Book: Ленинград действует. Книга третья



Ленинград действует. Книга третья

Павел Лукницкий

Ленинград действует...

Книга третья

Ленинград действует. Книга третья

Название: Ленинград действует. Том 3

Автор: Лукницкий П.

Издательство: Советский писатель

Год издания: 1971

Страниц: 381

Формат: fb2

АННОТАЦИЯ

Третий том автор начал записями дневника июня 1943 года. Прорвав блокаду и ликвидировав попытки врага снова замкнуть ее, наши войска расширили полосу прорыва, а позднее начали готовиться к последнему, решающему удару.

Фронтовой дневник Книга третья (февраль 1943 года - до конца войны)

Подвиг, совершенный населением и защитниками Ленинграда в годы Великой

Отечественной войны, не забудется ни современниками ее, ни грядущими

поколениями. Все девятьсот дней блокады и обороны города-героя, а потом

месяцы наступательных операций Павел Лукницкий неутомимо вел свой подробный

дневник. Никакая обстановка не могла помешать автору делать свои ежедневные

записи. В них - мысли, беседы, боевые дела фронтовиков и горожан множества

специальностей. Дневник дает широкую картину того времени во всей ее, порой

жестокой, суровой, но предельно чистой атмосфере несравненного мужества.

Способность автора записывать происходящее вкруг него в самый момент события

помогла ему создать художественный документ большой впечатляющей силы. Эта

книга охватывает период времени от прорыва до полного снятия блокады и,

затем, до изгнания разгромленных вражеских войск с территории Ленинградской

области. Дневник заканчивается описанием судебного процесса над

гитлеровскими карателями - в Ленинграде, после войны. Этой книгой автор

завершает свою большую трехтомную эпопею, первые две части которой, под тем

же названием "Ленинград действует... ", изданы "Советским писателем" в 1961

и в 1964 гг.

7-3-2

49-68

Защитникам Ленинграда,

всем,

кого уже нет с нами,

и здравствующим ныне,

в год 50-летия Октября

мой многолетний труд

посвящаю...

ОТ АВТОРА

Итак, труд, занимавший мои мысли и время ровно двадцать пять лет - с

первого дня Отечественной войны и до последней строки этой книги, закончен.

Третий том моего фронтового дневника охватывает период времени, начинающийся

с февраля 1943 года, когда сразу после прорыва блокады наши войска,

добиваясь полного ее снятия, улучшая свои позиции, накапливая и организуя

новые мощные силы, начали готовиться к последнему, решающему удару. В январе

1944 года этот удар был нанесен, блокада снята полностью, и от стен

свободного города армии, хорошо оснащенные техникой, двинулись на запад,

освобождая всю территорию Ленинградской области. К концу июля 1944 года

гигантская по размаху битва была успешно закончена - ни одного

гитлеровского, солдата, кроме пленных и мертвых, на земле ленинградской не

осталось. Описание дальнейшего наступления наших войск за пределами

Ленинградской области в мою задачу не входит. Но не только действиям войск

Ленинградского и Волховского фронтов, - не меньшее внимание я уделил и

самому Ленинграду, городу-герою, чье население с небывалым в истории

мужеством и спокойствием выдерживало новую цепь испытаний. Современные

варвары-гитлеровцы, подвергая в этот период Ленинград почти ежедневным

зверским обстрелам, разрушали город, несли смерть множеству мирных людей и

больше всего детям и женщинам... В этот период, с великолепным

хладнокровием, презрением к смерти и к беснующемуся врагу, с вдохновляющей

на подвиги верой в победу, население Ленинграда приступило к

восстановительным работам в городе, планируя их так, чтобы после победы

сделать Ленинград еще прекраснее, чем он был до войны.

Только по мере освобождения городов и сел Ленинградской области

узнавали мы, ленинградцы, а за нами весь мир, на какие чудовищные

преступления шел враг, поставивший себе целью полностью смести с лица земли

Ленинград, уничтожить или превратить в покорных рабов все население города

нашего и области.

Книга эта, а с нею и весь мой трехтомный труд заканчивается описанием

логического следствия вероломного нападения гитлеровцев на наш город и

содеянных ими преступлений: описанием судебного процесса над немецкими

карателями-изуверами. Процесс происходил в Ленинграде (в Выборгском Доме

культуры), одновременно с Нюрнбергским процессом, зимою 1945-1946 гг.

Показания немецких карателей в переполненном зале Дома культуры,

свидетельства уцелевших жителей Ленинградской области на этом процессе

открыли ленинградцам не только весь объем и всю чудовищность совершенных

гитлеровцами преступлений, но и самую суть фашизма, превращавшего рядовых

немцев, даже против воли некоторых из них, в такие человеконенавистнические,

звероподобные существа, степень одичания и подлости которых трудно

определить словами.

Шаг за шагом прослеживая своими наблюдениями прорастание чувства победы

в душах ленинградцев, а затем постепенное претворение подвига воинского в

подвиг мирного восстановительного труда, я посвящаю много внимания не только

быту, делам, но и психологии ленинградцев. Она поразительна с любой точки

зрения, и ее изучению я хочу своим трудом в меру моих сил и возможностей

помочь. Объем материала, включенного в этот третий, завершающий, том,

огромен не только потому, что по сравнению с двумя первыми томами третий том

охватывает период времени почти в три раза больший, но и потому, что сама

жизнь в этот период была насыщена крупнейшими и интереснейшими событиями.

Масштаб событий таков, что, конечно, в моем дневнике я не имел возможности

полностью охватить их, хотя и стремился к тому, чтобы последовательное

изложение того главного, что довелось мне знать и видеть, дало бы читателю

возможно более ясное представление обо всем в целом и о многих характерных

частностях.

Некоторые моменты "предвидения" - предощущения грядущих событий,

записанные в моем дневнике, характеризуют, конечно, не какую-то мою личную

способность к прогнозам, а то, что "носилось в воздухе", - ту атмосферу,

общую для всех, уверенных в победе и в своих силах ленинградцев, остро

вглядывавшихся во все происходившее в мире и прежде всего на фронтах

Отечественной войны, анализировавших события и потому способных к прогнозам,

иной раз удивительно правильным.

Задача моего труда - показать на ленинградском материале крушение

бредовых замыслов фашизма, катастрофу, к которой привел его советский народ

благодаря беспримерной стойкости, храбрости своей, патриотизму и глубочайшей

вере в партию, что вела наш народ к Победе.

Январь 1967 г.

Пользуюсь случаем, чтобы принести мою глубокую благодарность всем, кто

своими материалами, воспоминаниями, ценными советами и уточнениями помог мне

обработать - от первого тома до третьего - мой подробнейший фронтовой

дневник (далеко еще не полностью в этих трех томах использованный). Прежде

всего в числе лиц, которым - моя признательность, хочу упомянуть защитников

Ленинграда генерала армии И. И. Федюнинского, генерал-лейтенантов М. П.

Духанова, П. И. Горохова, полковников К- А. Седаша, А. И. Трепалина, Б. А.

Шалимова, П. А. Пилютова, врача В. Г. Потапову (ныне Лебедеву), В. В.

Лебедеву (ныне Соловьеву), В. П. Одоеву, всех участвовавших в обороне

Ленинграда писателей и журналистов. Кроме того, не могу не упомянуть

редактора всех трех томов К. С. Иванову и картографа издательства В. Г.

Виноградова, проделавшего трудную работу по обработке и перечерчиванию

сделанных мною схем и карт. Обращаюсь к читателям с просьбой сообщать мне

свое суждение, присылать советы и указания. Отнесусь к ним со всем

вниманием, - они окажутся весьма полезными в случае переиздания моего труда.

Здесь нужно, чтоб душа была тверда; Здесь страх не должен подавать

совета.

Данте, "Божественная комедия"

Презирая опасность и смерть, клянусь всеми силами, всем своим уменьем и

помыслами беззаветно и мужественно помогать Красной Армии освободить город

Ленина от вражеской блокады, очистить все города и села Ленинградской

области от немецких захватчиков... Из клятвы ленинградских партизан

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПОСЛЕ ПРОРЫВА БЛОКАДЫ

ИЗ НОВОГОДНЕГО ПИСЬМА

НАСТУПЛЕНИЕ НА СИНЯВИНО И НА МГУ.

ПУТЬ В КОБОНУ.

ВЫЗОВ В МОСКВУ.

ВСТРЕЧИ, РАЗМЫШЛЕНИЯ И НАБЛЮДЕНИЯ

(Ленинград, Кобона, Волховский фронт, Москва. Феврали - апрель 1943 г.

Из новогоднего письма

Этим письмом, посланным мною 2 января 1943 года, то есть еще do прорыва

блокады, я предваряю настоящую, третью книгу моего дневника, потому что оно

хорошо характеризует настроение, с каким ленинградцы, радуясь разгрому

немцев на Волге и на Дону, вступали в тысяча девятьсот сорок третий год...

"... Поздравляю вас с наступившим Новым годом и с хорошими вестями

Информбюро. С каждым днем все ясней: Германия приближается к катастрофе,

приближается наша Победа! Подумать только: разгромлена четвертая часть всей

германской армии, действующей на наших фронтах. Мы, русские люди, скупы на

выражение своих чувств, мы молчаливы, каждый переживает свои чувства внешне

очень спокойно. Без воплей и без трагических жестов мы встречали печальные

известия прошлым летом. Без шумного изъявления радости мы встречаем

прекрасные вести сейчас. Прослушав у радиорупора хорошую весть, мы только

скажем с улыбкой: "Вот здорово!"... - и опять, как ни в чем не бывало,

приступаем к нашим обычным делам.

Но в душе у каждого постепенно зреет, накапливается большая радость,

все больше бодрости, все больше нетерпения: когда же совсем, до конца,

додавим мы этого мерзостного врага? И мысли каждого уже продолжают наше

наступление, мы видим внутренним взором освобожденные Ростов-на-Дону,

Новгород, Киев и Псков, мы уже представляем себе, как вновь будем пахать

землю на Украине, под крымским солнцем купаться в мирной, благостной

черноморской волне, и строить новые дома, заводы, Дворцы культуры в

Минске... Чуть труднее представить себе наши, волнуемые ветром Победы

знамена на улицах Кенигсберга, Штеттина и Берлина; стройные, осыпаемые

цветами, колонны наших гвардейцев в Праге. Но мы знаем: и это будет!

Обязательно будет, - разве кто может усомниться в том?!..

А пока нетерпенье горит в груди, еще напряженнее мыслишь, еще, может

быть, острее ощущаешь все тяготы и невзгоды нынешнего нашего бытия. Это

потому, что уже видишь конец им, уже тянешься представлениями в послевоенное

время, когда, отдохнув, можно будет всем налаживать жизнь по-своему, делать

обычную свою - мирного времени - работу, полностью вернуться к гражданской

своей профессии, жить домом, в семье, в уюте, в покое и безопасности.

После каждой хорошей вести Информбюро хорошо мечтается и спокойнее

спится. Каждый новый успех уже воспринимается как нечто естественное и

должное, - иначе, мол, и не может быть!

После той исполинской выдержки, какую в тяжелейшие дни испытаний

проявили все мы - весь наш народ и каждый из честных людей в отдельности, -

наша великая страна станет еще сильней и прекрасней, чем была раньше, до

этой Отечественной войны... "

Наступление на Синявино и на Мгу

11 февраля. Ленинград. ДКА

Только пять дней назад встречали ленинградцы на Финляндском вокзале

первый прямой поезд с Большой земли, пересекший Неву по новому, за девять

дней построенному у Шлиссельбурга, мосту. Я встречал этот поезд в Морозовке,

против Шлиссельбурга, и ехал с ним. Это было большое событие, торжественный

праздник для всех ленинградцев! Первый подарок "блокадникам" после прорыва,

18 января, блокады! А сейчас назревают новые большие события - новый этап

боев, о которых пока горожане ничего не знают!

Обстановка в районе прорыва блокады, на так называемом

мгинско-синявинском выступе немцев сейчас такова: узенькая, от восьми до

десяти километров шириной, полоса между южным берегом Шлиссельбургской губы

Ладожского озера и Синявинскими высотами соединяет теперь ленинградскую

"Малую землю" с Большой землей - со всей нашей страной. Этой полосой,

отбитой у немцев в январских боях, кольцо блокады разомкнуто. Бегут по ней

автомашины по новой, проложенной за несколько дней прибрежной

железнодорожной ветке, идут в Ленинград поезда - эшелон за эшелоном,

доставляя нам танки, артиллерию, боеприпасы, продовольствие и свежие

войсковые пополнения... Полегчало!..

В этой же полосе, ставшей новыми передовыми позициями, ведут упорные

наступательные бои 67-я и 2-я Ударная армии Ленинградского и Волховского

фронтов (67-я армия теперь подчинена уже не Ленинградскому, а Волховскому

фронту). Задача этих армий - расширить полосу прорыва, взять Синявинские

высоты и затем овладеть линией Кировской железной дороги на участке

Ленинград - Войбокало. Это тем более важно, что вся восьмикилометровая

полоса, находящиеся на ней наши войска, новая прибрежная железнодорожная

ветка и автомобильная дорога - единственные, осуществляющие наземную связь

Ленинграда со всей страной, - хорошо просматриваются немцами из Синявина,

непрерывно, днем и ночью обстреливаются беглым артиллерийским огнем и

разрушаются вражеской авиацией...

В январе немцам удалось удержать свои позиции на левобережье Невы от

Арбузова вниз по течению до устья Тосны и к востоку до Мустоловских и

Синявинских высот. В руках противника осталась и прибрежная полоса вдоль

реки Тосны, в районе действий 55-й армии - от Ивановского до Красного Бора.

В страшнейших торфяных болотах расположены и в тяжелейших условиях

воюют наши, прорвавшие блокаду, 67-я и 2-я Ударная армии. Немцы в

удерживаемый ими район спешно подтягивают резервы, снимая свои части с

других участков фронта и подвозя свежие дивизии из своих глубоких тылов -со

стороны Чудова и Гатчины...

Немцы не оставляют надежды восстановить прежнее положение, снова

замкнуть кольцо блокады... Им это не удается. Но и нашим армиям, несущим

большие потери, не удается взять штурмом Синявино. Бои ведутся ожесточенные,

очень кровопролитные.

Позади Синявина, в глубине лесов, расположен крупнейший пункт обороны

немцев, превращенный немцами в мощную крепость, железнодорожный узел Мга.

Туда и к Синявинским высотам немцы стянули из своих тылов и с флангов

сильнейшие резервы. Хорошо зная об этом, наше командование решило

наступление 67-й и 2-й Ударной армий в лоб на Синявино прекратить и

поставило перед другими армиями Ленинградского и Волховского фронтов новую

задачу: начать наступление на немецкую оборону в обход мгинско-синявинской

группировки. Наступление развивать с участка 55-й армии Ленинградского

фронта - от Колпина, в полосе Октябрьской железной дороги, в направлении

Красный Бор - Тосно, навстречу 54-й армии Волховского фронта, которая должна

наступать тоже в полосе Октябрьской железной дороги, но из района Смердынь,

на Шапки.

Замысел этой операции ясен: окружить всю мгинскосинявинскую группировку

немцев.

Вчера, 10 февраля, в 10 часов 30 минут утра, со стороны Колпина после

двухчасовой артподготовки двинулись вслед за танками в наступление на

Красный Бор передовые дивизии ленинградской 55-й армии. Полоса наступления

протянулась от берега Невы и от Ям-Ижор до линии Октябрьской железной

дороги...

В составе 55-й армии действуют сейчас в числе других гвардейские

дивизии Н. П. Симоняка и 45-я стрелковая дивизия, 35-я лыжная бригада и

другие части, участвовавшие в прорыве блокады.

В Политуправлении фронта я узнал не только общие задачи начавшейся

вчера операции, но и немало подробностей первого дня наступления. Почти

никто в городе ничего о затеявшихся боях не знает. Надежды большие, но, пока

они не оправдаются, у нас о делах фронтовых говорить не любят:

молчание -золото!..

Сегодня утром в ДКА приехал на день работник Политуправления фронта

майор Дертин. Еще возбужденный пережитым, все повторяя, что "в ушах у него

звуки разрывов, бомбежки, свист пуль", он рассказал: вчера, в середине дня,

передовые части 55-й армии взяли половину Красного Бора, медленно, но упорно

продвигаются вперед, сражаясь с 250-й "голубой" испанской дивизией,

занимающей участок от Красного Бора в сторону Ивановского на берегу Невы. К

сегодняшнему утру взято в плен триста испанцев. Есть среди пленных и немцы.

Другие части армии движутся к юго-востоку. Против них брошены немецкие

резервы, подтянутые из тыла... Тридцать пять фашистских самолетов вчера

бомбили и обстреливали из пулеметов Колпино. На город немцами обрушен

бешеный орудийный огонь. Маленький этот город окончательно превращен в

развалины. Одна из бомб, попав в Ижорский завод, угодила в склад

боеприпасов...

Дертин шел с батальоном лыжников по дороге. По этой же дороге двигались

наши обозы. Штурмовики налетели на них. Дертин отскочил в сторону, зарылся в



снег, слушал вокруг себя свист пуль. На дороге полегли многие... Дертин

приехал в ДКА переодеться, - на нем черное кожаное пальто и сапоги, тогда

как все там в полушубках, валенках и маскхалатах...

Ночь на 13 февраля. Кобона

В Ленинграде все последние дни восьмичасовые - десятичасовые воздушные

тревоги и сплошь артобстрелы.

К исходу 10 февраля части 55-й армии, пройдя четыре-пять километров,

взяли весь Красный Бор, Старую Мызу и деревню Чернышево, половину деревни

Степановки и станцию Поповку. Вчера вступившая в бой 45-я гвардейская

стрелковая дивизия очистила от немцев деревню Мишкино.

На Волховском фронте позавчера двинулась в на ступление 54-я

армия -навстречу войскам Ленинградского фронта. В тяжелейших условиях, по

грудь в снегу, воины этой армии, ведя ожесточенный бой, также прошли вперед

несколько километров...

Нева у Арбузова форсирована! 1943 г,

Сегодня, воспользовавшись первым успехом наступления своих соседей на

флангах немецкой группировки, вновь со стороны Невы и Шлиссельбургской губы

двинулись в бой - в лоб на Синявино - войска 67-й и 2-й Ударной армий.

Ближайшая их задача - ликвидировать давно окруженные, но до сих пор не

взятые, изрядно нам надосадившие узлы обороны немцев в 1-м и 2-м городках

имени Кирова и 8-ю ГЭС, на берегу Невы, а затем выровнять здесь линию

фронта, взяв приневский укрепленный узел Арбузово[1].

[1] Первые три пункта частями 67-й и 2-й Ударной армий были взяты нами

в боях с 13 по 15 февраля, а 20-го взятием северной окраины Арбузова линия

фронта с этой стороны была выровнена. 17 февраля части левого фланга 55-й

армии (45-я гвардейская дивизия и лыжная бригада Потехина) продвинулись на

четыре километра вперед, оттеснив противника к реке Тосне.

В эти дни немцы подбросили сюда полки нескольких дивизий, сняв их

из-под Урицка и с Синявинских высот, а в районе наступавшей 54-й армии

Волховского фронта - из-под Чудова и Синявина - до четырех дивизий. Наши

части, продвинувшись на востоке на пять километров, а со стороны Колпина на

четырнадцать километров (но на левом фланге не прорвав оборону немцев за

рекой Тосной), вынуждены были вести столь тяжелые бои, что "ставка

Верховного Главнокомандования 27 февраля приказала прекратить дальнейшее

наступление и начать подготовку новой наступательной операции... В марте

1943 года войска Ленинградского и Волховского фронтов вновь перешли в

наступление, стремясь завершить разгром мгинско-синявинской группировки

противника"... Но и эта операция не привела к успеху. Однако "... удерживая

все это время в своих руках инициативу, наши войска нанесли соединениям 18-й

немецкой армии крупные потери и сорвали план наступления противника на

Ленинград. Они сковали под Ленинградом около 30 вражеских дивизий в тот

период, когда на южном фланге советско-германского фронта Советская Армия,

преследуя разбитого на Волге и Северном Кавказе врага, успешно развивала

наступление на запад.

В связи с наступившей распутицей и возросшим сопротивлением гитлеровцев

ставка Верховного Главнокомандования, приняв предложения командующих

фронтами, 2 апреля приказала прекратить наступление, закрепиться на

достигнутых рубежах и организовать здесь прочную, глубоко эшелонированную

оборону... "

("Битва за Ленинград". М., Воениздат, 1964, стр. 277-278).

Примечание автора. Все примечания к тексту книги везде далее даны

автором.

Путь в Кобону

13 февраля. Кобона

... Уговорившись с А. Прокофьевым, направляемым на Волховский фронт во

2-ю Ударную армию, ехать до Кобоны вместе, мы, и художник М. А. Гордон, в 7

часов вечера выехали поездом из Ленинграда. От Финляндского вокзала до

станции Ладожское озеро ехали два с половиной часа. В пути обменивались

новостями, рассуждали о войне, о южных фронтах, о близящейся катастрофе

Германии.

А потом, после многих и долгих хлопот, ехали в кузове попутного

грузовика через Ладожское озеро, минуя огни бакенов, укрепленных на льду,

встречая и обгоняя огни бегущих машин. Но по сравнению с прошлым годом машин

было мало, и направлявшиеся к Кобоне шли порожняком.

Все вокруг было мне давно знакомо: регулировщики, ветер, лед со

сметенным с него снегом, ниши зениток, костры. Приятно сознавать, что трассу

больше не обстреливают артиллерией - немца на берегу Ладоги нет! И южный

берег, всегда прежде декорированный вспышками ракет, теперь темен и не

угадывается в ночи. Ночь особенно тусклая, изморозь, мрак, оттепель...

Остановка - посреди озера. Хнычущий голос: "Возьми, прицепи!.. " -шофер

застрявшего грузовика умоляет взять его на буксир. Наш соглашается. Вместе,

в свете фар задней машины, ладят трос. Разговор, состоящий преимущественно

из непечатных слов. Но смысл его таков: "Сколько проехало, ни один не

останавливается, как ни просил... А ты - хороший человек!" -"Ну, еще

неизвестно, хороший ли?" - "Хороший, хороший! Кабы не ты, просидел бы я

здесь всю ночь!" - "А я вот никогда не сижу... Если остановлюсь, каждый

спросит: "Горбачев из первой роты? Не нужно ли тебе чего? Горбачева из

первой роты все знают!.. "

Километров через пятнадцать на какой-то кочке трос оборвался, я заметил

фары оставшейся далеко - почти на горизонте - машины, а за нами волочился по

льду только трос...

Ближе к восточному берегу какие-то во тьме конные

обозы, шатры, палатки, темнеющие линии не разберу чего... Уже у пирсов

шофер заблудился, стал кружить, ища дорогу, а за ним гуськом кружили штук

шесть машин... Но вот выехали к пирсам, шофер сказал: "Я на склад, а вам

туда - в деревню!"

Оставив машину, мы долго плутали, Прокофьев не узнавал своей родной

деревни Кобоны. Обошли ее крутом и - в половине третьего ночи - ввалились в

домик дяди Прокофьева, ныне занимаемый его сестрой, служащей эвакопункта. В

доме спали, Прокофьев поднял всех, сказал: "Собери нам, Маша!", и, радостно

принятые, в тепле, мы умылись, отдышались. Вскипел самовар, пили чай. В

пятом часу утра я лег спать, раздевшись, на тахте, в чистых простынях.

- А я ночь не спала! - говорит утром Клава, двоюродная сестра

Александра Прокофьева. - И не ложилась вовсе!.. В подпол ходила, картошку

перебрала всю. Днем-то еще неизвестно, какая погода будет. Вы знаете, в

ясную погоду мы ничего не делаем, только на небо и смотрим. А для дел

пасмурную погоду выбираем. Он в пасмурную погоду не летает...

23 ноября немцы сбросили на деревню Кобону сорок шесть бомб. Налетают

часто, бросают бомбы по три зараз. И обстреливают из пулеметов. Летают все

по ночам - в ясные ночи. Недавно бомбили четыре ночи подряд. И только на

четвертую над озером нашим удалось сбить бомбардировщик. Пятеро немцев взяты

в плен, шестого застрелили...

4 часа. Войбокало

Расставшись с Прокофьевым и его родственниками, я в случайном

автомобиле скорой помощи выехал в Войбокалу... Эвакопункты, пирсы ледовой

трассы, деревня. Шум, летчики - все знакомое мне с прошлого года по 8-й и

54-й армиям... Сколько новых дел, людей, боевых эпизодов предстоит мне

узнать в здешнем фронтовом краю!..

Вызов в Москву

17 февраля. Поезд Волхов - Москва

Уже не одну телеграмму в Ленинграде за прошедшие полтора месяца получил

я от ТАСС с требованием выехать в Москву! Как бы я себя чувствовал там, в

момент, когда наши войска здесь прорывали блокаду!.. Мне тогда удалось

отвертеться, кое-как сумел объяснить, что "обстановка требует моего

пребывания на Ленинградском фронте". Убедил! Оставили! Везде побывал, все

увидел, все о прорыве знаю, и горжусь этим, и радость испытал невыразимую.

Теперь опять! Послав в ТАСС несколько корреспонденции о действиях

Волховского и Ленинградского фронтов, получил по телеграфу холодное,

категорическое требование выехать в Москву. Попытка отговориться фронтовыми

событиями не помогла; повторили: "Выехать немедленно!" Прекрасно понимаю,

чего хотят: отправить на другой фронт. А я хочу быть только на

Ленинградском. Снимем блокаду совсем, нечего станет здесь делать,

тогда -пожалуйста, куда угодно!

Еду в Москву, прямому приказу надо подчиняться. Но посмотрим, удастся

ли ТАСС вырвать меня из Ленинграда! Логика - за меня!

... Все последнее время вражеская авиация систематически налетает на

железную дорогу в районе Волхова. Хочет помешать доставке в Ленинград

подкреплений. Особенно бомбит дорогу на участке от Шлиссельбурга до Званки.

10 февраля на станцию Пупышево налетели четыре бомбардировщика, одна бомба

попала в цистерну с бензином, восемь цистерн сгорели, разбиты четыре вагона

с красноармейцами. Один из самолетов сбит зенитками...

В Волховстрое дикая неразбериха с билетами, посадкой пассажиров и всем,

что относится к службе движения. Хотя билет у меня есть, все ж надо идти

регистрироваться к этапному коменданту. Оттуда - на "Безымянную, 26", за

полтора километра, к другому коменданту, за посадочным талоном. Оттуда - в

кассу (домик в полукилометре от станции), компостировать. Все - в темноте,

все - неизвестно где, все - с очередями. Измотаешься!

После длительной беготни и перекрестных расспросов удалось выяснить,

что поезд из Волховстроя идет через Вологду, на Буй и два вагона в

нем -через Ярославль в Москву. От станции Волховстрой осталось только

название: все разбито. Год назад все было цело. Город стал неузнаваем.

Разрушены здания горсовета, НКВД, множество других зданий, а вблизи

станции -полностью все кварталы. Бомбежки продолжаются по сию пору. Но

движение поездов ничуть не уменьшилось.

Выехал в теплушке. Поезд переполнен эвакуируемыми из Ленинграда. И

поныне еще их везут каждый день - и стариков, и женщин, и детей.

В пути было сообщение: взяты четыре города. Пассажиры называют:

Краснодар, Ворошиловград, Шахты. Спорят: то ли еще Красноармейск, то ли

Первомайск. Слышу фразы: "Ничего! Научились мы воевать!", "Так их (по

матушке), скорей бы всех их уничтожить!", "А пойдет так, пожалуй, к весне

всю Украину очистим... ", "Сеять будем на Украине!", "И очень даже просто!..

", "А вот у нас, на Ленинградском, заедает что-то... "

Другой вразумляет: "Так ведь у нас и условия другие... " И третий: "Да,

тут танками не пройдешь!.. " И еще один: "Закопался он здорово!.. "

"А Войбокалу и сейчас по ночам обстреливает. Из Мги, наверно, - сорок

пять километров от нее!"

"Достает?"

"Достает, проклятый. Днем не бьет, только по ночам... "

В Ярославле встретился с отцом. Мне повезло: ему как раз дали

командировку в Москву, сейчас он едет вместе со мной, генеральское звание и

вызов высокого военного начальства помогли отцу сесть в поезд без хлопот.

Еду теперь уже не в теплушке, а в пассажирском, плацкартном вагоне.

... Никто ничего не говорит о сегодняшних делах на Ленинградском

фронте, абсолютное большинство, очевидно, не знает о них, Совинформбюро

сообщений не давало.

А я о них думаю непрестанно.

Удивительный все-таки человек Николай Павлович Симоняк! Оборона Ханко и

Пулковских высот, прорыв блокады - его первая заслуга в удаче форсирования

Невы и самом прорыве. Сейчас его 63-я гвардейская - снова первая ударная

сила: именно полки Симоняка брали Красный Бор, он, ничего не боясь, сам

бывает в наиболее опасных местах, изучает досконально обстановку, в какой

заваривается его повелением бой... А вот левее 63-й, на усть-тосненском

участке генерал А. А. Краснов, командующий 45-й гвардейской дивизией... Ему

не удалось развить наступление в решающие дни прорыва блокады. Ему не

удалось и сейчас прорвать оборону немцев на реке Тосне. Необходимо сказать,

конечно, что эту оборону немцы укрепляли шестнадцать месяцев, превратили

правобережье Тосны в сильнейший рубеж[1]. Но ведь и Красный Бор - некогда

мирный поселок, в котором до войны было около двадцати тысяч жителей, а ныне

не осталось ни одного, - такой же считавшийся немцами неприступным рубеж. А

вот Симоняк взял его в первый же день наступления своей славной дивизии,

после прорыва блокады переброшенной в состав 55-й армии и двинувшейся в бой

вместе с танками 1-й краснознаменной бригады, впереди других. 269-й, 270-й,

342-й полки дивизии Симоняка снова на устах у всех знающих боевые дела на

фронте.

... А Синявино, Мга будут взяты, как будут освобождены и все города,

села, деревни нашей великой страны. Порукой этому - героизм миллионов

советских людей!

Я приехал в Москву. Как и предполагал, меня решили было сделать

разъездным корреспондентом по всем фронтам, с тем чтобы между поездками я

жил в Москве. Ради того чтобы не оставлять Ленинград, я готов был даже

расстаться с ТАСС вообще и добиться перевода в одну из воинских частей

Ленинградского фронта. Об этом я поставил в известность руководство ТАСС и,

пока находился в Москве, стал добиваться нужных мне результатов в Главном

Политическом Управлении Красной Армии, в кадрах которого состояли многие

спецвоенкоры органов центральной печати. В ожидании решения моей

[1] После взятия Красного Бора и неудачи на левом усть-тосненском

фланге новым командиром 45-й гвардейской дивизии был назначен "симоняковец"

Савелий Михайлович Путилов, отлично руководивший прекрасными людьми дивизии

во всех последовавших боях.

судьбы я писал в Москве для газет и журналов, для разных международных

комитетов и для Совинформбюро рассказы, очерки и корреспонденции о людях

Ленинградского фронта.

ТАСС долго задерживал меня в Москве. Здесь состоялось межфронтовое

многодневное совещание военных корреспондентов, мне было поручено

проанализировать все корреспонденции нескольких военкоров, выступить с

докладом и рекомендациями. Происходили собеседования по поводу методов

работы ТАСС и в Центральном Комитете партии. Выступая на совещании, пришлось

резко и откровенно говорить о недостатках этой работы: о серости,

безликости, штампованности публикуемого материала, - я был дружно поддержан

редакторами "Вечерней Москвы", "Красного флота", "Труда", "Московского

большевика" и других газет. Эти редакторы высказывали желание получать от

ТАСС и рассказы, и очерки, и, главное, материал не от "одного

корреспондента, подписывающегося десятком фамилий", а от многих,

отличающихся друг от друга своей манерой писать. В результате были вынесены

полезные для общего дела решения.

После совещания ТАСС согласился оставить меня до конца блокады на

Ленинградском фронте, дав возможность публиковать через его редакции не

только сухой репортаж, но и рассказы, и художественные очерки. Окрыленный

этим обещанием, я выехал в Ленинград.

Мой московский дневник этого времени не имеет прямого отношения к

обороне Ленинграда, поэтому здесь я даю лишь несколько записей,

представляющихся мне ценными "с ленинградской точки зрения".

Встречи, размышления и наблюдения

6 марта. Гостиница "Москва"

В письме Мухтару Ауэзову в Алма-Ату пишу о пережитом в Ленинграде, о

фронтовой жизни. И продолжаю так:

"... Но я все-таки доволен и ни за что не променял бы эту жизнь на

прозябание в глубоком тылу, став подобным тем некоторым из наших

"эвакуантов", коих, находящихся в жалком состоянии, ты встречаешь у себя в

АлмаАте. Я с грустью убеждаюсь в том, сколь многие, в единственном

стремлении во что бы то ни стало сохранить свое существование, утратили и

чувство собственного достоинства и вообще человеческий облик.

У нас, в Ленинграде, людей мало, люди очень нужны. Я за это время

узнал, что родной город можно любить, как близкого родного человека, - я не

могу жить без Ленинграда, несмотря на то что в нем как будто и одинок и

бездомен: квартира моя разбита, ни жены, ни родственников у меня в нем нет.

И уж если суждено мне будет дожить до того светлого дня, когда ни

одного гитлеровца под Ленинградом не станет, - я знаю, что всю жизнь буду

считать правильным свое решение не покидать этот город, несмотря ни на что,

какие бы трудности на мою долю ни выпали.

Вот, Мухтар-ага, я знаю, ты меня поймешь, ты знаешь, что такое любовь к

родине, ты любишь свой родной тебе Казахстан, мог ли бы ты покинуть

Алма-Ату, если б твой город осаждали враги? Я уверен: ты оказался бы в рядах

самых упорных его защитников... Вот ты зовешь меня пожить у тебя спокойно.

Нет, Мухтар, я приеду в Среднюю Азию и в Казахстан тогда, когда буду

сознавать, что мой долг перед войной выполнен до конца, что я заслужил право

отдыхать и быть равным среди казахов так же, как я сейчас равный среди людей

на фронте, отдавших себя служению Родине... И тебя тогда позову в гости к

себе в Ленинград, мне не совестно будет чувствовать себя в нем хозяином...

Кое-кто, преисполненный высокомерия, со скептической усмешкой называет

меня романтиком! Что ж, быть романтиком в том смысле, что человек сохраняет

любовь к Человеку, когда многие это чувство утратили, быть романтиком в том



смысле, что человек не считает извечно высокие понятия словесной

мишурой, -разве так уж плохо?

Я, Мухтар, был свидетелем стольких случаев подлинного героизма, что не

мне утратить веру в чистоту вековечных принципов. И если многое в нашем

мире, даже до этой ужасной войны, было несовершенно, то разве следует

удивляться, что всякий стремящийся к совершенству художник видит пути к

совершенству везде и во всем и

верит в существование доброй воли к достижению этого совершенства?

И разве не следует все личное направлять в то единое русло, которое

ведет к этой цели?..

А проще сказать: я могу в этой войне растрачивать свои силы, свое

здоровье, но не могу и не хочу растрачивать свою душу... "

Только что по морозцу, под рядами тускло посвечивающих, обозначающих

лишь направление улиц фонарей, вернулся из филиала МХАТ, где смотрел "Школу

злословия", хорошо исполненную и потому весьма освежающую. Это - чуть ли не

первый спектакль, посещенный мною за все время войны...

10 марта. Вечер

Кругом разговоры - "зачем вам ехать сейчас в Ленинград?.. ".

Слов нет, мой организм настойчиво требует юга, солнца, отдыха, - я

никогда прежде не мог высидеть за работой в Ленинграде дольше, чем несколько

зимних месяцев.

Да, это так хорошо: солнце, юг, покой, отдых, обстановка, не требующая

непрестанного нервного напряжения, что об этом можно мечтать, я это вижу

даже во сне. Но я гоню от себя эти мысли, как искушение дьявола. Ибо не

вернуться в Ленинград значило бы продать свою душу.

Один из приятельствующих со мною писателей уверял меня: "Это -фетишизм,

думать, что твой долг быть именно в Ленинграде. Будто ты не можешь быть

полезен в другом месте?.. " Но я тут же ловил себя на мысли: сей приятель

высказался так потому, что сам в Ленинград возвращаться не собирается.

Голос совести говорит: "Поезжай в Ленинград и оставайся там до конца.

Может случиться: погибнешь, может статься: на всю жизнь останешься

полуживым, но поезжай туда и будь там!"

Вчера, вверх по улице Горького - по широкому чистому асфальту,

освещенному празднично-ярким весенним солнцем, - шел батальон пехоты. Шли

командиры в золотых погонах, одетые чисто и опрятно. Шли колонны

красноармейцев, кто в погонах, кто еще без погон. Шли [в] ботинках с

обмотками, в затрепанных, грязных шинелях, с узелками за спиной, без

винтовок. Люди были усталыми, лица их были серыми. Весенняя таль уже

расхлябила снег, подснежная вода выбивалась с асфальта. Многие красноармейцы

шли в валенках... Я понимал: этот батальон был только что сформирован из

состава разных частей, из людей, прибывших с фронта. Он был принят свежими

командирами...

Фронт от Москвы проходит в ста тридцати километрах, но Москва уже так

отвыкла от чувства близости к фронту, так отвыкла от всего прямо

напоминающего ей о фронте, что прохожие останавливались и смотрели на эту

нестройную, разномастную воинскую часть... Это шли защитники Москвы, шли

люди, готовые умереть за Родину, знающие, что такое их долг.

13 марта

Сегодня я чувствую себя великолепно, хотя и ездил за город и должен был

как будто устать... Только что вернулся домой из Перова. Угощали меня и

водкой, и американскими консервами, и ветчиной, и густым сладким компотом. В

той воинской части - у пограничников - выступали участники обороны

Севастополя, Одессы, Сталинграда и Ленинграда. От Ленинграда выступал Герой

Советского Союза снайпер Пчелинцев, ныне гвардии старший лейтенант, недавно

ездивший вместе с Людмилой Павличенко в Америку. После него выступал я,

читал очерк о встрече ленинградцев с волховчанами в день прорыва

блокады -материал хорошо мне известный.

Аудитория, состоявшая сплошь из курсантов-снайперов, встретила меня

весьма хорошо и слушала с огромным вниманием... Пчелинцев - молодой,

худощавый, с вздернутым носом, с мягкими чертами лица - говорил о том, как

зародилось в Ленинграде снайперское искусство. Говорил внятно, гладко,

толково.

Рядом со мной, за столом президиума, сидела женщина-майор, начальник

женской снайперской школы, - серьезная женщина, сражавшаяся долгое время на

Ленинградском фронте. Мы нашли общих знакомых и, пока выступали другие,

вспомнили много эпизодов Отечественной войны на том, одинаково нам знакомом,

участке фронта.

14 марта

Зашел к моим родственникам - Лагорио. Я давно знаю их, в былые времена

постоянно останавливался у них, наезжая в Москву. Старик, глава семьи,

умерший несколько лет назад, - был превосходным инженером, суровым,

принципиальным, честнейшим служакой, любившим Родину, судившим обо всем

строго и прямо. В последние годы своей жизни он строил какие-то

военно-оборонительные сооружения на важных участках наших границ. Его

уважали, он пользовался большим авторитетом.

Старуха - Эмилия Августовна - жива до сих пор, ныне обретается где-то в

эвакуации, кажется в Башкирии. Их дети - уже немолодые люди: Евгений

Лагорионыне полковник интендантской службы - всю войну был на юге, с

недавнего времени - опять в Москве, живет на казарменном положении.

Он -начальник топливного отдела Московского военного округа. Тамара

Лагорио -врач-терапевт, ныне начальник отделения госпиталя. Муж Тамары Юрий,

почти совсем глухой, - инженер-механик... Отношение у меня к ним

родственное, и только. Ничто с ними не связывает меня...

Так вот, я зашел к ним. Приняли они меня как всегда - запросто,

приветливо. Я разговаривал с Марусей - женою Евгения (которого не застал), -

она варила суп в комнатушке, заставленной всяким домашним скарбом, на

чугунной плитке-времянке. Говорить, собственно, было не о чем. Она тоже была

в эвакуации где-то под Горьким. Недавно вернулась, живет "зайцем" - пока не

прописана, муж хлопочет об ее прописке... Потом разговаривал с Тамарой,

стиравшей белье в той своей квартире, ниже этажом, в которой из-за холода

никто не жил зимою и которую сегодня, в воскресенье, она решила привести в

порядок, чтоб в один из ближайших выходных дней вновь перебраться в нее. Мне

трудно было разговаривать с Юрием, - по своей глухоте он мог слышать меня,

только когда я кричал ему прямо в ухо, а сам он - тощий, измотанный,

неряшливо одетый - наполнял комнату, отвечая мне, таким трубным гласом, что

я решительно ничего не понимал... Я никогда прежде даже не интересовался

толком, где он работает, какова в точности его специальность... Но вот он

заговорил о фронте, о Сталинграде, о Харькове, о Ленинграде (о последнем он

знает очень мало и приблизительно, как и многие москвичи вообще). Но во

всем, что говорил он о фронте, я почувствовал огромную его

заинтересованность войною, волнение за наши успехи и неудачи... "Вот сколько

мы послали танков туда, неужели же опять сдадим Харьков?.. " Оказалось, Юрий

работает на одном из оборонных заводов, изготовляющих танки, работает много,

не выходя из цеха порою по неделе и больше, всего себя отдавая этому

напряженному труду. "Мои танки везде, на всех фронтах!" - с гордостью

говорил он.

Мне незачем записывать здесь все, не имеющее отношения к моей мысли, а

мысль моя о том, что я увидел перед собою горячо любящего Родину человека,

отдающего ей себя целиком в труде. Юрий много раз стремился уехать на фронт,

но ему поручили эту работу, и он отнесся к ней, как боец к боевому делу. Он

рассказывал мне о пережитых им бомбежках; о том, как взрывными волнами его

бросало о стену; о том, как недавно, испытывая танк, он был подмят и чуть не

раздавлен им, когда подкладывал под съехавшую в канаву гусеницу бревна.

