневки перед шайкой этих недоразвитых мальчишек и получить несколько пуль.

Но гарантирует ли это быструю и сравнительно легкую смерть? Возможно, но не стопроцентно. Когда Вэлу было восемь или девять, он вместе со своим предком, любителем старых ковбойских лент, смотрел древний фильм прошлого века «Большой налет на Нортфилд, Миннесота».[73] В нем жуткий негодяй Джесси Джеймс, его брат Фрэнк и их приятели-уголовники, включая Коула Янгера и его брата, попытались ограбить «легкий банк» в Нортфилде, штат Миннесота. Жителям Нортфилда это явно не понравилось, поскольку (по крайней мере, в фильме) все мужчины, мальчишки и собаки городка похватали дробовики или ружья и превратили уголовников в решето.

Коул Янгер, уже раненный пять раз в Нортфилде, получил еще несколько пуль во время перестрелки на болоте, среди прочего — в руку, грудь и голову. Несмотря на одиннадцать серьезных ран, он выжил, был арестован, осужден и отправлен в Миннесотскую тюрьму в Стилуотере.

Вэл помнил, что из Нортфилдского банка банда похитила двадцать шесть долларов и семьдесят центов.

Конечно, старых долларов — и, верно, они чего-то стоили, но все-таки…

Вэл попытался представить себе, как охранники советника Омуры стреляют в него восемь, девять, одиннадцать раз, а он остается жив. Наверное, получить пулю — это ужасно больно. Коула Янгера швырнули в фургон вместе с его дружками, раненными куда серьезнее, и он, хотя едва не умер от потери крови, шутил с теми, кто его схватил. А когда они добрались до городка Маделия, Коул сумел встать, снял грязную, окровавленную шляпу и поклонился проходящим мимо дамам.

Вэл продолжал читать, потому что из книг узнавал всякую крутую хрень про окружающий мир.

Но настолько ли он крут, чтобы встать, как этот Коул Янгер, с одиннадцатью пулями в теле? Вэл сильно сомневался. Он чуть не разрыдался, как девчонка, когда Леонард водил его к подпольному дантисту, в подвал около Эхо-парка. А что будет, когда в него со сверхзвуковой скоростью вонзится кусок свинца, разорвет внутренние органы и артерии?

Какие еще имелись способы уйти из мира?

Он мог бы перестрелять Койна и остальных ребят до покушения на Омуру. Станет ли он после этого героем города? Простят ли его советник и мэр? Ждет ли его триумф?

Но он прекрасно понимал, что даже если остановится на таком варианте, то все равно не сможет убить этих семерых идиотов и остаться в живых. Можно было попробовать сперва прикончить Койна, но все эти прыщавые недоноски теперь носили оружие. Вэл попытался представить себе, как его поражает целая туча стреловидных пуль из ижмашевского автомата — штуковин трехдюймовой длины, с зазубринами. О господи. От этой мысли к горлу снова подступила тошнота.

И еще: Вэл не хотел прощения. Он определенно не хотел становиться героем и предпочел бы выстрелить себе в мягкое нёбо, чем становиться главным триумфатором.

А чего же он хотел?

Скорее умереть, чем жить дальше в этом замороченном городе и мире… Может быть. Наверное.

Добраться до Денвера и пристрелить там предка — вот единственное, что сейчас привлекало Вэла больше смерти. Этот гад бросил его после гибели матери — бросил и забыл о нем, это Вэл знал точно. Что может быть слаще, чем увидеть лицо Ника Боттома за пару секунд до нажатия на спусковой крючок «беретты»?

И вдруг в четверг — Вэл как раз исполнился уверенности, что ему остается лишь выстрелить себе в голову вечером этого дня, в надежде, что пуля все-таки пробьет череп, — милый старый Леонард разом все изменил, рассказав, что его давний друг-латинос устроил им путешествие в Денвер.

Вэл чуть не расплакался, но, к счастью, все же сдержался. Леонард никогда не понял бы, отчего благодарно плачет внук: ему не нужно умирать сегодня, и он получает шанс увидеть и укокошить папочку.

У Койна имелся волшебный выход — побег в Россию вместе с мамочкой, наутро после дня убийства. А у Вэла Фокса Боттома теперь было кое-что покруче — собственный полночный побег с дальнобойщиками-чернорыночниками.

А что же с убийством Омуры? Теперь Вэл мог наплевать на все это, не явиться на встречу в пятницу вечером, скрываться, — пока Койн не решит начинать без него.

Или просто наблюдать — потом на это можно будет флэшбэчить годами, как бы ни обернулось дело, — а самому не сделать ни выстрела. Или получить пулю.

В тот четверг Вэл ложился спать с улыбкой на губах. Но сначала он собирался опустошить свою предпоследнюю двадцатиминутную ампулу.


Вэлу четыре года. Сегодня у него день рождения, ему исполняется четыре года. Он может себе представить четыре свечи на бисквитном торте с шоколадной глазировкой, ведь теперь он умеет считать до четырех. Вэлу четыре года, мама еще жива, он еще не начал ненавидеть папу, а папа — его, и сегодня у него день рождения.

Мама, Вэл, лучший друг Вэла — четырехлетний Сэмюел, живущий в двух домах от них, и бабушка Сэмюела (у его друга почему-то есть только бабушка) — все они сидят на кухне, куда примерно семь лет спустя придут люди в черном и будут пить кофе, есть кексы и другую еду после похорон матери. Но теперешний Вэл не пускает тогдашнее будущее в свою память и целиком погружается во флэшбэкную реальность — медленно, целенаправленно, со вкусом, — словно в ванну с очень, очень горячей водой.

Вэл сидит на высоком деревянном стуле, который купила его мама в магазине некрашеной мебели и разрисовала, специально для него, цветочными бутонами и зверюшками, когда он стал слишком большим для высокого стульчика. Хотя сегодня Вэл уже взрослый, четырехлетний, он любит свой высокий стул — ведь с него можно смотреть через стол на папу, почти глаза в глаза.

Когда папа сидит за столом. Но за этим деньрожденным обедом папы нет. Пока нет.

Он слышал, как мама недавно говорила по телефону: «Но ты же обещал, Ник. Нет, мы уже не можем откладывать… У Вэла глаза смыкаются после долгого дня, и Сэмюелу скоро уже домой. Да, ты уж постарайся. Он ждет тебя сегодня. И я тоже».

Она улыбается, возвращаясь к кухонному столу, но Вэл вместе с тем, четырехлетним Вэлом, ощущает, как напряжена мать. У нее слишком широкая улыбка, а глаза покраснели.

— Ты бы открыл пару своих подарков, пока мы ждем папу, — говорит его мать.

— О, прекрасная мысль, — говорит бабушка Сэмюела. Странно видеть, как старушка возбужденно хлопает в ладоши, словно маленькая девочка.

Вэл смотрит, как его пухленькие пальчики разворачивают подарки. Игрушечная лодочка от Сэмюела — хотя его дружок удивлен тем, что обнаружилось под оберткой, не меньше Вэла. Книжка-раскладушка с небоскребом от матери Сэмюела. Большую часть слов в ней маленький Вэл не может прочесть, но шестнадцатилетний Вэл, смотрящий глазами маленького Вэла, может.

— Давай есть торт. Когда задуешь свечки, развернешь подарок от папы и мамы, — говорит мама.

Глаза у ребят расширяются, когда бабушка Сэмюела выключает кухонный свет. Жалюзи лишь слегка приоткрыты, но в комнату просачивается достаточно сентябрьского вечернего света, чтобы не было совсем уж страшно. И все же Вэл чувствует, как сердце четырехлетнего Вэла стучит от возбуждения и предвкушения.

— С днем рожденья тебя, с днем рожденья тебя… — поют его мама и бабушка Сэмюела. Свечи горят волшебным светом.

Вэл задувает свечи, с последней ему помогает мама. Он пересчитывает их вслух и указывает на каждую по очереди.

— Одна… две… три… ЧЕТЫРЕ!

Все хлопают в ладоши. Мама снова включает свет — и Вэл видит на кухне папу в сером костюме и красном галстуке. Он раскидывает руки, папа подхватывает его и подбрасывает к потолку.

— С днем рождения, великан, — говорит папа и протягивает ему кое-как завернутый пакет. Что там внутри, Вэл не знает, но оно мягкое. — Ну, разворачивай.

Это бейсбольная рукавица, маленькая, детская, — но совсем как настоящая. Вэл натягивает ее на левую руку, а папа ему помогает. Потом Вэл прячет лицо в маслянистой ладошке рукавицы, пахнущей кожей.

Его обнимают мама и папа одновременно, а папа еще и прижимает к груди. На мгновение Вэл чувствует себя чуть не раздавленным, потому что все обнимаются друг с другом, но продолжает прижимать сладко пахнущую рукавицу к лицу (почему-то не сознавая, что плачет, как младенец), а Сэмюел кричит что-то и…


Вэл вышел из двадцатиминутного флэшбэка под вой сирен, рев вертолетов и выстрелы где-то поблизости. Воздух, проникавший в спальню через москитную сетку, был пропитан запахом помойки.

«Ты просто полный кретин, — сказал он себе. — Шестнадцать лет, а все флэшбэчишь на такую дребедень. Полный кретин».

И все же он жалел, что не взял тридцатиминутную ампулу.

Вэл перевернулся в кровати и потянулся к съемной стенной панели за прикроватной тумбочкой, где у него был тайничок. Вытащив оттуда два предмета, он улегся на спину.

Кожаная рукавичка — потемневшая и потертая, кожаные шнурки вынимались и заменялись с десяток раз, ремень оторвался — пахла почти так же, как тогда. Только запах стал гуще, значимее. Вэл прижал рукавицу к лицу — та стала слишком мала для его руки: не натянуть.

«Полный кретин», — сказал он себе.

Это была одна из причин, по которой он запирал свою спальню. И если уж начистоту, эти два талисмана вызывали у него чувство вины не меньше, чем перекачка файлов с порносайта. Но по-другому… по-другому.

Он положил старую рукавицу рядом с собой, на подушку.

Другим предметом был старый синий телефон. Телефон его матери. Вэл взял его и спрятал на следующий день после похорон. Его предок пробовал разыскивать телефон матери, но не очень усердно.

Звонить по нему было нельзя: после смерти матери все функции доступа сначала отключил отец, а потом заблокировал провайдер — «Веризон». Но телефон все еще хранил в себе драгоценные возможности.

Вэл сунул наушник в правое ухо и включил питание. До той роковой аварии мать в течение трех лет пользовалась голосовой напоминалкой, и Вэл наизусть знал свои любимые даты. Например, сентябрьский день, шесть лет назад, когда мать наговорила список предполагаемых подарков для Вэла… к его десятому дню рождения. И такие же списки рождественских подарков в том году — всего за две недели до аварии.

Но напоминалки были бесценны, даже если касались не Вэла, а посещения дантиста или конференции в школе… неважно. Один только звук материнского голоса позволял ему засыпать в те ночи, когда сон не шел. Обычно голос ее был хлопотливым, встревоженным, торопливым, иногда даже раздраженным, но все же… он затрагивал какие-то струны глубоко в душе Вэла.

В телефоне были, конечно, и тексты — большие файлы, созданные в последние семь месяцев ее жизни, все запароленные. После нескольких вялых попыток получить к ним доступ Вэл решил больше не пробовать. Это мог быть дневник. Так или иначе, мать хотела сохранить тексты в тайне. Может, брак его родителей начал расшатываться или она засекретила эти сведения по какой-то другой причине. Вэл считал, что не надо совать во все это свой нос.

Он просто хотел слышать ее голос.

«Ну ты кретин, Вэл Боттом. Через год тебе идти в морпехи или в солдаты, а ты здесь…»

Но он не обращал внимания на внутренний голос, а вместо этого слушал материнский, прижавшись щекой и носом к расплющенной бейсбольной рукавице.

И хотя завтрашний день и вся история с Омурой не давали Вэлу покоя, черным призраком нависая над ним, тихий голос и запах кожи прогнали дурные мысли. Через десять минут он уснул.

Последней его мыслью было: «Завтра нужно засунуть рукавицу и телефон на самое дно рюкзака, чтобы Леонард не нашел…»


— Ах ты сука!

— Сам ты сука, Койн, — сказал Вэл. — Пошел в жопу.

Вэл пришел к больнице СИГНА, где был вход в ливневку, с десятиминутным опозданием. Он почти было решил не идти, но в конце концов понял, что тогда всю жизнь будет сомневаться в собственной смелости.

— Мы уже собирались уходить без тебя, говнюк, — прорычал Койн. Главарь надел кожаную куртку, распахнутую так, чтобы был виден прищурившийся, хмурый Путин. Койн уже натянул на голову шлем-маску, но лицо пока не закрыл.

— Ты свой пистолет не забыл, говнюк? — спросил Джин Ди, издав тонкий, чуть ли не истерический смешок.

Вэл щелкнул высокого паренька по щеке двумя пальцами.

— Эй! — воскликнул Джин Ди.

Койн рассмеялся.

— Здесь только я называю Боттома говнюком. А больше никто. Застегни ширинку, прыщавый.

Джин Ди опустил взгляд. Остальные ребята рассмеялись — слишком громко. Все, казалось, были на взводе.

— Фонарик взял? — спросил Койн.

Здесь, за больничным контейнером для отходов, он держал свой громоздкий ижмашевский пистолет открыто, не пряча. Уже настал вечер, но еще не стемнело, и любой из заехавших на парковку мог увидеть оружие в его руках.

Вэл поднял фонарик.

— Идем, — сказал Койн.

Динджин откинул крышку ливневки. Все стали по одному спускаться в сырой, темный лаз. Койн двигался впереди. Они прошли около полумили к центру города по лабиринту, полному ответвлений и поворотов, которые раньше запомнили, но никак не пометили. Все помалкивали; лучи фонариков плясали на бетонных стенах, покрытых плесенью и множеством меток. Неподалеку от входа, в сухом и пыльном туннеле, под ногами у них захрустели ампулы флэшбэка; рядом валялись обрывки туалетной бумаги, старые матрасы и использованные презервативы. Ребята брезгливо обошли все это.

Вэл удивился тому, что явились все восемь человек. Неужели младшие — Тухи, Костолом, Манк и Динджин — не понимали, на что идут?

А остальные — Сули, Джин Ди, даже Койн?

А сам-то он понимает? Если да, то почему все-таки пришел?

Они добрались до люка у Центра исполнительских искусств быстрее, чем желал бы Вэл.

— Выключите фонарики, — прошипел Койн. — И опустите шлем-маски на лица.

— Да еще десять минут… — начал было Сули.

— Заткнись и делай, что говорят, — оборвал его Койн.

Ребята опустили маски. Запах и прикосновение к лицу влажной шерсти не понравились Вэлу. Сначала наступила полная темнота — Вэл ничего не видел, и от внезапного приступа паники у него забурчало в животе. Но потом глаза ребят стали привыкать к свету, что просачивался сквозь щели в закрытых металлических панелях; они начали различать темные силуэты друг друга. Вэл чувствовал кого-то рядом с собой — Манка? — чувствовал, как от страха и тревоги у парня дрожат руки и все тело.

Койн, подталкивая и подпихивая напарников, согнал их в кучку, как можно ближе к решетке и стальным створкам. Вытягивая шеи и просовывая головы через решетку, они могли кое-что видеть сквозь шесть тонких щелей — очень немногое. Младшие ребята по очереди подходили к двум выделенным им щелям.

Когда Вэл заглянул в щель, ему показалось, что сердце его пустилось в гонку, финал которой — смерть. Снаружи уже скопились люди и машины, хотя главное парковочное пространство, в десяти-двенадцати футах от люка, оставалось незанятым. Голоса, шум машин, крики репортеров и фотографов и гул толпы, казалось, обволакивали их, несмотря на барьеры из бетона и стали. Раньше — все то время, что они перепиливали прутья решетки и проверяли, откроет ли койновский ключ створки, — 2-я улица была пуста, а редкие ночные машины на Гранд-авеню, казалось, проносятся где-то далеко-далеко.

Теперь все стало иначе.

И о чем они только думали? Вэл знал, что до этого момента все было лишь мальчишескими фантазиями — игры в пиратов в пещере с настоящим оружием, — но теперь все происходило взаправду.

— Койн, — прошептал Вэл. — Мы не можем…

Тот ударил приятеля в лицо кулаком, и Вэл тяжело осел вместе со своей «береттой» на ремне. Необычное квадратное дуло ижмашевского автомата больно прижалось к его щеке.

— А ну заткнись, сука, — прошипел Койн. — Или я прикончу тебя на хер, здесь и сейчас.

Вэл знал, что такие автоматы стреляют очень тихо, издавая разве что свист. Койн мог рискнуть и пренебречь этим шумом… Да, понял Вэл, захлестнутый волной тошнотворной уверенности, Койн непременно рискнет, наплюет на свистящий звук и прикончит его здесь и сейчас. Одновременно Вэл понял, что Койн изначально собирался убить его этим вечером. А может, и перестрелять под шумок всех остальных парней.

«Беретта» Вэла висела у него на ремне, под спортивным свитером с капюшоном и фланелевой рубашкой. Не успев нащупать в темноте оружие, он услышал, как Койн щелкает чем-то… скорее всего, предохранителем. Следующий звук будет последним в его жизни…

— Он здесь! — воскликнул Манк. — Лимузин приехал.

— Что? — прошептал Койн. — Слишком рано. Еще три минуты…

Он явно смотрел на свои дорогие часы.

— Он выходит! — прокричал Джин Ди.

Теперь уже никто не пытался соблюдать тишину. Висячий замок отперли, цепочку сняли, и теперь шестеро парней, отталкивая друг друга, тянулись к четырехфутовым отрезкам прутьев решетки, которые заблаговременно оставили у стены, под входом в ливневку. В ранние утренние часы они тренировались в распахивании стальных створок при помощи этих коротких металлических стержней. Манк и Динджин тогда стояли снаружи, готовые броситься вперед и снова захлопнуть створки.

— Это он! — завопил Сулли у одной из щелей. — Омура!

— Заткнись! Заткнись! — прошипел Койн, но уже ничего не мог поделать — события развивались сами собой.

Теперь, по крайней мере, ижмашевское оружие больше не было нацелено Вэлу в голову. Он перевел дыхание и начал отползать на спине в место потемнее, на расстоянии нескольких ярдов от решетки.

Ребята научились тихо откидывать панели, действуя сообща, но теперь тыкали стержнями в стальные листы, стараясь открыть створки чуть ли не вслепую. Те заскрежетали, заскрипели и начали подаваться. Свет уличных фонарей, автомобильных фар, телевизионных прожекторов и фотовспышек хлынул в туннель, ослепил восемь пар глаз, приспособившихся к почти полной темноте.

— Огонь! Огонь! Огонь! — завопил Костолом, борясь с бойком своего тяжелого «магнума» калибра 9 мм.

— Нет, стой, стой, стой! — прокричал Койн.

«И что же он замыслил?» — тупо подумал Вэл.

Неважно, он больше не мог ждать, чтобы выяснить это. С трудом поднявшись на ноги, он побежал к повороту туннеля.

— Сука! — завопил Койн и выстрелил в него из автомата.

Остальные восприняли это как приказ открыть огонь. В гулком бетонном туннеле раздались оглушительные до ужаса выстрелы из шести пистолетов одновременно. Правая створка перед Джином Ди даже не раскрылась до конца, и его пули выбивали искры из стали. Остальные ребята пихались и подпрыгивали, пытаясь палить в четырехфутовое отверстие между открытыми не до конца створками.

Вэл добежал до поворота в туннеле и рухнул на землю как раз в тот момент, когда Койн выстрелил. Около пятидесяти стреловидных пуль с заусеницами врезались в стену и, срикошетировав, полетели дальше по туннелю. Не успей Вэл добраться до поворота, он был бы мертв. Продолжи Вэл бежать, пули разорвали бы его в клочья, и он был бы мертв.

Теперь Койн кричал вместе со всеми остальными и явно стрелял в зазор между створками, одновременно толкая других ребят, чтобы те оказались перед ним. Вэл знал это: он должен был увидеть, что там происходит — пусть и понимал, что ничего глупее не придумать, — а потому выглянул за утыканный колючками угол.

Кто-то — возможно, охранники Омуры — вел ответный огонь. Вэл увидел, как бритая голова Тухи взорвалась красно-серыми брызгами и его худое тело, ударившись о Костолома, сползло вниз. Динджин выкрикнул что-то, а потом, сраженный пулей, рухнул вниз, как мешок с картошкой. Никаких театральных полетов, виденных Вэлом в миллионах фильмов, — лишь мертвое, бесповоротное, тошнотворное падение подстреленного парня.

— Стреляйте! Стреляйте! — прокричал Койн жутким фальцетом.

Отпрянув от выхода, он опустил свой автомат, целясь в спины сбившихся в кучу, орущих, стреляющих приятелей.

Ну его в жопу. Вэл развернулся и побежал со всех ног. Только ударившись о бетонную стену, он понял, что выронил фонарик. Пришлось нестись вслепую в темноте. На следующем разветвлении надо было свернуть налево, в узкий боковой ход, — но в такой темноте ничего не найти. Конец.

Вэл собрался с силами, тряхнул головой и в этот момент увидел вспышку ярче солнца, а потом звук — самый ужасный из всех, слышанных им. Ударная волна подхватила его и отбросила на пятнадцать футов вдоль по главному коридору. Он смутно понимал, что кожа на его локтях и коленях ободралась при ударе и скольжении по цементному полу, что джинсы и спортивный свитер порвались.

Пламя бушевало и расцветало в туннеле позади Вэла, за первым поворотом. Он разглядел какую-то жуткую фигуру — человек приземлился в том самом месте, где сам он находился считаные секунды назад. Потом Вэла настигла вторая ударная волна, отбросив еще на десять футов.

Теперь он мог видеть.

Вэл стянул с себя шлем-маску и вытащил «беретту». Когда он бежал, пистолет был под шерстяным свитером. Туннель ливневки освещался невидимым красно-оранжевым пламенем, и тень Вэла металась перед ним, пока он несся со всех ног, порой пригибаясь, чтобы не удариться о торчащую арматуру, и слыша беспорядочные взрывы в тридцати ярдах позади себя.

Наверное, кто-то снаружи выстрелил из реактивного гранатомета. Или чего-то похожего. Если так, то никто из ребят, оставшихся в первом отрезке туннеля, не уцелел.

Мужские выкрики. Новые выстрелы. Охранники, копы или военные были здесь, в ливневке, как и Вэл. Превосходная идея: задержать преследователей, оставив часть внутренней решетки, — работала где-то с полминуты. Кто-то просто взорвал к чертям стальные панели, решетку ливневки, парней — вообще всё.

И преследователи оказались внутри ливневки.

Вэл бежал с такой скоростью и дышал так тяжело, что чуть было не пронесся мимо уходящего влево узкого ответвления. Он притормозил. Подошвы кроссовок заскользили по полу. Вэл вернулся назад и свернул налево.

Свет пламени тускнел у него за спиной. В тесном проходе — Вэл едва не задевал стенки плечами — стояла темень.

Чтобы попасть на уровень выше, а оттуда к выходу, следовало найти узкий лаз наверх с металлическими ступенями. Но в такой темноте Вэл не мог его увидеть.

Снова крики. Теперь люди оказались в том же ответвлении, что и Вэл, стреляя вдоль туннеля. У них были автоматы.

«Конечно же, у них автоматы, придурок».

Единственное, что мог сделать Вэл, если хотел найти вертикальный ход, — это подпрыгивать через каждые несколько шагов, пытаясь нащупать потолок свободной левой рукой. В правой руке он все еще держал шлем-маску и «беретту». Шанс проскочить мимо небольшого отверстия был высок, но Вэл ни за что не собирался снижать скорость.

Беда в том, что раньше Вэл проверял это ответвление: оно заканчивалось тупиком, ярдах в тридцати после нужного ему вертикального хода.

Снова крики за спиной. Грохот ботинок по цементу, множества ботинок. Чей-то голос разносился по проходу, хотя разобрать слов Вэл не мог.

Они все мертвы. Койн, Манк, Джин Ди, Сулли, Тухи, Костолом, Динджин. Все.

Пальцы его левой руки нащупали пустоту.

Вэл резко остановился, сделал шаг назад, прикинул, где могут находиться ступеньки, и прыгнул вслепую.

Левая его рука ухватилась за ступеньку, но вес тела чуть не вырвал предплечье из сустава. Он выронил «беретту» и шлем-маску, успел кое-как подхватить и то и другое, подставив колени, и этой же рукой нащупал следующую ступеньку, изо всех сил стараясь не выронить пистолет, хотя тремя пальцами правой руки уже держался за нее.

Вэл поднимался, ногами нащупывая ступеньки. Наконец он оказался уровнем выше и перевалился на сухой бетонный пол коридора, идущего на восток. Дыхание его взметало с пола пыль, ударявшую в лицо.

Несмотря на идущую кровь и боль во всем теле, — хотя он и был уверен, что ни одна из стреловидных пуль не попала в него, — Вэл поднялся на ноги и двинулся по коридору, ведя левой рукой по южной стене туннеля. Слава богу, туннель шел только в одну сторону от вертикального лаза, по которому он поднялся. Если бы еще пришлось выбирать направление в полной темноте, он наверняка бы потерялся.

Вэл прошел меньше сотни футов, когда услышал, как сзади и справа кто-то скользнул, шурша.

Крыса?

Но не успел он подумать об этом, как был ослеплен лучом фонаря, направленным ему прямо в глаза.

Копы! Позволят ли ему сдаться или сразу пристрелят? Если ребята, паля наобум, все же попали в советника Омуру, то Вэл, пожалуй, знал ответ.

И все же он начал поднимать руки, чтобы сдаться, когда голос Билли Койна за слепящим кругом света произнес:

— Я всегда знал, что ты полное говно, Вэл.

Невероятно, нелепо — но Вэл, испуганный, хотя и не впавший в панику, тут же вспомнил сцены из старых фильмов про Джеймса Бонда, Борна и Курца, которые смотрел с предком. «Главная ошибка всех негодяев, — говорил тот, сидя на диване вместе с Вэлом; их разделяло ведерко попкорна, — в том, что они говорят, говорят, говорят. Объясняют, продолжают говорить, вместо того чтобы пристрелить главного героя и покончить со всем этим».

— Я завтра буду флэшбэчить на это в самолете, которым улетаю в Москву вместе с матерью. Первым классом, слышь, гадина? — сказал Койн все еще высоким, жутким голосом: адреналин, хлынувший в кровь при стрельбе, еще не ушел из нее. — Я буду представлять себе, как сотня стреловидных пуль разрывает твое говенное хлипкое тело…

Вэл выстрелил из «беретты», спрятанной под намотанной на руку шлем-маской.

— Ой, — сказал Койн и уронил фонарик, который ударился о пол металлической частью и не разбился.

Луч света покатился неторопливым кружочком.

Вэл метнулся вправо, стараясь выйти из освещенной зоны. Фонарик двигался слишком быстро, но луч, осветив Вэла лишь на мгновение, покатился дальше. Он упал на одно колено и уперся в него правой рукой, стараясь целиться низко.

Луч фонарика остановился, осветив Койна. Тот стоял на коленях, опираясь на большой ижмашевский автомат, точно на костыль, и смотрел на собственную грудь. Над бледной бровью Владимира Путина и чуть правее нее расползалось красное пятнышко. Койн поднял взгляд. По его лицу гуляла глупая самодовольная ухмылка.

— Ты в меня попал.

В голосе Койна слышалось почти что недоумение. Он попытался поднять тяжелый, громоздкий автомат.

Вэл не думал, что у Койна хватит сил поднять оружие и прицелиться, но проверять не хотелось. Он выстрелил в Койна снова — на этот раз в горло.

Голова Койна откинулась назад, шея разорвалась, и он рухнул вперед, в круг света от фонарика. Звук его клацнувших зубов, когда он с отвисшей челюстью упал ничком, навсегда останется с Вэлом.

Новые крики сзади и снизу.

Вэл дышал так, словно пробежал стометровку. Он чувствовал, как по телу расползается странная немота, и засомневался, сможет ли он идти дальше, а тем более пробежать требуемое расстояние. Схватив фонарик, он начал поворачиваться, когда голос, исходивший от тела Койна, сказал по-русски:

— Ty rasstrelyal nas ublyudok!

Вэл развернулся и присел, выставив перед собой «беретту». Койн лежал неподвижно, лицом вниз. Лужа крови все расплывалась.

Не без опаски подойдя ближе, Вэл подцепил правое плечо Койна носком кроссовки и перевернул его.

Остекленевшие глаза мертвеца были широко раскрыты, как и рот с выбитыми передними зубами. От второго выстрела голова практически отвалилась.

Владимир Путин ухмылялся, глядя на Вэла. Его тонкогубый маленький рот проворчал:

— Ty ubil nas, svoloch. Vy proklyatye, долбаные, parshivye…

Зная, что только даром тратит пулю, Вэл тем не менее выстрелил Путину прямо в переносицу, между глаз-бусинок.

Искусственный интеллект замолчал.

Голоса теперь доносились снизу, через колодец. Возможно, преследователи не заметили вертикального лаза. Господи, если бы так оно и было! У Вэла имелось несколько секунд, чтобы добраться до первого поворота.

Он побежал, с фонариком в левой руке и «береттой» в правой.

1.09

Денвер и «Курс-филд»

14 сентября, вторник

Когда Ник служил в денверской полиции, там никто и никогда не осмеливался расшифровать инициалы женщины-детектива К. Т. Линкольн на женственный, нежный манер — типа «Кати». По крайней мере — в ее присутствии. Если кто и называл детектива Линкольн по имени, то всегда говорил «К… Т.», делая между инициалами уважительную паузу — если не из опасения, то хотя бы для разделения взрывных согласных. Ходили слухи, будто никто — ни капитан, ни комиссар, ни даже начальник отдела кадров — не знает, что они обозначают. За спиной у К. Т. высказывались всякие грязные и сексистские предположения. Мужчины ее побаивались, а — как быстро обнаружил Ник, став напарником К. Т., — чем неувереннее мужчина, тем легче его напугать.

Ник Боттом никогда не боялся детектива первого ранга К. Т. Линкольн; но, может быть, это объяснялось их успешной работой в паре.

Но теперь, когда она широким шагом подходила к выгородке в дальнем углу ресторана «Денвер дайнер», где ее ждал Ник, он отчасти испытал неуверенность и тревогу при виде ее хмурого лица. Он знал, что эта цветная женщина с суровыми чертами, волосами в мелкую кудряшку и ростом в шесть футов два дюйма всегда носит на бедре девятимиллиметровый «глок»; это вовсе не способствовало уменьшению беспокойства.

— Я заказал тебе кофе — сейчас принесут, — сказал Ник, когда К. Т. села напротив него.

Они нередко завтракали здесь после ночного дежурства в Денверском центре. Дара никогда против этого не возражала. Как и спутница К. Т. Ник не видел К. Т. и не говорил с ней почти пять лет. Она за это время получила повышение — чин лейтенанта и должность главы отдела… которые полагались Нику, не стань он флэшнаркоманом и не обделайся всюду, где только можно и нельзя.

— Не хочу кофе, — холодно сказала К. Т. — И на вопрос, который ты собираешься задать, я отвечаю «нет». Есть что-нибудь еще, мистер Боттом? У меня назначена встреча с ребятами Дельвеккьо из отдела быстрого реагирования. Мне пора отчаливать.

«Что, этот кретин Дельвеккьо возглавляет теперь ОБР?» — подумал Ник.

— Это на какой вопрос ответ? Я у тебя еще ничего не спросил, К. Т. И что, по-твоему, я собираюсь спросить?

— Я не буду твоим снайпер-секундантом сегодня на «Курс-филде», — ответила лейтенант.

Хотя Ник ни разу не подъезжал к К. Т. Линкольн, он всегда считал ее привлекательной женщиной, несмотря на ее рост, суровое лицо и короткие, непослушные волосы. Ник как-то сказал Даре: он вполне может себе представить, что К. Т. — потомок Авраама Линкольна, если у того была связь с красивой черной женщиной цвета кофе с молоком, как у К. Т., и язвительным характером. Подобно Линкольну (несмотря на то, что второразрядные историки, в отчаянных поисках свежего взгляда на самого популярного американского президента, распускали всяческие слухи), К. Т. Линкольн в любовных делах предпочитала женщин.

Но больше всего угрюмая, молчаливая начальница отдела напоминала канонизированного президента глубоко посаженными, темными, до странности линкольновскими (и лишь изредка благожелательными) карими глазами.

— Откуда ты знаешь, что я иду на «Курс»? — спросил Ник.

— Ты что — меня за дуру держишь? Вся полиция знает, как ты пыжишься изо всех сил и выставляешь себя идиотом, услуживая Накамуре. Думаешь, через советника можно добиться того, что губернатор разрешит увидеть Оза, Дина, Делроя Ниггера Брауна и всех остальных кретинов, — а полиция ничего не узнает? Спустись с небес на землю, Боттом.

— А что — «Ник» уже не катит? — спросил Ник.

— Ник утонул на дне ампулы с флэшбэком, — отрезала К. Т.

Уязвленный Ник ответил:

— У меня есть снайпер-секундант для «Курса».

— Один из головорезов Накамуры. Отлично. Значит, я тебе не нужна. Если нет других вопросов…

И К. Т. двинулась прочь из выгородки.

Но на пути у нее встала официантка, которая принесла кофе и большой завтрак для Ника: яйца, бекон и картофельные оладьи. Ник торопливо проговорил:

— Я хотел поговорить о Даре.

Экс-напарница Ника замерла, потом села.

— Что ты хочешь сказать о Даре? — резко спросила К. Т., когда официантка наполнила их чашки и ушла.

— Дэнни Оз, израильский поэт, которого Кэйго Накамура расспрашивал в числе последних…

— Я помню, кто такой Дэнни.

— …сказал мне вчера, что в день их с Кэйго встречи он видел Дару и незнакомого ему толстого, лысого типа — вероятно, помощника окружного прокурора Харви Коэна. Мне нужно знать, почему она была там, К. Т.

К. Т. подняла чашку обеими руками и медленно отхлебнула, явно давая себе время поразмыслить.

— Оз ни разу не говорил о твоей жене во время остальных пяти расследований убийства Кэйго, — негромко сказала она.

— Пяти? — переспросил Ник. — Пяти? Я знал только о нашем совместном расследовании с ФБР и еще об одном, которое проводили японцы года два спустя.

— С тех пор было еще три, — сказала К. Т., глядя в свою чашку. — ДВБ-шное три года назад, потом опять наше, после того как губернатор вставил клизму Пенья-младшему. И полтора года назад делом опять занялись ФБР с ЦРУ или черт их поймет с кем. С секретной группой, которая может совать нос в грязные углы, обычно недоступные для федералов.

— Значит, мое расследование будет шестым за шесть лет, — пробормотал Ник.

— Пятым с одной сотой, — отрезала К. Т., на лице которой мелькнуло несвойственное ей выражение — вроде сожаления о сказанном.

Но Ник только кивнул.

— Почему Накамура нанял меня, после того как все эти мощные структуры не смогли ничего выяснить? Хотя вообще-то мне все равно… Я просто хочу знать, почему Дара и Харви Коэн были в «Шести флагах» в тот сентябрьский день. И еще есть вероятность, что она пришла на вечеринку в ЛоДо в ночь убийства Кэйго.

К. Т. подняла на него глаза.

— В логово Кэйго? Это невозможно, Ник. При каждом расследовании списки гостей и видеозаписи просматривали вдоль и поперек. Черт побери, люди Накамуры даже воссоздали все происходившее в трехмерном варианте. Никаких следов Дары.

— Воссоздавали компьютеры, — раздраженно возразил Ник. — Компьютеры зависят от той информации, что в них вводится. А на одной из записей, сделанной внешней видеокамерой, мелькнуло лицо… кого-то… похожего на Дару. На расстоянии в пол квартал а и по другую сторону улицы. В тот момент, когда все стали спешно выметаться, чтобы не встретиться с полицией.

К. Т. покачала головой.

— Технари из ФБР и других контор увеличили все кадры наружной съемки. Никого, кто мог бы представлять интерес для следствия.

— Понимаешь, — Ник расставлял слова так, будто засовывал пули в барабан револьвера, — может, моя покойная жена и не представляет интереса для следствия. Но для меня-то представляет. Мне нужно знать, почему она была в «Шести флагах» в тот день — а потом, возможно, на вечеринке. А для этого мне требуется твоя помощь, К. Т.

Та откинулась к спинке, так что расстояние между ними увеличилось.

— Господи Иисусе, Ник. Ты начитался и насмотрелся всяких историй про частных детективов, где разжалованный полицейский пользуется услугами приятеля, который остался в полиции и делает для него всю тяжелую работу. Между прочим, реальному полицейскому в реальном мире это грозит потерей значка. А я больше тебе не приятель, Ник Боттом, и даже если бы им была, все равно не сделала бы этого.

— Ты была подругой Дары, — решительно сказал Ник, соединив ладони и направив указательные пальцы на К. Т., как ствол пистолета. — Или вела себя, как ее подруга, в те дни.

— Пошел ты в жопу, Боттом.

— И ты туда же, Линкольн. Тебя волнует не потеря значка. Тебя волнует, что ты не получишь очередного повышения. А кем ты станешь потом, К. Т.? Комиссаром? Мэром? Королевой Колорадо?

Ник выбрал выгородку в дальнем углу ресторана, у туалетов, подальше от окон и утренних толп, но люди все равно поворачивались и поглядывали в их сторону из-за стенок своих выгородок. Он подался поближе к женщине и прошептал:

— Мне нужна твоя помощь, К. Т.

Лейтенант смотрела на него все так же холодно, разве что чуть прищурилась.

— Знаешь, что тебе нужно, Ник? Побриться, постричься, почистить зубы и похудеть фунтов на двадцать пять. Новый костюм и галстук тоже не помешают.

Ник почувствовал, как у него екнуло в груди, но ничем не показал этого.

— Мне нужна твоя помощь, К. Т. Мне нужно знать, почему Дара была в «Шести флагах». И была ли она рядом с домом Кэйго в ту ночь.

— Она тебе никогда не говорила, что Коэн или окружной прокурор интересуются всем, связанным с Кэйго Накамурой?

— Ничего такого я не помню. Я просматриваю эти дни один за другим с помощью флэшбэка, и все, что она говорит или не говорит, теперь кажется мне подозрительным. Мне надо поговорить с тогдашним окружным прокурором Ортегой.

— С Мэнни Ортегой? — К. Т. фыркнула и ухватила ломтик бекона с тарелки Ника. — Какой толк встречаться с мэром и спрашивать его о деле, о котором шесть лет назад он мог даже и не знать? В городе говорят, что для Ортеги мэрство в Денвере — лишь ступенька в карьере. У него амбиции национального масштаба.

— Насрать на Ортегу с его национальными амбициями, — прошипел Ник. — Мне нужно знать, почему Харви Коэн оказался с Дарой в «Шести флагах» именно в тот день. Над чем таким он работал?

— Может, встречу с Ортегой лучше устроить через советника? — предположила К. Т. — Но твое… расследование… уже никак не связано с поисками убийцы Накамуры.

— Не знаю, — откровенно сказал Ник. — Знаю только, что мне сейчас наплевать, кто убил парнишку, если это не имеет отношения к Даре. И к… так называемой катастрофе, в которой она погибла.

Густые брови К. Т. взлетели вверх.

— Так называемой? Ты хочешь сказать, что авария, в которой погибли Дара и Харви, не была просто несчастным случаем?

Ник пожал плечами и опустил взгляд на остывающую и затвердевающую пищу.

— Пять с половиной лет назад дорожный патруль, шериф, денверская полиция — все предоставили тебе результаты расследования катастрофы. Я это знаю. Машины на шоссе ехали с большой скоростью, когда Коэн начал съезжать с I-двадцать пять на Восточную Пятьдесят восьмую авеню. Харви и сам всегда очень быстро ездил по городу. Пожилая пара в бьюиковском мерине перед ними резко остановилась. Беспричинно… кто-то перед ними замедлил ход, и они ударили по тормозам — старики часто так ездят. Харви не успел остановиться вовремя или обойти их, как и водитель фуры за ним. Все три машины врезались в ограждение. В пожаре погибли и пожилая пара, и водитель фуры. Бога ради, Ник, что тут может быть, кроме несчастного случая?

Он посмотрел на нее налитыми кровью глазами.

— Ты когда-нибудь слышала о подставах, К. Т.?

Лейтенант фыркнула.

— Конечно. Старая схема выколачивания денег из страховых компаний. Но я не знаю случаев, чтобы в автомобиле, тормозящем перед машиной лоха, сидела пожилая пара англосаксов, ни разу не нарушавшая правил. И чтобы ударяющая машина была громадной фурой. И чтобы мошенники добровольно согласились сгореть. Придумай что-нибудь получше, Ник.

— Откуда они ехали, К. Т.?

— Кто?

— Харви и Дара. Откуда они ехали, когда произошел «несчастный случай»?

— В протоколе, кажется, было написано, что с ланча, — сказала К. Т. внезапно усталым голосом.

— К тому времени Харви с Дарой три с лишним часа как уехали из офиса, — проворчал Ник. — Чертовски долгий ланч. И куда они направлялись? В офисе окружного прокурора тогда заявили, что они собирались взять показания у кого-то в Глоубвиле, и больше никаких подробностей. Кто, черт побери, ездит в Глоубвиль, чтобы брать показания?

— Полагаю, помощник окружного прокурора со своими людьми, если им нужно взять показания у глоубвильца, — заметила К. Т. — Почему ты не задал эти вопросы тогда?

— Тогда они не казались мне важными. Тогда мне ничто не казалось важным.

К. Т. посмотрела на свои сильные пальцы, лежавшие на столешнице.

— Чтобы получить эту информацию, тебе придется встретиться с Ортегой и нынешним окружным прокурором, — очень тихо сказала она. — Чего ты хочешь от меня?

— Для начала достань все, что дорожный патруль, люди шерифа и полицейские не показали мне шесть лет назад, — ответил Ник. — И все то из офиса коронера, чего я не видел.

Она смотрела на него несколько долгих секунд и наконец спросила:

— Ник, ты и в самом деле хочешь увидеть фотографии с места катастрофы — искалеченное, обгорелое тело Дары?

— Да, — сказал Ник, свирепо глядя на нее. — Хочу. А еще фотографии тел Харви, пожилой пары и водителя фуры. И мне нужно увидеть все, что есть в полиции об участниках этого происшествия. Я хочу знать все, что известно об этом водиле и о старых пердунах.

— Больше ничего?

— Нет, еще кое-что. Мне нужно, чтобы ты разузнала, не интересовался ли какой-нибудь отдел полиции, или ФБР, или еще кто, чем занимался Кэйго Накамура перед убийством… Мне нужно все, что могло заинтересовать окружную прокуратуру и вызвать приезд Дары и Харви в «Шесть флагов» в тот сентябрьский день.

— Это будет непросто.

— Ты начальник отдела, лейтенант Линкольн, — сказал Ник. — Когда мы оба были детективами второго ранга, то считали, что выше начальника отдела только Господь Бог.

— Неужели? — К. Т. пристально поглядела на него. — Так вот, это не так. — Она снова двинулась прочь из выгородки. — У тебя все тот же телефонный номер?

— Да, — сказал Ник, но, подумав, тут же прибавил:

— Слушай, лучше всего нам встретиться с глазу на глаз, как сейчас. И лучше ксерокопии, чем файлы.

К. Т. остановилась и наклонила голову.

— Впадаешь в паранойю?

— Даже у параноиков есть враги, К. Т. Если ФБР и ЦРУ возвращаются к этому делу, очень вероятно, что они подозревают существование заговора против Накамуры с его холдингами. Заговора со стороны всяких там японских корпораций.

К. Т., теперь стоявшая рядом с выгородкой, наклонилась и понизила голос:

— Будет опасно, Ник. Для тебя и для меня. После Дня, когда настал трындец, японцы почти что вернулись к феодализму. Ты же знаешь. Эти корпоративные объединения — кэйрэцу — похожи на феодальные княжества. Ты ведь слышал о возрождении кэйрэцу в Японии?

— Конечно.

— Тогда ты должен помнить, что премьер-министр и члены японского парламента — всего лишь пешки. Главы этих объединений-кэйрэцу, вроде Хироси Накамуры, которые к тому же возглавляют возрожденные семейные концерны-дзайбацу, — каждый из них хочет стать сёгуном новой Сферы взаимного процветания Юго-Восточной Азии. В нее японцы намерены включить Китай и остальные азиатские страны. Накамура — советник Америки, а значит — одна из главных фигур в том феодальном кошмаре, который эти самураи-бизнесмены называют культурой. В этих кэйрэцу и дзайбацу убийство всегда считалось частью честной игры. Не нужно тебе вмешиваться в их войны, Ник.

Ник посмотрел на нее. Их разделяло совсем небольшое расстояние, и Ник чувствовал тот же еле уловимый аромат, что и во времена их совместной работы на 16-й улице.

— Я не могу не вмешаться, К. Т. Если есть хоть малейшая вероятность того, что в это дело вмешалась Дара, то должен и я.

К. Т. Линкольн выпрямилась и теперь, казалось, смотрела на пустую стену за выгородкой, но не уходила. Несколько секунд спустя она спросила:

— Знаешь, почему я из тех всего лишь пяти процентов американцев, которые никогда не пользовались флэшбэком?

— Ты из амишей?[74]

Его бывшая напарница не улыбнулась.

— Нет. Просто у меня и без того много важных мертвецов, на которых я трачу большую часть времени, пока страна дуреет от этого долбаного наркотика. Я прочла в отчете, что ты вчера встречался с этим гугловским недоумком Дереком Дином. Значит, ты понимаешь, куда ведет эта привычка — жить ложной жизнью с мертвецами. Каждый час под флэшбэком — это час, вычеркнутый из реальной жизни.

Ник, не моргая, смотрел на нее. Когда он заговорил, голос его звучал твердо, бесстрастно.

— О какой реальной жизни ты говоришь, К. Т.?

Та на секунду закрыла глаза, потом развернулась, собираясь уходить, но задержалась и сказала через плечо:

— Будь осторожен сегодня на «Курс-филде». У нас есть сведения, что Хидэки Сато, которого ты выбрал себе в снайпер-секунданты, — один из киллеров на службе дзайбацу, о которых мы говорили.

— Хорошо. Значит, он не промахнется. Позвони мне, когда что-нибудь найдешь, и мы встретимся снова.

Лейтенант Линкольн покинула ресторан той же уверенно-агрессивной походкой, которой вошла.

С оружием на «Курс-филд» не пускали, а потому Ник провел больше получаса, облачаясь в бронекостюм из кевлара-плюс. Костюм обволакивал все тело под уличной одеждой, а также шею и голову — словно шлем-маска, внахлест покрытая чешуйками из легкого пулеотражающего металла. Лицо оставалось незащищенным, и какой-нибудь здешний обитатель легко мог прикончить Ника — в тюрьме «Курс-филд» имелись пистолеты, заточки, топорики, шила, дубинки и настоящие боевые ножи. Но к-плюс отражал удары большинства клинков, а при удаче позволял вступить в игру снайпер-секунданту.