Делал он это вдвоем с другим инженером, и тот был придавлен так, что через

несколько дней умер, а сам Юрий до сих пор ощущает боль в голове и груди. И

еще рассказывал Юрий о том, как дежурил он на объектах ПВО и как участвовал

в ловле диверсантов-парашютистов (он с подлинной жгучей ненавистью описывал

мне их, пойманных)... И глаза его светились любовью, когда он рассказывал

мне о рабочих с наших заводов-гигантов - тех ленинградцах, кои были

эвакуированы из Ленинграда и работают сейчас на его заводе.

Передо мной был не равнодушный, лишь о себе думающий человек, а

страстный, благородный энтузиаст, отдающий себя целиком любимому делу,

видящий смысл своего существования только в энергичной помощи фронту и

пренебрегающий всем, что касается лично его...

Я ушел от Лагорио в хорошем, повышенном настроении, потому что думал о

том, какое великое множество таких беззаветных тружеников на нашей Руси, и о

том, что благодаря им придет к нам Победа.

... Был на выставке трофеев Отечественной войны. Все там в общем хорошо

мне знакомо, не раз виденное, а все же интересно... Вчера ездил смотреть

новую станцию метро. Мозаичные панно там особенные: их делали ленинградские

художники во время блокады, и мозаика доставлялась сюда на самолетах. Жаль,

что об этом на станции нигде не сказано!

17 марта

Позавчера мы сдали так недавно отбитый нами у немцев Харьков. А ведь

уже казалось, что прекрасное наше наступление передвинет линию фронта к

Днепру. Сейчас фронт откатился к Северному Донцу, и мы сдали Харьков. Мне

сказали сегодня, что мы сдали и Курск. Я еще не знаю, верно ли это...

Конечно, горько и тяжело. Конечно, тяжко представлять себе судьбу

несчастного населения Харькова. Но неудача эта, как ощущаю я и как ощущают

многие, уже не может изменить общего положения вещей: Германия близится к

катастрофе. Победа будет за нами. Повторится ли летом то, что было в летние

месяцы прошлого года? Покатятся ли наши армии вспять под напором новых сил

фашистской Германии? Нет! Пружина нашего фронта может сжаться опять, но она

и опять ударит по немцам с неменьшею силой, чем в эту зиму. Совершена

какая-то ошибка. Мы выскочили слишком далеко вперед, и не сумели

закрепиться, и пришлось отойти назад (слава богу, не так уж далеко!). Но эта

ошибка - частного характера. Она будет исправлена. Резервов и техники у нас

хватит. И поскольку на Западном фронте мы именно сейчас наступаем, взяли

Ржев, Вязьму, приближаемся к Смоленску, совершенно ясно: немцы уже не могут

устоять под нашим напором на всех фронтах сразу. Значит - ослабли. Значит -

выдыхаются. И уж, конечно, не отсутствием у них желания бомбить Москву можно

объяснить тот факт, что за целый год на столицу нашу не было воздушных

налетов. Обессилена, в частности, и их авиация...

О союзниках наших говорить нечего. Их политика определилась вполне и

понята решительно каждым гражданином нашей страны, самой последней

неграмотною старушкой. Капиталистический мир остается капиталистическим

миром. Второго фронта ждать в ближайшее время нечего. Он может возникнуть

только тогда, когда Англия и США почувствуют, что не открыть второй

фронт -невыгодно им самим или даже для них губительно. Им хочется дождаться

одинакового бессилия и нашего и Германии, чтобы после - таскать из огня

каштаны. Можем ли мы рассчитывать на неожиданности? На внезапный внутренний

крах Германии? На взрыв действенного сочувствия к нам народов Англии и

Соединенных Штатов, который заставил бы их правительства начать с Германией

войну по-настоящему? В ближайшее время, думаю, на это рассчитывать не

приходится. Но социальные силы несомненно зреют и копятся, и настанет день,

когда они придут в действие. Ибо - нет сомнения! - уже сотни миллионов людей

во всем мире искренне и горячо симпатизируют Советскому Союзу, становятся

(пока - потенциальными) его защитниками. И несомненно также: неверие в

победу растет в германском народе; оскомина, которую все больше ощущает он,

заставит его когда-нибудь выступить против преступной войны и ее носителя -

Гитлера. Но только все это будет не так скоро. Я помню приказ от 23 февраля,

в котором прозвучало упреждение: остерегитесь, мол, излишне скороспелых

надежд. Этим приказом в значительной мере было ослаблено тяжелое впечатление

от последовавших в конце февраля и начале марта неудач на Южном фронте.

Ибо - трезво рассуждая, - трехмесячное наступление должно было и замедлиться

и остановиться, потому что не мог не наступить период нового накопления сил.

Так или иначе, надежды на окончание войны в 1943 году нет, если только

не случится каких-либо чрезвычайно благоприятных обстоятельств. Предстоят и

военное лето, и еще одна военная зима, и еще весна, и лето будущего, 1944

года...

Человеку становится все тяжелее жить. Усталости в людях все больше. Но

воли к победе, уверенности в ней ни у кого не меньше. О себе люди - часто

слышишь - говорят так: "Ох, дожить бы только до Дня Победы... Другие

доживут, а вот я, пожалуй, не дотяну, моих сил не хватит"... Плохо, что

таких голосов много. Но хорошо, что во всяком таком голосе - безусловная

вера в победу...

А как хорошо на душе было все три зимних месяца наступления! Люди не

спали, дожидаясь сообщения "В последний час!". Необходимыми, именно такими

обязательно долженствующими быть представлялись всем эти "Последние часы".

Силой наливался весь советский народ, - казалось: все страшное уже миновало;

казалось:

вот месяц, два - и дойдем до старых границ, и еще месяц-два - рухнет

Германия... В личном быту, даже в интимной жизни сказывалось у каждого это

повышенное, бодрое настроение... Сейчас - не то. Опять молчаливей люди. Они

или не говорят между собой о Харькове, или, во всяком случае, стараются

говорить меньше. Просто потому, что о тяжелом лучше не говорить. Но как-то

пожухли яркие краски дня, как-то нерадостно весеннее солнце, нет

непосредственности в любовании - таком всегда естественном, органическом, -

любовании весной. Надо опять сжаться сердцем, собрать волю, выдержку, быть

хоть и безрадостным, но таким же непоколебимым, как все эти два года войны.

Время радости - опять отдалилось. Дожить бы до этого - времени радости,

вспыхнувшем было прошедшей зимою перед человеческими душами -манящим

миражом... Нет, то было не озеро в жгучих песках, то был просто мираж.

Шагайте верблюды снова - безводный путь по пустыне все еще тянется, уходя

далеко за горизонт. Озеро существует. Озеро будет. Но сколько еще идти,

идти, идти, с пересохшим от жажды ртом. Забудь сейчас эту жажду. Не жалуйся,

не делись горечью этой жажды с окружающим и, - иди, замкнувшись в себе. Но

иди, иди, не слабей, не падай, - озеро будет! И старайся отбросить от себя

сверлящую тебя мысль, тяжкую мысль о том, что в тот день, когда другие

дойдут до озера и жадно, вольно, радостно будут пить животворную воду, -

тебя не окажется с ними, твой иссохший, мумифицированный ветрами пустыни,

колючими песками ее, труп будет лежать где-то на полпути, маленькой черной

точкой, следом огромного прошедшего здесь каравана...

Вот так!..

Жди, жена, в Ярославле, своего скитающегося по фронтам мужа, собери

свои силы еще на год, - только не надо, чтоб слышался плач Ярославны!..

Собирай кизяк в петропавловской сухой степи, старуха мать москвича,

сражающегося на фронте. Еще не скоро тебе и ему возвратиться в Москву,

сойтись на пустой, ждущей вас обоих квартире!

Лежите, ценности Эрмитажа, в замшелых ящиках, - еще не скоро появиться

вам перед взорами спокойных посетителей в зеркальных витринах...

Прислушивайся, прохожий, на Невском к свисту проплывающих в небесах над

тобою снарядов, - еще не скоро улицы твоего города станут многолюдны и

безопасны...

Чисти конюшню проклятого фашиста, девушка-украинка, - еще не скоро

вернуться тебе из рабства и плена на сожженную Родину.

Все будет. Только доживи до этого "будет", крепи свои силы и свое

сердце!.. Не скоро, еще не скоро, - но победа придет. Мир, солнце,

счастье!.. Гордо борясь, не прячась, не сдаваясь духом, пересиливая

немоготу, - дожить бы!.. А если твой путь во времени пересечет враг, -убей

его. Не бойся ни пули, ни бомбы, коль суждены они тебе, - от них не уйдешь.

Делай свое дело, верь, крепись, а уж если придется схватиться с врагом, -

гори пламенем ненависти, тут уж не до дум о собственной жизни. В пламени

смертельной схватки не страшно и умереть!

19 марта

Сегодня полдня провел в ГлавПУРККА. Между прочим, в аттестационном

отделе узнал: приказом от 4 марта мне присвоено звание капитана

интендантской службы. Такое звание присвоено всем корреспондентам ТАСС. Уж

не потому ли "интендантской", что военный корреспондент рассматривается как

своего рода "снабженец": снабжает печать своими корреспонденциями, то есть

духовною пищей?![1]

29 марта

... Днем ко мне в номер зашел Илья Эренбург. Мы встретились на

литературной дискуссии. Мне хотелось поговорить с ним, и Эренбург предложил

мне позвонить к нему. Вчера я звонил, договорились о встрече...

Я высказал Эренбургу мои сомнения, заговорил с ним о долге перед

Родиной. Можно ли писателю, говорящему в своих произведениях о долге перед

Родиной, о чести, о воинском подвиге, быть - в своем личном поведении, в

своих поступках - безнравственным, недостойным?.. И следует ли, пренебрегая

таким "раздвоением личности", подобного писателя превозносить, даже

награждать его?.. Я привел Эренбургу характерный пример.

Позже мне было присвоено звание строевого майора.

Мы сразу согласились: нельзя! И последовала очень интересная для меня

беседа. И. Г. Эренбург говорил о том, что не мог бы сейчас сесть за роман,

как ни хотелось бы ему написать роман о враге, - без черных и белых красок,

"единственных запрещенных в искусстве!"... О том, что ежели бы он и решил

давать вместо каждодневных своих агитационных статей - одно, два

произведения в месяц, но значительно более художественных, то воздействие

последних на читателя было бы меньшим, нежели воздействие, оказываемое

сейчас теми статьями, которые он дает. О том, что каждый, думающий об

искусстве, желающий проявить себя как подлинный художник, может сейчас

только накапливать материал, с тем чтобы предаться творчеству когда-нибудь в

будущем (если останется жив). Что во время войны писатель должен решить для

себя вопрос о цели его нынешней работы. Писать ли, не думая об успехе,

только агитационные вещи, выполнять любую требуемую от него работу, а

исподволь готовить себя к служению искусству в будущем? Или... стремясь к

успеху, пренебрегать своим каждодневным гражданским долгом, ставить себя

выше тех воинов, тех солдат, которые ждут от него именно сегодня

действенного слова писателя.

Разговор шел о крупных, всем известных писателях и их работе. Все это в

плане: следует ли отделять личность писателя от его авторской личности?

Разговор шел о достойных и недостойных личностях, и закончился разговор

следующим высказыванием Эренбурга:

"Кстати, я не верю в то, что личность может не проявиться в

произведении. Искусство умеет мстить за себя; если человек подл, то и в

произведении его это не может не чувствоваться... "

И еще:

"Только пережитое, только выстраданное отблагодарит писателя в его

произведении... "

Формулировки Эренбурга были острыми и порою элиграмматичными.

Суждения - откровенными.

9 апреля

Хорошая, но какая тяжелая статья Эренбурга в "Правде". Прекрасная

фраза: "смерть монотонна" - вся Европа в этой монотонности.

2 П. Лукницкий

Как представишь себе фронт - разрушения, бытие солдата, - какая

тоска!.. А ведь ничего не поделаешь, поддаваться этой тоске нельзя, надо

бороться! Бороться и с врагом - неумолимым и отвратительным, и с усталостью,

с тоскою, грызущей каждого мыслящего. Не поддаваться ей - надо! Ничего не

изменишь, ничему не поможешь, если предаться слабости духа.

Сейчас на фронтах затишье. Грозное затишье, которое оборвется скоро,

очень скоро, едва повсюду подсохнет земля, едва весна повернется на лето!

Тогда - начнется... Новая фаза, новый период - летняя кампания 1943 года.

Будем ли мы наступать? Или отступать, как в прошлые лета? Выступят ли

союзники? Наверное - нет. Опять вся тяжесть - на наших плечах, могучих

плечах, но как тяжело этим нашим плечам!..

11 апреля

Наступит день. Мы вынем из нашего быта слова "бомба", "месть",

"ненависть" с таким же удовлетворением, с каким воин вкладывает в ножны

сразивший врага кинжал. Мы начнем любить. Любить женщину и полевой цветок,

украшенный капельками росы. Любить дом, в котором можно спокойно жить.

Любить отдых.

Сейчас мы любим только Родину, и эта наша любовь к ней - сострадание и

незыблемая вера в народ.

Откуда возникает та великая фронтовая дружба между солдатами? Она

возникает из сознания, что душа товарища мучится так же, как и твоя, и что

об этом не надо говорить. Когда солдат идет в бой, душе легче, тяжесть с нее

снимается, она становится окрыленной.

Величайшая общественная задача: помочь каждому человеку стать на тот

единственный для него путь, на котором, полностью раскрыв свои духовные

силы, он, этот человек, даст Родине максимум возможного для него.

Потребность патриота - отдать себя Родине полностью, по возможностям, в

нем заложенным.

12 апреля

Прилетел из Ленинграда заведующий Книжной лавкой писателей.

Рассказывает: бомбежка 4 апреля была незначительной, 5 апреля бомбежка

была сильной. Разрушена телефонная станция на улице Марата, разрушена 5-я

ГЭС. Около тридцати тонновых бомб упали на какую-то не имеющую большого

значения фабрику в районе Международного проспекта. Падали бомбы на Марсово

поле, в Летний сад, много бомб упало в Неву и Фонтанку, несколько - на

площадь Урицкого, одна - на угол Марата и Невского. Повреждения

незначительные. Но бомбежки последнее время бывают почти ежедневно, на город

падает в среднем по восемь - десять бомб. Обстрелы продолжаются с прежней

интенсивностью. Тем не менее театры полны, аншлаги в Академическом, полно в

других. Жизнь не нарушается, идет как обычно.

Все интересующие меня дома, о которых может знать мой собеседник

(вылетевший из Ленинграда 7 апреля), - надстройка писателей, Дом Красной

Армии, Дом имени Маяковского, Штаб, Госиздат - целы.

13 апреля

Другой человек, вчера прилетевший из Ленинграда, рассказывал:

сильнейшая бомбежка города была 9 апреля. Бомбами разбиты цирк, дома на

Моховой улице, дома вблизи Октябрьского вокзала в Московском районе и пр.

Обстреливаются шрапнелью одновременно все районы города. 5 апреля налетало

триста самолетов, к городу прорвались десятки.

2*

ГЛАВА ВТОРАЯ

ЛЕНИНГРАД ВЕСЕННИЙ

ПОЕЗД ИДЕТ В КОБОНУ.

ПРИВЫЧНЫЙ БЫТ.

СОВЕЩАНИЕ С АРХИТЕКТОРАМИ.

(В пути и в Ленинграде. 10-18 мая 1943 г)

Поезд идет в Кобону

16 мая. Ленинград

Навестив, с разрешения ТАСС, моих близких в Ярославле, я выехал оттуда

10 мая. В Ленинграде живу уже третий день.

Давно знакомая обстановка. Общежитие - комната писателей в Доме Красной

Армии, семь коек, казенные столы. Грохот зениток, уже четвертая воздушная

тревога сегодня. Утром слышались взрывы бомб. Зенитки били далеко, звук был

похож на тот, глухой, какой бывает при выколачивании ковров. Затем били

близко, - это были продолговатые, резкие звуки. Гудит самолет, зенитки

усиливают стрельбу, самолет завывает... ну, и так далее, в разных вариациях.

Отношение ко всему этому - совершенно безразличное, и даже не замечаешь,

когда есть тревога, когда ее нет. Тревоги, налеты, обстрелы были и вчера, и

позавчера (когда я приехал)...

Здесь, в группе писателей, - никаких изменений, если не считать того,

что Е. Федорова в группе уже нет, он переведен в штаб партизанских отрядов.

В комнате из членов группы живет только Петр Никитич, все остальные

жильцы не имеют отношения к группе. Все Политуправление переехало сюда,

в Дом Красной Армии, потому здесь стало теснее, одни двери замкнулись,

другие открылись, ходить нужно новыми лестницами и переходами. Н. Тихонов с

Е. Рывиной едут завтра в Кронштадт и Ораниенбаум (в ПОГ), по приглашению

Балтфлота, дней на семь...

Вот мой путь сюда...

Вагон поезда Ярославль - Кобона. Последним приветом Ярославля, когда

переехали Волгу по мосту, было разграфленное огородное поле, где я различил

тот участок, на котором работал накануне, в воскресный день. Это был

чудесный день, я отправился на огород с племянницами и племянником - помочь

перекопать, перелопатить предназначенный для посадки картофеля огромный

участок (три сотки), полученный отцом на этот год. Был жаркий день. Скинув с

себя гимнастерку и сапоги, в тапочках на босу ногу, я работал до заката

солнца. Перекопал с полсотни квадратных метров земли и, несмотря на большую

физическую усталость (очень приятную усталость), чувствовал себя

великолепно, - в минуты отдыха лежа на траве, единясь с природой, наливаясь

спокойствием ее, солнцем, теплом, ветерком, роднясь с голубым небом и

мирными, не несшими в себе никакой угрозы, белыми облачками, роднясь с самой

землей - плодоносной, пушистой, мягкой, кормилицей человека. Приятно было

думать о тысячелетиях вот такого же, простейшего человеческого труда, о

дружбе мирного человека с возделанною им землей. Я в тот день испытал давно

не испытываемое мною блаженство: отсутствие душевной тревоги, отсутствие

каких бы то ни было мыслей о войне... В природе был мир, и в душе был

мир -полный, мне было легко и привольно. Чтоб так воспринять день - один

только день - работы на огороде, за городом, нужно было жить той тревожной и

трудной жизнью, с какою все осажденные ленинградцы вполне свыклись за два

года войны!

Нечто символическое было для меня в том, что последним зрительным

впечатлением от покидаемого мною издревле прекрасного Ярославля, от близких,

с которыми я опять разлучался на неопределенное время, - оказался этот

клочок возделанной мною земли, клочок между лесом, ручьем и деревенским

полем. Я стоял на площадке вагона, и поезд, изогнувшись, вошел в лес, ветер

донес до меня запах сосен, и Ярославль за лесом исчез. И стал я

спокоен, уравновешен, и сейчас, с тех пор я опять, как в начале войны, как в

самые трудные месяцы Ленинграда, как позже - на Волховском фронте, -уверен в

себе, доволен своей судьбой, легок и никакими предчувствиями не томим. Некие

добрая жизнерадостность и жизнеспособность восстановились во мне - мне не

страшно и не печально - на душе светло, хорошо...

Поезд пришел в Вологду утром 11-го. Два отцепленных вагона - мой мягкий

и соседний жесткий, имевшие направление на Кобону, - стояли на вокзальных

путях весь день. Отправились из Вологды в 10. 30 вечера, ночью проехали

Череповец, утром останавливались в Бабаеве; днем, приближаясь к Подборовью,

я увидел первые следы бомбежек железной дороги - воронки вдоль насыпи, малые

и большие, наполненные водой. Чем дальше к Тихвину, тем этих воронок было

все больше, они попадались группами в двадцать - тридцать и более лунок, все

чаще в сфере их распространения можно было найти следы происходивших здесь

катастроф - мелкие обломки вагонов и паровозов, куски искореженного железа,

кучи золы, кусочки щепок, - все, видимо, убирается довольно быстро, остаются

только эти мелкие следы разрушения да воронки, воронки, воронки...

Придорожные деревеньки живут своей жизнью: возделываются огороды, бегают

дети; девушки, женщины выходят на станции. Но воронки, воронки, воронки

всюду!.. Вот одна от 250-килограммовой бомбы, в глубоком песке. Поезд

задержался здесь, на разъезде. Рослая красивая девушка выпрыгивает на насыпь

из вагона, неторопливо идет к воронке, зачерпывает в жестяную кружку песок -

он понадобился ей, чтоб почистить посуду; деловито возвращается в вагон.

Наблюдаю за ней: кажется, она и не подумала, откуда берет песок!..

Поезд идет дальше, - воронки все так же часты. У станций и у мостов вся

придорожная земля - в этих круглых язвах войны. Но ни один железнодорожный

мост не пострадал, массивные фермы их стоят нерушимо. А станции - ближе к

Тихвину - многие уничтожены, разбитые дома, расщепленные сторожки, избы... И

все-таки думаешь: вот, сколько ни бомбят немцы эту дорогу, а она все-таки

действует, нет такой вражеской силы, какая могла бы парализовать движение по

этой - единственной Дающей жизнь Ленинграду -железной дороге. А немцы, по

словам ехавшего до Тихвина со мною в купе летчика-конструктора Машкара, весь

апрель ежедневно налетали на эту дорогу.

Во второй половине дня - Тихвин. Разбитые, снесенные с лица земли

станционные постройки. Остались только фундаменты да груды расщепленных

бревен. Середина каменного вокзала разбита прямым попаданием бомбы, но, вся

в лесах, ремонтируется. Весь фасад изрыт осколками недавно разорвавшихся на

путях бомб. Шустрый мальчуган, провожающий нескольких командиров и меня в

столовую питательного пункта, отнесенную в уцелевшие поодаль от вокзала

дома, и просящий вынести ему хлеба, - бойко сообщает, что налетов было три -

в ночи на 23 и 24 марта и в ночь на одно из чисел апреля. "Все горело

тогда", но "он" клал бомбы главным образом на пустырь за станционными

путями, целясь в зенитные точки и не попадая в них...

Все просто, русский человек ко всему относится с простотой и,

пробираясь по обломкам бревен (их свозят в одно место и строят из них новые

помещения складов), поглядывает на весь этот хаос с привычным внешним

бесстрастием, и разговоры наши совсем не о "том"... Еще будничней отношение

к окружающему местных жителей, железнодорожных служащих, в большинстве

женщин и девушек. И, однако, нет человека, способного не думать, что при

бомбежках этих были, конечно, жертвы, и, вероятно, немалые, и что пост

железнодорожника на таких вот вечно находящихся под угрозой налета

станциях - опаснейший пост; но осознание опасности приглушено, оно вошло в

жизнь, как элемент быта...

Впрочем, что ж удивляться?.. Ведь вот и в данную минуту здесь, в

Ленинграде, где я пишу это, - опять грохочут замолкшие было зенитки. А за

окном где-то льет звуки гармонь.

Уже час дня. Яркое солнце за окном. Приятно: вчера в штабе принял душ,

сегодня я в новом обмундировании - с чистыми погонами, в летних, отглаженных

брюках и гимнастерке, в новых сапогах, привезенных мною из Ярославля,

бритый, аккуратный, сделавший на своем поясном ремне еще две пары дырок,

чтобы не болтался. На столе передо мною - котелок с клюквой, купленной по

дороге. В Ленинграде не увидишь, не купишь клюквы,

а в пути она стоила - в Вологде пять рублей стакан, ближе к

Тихвину -шесть, восемь, десять и, наконец, перед Волховстроем исчезла

совсем. Витамины! Северный виноград! Вот, положил несколько ягодок в рот,

кислота их приятна!

Да... К восьми с половиной часам вечера 12-го поезд пришел в Волхов,

переправился через невредимый мост, под которым, сплошь в белой пене, тек

переваливший плотину ГЭС Волхов, прошел километра полтора полосою сплошных

воронок, приблизился к станции. Какойто шофер в коридоре рассказывал другим,

что он никогда не выскакивает из машины при бомбежках, что самое верное дело

сидеть в кабине, - немец никогда не попадет в ту машину, в которую целится,

а всегда попадает рядом; коли выскочишь, обязательно угодишь под бомбу!

Станция Волхов. Точнее, железнодорожные пути в том месте, где была

когда-то станция Волхов, - ее бомбили несчетное количество раз. Проезжая

Волхов, я всегда вижу здесь новые разрушения, хотя разрушать здесь как будто

уже давно больше нечего!

Вокзал, представлявший собою развалины, когда в феврале я ехал в

Москву, теперь просто отсутствует. Мусор и лом вывезены на грузовиках,

площадка на месте исчезнувшего вокзала очищена. Остались пока только обломки

правого и левого крыльев здания. А вся территория вокруг перепахана бомбами.

Только между некоторыми воронками проложены деревянные мостки, обозначающие

выход в "город", ибо, особенно ночью, в этом хаосе изрыхленной, спутанной с

мелкими обломками земли, в круглых ямах с водою, в грудах кирпича и глины,

пассажиры могли бы запутаться и сломать себе шею. Перрон - чист: на нем

сотни красноармейцев, привезенных в теплушках нашего поезда. Строятся,

гуськом идут по мосткам, туда, в город, где видны неповрежденные здания.

Другие ждут отправления поезда дальше. Поезд стоит здесь четыре часа - по

расписанию. Слышу чье-то трезвое замечание: "Не понимаю, зачем держать так

долго поезд на станциях, которые чуть ли не каждую ночь бомбит немец!" В

самом деле: именно Волхов чаще всего бомбят немцы. И именно в Волхове

составы простаивают всю ночь!

На этот раз, правда, станция уже не забита, как бывало прежде,

составами. На ней кроме нашего поезда

еще только один длинный червяк эшелона. Но наш, пассажирский поезд

должен отстоять положенные четыре часа!

Я попробовал было выйти на станцию без шинели. Прошелся по хаотическому

нагромождению развалин, смотрю - все вокруг в шинелях, холодина - будто не

май, а начало марта. Забрался опять в вагон. Освещения в вагоне нет. Лег

спать. Спутники мои по купе, старший лейтенант Ратнер и корреспондент

Тарасов, допив чай, тоже ложатся спать. Ночь - лунная.

Без четверти двенадцать тревожные, прерывистые одновременные гудки всех

паровозов - тревога!.. И сразу гул моторов в небесах, грохот зениток, яркий

свет. С огромной высоты, снижаясь медленно и плавно, плывут на парашютах

большие осветительные ракеты. Защемило сердце. Встаю. Бужу спутников:

"Тревога!" На всякий случай надеваю сапоги, шинель. Смотрю в окно. Чувство

страха, но мы разговариваем подчеркнуто спокойными голосами. "Вот невежа

немец, решил помешать мне спать!" - говорит Ратнер. Он в пути хвалился, что

за два года войны нервы его закалились так, что он вообще их не знает. В эту

ночь я убедился, что мой спутник не солгал: он не сдвинулся с места, только

закурил и всю тревогу продолжал лежать на своей верхней полке. Тарасов

заметно нервничал, но, поскольку ни Ратнер, ни я не выказывали стремления

покинуть вагон, он тоже остался в купе. Мы курили, изредка перебрасывались

фразами.

Я уже после первого испуга был спокоен, надо было открыть окно, чтобы

осколки его не полетели в нас, но никто из нас этого не сделал, я только

наготове держал диванную подушку, чтоб прикрыть лицо, если вылетят стекла.

Поезд медленно тронулся, медленно-медленно потянулся к

стрелке -подальше от станции. В полутора километрах за нею остановился между

двумя составами: слева - пассажирских вагонов, справа - теплушек. Все это

время грохотали зенитки, слышались свист бомб и разрывы. Ракеты плыли по

небу, их свет прорезался светом прожекторов, окаймлявших станцию. Кто-то в

коридоре со смешком сказал: "Нашел где остановиться - между составами, чтоб

цель была больше!.. " Потом в вагоне, который был переполнен флотскими и

армейскими командирами, стало тихо - все командиры из вагона

вышли. Вышел и проводник. Осталась только проводница Шура, высокая

девушка. Она прошлась по вагону, заглядывала в каждое купе, приговаривая:

"пусто", "ушли гулять", заглянула к нам, удовлетворенно промолвила: "А вы

здесь все трое - спите?" - "А куда ж идти, отдыхаем!" Проводница постояла в

дверях, прислушиваясь: осколки зенитных щелкали по крыше вагона; гул моторов

то приближался, то удалялся. Ушла к себе.

Внезапно послышались сильные свисты бомб, и рядом грохнуло шесть раз

подряд, - я слушал, считал и думал: "Как это просто, ведь любая следующая

может попасть в вагон, почему же не страшно?" Полетели стекла, но не в нашем

купе, а в других, град осколков застучал по вагону, где-то у крыши. И Ратнер

после этого громко сказал: "Отбомбился". Рядом грохотали зенитки, свет ракет

залил купе. Я отнял подушку от лица, положил ее на диван. Ждал следующих

свистов. И думал: "Самое глупое, что тут ничего решительно не поделаешь.

Сиди и жди, что будет дальше. Ведь если испугаться и побежать, например, из

вагона, то какой в этом смысл? Накрыть с равным успехом может везде".

(Позже я узнал, что один моряк-майор залез под вагон, лежал, не

сообразив, под самой трубой санузла. Другие отсиживались в какой-то хибарке,

прочие - лежали в канавах или просто на кочках, в поле. )

Самолеты продолжали гудеть, то удаляясь, то приближаясь. Удары

слышались дальше. Потом началось опять, - и всего над нами я насчитал четыре

захода. Когда стало совсем тихо, в вагон понемногу стали возвращаться

пассажиры. Одному пробило осколком обе ноги - в ста метрах от вагона,

другой, тоже раненный в ногу, стал просить сделать ему перевязку. Среди

пассажиров оказался врач, он ругал себя: как, дескать, не взял с собой

перевязочных средств. Постепенно все угомонились. Выяснилось, что над

станцией было одиннадцать бомбардировщиков и что на станционные пути легло

больше тридцати бомб.

Поезд дернулся, стал медленно подаваться назад, на станцию. Ратнер

захрапел. Тарасов и я тоже улеглись спать, однако не раздеваясь, - я снял

только сапоги и шинель, накрылся ею и одеялом.

А когда проснулся, было шесть часов утра и поезд стоял на следующем

после Волхова полустанке.

Подолгу простаивая на станциях, поезд шел в Кобону, миновал Войбокалу,

а точнее, тот пустырь, где была когда-то станция. Вышел на кобонскую ветку,

пройдя Лаврово, пересек мост через Ново-Ладожский канал, сразу за которым

крутым поворотом рельсы потянулись вдоль самого озера. Но все широкое

пространство береговой полосы, начиная от бровки канала, было покрыто водой,

сливающейся с Ладожским озером, - озеро разлилось, рельсы были под водой, из

нее торчали только верхушки зеленого кустарника. Поезд шел со скоростью,

равной половине скорости неторопливого пешехода. Длинный, изогнувшийся на

повороте состав, - семь-восемь пассажирских, десятка четыре товарных

вагонов, несколько цистерн, впереди паровоз, - плыл по воде, приходившейся

выше букс, рассекая ее медленно и осторожно.

День был ярким, солнечным, небо голубым, вода, разлитая вокруг, рыжей,

малопрозрачной, сквозь нее там и сям вдоль пути виднелись темные круглые

ямины большой глубины - воронки. Если б немцы стали бомбить поезд на этом

участке, пассажирам было бы некуда деваться - из поезда не выскочишь, в

густом затопленном кустарнике не поплывешь... Некие майор и подполковник

береговой службы нервно рассуждали о том, что, дескать, безобразие в таком

месте вести поезд и, мол, почему на бровке канала нет никакой охраны,

никаких зениток. Берег метрах в двухстах - трехстах от нас был пустынен. По

другую сторону поезда простиралось бескрайнее Ладожское озеро... И как раз

где-то явственно загрохотали зенитки. Потом затихли. Выгнув петлю, поезд

тишайшим ходом тащился по воде километров пять, судя по столбикам, торчавшим

из воды: "18", "19" и т. д.

Когда мы наконец вылезли на сушу, все заметно оживились и повеселели. В

10. 30 утра мы подъехали к станции Кобона, перед которой на обрывках путей,

отъединенных от основной магистрали, стояли товарные составы,

приспособленные под жилье рабочих. Вокруг них была вода; к нашей, уже

вылезшей из воды насыпи от них были проложены дощатые и бревенчатые мостики,

некоторые вагоны обросли подобием балконов на вбитых в землю столбах с

приделанными к ним лестницами. На площадках других вагонов виднелись кухни,

баки с питьевой водой, висело стираное белье. Женщины веселые,

здоровые, в резиновых caпoгaх, расхаживали прямо по разливу, некоторые

перешучивались с пассажирами нашего поезда, махали руками, смеялись. Было

очевидно: они здесь давно, обжились, не думают ни о каких бомбежках и

считают свой быт естественным и обыкновенным.

Станция Кобона оказалась просто сухим островком, на котором от стрелок

разбежалось несколько параллельных путей. Два-три вагона, вынесенные

отдельно, представляли собою контору начальника станции, военного коменданта

и прочего персонала. Поезд остановился, мы не знали, приехали или нет, но

нам закричали: "Приехали. Вылезайте!.. " Вещи складывались за дорогой,

пассажиры располагались тут же, - эта шоссейная дорога вела из деревни

Кобона к пирсам, до которых отсюда было еще километров шесть...

В нашем поезде из Ярославля приехала большая группа женщин и девушек,

реэвакуирующихся в Ленинград, - они покинули Ленинград в начале прошлого

года, спасаясь от голода, а теперь решили вернуться и для того завербовались

на работу, - несколько семейств, с огромным количеством вещей. Они чуть не с

бою совершили в Ярославле посадку в поезд, поддерживая в этом бою друг

дружку.

В Кобоне таких реэвакуантов было множество - сотни полторы, две. Группы

таких возвращающихся в родной город ленинградцев прибывают с каждым поездом.

Наряду с этим из Ленинграда многие эвакуируются, - и в Кобоне по разным

сторонам шоссейной дороги я видел тех и других: одни выгрузились из теплушек

нашего поезда, другие, подвозимые с пирсов на грузовиках, заполняли

освободившиеся эти теплушки. И трудно сказать, у кого было больше вещей!

В ночь на 14 мая, пересекая Ладожское озеро на давно знакомой

"Восьмерке" ("Б. П. No 8"), я дружески беседовал и с капитаном этого

буксирного парохода, шлиссельбуржцем Николаем Дмитриевичем Бабошиным, и с

его нынешним помощником Рубеном Мирзоевичем Бархударовым, и с молодым

парнем - помощником механика Петром Егоровичем Крупиновым, чье жилье на

берегу разбито, а уцелевшие вещи закопаны в землю, и с женой Бабошина Анной,

ставшей на пароходе коком, чтобы ни в каких опасностях не покидать мужа...

Всматриваясь в белесую озерную гладь, я думал о том, сколько ими

плавано, сколько видано, сколько испытано в навигацию прошлого года, когда

перекрестья немецких стереотруб надвигались на силуэты советских

пароходиков, бесстрашно перевозивших пассажиров и грузы под огнем

неприятельских батарей!..

Бомбежки с воздуха часты и сейчас. Но, как я уже сказал, все становится

привычным! Привычен был и этот рейс. Только прибавилось эпизодов, какие, для

истории Ладожской водной блокадной трассы, я записываю, как и прежде при

встречах с озерными капитанами...

В восемь утра 14 мая столь же знакомый, скрипучий и дребезжащий поезд

"ириновки" доставил меня в Ленинград...

Привычный быт

16 мая

... Никаких особых изменений не замечаю в облике города. Он -весенний,

деревья, сады кудрявятся свежей зеленой листвой. Погода переменчива - то

солнце, охорашивающее, принаряжающее город, то тучи и дождь, разливающие по

городу северные серые тона. После Москвы и Ярославля, где люди спят с

открытыми окнами, где по улицам ходить попросту жарко, -здесь многие в

шинелях, и сам я хожу в свитере и в шинели, и это как раз впору. Проспект

Володарского, улица Пестеля, Невский от Казанского до Штаба, площадь

Урицкого, набережная Невы, канал Грибоедова, улица Воинова - вот места,

которые я уже видел. Новых разрушений на них почти нет, цирк - цел (не всем

рассказам "очевидцев" следует верить!). Но телефонная станция на улице

Марата действительно сильно повреждена. Во втором этаже надстройки

писателей, над воротами, - пробоина от снаряда. Такая же дыра, но уже

заложенная кирпичом, в здании английского консульства, на углу Софьи

Перовской и Невского. Проходя по улице Пестеля, видел издали два разрушенных

дома. Вот, пожалуй, и все, что заметил пока. Город долбят, долбят,

обстреливают каждый день, а он все стоит, и облик его все тот же, спокойный

и величавый, любимый.

На Ленинградском фронте тоже ничего нового. В составе фронта

теперь -2-я Ударная армия, переведенная

с Волховского фронта и занимающая оборону за Шлиссельбургом, против

Синявина. 67-я отведена в тыл и пока не воюет (тыл - единственно возможный

для Ленинграда: Колтуши, Всеволожская, этот район). Вчера Совинформбюро

сообщило о том, что наши самолеты бомбили железнодорожные линии вблизи

Ленинграда: на участках Любань - Тосно, Красное Село и других. Это значит -

бьем по подвозимым к Ленинграду немецким резервам, немцы к чему-то

готовятся, а мы это знаем и готовимся сами. В районе Мги вражеское

командование сосредоточило большое количество войск и техники. Где именно и

что именно предстоит летом - не угадаешь; но все ждут напряженно больших

событий, решающих, кровопролитнейших боев, применения новых видов оружия,

может быть - газовой войны. И гадают: будет газовая война или чаша сия нас

минует? Если Гитлер решится на это безумие, то Германия, конечно, получит

такой же ответный удар, еще большей силы. И это только приблизит ее крах.

Однако и нам придется пережить ужасное.

Сражения начнутся скоро, вот-вот! Напряженно готовятся к ним обе

стороны. А что же союзники? Вторгнутся ли наконец в Европу вторым фронтом?

Пока они только бомбят (точнее: побамбливают) Германию и ее вассалов, причем

сравнительно небольшими, по нашим временам, силами: сотнями самолетов.

Судьбу войны это не решает!

На всех наших фронтах (кроме Кубани, где идут бои) пока - большое,

затянувшееся предгрозовое затишье. Это затишье прервется внезапным грозным

грохотом, смерчем, который закружит в себе миллионы людей. Никто не

сомневается в том, что ждать этого очень уж недолго... И говорят: "Скорей

бы, скорей... "

Вчера Н. Тихонов, пришедший в ДКА: "Мы готовы отразить любой удар! Если

нам суждены газы, так газы, бактериологическая война - все равно что, - мы

ко всему готовы! Только скорей бы, скорей все это начиналось... И скорей бы

кончалось затем!.. "

Что-то в моем сознании есть аналогичное периоду начала войны, когда я

был готов ко всему, и ничего страшного для меня не было. И это я

почувствовал здесь, в Ленинграде, сразу же, приехав сюда. Как непохоже

внутреннее мое состояние на то, в каком я был в Москве! Все мелочи жизни

меня не трогают. Всякие там обиды,

недовольства, сомнения улеглись, отпали, словно бы воздух Ленинграда

оказался целебным.

... Пока я писал все это, вернулись с литературного выступления Николай

Тихонов и Петр Никитич. Я прервал мои записи. Раздался телефонный звонок,

Тихонов долго выяснял обстоятельства следующего происшествия: сегодня, вот в

тот момент, когда я писал эти страницы, при одной из тревог фашистская бомба

попала в больницу Видемана, на Васильевском острове. Разрушила ее полностью.

Много жертв. Уцелевшие больные уже перевезены куда-то в другое место.

Служащая в больнице родная сестра Марии Константиновны[1] на счастье сегодня

не дежурит, ее там не было, и потому она невредима. Но ее подруга, Екатерина

Сергеевна, была там, и судьба ее неизвестна, и надо выяснить, - и Тихонов с

Никитичем решили туда поехать...

В ДКА было открытие выставки художников-фронтовиков, на котором Тихонов

должен был присутствовать, - в половине четвертого дня мы пошли на открытие,

смотрели выставку: среди многих бездарных и примитивных вещей здесь

выставлено несколько хороших работ: портрет генерал-майора Симоняка;

раненый, в перевязках ребенок (его писал художник Харшак); несколько

неплохих вещей художника Петрова и великолепная скульптура летчика,

созданная Шалютиным, который приехал в Ленинград, работал над этой

скульптурой вдохновенно, увлеченно и в тот день, когда закончил ее, был на

Невском убит осколком. Его фамилия на скульптуре обведена черной рамкой.

... А вот о бомбежках Ленинграда: с 1 января по 1 мая разбито 68 домов.

В среднем при каждой воздушной тревоге бывает убито 30, ранено 90 человек.

Цифры эти - из статистических отчетов...

Совещание с архитекторами

18 мая. ДКА

Вчера - весь день тревоги и бомбежки. Утром три бомбы упало в районе

Таврического сада. Около пяти часов дня на улице Воинова, недалеко от Союза

писателей, - одна бомба, не свистевшая, нового типа, без стабилизатора. День

был ясный, солнечный. Сколько и где падало еще - не знаю. Вечером наплыли

тяжелые тучи, с прорывами между ними, и началась дикая кутерьма: ревели,

захлебываясь, зенитки, гудели самолеты, падали бомбы, все небо полыхало

отраженными в тучах красными вспышками от разрывов бомб, разрывами зенитных

снарядов, очередями трассирующих; дежурившие на крыше ДКА видели большие

пожары и многочисленные взрывы за чертой города, где-то в направлении к 5-й

ГЭС и в направлении к Урицку.

[1] Жены Н. С. Тихонова.

Весь вечер вчера я работал над большим рассказом "Невская Шахерезада" -

о разведчиках на льду Невы, вычитывал, выверял стиль, вносил поправки.

А днем вчера был в Архитектурном управлении, у Баранова, на совещании

чрезвычайной комиссии по определению ущерба, принесенного Ленинграду

немцами. Комиссия создана 6 мая, в ней много отделов. Баранов ведает

отделом, занимающимся выяснением ущерба, нанесенного в городе объектам

культуры. Я в числе ряда писателей и представителей интеллигенции введен в

состав этой комиссии. Были Вишневский, Лихарев, Катерли, Рывина,

Левоневский. Не были Тихонов, Саянов (только что вернувшийся из Москвы).