Однако длинный клинок, со скоростью молнии посланный в глазницу тренированной, умелой рукой нациста тела — такие попадались среди обитателей тюрьмы, — мог сработать не хуже пули. Эти закоренелые преступники из «Курс-филда» были самыми накачанными и сильными людьми в штате Колорадо.

— Здесь только мужчины? — спросил Сато. Директор тюрьмы Билл Полански, главный конвойный и командир отряда снайперов Пол Кампос наблюдали, как Ник облачается в бронеодежду. Полански принадлежал к спокойным, но обстоятельным администраторам среднего звена: в системе образования он к сорока пяти годам стал бы директором или был на грани того, чтобы вышибить себе мозги.

Кампос, с коротко стриженными седыми кудрями и морским загаром, принадлежал к тем, кто вышибет мозги у кого угодно, только не у себя. Без всякого удовольствия, но предельно умело.

— Только мужчины, — ответил директор Полански. — У нас здесь нет настоящих стационарных камер… разве что штрафные изоляторы под трибунами. Женщины помещаются неподалеку, в бывшем «Пепси-центре».

— Я, бывало, смотрел там, как «Самородки» играют с «Лавиной», — сказал Кампос. — А один раз слышал Брюса Спрингстина.[75] Вы умеете обращаться с этой винтовкой, мистер Сато?

Японец крякнул и кивнул.

Натягивая кевлар-плюс на гениталии, Ник посмотрел на незаряженное оружие, которое взвешивал в руке Сато. Это была снайперская винтовка М40А6 с продольно-скользящим затвором — такими все еще пользовались морпехи. Ник увидел, что у нее съемный магазин на пять патронов. Предельное расстояние для стрельбы на «Курс-филде» было относительно невелико — футов пятьсот пятьдесят максимум. Поэтому тюремные снайперы вполне обоснованно пользовались бывшими натовскими патронами 7,62 х 51 мм, более легкими по сравнению с тяжелыми бронебойными калибра 12,7 мм.

Кампос постучал по прицелу.

— Это «Полис Марксмен II L» — модернизированный «Шмидт-и-Бендер 3-12 x 50» с подсветкой визирных нитей. Режим дневной стрельбы. Возможно, вам придется стрелять в теневую зону под вторым навесом, где живет Д. Ниггер Браун, но прицелу хватит света для обеспечения четкости, даже если солнце скроется за облаками. — Кампос помолчал. — Вы пользовались этим оружием раньше, сэр?

— Да, пользовался, — сказал Сато и установил винтовку на двуногую опору, стоявшую на столе.

— Желательно обойтись без смертных случаев, — устало произнес Полански, когда Ник натягивал на голову кевларовую шлем-маску. — Штат Колорадо отказался от смертной казни много лет назад и никогда не рассматривал возможность ее восстановления. Каждый застреленный вами заключенный — это куча бумажной работы для нас. Вообще-то после смерти заключенного возни с бумажками куда больше, чем после убийства посетителя.

Сато кивнул. Ник посмотрел сквозь глазные прорези своего нового головного убора. Уши у него были закрыты, но микрофоны принимали наружные звуки, обеспечивая радиосвязь с Сато и остальными, — им отводилась бывшая ложа для прессы. На шлем-маске кроме двустороннего микрофона имелась миниатюрная 3D-камера, так что Сато и прочие могли следить за всем, что Ник видит и слышит… если только ему не отрежут голову и не утащат куда-нибудь.

Ник принялся натягивать свою уличную одежду, — кевларовые перчатки в последнюю очередь. Полански подошел к нему, включил микрофоны и камеры, отступил в сторону и сложил руки на груди. Вид у директора был мрачный.

— Мы идем навстречу советнику Накамуре, мистер Боттом, но неужели допрос этого конкретного заключенного стоит таких хлопот?

— Может быть, и нет, — сказал Ник.

Закончив одеваться, он пошевелил руками и пальцами, покрутил головой. Ощущение было такое, будто его завернули в усаживающуюся обертку из металлопластика. Тело начинало потеть под кевларовой броней.

— Ну что ж, вперед, — произнес он.


Он прошел через дверь в стене центрального поля и начал долгий путь по игровой площадке. Лачуга Делроя Брауна находилась на первом уровне, за основной базой, на полпути до конца поля. Наркодилер со сроком всего в три года, Браун вообще-то не заслуживал такого хорошего места, но у него были и другие отсидки, за более серьезные преступления; кроме того, он имел здесь дружков.

Ник не оглядывался через плечо, но знал, что Сато стоит за зеркальным пуленепробиваемым стеклом помещения на втором уровне, где прежде был ВИП-ресторан. Теперь его превратили в снайперское гнездо.

Когда «Курс-филд» превратили в тюрьму под открытым небом, игровое поле первое время оставалось незанятым и предназначалось для физических упражнений. Теперь и внутреннее, и внешнее поля[76] (травы на том и другом не осталось) были заставлены палатками из одеял, коробками, лачугами из подобранных на свалке листов жести, сооружениями из всевозможных отходов. Здесь жили новички и всякая шваль, чьи убогие жилища не имели защиты от непогоды. Над «Курс-филдом» никогда не было крыши — ни съемной, ни какой-либо другой. Черным заключенным достались лучшие места — крытый участок за основной базой, протянувшийся за пределы скамеек запасных первой и второй баз. Белым принадлежали крытые участки в левой части трибун, на первом и на втором ярусах. Латины владели обоими ярусами правой части и открытыми трибунами в центре, которые прежде назывались «Рокпайл».[77] Обитатели этой зоны так и звали ее до сих пор.

Дорогие закрытые люкс-ложи стали помещениями без окон для ВИП-заключенных, которые платили за них директору и охранникам сумасшедшие деньги. А на третьем ярусе выросли лачуги и палатки, где обитали эксцентричные и пожилые заключенные, желавшие лишь одного: чтобы от них отстали на хрен.

От двери в стене центрального поля к основной базе, мимо лачуг, шло нечто вроде тропинки, и Ник зашагал по ней. Из палаток и коробок на него смотрели мрачные лица, но никто не приблизился. Если расстояние между заключенным и посетителем уменьшалось до шести футов, следовало ждать выстрела.

Путь был долгим, и Ник так разогрелся под кевларовой оберткой, что чуть не падал в обморок. Он знал правило: если заключенные, один или несколько, нападают на тебя с колющим оружием — сворачивайся в клубок, закрывай лицо кевларовыми руками, и пусть твой снайпер-секундант делает свое дело, пока тебя пытаются заколоть. Когда всех застрелят, вскакивай на ноги и быстрее света мчись к ближайшему выходу.

Вот только ближайший выход был в четырехстах футах — Ника от него отделяли внутреннее и внешнее поле.

Ник остановился примерно там, где раньше помещалась основная база, и вгляделся в трибуны. Ограничительная сетка осталась на прежнем месте, как в дотюремные времена. Это место поразило Ника: раньше он видел его только в цифровом варианте, наблюдая летом по телевизору за играми «Рокиз».[78] Большинство людей считали, что запрет на посещение зрелищ означает конец профессионального спорта, но трансляции всех спортивных игр и состязаний в цифровом трехмерном формате оказались популярнее живых версий. Одной из причин, вероятно, было мастерство игроков: в новой команде «Колорадо рокиз» числились Данте Бикетте, Ларри Уокер, Андрес Галаррага и Вини Кастилья — все они выступали за команду приблизительно сорока годами ранее. В главной бейсбольной лиге требовалось лишь, чтобы заявленный виртуальный игрок играл за команду когда-либо в прошлом и мог быть воссоздан для игры только за одну из команд. «Бруклин доджерс», например, триумфально вернулись на сцену с Сэнди Куфаксом, Доном Дрисдейлом, Джеки Робинсоном, Дьюком Снайдер, Пи Ви Ризом, Джилом Ходжесом и остальные. Эти «Доджерс» выходили против «Нью-Йорк янкиз», у которых играли Дерек Джетер, Микки Мантл, Роджер Мэрис (настроенный на лучший год своей карьеры), Лу Гериг, Дуайт Гуден и Бейб Рут. О точности соответствия оригиналу виртуальных игроков и составов команд главной лиги шли постоянные споры, но бейсбольные болельщики любили эпоху возрождения. Лишь немногие хотели бы вернуться к накачанным стероидами игрокам последних, отмеченных скандалами десятилетий живой игры.

Ник, как и его старик, обожал бокс и часто смотрел «Пятничные бои», в которых молодой Кассиус Клей дрался, скажем, с Роки Марциано или Джеком Джонсоном…

— Боттом-сан, вы видите? — прошептал голос Сато в ухо Нику. — К вам справа приближается человек.

Ник развернулся.

Незнакомец, направлявшийся к нему из палаточно-хибарочного городка, был высоким, тощим, седоволосым, темнокожим и старым. Одет он был в мешковатые шорты цвета хаки, сандалии и безупречную белую рубашку. Шел старик медленно, но чуть ли не царственной походкой. Остановившись футах в семи от Ника, он раскрыл ладони — мол, руки мои пусты.

— Добро пожаловать, сэр, в наш скромный мир «Курс-филда», sans[79] бейсбол, sans болельщики, sans хот-доги и попкорн, sans пиво «Курс», sans что угодно, кроме осужденных преступников, включая и меня, сэр.

Старик слегка, но не без изящества наклонил голову. Голос его был сочным, басовитым, низким, чарующим — как у некоторых актеров, игравших в шекспировских трагедиях, и у старых спортивных комментаторов.

Ник слабо кивнул, но оглянулся, обшаривая взглядом пространство и задаваясь вопросом, не обман ли это, не хотят ли его зачем-то заманить в ловушку. Двигайся, подсказывал ему мозг. Двигайся, идиот.

— Меня зовут Душевный Папочка, — сказал старик. — А позвольте узнать ваше имя, сэр?

«Двигайся, двигайся»: ничего хорошего не будет, если назвать свое имя выжившему из ума старому преступнику.

— Ник Боттом, — услышал он, словно издалека, собственный голос.

В тот момент, когда отвлекаться было нельзя, его отвлекла какая-то мысль, мелькнувшая в утреннем разговоре с К. Т. Линкольн. Ему показалось, что все это: лачуги, преступники, солнечный свет, старый разоренный стадион, даже сумасшедший старик с удивительным голосом — часть какой-то флэшбэкной реальности, а Ник наблюдает за ней сверху.

«Будешь парить в облаках — тебя быстренько прикончат, кретин».

Душевный Папочка хохотнул тем же самым сочным, низким голосом.

— Что ж, мистер Ник Боттом, вы сегодня оставили ваши ослиные уши дома?

Ник кинул взгляд на старика и чуть подвинулся вправо. Он хотел, чтобы между ними сохранилось прежнее расстояние, чтобы Папочка оказался между Ником и возможным стрелком на трибуне, прямо впереди или чуть правее, и чтобы сам Ник не загораживал старика от выстрела Сато.

Не дождавшись ответа, Душевный Папочка сказал:

— Помните «Сон в летнюю ночь» — слова, которые говорит пробуждающийся Ник Моток? «Я скажу Питеру Клину написать балладу об этом сне. Она будет называться „Сон Мотка“, потому что его не размотать. И я хочу ее спеть в самом конце представления перед герцогом; и, может быть, чтобы вышло чувствительнее, лучше спеть этот стишок, когда она будет помирать».[80] Я всегда думал, что он имеет в виду Джульетту из «Ромео и Джульетты». Понимаете, мистер Боттом, Шекспир писал две эти пьесы примерно одновременно… возможно, даже параллельно, хотя это было бы очень необычно для Барда… и я думаю, что в этих словах Мотка он позволил одной реальности проникнуть в другую, как флэшнаркоманы позволяют одной из своих реальностей проникать в другую. До тех пор, пока не перестают чувствовать разницу.

Ник в ответ мог только моргнуть. Странно, что израильский поэт Дэнни Оз тоже поднял вопрос о том, кто такая «она» в словах «спеть этот стишок, когда она будет помирать».

Понимая, что он впустую тратит время и подставляется, Ник сказал:

— Похоже, вы неплохо разбираетесь в Шекспире, мистер Душевный Папочка.

Старик закинул назад голову и рассмеялся сочным, довольным смехом. Зубы у него были большими и белыми; несмотря на возраст Папочки, отсутствовал только один. Что-то в этом смехе навело Ника на мысль, что старик — ямаец, хотя тот говорил без всякого акцента. Ник не знал, что вызвало у старика смех — то ли то, что его назвали Душевным Папочкой, то ли комплимент по поводу Шекспира.

— Я сорок с лишним лет провел в маленькой лачуге на территории депо в Буффало, штат Нью-Йорк. И жил я там вместе с профессором философии, человеком великой учености и любителем денатурата, мистер Боттом, — сказал Папочка. — Некоторые вещи заразны.

Ник понимал, что глупо задавать вопросы и пытаться узнать что-то у старика, — но иногда не мешает побыть глупым.

— За что вас посадили, Душевный Папочка? — спросил он негромко.

И снова в ответ раздался зычный смех.

— Я сижу здесь за то, что жил зимой под виадуком и портил вид на Платт-ривер людям, которые платили сумасшедшие деньги за возможность жить в высокой стеклянной башне у прибрежного парка, — ответил Папочка. — А позвольте и мне задать вам вопрос: зачем вы здесь, мистер Боттом? Или, вернее, кого вы здесь ищете?

— Делроя… Брауна.

Душевный Папочка снова расплылся в широкой улыбке, показав крепкие зубы.

— Как благородно с вашей стороны пропустить слово, начинающееся с буквы «н», мистер Боттом. И я поддерживаю ваш выбор. Из всего, что я видел и выстрадал за свои восемьдесят девять лет, самая великая глупость, совершенная моим народом добровольно, — это возвращение к слову с буквы «н», которое напоминает о веках рабства и никогда не было по-настоящему забыто.

Душевный Папочка повернулся и ткнул в сторону лачуги на полпути к первому ярусу за основной базой. Все сиденья на ярусе, конечно, были давным-давно выдраны.

— Мистер Делрой Ниггер Браун обитает там, сэр, и ждет вас.

— Спасибо, — сказал Ник, чувствуя себя глуповато, и двинулся вперед.

Встав так, чтобы его жеста не видели люди у него за спиной, Душевный Папочка поднял руку с выставленным пальцем.

— Они хотят вас убить, — очень тихо проговорил старик.

Ник замер.

— Не мистер Браун, которого вы ищете, а некто Плохой Ниггер Аякс. Знаете такого?

— Знаю, — так же тихо ответил Ник.

В свое время он арестовывал Аякса, и согласно его показаниям суд приговорил Аякса к десяти с лишним годам за неоднократные изнасилования шестилетней девочки в извращенной форме. Девочка умерла от внутреннего кровоизлияния.

— Все будет вот как, — сказал Душевный Папочка все тем же быстрым, тихим, сочным шепотом. — Мистер Браун пригласит вас в свою палатку. Вы благоразумно откажетесь. Тогда мистер Браун предложит: «Пойдемте туда, чтобы поговорить спокойно». Вы подниметесь на десять ступенек, мистер Аякс выскочит из-за другой палатки и выстрелит вам в лицо. Его друзья — вернее, напуганные шестерки, потому что у мистера Аякса здесь нет друзей, — встанут спиной к вашему снайперу и не дадут ему прицелиться. Мистер Аякс скроется в толпе, уходя в сторону левого поля. Пистолета не обнаружат.

Ник посмотрел на старика. Восемьдесят девять лет. Душевный Папочка — как бы ни звучало его настоящее имя — родился в начале Второй мировой.

Прежде чем Ник успел заговорить, хотя бы пробормотать дурацкое «спасибо» (хотя понятия не имел, говорит старик правду или готовит ему ловушку, чтобы убить другим способом), Папочка сложил ладони, поклонился, развернулся и пошел в направлении того, что когда-то было линией третьей базы.

Ник отошел на два шага назад, оглядывая лабиринт палаток и лачуг, целиком заполнявших весь первый ярус за главной базой.

— Вы слышали? — прошептал он.

— Мы слышали, — раздался голос Сато у него в ухе. — Я сейчас смотрю на фото этого Аякса.

Ник облизнул сухие, потрескавшиеся губы.

— Что мне делать? Есть предложения?

— Мистер Кампос предлагает вам вернуться через проход в центральном поле, Боттом-сан. Он советует бежать трусцой и петлять. У Аякса, вероятно, мелкокалиберный пистолет.

Пот струился в глаза Нику, но он подавил в себе желание поднести руку ко лбу.

— Я хочу найти Делроя. Вы успеете убрать Аякса, когда он появится… если появится?

— Там будет густая тень. — Голос Сато звучал ровно. — Он появится всего на секунду. И я должен кое в чем признаться, Боттом-сан.

— В чем?

— Американские чернокожие для меня все на одно лицо, Боттом-сан.

Ник не удержался от смеха.

— Плохой Ниггер Аякс весит около трехсот фунтов, — сказал он, прикрывая рот рукой, чтобы никто не мог прочесть его слова по губам.

«Сколько питчеров[81] вот так же прикрывали рот своими рукавицами?» — подумал он вдруг.

— Должен признаться, Боттом-сан, что все американские чернокожие весом в триста футов для меня на одно лицо. Мне очень жаль.

— Ну тогда, — сказал Ник, продолжая прикрывать рот рукой, — стреляйте в того, кто будет целиться в меня. Если сможете.

— Директор Полански не поблагодарит нас за кучу бумажной работы, — бесстрастно сообщил Сато.

Ник не понял, шутит крупногабаритный шеф службы безопасности или нет. Впрочем, ему было все равно.


Ник поднялся на трибуны по грязному пандусу. Те, кто не был в своих палатках, отступали подальше от него, а точнее, от расстрельного круга, который двигался вместе с ним. Он спиной чувствовал их взгляды, поднимаясь по ступеням. Ограду, окружавшую стадион, когда он был стадионом, давно вырвали.

Пройдя половину первой секции, Ник остановился у палатки, на которую указал Душевный Папочка.

— Делрой Ниггер Браун! — прокричал он, радуясь только одному: голос его по-прежнему звучал сильно и не дрожал. Менее приятным был неожиданный позыв помочиться — не лучшее, что можно делать под кевларовой броней. — Делрой Ниггер Браун! Выходи!

— Кто меня ищет? — раздался из палатки знакомый въедливый голос.

— Выйди, и я скажу. — Ник немного понизил голос, но сохранил фирменный полицейский тон: «никакие „нет“ не принимаются». — Быстро.

— Так идите ко мне в палатку, здесь никто не помешает, — прохныкал Делрой. — Тут у меня копу нечего бояться.

— Я сказал — выходи, — повторил Ник. Каждый слог звучал жестко, тяжело, непререкаемо.

Делрой Ниггер Браун, согнувшись, вышел из низенькой палатки, одетый так же, как и Папочка, — шорты, рубашка, шлепанцы. Но если на старике все это было безукоризненно чистым, то на Брауне — заляпанным. Когда Делрой подошел поближе и выпрямился, то оказалось, что он едва доходит Нику до плеча.

— А что я сделал-то? — жалобно заголосил он. — Меня сюда упекли только на восемь месяцев за то, что я продал немного флэшбэка — всего-то и делов. Да и то из-за ошибочного опознания.

Хотя желание помочиться или бежать со всех ног (или сделать и то и другое) у Ника не прошло, он не сдержал улыбки.

— Никто не попадает на «Курс-филд» за продажу флэша, Делрой, — пролаял Ник. — Ты возил сюда из Нью-Мексико кокс, героин, экстази и «жуть». И продавал детям. У меня к тебе есть пара вопросов, но совсем не об этом.

— И ничего такого, о чем мой адвокат может посоветовать мне, ну, типа, не базарить?

— Ничего, — ответил Ник, так толком и не поняв, что имел в виду хнычущий наркодилер.

— Ну и ладушки, — сказал Делрой, внезапно оживляясь, словно узнал в Нике приятеля или клиента. — А что бы нам не подняться чуток, чтобы никто нас, типа, не слышал и где мы сможем немного, типа, спрятаться от солнца и вообще?

— Хорошо, — услышал Ник собственный голос.

И он с такой силой схватил Делроя за левое предплечье, что некрупный дилер вскрикнул.

Оба поднялись на одну ступеньку, и Делрой попытался вырваться.

Две ступеньки. Три. Четыре.

Ник почувствовал едкий запах — Делрой обмочился. Этот маленький проныра вовсе не собирался быть рядом с Ником, когда начнется стрельба.

Пять ступенек. Шесть. Восемь.

— Нет! — вскрикнул Делрой и попытался вырваться, но безуспешно. Вокруг началось шевеление. Люди ныряли куда-то головой вниз, подавались то в сторону, то назад, выныривали из палаток и исчезали в них.

По «Курс-филду» разнесся звук винтовочного выстрела, очень похожий на тот, что получается при ударе битой по мячу во время хоумрана.[82] Ник увидел фонтан крови, мозгов и разлетающиеся куски черепа в трех рядах кверху от себя и в пятнадцати футах справа. Именно там, по словам Душевного Папочки, и должен был засесть Аякс со своим пистолетом.

Это не значит, что тебя не поджидают трое других, кричал Нику его разум. Он потащил обмочившегося, плохо стоящего на ногах Делроя вверх — туда, где прежде были сиденья и где лежал убитый стрелок. Теперь люди вокруг них неслись, как сумасшедшие, сбивая лачуги и друг друга, чтобы не попасть в расстрельную зону, окружавшую Ника.

В кино всегда кто-нибудь присаживается на колени рядом с получившим пулю и прикладывает три пальца к его шее — есть ли пульс? Нику никогда не приходилось делать этого: имея некоторый опыт, ты и без того видишь, мертв человек или жив. Ну и конечно, поставить диагноз оказывалось легче — как вот сейчас с Плохим Ниггером Аяксом, — если треть головы была снесена, а мозги размазаны по грязному бетону, словно большая порция овсяной каши.

Ник искал пистолет и нашел его — целевой пистолет с длинным стволом двадцать второго калибра. Не заморачиваясь насчет отпечатков пальцев, он поднял оружие, сунул узкий ствол глубоко в складки мягкой кожи под отвисшим подбородком Делроя и потащил коротышку вниз. И ни разу не повернулся, чтобы посмотреть на распростертое, обезображенное тело Аякса.

Ник тащил Делроя за собой по открытому полю, а люди по сторонам от них все разбегались — к стенкам внешнего поля и скамейкам запасных у третьей или первой базы. В своем горячечном исходе они роняли палатки, разносили на куски лачуги. Ник теперь держал пистолет достаточно высоко, чтобы видели все. Заметив малейшее движение в свою сторону, он нацеливал туда оружие. Таких движений было немного.

Это напомнило Нику сцену, которая всегда так нравилась Валу, Даре и ему самому: Моисей — Чарльтон Хестон — раздвигает воды Черного моря. Компьютерной графики с ее спецэффектами тогда еще не было, но все равно, смотреть — сплошной кайф.

«Ты сам-то не слишком закайфовал? — предостерегал Ника его полицейский мозг. — Очень возможно, что здесь есть и другие, желающие прикончить тебя».

Но ничего нельзя было поделать: Ник не имел права уводить Делроя Ниггера Брауна из «Курс-филда» (для этого требовалось решение суда и два слушания в присутствии общественного защитника Делроя; месяца три только для того, чтобы получить отказ), а информация требовалась ему прямо сейчас.

Примерно в том месте, где должно было бы начинаться центральное поле, Ник сделал наркодилеру подножку. Делрой упал на колени. Ник приставил ствол пистолета к его лбу и увидел, как в остатках делроевских волос копошатся вши.

— Задавать вопросы дважды я не буду, — пролаял Ник.

— Нет, сэр. Да, сэр. Оййй. Ни за что, сэр, — дрожащим голосом проговорил Делрой.

— О чем спрашивал тебя Кэйго Накамура, когда брал интервью шесть лет назад, и что ты ему сказал?

— Что? — прокричал с колен Делрой. — Кто? Когда?

— Ты слышал вопрос, — сказал Ник, вдавливая тонкий ствол поглубже в висок Делроя, отчего кожа треснула.

— А, тот япошка? Япошка с камерой и эта, ну, типа, сексуальная сучка, его помощница? Вы об этом долбаном япошке?

— Об этом долбаном япошке.

— Что вы хотите? То есть, я знаю, что вы хотите…

— О чем он тебя спрашивал? — повторил Ник, еще сильнее вдавливая пистолет в висок Делроя. Из ранки потекла кровь. — Что ты ему сказал?

— Этот долбаный япошка хотел знать, где я достаю, ну, типа, этот долбаный флэшбэк, который я, типа, продаю, — проскулил Делрой.

— И что ты ему сказал?

— Я сказал ему, ну, правду. Какого хера, типа, врать?

Ствол пистолета врезался в висок еще глубже.

— Либо ты мне расскажешь, либо сегодня вышибут мозги сразу двоим Ниггерам. Господом тебе клянусь, Делрой.

— Да говорю я, говорю, говорю, на хер, — завопил Делрой, поднимая трясущиеся руки и держа их подальше от пистолета. — Только вопрос, типа, повторите.

— Где ты доставал флэшбэк?

— Где я доставал хорошее торчево? Это же хер знает когда было, шесть лет назад. Весь мой чудный комплект, включая и флэшбэк, от дона Кож-Ахмед Нухаева в его огромном имении в Санта-Фе. Он, типа, пахан братвы, этой долбаной русской наркомафии.

«Черт», — подумал Ник.

Все дороги всегда ведут в Санта-Фе. Придется отправиться туда завтра, как планировал Сато.

— Что еще ты сказал Кэйго Накамуре во время интервью?

— Да только об этом долбаном флэшбэке — и больше ни хера. Ни кокс, ни героин его, типа, и не интересовали. Он хотел все знать про флэш — как я его получаю от долбаного дона Кож-Ахмед Нухаева, как мы провозим его назад через КПП долбаной реконкисты, ну всякую такую херню.

— Что еще? — спросил Ник, перемещая ствол пистолета и грозя размозжить мягкие ткани глазницы Делроя.

Дилер завизжал.

— Больше ничего. Япошку ничто больше не интересовало. Посмотрите эти долбаные видео, если мне не верите.

— Почему ты ушел с вечеринки с Дэнни Озом в ту ночь, когда убили Кэйго?

— Что? С кем?

— Ты прекрасно меня слышал.

— Это тот еврейчик, что ли, из «Шести флагов»?

— Да.

— А по-вашему как? Почему я с ним ушел? Кого-то, типа, укокошили на этой вечеринке. И что я должен был — сидеть и ждать?

Нужно было рвать когти, и этот, как его там, еврей, волшебник из страны Оз или хер знает кто, он хотел купить товар. Мы отправились ко мне, вверх по этому долбаному холму. Я же не с товаром пришел на вечеринку.

— С каким товаром, Делрой?

— Флэшбэком. Этот еврей ничего другого не покупал.

Ник вытащил телефон с фотографией Дары на экране.

— Посмотри на это фото…

— Хорошенькая беленькая сучка… — начал было Делрой.

Ник сунул ствол пистолета в висок с такой силой, что левый глаз дилера готов был вылезти из орбиты при малейшем движении руки. Делрой вскрикнул. Ник немного ослабил давление. Ствол был влажен от крови, что сочилась из лопнувшей кожи на виске.

— Какого хера? Вы хотите, чтобы я смотрел без глаза?

— Где ты ее видел? И когда? Говори конкретно, или, клянусь Господом, лишишься не только глаза.

Делрой сделал успокоительный жест правой рукой и подался поближе к экрану.

— Я ее никогда не видел. Нигде. Не было.

— Смотри лучше.

— Да на хер мне смотреть? Я ее не знаю. Никогда ей не продавал, никогда ей ни за что не платил, никогда ее не видел, слышь, начальник?

Ник убрал телефон.

— Слышу.

И он ударил коротышку пистолетом с такой силой, что тот рухнул на землю.

Ник быстрым шагом направился к стене центрального поля. Он не хотел бежать и пытался сохранять остатки достоинства, хотя затылок ждал пули, а плечи ссутулились, несмотря на все его старания держаться прямо. Кевлар отражал пули, но выстрел в затылок почти наверняка убил бы Ника, даже если бы кевларовая шлем-маска оказалась цела.

— Директор Полански будет недоволен нами, — прошептал Сато ему в ухо. — Но по счастливому совпадению, в последние две минуты ваши камера и микрофон, похоже, выключились.

— Хорошо, — сказал Ник, которому было все равно. — Скажите Полански и Кампосу, чтобы они немедленно убрали оттуда Душевного Папочку. Все видели, что он говорил со мной, а сразу после этого вы прикончили Аякса.

До ограды центрального поля и двери оставалось меньше пятидесяти футов. Сколько аутфилдеров неслись к этой облупившейся зеленой стене в погоне за летящим мячом? Сколько питчеров, выходя на замену, проходили через эту дверь и направлялись к возвышению с бьющимся сердцем и венами, полными адреналина, как сейчас Ник?

Только тогда по вершине стены не проходила, как теперь, колючая проволока.

В ухе у Ника загудел голос главного снайпера Кампоса:

— Убирать оттуда Душевного Папочку нет надобности, мистер Боттом. Обитатели «Курс-филда» чуть ли не поклоняются ему. Многие черные считают, что ему сотни лет, что он — вроде волшебника. Его не трогают даже латины и белые. Никто не причинит Папочке вреда.

— Но… — начал было Ник.

— Поверьте мне, — продолжил Кампос, — Папочке ничто не угрожает. Не знаю, почему он вас предупредил, но, наверное, не просто так. И он говорил правду: у Плохого Ниггера Аякса здесь нет друзей. Есть много прихвостней и шестерок, но они ненавидели Аякса еще больше, чем те, кто его боялся. С Папочкой все будет в порядке.

Ник пожал плечами. Он с удовольствием пробежал бы пятнадцать футов до двери и высокой стены, но из-за оттока адреналина ноги его совсем ослабели.

Он слышал, как по другую сторону отодвигают тяжелую щеколду и открывают дверь, — та заскрежетала на ржавых петлях, застонала, как умирающий. Вот только у Плохого Ниггера Аякса не было времени застонать.

Наконец Ник прошел через дверь и оказался по другую сторону ее.

1.10

Рейтон-Пасс и Нью-Мексико

15 сентября, среда

Когда Сато позвонил ему в начале седьмого со словами, что в семь надо быть на крыше кондоминиума «Черри-Крик-молл» и ждать там вертолет-стрекозу «сасаяки-томбо», Ник испытал постыдное чувство облегчения — аж живот схватило. Он и не подозревал, что настолько труслив.

Ему было все равно. Полет в Санта-Фе (несмотря на опасения «Накамура хеви индастриз» насчет переносных и всяких других ракет) обещал быть куда безопаснее поездки на автомобиле.

Стоя на крыше, Ник оглянулся — нигде никаких облаков. В шестидесяти с чем-то милях к югу Пайкс-Пик поймал первые лучи утреннего солнца, низкие и резкие. Вертолет-стрекоза прилетел с запада, заложил вираж и мягко приземлился. Ник швырнул свой рюкзак в открытую заднюю дверь и, не став браться за протянутую руку Сато, сам залез внутрь.

Набитый рюкзак был тяжеловат. На поясе, в кобуре, висел «глок». В рюкзаке лежал полный комплект полицейской бронеодежды, который Ник купил, потеряв работу, — штука куда серьезнее вчерашнего кевлара, — боевой нож в кожаных ножнах, старый, еще отцовский карабин М4А1, крепившийся к нему гранатомет М209, упаковка гранат М406НЕ, автомат со стреловидными пулями «негев-галил» и компактный девятимиллиметровый полуавтоматический пистолет ЕМР 1911-А1 производства Спрингфилдского арсенала. Еще Ник взял револьвер «смит-и-вессон» модели 625 сорок пятого калибра, которым с успехом пользовался на соревнованиях, работая в полиции, — шесть выстрелов, скоростная перезарядка при помощи особого приспособления и еще шесть выстрелов, всего за три с небольшим секунды. Наконец, в рюкзаке были требовавшиеся для оружия боеприпасы.

— Осторожнее с рюкзаком, — сказал он Сато, занимая складное плетеное сиденье в хвосте вертолета, под которое и засунул тяжелый мешок.

— Взяли с собой свои игрушки, Боттом-сан? — спросил тот.

Шума от винтов, основного и хвостового, почти не было, но, когда вертолет поднялся в воздух, выровнялся и направился на юг, рев воздуха в открытых дверях оказался настолько громким, что Сато протянул Нику наушник и прокричал номер закрытого канала для связи.

Они летели с неизменной скоростью на высоте около трех тысяч футов. Ник смотрел в открытую дверь: южная окраина Денвера внизу переходила в северную окраину Касл-Рока.

Сегодня утром было прохладнее — первое по-настоящему прохладное утро в этом сентябре; солнечный свет падал на здания и машины, которые казались чистыми и обычными, принадлежащими к нормальному миру. Даже заброшенные ржавеющие ветряки вдоль Континентального водораздела, справа от вертолета, казались в этом насыщенном утреннем свете аккуратными и чистыми. Сама горная цепь, кроме высокого Пайкс-Пика, загибалась к западу, в то время как «стрекоза» летела на юг, над I-25.

Ник едва не улыбнулся. Он знал, что должен стыдиться чувства облегчения, поднявшегося в нем, когда позвонил Сато и сообщил о «стрекозе». Но оно было намного сильнее чувства вины. Уж очень не хотелось ехать целый день в Санта-Фе при дневном свете, чреватом всякими неприятностями.

— Почему вы передумали? — спросил он Сато по закрытому каналу.

— Насчет чего передумал, Боттом-сан?

Сегодня утром японец выглядел сонным. А может, он просто медитировал посреди квадрата солнечного света, падающего на их сиденья и заднюю часть фюзеляжа.

— Насчет того, чтобы лететь, а не ехать.

Сато неловко покачал головой на манер Одджоба.

— Нет-нет. На «сасаяки-томбо» мы долетим только до Рейтон-Пасса и границы штата. Оттуда поедем на двух грузовиках по Нью-Мексико до самого Санта-Фе. Добираться до этих машин по воздуху быстрее.

Ник сумел ограничиться кивком, отвернулся от Сато и принялся разглядывать заброшенные ранчо, земельные угодья между городами и почти не используемый хайвей под вертолетом. Они уже миновали Колорадо-Спрингс. Позади, справа от них, остался и массив Пайкс-Пика. Широкая вершина горы, на одиннадцать тысяч футов превосходящая высоту их полета, местами уже была покрыта снегом.


— Ник, может, попробуем этот Эф-два? — спрашивает Дара.

Солнечный субботний день. Они лежат в спальне. За окном январь, Даре остается жить всего десять дней. Они только что занимались любовью: неторопливо, без огня, но как чудесно! Такое бывает с семейными парами, которые перешли на новый уровень интимных отношений.

Почти шесть лет Ник не хотел флэшбэчить на эти последние месяцы перед смертью Дары, даже на самые приятные воспоминания: ощущение близости рокового события затмевает радость от созерцания любимой. Но сейчас он сделал исключение: этот полузабытый разговор в январскую субботу, пять с половиной лет назад, мог оказаться важным для нынешнего расследования.

Вэлу десять лет. Весь этот долгий, неторопливый день он проводит у друга-именинника под присмотром Лоры Макгилври.

— Нет, серьезно, — говорит Дара, прижимаясь к нему обнаженным телом. — Обычный флэшбэк ты со мной не хочешь попробовать, так давай хоть этот — о нем теперь все твердят. Я слышала, что он позволяет только счастливые мысли.

Ник кряхтит. Он бросил курить, но именно в этот момент, после любовных ласк, остро ощущает, что в шкафу, всего в нескольких футах, лежит спрятанная пачка.

— Флэшбэка-два не существует, — возражает он. — Это все выдумки. Извини, что разочаровываю тебя, малышка.

— Черт побери. Я всегда думала, что это просто власти так утверждают, а на самом деле вы хватаете употребляющих Эф-два, и у вас среди улик полно ампул с этим добром.

— Не-а, — говорит Ник и проводит пальцами по ее талии. Ему нравится смотреть, как на коже Дары появляются гусиные пупырышки. — Полная брехня. Нет такого наркотика. Но если бы и был, на кой черт он тебе нужен? Мы даже и обычный флэшбэк никогда не пробовали.

— Ты был бы против, если бы я захотела, — скорчила недовольную гримасу его молодая жена.

Старая шутка: она хотела пробовать всякие запрещенные вещи, эта когда-то непреклонная девочка-невеста, считавшая грехом лишний стаканчик вина за обедом.

Ник берет ее голову своими большими руками и легонько встряхивает.

— Что тебя тревожит? Я ведь вижу — что-то тревожит.

Дара поворачивается и опирается на локоть, чтобы видеть его.

— Мне так хочется поговорить с тобой, Ник. Но мы не можем поговорить.

Ник знает, что в таких вот супружеских беседах ничего хуже быть не может, но все же прыскает со смеху. Дара отодвигается от него на несколько дюймов и подтаскивает подушку, чтобы закрыть свои красивые груди.

— Прости, — говорит Ник, вполне искренно. Он знает, что обидел жену. И ему грустно, что та закрывается от него. — Просто мы с тобой все время говорим и говорим.

— Когда ты дома.

— И ты, — упрекает Ник ее в ответ. — Приходишь домой поздно и уезжаешь на выходные не реже, а то и чаще меня.

И опять он жалеет, что сказал это.

— Такая у нас работа… — шепчет Дара.

Паря над этой сценой, прислушиваясь к тогдашним своим мыслям и к их разговору в тот день, пять с лишним лет назад, Ник уже готов признать, что ошибся… что Дара в тот день не сказала ничего важного.

— Я думал, нам нравится наша работа, — говорит тогдашний Ник.

«Идиот. Олух», — думает Ник нынешний.

— Конечно нравится. Мне всегда нравилась. Но нам запрещают говорить о… ну, о служебных делах.

Тогдашний Ник думает, что понимает ее. В расследовании убийства Кэйго Накамуры много такого, о чем он не может беседовать с Дарой, потому что она работает у окружного прокурора Мэнни Ортеги. Тогдашний Ник думает, что она обижена его молчанием.

— Извини, Дара. Есть вещи, о которых я не мог говорить, и…

— Ты идиот! — (Теперь, увидев слезы в ее глазах, Ник пугается еще больше.) — Тебе не приходило в голову, что и в моей работе есть такие вещи, о которых я не могу говорить с тобой, пусть даже мне хочется? Пусть даже мне нужно?

Ему хватает ума — на сей раз — не говорить правду: если честно, о такой возможности он никогда не задумывался. Дара — главный референт одного из помощников окружного прокурора, старины Харви Коэна, который никогда особо не нравился Нику. И он не представляет себе, что о каких-то рабочих делах жена не может говорить с ним — было бы желание. Насколько ему известно, в офисе окружного прокурора, а тем более у Харви, нет никаких незаконченных дел, в которых Ник участвовал бы или должен был выступать как свидетель.

— Это неправильно, — говорит Дара, пряча зардевшееся лицо в подушку. — Хотя неважно… оно уже почти закончилось… еще несколько дней, может, неделя, и Мэнни говорит…

— Мэнни Ортега? — спрашивает Ник. Ему никогда не нравился честолюбивый, ушлый, но не слишком умный окружной прокурор. — Он тут при чем, черт его побери?

— Ни при чем, ни при чем, ни при чем, — говорит Дара и переворачивается на бок, спиной к Нику, по-прежнему прижимая подушку к груди.

Но ее красивая спина и красивый бок обнажены, и Ник прижимается к ним, обнимая жену левой рукой, которая наталкивается на подушку.

— Извини, я был так занят…

Дара тянет руку назад и касается пальцами его головы.

— Это глупо. Забудь все, что я наговорила, Ник. Я объясню… когда будет можно. Скоро.

Он целует ее в шею.

Паря надо всем этим в конце пятнадцатиминутного сеанса, Ник осознает, что почти начисто забыл тогдашний разговор. Он так еще и не понял, о чем Дара говорила, почему плакала. Что-то на работе — на ее работе — беспокоило Дару, уже не день и не два.

— Может, поспим немного? Мы для этого и пришли сюда час назад, — шепчет Дара, снова поворачиваясь к нему. Ее дыхание посвежело от слез.

— Да, конечно, вздремнем, — соглашается Ник. — Я запру дверь — вдруг Вэл вернется раньше, чем мы проснемся?


Высота перевала Рейтон-Пасс составляла всего 7834 фута, но штаб майора Малькольма располагался на несколько сотен футов выше — в военном трейлере, поставленном на невысокой горе к западу от I-25.

Майора явно предупредили о прибытии Сато и о том, что японец — представитель советника. Поэтому Малькольм проявлял к нему минимальное уважение, приняв излюбленный вид армейских офицеров — «я-раздражен-тем-что-трачу-впустую-свое-время-но-другого-выхода-нет». Сато представил Ника только по имени — никак не объяснив его присутствия, — и майор кивнул, даже не посмотрев в сторону второго штатского.

Было время, когда Ник оскорбился бы на такое отношение к себе, но теперь счел это даже удобным. Он хотел погрузиться в свои мысли, а не участвовать в чьих-то делах.

И потом, на него навалилась усталость. Большую часть ночи он флэшбэчил и спал меньше часа. Не очень разумно накануне дня, когда ему могли понадобиться все навыки выживания — те, что сохранились. Но у него оставалось слишком мало времени, чтобы не проводить часы под флэшбэком.

Майор Малькольм показывал на крохотные облачка пыли, которые возникали на одном из нескольких экранов. Фоном служила шероховатая стена желтовато-коричневого цвета.

— Эти фонтаны пыли, — майор ткнул пальцем в трехмерное изображение, — все, что осталось от Третьей бронетанковой дивизии Республики Техас, отступающей к месту изначальной дислокации в Далхарте и Дюма. Эти…

Его рука исчезла в объемных изображениях, когда он коснулся экрана там, где поднимались более темные, широкие мазки.

— Видите черную стену? Это больше тысячи столбов дыма между Вэгон-Маундом и Лас-Вегасом, многие — вблизи старого национального монумента Форт-Юнион… а под этими столбами — сотни горящих танков, бэтээров и других бронемашин, в основном техасских. Сражение продолжалось десять дней. Некоторые историки уже говорят, что это величайшее танковое сражение после Курска, летом сорок третьего года.

— И кто победил?

Майор Малькольм посмотрел на Ника так, словно тот пернул.

— В стратегическом отношении — русские, потому что остановили немецкий блицкриг, — сказал майор. — Хотя Советы во время сражения потеряли более шести тысяч танков и самоходных орудий против примерно семи сотен немецких. Но вермахту пришлось отступить. Немцы утратили инициативу на Восточном фронте. Это последнее стратегическое наступление, которое Гитлер смог предпринять на Востоке.

Сато откашлялся.

— Думаю, майор, мой коллега спрашивает, кто победил в этом, современном сражении — мексиканцы или техасцы?

— А, вот оно что, — сказал Малькольм без тени смущения. — Латины и картели вынудили техасцев отойти с большими потерями. Поэтому я и сказал об «отступающей» дивизии.

Южная граница Колорадо, фактически южная граница США, охранялась Национальной гвардией, но ее командование и эта часть на Рейтон-Пассе состояли из чинов регулярной армии. Настоящая регулярная армия была слишком ценна, поскольку служила наемным войском для Японии и других государств, оставаясь одним из немногих источников твердой валюты. Для решения такой мелкой проблемы, как безопасность Америки, использовать ее было слишком накладно. Ник не без оснований предположил, что майор Малькольм преподавал военную историю в Вест-Пойнте или где-то еще, прежде чем его перевели сюда для наблюдения за этими болванами — воинами выходного дня, охраняющими границу.

Впрочем, все это не имело значения.

— Эти изображения со спутника или беспилотника? — спросил Сато.

— Со спутника, — ответил майор. — Мы покупаем время индийских и наших гражданских спутников. Силы Нуэво-Мексико сбивают все наши беспилотники.

— Реконкиста контролирует воздушное пространство к югу отсюда? — поинтересовался японец.

Малькольм пожал плечами.

— Строго говоря, техасцы контролируют воздушное пространство последний год или около того… и даже используют пилотируемые аппараты. Но за последние три месяца у Нуэво появились тактические боевые лазерные установки противоракетной обороны «Железный рок» и «Волшебная палочка», обе на мобильной платформе. Реконкиста получила эффективное средство против техасских баллистических ракет средней дальности, а заодно очистила воздух от всего, что летает… включая наши беспилотники.

— Но собственные самолеты реконкиста не подняла в воздух? — спросил Сато, сложив на груди свои громадные руки.

Малькольм покачал головой.

— У техасцев есть установленные на самолеты лазеры, модификации старых израильских «Наутилус-скайгардов». Сбивают все, что взлетает в восточном Нью-Мексико, сами находясь при этом в двухстах милях от границы Техаса. Поверьте, мистер Сато… небо здесь не принадлежит никому.

Сато бросил взгляд на Ника, но тот понятия не имел, что хочет сказать шеф службы безопасности. Что мысль о перелете в Санта-Фе никуда не годится? Ник посмотрел на множество экранов. Повсюду — смазанные столбы дыма: движущиеся бронетанковые дивизии, горящие машины или горящие люди.

«Ну да, пытаться проехать по этой земле — глупая затея», — подумал он.

— Воздушные коридоры из Лос-Анджелеса в Санта-Фе все еще открыты? — спросил Ник.

Майор прищурился, глядя на Сато, словно спрашивал: «Это кто еще такой?»

— Эти узкие воздушные коридоры к западу от Санта-Фе открыты, — подтвердил он. — Слишком многим миллионерам, кинопродюсерам и актерам нужно добираться до своих вторых домов в Санта-Фе. Поэтому коридоры не закрывают.

Ник еле слышно вздохнул.

«Если бы Накамура согласился потратить немного денег, чтобы доставить нас воздухом в Лос-Анджелес, а оттуда — в Санта-Фе на самолете какого-нибудь продюсера с системой опознавания, мы могли бы не вляпываться в это дерьмо».

— Сэр, поскольку у I-двадцать пять творится такое, — обратился Сато к майору, — что бы вы нам посоветовали? Например, Шестьдесят четвертый хайвей до Таоса и дальше?

Ник знал 64-й хайвей. Он ездил по нему в полицейском конвое, когда в последний раз, больше десяти лет назад, посещал Санта-Фе. Это и тогда уже было настоящим кошмаром: бандиты в горах, обрушенные мосты, бродячие полувоенные формирования из людей самых отвратительных взглядов. Но герцогиня Таоса, правнучка некоего писателя-социалиста, жившая здесь с 1960-х годов, выслала миль на сорок вперед (то есть на половину расстояния между Таосом и Рейтоном) патрули — и поставила этому буйству хоть какие-то пределы. Из Таоса до Санта-Фе было всего два-три часа езды по Лоу-роуд.

— Вообще-то, — заметил Малькольм, — я не могу рекомендовать вам или советнику ни один из этих маршрутов.

Сато ничего не ответил, и майор снова приложил руку к одному из экранов.