Были артисты БДТ и других театров. Не явился ни один художник. Баранов делал

сообщение о том, что такое эта комиссия и какая работа нам предстоит. Надо

подытожить все с начала войны. Привел несколько примеров разрушений -недавно

250килограммовой бомбой разбит музей Суворова, пострадала мозаика "Переход

Суворова через Альпы". От разорвавшихся поблизости бомб и от артобстрела

значительно повреждены многие ценные здания: Адмиралтейство, Эрмитаж,

Русский музей, Музей этнографии. В Инженерном замке бомбой разбит

Георгиевский зал. Чтобы отремонтировать только один дом на Мойке, против

канала Грибоедова (на углу у Марсова поля), разрушенный бомбой, нужно, по

довоенным ценам, затратить не меньше двух миллионов рублей.

Всего в городе уничтожен бомбами и обстрелами примерно миллион

квадратных метров жилой площади. И если стоимость строительства одного метра

выражалась до войны примерно суммой 1200 рублей, то это значит, что для

восстановления жилищного фонда нужно

приблизительно полтора миллиарда. А сколько ценностей, не определяемых

денежной стоимостью, - исторических, культурных! А сколько погибло людей!..

Задача комиссии - подготовить материал для составления общего

обвинительного заключения гитлеровцам и их соучастникам после войны. Какая

сила в сознании, что время для этого непременно придет!

Совещаясь в кабинете Баранова, на улице Росси, мы при открытых окнах

слушали звуки разрывающихся снарядов, стрельбу зениток, вой авиамоторов. Шел

артобстрел, и длилась воздушная тревога.

Никто не обращал на эти привычные звуки никакого внимания, они то

нарастали, то затихали, а мы разговаривали все так же ровно, спокойно

и -будто уже пережив войну, будто уже в мирное время. Говорили о Публичной

библиотеке, крыша которой настолько пробита зенитными осколками, что вся

протекает и ценнейшие книги портятся, и при данном состоянии хозяйства, при

массовости таких бед, исправить повреждения сейчас немыслимо. И, однако, все

что возможно - делается. Представительница Эрмитажа высказала беспокойство:

как же быть с теми, устраняемыми быстрым ремонтом повреждениями, которые

остаются незаактированными комиссией?

Печалью отозвалось в сердцах сообщение Баранова: Петергофский дворец

восстановить после войны не удастся, потому что никаких полных чертежей,

планов дворца не сохранилось, известна документация только по отдельным

комнатам...

Вернулся в ДКА. Объявлен строгий приказ по гарнизону: всем, кто выйдет

на улицу без противогаза, грозят направление к коменданту, арест, взыскание

и другие строгие кары. Приказ с сегодняшнего дня должен выполняться

неукоснительно. В ДКА за подписью полковника Лазарева вывешено объявление,

что у всех будет проведена проверка личного оружия и состояние противогазов.

Напряжение этих дней чувствуется во всем...

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

СИБИРСКИЙ РАСЧЕТ

ПУТЬ ЧЕРЕЗ "КОРИДОР СМЕРТИ". В РЕДАКЦИИ "ОТВАЖНОГО ВОИНА". У НАДЕЖНЫХ

СТВОЛОВ. ПЯТЕРО БРАТЬЕВ. КАК ОНИ ВОЕВАЛИ? ЦВЕТЕТ ЧЕРЕМУХА!

(Петровщина, Назия. 320-й полк 11-й сд, 2-я Ударная армия. 23-25 мая

1943 г. )

Путь через "коридор смерти"

23 мая. Деревня Петровщина

Странно, очень странно вспоминать мечты и чаяния прошлого года, когда

для советского человека, находившегося здесь, впереди был не путь в

Ленинград, а немецкий фронт, внешний обвод кольца блокады. До боли в душе

хотелось ее прорвать! Ленинград казался отсюда безмерно далеким,

недостижимым.

А сегодня?

Решив побывать во 2-й Ударной армии, занимающей теперь рядом с 8-й

армией знакомые мне места, я выехал из Ленинграда поездом.

От Финляндского вокзала до Морозовки, против Шлиссельбурга, поезд шел

два часа двадцать пять минут. Пассажиров встречали пограничники, проверяли

документы.

Затем мимо груды развалин, в которые минувшей зимой превратилась

высокая церковь Морозовки, я прошел берегом Невы к понтонному мосту,

вглядываясь в соседний железнодорожный мост.

* Путь через "коридор смерти" в сплошных воронках. Так с воздуха,

сквозь легкую облачность, выглядит участок железной и шоссейной дорог

Шлиссельбург - Назия, единственной наземной связи Ленинграда с Большой

землей после прорыва блокады в 1943 г. По этой железной дороге, несмотря на

бешеные непрерывные обстрелы и бомбежку, проходило ежесуточно до 30 эшелонов

с подкреплениями, боеприпасами и продовольствием для Ленинграда.

Фото с самолета-корректировщика фашистского аса, полковника фон Эриха,

сбитого над водами Ладожского озера (опубликовано Э. Арениным в газете

"Вечерний Ленинград" 15 сентября 1965 г. ).

Пересекая Неву, гляжу на искрошенные стены гордой крепости Орешек, не

подпустившей к себе врага за все шестнадцать месяцев блокады. Морские

артиллеристы капитана Строилова, составлявшие легендарный гарнизон крепости,

теперь воюют уже не здесь.

На мосту почти возле каждой понтонной лодки дежурят красноармейцы и

кое-где командиры. Диспетчеры направляют поток машин попеременно то в одну,

то в другую сторону. На левом берегу Невы - землянка КПП. Поперек щели у

входа сочится вода. Эта хорошая ключевая вода для питья прикрыта куском

фанеры.

Перед щелью стоит девушка-регулировщица. Пропуская машины, она четко

взмахивает желтым и красным флажками. Сапоги у девушки блестят. Сапожная

щетка лежит тут же, на бревнышке.

Шлиссельбург - город, простреливаемый насквозь. Противник постоянно

держит под огнем перекресток шоссе и железной дороги, а особенно - оба

моста.

- Наверное, в городе еще есть корректировщики! - проверив мои

документы, говорит пограничник на КПП. - Немец зря не бьет - бьет туда, куда

ему нужно.

Население Шлиссельбурга, то, что осталось после оккупации, полностью

переведено в другой район, но улицы полны новых людей, много женщин и даже

детей. Взводными колоннами, распевая песни, шагают девушки в военной форме,

с пилами, лопатами. Это части саперных, инженерных и железнодорожных войск.

Я еду вдоль Старо-Ладожского канала, сначала на грузовике с битым

кирпичом, потом в попутном автофургоне, направляющемся через Назию к деревне

Петровщине, - мой путь пролегает в шестикилометровой полосе отвоеванной у

немцев земли между берегом Ладоги и Синявином. С Синявинских высот, откуда

бьет немецкая артиллерия, все это плоское пространство хорошо

просматривается простым глазом.

Под бровкой канала совсем недавно проведена железнодорожная линия. По

ней теперь в ночное время ходят поезда, обеспечивающие снабжение фронта и

Ленинграда. С неделю назад эта линия заменила собой непрерывно

обстреливаемую старую железную дорогу, которая пересекает Рабочие поселки No

1 и No 4. Новая дорога тоже обстреливается, но она все-таки километра на два

дальше от немцев. Железнодорожники прозвали этот путь от Шлиссельбурга до

Назии "коридором смерти".

Между железными дорогами проложена автомобильная. От рабочего поселка

No 1 она идет то по песчаному, как в Каракумах, грунту, то по настилу из

бревен, окаймленному топким болотом. Лунки от авиабомб полны черной воды.

Кое-где стлани раздваиваются, образуя разъезды. На них даже поставлены

скамьи со спинками, словно на даче. А с южной стороны вдоль всей

дороги -высокий жердевой забор с ветками, чтобы немцы не могли видеть

движущийся транспорт.

Там, где позволяет песчаная бровка, рядом с дорогой вырыты укрытия для

автомашин и землянки. Всюду работают красноармейцы, веселые,

спокойные, -живут они тут же в землянках, как дома. Мостят дорогу

размельченным кирпичом, привозимым на грузовиках из 5-го поселка и

Шлиссельбурга.

Изредка кое-где могильные памятники - деревянные острые Пирамидки с

красными звездами на вершинах.

Весь путь от Ленинграда до Петровщины потребовал меньше четырех с

половиной часов!

В редакции "Отважного воина"

В Петровщине, в избенке редакции армейской газеты "Отважный воин", я

встретился с Александром Прокофьевым, которому Приладожье - край родной, и с

П. Никитичем. В этой избенке я сразу почувствовал себя легко и просто, как

дома...

Вечер

Александр Прокофьев лежит под шинелью, на кровати, устремив глаза в

потолок. Сочиняет стихи. Петр Никитич в другой комнате сидит без дела на

скамье. Больше нет никого. Тихо. Редактор - майор Алексей Иванович

Прохватилов и его сподручные ушли копать котлованы. А я у окна рассматриваю

широкие дали, так "наизусть" знакомые по лету прошлого года. Хорошо видны

расположенные вокруг меня деревни - Путилове, Горная Шальдиха, Назия;

направо - серые воды Ладоги. Изредка доносится орудийный гул. Вечер еще

светел, небо пасмурно...

Я только что перелистал комплект "Отважного воина". Единственная как

будто газета, которая 12 января прямо сказала о предстоящем прорыве блокады!

В номере от 10 января напечатана моя запись - "Ленинградскою ночью", а

в другом номере - очерк "Пулеметы идут на фронт".

Вот входят сотрудники редакции, ведут разговор о последних известиях по

радио, о самоликвидации Коминтерна, о подвигах армейских разведчиков и

снайперов.

Снайпер злился на немецкого снайпера, которого никак не мог убить.

Заметил, что тот ночью уходит из своей ячейки. Прополз к его ячейке, заложил

мину, а на заборе против мины - со своей стороны прицепил клочок белой

бумаги. Вернулся. Утром, когда немец залез в свою ячейку, выстрелил в

бумажку, сиречь - в мину. Взорвал снайпера, и забор, и ячейку. Это

называется насыпать соли на хвост!

надежных стволов

24 мая. Вечер

Шалаш командира минометной батареи 320-го полка 11-й стрелковой

дивизии. Вокруг - лесок на болоте, жиденькие, но веселые березки; кое-где

песчаные бугорки; кочки с ландышами, только еще расцветающими. После ночного

дождя - весь день в солнечных лучах жужжат комары. Расположение батареи

обведено изгородью. Пять 120-миллиметровых минометов стоят в котлованах,

шестой, новый миномет привезут завтра. Шалашики батареи присыпаны песком,

там и здесь - частокольцы из тоненьких березовых стволов, улочки в лесу, все

чинно, аккуратно. На легком срубе выложен песчаный квадрат, на нем -модель

местности с деревней: домики, речки из битого стекла, мостик, телеграф с

ниточками проводов, пушчонки из дерева и большая удочка с хлопком ваты в

воздухе. (Это - "разрыв снаряда". ) Красивый и точный макет, сделанный для

занятий!

Полк, обороняя свой участок на переднем крае, в то же время

пополняется, формируется, учится, а в своем тылу строит рубежи и дороги.

В минометной батарее старшего лейтенанта Ф. П. Цивликова - известный

всему фронту боевой расчет братьев Шумовых, ради которого я с А.

Прокофьевым, П. Никитичем и сотрудниками газеты "Отважный воин" сегодня

пришел сюда.

Ехали на грузовике из Петровщины по хорошей мощеной дороге, проложенной

там, где в прошлом году я бултыхался, засасываемый непролазною грязью. У

деревни Верхней Назии мы сошли с машины, двинулись дальше пешком. Верхняя

Назия - несуществующая деревня, обозначена только двумя

надписями-указателями, при входе и выходе. Дорога, по которой здесь мы шли,

была когда-то улицей, об этом можно узнать по проступающим кое-где из земли

каменным плитам исчезнувшего тротуара.

Мы сели на пнях отдохнуть, осмотреться и по расположению пней поняли,

что здесь были аллеи высоких лип, таких же, как несколько оставшихся

прекрасных одиноких деревьев. Было здесь поместье - богатый дом, усадьба,

парк, - теперь ничего, вот только каменный добротный колодец; возле него

спит под плащ-палаткою между двух пней красноармеец, замаскировавшийся так,

чтобы никакое начальство его не увидело.

Даже кирпичей и камней от фундаментов не осталось во всей Верхней

Назии - они взяты и развезены, пошли на строительство дорог и оборонительных

сооружений. Ямы, да кочки, да какой-то истлевающий, перегнивающий мусор,

сквозь который уже прорастают сочная трава да молоденькие деревья. Ни одного

дома! Увидеть деревню Верхнюю Назию можно только на карте!

Томясь от жары, скинув шинели, мы прошли к Нижней Назии, растянувшейся

вдоль канала. Эта деревня - существует: между "паузами" пустырей в ней еще

есть дома. Шли по новой дороге, что тянется (параллельно со старой,

разбитой) по стланям бревен, по грубой мостовой, по дощатым "колеям",

настланным продольно для колес машины, на бревна. По этой дороге ползли

грузовики с камнем и толченым кирпичом - развозящие на строительство

оборонительных сооружений последние остатки разрушенных деревень. Прокофьев

сочинял частушки, в которых подтрунивал над Никитичем, все дружно их

распевали, а Никитич терпеливо молчал. Пройдя по болоту, найдя в лесочке КП

11-й дивизии, посетив в одном из шалашей редактора дивизионной газеты

"Красное знамя", майора Савельева, с ним вместе отправились дальше, в другой

лесок, - сюда на минометную батарею. И, пройдя всего километров пять, нашли

здесь минометчиков, занимавшихся у минометов - они проходили трехчасовую

практику работы в противогазах. "Тяжело! - сказал нам командир батареи. -В

такую жару!"

Услышав о приходе А. Прокофьева (его знают везде), во время обеда

пришел сюда командир полка, полковник Виноградов, умный, широко образованный

командир. После его ухода мы направились в шалаш братьев Шумовых, на весь

день занялись разговорами и записями...

И весь день, да и сейчас, вечером, - гуденье самолетов, идут воздушные

бои, доносятся звуки бомбежек и орудийный гул - огневые налеты, отдельные

залпы...

Днем братья Шумовы изготовляли миномет к бою, стреляли по немцам,

показывая нам обращение со своим оружием, рассказывали о себе, о прошлых

боях. В беседе участвовали командир батареи старший лейтенант Федор

Парамонович Цивликов - краснолицый и черноглазый, с крючковатым носом,

энергичный мужчина небольшого роста, в заломленной набекрень фуражке, и оба

его заместителя - старшие лейтенанты Д. К. Сергунин и И. В. Плаксин.

Перед вечером А. Прокофьев с сотрудниками газеты ушел - ему хочется

поскорее в Кобону, где живут его родственники. Я остался вместе с П.

Никитичем, чтобы завтра пройти вдвоем в 1074-й стрелковый полк Арсеньева,

занимающий оборону на переднем крае.

Батарея 120-миллиметровых минометов Ф. П. Цивликова считается одной из

лучших в дивизии. Цивликов начинал войну под Сортавалой старшиною,

командиром взвода боепитания в дивизии А. Л. Бондарева, воевал потом под

Ленинградом и на Волховском фронте, под Погостьем. Командиром этой батареи

он был назначен в январе 1943 года, когда прежний отважный ее командир

Лимарчук, выйдя за боевые порядки пехоты, чтобы восстановить связь с ПНП,

был тяжело ранен осколком немецкой мины... Батарея с января прошлого года

постоянно участвовала в боях - сначала под деревней Погостье, затем - под

Макарьевской пустынью, под Дубовиками, Малиновкой, в сентябре прошлого года

возле Тортолово и, наконец, в решающих боях по прорыву блокады. В этих боях

она двигалась от Гайтолова к торфяникам 7-го поселка, к дороге Гонтова

Липка - Синявино, у знаменитой Круглой Рощи и высоты "Огурец". Два месяца

назад, в марте, была переведена сюда, под Нижнюю Назию. Весь боевой путь

батареи пролегал в лесах и болотах Приладожья, в медленном, но упорном

наступлении 54-й, 8-й и 2-й Ударной армий.

Из четырнадцати месяцев своего пребывания на фронте расчет братьев

Шумовых провел в тяжелых боях восемь месяцев и за это время не знал

отступлений - все бои были наступательными.

Пятеро братьев

Удивительный это расчет, состоящий из пяти братьев! Командир

его -тридцатилетний Александр Шумов, старший сержант; наводчик - Лука,

ефрейтор, старше его на четыре года; заряжающий - Василий, тоже ефрейтор, на

год старше Александра; заместитель наводчика Авксентий, на год моложе, и

снаряжающий - Иван, самый старший, 1905 года рождения, оба красноармейцы.

Все пятеро - в один день одновременно, за бои по прорыву блокады -награждены

орденами: Александр - орденом Отечественной войны 2-й степени, а остальные -

Красной Звездой. Все они сибирские казаки, родом из Танна-Тувы, там

родились, там жили, оттуда вместе по доброй воле явились на фронт.

Из пяти братьев я познакомился сегодня с четырьмя, - пятый, Авксентий

(сами братья зовут его: Аксений), болен желтухой и находится сейчас в

госпитале. Трое - Василий, Лука и Иван - подлинные великаны-богатыри, ростом

каждый в сто девяносто сантиметров; среднего роста только Александр, но и он

крепыш. Все они обладают огромной силищей. Руки Василия - словно медвежьи

лапы. Раз грузовик расчета застрял в яме правым задним колесом. Лука и

Василий приподняли его, вытолкнули из ямы. А шофер, по неопытности, дал

задний ход. Чтобы колесо опять не попало в яму, братья поднатужились и,

пересилив мотор машины, не дали ей сдвинуться назад. Однажды, когда все

связисты выбыли из строя, Лука пополз исправить связь, разрывная пуля ранила

его в поясницу, но он даже не заметил, что ранен, пока товарищи не сказали

ему об этом. Другой раз Василий, работая пулеметчиком при отражении

контратаки, разгоряченный азартом, тоже не заметил было пули, которая,

пробив ему щеку, выскочила из его раскрытого в тот момент рта, не задев

зубов, - он почувствовал ранение только тогда, когда ощутил во рту вкус

крови. Лука лишь на следующий день после боя согласился отправиться в

медсанбат, а Василий и вообще не захотел уйти от своего миномета.

Все они - спокойные, уравновешенные, хладнокровные. Лица у

всех -открытые, ясные, добродушные, сосредоточенные. Все блондины или

светлые шатены. Между собой разговаривают тихо, размеренно,

натомтаннатувинском языке, который стал им родным с детства; в общении с

окружающими -переходят на русский язык. Они полны гордости за свою могучую

семью, они никогда не солгут, не слукавят, все делают дотошно,

добросовестно, накрепко. Тесно связаны братством, один без другого скучают,

но очень дисциплинированны, и если кто-либо из них получает отдельное

поручение, то выполняет его так же охотно и беспрекословно, как выполняют

общее, "семейное" дело, в котором каждый благодаря своей силе, росту и

сноровке работает за десятерых. Никто из них никогда в пререкания не

вступает, расстроенными, чем-либо недовольными их не видели, молчаливость их

известна всем, только Лука - побойчее, любит поговорить, а Александр, более

других склонный к веселью иной раз даже пускается под гармонь в пляс.

Все, кроме Александра, малограмотны: живя в дальней тувинской глуши,

окончили они только по два класса начальной школы, лишь Александр - четыре.

Александр у себя на родине с юности рыбачил да охотился в тайге На медведя,

волка, росомаху, рысь, сохатого оленя, козла, марала. Сдавая пушнину на

заготпункты, накопил денег, потом поселился в городе Кизыле, женился на

переплетчице типографии и сам в той же типографии стал рабочим. Такими же

охотниками были Иван и Авксентий. Василий работал грузчиком в госторге, а

затем колхозным плотником. Лука, начав свою трудовую жизнь работником у

богатого мужика ("за овечку шесть месяцев жил!"), стал позже колхозником...

Те из братьев, кто имели своих коней, по доброй воле отдали их в первые же

дни войны Красной Армии.

О своей жизни в Туве, о семьях своих братья рассказывают охотно, но и

слова из них не выжмешь, когда начнешь расспрашивать об их боевых подвигах

(которых ими совершено немало): скромны, хвастовства или хоть рисовку

собой - не подметишь. Добросовестны, обо всем говорят просто, "как есть"...

Все братья женаты и многодетны - детей у них общим счетом двадцать

четыре: у Луки - десять, у Ивана - шестеро, у Василия и Авксентия - по три,

и только у "горожанина" Александра - двое.

Семья у них на родине патриархальная, можно сказать, почти родовая.

Лука, Иван и Авксентий - "Никитичи"; отец Василия - Егор Фадеевич Шумов, был

партизаном, убит в гражданскую войну; отец Александра - Терентий Шумов, член

партии с 1926 года, - глубокий старик. Все пятеро считают главой семьи и

своим "единым" отцом (которого называют почтительнейше "они") Никиту

Фадеевича Шумова. Семидесятилетний Никита Фадеевич - хлебопашец и скотовод,

сильный и здоровый поныне, строгий старец с огромной белой окладистой

бородой, ведет свой казацкий род чуть ли не от Ермака Тимофеевича и,

живя в Енисейской тайге, пользуется непререкаемой властью над сыновьями,

племянниками, внуками и правнуками своими...

Кроме пяти братьев-минометчиков на фронтах Отечественной войны воюют и

другие их братья: колхозный шофер Семен Никитич - пулеметчик, позже радист,

уже дважды раненный на Ленинградском фронте; Максим Терентьевич - тоже уже

дважды раненный, - связной при штабе батальона на Калининском фронте;

Емельян - пока в запасном полку; Петр Терентьевич - неизвестно где

находящийся, потому что писем от него с фронта нет. Воюет и муж одной из

дочерей Луки, а три его самых старших брата отвоевались еще в годы первой

мировой войны: двое погибли, третий был контужен и ныне - дома.

Все они, кроме этих трех самых старших братьев, отправились в армию

вместе, "одной колонной", и стоит сказать, как это произошло.

Жили они в своей таежной глуши, за сотни километров от железной дороги,

работали, слушали вести с войны по радио, почитывали газеты да обсуждали

далекие фронтовые дела, не радовавшие в ту пору их души. Думали частенько о

Ленинграде, в котором никто не бывал, но который был близок их сердцу:

родной их колхоз создавал ленинградец - рабочий, близкий им всем человек. От

него наслышались они много о великом городе, с первых месяцев войны

окруженном немцами.

Первую мысль о том, чтобы им, всем братьям Шумовым, пойти на фронт да

гнать немцев от Ленинграда, подал Иван. Посоветовался с Семеном, и тот

горячо откликнулся - пошел "агитировать" всех других братьев. И явились они

к отцу, Никите Фадеевичу.

Усадил их всех округ себя старик и сердито сказал: как это, мол, без

его приказу надумали? "Коли пришли за приказом, то вот он, таков: у нас в ту

войну два брата от немчуры погибли, Галафтифон (Галактион) и Андрон. Время

пришло такое, идите теперь, отвечайте за старших братовей, только семейства

устройте!"

Устроили Шумовы своих жен, детей и вместе с женами - снова явились к

отцу, было это в зимний вечер января 1942 года. И вот как о том вечере

рассказывает Василий:

- Барашка зарезали. Гуси жареные, поросеночек. Пивишка отец поставил,

браги ведерочка два выпили, - сахар дешевый был, рубль килограмм. Спиртик...

Собирались в доме Луки. Утром - Лука еще спал - подъезжает отец на санях, с

красным флагом, кумач - с метр. "Надо ехать!" У меня еще оставалось с

пол-литра, подал ему, сам выпил. Поехали в другой поселок на сборный пункт,

за семь километров. Отец впереди на своих санях с красным флагом, за ним -

шесть саней, мы с женами и детворою постарше. Ехали, песню пели:

С красным флагом приезжали, С полевых работ собрали...

По морозу, все дружно пели!

Оттуда двинулись мы в Балгазик - районный центр. Не доезжая до

Балгазика с полкилометра, отец с саней слез, выстроил нас в две шеренги, сам

вперед флаг понес, мы за ним, а жены - сзади на санях ехали. В

Балгазике -районное начальство встречает, подошел капитан, а отец ему с

приветствием, чин по чину:

"Вот, товарищ! Привел свою армию, отправлю на фронт, идут добровольно!"

И вышло нас население провожать. Мы все - в одну машину. Продуктов

набрали с собой. Проехали на машине до Абакана, оттуда - железной дорогой до

Красноярска. Здесь четырнадцать дней учились на минометчиков в запасном

полку. И собрались мы - пятеро - к полковнику, и полковник нам предлагает:

"Вот, мне как раз - расчет! Ну давайте!"

А Семена с нами тут не было - шофером работал он, позже нас в Ленинград

отправился.

Из Красноярска эшелоны с пополнением шли прямиком до Волховстроя.

- Отсюда, - рассказывает Василий, - на Глажево, один эшелончик. Прибыли

восемнадцатого марта тысяча девятьсот сорок второго года, а из Глажева пехом

в составе пополнения к Погостью, сразу в одиннадцатую стрелковую дивизию,

всех - кто куда желает. Мы все в ряд выстраиваемся. И нас - в третью батарею

отдельного минометного дивизиона, сразу - расчетом. Дали нам командиром

старшего сержанта Кривоухова Анатолия Никитича... Климат. Болото! Сразу

плохо показалось. У Луки были болотные сапоги, пошел пробовать, - высоко!..

Когда я записывал этот рассказ, сидя возле миномета, в кругу братьев

Шумовых и их командиров, заместитель командира батареи по политчасти старший

лейтенант Плаксин перебил Василия:

Климат?.. А теперь им хорошо, ни жары, ни холода не чувствуют. Им что

похуже, то больше нравится, ничего не боятся - ни снарядов, ни пуль!.. А ты

расскажи, в какой вы одежде приехали да что с собой привезли!

Одежда? В собственной! Полушубки, болотные - повыше колен - сапоги,

шапки-ушанки с хромовым верхом! А везли с собой всего на месяц - мяса по

целому барану, всего прочего - в таких же количествах!

Трое из них, - добавляет Плаксин, - вначале получали по распоряжению

командира дивизии полуторный паек, а теперь, когда получают обычный, им не

хватает еды.

То верно! - усмехнулся Василий. - Поддаемся болезням. Вот Александр

мечтает после войны первым делом полечиться: резвматизм!.. Хилость теперь у

нас!

Глянув на братьев при этих словах, я подумал, что и сейчас каждый из

них вдесятеро сильней и здоровее любого другого, - но лица этих богатырей

действительно были бледными; обычного, строго и точно рассчитанного по

калориям армейского пайка им, великанам, конечно, мало!

Беда их, - продолжает Плаксин, - неграмотными приехали. Теперь сами

газеты читают. Беспартийными были - теперь Александр и Василий члены ВКП(б),

остальные кандидаты!

Это - после боев уже, когда заслужили, что нас узнали, какие мы. Тогда

заявления подали - с октября прошлогоднего!.. А еще пуще беда наша, когда

приехали, - в отношении наводки: что вправо, что влево, понятия не имели; и

еще: необстрелянные.

Как они воевали?

На вопрос: как же учились они воевать? - Василий отвечает:

- Сперва стали мы под "железкой", немцев там много лежало. Александра

да Ивана с супом послали - доставить на передовую. Расскажи, Иван!

И Иван рассказывает:

- Сперва страшно было! Смотрю - снаряд разорвался. Другие падают, а

мы - нет, стоим, смотрим. Только пошли - шесть самолетов бросают бомбы. Суп

все ж доставили. Второй раз - тоже, все пятеро суп, водку носили. Опять под

обстрелом. Авксентия снегом забросило, не ранило, только так - рванет

оглушительно. Ну, мы решили: если ранят, то не бросим один другого... Вот и

слаженность у нас теперь в бою почему? В других расчетах каждый надеется,

что он сделает что полегче, а другим - потрудней оставит. А нам что? Друг на

дружку надеемся, за нас - никто! И нам отец говорил: "В куче, как веник,

будет всем лучше, а по одному - наломают, всем хуже будет!" Так мы:

"Давайте, братья, сделаем!" И уж на совесть. Где если машина засядет - "А

ну! Давай!.. " Надеяться на других не любим. Комсоставу кто землянки делает?

Шумовы! (А уж себе - сделана!) А другие еще себе только делают!.. Связь себе

сами ладим!

Василий снова ведет рассказ. О том, как учил их всех Кривоухов, как

вначале вместе с другим боевым расчетом "вхолостую" команды принимали, а

тот - стрелял; и о том, как Александр охотнее всех изучал миномет и всех

тянул за собой. Не стеснялись братья своего незнания, все "натурально"

расспрашивали: и как поставить правильный угол возвышения, и как управлять

дистанционным краном, и давать беглый огонь. Объясняет Василий, как

одновременно изучали они автомат, гранату, винтовку и пулемет. И как

научились заменять друг друга в любой обязанности; и еще повествует о том,

как первый раз закипела в них злость, когда под Погостьем, у Кондуи, в бою

за поляну "Сердце" (она имеет вид сердца) увидели наших раненых, сожженных

заживо фашистами...

- Первый бой наш расчет повел пятого апреля, под Макарьевской пустынью.

Наша батарея стояла готовая на огневой позиции, впереди. Миномет был уже

стодвадцатка. Мы под огнем блиндаж делали. Снег растаял, мокро. Александр

навел, я было стал тут теряться, но ничего, сразу пять мин - и подавили

станковый пулемет, - он из лесочка, за километр бил... А уж в мае, в

Малиновке, когда немец (человек восемьсот) шел в наступление и пробил брешь

в соседней дивизии, нас бросили в эту брешь. С ходу мы развернулись, сделали

все как

надо и дали ему жару. Он опять в атаку пошел, силами до полка, мы

срубики сделали над минометами широкие, не так, как другие расчеты узкие

амбразурки делали, и открыли огонь! Всего три дня канитель была, мин пятьсот

бросили, подходяще. Принесут суп, не успеешь ложки хлебнуть - по местам!

... Ночью они бомбили здорово, жаром охватывало, деревом накрыло, Ивана

отбросило, - это была тополевая роща, тополи толстые. Мы все лежали за

лесиной, за корнями, срубчики - пустяковые, укрыться некуда... А они

пикируют, с ревунами, - вот крепко было!..

И от боя к бою шли неторопливые рассказы Василия, Ивана, Луки.

Александр больше помалкивал, а командир батареи и два его заместителя

уточняли: где именно, когда и при какой общей обстановке происходило то или

иное. И когда я поинтересовался секретами успеха Шумовых в этих боях, то

сказали мне братья, что главной причиной успеха была приобретенная ими

точность и скорострельность стрельбы. Когда расчет Шумовых делает

пристрелку, то по их миномету и другие расчеты батареи открывают огонь:

Шумовы не ошибаются.

- Конечно, и сила тут!.. Когда, допустим, осечка, нужно силенку, чтоб

сгрести за казенник машинку и мину вытряхнуть, Александр с Лукой, а то и

один Лука сгребет! Для его ручищ пудовая мина - что огурец. А осечки бывают,

особенно ежели чужие мины собираешь: ящики, бывает, несут, мины

повыкладывают, а мы тут как тут, собираем их, раз штук двести собрали.

Капсюль отсыреет - осечку дает, или шляпка от патрона остается в стволе.

Миномет переворачиваешь, вытряхиваешь. Лука часто один вытряхивал, - ну, у

него ж и рост!.. А все ж дело не только в силе: скорострельность необходима!

Значит - внимательность. По уставу в минуту полагается выпустить десять мин,

практически другие расчеты дают семь-восемь. А у Василия скорострельность

достигает пятнадцати, а то и семнадцати мин. И бывали случаи - в январских

боях по прорыву блокады, - до восемнадцати мин "висело в воздухе". Это

значит: когда первая мина, достигнув цели, взрывается, братья опускают в

ствол миномета двадцатую, - а восемнадцать выпущенных летят одна за другой,

приближаясь к цели. А когда затем разрывы чередой следуют один за другим,

получается впечатление,

будто Заработала "катюша". Каждые три секунды - мина!

А точность работы расчета Шумовых характеризует хотя бы такой случай,

рассказанный мне старшим лейтенантом Плаксиным.

Недавно - 18 апреля - на минометную батарею пришел полковник, заговорил

о точности стрельбы, и командир батареи предложил ему самолично убедиться в

том, насколько точна стрельба расчета братьев Шумовых.

Впереди виднелся немецкий блиндаж, и полковник спросил: сколько мин

потребуется Шумовым, чтобы пристреляться к этому блиндажу, а затем перейти

на поражение?

Командир расчета, Александр Шумов, уверенно ответил:

- Три! А четвертую, товарищ полковник, пустим на поражение!

Такая уверенность показалась полковнику бахвальством. Но командир

батареи Цивликов знал, что Шумовы его не подведут, и попросил разрешения

самому отправиться на передовой корректировочный пункт вместо всегдашнего

разведчика-наблюдателя старшего сержанта Фролова. Полковник разрешил

Цивликову быть корректировщиком-наблюдателем и приказал командовать старшему

лейтенанту Плаксину.

Весь расчет помнит команды этой стрельбы.

- По блиндажу противника, - скомандовал Плаксин, -осколочно-фугасная

мина, взрыватель замедленный: заряд 1, буссоль 1, 92, прицел 5, 23 -

первому, одна мина, огонь!

По донесению корректировщика, мина легла точно на линии блиндажа, но

чуть-чуть левее, и он дал поправку:

Правее, 0, 55...

Огонь!

Вторая мина легла на той же линии, чуть правее. Третья мина пошла по

команде: "Левее... 0, 03... Огонь!"

- Ясно! - сказал Александр Шумов, услышав последнюю поправку: "левее 0,

05". - Разрешите пойти на поражение?

Четвертая мина попала точно в блиндаж, полковник приказал дать еще

шесть штук беглым огнем, от блиндажа ничего не осталось, и на этом кончили

стрелять.

Другой раз столь же точным огнем Шумовы успели

накрыть вражеский грузовик с пехотой, который быстро пересекал открытую

поляну и вот-вот должен был скрыться в лесу. Сами Шумовы результатов своих

стрельб обычно не видят - их глазами давно стал корректировщик Фролов.

Только раз, в торфяниках под Гонтовой Липкой, довелось им самим наблюдать

действие своих мин.

- Как мина упадет, - радостно рассказывает Василий, - так где клочки,

где что летит - хорошо видать. Они подбегают, и мины их начинают крошить;

которые сразу падают, которые обратно бегут, а мы по ним снова -"Не

уйдешь!" - кричим. "Ну, братья, действительно попадаем!"

Были случаи, за день батарея выпускала больше тысячи мин, а однажды

выпустила две тысячи.

По подсчетам Фролова, который уже год не расстает ся с расчетом

Шумовых, на счету у братьев больше четырехсот немцев, одиннадцать пулеметов,

четырнадцать минометов (только уничтоженных, не считая подавленных), девять

дзотов, несколько автомашин с людьми и одна машина с боеприпасами. Эту

последнюю машину накрыли вечером. В ней был и ящик с осветительными

ракетами, и, когда ракеты стали рваться, освещая темные небеса разноцветным

фейерверком, вся батарея, да и весь полк любовались работой Шумовых...

Этот полк недавно, после жестоких боев под Синявином, состоял всего из

восемнадцати человек, - теперь он снова укомплектован полностью. А в расчете

Шумовых за весь год потерь не было, если не считать тех ранений, о которых я

уже упоминал, да убитых лошадей, которым почему-то особенно не везло.

- Черт его знает, - рассказывает Василий, - как лошадь возьмем,

приведем на ОП, так прямое попадание в лошадь. А мы коней любим! Расскажи,

Иван, как своего жеребчика встретил!

- В дивизии это было, - усмехается Иван, - в деревне Криваши, в августе

сорок второго. Вижу, майор верхом едет, и узнал я своего коня издали - тот

самый, которого на Туве сдал. Вот случай, думаю! Подошел, и по тавру

удостоверился, и говорю: "Белик!" - "Ты что?" - глядит на меня майор. А я:

"Товарищ майор, разрешите обратиться! С лошадкой охота повидаться!" - "Как

так?" - "Я пожертвовал!" - И похлопал я по шее

3П. Лукницкий

коня, и узнал он меня, баловник, и Думаю: "Поездил бы на тебе!" - как

раз задание выполнял, километров десять пешком. "Вот бы сел на тебя!.. "

Бывают же, в самом деле, случайности!

Мне сказали, что Василий в боях под Синявином действовал и как

пулеметчик. Я расспросил его. Узнал, как он косил гитлеровцев с близкой

дистанции, лежа в торфяниках. Братья ему завидовали, и из их отрывистых

замечаний я понял, что каждому из них хотелось бы бить врагов не только из

миномета, издали, а схватиться с фашистами врукопашную, - вот уж где они

понаслаждались бы своей физической силищей! А то ведь, не обращая никакого

внимания на огонь врага, воюют, как работают: спокойно, деловито,

невозмутимо.

Приучили себя к выдержке и хладнокровию, а у каждого, вопреки внешнему

суровому спокойствию, живет в крови русская удаль. "Эх, дотянулись бы вот

эти руки!" - сдержанно произнес Лука и, подняв огромные свои кулаки,

погрозил ими в воздухе: "Во!"

... Весь день и весь вечер меня грызут комары, мириады их поют в

воздухе, спасения от них нет, и, пока я делал все эти записи, руки и лицо

опухли, и невольно я расцарапал их... [1]

[1] В дни войны поэма "Россия", за которую А. Прокофьеву была

присуждена Государственная премия, да тоненькая брошюра журналиста Кара,

изданная Политуправлением Ленинградского фронта, да мои корреспонденции,

опубликованные через ТАСС в десятках газет, разнесли славу о братьях Шумовых

по всей Советской стране. Самих братьев Шумовых мне никогда больше не

довелось увидеть, и об их дальнейшей судьбе я до недавнего времени ничего не

знал.

9 июля 1958 г. я прочел в "Комсомольской правде" заметку в четырнадцать

строк. Она начиналась словами: "В суровые годы Отечественной войны по всему

Ленинградскому фронту разнеслась слава о боевых делах отважных братьев

Шумовых... " Вторая половина заметки состояла из таких строк: "... Но не

всем братьям суждено было вернуться с поля брани, трое погибли смертью

героев".

С тех пор прошло много лет, но и сейчас ленинградцы с большой любовью

произносят имена братьев Шумовых. Их 120-миллиметровый миномет No 0199

установлен в Ленинградском артиллерийском музее. В Музее истории Ленинграда

намечено открыть специальный стенд, посвященный подвигам отважных братьев.

Шумовы награждены юбилейной медалью в честь 250-летия Ленинграда.

Два брата - Александр и Лука - трудятся сейчас на Фрунзенской фабрике

модельной обуви.

Цветет черемуха!

25 мая. 12 часов 30 минут дня

... Вчера вечером А. Прокофьев с журналистами газеты "Отважный воин"

ушел назад в Петровщину, а я с П. Никитичем остался ночевать на батарее, с

тем чтобы поутру направиться в 1074-й полк 314-й стрелковой дивизии к

известной всем на фронте Круглой Роще.

Командиры батареи с утра были заняты приемом пополнения. Цивликов ушел

на сутки километров за пять на тактические учения. Он повел с собой группу

бойцов, среди которых есть узбеки, татары, грузин и казах Адильжан -старший

сержант, отличный, храбрый и исполнительный, в армии он - с 1939 года.

Мой путь с Никитичем лежал мимо Бугровского маяка. Мы вышли с батареи в

одиннадцать часов утра, шли четыре километра по дороге, переправились на

плоту через канал, пошли вдоль берега Ладоги между двумя каналами,

осчастливленные чудесной природой - пением птиц, запахом черемухи... Она в

цвету, деревья белеют!

Через час пришли сюда, и вот сижу на каменной глыбине, пишу, а Никитич

фотографирует меня и развалины маяка. В солнечном небе - самолет. В эту

минуту он пикирует, и его обстреливают наши зенитки. Глыбиной прикрыт вход в

блиндаж, у подножия маяка. В блиндаже мы застали лейтенанта и красноармейца.

Лейтенант, разбуженный нами, сразу куда-то ушел, а красноармеец, разложив

костер, стал варить суп в ведре перед блиндажом. Чуть подальше, у

маяка, -группа саперов 320-го стрелкового полка, ходят с осторожностью: все

минировано. Я с Никитичем ходил здесь, однако ж, без провожатых. Все облазил

и осмотрел, сделал несколько фотографий.

Природа торжественна и величава. Зеленая листва, освещенная жарким

солнцем, ярка; в голубых небесах медленно наплывают с севера белые кучевые

облачка; гладь озера бестрепетна, тиха. В природе - благостный мир, а вокруг

меня - хаос опустошения: снесенные дома, обломки маячной башни, воронки от

бомб, снарядов и мин, кирпичный лом - крупные кирпичные глыбы, вырванные из

башни. От нее осталось только основание. Два зуба - остатки круглых стен -

высятся до четвер-

того этажа, внутри со стороны озера, по куче развалин тянется

деревянная лестничка и там, наверху, стоит красный маячный фонарь, -видимо,

по ночам он действует.

Рядом с маяком - руины кирпичной казармы. По словам Никитича, здесь был

отличный дом отдыха водников. В двухстах - трехстах метрах от маяка видны

проволочные заграждения и немецкие дзоты. Здесь, до прорыва блокады, стояли

немцы. За озером видна Шлиссельбургская крепость, отчетливо видны оба

берега - и ленинградский и кобонский.

Вот лейтенант вернулся, с ним три пожилых бойца. Окинув жестом руки

наши траншеи и дзоты, обводящие маяк со стороны озера, лейтенант спрашивает:

Где мины, знаете?

Не знаем! - отвечает старший из трех бойцов.

- Напоретесь! Тут мин до хрена! Я сейчас дал задание, чтоб, пока не

стемнеет, до пота работать!

Лейтенант стоит, размышляет, как объяснить им, где мины.

По каналу немец нет-нет да и стреляет. Вчера попал в самый канал. Вчера

же в 4-м поселке снарядом убито семнадцать красноармейцев... Доносятся звуки

разрывов, немецкая артиллерия бьет то справа, то слева. Ночью авиация

налетела на Шлиссельбург, были сброшены осветительные ракеты на

шарах-пилотах. Они взмывали вверх. Один из пары немецких самолетов,

пролетавших вчера над Шальдихой, сбит двумя зенитными снарядами. Летчик

спрыгнул на парашюте. Пилот второго немецкого самолета хотел расстрелять

своего товарища в воздухе, но был отогнан нашими зенитчиками, и этот

приземлившийся немец был взят в плен...