— Единственный невоенный караван, который пытался добраться до Санта-Фе за последние две недели, состоял из двенадцати фур — компаний «Кока-кола» и «Хоум-депо» стремя военными машинами сопровождения. Мы потеряли с ними связь вскоре после того, как они миновали наши заграждения. До Санта-Фе конвой так и не добрался, и мы полагаем, что это он… вот здесь.

Ник подался вперед, чтобы получше разглядеть оранжево-черное пятно между городками Спрингер и Вэгон-Маунд, расположенными милях в двадцать пяти друг от друга, на плато вдоль I-25.

— Мы должны ехать, сэр, — сказал Сато. — Что вы посоветуете — I-двадцать пять или дорогу по каньону до Таоса?

Малькольм уронил руку и пожал плечами.

— Откровенно говоря, на этой неделе I-двадцать пять может быть чуточку безопаснее. Каннибалы Гальягоса расширили радиус своих атак. База у них — в бывшем бойскаутском лагере Филмонт, близ Симаррона, у хайвея, идущего по каньону. Кавалерия герцогини не очищала последние тридцать миль Шестьдесят четвертого хайвея от завалов и бандитов, хотя обычно делает это… Некоторые говорят, что герцогиня умерла. Может быть, из-за неразберихи после сражения шанс проскочить незамеченными будет выше, если выбрать I-двадцать пять. Шанс есть. Может быть. Небольшой.

Сато кивнул, пожал майору руку и пошел с Ником из трейлера туда, где стояли два коричневатых модифицированных «лендкрузера», на которых им предстояло ехать в Нью-Мексико по обочине дороги. Близ вершины перевала у ответвлений дороги стояли танки. Ник увидел, что вдоль хребта, на юг и на север от них, расположились артиллерийские части Национальной гвардии. Вертолет-стрекоза уже улетел.

У автомобилей ждали четыре молодых ниндзя, работающих на Сато. Японец представил их Нику: Джо, Вилли, Тоби и Билл, — а тот в ответ на их кивки только приговаривал: «Угу». Ник вспомнил случай из детства, в самом конце прошлого века: ему потребовалась помощь по каким-то компьютерным делам, и голос с сильным акцентом из некоего колл-центра в Индии произнес: «Меня зовут Джо». Угу.

Все четверо еще недавно были одеты в выцветшие джинсы и дешевые неинтерактивные футболки, но за то короткое время, что Ник с Сато находились в трейлере, парни облачились в бронеодежду. Преображение оказалось серьезным. Никаких обычных для ниндзя черных тапочек, одеяний или шлем-масок. Безобразно дорогая бронеодежда нового поколения, следующего за «кожей дракона», — на вид тонкая, как шелк, и покрытая чешуей внахлест, — была сконструирована по образцу самурайских доспехов конца первого тысячелетия. У каждого она выглядела по-своему, но обязательными деталями были накладки на плечи, некое подобие юбки, шлем, шипованные перчатки и наголенные щитки.

— Опа, — сказал Ник, глядя на них. — Крутая жесть, как сказал бы мой сын.

— Хай,[83] — промычал Джо.

Он, в отличие от товарищей, надел шлем, и весьма впечатляющий, — с тщательно сработанными то ли рожками, то ли небольшими наростами в форме хоккейной клюшки. А в остальном то был вполне современный ударопулестойкий шлем из кевлара-9.

Ник показал на наросты.

— Джо, можно спросить у вас, для чего эти антилопьи рожки на вашем шлеме супергероя?

— Символы клана, — свирепо прохрипел тот. Правда, облик свирепого воина оказался смазанным: молодой наемник неожиданно улыбнулся и, сверх того, он жевал резинку. — Клана Накамуры, — добавил Джо, уже без улыбки.

Ник посмотрел на три других шлема — стоя в ожидании перед открытыми дверями машин, ниндзя прижимали их к телу левой рукой. На каждом имелись одни и те же замысловато раскрашенные рожки, похожие на штанги футбольных ворот. Значит, догадался Ник, люди Сато были не простыми ронинами, наемниками без хозяина, а буси, самураями-ниндзя, которые не просто служили Хироси Накамуре, но почти наверняка отличались фанатической преданностью его фамильной корпорации.

— Как называются эти штуки? — спросил Ник, показывая на висящие наплечные накладки, но не прикасаясь к ним.

Они казались тяжелыми, но Ник догадался, что они изготовлены из того же сверхлегкого плетеного кевлара-9, как и остальная часть бронеодежды.

— Сэндан-но-ита, кюби-но-ита, — сказал Джо.

«Длинновато для сравнительно небольшой накладки», — подумал Ник.

— А почему дополнительный слой красного кевлара-девять у вас на левой руке, а не на правой?

Ответил ему Тоби. Самый приземистый и худой из четырех, он говорил до нелепости низким голосом.

— Дополнительная защита на левой руке называется котэ, Боттом-сан. С ее помощью можно быстро поднять руку, чтобы отразить меч или пулю. И она только на левой руке, — правая должна оставаться свободной, чтобы самурай мог стрелять из лука.

— Или из комплекса «Игла» — ракета в нем запускается с плеча, — добавил Билл, похлопав себя по цилиндрической наплечной накладке.

Сато обошел ближайший «лендкрузер». Шеф службы безопасности был одет в собственную бронеодежду — все, включая шлем и металлическую маску, красное, цвета крови. Хотя маску он поднял на лоб. Ник увидел, что из нее торчат, наподобие усов, какие-то бледные волосоподобные нити. На поясе у гиганта висел настоящий самурайский меч в ножнах.

Желания рассмеяться у Ника не возникло.

— Цуги-но фурцу дэсу ка ябан то дзёдан ова-цу та-но?[84] — пролаял Сато, обращаясь к своим четырем бойцам.

Четверо молодых людей одновременно поклонились. И поклонились низко.

— Хай! Дзюнби-га дэки-тэ, босу ни ид си масу,[85] — сказал Джо.

Сато повернулся к Нику. Тот подумал, что шеф службы безопасности чувствует себя гораздо комфортнее в самурайских доспехах, чем в обычном черном или сером костюме и галстуке.

— Джо поедет с нами, трое других — во второй машине. Вам лучше надеть свою бронеодежду, Боттом-сан.


Внешне обе машины походили на «лендкрузеры», но когда Ник увидел стоявших рядом с ними людей, то понял, что каждый из компактных внедорожников — странный термин, употребительный во времена детства и юности Ника, — раза в два больше самого крупного автомобиля почтенной гаммы «лэндплющеров», на их с Дарой языке. Еще он заметил, что у «лендкрузеров» нет никаких стекол — даже ветрового. Вся прочная, покрытая матовой краской поверхность представляла собой однородную желтовато-коричневую смесь из стали, кевлара-9 и различных сплавов.

На самом деле, — Сато сказал это Нику, когда тот надел свою, совсем не самурайскую, броню, — обе машины являлись помесью отлично бронированного гражданского грузовика и постоянно модернизируемого «Ошкош Б’Гоша», разработки двадцатилетней давности. «Ошкош» был американским армейским ПМПЗВА, «противоминным противозасадным вездеходным автомобилем», как объяснил Сато.

Днище «лендкрузера» было поднято на четыре фута над землей и имело V-образную форму, что защищало его от самодельных взрывных устройств. Во времена, когда каждая старушка в городе готова была платить за дополнительную защиту для своего «шевроле», чтобы доехать до супермаркета живой, этот ПМПЗВА был тем не менее уникальной машиной.

Огромные мишленовские шины накачивались из кабины, позволяли даже в спущенном виде проехать двести миль и имели металлическую оплетку. Четыре колеса с независимой подвеской военного образца ТАК-7 передавали на кузов лишь незначительные колебания, даже если громадный автомобиль сминал отделение вражеских солдат. Вместо аккумуляторов или двигателей внутреннего сгорания, требовавших бензина либо дизельного топлива, машины приводились в движение рядными восьмицилиндровыми семисотсильными турбодвигателями «Катерпиллар-С10», обеспечивавшими крутящий момент в 1880 фунто-футов. Питались двигатели от «радиоактивных элементов», стоявших в самом защищенном месте автомобиля. Иными словами, пояснил Сато, два «лендкрузера-ошкоша» могли дважды обогнуть земной шар без дозаправки.

— Неплохо, — одобрил Ник.

Джо помогал ему закрепиться на сиденье. Здесь были не только пятиточечные ремни в металлической оплетке, но и целый ряд ограничивающих застежек, которые намертво прикрепляли человека к саркофагу пассажирского сиденья. Облаченный в броню, погруженный в глубокую ванну противоаварийного сиденья с ремнями безопасности, Ник вдруг пожалел, что не успел помочиться.

Словно читая его мысли, водитель в красных самурайских доспехах сказал:

— Тут есть выпускная трубка в двери, вы можете использовать ее для мочеиспускания, Боттом-сан. Моча отводится в мочеприемник внутри двери, емкостью до трех галлонов. На остановке он опорожняется.

— Три галлона, — проговорил Ник. — Отлично.

Если снаружи на «лендкрузере» нельзя было разглядеть никаких стекол, то изнутри возникала полная иллюзия того, что перед Сато и Ником расположены два больших лобовых стекла — благодаря трехмерной картинке высокого разрешения, составленной по сигналам от множества наружных микрокамер.

Иллюзия усиливалась еще и тем, что на «ветровое стекло» по команде водителя выводились всевозможные мелкие изображения и цифровая информация — совсем как на обычном лобовом стекле с индикацией.

Джо попытался надеть на Ника кислородную маску.

— Не нужно.

— Нужно, — послышался голос Сато в наушниках. — При попадании в машину снаряда или взрыве самодельного устройства в кабине не будет кислорода.

Ник решил, что это из-за огнетушащих веществ, CO2 или какой-нибудь пены, и не стал спорить. В кислородную маску был встроен микрофон, а наушники внутри шлема сиденья-саркофага, охватывающего голову, чувствительно вдавливались в нее. Сато показал Нику на напольную кнопку: при однократном нажатии включалась закрытая линия связи с Сато, при двукратном — с Джо, а при трехкратном — связь с другой машиной, позволявшая общаться всем шестерым.

— Что еще мне нужно делать, сидя здесь, на пассажирском сиденье? — спросил Ник. Вокруг него размещались всякие навороченные консоли, ЖК-панели, переключатели и рычаги.

— Совсем ничего, — сказал Сато. — Ничего не трогайте, Боттом-сан.

— Отлично, — ответил Ник, прикидывая, не пора ли воспользоваться выпускной трубкой; но потом решил подождать, пока Сато и Джо не займутся чем-нибудь.

Ник хотел посмотреть на Джо позади себя — что он там делает? — однако не мог подвинуть свое сиденье-колыбель. Но оказалось, что монитор на приборном щитке показывает внутренности машины. Ник понаблюдал, как ниндзя устраивается на своем сиденье.

Остальная часть «лендкрузера» не представляла никакого интереса. Заднее сиденье и грузовой отсек были пусты, если не считать втиснутых повсюду шкафчиков и замысловатого сиденья Джо. К удивлению Ника, это сиденье теперь поднялось через отверстие в крыше, вместе с Джо, сжимавшим что-то похожее на пулемет САТО М260 калибра 7,62 мм.

Ник смотрел на монитор и видел, как сзади растет черный пузырь, а ствол пулемета просовывается через стекло — или пластик — и принимает фиксированное положение. Вертикальный столб сиденья загудел за спиной у Ника, и ствол медленно повернулся, а Джо с пулеметом описал полный круг. Это напомнило Нику фильмы, где показывали стрелка в бомбардировщике Б-17 — «Вертикальный взлет» и «Мемфисская красавица: История летающей крепости».

И тут он понял: ствол прошел сквозь черное стекло, или пластик, или плексиглас.

— Осмотическое стекло? — спросил Ник.

Сато не ответил, тогда он один раз нажал кнопку интеркома в полу и повторил вопрос.

— Хай, — прохрипел в ответ Сато: похоже, он проверял что-то у себя на телефоне. — Полупроницаемый пуленепробиваемый пластик. Десятисантиметровая заплатка на оружейной башне. Наплавляется на оружие.

Ник громко рассмеялся.

— Один этот пластик обошелся Накамуре дороже, чем билеты на самолет из Денвера в Лос-Анджелес, а оттуда — в Санта-Фе. Эти треклятые автомобили… они, наверно, стоили Накамуре в тысячи раз больше, чем он платит мне за расследование.

— Конечно, — раздался ровный голос Сато в наушниках Ника.

— Тогда зачем я тут вообще нужен? — поинтересовался Ник. — «Ничего не трогайте, Боттом-сан». Да я тут пассажир — и ни хера больше.

— Вовсе нет, Боттом-сан. Именно вы будете допрашивать дона Кож-Ахмед Нухаева, когда мы доберемся до его лагеря в Санта-Фе.

— А почему я? — Голос Ника звучал ожесточенно; он был рад, что никто, кроме Сато, его не может слышать. — Меня тащат в эту поездку, как мешок с грязным бельем.

— Вы допрашивали дона Кож-Ахмед Нухаева шесть лет назад? — спросил Сато.

— Нет. Вы же знаете, что не допрашивал. Его не было в стране.

— Этим закончились четыре из пяти попыток допросить его, включая вашу. Короткий допрос провело ФБР — по спутниковой связи — два года назад, но специальные агенты задавали дону не те вопросы. Вы первым по-настоящему допросите его — того, кто одним из последних дал видеоинтервью Кэйго Накамуре… и у кого, возможно, были веские мотивы не желать, чтобы интервью попало в чужие руки.

— Значит, вы считаете Кож-Ахмед Нухаева главным подозреваемым? — спросил Ник, безуспешно пытаясь повернуть голову так, чтобы видеть Сато.

— Он — самый важный из тех фигурантов дела, которых еще не допрашивал компетентный следователь, Боттом-сан.

И снова Ник чуть не рассмеялся. В данный момент он чувствовал себя кем или чем угодно, только не «компетентным следователем».

Сато дотронулся до каких-то кнопок. Нику показалось, что в его черепе раздалось высокое гудение.

— Что это? Турбины?

— Нет. Это большой гироскоп, — сказал Сато. — Набирает обороты.

— На кой черт нам гироскоп?

— Он вместе с гидравлическими амортизаторами поможет поставить машину на колеса в том случае, если «лендкрузер» опрокинется.

На этот раз Ник не смог сдержать смеха.

— Я сказал что-то смешное, Боттом-сан?

— Ага, смешное. Минуту назад, когда Джо пролез через крышу, я подумал, что смотрю кино про Вторую мировую войну, где летают на Бэ-семнадцать. Вроде «Вертикального взлета». Ощущение такое, что я персонаж «Безумного Макса» или «Дорожного воина».

— Это тоже американские фильмы про Вторую мировую войну? — спросил Сато, нажимая новые кнопки.

Взревели громадные турбины, усилив шум в ноющей голове Ника. За спиной у него зажужжало хитроумное кресло-турель, в котором разместился Джо.

— Нет, — ответил Ник, напоминая себе, что не нужно кричать в микрофон. — Это фильмы двадцатого века — кажется, австралийские — о говенном будущем, в котором все пошло наперекосяк. Людей в причудливых машинах убивают на дорогах, где властвует криминал.

— А-а-а-а, — проворчал Сато. — Эн-эф.

— Что?

— Американская эн-эф.

— Что это? — спросил Ник, когда Сато проверил связь с машиной, в которой ехали Вилли, Тоби и Билл. — Эн-эф? Что это?

— Ну вы же знаете, — сказал Сато, включая передачу тяжелой машины. Ник услышал, как под ним заскрежетала мощная трансмиссия «ошкоша». — Эн-эф.

— По буквам. Как пишется?

— «Н» дефис «ф», — сказал Сато, выезжая на дорогу перед вторым «лендкрузером» и направляясь мимо танка, туда, где военный кран поднял для них один из ограждавших шоссе бетонных блоков. — Эн-эф.

Ник расхохотался пуще прежнего.

— Вы абсолютно правы, Хидэки-сан, — сказал он наконец, не зная, как вытереть сопли под кислородной маской. — Вся эта лабуда — прямо-таки научная фантастика. И чем дальше, тем фантастичней.

Они покинули пределы Колорадо и Соединенных Штатов и, спускаясь с гор, устремились в Нью-Мексико.

3.02

Лас-Вегас, Невада и дальше

22 сентября, среда

Из дневника почетного профессора

Джорджа Леонарда Фокса


Пять дней пути. Пять дней. Эти последние пять дней кажутся мне важнее и насыщеннее последних пяти лет моей жизни. «Насыщеннее» — значит богаче, полнее событиями, в которые человек окунается сознательно. Лишь немногие из моих любимых персонажей вели такую жизнь — например, Элис из Бата.[86] Так что я за последние пять дней, вероятно, пережил больше, чем за последние пятнадцать лет. Или пятьдесят.

А может, я никогда прежде и не жил такой полной жизнью.

Я пишу об этом с такой осторожной радостью отчасти потому, что пока в нашей компании все живы-здоровы. Но кого я имею в виду под «компанией»: нас с Вэлом; нас с Вэлом и наших водителей Хулио и Пердиту Романо; нас с Вэлом, Хулио, Пердиту и сотни других людей в караване? От радости и ужаса, от того, что я выжил на этой неделе, я расту. Во мне обитает целый сонм.

Трудно поверить, что лишь два дня назад я своими старческими глазами видел такое зрелище, как сегодняшний Лас-Вегас — Лас-Вегас и все эти веселые, шумные лагеря-стоянки в освещенной факелами пустыне, возле города. Возле стены, которая защищает Лас-Вегас, штат Невада, этот последний оплот цивилизации двадцатого века, от безумного кладбища двадцать первого века, которое не вторглось пока в город и не смяло его яркую, невероятную, хрупкую, сюрреалистическую реальность.

Высокая прозрачная стена с ее маяками, лазерами, знаменами и предупредительными прожекторами начинается у того места, где прежде объезд 215-го шоссе соединялся с I-15, — чуть южнее. Потом она идет за 215-м шоссе вдоль западной границы города и дальше — чуть ли не до Хендерсона на востоке. Аэропорт Маккарран расположен в глубине защищенного стеной пространства, как, конечно, и все знаменитые казино.

Из нашего лагеря на небольшой возвышенности к юго-западу от города мы видели башню Стратосферы далеко на севере (на вершине ее все еще работали «русские горки» и другие аттракционы) и «Луксор» около южной стены. Лазерный прожектор этой стеклянной пирамиды, хорошо видный и днем и ночью, вонзался в небо. Но лишь ночью Лас-Вегас предстает во всей своей красе: огни, прожектора, лазеры на том, что прежде называлось «Эм-джи-эм гранд», «Мандалай-бей», «Экскалибур», «Париж», «Нью-Йорк — Нью-Йорк». Некоторые — вместе со статуей Свободы и Эйфелевой башней в миниатюре, кажутся такими трогательными. Мы видели также изогнутый фасад «Белладжо», не очень высокие башни «Баллис», «Харрас/Империал пэлис», «Трежер-айленд», «Гугл-гранд» и «Мираж», которые тем не менее возвышаются над низкими, возведенными в середине прошлого века постройками «Сизаре пэлис» и отелями в центре города — «Сахарой», «Ривьерой» и старым «Цирк-Цирк».

К востоку от аэропорта видны освещенные белые купола Тадж-Махала (в масштабе 120 % от оригинала), но казино и отели помещаются только в боковых куполах. Внутри главного купола стоит реактор индийского производства, который охлаждает и освещает Лас-Вегас теперь, когда от плотины Гувера[87] остались одни воспоминания. Городки, которые противостояли невадской жаре и безводью, сегодня заброшены — всевозможные Месквайты и Тонопы, Эли и Элко, Бэтл-Маунтины, Парумпы и Серчлайты, размером с Рино и Карсон-Сити, которые имели собственные реакторы, но все же потеряли более четырех пятых всего населения. И я могу только представить, сколь великолепен вид на Лас-Вегас из космоса, ведь ночью в этой части американского запада проходит граница между тьмой и светом.

Кроме мерцающих, ослепительных огней внутри города за стенами (прозрачными стенами вокруг казино и отелей, что светятся золотом по ночам) были еще и скопления мириад других огней в пустыне: тысячи громадных грузовиков с включенными фарами, а в образованных ими кругах света — гигантские костры, дерево для которых специально привозится за тысячи миль.

Три ночи назад, когда я наблюдал кипучую деятельность за стенами города (родео и ярмарки, бродячие цирки с подсвеченными колесами обозрения, «русские горки» и ракеты, сотни закусочных, пабов и баров на колесах или в палатках, мотоциклетные и автомобильные гонки рядом с брезентовыми публичными домами в пыльных городках, которые постоянно исчезают и возникают в новом месте, вечный парк развлечений за пределами города, который и сам есть парк развлечений для миллионов миллионеров, еще оставшихся на обанкротившейся земле, — мой внук Вэл говорит мне, как называются самолеты миллионеров, что мигают красным и зеленым и ослепляют при приземлении, эти «лирджеты», «гольфстримы», «хокеры-сиддли», «фалконы», «цессна-сайтейшн-экселсы», «челленджеры» и сверхзвуковые «сухой-путин-соколы», садящиеся каждые несколько секунд), мне пришло в голову, что Лас-Вегас, внутри стен и за ними, — это единственное крупное исключение из нового всеамериканского правила: «больше трех не собираться».

Хулио и Пердита Романо, как тысячи других водителей и пассажиров, веселящихся здесь, на потрескавшейся земле, вне сверкающих стен Вегаса, не опасались смертников с бомбой в своих рядах. Водители (канадцы, направляющиеся в Старую Мексику; мексиканцы с южной стороны старой границы, везущие свой груз на север — в Канаду; американцы, которым нужно на север, юг, восток, запад в любых комбинациях) проехали слишком много и затратили слишком много сил, добираясь сюда, где можно день-другой отдохнуть и повеселиться в современном подобии Америки начала девятнадцатого века, когда встречались свободные трапперы, индейцы и покупатели бобровых шкурок. И они не собирались портить веселье, выпуская бомбистов-смертников и совершая политические убийства.

Эти безумства они припасали для остальной страны.


Фура со спальными местами «Питербилт-417», принадлежащая Хулио и Пердите, — удивительная машина. Передняя часть кабины, где стоят два массивных сиденья «ультрарайд» с мягкой обивкой, — это царство хозяев, центр которого — приборы, кнопки и рычаги перед водительским местом. Нам с Вэлом позволено ехать на двух удобных откидных сиденьях, сзади и чуть выше «ультрарайдов». За нашими сиденьями — широкая и удобная кровать для двух Романо, всегда идеально застеленная днем и редко используемая обоими одновременно: один обычно сидит за рулем. А еще дальше и выше, за складной дверью и под прозрачным спойлером, есть спальное место поменьше размером.

Когда мы с Вэлом уединяемся там и разговариваем перед сном (Хулио и Пердита предпочитают сидеть вместе далеко за полночь, прежде чем один из них отправляется спать), то можем смотреть на небо с его сверкающими звездами. Если же мы сидим в нашей удобной спаленке, то можем смотреть вниз и вперед, на капот и шоссе, мчащееся на нас в ночи.

В первые два дня после бегства Вэл почти ничего не говорил, но теперь он общается со мной, смотрит мне в глаза, — одним словом, перестал меня игнорировать. Откровенно говоря, этот новый Вэл — пусть и потрясенный недавними событиями, о которых все еще не решается рассказать, — стал интереснее и умнее, напоминая теперь мальчика, который приехал жить ко мне пять с лишним лет назад. Я уже устал от угрюмого, необщительного подростка, внутри которого, казалось, копится готовое вспыхнуть насилие.

Пятничная ночь была сущим кошмаром.