Передо мною пробитая каска на тонком пеньке, лодочка, причаленная к

бровке большой воронки от 250-килограммовой бомбы; красноармеец,

отталкивающий свой плот шестом от берега озера; другой - на берегу удит

рыбу... По зеленой траве разбросаны куски железа, камня, кирпича, жестянки,

тряпки...

Как нелепо сочетание солнечной благости мира в природе - и хаоса войны,

разрушения, вносимого в этот мир человеком!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ВДОЛЬ ЧЕРНОЙ РЕЧКИ

КОМАНДИР ПОЛКА.

БОЕВАЯ ГОТОВНОСТЬ.

ЯЧЕЙКИ, НИШИ И АМБРАЗУРЫ.

РАССКАЗ О ПЕТРОЗАВОДСКЕ.

НА КП ПОЛКА.

ЗА КЛОЧОК ЗЕМЛИ НА БОЛОТЕ!

ДВЕ НЕДЕЛИ НАЗАД.

ПЕРЕД РАССТАВАНИЕМ

(На переднем крае перед Синявином. Позиции 2-й Ударной армии. 25-29 мая

1943 г.

Блокада была прорвана, но не снята. Немцы все еще надеялись крепким

ударом из района Синявина вновь замкнуть кольцо блокады. Накапливая силы в

лесах южнее Синявина и Круглой Рощи, они скрытно готовились к наступлению.

Оно могло начаться тогда, когда стает снег и почва просохнет. Войска

Волховского фронта разгадали намерения гитлеровцев и точно определили

направление возможного удара. Эта глава посвящена рассказу о том, как все

попытки врага вновь замкнуть кольцо блокады Ленинграда были сорваны.

Командир полка

25 мая. Перед Черной речкой

Печальная, открытая во все стороны местность. Передвигаться здесь

полагается, только углубившись в траншеи: всякий, кто движется по

поверхности земли, навлекает на себя огонь немцев. По фронту впереди видны

позиции врага - мертвый, изглоданный лес, искромсанные стволы без листьев.

Туда, вперед, к Черной речке, за которой - немцы и

этот превращенный в страшный частокол лес, вся обороняемая нами

местность чуть-чуть накренена, словно для того, чтобы вражеским наблюдателям

было удобнее нас разглядеть. От КП 1074-го стрелкового полка до них - не

больше километра. Вокруг блиндажа КП - вправо, влево, вперед, назад -"зона

пустыни", вся сплошь в воронках, ямах, траншеях, вывороченных обстрелами и

торчащих черными точками пнях. Еще осенью прошлого года здесь была густая

вековечная лесная чаща. От нее на много километров не осталось ни одного

дерева. Если в бинокль и увидишь несколько, то знаешь: это деревья

искусственные! Маленькая рощица виднеется только в трех километрах позади

КП - там, где расположены тылы полка и откуда я с Петром Никитичем сегодня

после двадцати километров пути пешком пришел по траншее.

Повсюду бугорки блиндажей. Они соединены между собой узкими, чуть выше

человеческого роста, зигзагообразными траншеями. Но от немецких пулеметов и

мин люди каждый день гибнут даже в траншеях.

Вокруг КП, в перепаханной, изрытой вражеским металлом земле, валяются

обрывки амуниции, лоскутья, каски, обломки оружия. Вокруг блиндажей воронок

столько, что между ними, как в лабиринте, трудно найти проход.

В блиндаже командира полка Арсеньева, где я нахожусь сейчас, окон нет,

круглые сутки чадит керосиновая лампа. Блиндаж низкий - в рост не

выпрямишься. Глубже здесь рыть нельзя: проступает болотная вода. Одна их

трех нар предоставлена мне и Никитичу. Эта нара четвертый день пустует, на

ней спал начальник штаба полка, старый, кадровый, прослуживший в армии с

1918 года командир - майор Иван Борисович Чемоданов. Четыре дня назад он был

убит у своего блиндажа немецкой пулей, попавшей в сонную артерию.

При входе в блиндаж - маленькая печурка, на ней греют еду. Угол

занавешен плащ-палаткой, там - "комнатка" рации, в которой живут радист и

два ординарца: замполита полка - сержант Валентин Тимофеев и командира

полка - красноармеец, девушка Берта Савинова.

Что же привело меня сюда, в этот 1074-й стрелковый полк 314-й

стрелковой дивизии, занимающий ответственнейший участок обороны здесь, у

болотистой Черной речки?

Прежде всего стремление познакомиться с командиром полка подполковником

Николаем Георгиевичем Арсеньевым, награжденным тремя боевыми орденами

Красного Знамени и орденом Отечественной войны 1-й степени. Об умении

воевать и личной храбрости Арсеньева мне рассказали знающие люди в тылу, но

судить понаслышке о боевых качествах офицеров в обстановке, в которой они

воюют, - негоже. Я давно убедился, что доверяться могу только своим

собственным впечатлениям.

Черная речка у Гонтовой Липки, Круглая Роща - названия, известные всему

фронту, так же как Мясной Бор, как устье Тосны, как Невский "пятачок" и

колпинский противотанковый ров... Это места кровопролитнейших боев, где наши

и гитлеровские части из месяца в месяц дерутся между собой за ничтожный

лоскут земли, вгоняя в него десятки тысяч тонн металла.

Вот и здесь, в болотную топь, на "язычок" искрошенной Круглой Рощи

шириной не более сотни метров, легло столько изорванного металла, что он

нагромоздился бы исполинской горой, если бы не погружался в болотную жижу.

Даже пни превратились в полужидкую труху, оседающую на дно наполненных

черной водой воронок.

В мирное время резвая речушка, причудливо извиваясь, текла в

девственном стройном лесу, то выбегая на болотистые прогалины, то огибая

пологие бугры, на которых, ютясь под ветвями деревьев, стояли крепко

слаженные избы маленьких деревень. Лес простирался на десятки километров

округи, и только опытные охотники знали, по каким тропинкам нужно идти,

чтобы не заблудиться. Явись сюда ныне такой старожил-охотник, он не нашел бы

даже следа тех, с детства знакомых ему деревень... А сколько полков

погребено здесь, у искромсанных берегов напоенной кровью речушки!..

Именно в этом месте, на стыке двух наших армий - 8-й и 2-й

Ударной, -немцы упрямо пытались прорвать оборону нашего фронта, полагая, что

на таком гиблом болотном месте мы не можем создать крепких оборонительных

рубежей. Если бы прорыв немцам удался, то, развивая успех, они вновь

замкнули бы кольцо блокады

Ленинграда, потому что вырвались бы к берегу Ладоги и разъединили

сомкнувшиеся в январе наши Волховский и Ленинградский фронты. Немцы не

ошиблись в одном: здесь, у Черной речки, у Круглой Роши, надежные

оборонительные сооружения построить немыслимо: сколько бы ни класть бетона в

болото, он тут же утонет. Ни надолб, ни железобетонных дотов, ни мощных

земляных валов, ни глубоких противотанковых рвов - ничего не приемлют

предательские болотные хляби.

Немцы стягивали и стягивали сюда свои подкрепления, напряжение на этом

участке росло день ото дня, час от часу... Две недели назад, 10 мая, скрытно

и тщательно подготовившись, рассчитывая на внезапность удара, они двинулись

здесь - именно здесь - в наступление... Но 1074-й стрелковый полк Арсеньева,

поддержанный артиллерией, в тот же час, в ту же минуту дал такой отпор, что

попытка немецкого наступления была сорвана, враг подвергся полному разгрому.

Наши бойцы не отдали ему ни одного метра земли.

Вот о том, как и почему это произошло, что привело наш полк к такому

успеху, я и хочу узнать, все изучив на месте. И потому проживу здесь столько

дней, сколько понадобится мне для приобретения полной ясности.

Уже сегодня мне ясно: полк снова испытывает крайнее напряжение

ожидания - на участке его обороны враг готовится к новой попытке

наступления.

И пока, чтобы портить нам нервы, сыплет и сыплет сюда свои снаряды и

мины. На всей окружающей блиндаж КП местности нет клочка земли, где

расстояние между воронками превышало бы пять-шесть метров. Пока я пишу эти

строки, снаряды ложатся то здесь, то там, несколько снарядов сейчас попали в

расположение КП, один разворотил угол соседнего блиндажа. По счастливой

случайности, от этого артналета никто не пострадал. К налетам все здесь

давно привычны и, вопреки приказаниям, ходят от блиндажа к блиндажу "для

сокращения пути" не по траншеям, а по поверхности земли, не обращая внимания

на свист пролетающих шальных или снайперских пуль.

Кстати, сам Арсеньев, да и несколько других старших офицеров, когда им

нужно побывать в тылах полка, частенько ездят в открытую - верхом. Несколько

коноводов, подававших им лошадей под пулеметным обстрелом, убиты. Жизнью

рискуют, конечно, и сами офицеры. Но... по траншее верхом не поедешь, пешком

идти далеко, в траншеях - вода, грязь, крысы. Русский человек, как

говорится, "рисковый" и верен своему "авось пронесет!".

Командир стрелкового полка

Н. Г. Арсеньев (справа) (Снимок сделан в июле 1944 г. )

Пришедших к нему корреспондентов Арсеньев у порога своего блиндажа

встретил приветливо, повел к себе, угощал. У него высокий лоб, зачесанные

назад коричневые мягкие волосы. Темно-голубые озорные его глаза светятся

шаловливой, мальчишескою улыбчивостью. В лице - нервная усталость, никак

Арсеньевны не выказываемая, но мною уловимая. От носа мимо углов губ к

подбородку тянутся две старящие Арсеньева складки, но они же изобличают и

его волю. Он щедро пользуется - иногда даже с ухарством, с

балаганством -огромным запасом прибауток, едких стишков, соленых выражений.

Но это -внешняя манера держаться: Арсеньев умеет быстро переключаться на

серьезный, деловой разговор - сразу становится сосредоточенным, выдержанным.

Мне понравилось, что Арсеньев не любит стандартных, заезженных фраз.

Подмечает их в речи собеседника, поддевает его, вызывая порой смех

окружающих. Кипучая и заражающая веселость создают вокруг него атмосферу

энергии, хорошее настроение. Он, безусловно, умен...

Таково первое впечатление, произведенное на меня Арсеньевым, с которым

я провел весь день.

Ночь на 26 мая

Проверяя по телефону положение в батальонах, ротах, на полковых

батареях, принимая донесения и отдавая приказания, Арсеньев рассказывал мне

свою биографию, я подробно записывал, и в мою запись внедрялись такие фразы:

"Корова" чесанула один залп". Или: "Если кухне нельзя подъехать, надо чтоб в

термосах подносили третьему батальону!.. Ну и что же! Пусть за два-три

километра!" Или: "Я уже тебе говорил: надо огневую систему на стыках

усилить, - плотность огня. С тебя спрашивать буду! Доложишь!"...

Биография Арсеньева несложна. Он из крепкой рабочей питерской семьи.

Родился в 1906 году. Его отец был "чернорабочим" - кочегаром на заводе

"Новый Лесснер", умер двадцати трех лет. Мать, Мария Сергеевна, ткачиха

фабрики "Работница", умерла в 1941 году. Брат

Алексей был токарем на заводе "Двигатель", второй брат,

Павел, -фрезеровщиком на заводе имени Свердлова. Сам Николай Георгиевич,

начав свою рабочую жизнь мальчиком-посыльным на том же заводе "Новый

Лесснер" (ныне завод имени Карла Маркса), окончил Политехнический институт,

стал инженером-металлургом. Он работал над сплавами на заводе "Красный

выборжец", был секретарем ячейки комсомола, членом Выборгского райкома.

Вступив в партию, вскоре стал секретарем партийной организации испытательной

станции завода и объединенного с нею силового цеха. С курсов пропагандистов

его призвали в армию...

Обладая чувством юмора, Арсеньев иронически рассказывал, как в юности

любил волочиться за девушками, порой хулиганил, однажды за хулиганство был

на время исключен из комсомола.

Первый раз женился он неудачно, но вторая жена оказалась хорошим

другом, помогла остепениться - "чудный человек, чудесный товарищ!" Он любит

свою жену и особенно любит детей - дочку и сына. Живут они сейчас в

Петропавловске. Показывая мне письма, в которых дочка называет его

"папуленька", Арсеньев становится трогательно-грустным, как все фронтовики,

не ведающие, доведется ли им когда-нибудь увидеть своих жен и детей ("Я

безумно люблю детей!").

За строптивую насмешливость и неуважительность Арсеньева недолюбливала

теща, и, говорит он, "такое положение было до финской войны; после финской

войны (они думали, что я убит, - я был комиссаром лыжного батальона,

пятьдесят суток в тылу у финнов, вернулся с орденом Красного Знамени) теща

помирилась со мной, перестала считать меня "литовским босяком"...

Возвращаясь из финских тылов после многих боев, Арсеньев с группой

лыжников триста метров полз под снегом при пятидесятиградусном морозе -наст

сверху был прочен, а снег так глубок, что лыжники пробирались в нем, как

кроты, незамеченными.

- На шубнике моем, когда вышли, оказалось около ста двадцати дырок,

осколочных и пулевых, - смеется Арсеньев. - 30 марта я приехал в Ленинград,

в отпуск, и пришел домой, на Невский, 135. Звоню у дверей. Жена, Анна

Михайловна, не открывает. "Кого вам нужно?" Я было подумал, что бросила

меня, не хочет пускать, говорю: "То есть как, кого? Ну, мне нужно тут одну

гражданку!" - "Что с мужем? Что?" (Она думала, я погиб. ) "Нет, - отвечаю, -

мне нужно одну гражданку, в качестве мужа прислан!" Тут дочка по голосу

узнала меня да как закричит: "Папуленька!" Я опухший был, дистрофик. Жена

увидела меня в коридоре, так и села!..

Арсеньев с детства увлекался литературой, музыкой, был в литкружке

"Кузница", писал стихи. Любил также волейбол, городки и, как болельщик

футбола, не пропускал ни одного матча. Читал очень много и тут, на фронте,

читает "Батыя", Драйзера, перечитывает "Войну и мир", изучает Суворова и

военную литературу.

Мы сегодня вспоминали любимых им с детства Жюля Верна и Джека Лондона,

и он наизусть цитировал мне сказки Андерсена.

Боевая готовность

26 мая. 3 часа 40 минут утра. Блиндаж КП

Час назад, проговорив с Арсеньевым за полночь, мы легли на одной наре

спать. Но в 3 часа ночи раздался писк аппарата, Арсеньеву сообщили:

"Противник в 4. 00 собирается кое-что предпринять!"

Арсеньев немедленно вызвал к проводу комбатов, приказал поднять все

подразделения полка, приказал начальнику артиллерии Гребешечникову привести

в боевую готовность артиллерию, предупредил резервы, проверил связь.

Заместитель командира полка доложил, что противник начнет артподготовку с

новых позиций. Арсеньев объявил:

- Будить всех!.. Будить замполита!

Замполит капитан Донских заспался, вставал неохотно, но затем начал

действовать. Я с Арсеньевым, Никитич и адъютант Арсеньева, лейтенант Борис

Карт, в шинелях, при оружии вышли из блиндажа КП и перешли в блиндаж

наблюдательного пункта, где у стереотрубы находился командир батареи

120-миллиметровых минометов, старший лейтенант Федор Лозбин. Этот блиндаж

минометчиков Арсеньев использует и как свой командирский наблюдательный

пункт.

Общее напряжение ожидания передалось и мне: смотрим на часы, сейчас

около четырех утра, вот-вот обрушится на нас артподготовка, Начнется

немецкое наступление. Арсеньев, внешне спокойный, но - подмечаю -нервничая,

проверяет по телефону готовность полка к отпору. Вокруг абсолютная тишина.

Молчат и наши и немецкие пушки, минометы, пулеметы. Ни один винтовочный

выстрел не нарушает эту особенную, хрупкую, словно стеклянную тишину. Мы не

разговариваем. Лозбин и Арсеньев по очереди глядят в стереотрубу. Но в этот

предрассветный час что-либо разглядеть трудно!

Мне все же хочется спать - пройдя километров двадцать, я потом в полку

весь день работал, не спал ни минуты.

4 часа

Все тихо. Арсеньев, прижав к уху телефонную трубку, прислушивается.

Глядит в амбразуру на передний край. Потом берет какие-то протянутые ему

Лозбиным письма, усмехается, кивает мне:

- Любовные! От Виктории и от Вали!..

Читает их.

Смотрю в стереотрубу. Над полем, над немецким расположением клочьями

белесый туман. Какой дикий хаос разрушения повсюду!

5 часов 25 минут

Солнце! На немецких позициях все та же странная тишина. Нет обычного

движения, все замерло. Арсеньев заснул было сидя за столиком, а теперь лег и

похрапывает. Я подробно рассмотрел немецкий передний край в стереотрубу.

Блиндажи - по ту сторону Черной речки. На гребне перед ней - наши разбитые

танки, дзоты, блиндажи. Дальше за Черной речкой, в изувеченном лесу возле

Круглой Рощи, видны разрушенные немецкие блиндажи, землянки!

Только что начали стрелять наши орудия - разрывы видны в лесу. В ответ

несколько выстрелов немецких дальнобойных - снаряды перелетели через нас.

Прошли два немецких истребителя, и опять все тихо. Весь хаос переднего края

залит утренним солнцем.

Хочется спать. Здесь, в блиндаже, так тесно, что прилечь нельзя.

Арсеньева разбудили: вызвали к аппарату. Он сообщил, что все тихо пока,

лег и опять захрапел, но сразу же проснулся и теперь, сидя за столом,

работает над картой.

9 часов 30 минут утра

КП полка. Немцы наступления не начали. На наблюдательном пункте я делал

записи о Черной речке, потом вместе с Арсеньевым и другими вернулся на КП и

спал два часа. Все тихо, подчеркнуто, непонятно, угрожающе тихо, - нависшая

тишина! День, обычный день, начался. В блиндаже - чистка сапог, бритье,

мытье, жарятся на завтрак свежая рыба и оладьи, на столе - чай с клюквой...

Разговор о награждении медалями ("Надо написать приказ!"), о мерах по

укреплению рубежей и системы огня, о рекогносцировке; о солдатах - узбеках и

казахах ("Они воюют хорошо, если им дан командир, говорящий на их языке")...

Ячейки, ниши и амбразуры

26 мая. 10 часов утра. КП полка.

В блиндаж вызван полковой агитатор, старший лейтенант Даниил

Варфоломеевич Лях. Он будет сопровождать меня и Никитича в обходе переднего

края, куда мы сейчас отправляемся. Он украинец, родом из Черниговской

области, 1905 года рождения, член партии с 1942 года. Представлен к ордену

Красной Звезды.

Обход начнем с КП второго батальона. Этот командный пункт находится в

блиндаже, врытом в берег Черной речки. Я разглядывал его в стереотрубу с НП

Федора Лозбина...

КП второго батальона. Блиндаж на переднем крае

Пришли сюда по траншее. Командир батальона - старший лейтенант

Мухаметдинов Мухамед-Сали Сафиевич, казанский татарин; черный, худощавый,

живые лукавые глаза. Участвовал в отражении атаки 10 мая.

Течение Черной речки часто изменяют огромные воронки, разрушающие ее

берега. Вода вливается в такую воронку кружась, наполняет ее и переливается

в следующую, все дальше отклоняясь от своего старого русла. Траншея

переднего края, обрамляющая берег, - единственная защита от немецких

снарядов и пуль. Эта первая линия окопов проходит зигзагами, и в каждом углу

зигзага построен блиндаж. В его амбразуру на немцев глядят вороненый глазок

пулемета и пара человеческих глаз. Пулеметчики, снайперы, наблюдатели здесь

спят по очереди, урывками, и амбразуры повернуты так, что вся местность

впереди может быть в любую минуту накрыта перекрестным огнем. Каждый боец в

траншее знает, что в нужную эту минуту, на то же самое пространство впереди

и на всю глубину вражеской обороны лягут тысячи снарядов и мин, посланных

сзади нашими артиллеристами по первому вызову огня.

Боевое охранение, ячейка с амбразурой

Ниша НП с винтовками и ручным пулеметом. Два бойца спят, третий

наблюдает в бинокль. В траншею врыты цинки. Перед бруствером лежат трупы

немцев, они разлагаются, и ветерок доносит отвратительный запах. Один из

этих немцев полусидит, опершись подбородком о пень, кожа с лица слезла,

пустыми глазницами он смотрит прямо в амбразуру. До него не больше двух с

половиной метров. Другой лежит на спине, живот и грудь вздулись, но

впечатление, будто он отдыхает. Наши бойцы, насколько удается, забрасывают

трупы землей, но снаряды и мины, разрывающиеся в этой зоне, вышвыривают их

по частям и целиком.

Здесь был жестокий гранатный бой, когда немцы подобрались к пятой роте

по лощине. Эта лощина уходит в глубь немецких позиций, до них - восемьдесят

метров. Наши отбивались с четырех часов ночи до одиннадцати утра, немцев в

траншею не пустили, но гранаты с длинными ручками они сюда добрасывали, били

сюда и минометами, и пулеметами, и автоматами, поддерживала их и артиллерия.

Пост No 24

Чтобы прийти в конец траншеи на этот пост, нужно было перебежать,

пригнувшись, по открытому, ничем не защищенному мостику через разлив Черной

речки ("протока" создана сомкнувшимися воронками). По мостику бьют немцы,

бьют плохо, потому что мы все, перебежав поодиночке, невредимы. Свист пуль,

а подальше - хлюпанье мин в болоте; все время стреляют две немецкие пушки,

они где-то близко, но снаряды перелетают через траншею, рвутся дальше.

Сижу в нашей снайперской ячейке, гляжу в амбразуру. В ста метрах видны

немецкие заграждения, еще ближе - в восьмидесяти - группы немцев за

торфяными укрытиями. Их снайперы часто целятся и сюда, в щель

амбразуры, -нужно остерегаться.

В бою 10 мая из этой траншеи работал ротным 50миллиметровым минометом

командир пятой роты, младший лейтенант Николай Тимофеев, вторым

минометом -младший лейтенант Ипатов. А сквозь амбразуры вел пулеметный огонь

командир взвода. Из-за его спины бросал гранаты больше всех отличившийся в

бою младший лейтенант Щипцов. В момент атаки здесь было мало бойцов,

основной удар приняли на себя подоспевшие командиры...

Пулеметная точка No17

Берег Черной речки - болотная, превращенная в крошево прогалина, где не

выроешь траншею даже в полроста. Единственное укрытие от немцев -плетень из

сухих ветвей, изглоданных пулями и осколками мин. Плетень не защита от пуль,

но за ним можно пробежать, пригнувшись и увязая по колено в болоте. Если ты

ловок и поворотлив, враг не заметит тебя. Вот так вчетвером - со связным и

лейтенантом Ляхом - сюда и перебежали, слыша над своими спинами свист пуль.

Ощущение неприятное, будто ты заяц. Было страшно, но перебегал я со смехом:

очень уж неуклюже хлюпали, да с прытью!

Точка No 17 второй пулеметной роты обложена торфяными кирпичами. Вода.

Люди живут здесь лежа, не просыхая.

Пулеметчик Коренев Александр Андреевич, небольшого роста, неказист,

лицо немытое, весь в болотной жиже.

- Я уже пять раз раненный!

Служил в Ленинграде счетоводом, кассиром. В бою 10 мая бил из

станкового пулемета, израсходовал шесть лент и сам набивал, потому что

остался один. Двое других, оставшихся в живых, - младший лейтенант Иван

Щербина и боец Лукьянов - стояли за станковыми пулеметами на соседних

точках. Втроем израсходовали лент двадцать; положили, отразив три атаки,

больше восьмидесяти гитлеровцев. Гранат здесь не применяли. Записываю

подробно всю обстановку боя. Вместе с Кореневым и Щербиной (он высокого

роста, рябоватый, жмурится; каска и шинель в болотной трухе) черчу схему.

Рассказ Коренева дополняет подсевший к нам командир четвертой роты лейтенант

Скрипко - сероглазый шатен с мягким лицом, над которым - чуб. У Скрипко на

гимнастерке две желтые нашивки ранений.

Снайперская ячейка

Двигаясь дальше вдоль переднего края, пришел к снайперской ячейке

комсомолки Любы Бойцовой. Ниша в траншее. Девушка в каске, гимнастерке, с

погонами, грубое, рябое, круглое лицо. Разговаривает со мной тут же, в своей

нише-ячейке, не отрывая глаз от наставленного оптического прицела винтовки,

не оборачиваясь. Родилась в 1922 году в Аятском районе, Ленинградской

области, жила в Ленинграде, работала на станции Паша, на заводе, и оттуда -в

армию, с начала войны, добровольно.

- Раньше была в медсанбате 243-й стрелковой дивизии, ходила на

передовую, перевязывала. Меня - в медсанбат, а у меня мечта была - совсем на

передовую удрать. Вот мечта и осуществилась. Сорок пять дней была на

армейских курсах снайперов и теперь - сюда. Я в соседнем полку, в 1076-м, а

сюда только на охоту хожу, сегодня второй раз на охоте...

Рассказывает, что сегодня убила немца, он связь тянул. Это второй на

счету, а первого убила позавчера, 24 мая.

Пока говорю с Любой, рвутся и рвутся мины - все позади траншеи.

КП второго батальона

Возвращались вдоль переднего края - вдоль плетня, по мосту-стланям, и -

никакого укрытия, пока не вошли в траншею. Бегом, согнувшись, по колено в

воде.

Говорю с командиром пятой роты младшим лейтенантом Николаем Ильичом

Тимофеевым. Чуб, пилотка, глаза зеленоватые, серьезный, немногоречивый,

рассказывает небрежно. На левой стороне груди - орден Александра Невского.

Он - кандидат партии, из комсомольцев, в прошлом учитель. На фронте

год, начал в боях под Синявином. Орден - за бой 10 мая. Сначала бил сам из

ротного миномета, потом, встав на бруствер вместе с командиром пулеметной

роты Скрипниченко, выбросил больше ста гранат. Отбил три атаки и не был

ранен...

Пока я разговаривал с ним, сообщение по телефону: на пулеметную точку

No 17, откуда я сейчас пришел, - минометный налет. Пулеметчик Коренев (с

которым я только что разговаривал) тяжело ранен; из двоих бойцов (они

уходили обедать, когда я был на точке) один ранен, второй "уснул". На

здешнем языке "уснул" - убит...

5 часов дня. КП полка

Мы пришли сюда с хорошим "урожаем": схемы, много записей - биографии,

обстановка, история последних боевых действий.

Вечер

Отмывшись, пообедав, продолжал здесь, на КП, мои беседы. Записал

рассказы старшего лейтенанта Лысенко (заместителя командира первой,

штрафной, роты по строевой части) и снайпера ефрейтора Поваренко У этого

снайпера на счету 173 фашиста (из них 115 во время финской войны). Своему

искусству он обучил шестнадцать бойцов на Карельском фронте, а сейчас имеет

одиннадцать учеников.

Федор Поваренко, в пилотке набекрень, - большеносый, ростом высок и

очень спокоен. О своей снайперской "охоте" говорит, как о будничном

ежедневном деле.

А Лысенко толково рассказал о действиях своей роты в бою 10 мая. Рота

отличилась, сражалась храбро, многие награждены орденами. Сам

Лысенко -орденом Красной Звезды.

Все больше подробностей узнаю я об этом бое, но правильное

представление о нем получу, только когда поговорю с Арсеньевым и с другими

старшими офицерами полка.

Рассказ о Петрозаводске

27 мая. Утро. КП полка

Всю ночь до половины седьмого утра я беседовал с Арсеньевым. О чем

только не говорили!

Арсеньев мыслит широко, разговаривать с ним приятно и поучительно.

Особенно интересен для меня был рассказ о Петрозаводске, который был занят

противником в ночь на 1 октября 1941 года. В эту ночь по специальному

заданию Арсеньев с группой бойцов взорвал все объекты города, какие могли

быть использованы врагом. Арсеньев, прорвавшийся 2 октября со всей группой к

нашим войскам, был за эту операцию награжден орденом Красного Знамени. Вот

главное из того, что рассказал Арсеньев.

"... При отходе мы по приказу командования сжигали и уничтожали все

имеющие военное значение объекты. Строя оборону после тяжелых июльских боев,

батальон получил приказ Военного совета армии прибыть в Петрозаводск. В

батальоне из тысячи четырехсот человек к этому времени оставалось тысяча сто

человек. Погрузились на станции Лахден-Похья и 2 августа прибыли на станцию

Эйсоэло, что за Петрозаводском. В районе Сям-озера, Вагод-озера,

Шугод-озера, Крошн-озера, Под-озера под руководством батальона у нас

работало двенадцать тысяч человек гражданского населения, создали очень

крепкую оборону, а в районе Вагод-озера и до самого Петрозаводска мы

одновременно строили и воевали.

Когда двадцать пятого сентября сорок первого года стал вопрос о том,

что придется сдавать Петрозаводск, меня вызвали начальник инженерного отдела

Седьмой армии полковник Матвиенко и комиссар отдела полковой комиссар

Миронов. Сообщили, что Военный совет Седьмой армии, по решению партии и

правительства, возлагает на меня большую и ответственную задачу взорвать

важнейшие объекты города Петрозаводска. В мое распоряжение предоставляется

семьдесят бойцов с командирами.

Я попросил разрешения приступить немедленно к подготовке объектов для

их уничтожения. Двадцать седьмого сентября я лично объехал все эти объекты с

командиром роты лейтенантом Симоновым, произвел расчеты: сколько потребуется

взрывчатых веществ, чтобы взорвать важнейшие механизмы и отделы.

Уничтожению подлежали: шесть электростанций, городской водопровод,

фидерная и аккумуляторная станции, отдельные цеха Онежского завода, тюрьма,

главный почтамт, ликеро-водочный завод, типография Анохина, опытная фабрика,

холодильник, десять мостов, все три бани и многое другое... Мы сожгли

пристань, гостиницу, Кировский мост, плотину... Произвести же полное

разрушение я не мог, так как имел всего семь тонн восемьсот килограммов

взрывчатых веществ. Поэтому взрывал только важнейшие станки и машины, все

только самое главное.

Когда я заложил все взрывчатые вещества, то тридцать пять человек своей

группы с инструментом отправил из города, считая, что с остальными я

справлюсь и если погибну, то погибнет нас меньше.

В двадцать ноль-ноль тридцатого сентября через Кировский мост прошли

остатки нашей артиллерии, по направлению к Соломенное, часть же пехоты сто

двадцатого стрелкового полка еще была на окраине города, вела бой. В

двадцать два тридцать от вокзала прошла последняя группа заграждения -войск

пограничников. В двадцать три часа десять минут за Петрозаводском шоссе (в

направлении Кондопога - Пряжа) было перерезано финнами и немцами. Мне

пришлось изменить маршрут отхода, и в двадцать три тридцать я поехал на

"пикапе" и со мной младший политрук, ныне гвардии старший лейтенант

Купряхин - секретарь комсомольского бюро батальона, - предупредить старших

других групп о том, что изменяется маршрут отхода.

В пути у Первомайского моста я был обстрелян двумя десятками

автоматчиков. Шофер был ранен, я перехватил руль (управляю хорошо),

затормозил у канавы, потушил свет. Ночь была темная, "пикап" у меня был

заминирован. Я открыл дверь, сказал шепотом Купряхину, чтобы он взял

раненого шофера и с ним отполз по канаве. А сам зажег зажигательную трубку,

бикфордов шнур (шестьдесят килограммов взрывчатки было расставлено кругом.

в машине). Выскочил и пополз по канаве. Автоматчики продолжали

стрелять. Они решили атаковать "пикап". Когда они бросились к "пикапу", он

взорвался и все они были разнесены. Мы перевязали шофера, он мог идти, дошли

до первой группы наших хлопцев, я предупредил их о пути отхода и направился

предупредить другие группы. В два часа ноль минут первого октября через

Кировский мост прошли последние подразделения пехоты, а в два ноль-ноль к

мосту подошли три финских танка. Они вели огонь, но зайти на мост боялись,

чувствуя, что он заминирован. Прождав еще минут сорок, я дал команду

взорвать весь мост, а затем пустил красную ракету. Это было сигналом к

началу уничтожения последних объектов. В Петрозаводске уже были

немецко-финские войска.

С утра и весь день мы взрывали и жгли дома Петрозаводска, бросая

бутылки КС, пробирались ползком канавами, через дворы домов, осторожно,

мелкими группами. К ночи пробрались за электростанцию, к озеру, у переправы

Соломенное. Первые прошедшие с командиром Симоновым группы построили плоты,

на которых мы ночью, пользуясь темнотой, перебрались на другую сторону

бухты, где встретились с группой гидророты, во главе с ее командиром,

лейтенантом Штрайх (бывшим командиром саперного батальона). Здесь пришлось

лавировать между войсками финнов.

Второго октября в четырнадцать часов переправились в районе Пески,

через губу. Возглавив этот отряд, состоявший из ста двенадцати человек, я

повел его по азимуту на станцию Шуя. Проделав километров восемнадцать

зигзагами, а всего - петляя болотами и озерами - километров семьдесят, вышли

мы на станцию Шуя.

Ночью с третьего на четвертое октября я появился там. Мои хлопцы и орлы

перед тем горевали обо мне; они до этого спорили: выйдет или не выйдет их

комиссар? Считали погибшим.

Командование армии было уже в Кондопоге. Я приехал, доложил Матвиенко о

том, что задание выполнено. Они посылали разведку проверять, и установлено

было, что из трех оставленных групп только моя все выполнила. За это,

учитывая предыдущее участие в боях, Указом Президиума Верховного Совета СССР

я был награжден орденом Красного Знамени и опять приступил к сооружению

блокгаузов, дзотов и прочего. Через некоторое

время мы были направлены в Алеховщину, куда переехал штаб Седьмой

армии, и расположились в деревне Пойкимо. Затем восстанавливали железную

дорогу на Тихвин, ибо немцы уже угрожали Тихвину. А дальше - я был в боях...

"

На КП полка

27 мая. 2 часа 20 минут дня

В полку - офицерское собрание. Набились в блиндаж так, что трудно

пошевелиться. Арсеньев открывает собрание потоком вопросов, каждый из

которых начинается словом "почему?". Приводит примеры.

Почему нет выправки и люди ходят небритыми? Почему вчера только один

командир третьего батальона доложил о приведении своего батальона в боевую

готовность, а остальные комбаты не доложили? Почему от уколов, которые

производят медицинские офицеры, в других полках нет заболеваемости, а у нас

до двадцати случаев? Почему нет контроля за выполнением своих приказаний?

Почему мы в свободное время не обсуждаем, все ли сделано для отражения

противника? Противник готовится к газовой войне, его солдаты прошли

газоокуривание, фильтры меняют, а мы не занимаемся этим?

И что нужно сделать, чтобы все было совсем поиному?

Разгорелась горячая дискуссия.

Арсеньев заявляет о специальной службе:

- Многое недоделано. Много ненужной болтовни. Противник, подслушивая,

узнает наш замысел. Сегодня ночью бойцы четвертой роты на расстоянии

полусотни метров от обороны застрелили немецкого слухача.

Арсеньев об этом знает от командира разведки, который был там. Но

официально из роты ему не доложили.

- А вы уверены, что этого слухача убили? Командир пулеметной роты

докладывает Арсеньеву,

что слухач убит.

- А я могу не верить вам. Вы сделали попытку его вытащить? Может быть,

ушел? И вы такому важному случаю не придаете значения!

Помначштаба Жигарев горячится:

- У нас КП командира роты - у самого завала, там,

в пяти метрах, и рация и телефон. Дверей нет, и палаткой не завешено.

Орут так, что на двести метров слышно!

Арсеньев отдает приказание о маскировке шума, затем в крайне суровом

тоне продолжает:

- Завтра будем судить судом чести командира связи. Завтра утром. Надо

кончать с беспечностью! А если б противник просочился сюда? Это угрожало бы

нескольким дивизиям. А это значит - возникла бы угроза Ленинграду, который

мы защищаем. Где же достоинство и честь командира? Итак, заканчиваю, времени

у нас мало.

Первое: привести в порядок оружие. Второе: закончить рекогносцировку в

направлении вероятного контрудара. Третье: созданные подвижные

противотанковые группы должны заниматься по шестнадцать часов в сутки.

Научиться бегать, окапываться, научиться вести борьбу с танками и с десантом

противника. Четвертое: научить бойца не бояться танка. Пятое: создать

штурмующую роту...

И наконец, поднять дисциплину! Продумайте, как это сделать, чтоб это не

комедией было, чтоб не появиться вдруг перед подчиненным этаким зверем:

дескать, меня накрутили, и я буду накручивать. Это большая, кропотливая, а

главное - систематическая работа... Все! По боевым местам, товарищи!..

... Выслушав командира полка, офицеры молча, теснясь, выходят из

блиндажа. Каждый отправляется в свое подразделение.

8 часов вечера

Немцы ведут обстрел. Снаряды свистят над головой и рвутся неподалеку в

тылу. В блиндаж зашел баянист Туманов, и сразу - веселая песня, Арсеньев

поет: "Эх, я ль виноват, что тебя, черноокую... "

Старых русских песен Арсеньев почти не знает, а знает только новые,

советские да джазовые. Поет их одну за другой. Снаряды рвутся поблизости,

керосиновая лампочка на столе блиндажа при каждом разрыве мигает - вот уже

шесть раз... семь... восемь... Туманов поет и играет: "Прощай, любимый

город, уходим завтра в море... "

Затем поет Арсеньев, сидя рядом с Тумановым, который играет на своем

баяне "Тучи над городом встали... ".

Над нами опять летят самолеты. Телефонный звонок. Арсеньеву

докладывают:

- Восемь самолетов. По направлению к Шлиссельбургу.

Арсеньев справляется о зенитчиках, слышна стрельба. Кладет трубку и

обращается ко мне:

- А вы не слышали новый "Гоп со смыком"? Сочинена Тумановым и

политработником Батыревым!

Туманов озорно улыбается и поет песню про Гитлера, с такими крепкими

выражениями, какие на бумаге не передашь.

Входит связной. Приносит газету "Отважный воин" с заголовком "240 лет

Ленинграду". Это - сегодня! Став сразу серьезными, принимаемся за чтение.

Арсеньев получил пачку писем. Туманов, прочтя газету, тихонько заиграл

что-то меланхолическое.

9 часов вечера

Противник бьет по переднему краю тяжелыми. Блиндаж содрогается. Явился

старший лейтенант, докладывает о результатах рекогносцировки, подает на

утверждение свой личный план на завтра.

Писк зуммера. Слышу донесение:

Багаж присылаем, шестьдесят пять килограммов!

А вы его накормили, этот багаж? - спрашивает Арсеньев. - Слушай,

семьсот девяносто четвертый! Сколько там карандашей пошлете?

В полк все прибывают пополнения и боеприпасы.

По сравнению с прошлым годом насыщенность здешнего участка фронта

войсками огромная. Да и немцев здесь насчитывается не меньше шестнадцати

дивизий!

10 часов вечера

Стараюсь хоть коротко записать эпизоды, которыми полк может гордиться:

о боях под Тихвином, под Киришами, о попытках штурмовать Свирь-III, о герое

этих боев - сапере красноармейце Гончаре, погибшем недавно, при ликвидации

"языка" - выступа Круглой Рощи (Указ о присвоении ему звания Героя пришел

уже после его смерти). Или вот, например, истории трехсоткилометрового

пешего перехода полка в район Апраксина городка и - в другой раз - того

прорыва полком обороны противника между Гайтоловом и Гонтовой Липкой,

который дал возможность многим бойцам и командирам 2-й Ударной армии выйти

из окружения...

Арсеньев рассказывает мне о бое 10 мая. Разговор прерван телефонным

звонком. Докладывают из тыла полка: "катюша" ахнула по немцам, в

ответ -двадцать немецких снарядов по тылам полка. Исполняющего обязанности

начальника штаба майора Гордина тяжело ранило, писарь Калистратов убит, еще

человек десять ранено и убито.

Арсеньев выругался, звонит капитану Сычу (помощнику командира полка по

материальному обеспечению):

- Сыч? Как дела? Плохо? Ты принял меры для рассредоточения? Надо

немедленно закопаться... Медработники оказали помощь? Доложи!

Оборачивается ко мне, продолжает свой рассказ о Круглой Роще. Звонок:

- Шесть раненых, два убитых, включая Гордина и писаря Калистратова. Да,

Гордин умер.

11 часов вечера

Я с Арсеньевым сейчас выходил из блиндажа в траншею. Внезапно три

выстрела "коровы". Арсеньев рванул меня за рукав:

- Держите сюда!

Мы кинулись под накат. Разрывы пришлись совсем близко, нас обдало

землей и воздушной волной.

- Это новая "корова"! - отряхиваясь, объяснил Арсеньев. - От Гонтовой

Липки, откуда не била! Значит, подвез! Возможно, сегодня начнет!

Это "начнет" - о наступлении, которого все напряженно ждут. Оно,

вероятно, поднимет нас ночью, часа в три-четыре, либо днем - между четырьмя

и пятью. Третьи сутки все у нас готово к немедленному отпору.

12 часов ночи

Над нами гудят самолеты. Где-то близко идет ожесточенная бомбежка,

разрывы часты - один за другим. Бьют зенитки. Артиллерийский обстрел идет

круглосуточный.

Мне понятно, почему Арсеньев проводит ночи в разговорах со мной: нервы

у него напряжены от непрестанного ожидания, и, хоть полк в полной боевой

готовности, Арсеньев боится, заснув, пропустить какой-либо ему одному

понятный признак начала немецкого наступления. Поэтому он все время начеку,

все время прислушивается.

28 мая. 9 утра. КП полка

Погода сегодня пасмурная. Проснулся в 7. 30 от канонады: утро началось

сплошными - беглым огнем - налетами немецкой артиллерии, длившимися минут

сорок. Били главным образом по Круглой Роще, несколько 105миллиметровых

разорвались неподалеку. Арсеньев проснулся, стал сонным голосом названивать,

выясняя причины. Оказалось, стреляли сначала наши, а немцы озлились.

Являлся следователь - майор. Разговор о Бондаренко - молодом командире,

который, впервые попав на фронт, из тыла и сразу - в бой, легко ранен,

напугался и по выходе из госпиталя, вернувшись на передовую, подранил себя

гранатой. Ему отняли ступню. Лечиться он будет с полгода. Расстреливать его

или нет? Командир дивизии считает, что не надо, учитывая чистосердечное,

несмотря на недостаточность улик, признание. Арсеньев считает так же. Этот

факт самострельства - очень редкий теперь случай.

Арсеньев побрился, умылся. Ординарец вычистил ему сапоги, пришил чистый

подворотничок, и после завтрака Арсеньев ушел.

10 часов утра

После ухода Арсеньева я беседовал с замполитом командира полка,

капитаном Николаем Павловичем Донских. Он - высокий, красивый, стройный

парень, с продолговатым лицом, голубыми глазами. По общему свидетельству, он

честен и храбр. Но я с первого дня знакомства убедился в том, что он строит

свою речь только из сплошных штампов, за которыми собственных мыслей не

обнаружить.

Подвиг погибшего в бою замполита первой стрелковой роты Донских

характеризует так:

- В атаку ходил несколько раз, выбрасывал лозунги: "Освободить город

Ленина!"

Или вот, например, вчера на офицерском собрании, когда Арсеньев

объяснил, как должны заниматься противотанковые группы, Донских вставил

(единственную за все собрание!) реплику:

- Чтоб делали это под лозунгом: "Быть готовым!" Когда я спрашивал

Донских, чем именно отличился в

бою 10 мая заместитель командира по политчасти второй пулеметной роты

лейтенант Печников, слава о личном подвиге которого ходит не только в полку,

но и по всей армии, Донских "разъяснил" мне:

- А как же не подвиг? Он давал лозунг: "Отстоим отвоеванное!" А еще в

начале боя написал пулеметчикам Кореневу и Лукьянову записочку: "Держитесь

крепко, разобьем фашистскую гадину!"

В действительности Печников в разгаре немецкой артподготовки в открытую

обошел всех бойцов и командиров на своем участке, расставил пулеметы, личным

бесстрашием предупредил возможность возникновения у кого-либо колебания или

растерянности, весело и дружески ободрял всех. Он воодушевил бойцов, сам

взявшись за пулемет, - косил немцев с первого момента их атаки (когда

артподготовка еще продолжалась), пока не был убит снарядом.

И про кого бы я Донских ни спрашивал, он объяснял мне, какие кто "давал

лозунги"... Все подтверждают, что Донских в боях и самоотвержен, и

бесстрашен, но - какое неумение предметно и ясно мыслить!

Хорошо, что политработой в полку руководит фактически сам Арсеньев!

За клочок земли на болоте!

28 мая. День. КП полка

Рассматривая немецкий передний край в стереотрубу с НП минометчиков, я

хорошо вижу мертвые, оголенные деревья знаменитой Круглой Рощи. Она -правее

позиций полка Арсеньева. Находясь теперь в наших руках, Круглая Роща клином

выдается в расположение немецких позиций. Ее обороняют соседние

подразделения. Только маленький "язычок" этой рощи остается пока нейтральной

зоной.

За Круглую Рощу велись бои кровопролитные и жестокие. Не раз и не два

после удачных атак казалось уже, что этот клочок болота остался за нами, что

враг навсегда лишился рощи, позволявшей ему простреливать весь наш передний

край фланкирующим огнем.

Но фашисты подбрасывали новые силы, свежие роты шли по увязшим в болоте

трупам немецких солдат, и клочок этого болота опять переходил к противнику.

В Круглой Роще фашисты создали надежные опорные пункты, а на нейтральном

"язычке" с одного края выросли два мощных немецких дзота, с

другого -укрепленный торфяными кирпичами плетень, за которым и днем и ночью

бодрствовали наши бойцы.

До описываемых событий, к январю 1943 года, стык 8-й и 2-й Ударной

армий волховчан, обращенных фронтом к западу, приходился как раз против

Круглой Рощи. В эти дни волховчане вместе с ленинградцами готовились к

прорыву блокады. Круглая Роща мешала наступлению волховчан на Рабочий

поселок No 7 и далее на высоты Синявина, где располагались главные силы

немцев, разъединяющие наши Волховский и Ленинградский фронты. В Круглой Роще

и в лесах юго-западнее ее основательно укрепилась немецкая группировка.

Решено было значительными силами сделать глубокий обход рощи с севера

перед Рабочим поселком No 7, выйти в тыл немецкой группировке и, двигаясь

оттуда навстречу полку Арсеньева и другим полкам волховских дивизий,

сплющить и раздавить врага в роще, как давят щипцами каленый орешек.

11 января 1943 года два полка 327-й стрелковой дивизий начали эту

операцию. Двигаясь вдоль северной опушки Круглой Рощи по занесенным снегами

торфяникам, 1102-й полк вышел на железную дорогу, что тянется севернее

Рабочего поселка No 7. Иначе говоря, зашел глубоко в тыл к немцам. Отсюда

повернул к югу, в обход рощи. 12 января занимавший ее фашистский полк,

оставив сильные заслоны в дзотах, побежал к югу и к юго-востоку. Развивая

успех, части 327-й стрелковой дивизии преследовали его.

В это же время два батальона 1074-го полка Арсеньева получили приказ

выступить с линии фронта, занять и прочистить рощу и закрепить юго-западную

ее опушку за 327-й дивизией.

Батальоны с восточной стороны вошли в рощу и двинулись навстречу нашим

полкам, преодолевавшим заслоны немцев с северной и западной сторон.

Тогда гитлеровское командование бросило с единственной еще доступной

для немцев стороны - с юго-запада - свои резервы. Передовой их отряд, более

двухсот автоматчиков, вклинился в рощу и оказался в тылу у тех двух

батальонов Арсеньева, что ушли вперед. Арсеньев решил немедленно отрезать

этих автоматчиков от спешивших за ними резервных частей и кинул в бой на

юго-западный "язычок" рощи роту своих автоматчиков.

Получился "блинчатый пирог": в середине рощи немцы, а дальше

концентрические круги - наши части, затем остатки располагавшихся здесь

немецких подразделений, затем сдавливающие их полки 327-й стрелковой

дивизии. Главные силы немцев контратаковали один из этих полков - 1100-й -со

стороны Рабочего поселка No 7 и Синявина. Положение полка становилось тем

труднее, чем дольше продолжалась очистка Круглой Рощи от противника.

Рота наших автоматчиков и второй батальон 1074-го полка сумели отрезать

немецких автоматчиков от резервов. Разрозненные группы противника, вместе с

приспевшими к ним на помощь автоматчиками, оказались окруженными. Арсеньев

предложил им сдаться, но получил отказ и тогда кинул свои подразделения в

рукопашный бой.

В этом бою было перебито больше ста восьмидесяти немцев, а тридцать

пять взято в плен. Арсеньев отослал их в штаб дивизии. Двигаясь к центру

рощи с трех сторон, сжимая немцев, батальоны Арсеньева захватили около

двадцати блиндажей и дзотов, взяли в центре рощи важный опорный пункт и,

повернув захваченные немецкие пушки и пулеметы на немцев, вдвое усилили мощь

своего огня. Немцы разбились на мелкие группы, и каждая пыталась

контратаковать нас там, где была застигнута. Зная, что главные силы

гитлеровцев, действующие от поселка No 7 и Синявина, грозят смять 1100-й

полк 327-й дивизии, и остерегаясь прорыва вражеских резервов с юго-запада

(со стороны шоссе Синявино - Гонтовая Липка), Арсеньев прикрыл юго-западную

сторону рощи тринадцатью своими и приданными орудиями, бил ими прямой

наводкой. Одновременно, выделив из других

своих батальонов две роты, он послал их на подмогу 1100-му полку.

Группы немцев пытались вырваться из рощи, контратакуя то там, то здесь.

Арсеньев решил не допустить прорыва. Увидев, что опасность прорыва возникла

на участке, где дралась его вторая рота, он, легко раненный в грудь

осколком, пробежал с двумя офицерами по открытой местности к этой роте.

Немцы вели огонь двумя станковыми пулеметами из большого дзота. За ним

располагались семь других поменьше. Они молчали. Все вместе эти дзоты

составляли один из трех сильнейших опорных пунктов противника в Круглой

Роще. Вторая рота залегла в снегу перед большим дзотом.

Арсеньев спросил бойцов, нет ли у них противотанкового ружья, чтобы

стрелять по дзоту. Ружья не оказалось. Осмотревшись, Арсеньев увидел в

стороне брошенную немцами 75-миллиметровую пушку и снаряды к ней. Взяв пять

бойцов, он подполз к этой пушке, под огнем перекатил ее через траншею и

установил метрах в шестидесяти от главного немецкого дзота. Семью снарядами

он разбил дзот. Из него выскочили два немца (позже там было найдено

тринадцать трупов). Арсеньев развернул пушку, дал несколько выстрелов по

двум другим дзотам и по землянке и поспешил обратно, на "язычок" к третьей

роте, потому что там два дзота и траншея опять оказались в руках немцев и

надо было организовать атаку.

Во всем, что происходило внутри Круглой Рощи, издали трудно было

разобраться. Командование 314-й стрелковой дивизии, по информации 327-й

дивизии, даже заподозрило было Арсеньева в том, что он ведет бой со своими.

Ночью после тщательной подготовки Арсеньев вместе с Донских повел

третью роту в атаку. С гранатами ворвались в траншею, убили и ранили около

полусотни немцев, захватили оба дзота, два блиндажа, две пушки, четыре

радиостанции.

Все это время полки 327-й дивизии вели тяжелейший бой с главными силами

противника, пытавшимися прорваться к захваченной нами, но еще не очищенной

полностью Круглой Роще.

Наутро следующего дня, продолжая внутри рощи бои с фашистами, засевшими

в последних уцелевших дзотах, Арсеньев повел одну из своих групп в атаку,

был ранен в

I

руку навылет и по приказу полковника Федина (заместителя командира

дивизии по политчасти) отправлен в медсанбат.

В этот день Круглая Роща была полностью очищена от гитлеровцев, позиции

окончательно закреплены полками 327-й дивизии и 1074-м полком Арсеньева.

Выполнив свою задачу, эти части помогли наступлению других дивизий

Ленинградского и Волховского фронтов. Решающие наступательные бои

завершились 18 января встречей двух фронтов, иначе говоря - прорывом блокады

Ленинграда.

С тех пор, как я уже сказал, только маленький "язычок" Круглой Рощи, на

котором нельзя закрепиться, все еще остается перед нашими позициями ничейной

землей, одинаково простреливаемой и нами и немцами.

Две недели назад

28 мая. День. КП полка

В начале марта после боев за Круглую Рощу 1074-й стрелковый полк

Арсеньева получил приказ занять новый рубеж - полтора километра по фронту

между позициями 1076-го и 1078-го полков. Здесь оказались только хаотические

остатки прежних оборонительных сооружений, не сохранилось ни блиндажей, ни

окопов, ни даже стрелковых ячеек.

Бойцы и командиры энергично взялись за оборудование участка обороны.

Артиллеристы, минометчики и снайперы своим огнем заставили немцев прятаться,

и под таким прикрытием началась работа. Надо было организовать систему огня,

связи, наладить взаимодействие с артиллерией и с соседями. За восемь -десять

дней была создана оборона глубиной в два километра. Слева, где почва не так

болотиста, позиции удалось укрепить надежными сооружениями. Этот участок

протяженностью в восемьсот пятьдесят метров Арсеньев по приказу в конце

апреля передал своему соседу - 1076-му стрелковому полку, а себе оставил

шестьсот пятьдесят метров по фронту, но трудно вообразить более гиблое

болото, чем оставшийся у полка участок!

С первого дня изучая поведение гитлеровцев против нового, занятого

полком рубежа, Арсеньев сделал вывод,

что противник именно на этом участке готовит наступление. Немцы по

многим признакам особенно заботились о том, чтобы обезопасить себя от

проникновения наших разведчиков, которые могли бы добыть у них

"языка", -значит, им было исключительно важно сохранить все затеваемое в

тайне. Наши снайперы, однако, не раз замечали, что у перебегающих по ходам

сообщения немецких солдат имеются ранцы. Несомненно - на передний край

прибывают пополнения.

Десять дней подряд противник производил авиаразведку нашего переднего

края, тщательно просматривал и фотографировал наши оборонительные позиции на

глубину в шесть - восемь километров.

Дважды за этот период времени противник пытался произвести ночной поиск

с целью взять у нас контрольного пленного. Обе попытки немцам не удались:

группы их разведчиков были перебиты, оружие захвачено.

Семь дней немцы обрабатывали наш передний край тяжелой артиллерией

калибра 207, 210 и 305 миллиметров. Затем началась пристрелка вероятных

путей подхода наших резервов...

За трое суток до попытки наступления враг прекратил освещение местности

ракетами, и стало ясно: передвигая по ночам свои войска, он опасался

обнаружить это передвижение светом своих же ракет. Наконец, он вовсе

перестал обстреливать нас, конечно же потому, что, концентрируя свои силы,

не хотел навлечь на них ответный огонь, стремился не дать нам засечь его

новые огневые точки...

За сутки до немецкого удара Арсеньев, начальник штаба Чемоданов и

другие опытные офицеры по ряду признаков определили даже час, намеченный

немцами для наступления.

Нужно ли говорить о том, что все у нас было готово к решительному

отражению удара? Наблюдение было зорким и непрестанным, система огня и

возможность его мгновенного вызова - многократно проверены. Весь передний

край крепко минирован, телефонная связь дублирована отлично

отрегулированными рациями.

Немецкого удара можно было ожидать либо часа в четыре дня - время,

удобное для противника, чтобы успеть закрепиться, - либо перед самым

рассветом, если враг обладал уверенностью, что успеет развить успех. Поэтому

с четырех часов дня и ночью до начала рассвета люди почти не

спали -отсыпались днем.

И когда наконец, приняв во внимание еще ряд признаков, Арсеньев сказал:

"Сегодня, часа в три ночи, противник попытается начать наступление!", никто

не сомневался, что это будет именно так. В ту ночь не спал ни один солдат.

Не спал, конечно, и сам Арсеньев: писал письма своим ленинградским друзьям.

В три часа тридцать минут утра 10 мая противник дал первый залп

артподготовки. Арсеньев отличил его от обычной стрельбы. Снаряды вражеской

артиллерии накрыли наш передний край - всю двухкилометровую полосу обороны,

в том числе и КП полка. Арсеньев, находившийся на КП, сразу же дал вызов

всей своей артиллерии. Батареи противника, все его огневые точки, пути

подхода пехоты, танков были заранее пристреляны. Артиллерия полка ответила

на второй немецкий залп. При третьем залпе Арсеньев позвонил командиру

дивизии и доложил, что противник начал артподготовку. В ответ на четвертый

немецкий залп на врага обрушилось шесть наших артиллерийских полков. Пятым

немецким залпом телефонная связь везде была порвана, и Арсеньев перешел на

радиосвязь, которой всегда уделял чрезвычайное внимание, считая ее

единственным надежным средством управления. Все десять последующих часов боя

радиосвязь работала столь надежно, что ни одно подразделение ни на минуту не

оставалось без управления.

Со своего наблюдательного пункта Арсеньев в стереотрубу видел все поле

боя - и неисчислимое множество разрывов, вздымающихся на каждом метре

пространства, и цепи немецкой пехоты, брошенной в атаку еще до окончания

артподготовки (пехота падала перед нашими блиндажами, погружалась в болото),

и выступавшие из дымовой завесы немецкие резервы, которые, не успев кинуться

в атаку, таяли под нашим огнем...

Через двадцать минут наша артиллерия пересилила вражескую. Многие

батареи противника взлетели на воздух, немецкая артподготовка была смята,

вражеские снаряды ложились вразброд, куда ни попало, их становилось все

меньше, и в стереотрубу было видно, что наши траншеи целы, что наши пулеметы

и ротные минометы ведут огонь по-прежнему, что ряды наших воинов почти не

редеют.

4 П. Лукницкий

Каждая рота непрестанно информировала Арсеньева о положении дел на

своем участке. Было ясно: противник бросил в бой силы, значительно

превосходящие наши. Но волны немецких атак разбивались о наш передний край

одна за другой. Разбивались - и не откатывались: живых немцев не оставалось.

Через полчаса Арсеньев с адъютантом Картом перешел на свой передовой

наблюдательный пункт, откуда лучше были видны боевые порядки и наступающая

пехота противника. Управление артиллерийским огнем Арсеньев взял в свои

руки.

На сороковой минуте боя немцы перенесли артогонь на глубину нашей

обороны, стараясь отсечь наши резервы.

На правом фланге, где оборонялась пятая рота, взвилась красная ракета.

Арсеньев, внимательно наблюдая, увидел: на участке, выдающемся клином

вперед, немцы ворвались в дзот и в землянку наших автоматчиков. Он сразу

понял, что положение здесь, на стыке с 1078-м полком, создалось угрожающее.

Позже выяснилось, что обстановка была такова: прямым попаданием снаряда

шестеро из двенадцати автоматчиков были убиты. С двух сторон клина на

позицию, которую автоматчики обороняли, сразу ворвались по старым ходам

сообщения немцы. Оставшиеся в живых автоматчики во главе с лейтенантом

Романовым оказались под перекрестным огнем, расстреляли диски, израсходовали

гранаты и погибли все, кроме случайно уцелевшего Романова. После боя было

насчитано более пятидесяти трупов перебитых ими врагов. Но в тот критический

момент немцам удалось затащить в дзот и в землянку свои минометы и пулеметы.

Вражеское командование, стремясь развить успех, бросило сюда свежий батальон

пехоты.

Точная своевременная информация с низов, в частности командира пятой

роты Николая Тимофеева, дала возможность Арсеньеву немедленно принять

правильное решение. На бросившийся в атаку батальон гитлеровцев Арсеньев

вызвал огонь PC, и через одну минуту "катюши" с предельной точностью накрыли

весь этот батальон. Одновременно левее на передний край противника

спикировали четыре наших самолета, присланных соседней армией Мерецкова,

которому просьба о них была передана за двадцать минут до этого. Самолеты

сбросили бомбы на другой батальон гитлеровцев, поднявшийся было в атаку.

Когда пламя и дым после налета "катюш" рассеялись, оказалось, что

вражеского батальона нет - он исчез с лица земли. А там, куда сбросили свой

груз наши самолеты, немногие уцелевшие гитлеровцы со стонами переползали

через трупы своих соратников.

Однако на клинообразном участке пятой роты, куда ворвались немцы, все

еще продолжался гранатный бой. Командир роты Тимофеев, в этот трудный момент

потеряв двух минометчиков, сумел заменить их собой - сам выпустил из ротного

миномета сорок мин. Слева на помощь к сражающимся гранатами бойцам пятой

роты устремились бойцы первой (штрафной) роты, возглавленные заместителем

командира по политчасти Беловым. Командир первой роты Яковлев с другой

группой бойцов подобрался к захваченной противником землянке и разбил

гранатами минометы и пулеметы, которые немцы успели установить там. А справа

бойцы и командиры соседнего, 1078-го полка выбили немцев из занятого ими

дзота.

Успеху первой роты и левофланговой группы бойцов 1078-го полка

способствовали батареи 76-миллиметровых пушек капитана Медынина, пулеметчики

командира четвертой роты Скрипко и минометчики Лозбина. Открыв огонь по

немецким передовым позициям, они воспретили противнику подбросить новые

подкрепления. Когда дзот и землянка были отбиты и весь клин снова оказался в

наших руках, Арсеньев со своего ПНП видел, как последние десятков шесть

немцев, хромающих и окровавленных, бежали по лощине.

Критический момент миновал.

Бой длился десять часов. После седьмой отраженной нами атаки немцы уже

не показывались ни на одном участке поля боя. Огонь вражеской артиллерии

затих совсем. Нашей артиллерией за время боя было выпущено восемнадцать

тысяч пятьсот снарядов. В воронках, рытвинах, лощинах, на искрошенных пнях,

вдоль всего переднего края лежало больше семисот вражеских трупов. Сколько

их утонуло в болоте и сколько было в глубине вражеской обороны, мы не знаем.

Выползая за бруствер, наши бойцы стаскивали в свои траншеи трофейное оружие,

боеприпасы и документы.

Когда у нас в подразделениях была проведена перекличка, оказалось, что

за десять часов жестокого боя полк потерял двадцать семь убитыми, тридцать

пять ранеными - всего шестьдесят два человека. Двадцать восемь из них,

занятые перед боем укреплением блиндажей, были застигнуты во время работы

огнем артподготовки.

Потери оказались столь малыми потому, что спокойствие и уверенность в

своих силах не покидали воинов в бою; действуя самоотверженно и храбро, они,

однако, понапрасну не подставляли себя под удар, умело пользовались

укрытиями. Никто не дрогнул, никто не побежал. Характерно: вторая и третья

линии окопов полка были изрядно разрушены артподготовкой, а первая линия

траншей оказалась почти не поврежденной - снаряды перелетали через нее. То

ли немцы стреляли не точно, то ли старались отсечь возможные наши

подкрепления, рассчитывая, что с малочисленными защитниками первой линии

траншей справится их атакующая пехота. И, конечно, прежде всего опасались

накрыть эту изготовившуюся к атаке свою пехоту. Большую роль сыграли и

дружная взаимопомощь стрелковых подразделений, и отличное взаимодействие

артиллерии и пехоты. Но самое главное, застать нас врасплох своим ударом

немцам не удалось, а наш мгновенный и решительный контрудар оказался

действительно внезапным и неожиданным для врага. Результаты боя были оценены

командованием как отличные. Николай Георгиевич Арсеньев награжден орденом

Отечественной войны I степени. Пятьдесят шесть бойцов и офицеров - орденами

и медалями,

В ночь после боя весь полк под защитой сильного артиллерийского и

минометного огня восстанавливал свои оборонительные позиции. В последующие

десять дней полк не только восстановил их, но и значительно улучшил.

Противник, однако, не оставил намерения прорвать линию нашей обороны на

этом важнейшем участке. Напряжение, в котором полк живет все дни, что я

нахожусь здесь, свидетельствует о том. Арсеньев полагает, что теперь

установить заранее день и час новой попытки врага нанести удар труднее.

Наученные горьким для них опытом, немцы стараются путать признаки начала

своего наступления.

Полк готов встретить удар в любой день, в любой час.

Перед расставаньем

28 мая. 3 часа дня. КП полка

Мы с Никитичем решили посмотреть еще раз на окружающую местность.

Шагали по каким-то обрывкам, лоскутьям металлического мусора. Я, не заметив,

встал на мину и, созерцая немецкие позиции, стоял на ней, пока Никитич не

обратил моего внимания, на чем я стою! Поскольку мина не взорвалась,

отнестись к этому можно было с юмором.

29 мая. 9 часов 45 минут утра. КП полка

Вчера днем получен приказ: перевести полк на новое, еще более опасное и

ответственное место - правее, к опушке рощи. Свой участок обороны -передать

левому соседу. Арсеньев сам обошел новый рубеж. За эту ночь туда перешел

третий батальон. Удачно - без потерь, потому что, собрав командиров,

Арсеньев коротко, быстро, ясно и точно дал все необходимые приказания

каждому. Говоря о боеприпасах, оружии, материалах для строительства,

Арсеньев рассуждал как хороший хозяин:

- Свои снаряды сосед оставляет нам, а мы ему - свои. Но наиболее ценные

мы тоже заберем с собой...

И с улыбкой заговорщика, обращаясь к своему начарту:

- Ты ему объясни, ну ты же отлично умеешь уговаривать и хитрить, ты же

ловкач: им тащить это нет смысла, они здесь ближе к складам, достанут!

Вечером - неожиданный для бойцов отдых: повзводно ходили в 1078-й полк

смотреть кинофильм "Секретарь райкома". За ночь третий батальон удачно, без

потерь занял назначенный ему рубеж.

Работа моя в общем сделана, сегодня покину полк.

... На столе - стакан воды с давленой клюквой. Керосиновая лампа

прикрыта газетой, чтобы свет не бил в лицо Арсеньеву. Он спит после

хлопотливой ночи. На других нарах посапывает, подложив под голову кулак,

адъютант Карт.

Вчера Арсеньев долго пребывал в соседней "комнатке", обучая своего

ординарца Берту Савинову "морзянке". Черноглазая, белозубая, широколицая,

краснощекая, красивая девчонка, Берта до войны училась на токаря в

ремесленном училище. Было ей шестнадцать лет, когда в 1942 году, заявив, что

ей восемнадцать, она пошла в армию добровольно, сандружинницей. Потом была

палатной сестрой, затем решила поступить на курсы зенитчиков, но там - в

тылу - ей показалось скучно, и она убежала в свою санроту, на фронт, за что

была посажена на тринадцать дней на гауптвахту и оттуда за новый

дисциплинарный проступок угодила в штрафную роту на два месяца. После боя,

10 мая, пожалев ее молодую жизнь, Арсеньев взял ее к себе ординарцем. Берте

здесь не нравится: "Хочу снайпером или кем-нибудь, но быть там, на

передовой, там хорошо: или уж бей, или тебя - все равно!" Хмурится, не

признает никаких своих обязанностей и дисциплины.

Вчера рядом с блиндажом разорвалась какая-то штуковина - красным озером

полыхнуло в коридор. Так и не поняли мы: снаряд не снаряд, мина не мина,

фугас, что ли, какой-либо старый?

Вместо того чтобы испугаться, Берта с веселым смехом рванулась к выходу

из блиндажа - полюбопытствовать. Так же, не ведая страха, как неискушенный

зверек, она вела себя, когда тяжелый, 150-миллиметровый снаряд разорвался

недалеко от нас, на пустом болоте. Такой же она была и в бою 10 мая: во

время артподготовки, находясь в штрафной роте на переднем крае, не сидела,

как все бойцы в укрытиях, а носилась по траншее с восторгом и смехом, явно

развлекаясь всем происходившим. Вокруг нее ранило и убило нескольких бойцов,

ее не задело; она перевязывала раненых с той же наивной детской веселостью.

И потом ходила за два километра в санроту за бинтами, по открытому полю, под

продолжавшимся артиллерийско-минометным огнем.

Когда первый раз увидела разрывы снарядов и бойцы вокруг попадали в

грязь и кричали ей "ложись!", она огрызнулась: "Как же я лягу! Тут же

грязно!" Осталась стоять, и это ей "сошло" с рук. Она очень довольна, что

месяц была в штрафной роте, чуть ли не полна гордости: "Я даже в штрафной

роте была!" - "А что ж тут хорошего?" - "А как же! Иначе ничего бы и не

увидела!"

Арсеньев снисходителен к ней. Она для него лишь девчонка. У нее хорошая

улыбка, черные волосы, настоящая узбекская тюбетейка, ворот гимнастерки

расстегнут,

погоны тут явно ни при чем! Плотная, здоровая, наивная девушка!.. [1]

Арсеньев проснулся от писка зуммера, - поговорил по телефону о

подсобном хозяйстве полка. Где-то в тылу, у Назии, это хозяйство ведут

женщины и несколько бойцов трофейной команды. Обрабатывают двадцать два

гектара: картофель, капуста, морковь, лук. А на Ладоге рыбак вылавливает для

полка здоровенных лещей. Получив сообщение, что поймано тридцать девять

килограммов лещей, Арсеньев приказывает распределить эту рыбу между бойцами

передовых рот.

Время от времени, с короткими частыми шипами, будто вздыхая, работает

наш "иван долбай": PC летят в воздухе, оставляя огненные следы, и

ослепительным каскадом разрывов рассыпаются на немецких позициях. После

этого немцы начинают яриться - сыплют сюда тяжелыми.

Я выходил смотреть...

Вчера какая-то наша "машинка" неподалеку заработала так часто и таким

низким незнакомым голосом, что никто не мог определить, что же это за

штука - явно автоматическая. Не "катюша", не "иван долбай", не зенитная

пушка, -видимо, нечто новое, впервые здесь введенное в действие[2].

"Иван долбай" дал несколько серий по пятнадцать - двадцать ударов.

Бойцы повыскакивали из блиндажей взволнованные: "По нашим бьет! По переднему

краю!"

- Ну, сейчас немец даст сюда! - заметил Арсеньев. Справился по

телефону: - Как разрывы легли?

Получил ответ:

- Хорошо! Немного близко, но хорошо.

PC рвались по самой кромке немецкого переднего края, очерчивая ее.

Отсюда же казалось, будто реактивные снаряды легли на наши траншеи.

В блиндаже крысы. Бегают и пищат над матерчатым подстилом, за бумагой,

набитой на стены. Возятся, царапаются, шуршат, сыплют песок. А в ходах

сообщения они нагло, стайками встают по краям, не боясь людей. Если подумать

о том, отчего расплодились и разжирели они здесь, на этой, знавшей столько

кровопролитнейших боев местности... но об этом лучше не думать!

[1] 4 февраля 1944 г. под Нарвой Берта Савинова была убита при том же

разрыве снаряда, каким тяжело ранило Арсеньева.

[2] Это были, по-видимому, введенные на Волховском фронте в 1942 г.

тяжелые установки 30-миллиметровых минометов, стрелявшие с собираемых на

земле рам. Они назывались М-30, одна мина весила 90 кг, один залп дивизиона

таких "эрэсов" состоял из 126 мин.

День сегодня холодный, пасмурный. А спать было жарко и душно. Топилась

печурка, воздуха в блиндаже мало. Но спал я крепко, хоть и вдвоем на наре, и

не раздеваясь, сняв только сапоги...

11 часов 30 минут утра

Пришел капитан Сыч, а с ним капитан Давиденко, вчера назначенный

начальником штаба. Обсуждают: куда поставить тылы полка? Совершенно некуда:

всякое годное место набито частями, а если уйти далеко в тыл, к

Назии, -трудно будет со снабжением. Разговор о какой-то просеке. Но она

засечена немцами и обстреливается. "Я не хочу, - говорит Арсеньев, - вашим

семьям рассылать "похоронки". Там из тылов может получиться пшик!"

Сыч изучает карту. Между разговорами и обсуждениями Арсеньев умылся,

оделся. Сейчас сидит аккуратный, бритый, блестя своими орденами.

Пришла мне и Никитичу пора прощаться с ним. Пойдем вместе с Сычом к

тылам полка, а там Сыч обещает нам выдать верховых лошадей.

Завтра из Ленинграда отправлю в ТАСС, в Москву, три маленькие

корреспонденции о братьях Шумовых и о полке Арсеньева. "Прощай, любимый

город!" - напевает Арсеньев, разглядывая схему нового расположения полка.

Третьи сутки он почти ничего не ест ("Не хочу!") и держится только

силой воли. Как ни тщательно скрывает он свое состояние, я

понимаю -нервничает: когда же начнут немцы и все ли он предусмотрел, чтобы

сразу дать им отпор?

Жизнью своей и жизнями тысяч людей своего полка, своей дивизии, своей

армии отвечает Арсеньев за благополучие на этом ничтожном клочке болота. Он

знает, что судьба Ленинграда зависит и от него.

Какое неотступное, полнодумное, чувство ответствен ности!

ГЛАВА ПЯТАЯ

ИЮНЬСКИЕ ЗАПИСИ

ВОЗВРАЩЕНИЕ С ПЕРЕДОВЫХ.

В ВОЙСКАХ ПРОТИВНИКА.

В ГОСПИТАЛЕ.

КРЕПКИЕ ЛЮДИ.

ОПЯТЬ В ДКА.

МОЙ ЧАС.

ОБСТАНОВКА В ГОРОДЕ

(Ленинград. 1 июня - 2 июля 1943 г. )

Возвращение с передовых

Ночь на 1 июня. ДКА

С командного пункта полка Никитич, я и капитан Сыч вышли позавчера, в

час дня. Шли по траншее, за маскировочными изгородями, затем дорогой

Гонтовая Липка - Синявино и, наконец, леском. Воронок в пути столько, что от

одной до другой не насчитать больше пяти метров. Эта дорога обстреливается

постоянно, ежесуточно. Мы, однако, под обстрел не попали -немцы нас не

заметили. В лесочке, где тылы полка, Сыч дал трех верховых лошадей - мне,

Никитичу и коноводу Рустему Исмагулову, казаху родом из Петропавловска,

красивому тонколицему парню с погонами кавалериста и в лихо заломленной

набекрень пилотке. Он оказался отличным джигитом. Привычен к верховой езде и

я, потому весь путь доставил нам огромное удовольствие.

Апраксин городок я видел в прошлом году. Тогда в нем еще были

полуразрушенные дома. В этом году нет и следа селения, так же как нет от

самого переднего края и до реки Назии, - леса, за исключением той маленькой

рощицы, где взяли мы лошадей. Исчезли с лица

земли Липки, Верхняя Назия, Гонтовая Липка и другие деревни.

От Апраксина городка до Назии дорога также обстреливается

дальнобойными, особенно участки, примыкающие к новой железной дороге, к

устью Черной речки. Позавчера прямым попаданием (Исмагулов показал нам

место) убиты двенадцать женщин, работниц. У железной дороги работает женский

железнодорожный батальон.

В Петровщину, в редакцию "Отважного воина", мы приехали как домой, и

вчера утром я выехал на попутном грузовике в Подолье и далее в Городище.

Здесь, у КПП сошел, направился в политотдел 8-й армии, к старым друзьям,

затем - в редакцию армейской газеты "Ленинский путь", где, встретив доброе

гостеприимство, заночевал. Сегодня, то пешком, то "на перекладных",

"голосуя", добрался до Шлиссельбурга. Оттуда поездом вместе с Никитичем

вернулся в Ленинград. Впечатлений за десять дней скитаний столько, что

кажется, не был в Ленинграде месяц!

В войсках противника

5 июня. ДКА

Вишневский, Тихонов, Инбер, Прокофьев, Лихарев, Авраменко, Дымшиц,

Рывина, Азаров, Вишневецкая, Левоневский и кто-то еще... Все мы, шестнадцать

человек, собрались по приглашению начальника 7-го отдела подполковника

Подкаминера, чтобы послушать доклад о войсках противника, осаждающих

Ленинград, - о немцах, испанцах, голландцах, норвежцах, финнах; о дислокации

их частей, об их настроениях и взаимоотношениях. Доклад Подкаминера был

основан на показаниях пленных и перебежчиков, а также на некоторых, добытых

нашей разведкой, документах...

Слушая докладчика, я кое-что, очень немногое, записал.

... Каковы причины, по которым немецкий солдат считает необходимым на

русском фронте сражаться до последней капли крови, даже предвидя поражение

Германии и даже в том случае, если б США и Англия начали занимать ее

территорию и заняли ее всю? Главная причина: каждый немец боится возмездия

со стороны русских, терпящих неисчислимые беды, принесенные им варварством

гитлеровцев. Немец не боится Америки. По рассуждению немца, США не станут

разрушать Германию, потому что американский солдат не зол, ему не за что

мстить Германии. Англия? Англичане хоть и злы на Германию, но считают, что

теперь они квиты, ибо Англия сейчас воздала Германии даже больше, чем

получила от нее. А Россия... "Нет! - заявляют немцы. - Даже перед лицом

катастрофы ее нельзя пускать ни на шаг!"[1]

... О полицейских частях немцев на Ленинградском фронте. Они были

присланы Гитлером для расправы над населением Ленинграда после взятия

города. Им было предуказано уничтожить тысяч четыреста человек. Когда же

выяснилось, что город взять нельзя, эти части оставили в обороне. А когда

Гитлеру понадобились войска для наступления на юге, он взял с переднего края

из-под Ленинграда кадровые части и заменил их стоявшими на второй линии

полицейскими частями. Так они попали на передний край в качестве простой

пехоты. Эти привилегированные гитлеровцы недовольны тем, что их сделали

"серой скотинкой", они считают, что способны "на большее". Кроме того,

полицейские части были пополнены штрафниками, им предстоит погибать в первую

голову, - у них чувство обиды усугубляется сознанием своей обреченности...

Об этих настроениях свидетельствует множество захваченных нами писем. В

краткие сроки с фронта и на фронт немцы посылают по двенадцать-тринадцать

миллионов писем. Гитлеровская цензура не справляется с их потоком, поэтому

она имеет указание цензуровать письма выборочно, подвергая строгой проверке

прежде всего те, какие идут по заведомо подозрительным адресам. Вот в потоке

писем и прорывается много таких, в каких можно найти довольно откровенные

высказывания. ... Всеволод Вишневский интересуется дислокацией частей

противника, занимающих участок фронта против нашей ПОГ (Приморской

оперативной группы), то есть против большого Ораниенбаумского "пятачка".

Докладчик в ответ рассказывает о 9-й и 10-й авиаполевых дивизиях,

скомпонованных из тыловых частей немецких ВВС в октябре - ноябре 1942 года;

о прибывшей на днях на этот же участок фронта ударной морской группе с

полуострова Галле, о береговой пехоте и о частях, формируемых из кадрового

состава флота, для отправки на Восточный фронт.

[1] Генерал-лейтенант П. И. Горохов, бывший член Военного совета 55-й

армии, затем 53-й армии, прочитав мою запись в оригинале, высказался об этой

части доклада подполковника Подкаминера так: "Интересный документ. Интересен

своей упрощенностью. Верно, что одной из причин немецкого упорства в боях на

советском фронте была "боязнь возмездия со стороны русских". Верно, что

военнопленные немецкие солдаты в 1943 г. и особенное 1944-1945 гг. в своих

показаниях очень часто говорили о боязни возмездия со стороны русских. Но с

не меньшим упорством немцы воевали в 1941 и в 1942 г., когда ни о какой

боязни возмездия и речи не могло быть. Упрощенность здесь в том, что как бы

совсем сбрасывается со счетов разлагающее влияние гитлеризма, его идеологии

на какието слои немецкого народа. Это - во-первых. И во-вторых, игнорируется

организованная сила подавления в фашистском государстве и традиционная

жестокость дисциплины в немецкой армии. Забываются прошлые реакционные

исторические традиции развития Германии - ее философии, идеологии... " И

далее, говоря о докладе Подкаминера, П. И. Горохов пишет: "... Против этой

неверной характеристики войск противника выступает сам автор (П. Н.

Лукницкий) в главе "Одиннадцать из миллиона" (завершающей эту книгу)... "

... Против Волховского фронта, в частности, стоит попрежнему 5-я

горнострелковая альпийская дивизия. Сюда же, по-видимому, переброшены

голландские и норвежские части. Они крепче испанцев, потому что однопартийны

с фашистами - квислинговцы. Антифашистски настроены французы, встречающиеся

в гитлеровских частях. Кое-кто из норвежцев да и голландцев перебегает на

нашу сторону. Один из норвежцев, перебежав к нам, просил разрешить ему

выступить по радио, чтобы тем дать сигнал другому норвежцу, приятелю, о

своей удаче. Ему разрешили. Приятель тоже перебежал к нам и на вопрос, что

заставило его решиться на такой шаг, ответил: "Я прибыл на Восточный фронт

вместе с моим отцом. Он - квислинговец. Перейдя к вам, я помогаю отцу, в

случае поражения Гитлера, вернуться в Норвегию".

... 250-я испанская "голубая дивизия" занимает прежний участок фронта

(против Колпина - Ивановского). На днях в нее снова прибыло

пополнение -двадцать третий маршевый батальон. Сначала эта дивизия была

действительно добровольческой: аристократия рассчитывала, что война кончится

прежде, чем дивизия дойдет до переднего края. Но из шестнадцати тысяч солдат

и офицеров этой дивизии выбыло двенадцать, в том числе пять тысяч убитыми.

Добровольцев стали заменять уголовниками. Был издан циркуляр о "нормах"

вербовки, было объявлено, что ежели нормы окажутся не выполненными, то

занимающиеся вербовкой господа офицеры сами отправятся на Восточный фронт.

После этого - рассказывают перебежчики - дело пошло лучше. Офицер в

Испании объявлял перед строем, к примеру, так: "Кто хочет добровольно идти

на героический Восточный фронт? Молчите? А ну, прохвосты, - три шага вперед,

трусы - два шага вперед!.. Ну ясно, прохвостов и трусов в роте нет. Значит,

патриоты, - вы все добровольцы! Но всю роту мне не нужно, мне нужно

девять-десять человек. Так уж я сам выберу, раз все добровольцы!.. "

Так проходила разверстка по всем испанским частям. В испанской "голубой

дивизии" мордобой применяется как система. В числе наказаний, к примеру,

такое: офицер угощает провинившегося папиросой, и тот обязан вылезть на

пристрелянный русскими край и сидеть там, пока не выкурит папиросы. Или

такое: привязывают на спину мешок с землей весом в тридцать - сорок

килограммов и приказывают весь день с ним работать и с ним же ночью спать.

Одного солдата по приказанию офицера раздели, вымазали сладким сиропом и на

какое-то длительное время привязали к дереву - на съедение комарам...

Распространена система штрафов: офицер играет в карты и, проигравшись,

идет в казарму набирать: "Койка не заправлена - пять пезет!", "Окурок на

полу? Пятнадцать пезет!"

Поэтому очень много перебежчиков. Если считать всех кому удалось и кому

не удалось перебежать, то - не меньше двухсот человек. Один из солдат, перед

тем как перебежать к нам, подложил в дрова офицеру противотанковую гранату.

Другой, благополучно добравшись до наших позиций, объявил по радио: "Ну,

маркиз Окихо! Мы выжмем из тебя все масло, которое ты выжал из нас!"

Следующий перебежчик рассказал: Окихо был так напуган, что приготовил

мотоцикл и установил возле себя дежурство. Произошел скандал, и начальству

пришлось маркиза Окихо убрать...

В одном из боев, в критический момент, когда положение казалось

безвыходным, офицер предложил своему денщику застрелиться одновременно с

ним. Но выстрела

у офицера не получилось, а денщик чуть промедлил. Тогда офицер сказал

денщику: "Застрели меня, а потом себя!" Тот застрелил офицера, а сам

перебежал к нам.

Только в декабре и январе сдались нам в плен четыреста испанцев-солдат

и пятнадцать офицеров...

Испанцы хранят наши "пропуска в плен" - листовки, напечатанные на

немецком языке, а не на испанском. Рассчитывают: если попадутся - можно

отговориться незнанием немецкого языка. Кстати, эти "пропуска-листовки",

заброшенные нами в румынскую, окруженную на юге, армию, румынские солдаты

хранят пачками, "талонными книжками", и спекулируют ими.

... О финском участке фронта. На Карельском перешейке стоят четыре

стрелковые дивизии финнов: 2-я, 10-я, 15-я, 18-я и небольшая пограничная

дивизия. Все они - крепкие, ибо боевых операций нет, и поэтому потерь мало,

а кроме того, солдаты, которым внушены идеи реванша, считают, что их

задача - "активная охрана своей границы".