Я уже был готов то ли отправиться на поиски Вэла, то ли позвонить в полицию или его отцу (сказать, что он пропал; донести на него, как на возможного преступника?), когда влетел Вэл и размолотил мой телефон. Потом мы оба видели по телевизору лица его мертвых товарищей по флэшбанде. Я видел, что Вэл потрясен, что он белее бумаги. Но он не стал, как большинство людей (и я в том числе), впадать в ступор. Шок от случившегося превратил шестнадцатилетнего мальчишку в расчетливого робота, наподобие его отца, только гораздо более уверенного и умелого.

Нам не пришлось прятаться в депо. Хулио, Пердита Романо и их грузовик уже были там, как и десяток других машин. Когда я показал Романо записку от дона Эмилио Габриэля Фернандеса-и-Фигероа, нам позволили спрятаться в кабине «питербилта», меж тем как в небе кружили вертолеты, а позади нас горел Лос-Анджелес.

Только на следующий день я понял, какая громадная нам с Вэлом выпала удача. Деньги Романо уже были заплачены. То немногое, что у меня оставалось, я держал наличными в сумке. Если бы Романо и другие водители не были порядочными людьми, они могли бы не взять нас с собой в ту жуткую ночь или убить по пути из города. Вышвырнул тела — и концы в воду.

Как выяснилось, из-за покушения на жизнь советника Омуры и начала сражения между силами реконкисты и городом на 15-й дороге, перед долгим подъемом к Викторвилю, выставили блокпосты. Хулио Романо рискнул всем, что у них было (не только дорогим грузовиком, но и свободой), взяв нас вместе с багажом и показав, где прятаться: оказалось, в топливных баках по бокам машины есть тайники.

Пока мы скрывались там, Романо запросто мог нажать кнопку, пустить в тайники сжиженный газ, который шел мимо нас по трубопроводам, — и избавиться от всяких хлопот, связанных с нами; разве что выкинуть потом две холодные тушки где-нибудь в пустыне. Им это ничем не грозило, а уплаченный мной аванс оставался у них.

Но Романо оказались достойными людьми. После того как бумаги от Эмилио были проверены и мы миновали блокпосты, Хулио и Пердита выпустили нас из крохотных тайников в топливных баках и вернулись на высокие сиденья в кабине «питербилта». Мы покатили в сторону Барстоу и пустыни.

Когда Хулио или Пердита смотрели спутниковое телевидение в своей зоне отдыха, то разрешали нам с Вэлом присоединиться. И мы наблюдали за тем, как горит оставленный нами Лос-Анджелес.

Схватка оказалось ужаснее, чем, вероятно, предвидели ее участники: штат Калифорния, с одной стороны, и картели, отряды и банды реконкисты Нуэво-Мексико — с другой. Она далеко переросла простые беспорядки. Полиция не вмешивалась, накапливая силы за линией огня. Губернатор Логан обещал, что те, кто из последних сил сражается в разных частях города, получат подкрепление в виде частей национальной гвардии; но лишь немногие комментаторы полагали, что обороняющимся от этого станет легче. Когда губернатор выступил, угрожая обратиться к президенту с просьбой прислать федеральные войска, Хулио только рассмеялся. Эта угроза уже много лет была пустой — федеральные войска сражаются в Китае и других местах за своих иностранных хозяев.

Но если город и силы правопорядка штата серьезно недооценили возможности реконкисты (их, казалось, застали врасплох бронетехника и артиллерия, во множестве доставленные на север, — часть этой техники раньше скрывали камуфляжные сетки на громадном кладбище у лагеря Эмилио), то Эмилио с объединенными силами латинов явно не ждали восстания чернокожих в Южном Центральном Лос-Анджелесе и азиатов на западных окраинах, сопротивления наемников, нанятых богатыми обитателями Беверли-Хиллз, Бель-Эйр, холмов вдоль Малхолланд-драйв и других мест, а также выступлений десятков других групп, не связанных ни с властями штата, ни с силами Нуэво-Мексико. Поэтому простое сражение реконкисты с Калифорнийской национальной гвардией за будущее Лос-Анджелеса почти сразу же превратилось в многостороннюю неразбериху. Лос-Анджелес становился чисто гоббсианским[88] штатом.

Когда я сказал об этом Хулио и Пердите, они поняли и тут же согласились со мной. Оба читали гоббсовского «Левиафана». Так полетели к черту мои представления о водителях грузовиков и их уровне образования.

И если уж зашла речь об образовании, то Вэл, путешествуя в конвое дальнобойщиков, с удовольствием восполняет пробелы в нем.

После первого дня и ночи, когда он был почти совершенно невменяемым (напишу об этом позднее), я вдруг увидел, что Вэл начинает обращать внимание на то, что его окружает, на людей рядом с собой.

Две ночи мы провели вместе с водителями десятков других фур в пустыне, у стен недоступного, но все же манящего своими огнями Лас-Вегаса, и я обратил внимание на живой — почти жадный — интерес Вэла к тому, что говорят люди вокруг костров.

Бедняга Вэл… Согласно закону и по распоряжению департамента образования его чуть ли не постоянно, с первого дня в детском саду почти двенадцать лет назад, воспитывали в духе толерантности к «этнокультурным различиям», причем эти различия считались самоценными. Но он понятия не имел, что же это такое, пока не оказался среди дальнобойщиков. Вэл вырос в двух городах — Денвере и Лос-Анджелесе, разделенных на расовые, этнические, языковые и (все чаще и чаще) религиозные феоды, которые грызлись и дрались за некий абстрактный пирог в желании отхватить кусок побольше. Бесконечная игра без победителя, затеянная политиками и бандами и нередко перераставшая в открытую войну.

Но в течение этих пяти дней и ночей он видел и слышал парня по имени «Калибр» Деверо, чернокожего южанина, который открыто говорит: возвращение в оборот словечка «ниггер» — это констатация того, что его раса, по большому счету, не состоялась. Деверо шоферит на своей громадной машине вот уже тридцать восемь лет и не собирается бросать работу только потому, что между городами, в которые он возит товар, воцарился и все усиливается хаос.

Вэл слушал рассказы у костра Генри «Большого Коня» Бигея, индейца навахо, который — вместе со своей женой Лауреттой — двадцать восемь лет провел за рулем своей фуры и сопротивляется любым чиновникам, армии или придорожным бандитам, которые пытаются его остановить. Генри откровенно смеется (у него отсутствует один верхний зуб, отчего остальные кажутся еще белее), рассуждая об иронии судьбы: белым людям, которые загнали его народ в резервации, аукнулось их же Предначертание,[89] исчезнувшее, словно его и не было. Но я убежден, что в этом человеке совсем нет враждебности. Он просто изучает историю.

— Это случается в каждой расе, группе и нации, — говорит со смехом Генри «Большой Конь» Бигей. — Дни величия накатываются, как высокий незаслуженный прилив, и народ, которому повезло, самодовольно радуется (как радовался когда-то и мой народ), словно заслужил это, хотя ничего такого и не заслужил. А когда прилив схлынет, народы, племена, нации обнаруживают, что стоят, лишенные дара речи и ошарашенные, на сухом и замусоренном берегу.

Странно услышать метафору, связанную с океаном, от того, кто вырос в пустынях Аризоны.

Вэл слушает и других людей, вроде Хулио и Пердиты, которые выросли в густонаселенных восточных городках, но находят счастье только на свободных хайвеях — на том, что от них осталось. Он слушает латинов, вроде Вальдесов, уроженцев Мексики, которые водят свои фуры по междуштатным дорогам с 1980 года и теперь не хотят связываться ни с каким кланом, бандой или народом, желающими утвердиться за счет чужаков. Кроме них есть еще Эллисы, Джан и Боб, и трое их детишек, — как любит говорить Джан, они «получают образование в машинах». Эллисы с Юга, принадлежат к евангелистской церкви, но остроумны, сообразительны, учтивы, свободомыслящи — не выставляют напоказ собственную веру, так как считают это нарушением прав других людей. А трое их детишек, как сообщил мне Вэл, проведя с ними почти весь день, знают географию, историю, астрономию, литературу и фундаментальные науки куда лучше любого из его одноклассников.

Я почувствовал, что больше всего Вэла заинтересовал Купер Джейкс, которого другие водители по непонятной причине называют «Старый Тормоз Джейкс». Это старый пердун, как я, даже старше — ему за восемьдесят, а то и за девяносто, — но при этом худощавый, гибкий, выносливый и на вид неубиваемый, как хрящ. Седая борода Купера Джейкса компенсирует его худобу, и, как у всех великих пророков, густые брови старика — цвета воронова крыла. Эти брови умеют в одно мгновение взлететь и принять устрашающий вид, словно два пистолетных ствола. Рассерженный Купер напоминает мне капитана Ахава из «Моби Дика».

Но большую часть времени Купер пребывает в непринужденном и шутливом настроении. Однако юмор его довольно язвителен, особенно если речь заходит о политике и религии. Старик ездит на больших грузовиках (как он говорит) с семнадцати лет. У него никогда не было ни жены, ни семьи, ни дома (как он говорит) и желания иметь все это. Кабина тягача стала для Купера, по его словам, Ноевым ковчегом, на котором он проплыл через все «потоки дерьма», что устремлялись за это время в Америку и из нее.

Вэл, похоже, не вполне понимает колючие, но почти поэтические комментарии старого нечестивца. Я вижу горящие глаза Вэла в свете костра и думаю о принце Хеле в трактире «Кабанья голова» в Истчипе, о его препирательствах с Фальстафом. (Я был из тех ученых, кто безоговорочно вставал на сторону Фальстафа — источника остроумия не только для себя самого, но и для других, и потенциального наставника масштаба Аристотеля/Сократа, способного дать истинно широкое воспитание молодому принцу — многословному роботу-убийце и лгуну политикану, каким впоследствии стал принц у Шекспира, несмотря на трогательную и часто вспоминаемую речь о «горсточке счастливцев, братьев» в День святого Криспиана.)

Но я отвлекся.

Вэл и в самом деле сказал мне кое-что — тоном, в котором не слышалось ни презрения, ни настороженности, ни сарказма, которые он неизменно выказывал в общении со мной последние четыре года.

— Я хотел бы стать водителем, дедушка.

Я ничего ему не ответил, но чуть не разрыдался, услышав эти, такие человеческие слова, сорвавшиеся с его губ. (В том числе, признаюсь, и детское «дедушка», которого мне так не хватало.) Вэл не говорил о том, кем хочет стать, — не считая неосознанных, но беспрестанных попыток стать настоящей черной дырой для любых надежд, всепоглощающей, готовой уничтожить все вокруг. С двенадцати лет.

Чтобы не впасть в излишнюю сентиментальность, должен напомнить себе, что мой внук, вполне вероятно, убил кого-то на прошлой неделе. Или по меньшей мере пытался убить.

Он, казалось, был страшно потрясен, когда тем пятничным вечером, еще в Лос-Анджелесе, увидел на трехмерном экране своего дружка Уильяма Койна — мертвого. Что касается покушения на советника, то в первые двое суток нашего бегства он несколько раз повторил лишь одно:

— Я был с этими долбоебами, но в Омуру не стрелял. Клянусь, дедушка.

Но он так и не сказал определенно, что никого не пристрелил в тот вечер, а несколько раз, когда я называл имя Койна, реагировал очень резко: отводил взгляд, отворачивался, моментально напрягался. Это навело меня на мысль, что между двумя юнцами что-то произошло.

Что бы ни вызвало его душевную рану, в первые дни путешествия Вэл отходил от случившегося, попросту отсыпаясь. Большую часть того времени, что мы проводили в дороге, он спал, подергиваясь, сотрясаясь; я решил, что он балуется флэшбэком, но, наскоро обыскав его рюкзак, не обнаружил там ампул.

Зато в рюкзаке нашелся черный пистолет, и я хотел было забрать его, но потом все же оставил на месте. Он может нам пригодиться до конца путешествия.


Когда Вэл не спал днем — в третий, четвертый и пятый дни поездки, — я слушал, как он расспрашивает Хулио и Пердиту о системе охраны конвоя.

Конвой, кажется, состоит из двадцати трех фур, часть из которых вооружена мини-пушками и другим серьезным оружием (у Хулио и Пердиты — только помповое ружье двенадцатого калибра, закрепленное под крышей сразу за передними местами, так, чтобы легко доставать). Его сопровождают четыре боевые машины и небольшой разведывательно-ударный вертолет. Боевые машины (я забыл подробности насчет их вооружения и прочего, но Вэл жадно впитывал все эти калибры, лошадиные силы и данные о броне) управляются наемниками из охранного предприятия «Трек-Сек», а платят им либо сами водители, либо нанявшая их компания.

Пердита показала нам данные спутникового навигатора: еще один конвой, вроде нашего, движется по I-15 милях в пятнадцати впереди, а другой, гораздо более крупный, — в двадцати четырех милях сзади. Конвои поддерживают связь между собой.

По словам Хулио, главная проблема на участке I-15 Лас-Вегас — Месквайт и вплоть до Сент-Джорджа — это бандиты, хотя реконкиста время от времени тоже совершает набеги на южные окраины Невады. По словам Хулио, после множества неудачных попыток захватить Лас-Вегас со стороны картелей Нуэво-Мексико налеты сил реконкисты сделались реже. Он добавил, что англосаксы в районе Кингмана и Флагстаффа действуют все успешнее, совершая партизанские рейды, и что они в последние год-два практически сковали оккупационные силы Н.-М.

Хулио и Пердита объяснили нам, что главные трудности для нас начнутся за Месквайтом, почти покинутым жителями и объятом хаосом боев. Городок этот стоит на I-15 там, где Невада переходит в Аризону, а Тихоокеанский часовой пояс — в Горный. Двадцать девять миль шоссе, отсекающего крохотный уголок от северо-запада Аризоны, а затем уходящего на север, в Юту, необыкновенно живописны: дорога здесь идет главным образом по эстакадам. Но большинство мостов и эстакад за прошедшее десятилетие обрушились — из-за бандитов и схваток между силами США и Н.-М.

На пути здесь встанут Мормонский и другие хребты — горные стены, идущие в направлении север — юг вдоль границы штата. А потому конвою придется потратить целый день, пробираясь по усеянным булыжниками импровизированным дорогам — простым проходам среди камней и плит, кое-где включающим остатки старых шоссе, вдоль берега Верджин-ривер в Юту. Хулио показал нам спутниковые снимки дороги, петляющей в каньоне. Машины там могут стать легкой добычей бандитов, если у них возникнет желание забросать нас камнями с окрестных скал.

— А нельзя пойти в обход? — спросил Вэл. — Сделать крюк к северу?

Пердита показала нам, что на протяжении сорока или более миль к северу от Месквайта, вплоть до крохотных заброшенных городков Карп и Элджин у высохшей реки Медоу-Вэлли-Уош, названной так по недоразумению,[90] нет никаких дорог, кроме колей в пустыне и сухих оврагов. А потом нужно совершать почти двухсотмильный объезд по старым внутриштатским дорогам 93 и 319, углубляясь в Юту, и дальше следовать по заезженному 56-му хайвею.

— Эти двадцать девять миль, что проходят по Аризоне, водители прозвали «Диагональю смерти». Путь медленный и опасный, — сказал Хулио. — Но это все же быстрее любого бестолкового объезда. Мы ведь водилы. И нам надо вовремя доставить товар.

И вот сегодня мы спим в машинах, которые образовали оборонительный круг чуть поодаль от хайвея, рядом с брошенным городком Бункервиль. Название вполне подходящее — здесь все еще оставалось несколько военных бункеров.

В миле к востоку от него поднимаются горы, словно некое непреодолимое препятствие из фильма по Толкину. Каньон — проход для Верджин-ривер и бывшей I-15 — похож на темную, застывшую в ожидании открытую пасть.

Мы тронемся в путь с первыми лучами солнца. Пердита заверила нас, что, располагая вертолетом и солидной огневой мощью, конвой может не опасаться серьезной атаки. Нас ждут всего лишь десять часов рытвин и ухабов на самой низкой передаче.

Вэл сегодня вечером сказал мне:

— Это как в старых фильмах про бомбардировщики Бэ-семнадцать, которые мы смотрели с предком. Конвои — они как бомбардировщики, что сбиваются в стаю для защиты от немецких истребителей.

Я впервые за много лет услышал, как Вэл говорит об отце без нескрываемой враждебности.


Сегодня вечером поварские костры погасли к девяти часам, и веселья при свете пламени не было. Всеми овладело мрачное настроение. Никакого шума. Каждый знает, что завтра начнется один из самых опасных отрезков пути, но об этом почти не говорят. Строятся планы, идет подготовка.

Я прихожу в ужас при мысли о завтрашней двадцатидевятимильной пытке на медленной скорости, но Вэл, кажется, потихоньку радуется… чуть ли не ждет ее с нетерпением. Наверно, это бессмертие, свойственное юным.

Позднее, когда все улеглись, я поговорил с ним, увидев, что он отключил взятый с собой маленький сотовый телефон и вытащил наушник из уха.

Я обнаружил этот телефон у Вэла на второй день пути и спросил про него — ведь это Вэл велел мне выкинуть мой, так как его могли засечь власти. Он рассказал, что это телефон матери, что телефонная и навигатор из него давно удалены. И добавил неохотно, что просто включает ежедневник и слушает голос матери.

Когда я услышал это, в груди у меня кольнуло.

Вэл был готов рассказать больше. Я почти уверен, что хорошее настроение и разговорчивость пришли к нему после косячка, выкуренного часом ранее у последнего вечернего костра вместе с Хулио, «Большим Конем» Бигеем, Калибром Деверо и Купером Джейксом. Такое ощущение, что Вэл в последние несколько лет принимал флэшбэк, а может, и что-то посильнее, вроде кокаина, — по крайней мере, иногда. Насчет последнего я, правда, не был уверен. Но вот привычки курить марихуану с друзьями у него не завелось.

И вот теперь, когда мы лежали на высоких койках под прозрачным кевларовым спойлером и ярко горящими звездами — между нашими постелями и кроватью Романо внизу имеется на удивление хороший акустический занавес, — Вэл улыбнулся не свойственной ему глуповатой улыбкой и показал телефон.

— Это мамин… ну, ты понимаешь. Тут, как я говорил, все выдрано, засечь по этому телефону нельзя. Я сам вытащил эти карты пять лет назад. Но в нем остался ее голос — напоминания на каждый день и много текстовых дневников. Я хотел бы их прочесть, но не могу.

Я кивнул, чувствуя себя неловко. Разговор был таким тонким и непрочным — как нить паутины. Я знал, что из-за моего неверного слова или оттенка голоса он прервется и, возможно, не возобновится никогда. Я услышал самого себя, осторожно говорящего:

— Ты уверен, что тебе нужно слушать ее голос и тайные мысли, Вэл? Иногда взрослые про себя говорят то, чем вовсе не хотели бы делиться с…

Вэл промычал что-то и покачал головой. Да, если бы не благотворное воздействие сильнодействующей травки, привезенной Джо Вальдесом и его женой Хуанитой из Старого Мехико, я видел бы теперь перед собой спину рассерженного Вэла. Но он вместо этого продолжал говорить со мной.

— Да, да, да… но я думаю, в этом дневнике можно найти разгадку того, почему мой предок ополчился на нее… или даже убил ее.

— Убил ее?!

Этот крик вырвался у меня непроизвольно, и я зажал рот руками. Вэл поежился и посмотрел на задернутую занавеску. Снизу, от Пердиты и Хулио, не слышалось никаких звуков.

Но Вэл не повернулся ко мне спиной. Пока еще. Теперь он говорил жарким, торопливым шепотом, без той расслабленности, которую придает голосу косячок.

— Леонард, ты меня тысячу раз спрашивал, почему я ненавижу своего предка. Ответ может крыться в этом зашифрованном тексте. Это главная причина, по которой я столько лет хранил этот треклятый телефон.

— Вэл, ты не должен ненавидеть отца… — начал было я.

— Ненавижу, черт побери. Ненавижу этого говнюка. Если нам повезет и мы доберемся до Денвера живыми, я найду его в той блядской флэшпещере, где он гниет заживо, разбужу его пинком и всажу пулю в живот…

Я понятия не имел, что сказать в ответ на этот поток безумия, поэтому промолчал. Оказалось, что только это и могло побудить взволнованного парнишку говорить дальше.

— Он обнаружил, что мама делает что-то, и я думаю, убил ее. Или нанял кого-то. Я правда так думаю.

Я собирался сказать что-то вроде: «Но ведь твоя мама погибла в автокатастрофе, Вэл», однако сразу же понял, что он тотчас же замкнется в себе. Разговор закончится так же неожиданно, как начался. Я откашлялся.

— Что же она могла делать такого, что вывело из себя твоего отца?

Вэл, казалось, свернулся в клубок и теперь состоял сплошь из коленей, локтей и согнутой спины, такой же колючей, как локти. Он опустил голову.

— Не знаю. Но она часто уезжала в эти последние недели — черт, месяцы — перед той катастрофой, случившейся так кстати. Что-то там разнюхивала. Когда предок работал в две смены на своем участке и пропадал там по выходным, — а иногда мы его не видели и по четыре-пять дней, — мама тоже много занималась своими делами. Если ночью ее не было дома, она меня оставляла с Шейлой, старой вонючей бабушкой моего друга Сэмюела. Это в нескольких домах от нас. Иногда я проводил там несколько ночей подряд. А предок ничего не знал. Мама взяла с меня клятву, что я буду молчать, Леонард. Представь себе: родитель берет у своего десятилетнего ребенка клятву молчать.

Я задумался. Дара, моя дочь, свет моей жизни, кажется, никогда себя так не вела. Или вряд ли могла так себя вести.

— И что, по-твоему, она делала, Вэл? Что, у нее был… роман?

Я не мог себе представить, что стану задавать такой вопрос моему шестнадцатилетнему внуку. Но мне вдруг захотелось узнать правду не меньше, чем этому измученному парнишке хотелось узнать ее все эти шесть лет.

Вэл пожал плечами. Вид его внезапно сделался сонным.

— Да, наверное. Наверное, с этим жирным жлобом — помощником окружного прокурора, у которого она работала. С Харви Коэном. В тот последний год он постоянно заезжал за мамой в самое неурочное время, если предка не было дома. А предка все время не было дома — работал.

Во рту у меня пересохло. А в груди не просто кольнуло — старое, изношенное сердце заныло, что было куда тревожнее.

— И ты думаешь, Вэл, что у Дары был роман с ее шефом, Харви… как его там… а твой отец узнал об этом и убил ее? Или подстроил все так, чтобы она погибла в автокатастрофе вместе с пожилыми супругами и водителем фуры? Неужели ты думаешь, что такое возможно?

Теперь он посмотрел на меня сердитым взглядом, и я понял: он жалеет, что вообще сказал мне о телефоне. Действие марихуаны и задушевность беседы сходили на нет.

— Да. И если ты хочешь сказать, что мой предок и пальцем ее не тронул бы, то лучше помолчи. Ты не знаешь моего предка. Ты не знаешь копов.

Я лишь кивнул. Вэл говорил правду. С полицейскими я общался мало и желания общаться не испытывал. Каждый раз, приходя к ним, когда Вэл был еще совсем ребенком, — а я жил поблизости после смерти Кэрол, моей третьей жены, — я чувствовал себя не в своей тарелке, разговаривая с детективом Ником Боттомом. Поэтому я не стал защищать человека, которого плохо знаю, и спросил:

— А ты не покажешь мне зашифрованный текст?

Я чувствовал, что Вэл не хочет показывать мне эти файлы, а к тому же злится на себя самого и на меня: ведь он столько всего сказал про то, что шесть лет хранил в тайне. Все же он включил питание, не выпуская телефона из рук, пробежался по иконкам и поднес аппарат ко мне, чтобы я мог его рассмотреть в невадской ночи.