Гитлер старается создать видимость невмешательства во внутренние дела

Финляндии и (если "забыть" о немецких гарнизонах в некоторых городах и о

немецкой армии на Севере!) предоставляет финнам возможность "самим

отстаивать свою свободу и независимость". Поэтому финны духом тверже других

сателлитов Гитлера. Но из всех его вассалов Финляндия испытывает наибольшие

трудности. В ней почти голод. Сильно повлияли на психологию финнов разрыв с

Англией и ухудшение отношений с США.

Немцев финны не любят. Известны случаи, когда солдаты-финны на

несколько суток дезертируют в тыл, чтобы посмотреть, что делают там их жены.

Если все оказывается "в порядке", если жена с немцем не живет, то такой

успокоенный солдат возвращается на фронт в свою часть, получает заслуженное

наказание и тем доволен.

... Наша пропаганда в гитлеровских немецких частях достигает все

больших успехов. Когда работают наши звукостанции (с громкоговорителями),

противник всякий огонь прекращает. И только когда командование спохватится,

то по его приказу начинается обстрел звукостанции артиллерией. Фронтовой тыл

немцев тоже интересуется нашей пропагандой - повара, связные и прочие

"эмиссары" из тыла охотно отвечают своим приятелям на вопросы шепотком:

"Что говорят русские?"

Один из пленных немцев рассказывал анекдот о том, как Гитлер, Геринг,

Геббельс ведут счет своим победам, и добавил: "Я тоже так научился: вот

смотрите, как ведется подобный счет: допустим, складывая пятнадцать,

пятнадцать и пятнадцать, вы пишете эти цифры одну под другой. Считаете:

пять, пять и пять - пятнадцать. Потом считаете единицы: шестнадцать,

семнадцать, восемнадцать. Под чертою, левее пятерки, пишете: восемнадцать.

Получается:

15 15 15

185

Я так уж полтора года русские потери считаю!"...

В госпитале

8 июня

Острый приступ аппендицита и бронхит. Меня отправляют в госпиталь.

10 июня

Палатка No 6, в хирургическом отделении больницы имени Свердлова (возле

Смольного). Четыре кровати. На одной из них - командир группы разведчиков

Иван Муравьев с ампутированными пальцами ног, лежит два с половиной месяца.

В марте ходил в тыл к немцам, отморозил ноги. Лицо здоровяка, веселый.

Сейчас он спит богатырским сном. На другой койке - летчик Юрченко, на

третьей - врач Сагал, болен нервной икотой. Открыто окно, за окном

ярко-зеленая листва.

Вчера Тихонов, Лихарев и другие рассказывали новости: в Смольный были

вызваны Инбер, Берггольц, Авраменко, Решетов - получили от Попкова медали

"За оборону Ленинграда". Вся группа писателей, работающих в Политуправлении

фронта, получила медали еще 3 июня. Меня включили в список по Союзу

писателей, так как обо мне - "тассовце" - позаботиться больше некому.

11 июня

Только что меня навещали писатели. Рассказали о том, как вчера в Союзе

писателей, в торжественной обстановке, начальник Политуправления Ленфронта

К. П. Кулик вручил орден Отечественной войны I степени Николаю Тихонову.

Потом был хороший ужин. В речах представителей руководства была отмечена

хорошая работа писателей, которые на Ленинградском фронте с начала войны.

Рад за Тихонова, и приятно, что общая наша работа оценивается высоко.

13 июня. Вечер. Госпиталь

Светлое небо в разрозненных облаках - ясь белой ночи. Комары. Двор

госпиталя, - скамейка, огороды, деревья с темно-зеленой листвой. Приятная

прохлада.

В хирургическом отделении, в котором лежу, - палаты заняты главным

образом ранеными летчиками, с ними я и беседую. Вчера разговорился с Героем

Советского Союза майором Юрченко. Простой украинский парень, по отзывам

товарищей - прекрасный летчик-бомбардировщик. В недавнем воздушном бою,

когда вылетел на бомбежку вражеского аэродрома вместе с пятью другими

бомбардировщиками своего 34-го Тихвинского гвардейского краснознаменного

авиационного полка, Юрченко спасся только случайно. Его самолет был ведущим,

Юрченко летел штурманом. Всеми шестью самолетами было уничтожено на немецком

аэродроме девятнадцать "юнкерсов". Однако и наши - пять самолетов, кроме

ведущего, - были сбиты немецкими истребителями в бою. Подбит и этот, шестой,

но дотянул до своего аэродрома. Пилот остался невредимым. Два экипажа

погибли полностью. Несколько человек из других экипажей - все раненые -

спаслись, уже на своей территории. Майор Юрченко был тяжело ранен в бок и в

живот осколком вражеского снаряда.

Стрелком-радистом вместе с Юрченко на ведущем самолете летел начальник

связи эскадрильи, младший лейтенант Курьин, прослуживший в авиации восемь

лет. Он погиб геройски. Раненный при бомбежке вражеского аэродрома, сбив

один самолет немцев, Курьин сумел снять пулемет с бортовых креплений,

положил его на

борт фюзеляжа и, с огромным трудом держа его в руках, расстрелял второй

самолет, наскочивший на бомбардировщик. Только поэтому пилот и штурман

Юрченко остались живы.

Курьин при посадке уже был мертв. До этого боя он был награжден орденом

Красной Звезды, позже представлен к Герою Советского Союза (указа о

присвоении звания пока не было), а за последний бой награжден посмертно

орденом Отечественной войны и зачислен в списки полка навечно.

- Такое зачисление, - сказал Юрченко, - в авиачастях на Ленинградском

фронте, если не ошибаюсь, впервые!

Юрченко рассказывал мне много интересно[г]о о действиях авиации на

Ленинградском фронте.

В частности, описал прибор, который позволяет видеть на экране,

находящемся в Ленинграде, самолеты, взлетающие с вражеских аэродромов,

например с Гатчинского, и следить за их движением в воздухе. Этот чудесный

прибор[1] имеется только у нас и обеспечивает наши города от внезапных

налетов - и днем и ночью. Благодаря ему мы можем встречать фашистские

самолеты до того, как они приблизятся к городу, и - зная, сколько их и

откуда они летят. И можем, имея с нашими самолетами радиосвязь, с земли

наводить их на врага.

Юрченко худощав, как все "блокадники". Говор у него украинца,

медленный, неторопливый, спокойный. И только в серых глазах Юрченко нет

спокойствия, они нервные, как у многих летчиков.

Сегодня мы лежали, загорая, на траве вместе часа три подряд. И из

взятой с собой книги - "Домби и сын" - Юрченко не прочел ни страницы, ну а

я - ни строчки не написал. На животе Юрченко длинный вертикальный шов,

операция прошла удачно, вырезано изрядное количество кишок, но чувствует

себя он хорошо. Бок и спина испещрены шрамами - вынуто четыре больших

осколка. Два осколочка и до сих пор гуляют где-то ниже кишок в животе.

Чувствуется, что он не прочь бы отдохнуть подольше. Но, должно быть, скоро

вернется в строй - он может летать.

Вчера я заходил в палату Юрченко. На спинке стула

[1] Речь шла о еще мало известном в ту пору радаре.

висела его гимнастерка, на ней - Золотая Звезда, орден Ленина, Красного

Знамени, Отечественной войны I степени, медаль "За оборону Ленинграда".

В клубе госпиталя был концерт. Исполнителями были дети 17-й средней

школы - много девочек, несколько мальчиков. Читали стихи, танцевали, пели.

Раненые летчики аплодировали особенно энергично.

Мальчики были очень серьезны и строги. Лица их, если

приглядеться, -конечно, не детские: усталые, изможденные, бледные, слишком

серьезные, даже насупленные. Не такими должны быть дети! Девочки -

непринужденней, естественней, и в их лицах этой некоей "блокадной

скованности" незаметно. Но тоже - бледны.

Смотришь на них и думаешь: как запечатлеваются в их памяти эти годы?

Как будут они вспоминать все это через тридцать - сорок лет?

15 июня. 11 часов утра. Госпиталь

Опять сижу в садовом кресле, в саду. Уже с час, как идет обстрел

города, беглым огнем. Пишу это - а снаряды свистят и рвутся непрерывно, по

нескольку в минуту. Ложатся где-то недалеко, за два-три квартала,

разрывы -оглушительны. Слышится двойной звук: сначала удар, потом грохот и

раскат разрыва.

На поведении людей в госпитале этот обстрел не сказывается никак. Лежим

на своих койках, читаем, не замечаем обстрела. Летчики в столовой играют в

шахматы. Сестра принесла обмундирование одному из моих соседей по палате:

"Звонили, что через час за вами приедет машина. Вот вам одежда!" Сосед

сегодня выписывается из госпиталя.

Заходила санитарка Тоня делать уборку, неторопливо прибирала палату,

была спокойной, веселой, какой я вижу ее всегда.

В 11 часов 50 минут разнеслись свистки, гудки и сирены воздушной

тревоги, при продолжающемся с той же интенсивностью обстреле.

Но в небе - ярко-солнечном, синем - ничего, кроме множества кучевых

облаков, не видно. Пять летчиков сидят направо от меня на скамейке,

загорают, болтают о чем-то своем. Другие, на носилках, положенных на траву,

читают. Летчик в белой пижаме, с накрученным вокруг головы полотенцем,

медленно, на костылях, подходит к нам. У него ампутирована нога. Говорит:

- Товарищи, вы что не уходите? Тревогу слыхали? Все смеются.

Здоровенный парень, у которого левая

рука в гипсе, отвечает с задором:

- А мы ушли! Сюда!

... В 12 часов 15 минут обстрел прекратился и одновременно прозвучал

сигнал отбоя воздушной тревоги. А летчики отбоя и не заметили: они спорят,

ругаются полусерьезно: истребители с бомбардировщиками. Последние обвиняют

первых в том, что те плохо их прикрывают, уходят от них... А истребители

обижаются, горячатся, доказывая, что бомбардировщики говорят ерунду.

Юрченко завтра, 16-го, выписывается из госпиталя. Получает санаторий

еще на полтора месяца.

Крепкие люди

16 июня

Рядом со мной на больничной койке лежит и читает, с утра до ночи читает

книги человек богатырского роста, здоровяк, чей могучий организм справился с

надвигавшейся было гангреной. Весь обмороженный, с отмороженными ногами,

этот человек, пролежав в госпитале два с половиной месяца, можно сказать,

совсем уже выздоровел, лишился только пальцев на ногах - пальцы пришлось

ампутировать. Волосы над его нахмуренным лбом изогнулись стоячей волной, в

них, кажется, есть своя сила, не дающая им упасть на лоб. Уши у этого

человека без мочек, сходятся книзу на нет, врастая конусом, - я таких ушей

никогда не видел. В лице его есть монгольская широкость, раздвинутость скул,

но они не выдаются. Если б его облечь в одежду ламы, то только по

светло-голубым глазам можно было бы узнать, что он русский.

При мне он уже прочел "Петра Первого" А. Толстого и роман Вальтера

Скотта, теперь взялся за "Домби и сына".

Он как-то вскользь сказал мне, что мать была права, уговаривая его

учиться ("Теперь вот пригодилось бы!"). А он ленился, не закончил даже

начальную школу. "А теперь хоть чтением надо нагнать! Сколько можно, буду

читать!"

Этот человек, защитник Ленинграда, никогда не видел города, видел лишь

разрывы зенитных снарядов, прожектора, воздушные бои над городом,, и сейчас

в окно видит только густой ярко-зеленый сад. Но он сумел рассказать мне, как

"по дугам трассирующих" поднималась, росла его ненависть к гитлеровцам,

осаждающим Ленинград.

Зовут его Иван Андреевич Муравьев.

У нас там, в селе Кудара, на берегу Байкала, фамилии - по кварталам. К

примеру, в заречном квартале - все Ключаревы, а где я рожден - Муравьевы,

немало десятков Муравьевых нас, село-то на две тысячи дворов!

Как же вас различают?

По дедам зовут, по прозвищам: Муравьев Селифоновский, Андриановский...

А как письма доходят?

На колхозы шлют, а уж там разбираются. У нас в колхозе если десяток

других фамилий замешался, не больше, а то все - Муравьевы!.. Ну, сейчас-то

все разошлись по армии... Придет письмо с фронта товарищу Муравьеву... Кому?

Всем колхозом читают!..

А здоровье откуда такое?

И сызмальства здоров, и в Норильске жил, сгущенное молоко брал ведрами.

Не у всех есть деньги выкупить. А ты дашь сотнягу, за целое ведро. Белый

хлеб помакаю, и сыт!.. Питание у нас там хорошее, завоз летом по Енисею

караванами. Ну, зимой, конечно, сообщение только самолетами, ими же и металл

с комбината увозят... Норильск - сто километров от Енисея, между двух гор.

Кругом, если влезть на эти горы, высота восемьсот метров, без края тундра

видна, вся сплошняком в озерах. Вечная мерзлота. За лето оттаивает

сантиметров на семьдесят - восемьдесят в глубину. Болото. Комары...

А как с Байкала в Норильск попал?

В войсках НКВД взрывником работал. "Единую книжку взрывника" в

Норильском комбинате мне выдали на право производства открытых взрывных

работ. Взрывал котлованы в скале. Когда до войны приехал, в Норильске было

два дома: дом управления комбината и дом НКВД. К отъезду моему - весной

сорок второго года напросился я в армию, выехал, хотя, как и все, был

бронирован (всего выехало нас две тысячи человек, по доброй воле, на

фронт)... Ну, говорю, к отъезду моему вырос город, каменные дома, улицы,

театр, огромный завод-комбинат, кирпичные и другие подсобные заводы, свой

гипс, своя известь, нашли и свой цемент. Работали заключенные. Многие

выдвинулись, стали стахановцами, есть награжденные... Вначале-то, конечно,

была цинга, потом ликвидировали... Электростанция выросла, еще завод, да

все - куда, разве перечислишь!..

С июля 1942 года Муравьев стал сапером на Ленинградском фронте: "Лазил

впереди пехоты".

- Раз, когда сапером работал... Втроем... Вышли из траншей, ползем

полем. А оно все простреливается. Доползли до куста, сели. Хорошо, солнечный

день! Сидим, отдыхаем, закурили. Немец заметил дымок, открыл минометный

огонь. Мина ткнулась впереди, мы сразу вперед, маленький окопик тут был -на

троих как раз... И только залегли - мина ударилась в куст, где мы сидели.

Разрыв - и ни куста, ничего! Кругом стали разрываться мины, нас землей

осыпает, забросало. Одному маскхалат пробило осколком, а обошлось: все живы.

Пули вот ничего! Если б каждая пуля убивала человека, на земном шаре

живых давно не было бы!.. Сколько их пролетает мимо тебя и не зацепляет!..

На пули не обращаешь внимания. Мина - хуже всего. Во-первых, воет, так и

ждешь: вот-вот тебе на голову упадет, от нее не укроешься. На нервы

действует. Лежишь, одна только мысль: или скорей бы кончилось, или уж чтоб

прямым попаданием... Снаряд? Как сказать!... Вот, к примеру, ползем по

открытому полю, втроем. Красная трассирующая пуля - противотанковая, Бофора,

что ль? - ткнулась в землю меж нами. И вслед - обстрел снарядами. Залегли,

сунул голову между болотных кочек, больше укрыться негде, рвутся и спереди и

сзади, всего осыпает землей. Только отворачиваю лицо: справа разрыв -

отворачиваю лицо влево; слева разрыв - лицо вправо. Немец кинул штук

двадцать... Поползли дальше, тут шоссе, опять замечены, опять налет

артогнем. Легли в канаву, у обочины шоссе. Лежим впритык, голова одного к

ногам другого. Я, Муравьев, задний, - обхватил ноги товарища, сунул под них

голову. Снаряд разорвался сзади, в самую канаву попал. Я и тот, что передо

мной, - целы,

а переднего убило: чуть задергался и замер, только кровь хлещет

фонтаном. Снаряды и по шоссе и вокруг. Переждали мы, перебежали шоссе. И

опять тут мысли: только б не ранило, скорей бы прямым попаданием накрыло!

Все это происходило под Колпином летом прошлого года, на участке против

Красного Бора. Обстановка тут, под Колпином, конечно, тяжелая. В пятидесяти

метрах от немцев гладкое поле. Пули свистят, летят потоком; ползешь, - надо

окопаться. Ползешь и помнишь: так и командир предупреждал: "Как хочешь, а

должен окопаться... Только там жизни нет... Смотри!" Это в тот раз, когда я

пополз с тремя. Лежа начал маленькой лопаткой копать, сначала, чтобы голову

укрыть, потом, на боку лежа, себя прикрыть. Поток пуль, сантиметрах в пяти,

над телом перелетает, впивается в землю, уже набросанную. Разрывные пули!

Слышно: тут же выстрелы и сразу за ними звуки разрывов; и всего обсыпает

песком - лицо, руки; все работают, начинает получаться бруствер, уже закрыли

тело - стало легче; затем выше, уже можно приподнять голову, еще выше, можно

сесть. Пули продолжают лететь, но уже не опасны. Врываясь в землю, наткнулся

на труп; и его - в бруствер, на доски когда-то здесь бывшего пола (дом тут

когда-то был)...

Вскоре Иван Муравьев по собственному почину перешел в группу

дивизионной разведки. В группе сначала было семнадцать человек.

- В Норильске я много пил. А вот тут уже водки с собой не брал

никогда... Да и нельзя, - разве станешь пить, когда в разведку или за

"языком" пойдешь? Вернулся, - другое дело! Тут тебе двести граммов нальют и

еще столько же добавят - пей, потом отсыпайся. Душа радуется - задание

выполнил!

Муравьев рассказывает, как ходил в разведку зимою:

- Автомат обматываешь бинтом. На себе две противотанковые гранаты,

две-три лимонки и две-три бутылочных. Лимонки нельзя бросать на гладком

месте: поранишь и себя; но зато из-за укрытия они - "крепче". Когда ползешь,

противотанковая граната на веревочке, на шее, прочие - за поясом или на

ремне (если не подготовлены к бою). А подготовив, ползешь: в одной руке две

гранаты, в другой - автомат. Автомат стараешься в ход не пускать, потому что

пламя из ствола выдает тебя... Чтоб хорошо замаскироваться, халат должен

быть очень белым и чистым. Лицо опускаешь вниз... Вот ежели кашель... как

поступить, если одолевает кашель? Сунешь морду в снег, набьешь рот снегом,

глотнешь - ну вот, способствует, отнимает кашель!.. Или уж, если не

удержался, - варежку расправишь, обведешь оборкою рот и - тоже лицом в снег.

Тогда кашлянешь - звука не слышно...

Последний раз Иван Муравьев был в немецком тылу в марте, в районе

Красного Бора. Отправили его вдвоем с лейтенантом на самолете, ночью оба

спрыгнули с самолета на парашютах, километрах в пяти за передним краем. Оба

были одеты в немецкую форму, хотя немецкого языка и не знают. Были в

сапогах, с автоматами, наганами и гранатами. Продуктов имели на три дня,

медикаментов и водки с собою не было, хотя в такие рейды разведчикам и

полагается выдавать ("Плохо организовали посылающие!").

Муравьев на самолете летал впервые в жизни и прыгал тоже впервые.

Приземлившись ночью на болото, Муравьев потерял каску, остался в подшлемнике

и в немецком кепи. Из четырнадцати дней, проведенных в тылу врага, восемь

дней голодали, питались только клюквой.

Надо было пройти через линию железной дороги. Прошли под мостом,

оказались в центре деревни. Тут шли вдвоем ночью по улице. Дошли до

перекрестка, надо было налево, туда и взяли. Наткнулись на двух

часовых -здесь в избе оказался какой-то штаб, над избой виден был узел

проводов. Часовые крикнули "хальт" и наставили штыки. Лейтенант автоматом

скосил обоих и - бегом, Муравьев за ним. Немцы вскочили, стрельба,

переполох... Муравьев - за лейтенантом. Забежали в какой-то двор, здесь

оказались лошади, шалаш, в нем куча солдат. Швырнули гранату и бегом опять.

Ушли в пустырь, на болото, скрылись в лесу...

Потом блуждали по лесу. Лес вдруг ожил, начали бить немецкие зенитки по

нашим пролетавшим самолетам... Когда стало светлеть, вокруг наших

затаившихся разведчиков оказались орудия вражеской батареи. Пробрались между

двумя орудиями, вышли на дорогу. На перекрестке - пушки, повозка с

боеприпасами. Навстречу, услышав русскую речь, - безоружный немей. Он

крикнул "хальт!". Решили, что бить его нельзя: шум будет. Перебежали дорогу

и - в лес. И сразу по всему лесу застрочили автоматы. Ушли...

- Мой лейтенант, - говорит Муравьев, - оказался слабым. Вначале я все

делал, как он скажет, потом вижу: слабый, стал действовать сам. А уж

лейтенант ползет за мной и повинуется. Когда человек слабый, это сразу

чувствуется. Например: идем по лесу, где-то бьет немецкая минометная

батарея. Лейтенант пройдет шагов пятьдесят, остановится, прислушивается. А

чего прислушиваться? Ясно слышно, что до батареи еще с километр. Надоело мне

так идти, смело пошел вперед, лейтенант сзади идет, останавливается,

ругается: надо, мол, послушать...

Или так: вышли к немецкой дороге из леса. Немецкий часовой заметил,

закричал. Лейтенант сразу бросился в лec бежать, и бежит, ломая кусты, треск

поднимает ужасный, как медведь... Раз он побежал, конечно, пришлось и мне...

Остановились за полкилометра, и стал я его ругать: "Ты, что ж? Будто тихо

нельзя было отойти, без шума?"

У меня, - говорит Муравьев, - характер, что ли, такой? Чем больше я

увижу преград, тем злее... И прямо на них иду. Когда злым сделаюсь, ничего

не боюсь. Словно камень внутри ляжет, давнет, и тут уж все равно: идешь со

злобой куда надо... Никакого страха я тут не знаю...

Муравьев рассказывает, как, разведав все, что было нужно, он с

лейтенантом выбрался из тыла врага:

- А вышли как?.. Наша артподготовка была. Сели под елкой с низкими

ветвями. Ночь. Опять думаю: скорей бы прямым попаданием или скорей бы

выбраться: все, [то надо, кругом разведали... Тут немецкий огонь и наш

огонь. Разрывы кругом, осколками изломало все ветки. Шелохнуться нельзя, в

темноте ничего не понять. Крики: "ура!". Свои? Или немцы подделываются?

Артогонь кончился, пошли. Наломанные стволы деревьев, мы забрались под них:

кругом - люди, немцы забирают трупы... Еще до этого мы обнаружили, что тут

есть и трупы русских, - значит, наши действительно ходили в атаку. А

обнаружили мы так: прежде чем забраться под завал, мы вышли с тыла на

землянку, бросили две гранаты, побежали, хоть и отощалые, вот увидели трупы

русских. Кругом началась стрельба, после наших гранат, тогда забрались под

сосны. День здесь. Ночь, - шли дальше. Бруствep. Русские голоса. Землянка

(оказалось; КП батальона). "Можно зайти?" - зашли. Наши от вида "фрицев"

остолбенели. Но разобрались (были, оказывается, предупреждены), приняли

хорошо. Тут почувствовались мои ноги. Боль, - отморожены. Зашли в землянку,

сообщили в штаб дивизии, за нами выслали бронемашину. В штабе сообщили

данные. Отсюда с подполковником на легковой машине меня - в Ленинград, прямо

сюда в госпиталь, в больницу имени Свердлова. Подполковник заявил приемному

врачу: "Фрица привел!" Тот: "Не буду принимать фрица!" - "Да это наш!... Ну

смех!.. В марте это было, с марта и лежу здесь!

... На четвертый день моего пребывания в госпитале к Муравьеву пришел

его приятель, старший сержант Иван Туровец, с которым Муравьев был в одном

взводе. Вместе зимой за "языком" ходили.

Иван Туровец - сибиряк, из города Канска Красноярского края, двадцати

одного года от роду, прекрасный экземпляр человека - здоровый, грубой

русской красоты богатырь. Чуть вздернутый нос, умное открытое лицо,

превосходные зубы, карие глаза, светлые волосы. И в поставе головы, и в

ясном, честном взоре, и в выражении лица - смелость, воля, мужество. Такой

человек не испугается, не смалодушничает, не предаст. На его

гимнастерке -орден Красного Знамени и Отечественной войны 2-й степени. Он -

разведчик, лазутчик, из той же группы дивизионной разведки. В этом году

трижды забрасывали его в немецкий тыл, и он выходил с ценными сведениями.

Последний раз - с месяц назад - на самолете-бомбардировщике вдвоем с

товарищем был отвезен за Тосно, сброшен в бомбовый люк ночью, приземлился на

парашюте в болото, восемь дней шел из тыла. Шел с товарищем (в

предшествующем полете тоже был вдвоем, но товарища потерял при посадке на

парашюте, тот сел в другом месте, и друг друга они не нашли). В этот раз шли

по болотам в лесу, кое-где по дороге. Ближе к Тосне оказались в месте, столь

насыщенном немцами, что уцелели чудом. В задачу входило поймать кого-либо из

гражданского населения, расспросить. На какой-то лужайке натолкнулись на

двух немцев, скрыться было нельзя, разошлись в открытую (были в немецкой

форме), немцы не обратили на них внимания.

А самолет сбросил их неточно, не за Тосно, а значительно восточнее.

Поэтому, когда возвращались, вышли

зачала к Неве. Определились по ней, пошли назад, чтобы выполнить

задачу: пройти от Тосно к Красному Бору, Сами удивляются, как удалось им

пройти через линию фронта: белой уже ночью проползли между двумя немецкими

пулеметами, стоявшими в десяти метрах один от другого. Если б кто-либо из

немцев привстал, непременно заметил бы их. Но проскользнули незамечнными.

В группе дивизионной разведки, в которой было семнадцать человек,

осталось - как сообщил Туровец - только четыре человека, остальные побиты.

Муравьев и Туровец долго беседовали между собой, Из нескольких фраз,

сказанных ими в спокойном раздумье: "Пойдешь скоро?.. " - "Вот кончатся

белые ночи, Пойду". - "Еще нацепишь?" - кивнул Муравьев на ордена. "Тут либо

пан, либо пропал!" и т. п., я понял: Туровец отлично сознает, что всего

вернее оба они погибнут.

Грустно смотреть на такого парня, знать, что почти нет шансов у него

дожить до конца войны. А какой парень!

Понимает свою участь, конечно, и Муравьев, который пока вот легко

отделался - ведь и ему скоро идти в бой: и без пальцев на правой ноге,

ампутированных после обморожения, он годен для любого дела!

Но что примечательно: все сознавая, готовые к любой доле, они не

считают дней или месяцев, пока еще милостиво даримых им фронтовою солдатской

судьбой. Ничто не мешает им оставаться веселыми, ощущающими радость

полнокровного существования. О том, что судьба их почти предрешена, они

говорить не любят.

Опять в ДКА

17 июня. Вечер

Сегодня с прежним диагнозом: "обострение хронического аппендицита" я

выписался из госпиталя и - на шине в ДКА. Отсюда сразу же, к двенадцати

часам дня, явился в Союз писателей, где был сбор всех награждаемых медалями

"За оборону Ленинграда".

В большом зале Дома имени Маяковского медали вручал председатель

райисполкома Горбунов. В президиуме находились Тихонов, Инбер, Прокофьев,

Лихарев. Всего было выдано около сорока медалей. И вот на моей гим-

настерке с правой стороны висит на светло-зеленой ленточке с

темно-зеленой полоской медаль, которую мне не заменил бы никакой орден!

После выдачи медалей состоялись просмотр кинофильма "День войны" и

затем - нечто вроде небольшого банкета с пивом: котлеты, бутерброд с красной

икрой и бутерброд с семгой, манник с урюком, компот и пирожное.

Тут же радиокомитетчики мне сказали, что по требованию горкома партии

Радиокомитет представил в горком тов. Маханову двадцать восемь

рассказов -лучших из того, что шло в эфир за два года. Не скрою: приятно

было услышать, что восемь из этих рассказов - мои.

Приятно мне также, что некоторые из моих рассказов, помещенных в

"Звезде", читаются кое-где в школах, на выпускных экзаменах...

18 июня

Работал до трех ночи. Сегодня днем сдал рукопись книги рассказов под

названием "Сила Победы" в Гослитиздат. Объем - девять печатных листов.

19 июня

Обстрелы - почти непрерывны. Но город великолепен, в свежей густой

зелени и в разливанной яси белых ночей, и в полуденных солнечных

лучах -чистый, прекрасный и такой любимый, что каждый миг пребывания в нем

ощущается как благодать, как суровое, боевое счастье. Хожу по улицам, и

сердце полно, и не мыслю даже, как мог бы я находиться сейчас где-либо в

другом месте.

... "И год второй к концу склоняется, но также реют знамена... "

Эти слова поэта, сказанные во время первой мировой войны, как будто

сегодня написаны!..

21 июня. Утро.

Многое надо мне записать! Об американском корреспонденте, мистере

Шапиро, прилетевшем в Ленинград, встреченном генерал-майором Фомиченко и

кем-то еще. Сей мистер Шапиро вчера весь день осматривал достопримечательные

разрушения в городе - в сопровождении Н. Тихонова и других "штабных

офицеров".

О продолжающемся затишье на фронте, угрожающем и особенно напряженном в

такие дни, как, скажем, наступающая вторая годовщина войны.

Об обстрелах города, - позавчера, например, немцы дальнобойными из

шести батарей долбили по району Кировского завода.

О том, как в начале мая кинооператорами был снят пожар - гигантский и

опаснейший, вызванный на складах горючего обстрелом и бомбежкой. Пожар, к

счастью, удалось локализовать!

23 июня

Вчера - вторая годовщина войны. Я ожидал какихлибо неприятных

"ознаменований". Но обстрела не было, и были только три воздушные тревоги со

стрельбою зениток по рыскавшим над городом немцам и с быстротечными боями в

воздухе...

В ДКА возвращался на велосипеде во время третьей из этих тревог. Видел

немецкий самолет, за которым гнались наши. И в облаках происходили поиски

врага. И били зенитки.

Погода все прежняя, солнечная. Весь день сегодня город под обстрелом.

Доносятся гул канонады и отгулы разрывов. Только что закончил работу над

рассказом, - дал за последние дни рассказы в Радиокомитет и в журналы - в

"Звезду", в "Ленинград". Слал материалы в ТАСС...

А вот сейчас половина двенадцатого ночи, зажег я электрический свет, но

окна раскрыты. Только что ушли от меня Борис Лихарев и Елена Рывина,

поговорили с час о том о сем - о лете, о Тихонове, о войне, о напряженном

затишье на всех фронтах (какое скоро, наверное очень скоро, сменится грозою

боев); о том, как будут выстроены заново Сталинград, и Одесса, и Севастополь

и как они будут непохожи на прежние эти города; о родных, с которыми все мы

в разлуке. О Балтике, о катерах и пароходах, что ходят под яростными

обстрелами. О воздушных боях. Обо всем, о чем говорит весь народ и, в

частности, говорим мы, ленинградцы...

И вот они ушли, а я остался один в этой казарменной комнате, где стоят

семь коек и пять столов и где теперь чаще всего я один, потому что

Дымшиц -на фронте, а Никитич в последнее время где-то пропадает, а другие

все живут по своим квартирам.

Ленинград, Марсово поле. 1943 г.

Размышляю о ленинградских писателях. Как бы мы лично ни относились один

к другому, всех нас связывает общая судьба - ленинградцев, она развивает и

укрепляет в нас дух товарищества и взаимопомощи. Все мы живем, не зная

своего завтрашнего дня и даже ближайшего чaca. Все привыкли к этому и

считаем это для себя нормальным бытом. Почти все мы оторваны от родных и

близких и, конечно, тоскуем о семьях. И нас, писателей, здесь так мало.

Работа наша - нужна, нервы у всех укреплены волей, каждый тихий день

воспринимается нами как подарок, а "шумные" дни давно уже никого из нac, как

и вообще никого из ленинградцев, не будоражат. Мы связали себя с

Ленинградом, своей любовью к нему, и будем с ним до конца, до победы, что ни

пришлось бы нам пережить на пути к ней.

... Вот со двора кричат, велят замаскировать окна. И одно за другим они

затемняются, и я тоже опустил синюю бумагу на все четыре окна квартиры...

24 июня. День. Летний сад

Тихо. Только где-то за облаками гудит самолет. Да издалека доносятся

отдельные залпы орудий. После ожесточенного обстрела города, который длился

все утро, сейчас опять спокойствие.

Зеленая травка с газонов Летнего сада переплеснулась на большую аллею,

лишь посередине аллеи - серый, гладкий песок. Так мирно в Летнем саду,

запущенном, но тем более не городском в эти дни, что душа отдыхает. Я заехал

сюда на велосипеде и сижу на скамейке в одиночестве, на жарком, бьющем

сквозь листву солнце. Я не был здесь ни разу за два года войны. Только на

днях Летний сад открыли для посетителей. Но в нем и нет почти

никого, -несколько женщин на скамеечках, одинокие, читают книги. Их мужья,

наверное, на фронте, или у них уже нет мужей? Вдоль Фонтанки полоса сада

отгорожена колючею проволокой, там, за проволокой, вижу краснофлотцев. Один

обедает за трехногим столиком, другие загорают, лежа на траве. Стоит

палатка.

Весь сад - в аккуратно разделанных грядках, зелень овощей уже проросла,

свежа. Белый круглый павильон

забит только что скошенным ароматным сеном. Домик Петра закрыт,

заколочен.

В пруду купается детвора. Вдоль Марсова поля, наполняя сад шумом,

изредка проходят трамваи, беспрестанно мчатся грузовики.

А на Неве - сквозь решетку ограды видны военные корабли - в сетях,

замаскированные, ощеренные в небо зенитками. В саду зениток нет, только

заросшие травой щели укрытия, везде, среди огородных грядок... Здесь, в

саду, отдохновенно и хорошо.

Час назад был я на телеграфе, отправил материал в ТАСС, телеграмму в

Ярославль, моим, и другую - в Ташкент, А. Ахматовой: "От всей души

поздравляю с награждением Вас медалью "За оборону Ленинграда"...

Мой час

26 июня. Квартира на канале Грибоедова, 9

Удивительные дела происходят на свете! Я сижу за моим старым

знакомцем - круглым столом, покрытым белоснежною скатертью, под яркой

электрической лампочкой, в желтой комнате "надстройки" - комнате столь

идеально чистой, будто она прибрана руками любящей женщины. Тикает зеленый

будильник, в данную минуту он показывает без двенадцати час. Я пью крепкий

чай из той, памятной мне, с розовыми цветочками, чашки. Я только что поднял

синий бокал вина за самого близкого мне человека, за здоровье отца, сказав

свой тост вслух. Передо мною бутылка вина "Акстафи", Азсовхозтреста, только

что открытая. Я откусываю кусочек белой галеты, взяв ее не с какого-нибудь

газетного, лежащего на столе клочка, а из большой, памятной мне пиалы.

Сижу за столом, обнажен до пояса, и мне тепло, привольно, нет

необходимости быть в полной форме, при пистолете, как сидел вечерами до сих

пор в ДКА. Курю "Беломорканал" и только что вволю наелся пшеничной каши,

которую сварил сам на электрической плитке, поставив ее на мой старинный

бамбуковый столик, - и часть несъеденной каши даже осталась на утро. Желтую,

чисто вымытую стену украшает сюзане. А в соседней комнате, на тахте,

приготовлена постель - белейшие простыни, пуховая подушка...

Я так отвык от этого, так это необычно, что в душе моей праздник.

Отдыхать приходится редко, и праздничных дней у меня совсем не бывает, а

так, чтоб на душе был праздник, - этого давно уже я не ощущал. А

сейчас -ощущаю. У меня есть дом (два года у меня его не было!), и сейчас я

дома, сам с собою, один, но, кажется, я почти осязаю незримое присутствие

близкого мне человека! За окнами, на которые опущены синие маскировочные

бумажные занавеси, - канал, ночь, белая ночь - и тишина, абсолютная тишина,

какая у нас тоже бывает редко.

Конечно, если разобраться глубже - есть многое, что "не то"... Тишина -

обманчива, и в любую минуту может нарушиться. Квартира эта - не та, а

другая, еще не обжитая мною, предоставленная мне взамен моей, разбитой

тяжелым снарядом. Только сегодня, провозившись, протрудившись до крайней

усталости, до таких болей в боку, что и сейчас встать из-за стола трудно, я

обрел это новое жилье, перетащив сюда всю уцелевшую простреленную осколками

мебель и пока все самые необходимые вещи... В третьей комнате - склад чужих,

запечатанных комиссией вещей. Водопровод ни в ванной, ни в кухне не

действует. А главное, самое главное: я один, как все эти два года - один,

мне так надоело быть одному!

Мне чудится голос: "Конечно, ты мечтатель и фантазер! Конечно, это

только какой-то необычный час в твоей жизни, в котором войны будто и нет!"

Но этот час - "мой", я так хочу быть убежденным сию минуту, что в этой

комнате я не один, что не я сам, своими руками (вместе с работавшей за

продукты питания старой дворничихой) добился сегодня чистоты, опрятности,

порядка в доме... Конечно, открыть бутылку вина я могу не каждый день, может

быть, только раз в несколько месяцев, а сварить кашу - только из того,

привезенного мною из Ярославля килограмма концентратов. Но вот пью в данную

минуту белое вино и опять поднимаю тост за отца!

Иногда бывает все равно: иллюзия или действительность! Хорошо, что

даром воображения я могу доводить мои иллюзии до степени реальности! Нужен

лишь добрый, хороший, убедительный повод. Такой повод сегодня - первый за

полтора года вечер в моей квартире!

Я знаю, - завтра этого ощущения, того, как я воспринимаю сейчас этот

мой первый вечер в новой квартире, не станет. Наша обычная, фронтовая,

суровая, не оставляющая ни минуты на отдых и на мирное состояние духа жизнь

вновь возьмет свои права. Повернется магический ключик, которым, как в

детской сказке, жизнь вдруг претворяется в волшебство, - повернется, щелкнет

и вернет меня в будни.

Пусть!.. Наши солдатские будни - суровы, но мы вправе ими гордиться:

они наши, неповторимые, ленинградские!..

Обстановка в городе

2 июля. Канал Грибоедова

Звук возникает, набухает, лопается - короткий раскат. Все это - не

больше секунды. За ним - другой, третий. Таковы звуки обстрела города,

который идет сейчас. Промежутки между звуками - полминуты, минута...

Последнее время несколько дней подряд была полная тишина, и вдруг

день -безмятежно тихий - был нарушен десятком таких частых разрывов, будто

посыпался горох. И опять стало тихо - до ночи. Два снаряда угодили в уже

разрушенный авиабомбой дом на углу Невского и канала Грибоедова. Такие же

короткие воровские налеты были сделаны и на другие районы города. Два

снаряда попали в здание Фондовой биржи. Николай Тихонов сказал мне, что два

других разорвались рядом с его домом...

Мне передали рассказ одного из пленных

гитлеровцев -голландца-перебежчика. На позиции тяжелой дальнобойной

артиллерии, где немецкие офицеры томились от безделья и скуки, приехала

погостить любовница командира полка. Пообедала, крепко выпила... Чем

развлечь сию особу так, чтоб пощекотало нервы?.. "Хотите обстрелять

Ленинград?" Везет ее к дальнобойному орудию, заряжают, суют сей даме в руки

шнур. Хмурясь, полупьяная, она тянет его - раз, другой, третий, пока рука не

устала. Снаряды летят в Ленинград. Разрываются. Убивают детей и женщин.

После этого похотливая любовница уезжает со своим рыцарем на его тыловую

квартиру.

5 П. Лукницкий

Бывает и проще: опасаясь быть засеченным, какой-нибудь бронепоезд,

выехав на позицию, поспешно, бегло швыряет десяток снарядов - и сразу же,

полным ходом, назад.

... А вот сейчас бьют солидно, уже с полчаса.

Окно мое, выходящее на канал, раскрыто настежь. За

каналом -четырехэтажный дом, крашенный желтой краской. Окна во всех его

этажах зияют, другие забиты фанерой, только в некоторых стекла уцелели. Они

с начала войны перекрещены полосками бумаги, - теперь никому и в голову не

пришло бы наклеивать на стекла полоски бумаги, разве они помогут? За

разбитыми окнами из темноты комнат выступает мебель. Вот стул, у самого

подоконника. Он недвижим давно. Квартиры брошены. Обитаема только одна - во

втором этаже: четыре окна застеклены недавно, в одном, за распахнутой

форточкой, видна чистая подушка. А под воротами во дворе сидят двое, читают

вместе большую книгу... Над крышей дома - серое небо, тучи. Несколько дней

уже тучи, и холодно, и совсем не похоже на лето. Многие ходят в плащах, иные

командиры - в шинелях. Жаркие июньские дни миновали.

... И все же, если не считать редких обстрелов, - в городе тишина.

Тишина и на фронте, повсюду. Некий мирный период войны, конечно, - период

напряженной подготовки с обеих сторон к неминуемым схваткам. Почти

сравнявшееся с германским техническое оснащение Красной Армии, ее явное

усиление и моральное превосходство не могут не пугать Гитлера. Немецкий

генералитет, кажется, начинает постепенно "оттирать" его от командования,

ему не так уж просто бросить свои армии одним своим словом в новые авантюры,

коих после Сталинграда и Африки все, кто может в Германии мыслить разумно,

боятся. Вот и приходится Гитлеру теперь рассчитывать каждый свой шаг, думать

о коммуникациях, о стягивании крупных резервов, о недовольстве населения

Германии. Думать о неожиданностях, какие непрестанно усиливающаяся наша

армия может преподнести ему. И если наше умное, уже очень опытное

командование тоже тратит драгоценное время на подготовку, то тратит его,

конечно, не зря...

Вот и тишина - пока! Нет затишья только в небесах - авиация и наша и

немецкая действуют. Немцы стараются бомбить все пути подвоза к Ленинграду,

особенно станции и мосты единственной железной дороги и пристани на

Ладожском озере. Заодно тщатся, как запасную цель, бомбить Ленинград. Но это

удается редко и только их отдельным прорвавшимся самолетам.

А над путями сообщения воздушные бои каждый день. Недавно, после

двухлетних - с начала войны - напрасных усилий, немцам удалось разрушить

мост через Волхов. Пострадал, кажется, один пролет. Сейчас мост, насколько я

знаю, уже восстановлен и движение поездов продолжается. В городе да и в

армии о происшедшем на Волхове почти никто не знает.