Я смотрел несколько долгих секунд, потом попросил Вэла промотать текст. Он сделал это без всякого энтузиазма, затем выключил телефон, засунул его себе в карман, отвернулся от меня и натянул тонкое одеяло на костлявые плечи. Но для меня разговор еще не был закончен.

— Это так называемый словесный или книжный шифр. Слово-ключ из трех букв.

Парень фыркнул.

— Скажи мне что-нибудь такое, чего я не знаю, старик.

Я не обратил внимания на грубость. Что-то во мне шевельнулось. Эти зашифрованные страницы могли содержать послание ко мне. Мы с Дарой любили переписываться при помощи шифра, когда она была маленькой. Это раздражало Кэрол, но мы все равно продолжали — даже после того, как Кэрол заболела.

— Может быть, мне удалось бы…

Но в моем голосе слишком явно слышалось нетерпение. Вэл натянул одеяло повыше и отодвинулся от меня на край кушетки, снова показав мне спину.

— Я знаю, какими словами мама пользовалась для такого шифра. Ни одно не подошло. И потом, это неважно, старик. Нас могут прикончить завтра в каньоне. Это все фуфло. Все неважно.

Такой неожиданный переход на жаргон был пародией на полицейский язык отца, хотя Ник Боттом так не говорил. Меня подмывало сказать Вэлу вслух то, что я думаю: «Вранье это все, ты, маленький подленький хам». Но я сдержался. А спустя какое-то время тихо сказал:

— «Кэр». Усеченное «Кэрол». Имя ее матери. Может, это оно?

Голос Вэла и в самом деле звучал сонно, когда он, едва ворочая языком, ответил в последний раз:

— Не-а. Я пробовал. Я тебе говорил… Я перепробовал все долбаные слова из трех букв, которые могли хоть что-то значить для нее. Текст… остается… зашифрованным. Ложись… спать, Леонард. Нужно завтра встать пораньше, чтобы нас подстрелили. Дай мне уснуть наконец, бога ради.

Я дал ему уснуть.

Пролежав так около часа и глядя на холодные звезды пустыни, я беззвучно сел. Мои глаза привыкли к темноте, и я увидел телефон, торчащий из кармана Вэла. Тот издавал громкий храп — я никогда не слышал, чтобы он храпел так громко.

Я знал слово из трех букв. Я был в этом уверен.

Я потянулся было к телефону, но замер. Я хочу, если получится, попробовать этот вариант с разрешения Вэла и вместе с ним увидеть, как зашифрованные страницы дневника Дары на наших глазах превращаются в обычный текст.

Если получится. Если не получится, то я в ближайшее время заберу у него телефон и прочту эти страницы сам. Почему-то я был убежден, что последнее секретное послание Дары важнее, чем чувства хамоватого шестнадцатилетки.

Я написал это в тетрадке с моим дневником, спрятав ее так, чтобы Вэл не нашел, — и теперь ложусь спать, думая о моей дочери и о том, почему она выбрала это слово из трех букв. Уверен, что это и есть ключ к ее последним словам.

1.11

К северу от Лас-Вегаса, Нью-Мексико

15 сентября, среда

Противотанковый снаряд попал в «лендкрузер-ошкош» Ника и Сато, частично пробил осмотическую панель оружейной башни, обезглавил стрелка Джо направленным всплеском огненной плазмы, за микросекунду воспламенил остальное тело ниндзя и мгновенно перетек внутрь, словно сверхзвуковая волна горячей лавы, испаряющей все, что не может поджечь.

До этого мгновения за два с половиной часа не случилось никаких происшествий: тоска смертная.

На первых десяти милях пути от Рейтон-Пасса две машины, катясь под уклон, формально находились под защитой установленных наверху артиллерийских орудий майора Малькольма. Но при скорости сорок пять миль в час они вскоре покинули зону поражения орудий.

Ник ничего не видел, поглощенный другим: он вполглаза наблюдал, как Сато проверяет систему эвакуации, персональное эвакуационное воздушное снаряжение — ПЭВС, связь, противопожарное оборудование и другие системы. К тому же он все время пытался найти удобное положение. Ему мешало все — кислородная маска, наушники с микрофонами, его личная бронеодежда и шлем, сиденье-саркофаг. Свой здоровенный рюкзак он засунул себе под ноги, и теперь тот тоже мешал.

Когда Сато закончил играть в стюардессу, а сам Ник прекратил ерзать (спускная трубка действительно помогла), он взглянул на большие мониторы, занимавшие место лобового стекла. В те времена, когда поездки были безопаснее, а Нью-Мексико и Техас были штатами, Ник с Дарой посещали эти края, проезжая через Рейтон-Пасс к югу. Из всех границ между штатами эту они любили чуть ли не больше всего. Нью-Мексико выглядел совсем другим, чем южный Колорадо, стоило пересечь границу на перевале и начать спускаться. Равнины в предгорьях здесь выглядели иначе, подножия уходящего к западу хребта Сангре-де-Кристо на западе тоже выглядели иначе, но прежде всего иначе выглядели холмы, плоскогорья и потухшие вулканы. Они гораздо явственнее, чем ландшафты в Колорадо, говорили: «Вот американский юго-запад!»

В этом смысле все оставалось по-прежнему, но теперь отчетливо были видны столбы дыма на юге и юго-востоке: казалось, что не все вулканы здесь потухшие. Но на одном из малых дисплеев, дающих обзор местности, Ник видел, что это не вулканы, а дымы от горящих танков, автомашин и заброшенных городков или укреплений.

— Если майор Малькольм и армия США — или Республика Техас и реконкиста, не важно, — не могут запустить сюда разведывательный беспилотник, то как это делаете вы? — спросил Ник. — Большинство изображений получены с беспилотников, а не со спутников.

— Хай, — проворчала громада в красных самурайских доспехах — Сато. — Наши малые беспилотники действительно малы… у майора Малькольма таких нет.

— Вроде тех крохотных аппаратов, снимавших меня перед тем, как я поднялся в дом мистера Накамуры, — сказал Ник, все еще злясь на то, что его подергивания во время десятиминутного флэшбэка оказались записаны.

Сато ничего не ответил.

Ник, глядя, как по трехмерному монитору высокого разрешения скользит ландшафт необыкновенной четкости, забыл, что он смотрит не на ветровое стекло и окон здесь нет. Он поерзал, устраиваясь поудобнее и размышляя, не пролилась ли моча из клапана спускной трубки ему на ногу. Путь до Санта-Фе должен был занять около восьми часов, главным образом из-за плохого покрытия и взорванных кое-где мостов и эстакад, — и Ник с нетерпением ждал окончания поездки, чтобы снять с себя эту дурацкую бронеодежду и крепления.

Милях в сорока от Рейтона, у съезда 419, они проехали мимо бывшей заправочной станции слева от дороги. До ближайшего городка, Спрингера, оставалось еще миль десять, и эта заправка стояла здесь в одиночестве — ее огни некогда служили маяком для ночных путников. Ник помнил это место по отпуску с Дарой: душ, пиратские DVD для водителей, затейливый автомат с газировкой и коллекция автомобилей 1950-1960-х годов. Здесь гуляли сильные ветра, принося холод с далекого Сангре-де-Кристос, гуляли до сих пор; но от заправки остался только выгоревший каркас, а бетон и асфальт разлетелись в тех местах, где взорвались бензоемкости.

Они проехали еще несколько миль — и между пустыми домами Спрингера и такого же заброшенного городка Вэгон-Маунд увидели конвой из двенадцати фур, о котором говорил майор Малькольм.

Сато связался по рации со второй машиной: за рулем ее сидел Вилли, рядом, на пассажирском месте — Тоби, а Билл помещался в турели наверху. Затем Сато медленно съехал в сторону, направив машину поверх упавшей ограды, чтобы объехать дымящееся месиво на дороге.

Хотя ему велели ничего не касаться, Ник взял крупный план боковой камерой, чтобы получше разглядеть попавший в засаду караван из пятнадцати машин — двенадцати грузовиков и трех бронированных вездеходов сопровождения.

Зрелище было малоприятным. Ник поморщился, глядя на выгоревшие автомобили с жуткими черными трупами, видными сквозь окна. Еще больше тел превратились в прах и в миниатюрные обугленные подобия людей, многие руки вздымались в «боксерской» позиции, типичной для жертв огня, у которых сгорают связки и сухожилия. Грузовики, не выгоревшие до конца, были разграблены. Вокруг валялось множество черепов, белевших на полуденном мексиканском сентябрьском солнце. Было незаметно, чтобы кто-нибудь выжил.

Тяжелые гусеничные машины — наверняка бронированные, среди которых, вероятно, были полностью оснащенные боевые танки — появились с запада, прошли мимо сгоревшего конвоя или проехались прямо по нему и по разбитым боевым вездеходам, которых уничтожили бы при любом раскладе. А потом исчезли в восточном направлении.

— Техасцы? — спросил Ник. — Или реконкиста?

Сато попытался пожать плечами в своей плотной красной самурайской броне.

— Трудно сказать. У местных бандитов — из мексиканской или русской мафии или из той и другой — тоже есть бронетехника. Но они, вероятно, захватили бы заложников.

Ник посмотрел на свежие, дымящиеся обломки, что исчезали сзади, и подумал, что предпочел бы быть почти кем угодно, только не водителем.

Вэгон-Маунд — шестьдесят — семьдесят выгоревших домов и разрушенный центр, когда-то тянувшийся на полквартала, — был назван по холму с впадиной на вершине,[91] который высился к востоку от бывшей дамбы, рядом с заброшенными железнодорожными путями. Ник подумал, что холм и вправду похож на старую конестогскую[92] телегу.

— Ну и как вам все это? — неожиданно спросил Сато.

Ник, думавший о попавшем в засаду конвое, об обугленных машинах и телах, вздрогнул. Это не был обычный для шефа службы безопасности риторический вопрос.

— Что именно? — спросил Ник.

Воздухоочистительная система «ошкоша» не пропускала внутрь вонь обгорелых тел и покрышек, но Ник ощущал ее мысленно. Странно, что Сато интересовался его мыслями.

— Все это, — послышался голос Сато в наушниках. — То, что ваша страна разваливается.

Разваривается.

«Какого хера?» — подумал Ник.

Что, Сато собирался набросать его психологический портрет для Накамуры?

— Я не очень понимаю, о чем вы, — осторожно сказал он.

— Боттом-сан, вам достаточно лет, чтобы помнить те времена, когда Америка была богатой, сильной, мощной, процветающей. Сильной своими пятьюдесятью штатами. Теперь… сколько их осталось?

«Сам знаешь, говнюк», — подумал Ник.

— Сорок четыре с половиной, — ответил Ник.

— Да-да, — прокряхтел Сато. — А половинка, полагаю, Калифорния?

На этот вопрос ответа не требовалось, и Ник не ответил.

— Мне хотелось узнать, беспокоит ли это вас, Боттом-сан. Падение великой державы, оказавшейся в числе бедных стран и отягощенной долгами, внутренними и внешними. Развал той страны, которую вы знали в детстве и юности.

«Он что, хочет разозлить меня?» — недоумевал Ник.

Если так, японец выбрал самое подходящее время. Ник не мог пошевелиться из-за бронеодежды, застежек, кресла. Он не мог даже достать свой рюкзак с оружием из-под ног, не проделав с десяток действий по аварийному выходу из машины, список которых дважды зачитал ему Сато.

— Мы не единственная страна, которая имела все и для которой в последнее десятилетие или два наступил трындец, — сказал наконец Ник.

— Да, верно. Верно. — Голос Сато напоминал довольный рык. — Но ни одна другая страна не падала так низко и так быстро.

Ник попытался пожать плечами.

— Когда я был мальчишкой, у моего отца был приятель — не знаю, где они познакомились, может, в полицейской академии… Так вот, он родился в Советском Союзе и видел, как эта страна распалась и исчезла за несколько месяцев. Новый флаг. Новый гимн. Еще недавно порабощенные республики разбежались. Забальзамированное тело по-прежнему оставалось в гробнице, или как его там, мавзолее на Красной площади, но сам коммунизм умер и стал бесполезным, как ленинские яйца.

— Ленинские яйца, — повторил Сато, словно смакуя эти слова.

— Если русским удалось пройти через это без особых душевных травм, то почему не можем и мы? — заключил Ник.

— Ну, русские взяли… как это у вас называется, Боттом-сан? Реванш. Что-то в этом роде.

— Да, конечно, — сказал Ник. — С новыми диктаторами типа Путина им сам бог велел устроить энергетический шантаж Западной Европы. А военные снова заняли Грузию — правильно, да? Но в перспективе демография работала против них. Рождаемость падала. Алкоголизм процветал. Их экономика целиком зависела от нефти и газа.

— Но нефть и газ у них были, — заметил Сато.

— И что с того? — возразил Ник. — Они так и не смогли справиться с проблемами. Как и мы.

— Вы говорите об экономике, Боттом-сан? О социальных программах, которые обрушили доллар? Или о притоке иммигрантов? Или о привычке к расточительству?

«Да что это еще херня такая — экзамен, что ли?» — поразился Ник.

И еще он подумал: нет ли записывающего устройства в этой напичканной всевозможной хренью машине? Но зачем мистеру Накамуре интересоваться мнением одного из тех, кто работает на него? Это все равно что записывать мнение садовников-гайдзинов, нанятых, чтобы выкосить траву у него в поместье. (В своем частном саду магнат никогда не разрешил бы работать американцам.)

Наконец Ник устало произнес:

— Я говорю обо всех проблемах. Вы должны понять, Сато, что я вырос в стране, в обществе, привычных к богатству, к процветанию, ко всему, что, как считалось, улучшает жизнь каждого гражданина. Разве что старые пердуны еще помнили Великую депрессию. Поколение моего отца даже представить себе не могло, что жизнь может измениться к худшему. И потому, когда у них — у нас — были деньги, мы их тратили. И даже когда денег не стало, мы все равно продолжали их тратить.

— Вы говорите об отдельных личностях, Боттом-сан? Или о вашем правительстве?

— Ну… о тех и других. Я достиг совершеннолетия, когда у нас начались первые финансовые неприятности и потрясения на рынке труда. Мы думали, что вот он, настоящий кризис, и даже не могли представить, что эти слабые толчки — предвестники жуткого землетрясения. А президент, которого мы тогда выбрали, сделал все только хуже… нет, мы все сделали… запустив эти жуткие социальные программы, на которые, как мы чуяли нутром, совсем не было денег.

— Но в Европе такие социальные программы действовали на протяжении нескольких поколений, — заметил Сато.

Социарные.

Если оставить в стороне произношение, подумал Ник, то здоровенный шеф службы безопасности напоминал преподавателя колледжа, который пытается поддерживать тупой разговор с еще более тупыми студентами.

Ник рассмеялся.

— Ну да, и посмотрите, куда это их привело!

— Вы много размышляете о европейских странах, Боттом-сан?

— Да я о них даже во сне думаю, Хидэки-сан, — с жаром подтвердил Ник.

После нескольких минут молчания, раскаявшись, вероятно, в своем дешевом сарказме, он добавил:

— Нет, не думаю, что кто-нибудь из нас, американцев, размышляет о немцах, или французах, или других европейских долбоебах. Они пригласили к себе десятки миллионов мусульман. Они приняли новые законы и изменили старые, сделав уступки шариату. Все это закончилось полной сдачей позиций Всемирному Халифату. Ну их в жопу. Наши — мои — убеждения выражаются старой пословицей: «Сам заварил кашу, сам и жди у моря погоды».

— Море… каша… — неуверенно начал Сато.

Ник посмотрел на внутренний монитор и увидел в нем, что глаза шефа службы безопасности бегают, как жуки, в красных прорезях самурайской маски.

— Извините, — сказал Ник. — Это наша с женой старая шутка. Такая пародия на поговорку: «Сам заварил кашу, сам и расхлебывай».

— А-а-а, — протянул Сато: этот звук вовсе не говорил о понимании.

Наконец:

— …Но как вы относитесь к этой перемене, Боттом-сан?

Ник вздохнул. Зачем-то — возможно, желая удовлетворить любопытство мистера Накамуры, — Сато действительно хотел знать его, Ника, долбаные мысли. Не будь Ник спеленат, привязан, скован, он просто вышел бы из комнаты, но комната эта сейчас двигалась со скоростью сорок миль в час. Навигатор показывал, что следующий город на пути — Лас-Вегас… Лас-Вегас, штат Нью-Мексико, а вовсе не знаменитое пристанище игроков в Неваде.

— Отношусь так, будто почти вся вторая половина моей жизни — это страшный сон, — ответил Ник. — Я жду, что однажды проснусь, и выяснится, что это и в самом деле лишь сон… что Гавайи не стали вновь независимым королевством, а японцы не прибрали их спустя шесть лет. Что мы с Дарой можем снова провести там медовый месяц, если захотим. Что Санта-Фе — интересный город в соседнем штате, с хорошей кухней и насыщенной культурной жизнью, а не бандитский притон, где мне в живот всадили шестидюймовый клинок. Я надеюсь проснуться и увидеть, что живу в стране, которая применяет силу в благих целях, ради торжества справедливости, а не требует, чтобы мы посылали своих детей — моего парня это ждет через год, Сато, — в места с непроизносимыми названиями, где они погибают за вас, японцев… даже не за вашу чертову страну, а за ваши дзайбацу или кэйрэцу, за эти треклятые концерны, которые сегодня правят Японией. Я надеюсь проснуться в один прекрасный день и пройти по улицам своего города в своей стране, не боясь, что какой-нибудь мерзавец рядом со мной возьмет да и взорвет на себе пояс шахида. Города, где я смогу пойти на игру «Рокиз» летним вечером, не думая о бомбистах и снайперах. Я надеюсь проснуться и обнаружить, что на сэкономленные деньги можно что-то сделать — купить билет на самолет или поехать в отпуск на машине — и что моя жена жива и едет со мной. Но это не страшный сон, а реальность. И все хорошее, что нам снилось — мне, Даре, моей долбаной стране, — все это ушло, стало историей, полузабытым сновидением.

Когда Ник закончил, дыхание его участилось, а щеки увлажнились, — он надеялся, что от пота, черт побери.

— И вы поэтому флэшбэчите, Боттом-сан? — тихо спросил Сато.

— Это уж и к бабке не ходи, Хидэки-сан. И поэтому половина моих знакомых копов наложили на себя руки.

— Наложили руки… а, да.

Ник тряхнул головой, насколько позволяли шлем и бронемаска. Сато задает ему три или четыре очевидных вопроса, глупых вопроса, а экс-детектив из отдела убийств Ник Боттом в ответ бормочет что-то невнятное — или по меньшей мере потеет, — как девчонка. До чего же глупо! Подумав об этом, Ник понял — или по меньшей мере вспомнил, — какой развалиной он стал. Ему сейчас хотелось одного: оказаться в своем боксе в углу старого «Беби-гэпа», запереть дверь и оказаться под флэшбэком на несколько часов.

— Но Япония тоже изменилась, разве нет? — спросил он.

— О да, Боттом-сан. За последние годы всемирной смуты Япония отбросила те формы культуры и государственного управления, которые ей навязали американские оккупационные силы во главе с Макартуром после проигранной войны, и вернулась к традиционной иерархической системе.

— И что же это такое? — осведомился Ник. — Правят семейные кланы и сильные люди — те, кто выигрывает в той самой постоянной борьбе между различными дзайбацу и кэйрэцу?

— Хай, — прокряхтел Сато. — Верно, Боттом-сан. Более или менее. В этом смысле Япония сбросила неудобную для нее демократическую оболочку, навязанную извне и никогда не отвечавшую нашим культурным традициям, и вернулась к чему-то вроде правительства бакуфу, что дословно означает «палаточный лагерь». Или, если хотите, к сёгунату. Сёйи-тайсёгуны — сильные лидеры, понимавшие в военном деле и в экономике, — правили Японией на протяжении многих поколений.

— В Средние века, — сказал Ник, не скрывая издевки.

— Да, Боттом-сан. Наши Средние века продолжались почти до двадцатого столетия, пока вы, американцы не заставили наш остров и нашу культуру открыться остальному миру. Но будьте осторожны со своим презрением, Боттом-сан. Сёйи-тайсёгун означает «великий генерал, который усмиряет восточных варваров».

— То есть нас, — сказал Ник. — Гайдзинов. Иностранных дьяволов.

— Хай. Иностранных, но не дьяволов. Так думают и говорят китайцы. Это они — величайшие в мире расисты. Не японцы. Вероятно, точнее всего будет перевести «гайдзин» как «чужак».

— Но ваш босс, мистер Накамура, хочет стать современным сёгуном.

— Конечно. Так же как главы кэйрэцу Мунэтака, Морикунэ, Тоёда, Омура, Ёрицуго, Ямасита и Ёсияке.

— Есть некий Омура — советник в Калифорнии, и некий Ёрицуго — советник где-то на Среднем Западе, в Индиане или Иллинойсе?

— Хай, Боттом-сан. И в Огайо.

— Значит, должность федерального советника здесь — важный шаг к сёгунату в Японии?

— Да, возможно. Зависит от того, что станет здесь с советником и главой кэйрэцу: добьется ли он успеха, заслужит ли хорошую репутацию или потеряет ее. Ведь за последние десятилетия вернулось и еще кое-что — древнее, давно забытое, но глубоко укорененное в нашем сознании представление о чести, мужестве и самопожертвовании как о главнейших вещах. Бусидо, кодекс воина, утверждающий, что честью нельзя поступаться даже перед лицом смерти, снова определяет мысли и поступки многих японцев.

— Включая и… как его… сэппуку — ритуальное самоубийство, если ты потерпел неудачу.

— О да.

— Но в чем смысл? — спросил Ник.

— Смысл, Боттом-сан?

— Вы, японцы, — жертвы той же демографической ситуации, которая погубила Грецию, Италию, Голландию, Россию и другие страны, о которых мы говорили. Жертвы падения рождаемости. Греки практически исчезли. В половине европейских стран местное население, по существу, вытеснено иммигрантами-мусульманами…

— Да, Боттом-сан, но Япония не допускает такого притока иммигрантов — ни мусульман, ни корейцев, никого.

— Но я говорю о другом. Уровень рождаемости у вас все падает. Когда мне было двадцать, в Японии жило сколько человек? Около ста двадцати семи миллионов. А теперь, двадцать с небольшим лет спустя? Около девяноста?

— Примерно восемьдесят семь, — уточнил Сато.

— И население быстро уменьшается, — продолжил Ник. — Почти сорок процентов его — старше шестидесяти пяти лет. Это старики. Маленькие японцы больше не бегают по татами, не растут, чтобы занять рабочие места, прийти на ваши фабрики, поступить в вашу армию. Какой смысл Накамуре — или любой другой большой шишке, миллиардеру, главе кэйрэцу — становиться сёгуном в стране, населенной одними старыми пердунами?

— Правильно, — согласился Сато.

Правирно.

Ник начинал понимать, не напрягаясь, этого жирного сукина сына.

— Вот почему мы должны завоевать Китай, Боттом-сан.

— Завоевать Китай? — повторил Ник; челюсть у него отвисла, насколько это позволял шлем с его тугой завязкой. — Мне казалось, вам платят зато, чтобы вы сражались там. Это ведь часть вашего вклада в действия ООН по прекращению гражданской войны в Китае, нет?

Сато ничего не ответил.

— Значит, ваш план — завоевать Китай? — глупо переспросил Ник. — Восемьдесят семь миллионов престарелых японцев пытаются завоевать страну с населением… сколько их там?.. миллиард шестьсот?

— Правильно, — повторил Сато, и на сей раз это не показалось Нику таким уж смешным. — Но Китай — это страна с населением в миллиард шестьсот миллионов, и кризис там куда серьезнее, чем в ваших Соединенных Штатах, Боттом-сан. Экономическая катастрофа. Культурный хаос. Инфляция. Стагнация. Беспорядки. Мятежи военных. Полный крах устаревшей коммунистической системы. Полевые командиры. Гражданская война.