Вообще болтовни, слухов в городе нет, население давным-давно попросту

не интересуется слухами и сплетнями. Все привыкли к любым военным

происшествиям, все уверены в главном: в победе. Мысль о том, что вдруг да

взяли бы Ленинград немцы, не возникает ни у кого, она представилась бы

каждому такой нелепицей, что вызвала бы только ироническую усмешку. Штурм?

Да, штурм возможен. Начала его допустимо ожидать - даже следует ожидать -в

любой день. Но результат будет плачевный для гитлеровцев! Так мыслят все. А

многие вообще не верят в то, что после сталинградского опыта немцы могут

решиться на штурм Ленинграда...

- А вот наши летчики, - сказал мне вчера Тихонов, - разбили Нарвский

мост, и немцам теперь приходится возить все в Лужскую губу морем, а мы их

долбаем на море, им туго приходится.

Николай Тихонов, как всегда, оживлен, говорлив, охоч до длинных

рассказов. Его все любят, с ним все почтительны и приветливы, и он, конечно,

все это действительно заслужил своими работоспособностью и энергией. Честь

ему и хвала!

Я уже упоминал, что недавно в Ленинград приезжал корреспондент

агентства "Юнайтед пресс" - первый американский корреспондент за все время

войны. Фамилия его Шапиро. Правда, он никакой не американец: в 1926 году он

окончил Московский университет, и, не ведомо никому из нас как, позже

оказался в Америке. Но факт - вещь неоспоримая: он прилетел в Ленинград как

американский корреспондент - агентства, обслуживающего две тысячи

американских газет. Прилетел на "Дугласе", с двумя сопровождающими его

нашими офицерами. Про-

был здесь три дня, улетел. Н. Тихонов и другие возили его по городу,

показывали разрушения, средства ПВО и многое еще, что интересовало его.

Американскому корреспонденту везло. В день посещения им, например,

Кировского района туда не лег ни один снаряд. А накануне туда же легло

шестьдесят... Такая же тишина была и в контрбатарейном полку Витте. Накануне

этот полк подвергался яростному обстрелу несколькими батареями так, что даже

все огороды были искрошены.

Тихонов говорит, у Шапиро создалось впечатление, что город разрушен

наполовину. Сразу это нам кажется неправдоподобным. Но если подумать и

присмотреться, то ведь и действительно, неповрежденных домов, у которых даже

стекла уцелели, в Ленинграде осталось совсем немного! Просто мы привыкли и

не замечаем многого. Да и мало ли таких разрушений и повреждений, какие не

так уж бросаются в глаза!.. Конечно, если судить по цифровым показателям

(кои, естественно, станут гласностью только после войны), город разрушен

весьма основательно.

Внешне жизнь города мало чем отличается от жизни прошлого лета. Еще

больше огородов - даже, например, на груде мусора, образовавшейся на улице

Герцена у разрушенного (а ныне закрытого фальшивой фанерной стеною) дома,

разведен огород! Кстати, на той фанерной стене разрисовывавшие ее художники

вывели, как обычно выводится дата окончания постройки дома, цифру: "1942".

Да, печально выглядит городское "строительство" 1942 года! Фанерная стена,

прикрывающая зияющий провал!

Торгуют магазины, особенно книжные. Прохожие невозмутимы, неторопливы.

Попадаются - правда, очень редко - хорошо одетые женщины. Но, конечно, не

меньше половины всех проходящих по улицам - военные.

Медали "За оборону Ленинграда" далеко не у всех. Я бы на глазок сказал,

что не больше десяти процентов прохожих имеют эти, на зеленой ленточке,

медали. Это в общем немного. После войны, особенно в других городах, люди с

медалью "За оборону Ленинграда" будут попадаться редко, хотя нам,

сегодняшним ленинградцам, и кажется, что медаль эта - массовая. А через

несколько лет в Ленинграде ее редко можно будет увидеть в толпе прохожих.

Тогда опять будут толпы прохожих. В наше время, идя по одной стороне улицы,

всех людей, идущих по другой стороне, от одного до другого квартала, можно

легко и безошибочно пересчитать - всегда окажется не больше двух-трех

десятков. Причем, на таких улицах, как Невский, Литейный... Вот, оторвавшись

на миг от моей записи, специально для проверки этого утверждения, выглянул в

окно. На всем протяжении канала Грибоедова (по противоположной его стороне)

от Невского до собора "На крови" насчитал пятнадцать прохожих. А по этой

стороне - двух. Да на пешеходном мостике - одного. А ведь сейчас середина

дня!..

Овощей в городе пока еще нет. Голодновато. Мне, например, той еды, что

получаю я в столовой ДКА, явно не хватает, даже по количеству, не говоря уже

о калорийности. Ужин и завтрак я теперь приношу домой и съедаю его зараз.

Вчерашние ужин и завтрак вместе едва наполнили небольшой горкой гороховой

каши чайное блюдечко. Хлеба получаю теперь достаточно - 700 граммов (летняя

норма).

Особенно не хватает сахару, - в месяц полагается мне 750 граммов, но

дают его по талонам мелкими порциями, каждую в плотной бумажке, получается

не больше полукилограмма в месяц. Ничего другого сладкого и понюхать не

приходится. В столовой ДКА нам, питающимся, дают еды явно меньше нормы. Все

это замечают, но както стесняются учинить скандал.

Городское население в массе своей также питается плохо - кроме тех, кто

пользуется карточкой первой категории и дополнительной карточкой (то есть

практически двумя нормами первой категории, - сахару, скажем, 1900 граммов,

иногда частично заменяемого шоколадом). Но у гражданского населения есть

возможность прикупать или "приобменивать" продукты на рынке. Нам, офицерам,

и некогда и нельзя ходить на рынок. Я вот даже представления о рынке не

имею. Вчера терапевт, осматривавший меня в гарнизонной поликлинике, искавший

причину непроходящих болей, сказал, что у меня совсем нет жирового покрова,

что я очень худ и несомненно истощен. Это так. Врач рекомендовал мне найти

способы улучшения моего питания. Я усмехнулся.

Много курю. Досаждает постоянный бронхит...

Сейчас - четверть третьего. С полчаса назад обстрел города

прекратился...

Всегда не хватает времени! За июнь месяц я написал и послал в ТАСС

четыре крупных очерка, одну информационную корреспонденцию, два рассказа.

Передал весь этот материал и в Радиокомитет. Окончательно подготовил и вчера

сдал (выверив гранки) в Гослитиздат книгу рассказов и очерков в десять

печатных листов... А кроме того, потратил несколько трудных дней на

приведение в порядок отцовской квартиры, на перевозку оттуда на своем,

восстановленном мною велосипеде нужных мне вещей, на налаживание квартирного

быта... А велосипед мой, приобретенный в 1921 году, валявшийся в разобранном

виде, теперь очень помогает мне - экономит время и силы.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТОЙ АРМИИ

ТЕПЛОХОД No 19.

ОБСТРЕЛ УСТЬ-ИЖОР.

ШКОЛА СНАЙПЕРОВ.

ИСПОЛНЕНИЕ КЛЯТВЫ МЕСТИ.

КОЛХОЗ ИМЕНИ МАКСА ГЕЛЬЦА.

СТОРОЖ ПРИСТАНИ.

В ПРИФРОНТОВОМ ПОЕЗДЕ

(Рыбацкое, Овцино, 55-я армия. 3-6 июля 1943 г. )

Теплоход No 19

3 июля, 6 часов вечера. Ленинград

Борт теплохода No 19 - а попросту, в мирное время, этот теплоход

назывался речным трамваем. Покачивается у пристани "Площадь Декабристов",

перед отходом в Рыбацкое, куда я решил поехать, чтобы побывать в 55-й армии,

у снайпера Тэшабоя Адилова, и в редакции газеты "Боевая красноармейская"

(редактор ее - Досковский).

Над пристанью - Исаакий, на фоне черных грозовых туч. Медный Всадник

закрыт мешками с землей, заделан деревянными щитами, а скала обведена

земляным, сейчас зеленеющим холмом.

В сквере огородов нет, потому что весь он таит в себе блиндажи и

землянки; здесь всюду зенитные батареи. У набережной против Адмиралтейства -

эскадренный миноносец, прикрытый зеленой маскировочной сетью, тянущейся на

берег к деревьям бульвара. Ветер колеблет поднятый на корме бело-голубой

военно-морской флаг. Моросит дождь. Нынче была гроза. И старушка, ожидающая

отплытия, услыхав внезапные раскаты грома, беспокойно взглянула на небо.

Это гроза, бабушка!

А кто их там разберет! - с сомнением сказала старушка.

Вот заработали моторы, и мы пошли вверх. Проходим мимо эсминца, он

выкрашен вдоль в два цвета: нижняя полоса под цвет гранитной набережной,

коричневосерая, верхняя - обычная, стального, военно-морского цвета. Прошли

под мостом, идем мимо Зимнего, обгоняя серую военную моторную лодку, с

распущенным бело-голубым флагом. Против Эрмитажа - ледокол "Ермак" (закрыт

сетями, и не узнаешь!), сторожевой пароходишко, буксировщик, баржа, а

дальше, уже против Петропавловской крепости, - длинный, двухтрубный крейсер,

расписанный желтыми, рыжими, серыми полосами... Нева - сера. Небо - серо.

... Руины дома, одним из первых разрушенного в блокаду, большой

торгово-пассажирский пароход, еще один - двухтрубный ледокол, и мы - у

Кировского моста, по которому ползут два трамвая.

Девушка-кассирша подходит ко мне, берет с меня рубль шестьдесят копеек

и кладет билет на столик, за которым пишу.

Пока мы стояли у "Площади Декабристов", эта девушка вместе со всей

командой обсуждала список - разверстку, по которой часть экипажа должна быть

освобождена от брони и мобилизована в Красную Армию.

... Мы почти не стояли, ни один пассажир не подсел, - отправляемся,

идем вверх по Неве. Сейчас 6 часов 40 минут. Кассирша принесла чайник с

кипятком, заваривает чай. Два дивана составлены так, что образуют отдельный

закуток - мягкую двуспальную кровать. На ней - матрац. Тут живут обе

девушки - кассирша и матрос, тут они спят по ночам. Тут же, на

полочках-сетках, все их хозяйство: чемоданчик, две книжки, полотенце,

противогазы. Кассирша - в синем комбинезоне и синей косынке, матрос - в

ситцевой юбке и плюшевой кофточке.

Против Финляндского вокзала мы подошли к пристани, взяли трех

пассажиров - стройную и хорошо одетую молодую женщину, старого рабочего в

картузе и его пожилую спутницу в ватной куртке. Теперь нас, пассажиров, на

борту пятеро. Идем дальше. Справа - разрисованная башня городского

водопровода, которую немцам

так и не удалось разбомбить, впереди виднеется Смольный, укрытый

надежною маскировкой, а у берега - дровяная пристань. Налево - гранитные

камни набережной, беспорядочно лежащие вдоль песчаного берега в линию, да

две-три заржавленные морские мины, видимо пустые. ... Я разговаривал с

кассиршей, зовут ее Нина, ей семнадцать лет; и с

матросом -восемнадцатилетней Аней, работавшей на Ладоге на этом же

теплоходе. Рассказывала Аня о Ладожской трассе, о продуктах, о партии сыра,

перевезенного с риском для жизни, о своей прежней матросской неопытности

("Не знала, как швартовать в штормы! Теперь - не оторвется!")... А

милиционер рассказал интересную историю о том, как у моста лейтенанта Шмидта

милицией был пойман немецкий шпион, плывший по Неве на двух надутых - одна

над другою - автомобильных камерах. Он лежал между ними, на одну опираясь

грудью, а из другой, прикрытой стожком сена, просовывал голову и руки,

фотографировал берега, заводы и корабли. Немцы спустили шпиона в воду где-то

между 8-й ГЭС и Арбузовом, чтобы он выплыл по Неве в Финский залив, где в

определенном квадрате его должен был подобрать самолет. Нижняя камера

наткнулась на какой-то обломок, была пробита гвоздем, и немец, боясь

утонуть, решил высадиться под мостом, но был замечен и взят...

4 июля. Утро. Рыбацкое

Дождь. Ночевал в редакции "Боевой красноармейской", на койке Бейлина.

Здесь - Литвинов, Вл. Лившиц и другие знакомые...

Обстрел Усть-Ижор

4 июля. Утро. Овцино

Перейдя рано утром понтонный мост, я отправился пешком в Овцино. Но

пройдя километра три, понял, что идти не могу - боль в боку усилилась так,

что труден стал каждый шаг. Засел у будки контрольно-пропускного пункта,

ждал больше часа попутной машины и, наконец дождавшись трясучего грузовика с

какими-то артиллеристами, доехал до Овцина, а там, прошагав еще километра

полтора по грязи, разыскал школу снайперов 55-й армии.

Сегодня воскресенье, снайперы, обучающиеся в школе, отдыхают от

занятий, и их инструктор Тэшабой Адилов, черноглазый, чудесный, красивый,

живой и скромный парень из кишлака Сох, оказался в полном моем распоряжении.

От его симпатии ко мне (кажется, единственному для него на севере человеку,

хорошо знающему не только Среднюю Азию, но даже его родной кишлак), от самой

внешности этого красивого, смелого таджика, его манеры говорить, акцента на

меня повеяло милым мне Таджикистаном. Мы, встретились как старые, добрые

друзья и повели откровенную беседу.

Мы так увлеклись беседой, что не сразу обратили внимание на сильный

обстрел, на разрывы снарядов поблизости. Вышли на берег Невы смотреть. Немцы

ожесточенно били по городку Усть-Ижоры, расположенному прямо напротив нас на

другом берегу Невы. Много приходилось мне бывать под обстрелом, много их я

перевидал за время войны, но такое зрелище было передо мной в первый раз:

сегодня сам я находился в безопасности (по крайней мере, при условии, что

немцам не пришло бы в голову перевести прицел на один-два миллиметра

вправо), а все, что творилось на другом берегу, наблюдал так, будто сам был

в партере и глядел на сцену театра, мрачного, надо сказать, театра, хотя

день разгорался яркий, солнечный.

Весь городок был в дыму разрывов, немец клал снаряды пачками, то ближе,

то дальше, проходя ими вдоль берега по всем кварталам одноэтажных домов. За

домами прятались, от дома к дому перебегали люди - дети, женщины. Снаряд

вламывался в крышу деревянного дома, и вокруг набухал черный клуб дыма. Один

из снарядов влетел в стоявшую у крыльца легковую машину - "эмочку", и она

сразу вспыхнула ярким пламенем. Два снаряда попали в госпиталь. Потом

внезапно над Невой послышался детский, мальчишеский, пронзительный крик:

"Мама, мама, мама, мама... " Все тише, замирая, этот крик стлался над гладью

Невы, пока не замер совсем. Шрапнель рвалась среди домов, и невскую гладь до

середины реки секли врезающиеся в нее, поднимающие брызги осколки... Мы

ждали пожаров, но пожаров не произошло.

Мы стояли на берегу, под нарядно-зелеными березами, - несколько

красноармейцев и командиров, мы смотрели на это с внутренним волнением,

молчаливо негодуя, хоть каждый из нас давно уже ко всему привык. Мы,

взрослые мужчины, чувствовали себя в безопасности, а там на наших глазах

погибали женщины и дети, и мы были бессильны помочь им.

В группе бойцов шел разговор: "Может, из

стодвадцатимиллиметровых?" -"Нет, не достанет: на пятом прицеле - шесть

километров, а тут - семь... " - "Шрапнель тоже... " - "Ижору не обстреливали

с прошлого года... "

Рядом с нами под деревьями тянулись узкие и глубокие ходы сообщения,

траншеи, заросшие сочной травой, где мы нашли бы себе прибежище, если б

врагу вздумалось перенести огонь на наш берег; а там... Мы разговаривали о

том, какие орудия бьют, и сколько их бьет, и с какой дистанции. Снаряды

летели слева, из-за Ивановского, летели, колебля воздух так, что дуги их

полета были не только определяемы слухом, но почти зрительно ощутимы.

Летели, падали и разрывались, а люди за домами в Усть-Ижорах - беспомощные,

в невозможности обезопасить себя - перебегали и жались к стенам домишек.

Там было много жертв, обстрел продолжался более часа. Я не знаю,

сколько людей погибло, ранено и кто именно...

Обстрел еще не кончился, а я с Адиловым опять вернулся в маленький

желтый каменный домик школы снайперов, в кабинет ее начальника, и продолжал,

усевшись за письменный стол, мои записи, и только при особенно шумных

разрывах мы раз или два выглянули в раскрытое настежь, приходившееся с той

стороны, откуда летели снаряды, окно: а нет ли пожара?..

А потом обстрел кончился и беседа наша шла дальше, потом мы вместе с

Адиловым, перейдя в соседнюю комнату, примыкающую к кухне, ели гречневую

кашу...

На Неве, по всей Неве стоят у берегов замаскированные елками, сетями,

деревянными щитами, дровами военные корабли: эскадренные миноносцы,

тральщики, канонерки. Они порою стреляют из своих точных и мощных орудий по

немцам. Но чаще - орудия молчат, и экипажам кораблей скучно.

Школа снайперов

4 июля. День. Овцино

Обрамленные листвою стройных берез, окаймленные ветвистой системой

траншей и ходов сообщения, здесь стоят несколько домиков школы снайперов

55-й армии. Начальник школы - мастер стрелкового спорта, старший лейтенант

Г. И. Гильбо, когда-то учившийся в институте внешней торговли, а потом,

перед войной, закончивший в Галиевке высшую стрелковую школу. Ему,

комсомольцу с 1934 года, от роду двадцать четыре, и сегодня он очень

волнуется: завтра его будут принимать в партию.

Школа образована 2 января 1942 года. За полтора прошедших года эта

школа, ведя занятия главным образом в поле, в условиях, максимально

приближенных к естественным условиям боевой обстановки, подготовила,

вооружила тактическими познаниями многих выдающихся снайперов, - через эту

школу прошли лучшие снайперы Ленинградского фронта. Григорий Симанчук, его

ученик Федор Дьяченко, герой Невского "пятачка" Тэшабой Адилов ъ многие

другие отшлифовали здесь свои боевые познания. Школа стала центром, куда

стекаются все новшества боевого опыта снайперов. Она обобщает все, чем

лучшие снайперы обогатились в боях, и проверяет качество их стрельбы,

направляет их боевую работу в подразделениях, из самородков выращивает

организованные научными познаниями кадры. А в период наступательных действий

весь состав школы выходит в действующие части, чтобы каждый снайпер в своем

подразделении помогал выполнению общих заданий, подавлял определенные

заранее огневые точки, обрабатывал своим огнем передний край противника до

так называемого "момента рывка пехоты в атаку... "

- Характерно, - говорит мне Гильбо, - с начала сорок второго года,

когда наш передний край был очень оголен, а паек был "филькин", а настроение

у многих - удрученным, тогда немец имел инициативу. И подавить эту немецкую

инициативу удалось прежде всего именно нашим снайперам. Немец ходил в полный

рост, снайперы пригнули его к земле. На определенных участках вместо взвода

пехоты становились один-два снайпера, и, вынося любые лишения, они

справлялись с задачей обороны участка. О таких снайперах, как наш выпускник

Федор Дьяченко, знает не только весь Ленинградский фронт, Дьяченко известен

и на других фронтах. Когда он кончил школу, на его счету не было ни одного

убитого немца, теперь на его личном, самом большом среди всех снайперов

счету - четыреста двенадцать гитлеровцев! Повторяю - он один истребил

четыреста двенадцать врагов!.. А сколько у него теперь учеников!..

Во всех подробностях записал я рассказ моего друга Тэшабоя Адилова о

том, как после тяжелого ранения на Невском "пятачке", в стремлении выполнить

клятву мести, которую он дал, хороня на "пятачке" своего друга

Абдували -убить за него сто фашистов, - он сначала стал снайпером, убил сто

четырнадцать гитлеровцев, после сто четвертого немца был награжден орденом

Ленина и не успел увеличить свой счет больше чем еще на десять врагов только

потому, что был переведен в Военнополитическое училище Ленфронта. Выпущенный

из училища в начале этого года Тэшабой, уже в звании лейтенанта, был

назначен заместителем Гильбо и командиром взвода школы снайперов. Каждый

день он обучает свой взвод, занимаясь материальной частью, оптическим

прицелом, измерением дистанций, баллистикой, огневой подготовкой, тактикой,

инженерным делом, маскировочным делом, изучением опыта снайперов...

Больше всего меня интересовало, как, выписавшись из госпиталя в январе

1942 года, начал ходить на охоту и стал опытным, известным всему фронту

снайпером сам Тэшабой Адилов...

Исполнение клятвы мести

4 июля. День. Овцино

Было еще далеко до весны 1942 года, когда на всем полукружии

Ленинградского фронта, от заметенной снегами Невы до Пулковских высот, пошла

среди сражающихся бойцов и командиров молва о снайпере-таджике сержанте

Адилове, который ходит на тот участок переднего края, где фашисты рискуют

высовываться из траншей, и, подстерегая врагов целыми днями, убивает их в

лоб, в глаз или в сердце, куда только захочется послать пулю.

Сложная эта была наука! Шла зима, и, словно никогда не зная юга,

Тэшабой породнился с ней. Его маскировочный халат был безукоризненно белым.

В белый цвет выкрашена винтовка. Ремень к ней был из белой кожи. Смазывал

Тэшабой винтовку незастывающим веретенным маслом, перед стрельбою протирал

ее насухо, и потому затвор у него передвигался легко, отказов в подаче

патрона не было, не случалось никогда и осечек. Стреляя, Тэшабой прижимал

ствол к самой поверхности снега, чтоб окученные морозом пороховые газы не

поднимались предательским облачком. После выстрела осторожно проглаживал

варежкой снег, чтоб не остались на нем черные полосы. И, целясь в

гитлеровца, дышал аккуратно, вниз, помня, что иначе настывшее стекло окуляра

запотеет и, пока успеешь его протереть, цель исчезнет...

Все тайны своего ремесла вызнал и запомнил внимательный Тэшабой. Как

винодел, на вкус устанавливающий крепость вина, так прикосновением пальца к

металлу угадывал он крепость мороза. Чуть-чуть, но ровно на сколько нужно,

увеличивал прицел, когда мороз крепчал; рассчитывал: воздух становится

плотнее, усиливается его сопротивление летящей пуле... Помнил, что,

скрадывая дистанцию, черный предмет на белом снегу представляется ближе, чем

тот зеленый, который лежит рядом с черным. А зеленый кажется ближе, чем

белый... И что бронебойная пуля летит ниже, а легкая - выше. И множество

других заповедных тайн, которые открываются человеку только тогда, когда он

становится мастером своего дела, терпеливым, вдумчивым, не смутимым никакими

загадками...

Бывало всякое... Когда от неуловимых пуль Тэшабоя гитлеровцам не стало

житья, раздобыли они где-то нескольких опытных снайперов, прислали их на

участок, против которого действовал Тэшабой. Был им приказ: во что бы то ни

стало уничтожить "красного дьявола"...

И однажды эти снайперы подстерегли Тэшабоя в его снежной ячейке.

Расположились с трех сторон, выждали, когда он откроет свое присутствие

первым выстрелом, и взяли его перекрестьем на мушки. Только приподнимет

голову Тэшабой - пуля. Шевельнет рукой - пуля. Попробует отползти - три пули

разом зароются в снег.

Продырявили халат, пробили шапку-ушанку. Только лежа ничком, лицом в

снег, не шевелясь, оставался неуязвимым для их пуль Тэшабой.

Мороз был крепким, будто безветрие помогло ему настояться. И решили

враги взять Тэшабоя измором: либо замерзнет, либо ослабеет от голода, либо

подставит себя под пулю вынужденным движением.

Пришлось Тэшабою трое суток лежать неподвижно: вражеские снайперы

прикрывали друг друга огнем, по одному сменялись. А Тэшабой был один и

ничего поделать не мог. Стрелять не мог, да враги и не показывали себя. Есть

мог лишь ночью: раз попробовал днем осторожно протянуть руку за едой,

которая была у него за спиною в сумке противогаза, но гитлеровцы мгновенно

выпустили несколько пуль по его выдвинувшемуся локтю, вырвали клок ваты из

рукава. Обогреться не мог, потому что одним только поеживанием не согреешь

застывшее тело...

Трое суток лежал Тэшабой, трое суток не спал, отморозил руку, думал -в

самом деле замерзнет. А к концу третьих суток понял, что жизни при такой

неподвижности остается в нем самое большее на пять, шесть часов. Иссякали

силы, холод добирался уже до самого сердца, голова кружилась, в глазах

возникали пестроцветные пятна, появились галлюцинации - снег вдруг начал

звенеть и петь, как горная речка в Таджикистане. Виделись абрикосовые сады,

хотелось только покоя - закрыть глаза и заснуть, и Тэшабой ловил себя на

этом желании, сквозь бред понимая, что заснул бы навеки...

И тогда решил, как бы там ни было, ночью уйти, вырваться из незримой

клетки, созданной для него пулями... Собрав все силы и волю, до ночи

поеживался, напрягал и ослаблял мышцы, "в полдвижения" пошевеливал головой,

руками, ногами...

А когда стемнело, выбрал момент между вспышками рассекающих мрак ракет,

вскочил в полный рост, стремглав пробежал назад двадцать шагов и упал...

Фашисты хлестнули по снегу пулями. Еще три раза вскакивал, бросался в

короткие перебежки, распластывался на снегу Тэшабой, прежде чем достиг

узкого рва, который тянулся к нашему переднему краю.

Фашисты переполошились, стараясь настигнуть ускользающую добычу. Ракеты

взвились одна за другой,

грассирующие пули перекрестили свои пунктиры во всех направлениях,

застучал зенитный пулемет. Но Тэшабой уже бежал, пригибаясь, по рву, и хотя

этот ров простреливался продольно очередями зенитного пулемета, свет здесь

все-таки не был сплошным. Тэшабой выбирал моменты между очередями и между

вспышками света, и когда все дуги трассирующих сошлись на рву - он был уже в

семистах метрах от вражеских позиций. Через несколько минут товарищи

растирали его руки и ноги в землянке.

Этой истории простить врагу Тэшабой не мог. На следующий же день он

вновь пробрался к вражескому переднему краю, выследил и убил одного из

гитлеровских снайперов. На второй день убил еще двоих. Следующих не

удавалось уничтожить несколько дней, но Тэшабой дал себе слово, что не

успокоится, пока не очистит свой участок от всех до последнего фашистских

снайперов.

Их оставалось еще два, и целую неделю Тэшабой вел с ними

самостоятельную войну. Он рисковал жизнью каждую минуту, он мерз на лютом

морозе, он почти не ел и не спал. Четвертый снайпер был убит Тэшабоем.

Остался последний, самый неуязвимый. Между его ячейкой и ячейкой

Тэшабоя было всего сто метров. Казалось, этот снайпер может добросить до

Тэшабоя гранату. Несколько раз он опережал Тэшабоя, приходил в свою ячейку

раньше его, и тогда Тэшабой уже не мог пробраться в свою. В такие дни

гитлеровец бил по нашим амбразурам, не давая бойцам проходить там, где

траншея была неглубокой, пресекал всякие действия разведчиков и саперов.

Тэшабой злился, негодовал и, наконец, выбрался в Свою ячейку с

полуночи. На рассвете увидел, что его враг вылез правее, чем всегда, и

занялся рытьем в снегу новой ячейки. Тэшабой хотел бить только наверняка,

долго следил за снайпером, не мешая ему копать снег. Тот вырыл себе

углубление за черным оголенным кустом, навалил перед собою снежный вал,

решил доделать последнее: поправить веточки куста так, чтобы они не попадали

в поле его оптического прицела. Ему пришлось чуть привстать и вытянуться,

чтобы коснуться веток рукой.

Тогда Тэшабой дал выстрел, один только выстрел. Гитлеровец подскочил,

выпрямился как деревянный и

рухнул ничком, поперек снежного вала - пуля попала в глаз.

И прежде чем Тэшабой успел выползти из своей ячейки, фашисты,

разъяренные гибелью своего лучшего и последнего снайпера, налетели на наши

траншеи и блиндажи ураганным артиллерийским огнем. Они положили больше

трехсот снарядов, разрушили бруствер, развалили во многих местах траншею. Но

наши бойцы при первых же залпах успели отбежать в землянки второй траншеи, -

жертв не было, вражеская артиллерия долбила пустое место. Едва налет

кончился, бойцы заняли прежние позиции и приветствовали благополучно

вернувшегося Тэшабоя.

Каждый день после этого, желая во что бы то ни стало отплатить нам за

потерю своих снайперов, фашисты укладывали в наши траншеи по сто, по двести

снарядов, но неизменно страдали только земля да снег. А еще через несколько

дней наше подразделение атаковало вражеский передний край, оттеснило

фашистов на полкилометра и прочно утвердилось там, где они держались восемь

месяцев...

Зима сменилась весною, весна - летом. Тэшабой ходил к гитлеровцам с

группой разведчиков, бесшумно снимал часовых. Ходил за "языком" и приводил

пленных. А больше всего, по-прежнему, ходил на снайперскую охоту и считал

только тех убитых, которых с нашего переднего края видели все; тех

гитлеровцев, в смерти которых Тэшабой не был уверен, он вообще не

считал -такие случаи он называл "браком в работе"...

На том развилке путей, который направлял Тэшабоя к одной из

многочисленных его ячеек, уцелел ствол расщепленной снарядом березы. Тэшабой

срезал на ней кору и принял за правило, возвращаясь с удачной охоты,

помечать на дереве свой успех новой зарубкой; против каждой кратко записывал

на белой бересте дату и как именно убил гитлеровца. А потом сделал рогатку,

писал записочки и, обернув их вокруг палочек или камней, метал эти записки

гитлеровцам.

"Тот, который сегодня умер, - хороший ли ганс был? - писал Тэшабой. -

Не зря ли погиб он? Мы в гости его на советскую землю не звали. Он шел сюда,

чтобы быть выше советских людей? И хотел получить вкусную еду и хорошие

вещи?.. А сегодня вы, фашисты, его

друзья, положите его в землю, он будет ниже всех людей. Мы угостили

его, сделали ему хороший подарок. Напишите в Германию, его жене, что русский

хорошо его угостил... И кто из вас будет следующим, кого мы угостим так

же?.. "

Гитлеровцы свирепели, швыряли мины, строчили из пулеметов. А Тэшабой

смеялся.

Когда он убил сотого гитлеровца, то устроил поминки по Абдували. Все

товарищи приняли участие в этой тризне. Каждый знал в подробностях биографию

того, за кого Тэшабой не устает мстить. Каждый тоже мстил за чтонибудь свое

фашистам, а все вместе воздавали мзду за страдания и горе Родины...

И Тэшабой сказал, что сотни гитлеровцев ему теперь мало, что он их

будет истреблять до тех пор, пока последний фашистский мерзавец не падет

мертвым на последнем клочке освобожденной советской земли.

- А я буду жив! - сказал Тэшабой. - Я всегда перехитрю смерть!

... Июль 1942-го уже согнал с небес белые ночи. Они снова стали

темными, надежно укрывающими бойцов. Стрелковый полк готовился к наступлению

на Красный Бор. Тэшабой решил помочь этой операции своим снайперским

мастерством.

С вечера с двумя напарниками, своими ученикамикрасноармейцами Николаем

Хоровым и Василием Тимофеевым, он пробрался через нейтральную зону,

приблизился на сто метров к вражеским проволочным заграждениям. Здесь три

друга вырыли для себя глубокий окоп и нишу, уходившую в землю штреком,

тщательно замаскировались травой.

На рассвете услышали позади себя шум: наши бойцы готовились к атаке.

Фашисты встревожились, стали высовываться, наблюдать в бинокли, видно было

их и сквозь амбразуры. Можно было бы убивать их наверняка, можно было бы

троих убить одной пулей. Но Тэшабой Адилов сдерживал себя. Зная, что наши

артиллеристы о его рейде не предупреждены, он дождался нашей артподготовки,

укрылся с напарниками в нише... Как только артподготовка кончилась, пехота

устремилась в атаку. Гитлеровцы встретили ее пулеметным огнем. Тэшабой и два

его друга взялись уничтожать одного за другим вражеских пулеметчиков.

Тэшабой убил правофлангового,

стрелявшего из амбразуры, затем левофлангового, выставившего ствол

пулемета поверх бруствера, потом еще двух правофланговых, заменивших

убитого, затем одного, который дал очередь впереди... И пулеметы

замолкли -на двести метров по фронту Тэшабой Адилов прекратил всякий

пулеметный огонь.

Под разрывами мин, под автоматным огнем бойцы пробились к вражеской

траншее. Немцам, однако, удалось отбить нашу атаку минометным огнем. Пехота

отошла, взяв пленных, трофеи, документы. (Такие неудавшиеся наступательные

действия подразделений у нас, признаться, часто потом именуются "разведкой

боем". ) Тэшабой, Хоров и Тимофеев не вышли из своего окопа. Теперь

снайперским огнем они прикрывали отход пехоты, стреляли по врагам на

выбор... Это могло обойтись им дорого, они это знали...

Тимофеев выдал себя, нечаянно шевельнув винтовку. Фашисты тотчас же

накрыли трех снайперов огнем полевой артиллерии. Два часа били снарядами по

их окопу. Разрывы ложились рядом, от дыма нельзя было дышать, снайперов

засыпало песком, комьями земли, осколки секли воздух над нишей, впивались в

окоп, свистели... Стало ясно: прямое попадание неминуемо, вот-вот накроют!..

И Тэшабой решил обмануть врагов.

- После следующего разрыва - выбрасывайтесь! - приказал он. - И лежите,

как убитые.

Едва под разрывом взметнулась земля, вскинулся сам, бросил оружие,

взмахнув руками, распростерся навзничь, возле окопа, на виду у фашистов. Не

зазевались и оба его товарища.

Гитлеровцы сразу же прекратили артиллерийский огонь. Осыпанные песком,

все трое лежали "в открытую", как мертвые, и только чуть приоткрывали глаза,

наблюдая за тем, что происходило дальше...

А дальше - шла игра без козырей со смертью. По ним "для верности" стали

бить автоматчики, пули ложились то ближе, то дальше, любая следующая очередь

могла прошить притворившихся мертвыми снайперов. Но друзья не выдавали себя

ничем, - не много шансов было у них остаться живыми, но не стало бы ни

одного, если б кто-либо пошевельнулся.

Неприятное, надо сказать, это дело - смотреть вполглаза, как пули ищут

тебя, ничем не защищенного, не

прикрытого! Но Тэшабой не сомневался: сейчас поможет наша артиллерия. И

артиллерия помогла - орудия грохнули залпом, затем беглым, шквальным огнем,

и в несколько минут вражеские траншеи сровнялись с землей. Фашистам было

теперь не до наших снайперов: вслед за этим огнем следовало ждать новой

атаки. А наши снайперы вскочили, побежали в полный рост. Одна из немецких

амбразур заговорила пулеметным огнем, но поздно: наши уже добежали до

ближайшего хода сообщения, поползли дальше. Им встретилась группа бойцов

комендантского взвода:

- Где там - не видели? - Адилов и его снайперы лежат убитые? Командир

приказал тела вынести!..

Тэшабой усмехнулся, вынул из нагрудного кармана удостоверение личности.

И ответил так:

Если Тэшабой Адилов умрет, его бог принесет! Адилов еще хочет жить!.. А

почему артиллерия так рассердилась?

Обиделись артиллеристы за смерть вашу! Наблюдатели говорят: убиты,

лежат, раскинувшись... Отомстить хотели. Ну и чтоб нас, пока ползем,

прикрыть, помочь нам тела ваши вынести!..

И все вместе вернулись на командный пункт полка.

... И еще рассказывает Тэшабой Адилов:

- Все снайперство мое, с начала и до сентября сорок второго года,

проходило в разных местах. Попав в Сорок третью краснознаменную дивизию, -к

противотанковому рву ходил, против Красного Бора; потом - весь прошлый год

от Ивановского до Пушкина по снайперским заявкам, излазил весь передний

край. Забирался туда, где, как сообщали, ходит много немцев и не дают

покою... Постоянный хороший товарищ - напарник был Кузнецов, Шотландец...

Да, он шотландец, родился в Шотландии, а в Советском Союзе - с тысяча

девятьсот двадцать восьмого года. Мать его - литовка, отец англичанин... Он

любил песни петь по-английски на переднем крае. Он и по-русски чисто

говорил, а уж по-английски - прекрасно. Он был кандидатом партии... А потом

ушел на курсы средних командиров, где он сейчас - жив или убит, - не знаю...

Другим напарником был у меня Петров, тоже хороший. Убит был у

противотанкового рва...

Я спросил Тэшабоя, какие у него планы.

- Как начнут - опять пойду туда, здесь не удержат.

Который вещь украл - всегда таскать будет! Который курит - врач не

отучит... Учить народ и быть с ним хочу!

Так ответил мне Тэшабой, все еще не справляясь с законами русского

языка...

И добавил:

- У меня когда артиллерийский, пулеметный, минометный огонь - я горю,

ничто меня не задержит, вперед иду... А когда надо, могу быть долго

спокойным, выдержка есть!.. Я в те дни был черный, от земли и от пыли и

дыма... А за Абдували... Он мой друг, мальчик был, спали на одной койке, в

одном доме наши семьи, только дувалом разделен дом. Его родители меня за

сына считали, а мои - его... Мой отец - Адил-Захид-зода, дехкан был. Рис,

просо, ячмень, виноград, фрукты - вот его дело в колхозе "Мадани Итифок", в

Сохе, было. Он умер в тридцать восьмой год, семьдесят пять лет было... Он

говорил: "Абдували твой друг, всегда помогать надо... " Три года не прошло,

как отец умер, я похоронил Абдували тоже... Сто четырнадцать фашистов за

него убил... Клятву выполнил... Конечно, у нас есть снайперы - больше

бьют... Ничего, война еще не кончается, я живой пока...

Да, конечно, Тэшабой прав: есть здесь снайперы - больше бьют. Об

ученике Симанчука, Федоре Дьяченко, из 187-го полка 72-й стрелковой дивизии

я уже говорил. Сегодня награждены Кашицин и Говорухин - снайперы 13-й

стрелковой дивизии. Кроме Красной Звезды, медалей "За отвагу" и "За оборону

Ленинграда" у Говорухина, убившего триста сорок девять гитлеровцев, с

сегодняшнего дня есть еще и орден Красного Знамени. У его учителя Кашицина,

участвовавшего в боях еще на Халхин-Голе, убившего в этой войне двести

шестьдесят четыре гитлеровца, - такие же награды. Оба заняли на фронтовых

соревнованиях (22 июня этого года) первые места и награждены часами. Оба

они - напарники знаменитого снайпера Смолячкова. Теперь у каждого из них

больше ста учеников...

Но, в самом деле, война еще продолжается. Такой человек, как

Тэшабой -горячий, смелый, неудержимый в своей ненависти к фашистам, на

достигнутом не остановится. Он истребит еще немало врагов!.. Полсотни

учеников Адилова имеют уже и своих учеников!.. Снайперское

дело на Ленинградском фронте все более и более развивается!

Мы сидим на скамеечке возле дома, в палисадничке. За спиною -раскрытое

окно кухни, впереди, за листвою берез, за траншеями и ходами сообщения, за

эсминцем в сетях, пришвартованным к сплотку бревен, - катит медленно и

величаво свои волны Нева. На другом ее берегу видны обстрелянные днем домики

Ижор. Сейчас - тишина, светит солнце. И я гляжу на девочку лет десяти в

ситцевом платьице, она показывает пальчиком бабке через Неву, на Ижоры, и

говорит:

- Видишь окна, беленькие-беленькие?.. Вот там, крышу...

Другая девочка, лет пяти, в цветах палисадника, одна поет звонко и

беззаботно:

Я их обманула, И они умирали...

А из окна кухни доносится разговор двух коков об опасностях, каким

подвергают себя саперы:

- Работа у них такая!.. У нас в августе целый взвод подорвался на

минах!..

5 июля. 11 часов утра. Овцино

В поисках ночлега я пошел к начальнику школы, старшему лейтенанту

Гильбо, не слишком понравившемуся мне, расчетливому в отношениях с людьми

человеку. Дома его не оказалось - был в клубе, объединенном клубе армии,

флота и расположенного в Овцино колхоза. Здесь после демонстрации фильма

происходила типичная для наших сел танцулька, которая отличалась от

колхозной мирного времени только тем, что вихрастые, распаренные "кавалеры"

были в армейской или флотской форме. Сильное впечатление производил

какой-нибудь моряк-командир, который, лихо заломив свою офицерскую фуражку

набекрень или надвинув ее на самый нос, вертел девицу из подсобного овощного

хозяйства или тут же расположенного колхоза. Балтийцы явились на эту

танцульку со своих замаскированных у невского берега кораблей и кружились в

деревянном зале колхозного клуба вместе с понтонерами, интендантами,

снайперами и милиционерами.

А потом все разбрелись кто куда... А я пошел спать на

второй этаж указанной мне дачи на пустующую койку одного из командиров

снайперской школы, который ночью счел бы обязательным обнаружиться только в

случае боевой тревоги. Один из таких командиров - в прошлом моряк с

торпедного катера, позже - механик, еще позже морской пехотинец, а ныне

просто пехотинец и ученик школы снайперов - явился ночью и, улегшись на

соседней койке, признался мне, что "быть ночным пикировщиком" для

него -ерунда, а он просто скучает, и хочет на корабль, и утешается тем, что

ходит в гости к морякам стоящего у берега эсминца. И еще говорил о том, что

растерял всю семью - часть ее в оккупированной немцами области,

другая -просто рассеялась, и только недавно он, будучи раненным разрывной

пулей в руку, случайно встретился с младшей родной сестрой, которая тоже

лежала в госпитале раненая. И что ее вместе с ее госпиталем неожиданно

перевели куда-то в другое место, и он опять утратил почтовую связь с нею.

Разыскивает ее письмами и не может найти, - как найти?

Фамилия этого парня - Соловьев, он был охоч на разговоры, я слушал его

и долго не засыпал, лежа в чужой постели, под чужим одеялом. А заснув,

вскоре проснулся опять, потому что дом дрожал от нового обстрела. Снаряды

ложились, впрочем, достаточно далеко, и я опять заснул...

Колхоз имени Макса Гельца

5 июля. Вечер

Сегодня я посетил колхоз имени Макса Гельца Слуцкого района.