— И Япония пытается завоевать часть Китая.

— Хай, Боттом-сан. Всего лишь часть. Вероятно, третью часть. Но самую развитую, с Шанхаем, Пекином и Гонконгом. Индия — еще один «миротворец» с мандатом ООН — может получить остальное. Переговоры с ней продолжаются.

«Индия, где живут миллиард восемьсот миллионов, или сколько их там теперь. Черт побери, Япония, Индия, Индонезия и Халифат делят мир, пока мы тут нюхаем кокаин, флэшбэчим и катимся в тартарары», — подумал Ник.

Подавив в себе желание снова расплакаться, или рассмеяться, или завыть на луну — на мониторах было видно, как она поднимается на востоке, над горизонтом, затянутым дымом, — Ник сказал:

— И молодой Кэйго Накамура должен был стать законным наследником этого вероятного сёгуна, который, возможно, будет править империей с населением в три четверти миллиарда.

— Вероятный сёгун. Да. Правда, сёгун — это не совсем король, и власть не всегда передается старшему — или единственному — сыну. Если бы Хироси Накамура стал первым сёгуном за сто шестьдесят четыре года, то Кэйго Накамура был бы при нем даймё и кандидатом на должность сёгуна после смерти отца… при согласии других даймё, военачальников кэйрэцу.

— И вот, значит, будучи потенциальным наследником, — пробормотал Ник (но миниатюрный микрофон четко передавал его бормотание), — этот маленький глупый сукин сын отправляется сюда, в Штаты, снимать документальное видео о флэшбэке.

— Да, — подтвердил Сато.

— И вы не предотвратили его убийства.

— Да, — подтвердил Сато.

— Ну, если после такого промаха старик Накамура не приказал вам совершить сэппуку, то уж не знаю, когда он вам это прикажет, — заметил Ник.

— Да, — подтвердил Сато.

— Транспорт-один вызывает транспорт-два, — раздался голос ниндзя Вилли, который сидел за рулем второй машины. — Вы видите того парня на лошади, Сато-сан? Прием.

Парня на лошади? Ник переводил взгляд с одного монитора на другой. Их путешествие, если не считать этого странного разговора, было настолько спокойным, что он забыл, где находится и что происходит снаружи, вокруг наглухо запечатанной машины.

— Принято, транспорт два, — ответил Сато по рации. — Я за ним уже некоторое время наблюдаю, Вилли. Прием.

Ник наконец нашел монитор, на котором был виден парень на лошади. Мини-беспилотник, с которого поступала картинка, казалось, парил всего в сорока — пятидесяти футах над парнишкой. Парень был, пожалуй, ровесником Вэла — лет тринадцать, максимум четырнадцать.

«Нет, — поправил себя Ник, — Вэл старше. Ему неделю назад исполнилось шестнадцать. А я забыл позвонить и поздравить его».

Парнишка-латин был без рубашки, без обуви, в одних грязных драных шортах — похоже, переделанных из взрослых брюк. Сидел он на одре таком старом и с такой провислой спиной, что голые пятки почти касались земли. И парнишка, и коняга были страшно худыми — у обоих ребра проступали из-под запаршивевшей кожи.

— Я не вижу телефона, — сказал Билл из башни второго автомобиля.

— И я тоже, — отозвался Джо из своего пузыря на крыше.

— Транспорт-один, транспорт-два, — вступил в разговор Тоби с переднего сиденья второго «ошкоша» где он сидел со своим дробовиком. — Может, телефон у него в кармане, а голосовая функция включена. Возможно, парнишка как раз сейчас передает координаты наводчикам.

— Принято, Тоби, — спокойно сказал Сато. — Никто ничего не слышал?

Ник понял, что беспилотник посылал не только картинку, но и звуковой сигнал. Но когда ему удалось выйти на частоту беспилотника, он услышал только, как шуршит ветер в сухой траве вокруг парнишки и как старый конь порой рассекает воздух хвостом.

— Ответ отрицательный, транспорт-один, — ответили четыре голоса.

— Транспорты-один и два, — продолжал Сато, — кто-нибудь видел, как у него шевелятся губы?

И опять четыре отрицательных ответа. Ник чувствовал себя идиотом. Умственно отсталым.

— Транспорт-один, у меня наготове пятидесятый калибр, — сказал Билл из пузыря на крыше второй машины. — Он сейчас метрах в ста пятидесяти от нас к востоку. Я могу его легко снять.

Регко.

Они все говорили по-английски явно для того, чтобы их понимал Ник Боттом.

— Принято, транспорт-два, — ответил Сато. — Веди за ним наблюдение, пока мы не выйдем из зоны видимости, примерно через километр. Джо, все слышал?

— Да, Сато-сан.

— Пусть Билл присматривает за мальчишкой и лошадью. А ты веди наблюдение по периметру и докладывай обо всем.

— Принято, Сато-сан.

— Транспорт два… Билл?

— Хай, транспорт один?

— Я поглядываю на монитор, но веду машину. Как только мальчик двинется с места, сообщи мне… особенно если он развернется на сто восемьдесят градусов. Сообщи мне, в какую сторону смотрит лошадь. Когда мы выйдем за пределы прямой видимости, веди наблюдение по монитору, дающему картинку с беспилотника.

— Хай, — последовал быстрый, резкий ответ Билла.

«Сообщи мне, в какую сторону смотрит лошадь?» — подумал Ник.

Когда они миновали небольшую возвышенность и начали спускаться в широкую равнину, направляясь к мосту над высохшей рекой, Ник спросил:

— К чему все эти вопросы о том, что я думаю, и разговоры про Японию и Китай? Вряд ли это случайно.

— Это в предвидении вашей встречи с доном Кож-Ахмед Нухаевым завтра утром, Боттом-сан.

— С доном Кож-Ахмед Нухаевым? Как это — моей встречи? Ведь вы тоже будете там, разве нет?

— Не буду, Боттом-сан. Дон Кож-Ахмед Нухаев связался с нами, с самим мистером Накамурой, чтобы устроить эту встречу. И поставил условие: должны прийти только вы, и никто больше.

Ник попытался тряхнуть головой.

— Не понимаю. Даже если он хочет говорить только со мной, какая тут связь с развалом стран на части, с Японией, Китаем и прочей ерундой?

— Вы должны понять, кто такой дон Кож-Ахмед Нухаев, — сказал Сато по их закрытой линии. — И кого он представляет.

— Он наркодилер, — отозвался Ник. — А представляет он охеренную кучу денег.

— Верно, Боттом-сан, но это не все. Родители Кож-Ахмед Нухаева тоже пережили потерю единой культуры и единой страны, когда распался Советский Союз.

— Я сейчас заплачу. И потом, разве Кож-Ахмед Нухаев — не чеченец? Он и его родители должны были радоваться, когда дряхлый СССР наконец издох.

— Его отец был чеченцем, Боттом-сан. А мать дона Кож-Ахмед Нухаева — русская, и он воспитывался в Москве…

— И все же я не понимаю…

Они приближались к мосту. Впереди была видна I-25, поднимающаяся по склону с другой стороны высохшей реки. В долине пятна зеленой травы перемежались старыми тополями — и стоящими, и упавшими.

— Дон Кож-Ахмед Нухаев, Боттом-сан, представляет не только постепенно исчезающие интересы России в этой части Соединенных Штатов, сегодня занятой военными и колонистами Нуэво-Мексико. Но еще и весьма обширные интересы Всемирного Халифата.

— Вы хотите сказать, что этот наркодилер подослан мусульманами? Что они хотят контролировать наши бывшие штаты — Аризону, Южную Калифорнию, Нью-Мексико, и части…

— Я хочу сказать, что выход дона Кож-Ахмед Нухаева на связь с мистером Накамурой и его согласие на разговор с вами, Боттом-сан, — все это очень необычно и интересно. Более того, он настаивал на разговоре с вами. У вас были с ним в прошлом контакты, о которых нам ничего не известно? Если так, нам очень важно знать о них, Боттом-сан.

— Не было контактов, — совершенно искренне сказал Ник.

Денверская полиция несколько раз пыталась допросить дона после убийства Кэйго Накамуры, — люди убитого кинодокументалиста утверждали, что Кэйго брал у него интервью за несколько дней до смерти. Но дон Кож-Ахмед Нухаев был неуловим. Даже с его людьми не удавалось связаться. Местные копы в Санта-Фе и патрульные из Нью-Мексико — всем им, конечно, кто-то платил — даже не пытались помочь. Ник знал, что и ФБР потерпело неудачу с этим русско-чеченским, мексикано-мусульманским наркодилером и торговцем оружием.

— И все же я не понимаю… — начал Ник.

— Транспорт-один, транспорт-один, — раздался голос Билла из башни второй машины. — Мальчик разворачивает лошадь… похоже, на сто восемьдесят градусов. Да. Остановился.

— Принято, транспорт-один, — спокойно сказал Сато и принялся переключать тумблеры на пульте управления. — Будь готов…

В этот момент 120-миллиметровый противотанковый фугасный снаряд ударил по прозрачному кевларовому пузырю на крыше первого «ошкоша», за микросекунду снес голову Джо и пролил сверхзвуковую лаву направленного заряда на искалеченное тело Джо и в то тесное пространство, где сидели Сато и Ник.

1.12

К северу от Лас-Вегаса, Нью-Мексико

15 сентября, среда

Ник лишь на миг ощутил невыносимый жар, потом жуткое наслаждение — плотная стена темноты окружила его, придавила; а потом — ничего.

Водитель ехавшего в тридцати метрах сзади второго «лендкрузера-ошкоша», Вилли, настоящее имя которого было Муцуми Ота, увидел, что автомобиль Сато подбит. Оружейный пузырь наверху взлетел на двести футов в воздух, так, словно его поддерживал столб пламени. «Ошкош» Сато отбросило в сторону, машина ударилась о левое ограждение моста, по которому ехала, и свалилась в сухое русло; следом, десяток раз перевернувшись в воздухе, полетели решетки ограждения и бетонные блоки. Куски горящего металла отлетели от первого «ошкоша» при попадании в него снаряда, и теперь большая черная крышка люка, рассекая воздух, полетела к машине Оты, словно трехсотфутовая шрапнель, и прошла от нее всего в нескольких дюймах. Когда автомобиль Сато оказался в высохшем русле, из всех отскочивших крышек, воздуховодов и задней части корпуса горящего, крутящегося «ошкоша» хлынули новые фонтаны огня.

Ота круто вывернул свой «ошкош» вправо, уводя его на обочину. Громадный автомобиль на несколько мгновений завис, балансируя на двух правых колесах, а потом снова встал на землю всеми четырьмя. Место, где машина была несколько мгновений назад, — метрах в тридцати, — взорвалось фонтаном огня, забившим вверх и в стороны, когда второй фугасный снаряд ударил по асфальту. Третий взорвался слева от «ошкоша» — там, откуда Ота только что вывернул на обочину. Стреляли по меньшей мере два танка.

Тоби закричал по-японски с пассажирского места:

— Я видел вспышки! Два танка, в укрытии, у основания холма, расстояние около километра.

Ота добрался до крутого берега и, не снижая скорости, направил машину вниз. Двадцатипятитысячефунтовый «ошкош», казалось, завис в воздухе на целую вечность, а потом рухнул на дно всеми колесами на независимой подвеске ТАК-7. Северный берег позади них взорвался.

— Три танка! — крикнул Билл по-японски из башни-пузыря. — Видел третью вспышку.

«Ошкош» Оты продрался сквозь ивняк и рухнувшие тополя, а потом резко остановился в песке у южного берега. Ота знал, что теперь они вне зоны поражения прямой наводкой и могут не бояться танков, хотя есть риск попасть под огонь минометов или артиллерии.

— Пехота! — прокричал сверху Билл, на самом деле — Дайгору Окада. — Видел их перед нашим падением. Кажется, несколько сотен. Стрелковое оружие, РПГ и ПТРК.

— Где? — спросил Ота своим неторопливым, спокойным голосом.

Ему нужно было выяснить, жив ли его босс, Сато, но это могло подождать минуту, пока они не разберутся с тактической обстановкой и не найдут способа вести бой.

— Вылезают из укрытий, направление — юг, на полпути к танкам, — сказал Окада, в чьем голосе теперь слышались спокойствие и профессиональная уверенность.

Тоби, на самом деле — Синта Исии, пытался выйти на связь с кем-нибудь из второй машины — с Сато или Джо (на самом деле — Тай Окамото) или с гайдзином. Но ему никто не отвечал.

— Как же беспилотники и спутники не заметили танков? — спросил Синта Исии по-японски, прекратив попытки связаться с машиной Сато.

— Вероятно, хорошее криокамуфляжное укрытие поверх закопанных танков и людей в норах, — сказал Ота. — Поддерживают температуру точно на уровне температуры земли. Кому-то придется выйти, чтобы мы получили картинку происходящего.

— Хай! — сказал Синта Исии с пассажирского сиденья, отсоединился от интеркома и других приборов, отстегнул ремни, отключил временное воздухоснабжение ПЭВС и систему связи от приборного щитка и пристегнул их себе на шлем, взял из бардачка видеокамеру и девятимиллиметровый пистолет, открыл пассажирскую дверь и выкатился наружу.

Секунду спустя на мониторы «ошкоша» выплыло изображение с камеры Исии, осторожно поднявшейся над кромкой южного берега. Сам он не высовывал головы.

Около сотни пехотинцев в легкой бронеодежде преодолевали полкилометра, отделявшие их от берега. Следом ехали три танка.


Ник Боттом пришел в себя под звуки выстрелов вокруг него.

Нет, это не выстрелы, понял он, когда глаза смогли кое-что различить. Передняя часть салона после попадания снаряда почти мгновенно заполнилась затвердевающей пеной. Теперь эта пена испарялась, или растворялась, или делала бог знает что, каждую секунду производя громкий хлопок.

Ник нажал большую аварийную кнопку в центре своей ременной упряжи. Ремни отскочили, ударостойкое сиденье-саркофаг зашипело и начало отодвигаться назад. Ник полетел головой в потолок и чуть не сломал себе шею, когда шлем с громким стуком ударился о горячую сталь.

«Ошкош» лежал на крыше, под углом. Борт со стороны водителя, похоже, оказался в какой-то грязи. За сиденьями Ника и Сато захлопнулась металлическая пожарозащитная панель: теперь она мерцала вишнево-красным, и на этом фоне было множество ярких белых точек. Ник чуть снова не потерял сознание от жары. Он понимал, что за панелью бушует страшный пожар. Если стрелок Джо не смог выбраться оттуда, то он наверняка мертв.

Вспомнив совет Сато, Ник отсоединил от своего костюма наушники и разъемы каналов связи, вытащил шланг ПЭВС с консоли, со второй попытки прикрепил его к своему шлему и подсоединил к кислородной маске, а затем подключил разъемы переговорного устройства.

— Сато?

Нет ответа.

На потолке машины валялись груды предметов, слетевших со своих мест. Рядом на корточках сидел Ник, пытаясь подлезть под висящее тело Сато. Но когда он перегнулся, чтобы заглянуть в лицо японца, все еще остававшегося на водительском месте, то не сразу смог понять, жив тот или мертв.

Глаза Сато были закрыты, вид совершенно неживой. Тело его висело на ремнях. Взрыв в задней части машины разорвал большую часть самурайского доспеха на правой руке Сато, и Ник с первого взгляда определил, что рука у японца сломана. Кровью Сато были забрызганы передняя видеопанель и другие мониторы, все погасшие; она продолжала капать на ставший полом потолок.

— Вилли? — закричал Ник в интерком. — Тоби? Билл?

Ни ответа, ни даже шума в наушниках. Может, ПЭВС вышел из строя. А может, второй автомобиль тоже подбит и уничтожен.

Убедившись, что девятимиллиметровый «глок» висит на защищенном броней бедре, пристегнутый к поясу, Ник переполз через сиденье, схватил свой тяжелый рюкзак, упавший на потолок, и ударом ноги распахнул пассажирскую дверь.

Выбросив мешок, Ник вывалился вслед за ним. Правый бок «ошкоша» фута на четыре возвышался над песчанистой землей, ручейком, оставшимся от реки, и горевшим рядом ивняком. Ник выбрался из автомобиля на четвереньках, крякнув от боли в момент приземления. Кажется, он ничего себе не сломал, но все тело болело, словно после избиения. Из глазниц его маски капал пот.

Он глубоко вздохнул, чтобы набрать в грудь свежего воздуха, но при этом не стал отключаться от ПЭВС с его тридцатиминутным запасом воздуха.

Схватив свой рюкзак прежде, чем пламя добралось до него, Ник отполз вместе с ним на двадцать футов по крутому, песчанистому берегу — прочь от горящего «ошкоша». Он увидел, как громадная машина, объятая пламенем, штопором сваливается с моста, перевертывается несколько раз в сухом русле и зарывается тяжелой мордой и правым боком в холм мягкого песка у ближайшего берега. Был ли этот берег северным или южным, Ник понятия не имел.

Он вытащил «глок» из крепления, расстегнул рюкзак и осмотрел взятое оружие. Кажется, все в порядке. Ник снова перевел взгляд на горящий «ошкош».

Корма громадной машины была в огне, и пламя пробиралось вперед, охватывая все новые части помятого кузова. Стальные покрышки плавились. Откуда-то в разные стороны вылетали боеприпасы — вероятно, они хранились рядом с турелью.

— Черт, — выдохнул Ник и похромал назад к машине.

Берег оказался чертовски высоким, и Ник не смог бы забраться наверх, пока его тянула вниз бронеодежда. Поэтому он вскарабкался, насколько сумел, по склону высотой в двенадцать — пятнадцать футов, перебрался на побитое, дымящееся колесо и пополз по пассажирскому борту машины. Дверь была открыта, но все же Ник с трудом пробрался в черную, дымящуюся нору и скользнул вниз. Ноги уперлись в центральную консоль.

— Сато!

Нет ответа. Он позвал людей из второй машины — нет ответа. Может быть, он просто не знал, как настроиться на нужную частоту.

Сато по-прежнему висел, перевернутый, на ремнях безопасности, чуть наклонившись к водительской двери. Жара в передней части кабины значительно усилилась по сравнению с тем, что было минуту назад. Кое-где противопожарная перегородка раскалилась добела и уже плавилась.

Ник подлез под висящее тело Сато, постарался отвести его обнаженную сломанную руку, уперся плечами и верхней частью тела в Сато, словно присевший борец сумо — пусть и худосочный, и ударил кевларовым кулаком по кнопке разблокировки упряжи.

Громадное тело свалилось на Ника и всеми тремя сотнями фунтов прижало к потолку, сломало по меньшей мере одно ребро, выдавило из Ника воздух.

— О господи… сука, — выдохнул Ник. — Ты… жирная…

Он не закончил фразу. Если Сато, обмякший, как забитая корова, был действительно мертв, то не стоило дурно говорить о покойнике.

— Жирная… сука, — выдохнул Ник против воли.

Потом он уперся ботинками, ухватился руками в перчатках и приложил все силы, стараясь поднять громадное, инертное, безжизненное тело к открытой двери. Кабину заполнил дым. Тело Сато не двигалось, и тут Ник заметил трубки и провода, идущие от кроваво-красного самурайского шлема к ударостойкому креслу.

— О черт. ПЭВС, — проговорил Ник.

Пришлось вернуть тело Сато на прежнее место, снова присесть, найти кнопки с красными символами на консоли перед водительским сиденьем. Он ударил по нужной кнопке и ПЭВС отсоединился. Через сорок пять секунд проклятий, борьбы и безуспешных попыток стереть с глаз кровь и пот Ник закрепил аппарат ПЭВС на месте и направил кислород в мозг Сато, почти наверняка мертвый. Еще больше времени ушло на то, чтобы подключить разъемы переговорного устройства.

— Сато? Сато?

Нет ответа.

И времени дожидаться ответа тоже нет. Пламя уже пробивалось сквозь полурасплавленную перегородку, и спинки обоих кресел начали гореть. Ник почувствовал запах чего-то жареного и понял, что это обнаженная сломанная правая рука Сато.

— А-а-а-а-а! — выкрикнул Ник, выжимая, как штангист, триста с лишком фунтов — облаченного в красную броню японца.

Ему показалось, будто он держит всю эту закованную в доспехи тушу над своей головой, когда он выпихивал Сато через задымленную дверь и кое-как, с риском уронить, укладывал на борт «ошкоша».

Ник поднялся следом за телом Сато, хватая ртом воздух и стараясь проморгаться от пота. Он знал, что если бы не подключил собственный ПЭВС, то уже потерял бы сознание, задохнувшись от идущих снизу дыма и жара.

— Извини.

Ник обеими ногами спихнул красную тушу Сато с края перевернутой машины. Тот упал лицом вниз, ударившись сломанной рукой; в наушниках Ника не раздалось ни слова, ни звука.

Пуля просвистела рядом с его левым наушником. Боеприпасы, лежащие в шкафчиках машины, стали рваться с таким звуком, будто шла перестрелка из автоматического оружия. Ник знал, что там есть ПТУРы и другие немаленькие снаряды, которые вот-вот сдетонируют.

Ник спрыгнул вниз, ухватил Сато за скобу на доспехе между плечами и потащил лежащего ничком японца по песку, гравию, горящему ивняку. Добравшись до своего тяжелого рюкзака, Ник взял его в левую руку, правой продолжая волочить Сато.

«Адреналин, — подумал он. — Завтрак для чемпионов».

Еще футов сто пятьдесят вдоль берега реки, — Ник уже решил, что они в безопасности, — и тут машина взорвалась. Он успел проползти за небольшую излучину — скорее, небольшое углубление в откосе — и оказался вне пределов досягаемости обломков горящей машины и рвущихся снарядов. Ник понятия не имел, взорвутся ли при перегреве семисотсильные турбины «ошкоша», питающиеся от «радиоактивных элементов», но исходил из того, что взорвутся.

Вспомнив о «радиоактивных элементах», которые располагались под ними в разломанном, разбитом автомобиле, Ник подумал, что, возможно, уже получил роковую дозу — или такую, от которой отсохнет все между ног. А может быть, получит по мере горения машины или при взрыве.

— В жопу, — выдохнул он и, хрюкнув, как свинья, перекатил Сато на спину.

Что теперь делать? Снять с японца красный шлем и другие доспехи? Проверить пульс и посмотреть, нет ли у Сато других ран? Если тот мертв, то ему, Нику, будет куда легче…

Вдруг Ник понял, что песок и гравий вокруг того места, где он сидит на корточках рядом с гигантом-японцем, бьют фонтанчиками, словно из них выпрыгивают гигантские блохи.

«Или словно кто-то стреляет в меня».

Ник обвел взглядом берег у горящей машины, потом посмотрел в противоположную сторону — на берег справа от себя.

Кто-то в легкой бронеодежде — но не один из четырех ниндзя — стрелял в Ника и Сато из автоматического оружия, футов с тридцати пяти. Человек держал автомат на вытянутых руках и водил им из стороны в сторону — Ник видел по телевизору, что так стреляют хаджи в Йемене, Сомали или Афганистане. Отец однажды сказал, что так палят лишь неумелые кретины. Но рано или поздно этому козлу может повезти.

Земля на откосе, в футе над Ником, зафонтанировала, и ему на шлем посыпался песок. Он вытащил свой «глок», встал на одно колено, а в другое упер обе руки, державшие пистолет, и трижды выстрелил в этого типа, целясь в корпус.

Стрелок уронил свою автоматическую винтовку и скатился по берегу вниз. Но девятимиллиметровые пули не пробили легкую броню. Парень встал на колен