Правление этого колхоза размещается здесь же, в Овцине, в ветхом и

разоренном двухэтажном доме, который когда-то был неплохою дачей. А районный

центр, конечно, теперь не в Слуцке, оккупированном немцами, а в Ижорах.

Разговаривал с председательницей колхоза Маргаритой Николаевной Раменской,

двадцативосьмилетней женщиной, овдовевшей еще в 1939 году, агрономом,

коммунисткой с довоенного времени. Жила она тогда в Пушкине, окончила там

сельхозтехникум, потом работала в колхозе...

- Семнадцатого сентября сорок первого из Пушкина

ушла, - по пяткам били... Все осталось там. Пошла работать в

переселенческий отдел, при Смольном... Зимовала жутко, дистрофия третьей

степени, ночевали там, в отделе, заставляли нас много работать, искать

выбывших, давать справки, кто куда выбыл... Отца в дистрофию

похоронила, -работал на Балтийском заводе. В сорок втором году, двадцать

пятого августа - сюда, председателем колхоза, а до этого была председателем

сельсовета в Купчине... Мать и дочка здесь...

И еще разговаривал я с бригадиром колхоза Татьяной Петровной

Бахметовой, чей окающий говор сразу помог мне угадать, что она -ярославская.

Прожила она в Ижорах одиннадцать лет... И еще - со счетоводом Марией

Ивановной Бабушиной, краснощекой, с гладким, хорошим лицом, ленинградкой, из

Московской Славянки, двадцатилетней женщиной, поселившейся в Овцине в сорок

втором году... И с ее отцом - учетчиком трудодней, хозяйственником Иваном

Алексеевичем, ленинградцем, уроженцем той же разоренной Московской Славянки,

имевшим там дом и семью. Теперь жена, Мария Петровна, работает тоже здесь,

на парниках. Славянка - пустое место..

Колхоз организовался в апреле 1942 года на развалинах бывшего немецкого

колхоза, который и тогда назывался именем Макса Гельца. Все собирали с

разоренных местностей, получили две лошади, а в мае из совхоза - двух коров,

набралось здесь семь-восемь хозяйств из тех колхозников, что случайно

оказались не эвакуированны - ми. Потом в колхозе стало уже тридцать

семейств, но люди были голодные, работать не могли, приходили и уходили, -из

ста пятидесяти человек осталось шестьдесят, кто эвакуировался, кто куда

разошелся. Отремонтировали парники, рамы; стекла достали, вставили; собрали,

перечинили инвентарь. Пахали на двух лошадях, потом помогла Детскосельская

МТС ("она помещается в одном доме с нами"). Позже из того же совхоза (в

котором были собраны эвакуированные отовсюду коровы) получили еще десять

коров, да одну привела свою колхозница... Посеяли свеклу, другие овощи. На

тридцати гектарах посеяли овес, на четырех - рожь, на пятнадцати - ячмень,

остальную площадь пустили под корнеплоды и овощи. Всего было сто пятьдесят

семь гектаров. Осенью сдали государству шестьсот тонн овощей, за них

были "отоварены" мукой, крупой, конфетами так, что колхозники остались

очень довольны.

И в настоящее время мы дополнительное питание получаем тем же хлебом.

Колхоз уже теперь не тот, - проходят планомерно посевы, рыхление, подсыпка

минеральных удобрений, подкормка, прополка... На прополку пришли помогать

воинские части, жители и служащие учреждений Ижор, пожарники, милиция,

работники райисполкома, Леноблторга... Кроме того, у каждого есть свои

огороды: на пятьдесят шесть колхозников - восемь с половиной индивидуальных

огородов, у троих есть свои коровы и куры. Остальные не могут обзавестись...

Есть своя столовая, в детском очаге - пятьдесят детей, их обслуживает штат

специалистов, выделенных районом, и питание для детей - специальное: молоко,

овес, хлеб черный, масло, жир, сладкое. Усть-ижорская районная больница и

поликлиника оказывают всем, если нужно, медицинскую помощь... А лошадей в

колхозе теперь семнадцать, есть и трактор... Картофель и капуста хорошо

идут, - посадили картофель машинами, окучиваем машинами, удобрений

достаточно... Не хватает, конечно, рабочей силы, пришлая - работает

авралами, нет последовательности. Нет химикатов для борьбы с вредителями.

Неважные семена, в них много сорняков. Семена привезенной "канадской свеклы"

попросту не взросли.

Есть при колхозе и животноводческая ферма: двенадцать дойных коров,

двенадцать телят, тридцать восемь коз и овец, пятнадцать свиней, три курицы,

колхоз заказал ленинградскому инкубатору двести кур для колхозников и триста

для птицефермы, - обещали дать.

Колхозный актив выпускает стенгазету "Крепи оборону"; действует "через

военных" кино - в неделю раза два; колхоз получает три экземпляра

центральных газет, пятнадцать - "Ленинградской правды" и журнал "Работница и

крестьянка".

В колхозе происходит соревнование бригад и звеньев. "Даже ящик рассады

перервали в раже, до того соревновались бригады, - пусть никому! - чтоб не

опередили друг друга! Потому что люди почувствовали, что голодать очень

неприятно!.. "

Именно так выразилась бригадир Татьяна Бахметова: не страшно, не

мучительно, а неприятно!

Записал я и все цифровые показатели работы этого

года... И пошел опять разговаривать со снайперами, - провел часа

полтора со старшим сержантом Иваном Серым, записал то, что он поведал мне о

себе и своей работе. Потом говорил с Гильбо... А весь вечер опять провел с

Тэшабоем Адиловым, который вспоминал свое детство в ферганском кишлаке Сох,

и своих родных, и своих товарищей...

В девять вечера разразилась гроза, лил тугой, густой дождь, стало

холодно, вечер казался сентябрьским, а не июльским...

Слышна была канонада, и сквозь грозовой ливень трудно было отличить

молнии от вспышек ракет и боевых зарниц...

Ночь на 6 июля. Рыбацкое

Распростившись со снайпером, я отправился в Ленинград, - переправился

через Неву в Усть-Ижоры на лодке перевозчика, и пошел пешком в Рыбацкое,

понадеявшись было найти какой-нибудь попутный транспорт и не найдя его. Шел,

мучаясь болью в боку, стараясь не думать об этой боли. Шел по дороге, мимо

домиков УстьИжор, то целых, то поврежденных бомбами и снарядами, мимо

раскинутых вдоль дороги лагерями палаток медсанрот и санбатов, мимо

замаскированных и незамаскированных автомобилей и расположенных, как везде и

повсюду, воинских частей.

Вышел на стык дороги, идущей из Колпина, глядел на Колпино и на поле,

где в километре от меня разорвалось, вспыхнув дымами, несколько снарядов, и

побрел по этой дороге дальше, в Рыбацкое. Прошел километров, верно, не

меньше шести-семи, ложился на зеленую сырую траву отдыхать, когда очень уж

болел бок, и пришел в Рыбацкое.

И вот, в поисках ночлега, пришел в редакцию "Боевой красноармейской".

Сторож пристани

6 июля. 9 часов утра. Рыбацкое

Пристань. Жду парохода. Спал в редакции на койке "тассовца" Бейлина,

который улетел в отпуск в Татарскую АССР на месяц.

Идет дождь, медленный, затяжной. Небо низкое - серо и осенне. Маленькая

плавучая "дачная" пристань пуста.

Кроме меня ждут парохода только двое: красноармеец без курева (я и сам

без курева) да женщина, купившая здесь литр молока за сто шестьдесят рублей

и сказавшая мне, что можно обменять и на хлеб - литр за килограмм хлеба.

Во втором отделении пристани, в каморке без печки, живет старуха

"пристаньщица" - сторож пристани Анна Ивановна. Она разговорилась со мной и

заплакала, рассказывая, что сын ее Борис Елисеев, художник, работавший при

Доме Красной Армии, в феврале прошлого года убит на Литейном осколком

снаряда, а муж Федор Антонович умер от голода. Он был ревизором на

Октябрьской железной дороге.

- Я сама хлопотала Борису броню, думала лучше, а вышло хуже... И он все

говорил мне: "Мама, не делай никаких запасов, проживем как-нибудь, это

дураки делают себе запасы!.. " А вышло так, что запасы-то делали себе как

раз люди умные, они только и выжили, а сын мой пошел в очередь за хлебом, и

как раз был такой ужасный обстрел, и я ему говорю: "Не ходи", а он: "Как же

можно, да ведь этими сто двадцатью пятью граммами надо день прожить, а если

сегодня не взять их - пропадут!.. " Тогда все выдумывали - день не возьмешь,

на другой день уже пропадает... И за сто двадцать пять граммов его убило. А

если б были у нас запасы, разве бы он пошел? Я все от себя ему отдавала, и

от мужа тоже, думали: он - молодой, ему больше надо, уберечь думали, а вот

не уберегла ни его, ни мужа, и теперь я одна, и зачем я живу, не знаю, кому

я нужна одна?.. Живу!.. И разве б я работала на такой работе, я совсем

прежде не работала, а теперь надо что-то делать, себя оправдывать... Сколько

мы пережили, все ленинградцы! Весь город от голода вымер, что там осталось?

Что нам только немец сделал, проклятый, и когда его мы прогоним?..

И старушка в платке и в зипуне плакала и вытирала слезы платочком, а

потом пошла к помпе, откачивать воду из трюма пристани...

В каморке ее, на дощатых нарах - войлок, тут старушка и спит. Два ведра

на полу, из нескольких кирпичин сложен очаг ("Уж когда очень понадобится -

(дучиной скипячу воду, по-черному... Вот так и живу здесь по двое, по трое

суток!").

Я спросил: выдавали ли медали "За оборону Ленинграда? Она сказала, что

кое-кому давали, а ей - нет, и что, наверно, медали "по блату" дают, потому

что у них в конторе дали Ольге Алексеевне, которая только и делает, что в

чистой, теплой комнате сидит; а вот ей, старухе, трудностей и лишений

выпадает гораздо больше, а вот медаль не дали! Ей, дескать, пришлось однажды

четверо суток сидеть брошенной посреди воды: привезли пристань, метрах в

двадцати пяти от берега поставили и ушли, а сойти на берег нельзя; проезжают

мимо кто на лодках, кричишь: "Свезите меня на берег, хоть хлеба я получу!",

а отвечают: "Некогда!.. " Так четверо суток и просидела... Это ведь надо

учитывать?.. Но слух такой идет, что всем ленинградцам будут какие-то

ленточки давать, - конечно, медали всем дать нельзя, надо же кого-нибудь

отличить, но ленточки надо бы всем ленинградцам дать, чтоб ленинградцев

отметить перед всеми другими и чтоб было это на память, на всю жизнь.

Плохое, правда, придется вспоминать, хорошего вспомнить нечего, а все-таки

надо бы такие ленточки!..

А парохода все нет и нет, я жду, и старуха Анна Ивановна, сидя рядом в

теплых чулках, всунутых в калоши, в ватном зипуне, в ветхой юбке, продолжает

рассказывать.

Жила она до войны хорошо, муж Федор Антонович зарабатывал достаточно,

сын Борис учился в институте Воздушного флота, окончил с дипломом инженера,

а к "художеству" страсть у него была с детства. "Я все говорила: побью, если

будешь карандашом чужие стулья разрисовывать!" И диплом художника у него

был. Работал в Доме Красной Армии он у художника Пешкова, тот жив и сейчас.

Ездил, возил свои картины - до войны - на выставки, в Москву, в Выборг.

Несколько раз говорил: "Мама, я пойду добровольцем!", а я говорила:

"Иди, пожалуй, и лучше в Красной Армии, и позаботятся о тебе, и питаться

будешь лучше", а Пешков не пускал, броню ему сделал.

А теперь вот живу, вещи продаю - есть хочется. Недавно костюм его

продала за восемь тысяч рублей, и уже нет этих денег. Картошка двести

пятьдесят рублей кило стоит - тринадцать картофелин каких-нибудь!.. Или

молоко...

На окраине Ленинграда, у Невы. 1944 г.

Старухе назначена пенсия - двести пятьдесят рублей, но сейчас не

получает ее потому, что служит. Зарплата - сто двадцать пять рублей, зато

карточка первой категории, а не третьей. На этой работе - с 15 июня прошлого

года. А зимой? Нужно дрова запасать, говорят: "Лови, которые плывут", а как

их ловить, когда нечем, даже багра нет!.. Зимой тоже охраняла пристань, в

затоне; нужно было лед окалывать на метр вокруг, чтоб ее льдом не сдавило.

Ну, этой работы тоже делать я не могла, хлеб отдавала другим, чтоб делали.

Стояла печурка, но дров не хватало, холодно было".

Сейчас по двое суток живет в городе, у себя дома, а двое суток

здесь -посменно. "Сегодня должны сменщицу привезти, а меня взять".

- Муж умер раньше, чем погиб сын. Хорошо еще: удалось похоронить в

гробах - сыну в Доме Красной Армии сделали, сама его и везла, в яме

похоронила. Одна тянула, никого провожатых, конечно, в ту пору не было, сами

люди еле ходили... Я пошла в Дом Красной

Армии, к жене Пешкова, Вале, а та с горячими бутылками возится,

говорит: "Пришел один художник, упал, надо его отогреть бутылками"... Что

только пережили, что этот хитрец, негодяй, немец сделал!.. Ужас!.. Ужас!..

Дождь, дождь, - тихую Неву трогают сотни тысяч медленных капель.

Гляжу вниз по течению. Слева на взгорке - трехэтажное кирпичное здание

школы, где в 1941 году был штаб 55-й армии, где часть его и сейчас. И другие

дома и домишки Рыбацкого, и укрытые зеленой сетью автомобили-фургоны, и

несколько "эмочек" у разных деревянных домов, и полоса густых зеленых

деревьев вдоль шоссе и вокруг домиков селения.

На правом берегу Невы ряд таких же домиков в зелени. Несколько

фабричных, давно уже не дымящих труб да отдельное высокое кубическое здание,

извергающее днем и ночью черный дым, - если не ошибаюсь, одна из ГЭС. По

Неве движения никакого. Редко-редко промашет веслами какой-нибудь

красноармеец в ветхой лодчонке, пришел снизу буксир, ошвартовался чуть ниже

пристани, где сгруппировались деревянные полулодки - понтоны. Из них можно

составить мост...

Дождь то затихает, то снова рябит невскую гладь.. Свежо, погода

осенняя, старуха говорит о приметах, о том, что ежели "на Самсона" был

дождь, то уж все шесть недель будет дождь, и две недели уж прошло...

В прифронтовом поезде

6 июля. 12 часов 10 минут

Пароход не пришел. И я поспешил за полтора километра на железнодорожную

станцию: есть поезд 12. 20, он ходит до Ижор и обратно... И сейчас сижу в

этом дачном поезде. В нем вагонов десять, паровоз - без тендера, с баками

для воды по бортам... Пассажиров ждало с полсотни, все больше огородницы,

едут из подсобных хозяйств, с букетами полевых цветов. Немного солдат,

матросов, офицеров.

... Еду - вблизи бетонные надолбы, обломки немецкого самолета.

Всматриваюсь в даль - видны Пулковские высоты, на фоне неба тоненько, словно

тушью, вырисованы изреженные, изломанные деревья. Левее, на горизонте -

синеватая кромка, это парк Пушкина, в нем немцы...

Остановка под мостом железнодорожной насыпи, справа впереди видны

церкви Александро-Невской лавры, слева - множество окраинных домов, домишек,

сараев, порожних составов на десятках разбегающихся путей. Дождя нет, тучи

поднялись высоко. Санитарный поезд с чистыми занавесочками на окнах.

Санитарка с винтовкой расхаживает, дневаля...

Вот вагоны с выбитыми стеклами, и сгоревшие, и с выломленными

стенами... Проезжаем еще один мост в сетях маскировки, и снова железный лом

вдоль путей: остатки машин, механизмов, листы ржавого кровельного железа. И

опять чисто: депо, и трава, и цветы, - трава так свежа и чиста, что украшает

все!

... В 1 час дня поезд остановился под сводами вокзала. Это мой первый

приезд по железной дороге к Московскому вокзалу, после того как я в августе

1941 года приехал в Ленинград из Петрозаводска, перед взятием немцами Мги.

Вокзал цел, безлюден, чист, в деревянных вазах на перроне торчат зеленые

елочки. А на путях - пустота полная, кроме двух теплушечных составов, из

которых женщины выгружают привезенные в Ленинград дрова.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ЛЕТНИЕ БОИ НАЧАЛИСЬ

В ШКВАЛАХ МЕТАЛЛА.

В РАЙОНЕ БОЕВЫХ ДЕЙСТВИЙ.

БОРЬБА ЗА СИНЯВИНСКИЕ ВЫСОТЫ

(Ленинград, Койвикюля, Морозовка, верховья Невы. 23-я и 67-я армии. 7

июля - 6 августа 1943 г. )

В шквалах металла

7 июля. Перед полночью. Ленинград

Итак, началось! Немцы перешли в наступление на Курск - из района южнее

Орла и из района северней Харькова - Белгорода. Успеха пока не добились. За

два дня нами уничтожено и подбито более тысячи танков, причем наши танковые

силы еще пока не введены в действие. Цифра - впечатляющая! Демонстрация ли

это, за которой кроется подготовка немцами удара на какомлибо другом фронте,

или "всамделишное" направление главного удара - пока трудно сказать. Во

всяком случае, напряженное спокойствие, длившееся с начала весны на всех

фронтах, нарушено, разорвалось. События теперь, конечно, начнут развиваться,

это - начало решительных боев лета 1943 года...

Нет тревожности, но нет и спокойствия. Есть нетерпеливое, я бы сказал,

взыскательное ожидание. Что-нибудь определенное можно будет сказать через

неделю, не раньше. Во всяком случае, налицо сокрушающая стойкость наших,

принимающих этот тяжелый удар войск.

А у нас в Ленинграде сегодня с рассвета - долбежка. Немец обстреливал

город весь день, усиленно, часто, а часов до четырех почти непрерывно.

Обстрелу подвергался район, в котором нахожусь я, и другие районы. Вечером в

ТАСС получены сведения: немцы положили сегодня больше тысячи снарядов в

район Кировского завода; обстрелу в числе других мест подвергался район

Таврического сада, Кирочной.

Во всяком случае, сегодня в городе было неуютно. Я до четырех часов дня

был дома, стучал на машинке - писал очерк для ТАСС. Моментами, когда разрывы

ложились близко и потрясали все своим гулом, нервничал. Однако писал дальше,

а когда окончил статью и понадобилось нести материал в штаб на военный

телеграф - вышел и брел, как все, не торопясь по солнечному Невскому.

... Сейчас, когда пишу это, радио вдруг зашептало что-то вместо

обычного в этот час молчания. Я подскочил и прослушал оперативную

сводку -сообщение Информбюро. Второй раз она уже была произнесена громко,

транслируемая усилителем Ленинградского радиоцентра, оплетенная свистами и

какою-то посторонней музыкой. На Орловско-Курском и на Белгородском

направлениях немецкое наступление продолжается. На Белгородском немцам

удалось продвинуться вперед. За день 7 июля нами уничтожено и подбито

пятьсот двадцать танков и сбито двести двадцать девять самолетов, а вчера,

по уточненным данным, тоже больше двухсот самолетов... И снова, оборвав

какую-то дикую музыку, мерно закачался маятник метронома... Да, сражение

происходит огромное... Что нам сулит оно?..

9 июля

Во вчерашних "Известиях" большое сообщение Совинформбюро о грандиозном

жульничестве немецкого командования. В своих публикациях оно скрыло от всех,

что наступление в районе Курска - на Орловско-Курском и Белгородском

направлениях - немцы начали 5 июля. К 7 июля, как сказано в сообщении,

"германское командование "из Савла решило превратиться в Павла" - из

наступательной стороны превратиться в обороняющуюся, заявляя, что

наступление ведут не немцы, а Красная Армия... " Почему? В наступлении

немцев теперь

6 П. Лукницкий

участвуют пятнадцать танковых дивизий, одна мотодивизия и четырнадцать

пехотных дивизий. Но... наши войска к третьему дню боев уже уничтожили до

тридцати тысяч солдат и офицеров, подбили и уничтожили тысячу пятьсот

тридцать девять танков, сбили шестьсот сорок девять самолетов противника и

прочно удерживают рубежи. А германское командование, скрывая все это, ведет

счет так, будто немцы начали нести потери, только обороняясь от наступающей

Красной Армии.

14 июля

Вернулся домой на велосипеде, сел за работу. Пишу небольшую повесть о

Тэшабое Адилове, работаю много каждый день. Книжка будет издана

Политуправлением Ленфронта.

Обстрела сегодня почти нет, не так, как все эти дни. Был недавно день

сплошного обстрела - с рассвета до ночи и ночью. Снарядов на город легло

много сотен. Три снаряда легли в Неву напротив Союза писателей. В Гостином

дворе воздушной волной при разрыве снаряда швырнуло на землю Елену Рывину.

Она упала, на нее милиционер, еще кто-то. Вчера и позавчера у нее была

рвота, но никаких других последствий, и Лена относится к происшедшему, как к

миновавшему приступу кашля... Куда падали другие снаряды, я не

интересовался...

На днях улетел вызванный в Москву К. Н. Кулик. На должность начальника

Политуправления Ленфронта назначен Холостов, ничего пока о нем я не знаю...

18 июля. Канал Грибоедова

Полагаю, что начались наши наступательные бои в районе Синявина.

Позавчера, ложась спать во втором часу ночи, я слышал на сон грядущий гром

наших морских батарей. Под этот гром и заснул.

Вчера в Ленинграде был, мягко выражаясь, странный денек! Такие бывают,

когда немцы стараются отвлечь внимание наших помогающих наступлению батарей

и перенести их огонь на другие цели. В двадцать минут шестого вчера я

проснулся от близких разрывов. Взглянул в открытое окно, увидел над крышами

черные клубы разрывов шрапнели - они вытягивались вверх и медленно

плыли, гонимые ветерком, направо. Гул канонады перекатывался длинным

эхом под низкими, с разорванными розовыми краями тучами. Свист каждого

снаряда, характерное качание воздуха по дугам полета снарядов, звук выстрела

и - через 10 - 15 секунд - грохот разрыва, уже здесь перед моими глазами,

стали непрерывными, послышались треск ломаемых крыш, раскаты осыпей

разрушения. В коридоре захлопали двери, кто-то выходил, очевидно, в убежище.

Радио повторяло каждые две-три минуты: "Артиллерийский обстрел района

продолжается!" Нервы мои напряглись, я быстро оделся, закурил папиросу, но

остался в квартире, включил плитку, поставил кипятиться воду, сел читать

"Северную Одиссею" Джека Лондона.

Свист, вой летящих снарядов, разрывы, гул, дальний треск продолжались

беспрерывно, с дьявольской неутомимостью. Я поглядывал в окно и видел клубки

разрывов над собором Спаса на крови и над Русским музеем, потом слышал

разрывы без свиста - это были недолеты, потом свисты без разрывов - это

снаряды втыкались куда-то и не разрывались. Я пил кофе, и читал, и курил,

ждал: скоро ли все это кончится?

В восемь утра раздался звонок, в дверях я увидел А. Зонина с

возбужденными глазами. Он был в убежище и, узнав от домоуправши, что я

теперь живу здесь, поднялся ко мне, чтобы переждать у меня обстрел. Я

предложил ему скинуть его морскую шинель, и он, в своих золотых капитанских

погонах, в орденах справа и слева, дымя моими папиросами и своим табаком,

поведал мне московские новости, потом стал рассказывать об испытанных им

неудачах, горестях и обидах. Их у него, повидимому, предостаточно!

Обстрел продолжался с прежним неистовством, с частотою необычайной.

Было удивительно, что наши батареи не подавляют врага, как всегда, что он

бьет не налетами, а сплошным уверенным, концентрированным огнем, парализуя

всю жизнь города... Я снова вскипятил кофе и открыл банку консервов, и мы

завтракали и разговаривали, и так текло время; казалось, оно течет медленно,

но было уже девять, потом десять часов. К одиннадцати мне предстояло ехать

на Васильевский остров, в госпиталь - клинику Отто, где меня обещал

осмотреть профессор Смирнов. Решил ехать, как бы там ни было,

хотя Зонин напомнил мне новый, дважды публиковавшийся в "Ленинградской

правде" приказ начальника гарнизона, строжайше запрещающий при обстрелах

всякое хождение по улицам, в том числе военнослужащим. Уверяя, что меня не

пропустят, а отведут в комендантское, Зонин рассказал, как сам полдня

проторчал там, задержанный за то, что был без противогаза (армейским

военнослужащим разрешили недавно ходить без оного, а морякам не разрешили).

В 10. 30 радио объявило о прекращении обстрела. Зонин ушел. Я тотчас же

наладил велосипед и поехал в госпиталь. Пошли трамваи, и улицы заполнились

спешащими на службу людьми.

В госпитале все были как сонные мухи, обстрел вначале коснулся их

района, несколько снарядов разорвалось вдоль набережной. На прошлой неделе

снаряд попал в ворота госпитального двора, а несколько раньше - три снаряда

в палаты, тридцать шесть человек было тяжело ранено, шесть убито.

Обстрел начался снова. Я отправился в Союз писателей по набережной,

хотя и знал, что первая цель немцев - военные корабли, стоящие вдоль этой

набережной. Возле одного из судов набережная оказалась перегороженной, не

пропускали, я свернул по Зимней канавке на улицу Халтурина, у Марсова поля

вновь выбрался на набережную, миновал Летний сад. Снаряды рвались где-то в

стороне. А здесь, сразу за Фонтанкой, весь асфальт был усеян

осколками -очевидно, тех снарядов, что разрывались в самой Неве.

Входя в Дом имени Маяковского, с удивлением увидел, что наискосок в

огромном доме НКВД все стекла отсутствуют. Мне рассказали: часа два назад

один снаряд попал в дом НКВД, убил двух часовых, выбил все стекла. Другой

снаряд попал в дом на углу Воинова и Литейного, то есть рядом с Союзом

писателей, - убитых и раненых сразу же увезли, один раненый приходил в Союз,

и ему оказали помощь здесь. Литейный перегорожен, и по нему не пускают, но

перебитые провода уже исправлены той же командой, которая приехала сразу

после разрыва снаряда, не дожидаясь окончания обстрела... Пока я беседовал,

обстрел усилился, стал снова непрерывным. Служащие Союза писателей, Розалия

Аркадьевна и Евгения Георгиевна, встретили меня в той

комнате, где работают всегда, - выходящей на сторону, с которой летят

снаряды. Эта комната ничем не прикрыта от прямых попаданий и осколков.

Женщины обрадовали меня оживленными голосами: "А мы боимся - чуть свист, в

коридор выскакиваем!" Конечно, и коридор - ничуть не защита, и уж ежели

свист, значит, снаряд пролетел, но психология этих женщин мне понятна.

Во всех помещениях клуба люди занимались своими обычными делами. Все

разговаривали, все боялись, но страха своего никто не выдавал ничем, только

шли разговоры о том: что, мол, такое? Почему "он" так изуверствует? Почему

наши до сих пор не засекают "его"?.. Я пил за стойкою пиво, из полагающихся

мне в счет последней выдачи двух литров, разговаривал с Евгенией

Александровной - той всегда веселой, цветущей, приятной внешности женщиной,

что была "хозяйкой" в Доме творчества в Пушкине, случайно не осталась там,

когда пришли немцы, потеряла там все имущество, а теперь служит в столовой

буфетчицей. Смеялась она, смеялся я, болтая, а обстрел продолжался и ничто

не менялось. Радио в Доме Маяковского бездействовало, где-то были оборваны

провода...

Выйти на улицу было нельзя, - свистел милиционер. Несколько

"проскочивших" переулочками людей сказали, что по Литейному вообще не

пропускают никого.

Мне надо было в Дом Красной Армии. Решив, что офицера-велосипедиста

патруль не задержит, я выехал, и никакому милиционеру не пришло в голову

меня остановить. Весь Литейный против дома НКВД сплошь был усыпан стеклами,

их уже смели в кучу - длинную гряду, тянувшуюся вдоль всего дома. Несколько

военных и гражданских людей шли по улицам, их пропускали, хотя и

"поговорив". Литейный был перегорожен лентой с желтыми флажками, я обогнул

ее и поехал дальше. Приехал в ДКА.

Столовая. Сижу, обедаю. Появляется Н. Тихонов, - доехал до Невского на

трамвае. По Невскому трамваи не ходят. Пошел пешком, но разрывы стали

тесниться к Невскому. Тогда, рассчитав, куда ложатся они, пошел другими

улицами; в момент, когда пересекал Литейный, видел два взметнувшихся облака

дыма - два разрыва на Литейном, за Невским. Сел обедать со мной. Здоровый,

спокойный, оживленный, ничуть не взволнованный. Такой же оживленной, весело

щебечущей была и Елена Рывина, спустившаяся из своей комнаты обедать и

подсевшая к нам. Обедали долго, разговаривая как всегда: о фронтовых

новостях, о делах, о том, где что нынче понаделал обстрел, о необычности

его, о концентрированности и кучности сегодняшнего огня.

А обстрел тем временем продолжался, но разрывы были теперь далеко от

нас и вне поля нашего внимания. Тихонов явился потому, что сегодня в семь

вечера назначено было литературное выступление в лектории; гадали: состоится

ли, придет ли публика? После обеда поднялись к Рывиной, звонили в лекторий.

Было уже семь вечера, и тут вдруг радио объявило о прекращении обстрела, и

из лектория ответили, что уже запрашивали горком партии, и там сказали, что

"если погода будет благоприятствовать, то вечер все-таки провести".

"Погода" стала благоприятствовать, Тихонов и Рывина отправились в

лекторий, где публика собралась, а я поехал домой. Сел за работу, писал для

ТАСС очередной очерк...

19 июля. 10 часов вечера. Канал Грибоедова

Тихонов сегодня рассказывал, что наши артиллеристы в недоумении, немцы

применили какой-то новый метод обстрела - то ли стреляют из крепких

непробиваемых дотов, то ли четырьмя батареями, бьющими в один квадрат

одновременно. Сколько наши ни бьют, подавить не могут, и не понять -почему.

Может быть, немцы нашли способ пользования некими звуковыми зеркалами,

обманывающими звукоразведку?.. Вчера они хвалились по радио, что подвергли

Ленинград интенсивному обстрелу. Ничего не скажешь, обстрел был

действительно ярым. Особенно пострадал район улиц Восстания и Бассейной.

Почти нет дома, не пробитого снарядом. Стеклами, кирпичами, обломками

засыпана вся улица Восстания в сторону Кирочной. Жертвы, вероятно, велики, -

я о них не знаю.

Сегодня приказ: Политуправление Ленфронта и личный состав Дома Красной

Армии переезжают из ДКА в район Озерков или Лесного. Очевидно, эта мера

вызвана позавчерашним обстрелом и безуспешностью стараний

уберечь город от следующих таких же. Писатели пока остаются в городе.

Ну а я буду по-прежнему жить в своей новой квартире, - была не была! Тем

более что острые приступы болезни, мешающей мне ходить, не проходят, уж

давно надо бы взрезать меня, не сомневаюсь - это аппендицит, но врачи все

колеблются и гадают[1].

А вот в данную минуту радио передает мой очерк "Снайпер Денисенко".

Вчера ТАСС телеграммой перечислил корреспонденции мои, опубликованные в

"Комсомольской правде", в "Московском большевике", в областной печати и за

границей. Сегодня я сдал в Военгиз повесть о Тэшабое Адилове, изложив в ней

все известное о нем. В повести - два печатных листа. Вчера начал новый

очерк... Работаю очень много, несмотря ни на состояние здоровья, ни на

обстрелы...

Вчера и сегодня - дни тихие. Изредка слышны только отдельные выстрелы

да иногда, где-то далеко, - пачками. Раза три стреляли и зенитки, но "в

пределах нормы", этого не замечаешь...

24 июля

Вчера с вечера до двух ночи и сегодня с пяти утра до сих

пор -артиллерийский обстрел города, налетами, возникающими каждые

пятнадцать -тридцать минут, всякий раз по нескольку залпов, а иногда

сплошными, длившимися по полчаса, по часу. В основном перелеты, а

попадания - в районы Литейного, Невы, Выборгской стороны и дальше. Был я

сегодня и на Васильевском острове. Он тоже весь под обстрелом.

Заходил вчера сосед по квартире, драматург Вячеслав Голичников, и мы

вместе, сидючи на диване до часу ночи, наблюдая в раскрытое окно вспышки

разрывов и полыхания отсветов в облаках, занимались исчислениями секунд, от

звука выстрела, затем свиста над нами, затем разрыва. Свист слышался чаще

всего на седьмой-восьмой секунде (иногда на четвертой) после выстрела, а

звук разрывов на десятой-одиннадцатой после свиста. Кроме того, вчера было

три налета немецкой авиации, но воздушную тревогу не объявляли. Слышали мы

гул

[1] "Взрезали" меня только после войны. Оказался застарелый, много раз

грозивший перитонитом аппендицит.

моторов, разрывы бомб, стрельбу зениток. Сегодня с утра пасмурно и

впервые после ряда жарких дней - свежо.

Снаряд попал в трамвай на Литейном мосту. Серия снарядов - в Неву,

против Союза писателей. Там были буйки, - сегодня по случаю дня Красного

Флота шлюпочные состязания, буйки - старт. Но в момент попадания снарядов в

Неву шлюпок тут не было. Крутились два маленьких пароходика, собрались было

уйти, а потом снова стали крутиться, команда охотилась за глушенной

снарядами рыбой, не обращая внимания на обстрел. Два снаряда попали в дома -

через Неву видно было - на Выборгской стороне. От одного взвилась желтая

пыль, от другого - бурая.

Сегодня долбили тот же район, который обстреливали семнадцатого; сильно

разрушены улицы Восстания, Бассейная, Кирочная. Жертв, конечно, много. Иные

из этих обстрелов я наблюдал, ездя на велосипеде по городу.

... Приказ по радио, поздравляющий Рокоссовского и других с отличными

действиями их армий и констатирующий полный провал летнего немецкого

наступления этого года.

На Ленинградском фронте начались[1] наступательные бои на участке

Синявина и Арбузова. Об этом даже среди военных знают только те, кому сие

ведать надлежит. Жду развития операций, чтобы ехать на фронт. Пока сообщать

об этих боях в ТАСС нельзя, да и нечего. Задача боев в основном - очистить

от немцев остающийся у них берег Невы. А при успехе - продвигаться и дальше,

на Мгу.

В городские госпитали поступают раненые.

... Сицилия уже почти вся завоевана союзниками. Вчера сообщалось о

взятии Палермо американцами и о начавшемся отступлении итальянцев к Мессине.

Мы медленно, но упорно приближаемся к Орлу. Дерутся наши войска превосходно.

Вчера утром, в разгар обстрела, я был в Мариинской больнице, где меня

подробно исследовали. Диагноз: воспаление желчного пузыря. Полно лейкоцитов.

"Нужна диета". - "Какая: качественная или количественная?" Понимают вопрос,

смеются: "И покой!"

[1] 22 июля.

Мой вывод: завтра или послезавтра еду на фронт.

ДКА опустел: Политуправление выехало полностью. Остались Военгиз да еще

какие-то "хвостики" Дома Красной Армии. Политуправление теперь далеко, а

ездить надо часто...

В районе боевых действий

26 июля. Лесной. Лесотехническая академия. Политуправление фронта

Еду на велосипеде в действующие части - сначала в 23-ю армию, через

нее - в 67-ю.

Артобстрел города все эти дни - страшный. Сегодня с утра ездил по делам

в штаб, в АХО, в редакцию "На страже родины", на телеграф, потом -через

Петроградскую сторону, Новую Деревню, по Ланскому шоссе - в Лесной. Здесь, в

Политуправлении, получил общее представление о завязавшихся на Синявинском

направлении боях и материал для ТАСС.

27 июля. Район Койвикюля

Лес, песок. Землянка командира первого батальона 103-го пограничного

полка.

Комбат, капитан Ефим Павлович Федоров, рассказывая о своих боевых

делах, вернул меня в давние времена, в годы, когда он - младший

командир -сражался с бандой Антонова. А из рассказов Федорова о начале

Отечественной войны я узнал наконец подробности гибели писателя Льва

Канторовича, первым из ленинградских писателей сложившего голову в этой

войне.

Вместе с группой пограничников, состоявшей из двадцати семи человек,

Федоров остался в г. Энсо, чтобы прикрыть отходивший от границы штаб 5-го

погранотряда. Кроме этой группы в Энсо находился из состава отряда только

передовой КП. Финны перешли в наступление 29 июня 1941 года.

- Наша группа, под командованием старшего лейтенанта Бебякина, вступила

в бой одновременно с пятой и шестой заставами, находившимися по флангам

участка. Впереди были незначительные части РККА, которые сразу отошли.

Остались одни пограничники. Пятая застава вела длительный бой, но под

напором усиленной роты

финнов отошла. На стыке между двумя заставами, против другой, также

усиленной, роты противника, приняла бой наша группа - двадцать семь человек.

Мы сдерживали врага часа два, у нас были винтовки и пулеметы. Затем, по

приказу, отошли на три километра и спустя час или два перегруппировались:

пятая застава и наша группа соединились с частью Красной Армии (примерно до

ста человек). В тот же день перешли в наступление и заняли прежние позиции.

В моей группе убитых не оказалось, и только двое были ранены.

Однако некоторая часть финнов осталась у нас в тылу - они засели в

дровах Бумкомбината и в постройках. Там они скрывались несколько дней. В эти

дни приехал Лев Канторович и принял участие в ликвидации затаившихся

автоматчиков, которых оказалось одиннадцать человек. При операции девятеро

из них были убиты, офицер ранен и взят в плен, а одиннадцатый остался в

дровах и таился там еще дней десять, его не могли найти. Когда голод

заставил его искать выхода, он был убит пограничником.

При ликвидации группы были четверо наших: младший лейтенант и боец

РККА, наш шофер и писатель Лев Канторович. Бойцы, выходя на дорогу,

маскировались, а Канторович вышел не маскируясь и был убит выстрелом

автоматчика из дров. Это было, примерно, в первых числах июля. Энсо в июле,

отбивая все попытки врага сломить наше сопротивление, держалось до приказа

об общем отходе...

28 июля. Вечер. Берег у истока Невы, против Шлиссельбургской крепости

Лежу на прибрежной траве, дневная жара начинает спадать. Гляжу на

переправу через Неву - мост, кутающийся в клубы белого дыма. Его сейчас

обстреливают немцы, а чтоб замаскировать разрывы, наши пускают дымовую

завесу. В небе высоко-высоко жужжит немецкий самолет-корректировщик. Он

забрался в такую высь, что его простым глазом не видно. Гудят и проходят

наши самолеты. За Невой, в стороне Синявина, видны дымы происходящего там

ожесточенного боя. Гул канонады непрерывен... Движение автомобилей по

обстреливаемому мосту не прекращается...

Гром и грохот везде. А какой изумительный мир ощущал я по пути сюда,

заехав на велосипеде в Токсово, - там войны нет, там озера тихи, теплы,

спокойны, там буйно разрастается летняя зелень, по склонам холмов никем не

собираемая малина. Там тишина в природе и в душе... И это - сразу после ада

ленинградских обстрелов, испытываемых мною все эти дни, начиная с 23 июля,

когда немцы стали бить по городу сплошь, почти без перерывов, беглым огнем,

так, что поезда от Финляндского вокзала уже не ходят. Они стали было ходить

от Кушелевки, но немцы обстреляли и Кушелевку, теперь бьют по ней в момент

прихода поездов; и поезда ходят уже только от Пискаревки. Вот почему, чтоб

не тащиться на Кушелевку или на Пискаревку пешком (трамваи тоже ходят с

перерывами, и порой под обстрелом), я и поехал в Токсово на велосипеде. Я

видел на днях, как на Литейном мосту снаряд попал в трамвай. В Литейный мост

за эти дни попало уже несколько снарядов... Пассажиры поездов - гражданское

население, главным образом женщины, дети, ездят до Пискаревки в трамваях

либо ходят туда пешком. И конечно, жертвы! А относятся люди ко всему

спокойно, будто так и полагается!

24-го, усилившись с середины дня, обстрел продолжался почти без

перерывов до одиннадцати утра 25-го и после короткого перерыва весь этот

день и весь следующий день - 26-го, когда я уехал из города. Приехавшие

сегодня из Ленинграда говорят, что ночью помимо сплошного обстрела был и

налет авиации. Множество осветительных ракет немцы спускали на парашютах, но

сквозь зенитный огонь не могли прорваться, и бомбежки не было.

... По пути сюда я ночевал в редакции газеты 23-й армии "Знамя Победы",

пользуясь искренним гостеприимством Прусьяна. Сегодня, нажимая на педали

велосипеда, я на протяжении первых пятнадцати километров не встретил ни

одного населенного пункта. Наблюдал непрестанно находившиеся в воздухе наши

самолеты. Бомбардировщики шли на бомбежку и возвращались на разные

разбросанные повсюду неподалеку аэродромы. Гул ожесточенного боя -канонады,

бомбежек, гуденья моторов - к утру затих... Здесь, в Морозоаке, меня

гостеприимно встретили сотрудники "Вперед за Родину" и замещающий редактора

газеты Кесарь Ванин. Сейчас, выкупавшись, он лежит на траве рядом со мною и

глядит на розовеющий за Шлиссельбургской губою в закатных лучах солнца

разбитый Бугровский маяк...

Ночь на 29 июля. Морозовка

Муссолини смещен, крах фашизма полный. Италия, видимо, на днях выйдет

из войны. Последствия этого будут огромны для всего хода войны. Жду с

нетерпением сообщений...

Час ночи. Гул: большой воздушный налет. Гудят самолеты, а в небесах

десятки ярчайших, медленно плывущих, оставляющих за собой извитые клубящиеся

дымовые хвосты парашютирующих ракет. Все это происходит за Невой - то ли над

Шлиссельбургом, то ли дальше, к Синявину. Небо озаряется вспышками взрывов.

Отсюда, где я нахожусь, из Морозовки, сквозь листву деревьев все это

плохо видно, надо бы пройти с километр между домами и заборами, чтобы

увидеть это зрелище с ровного поля.

В редакции "Вперед за Родину", на чердаке двухэтажного дома,

десять -двенадцать коек; между ними у двух мансардных окон столы; яркий

электрический свет. Уже часа два с половиной длится собрание сотрудников

редакции, спокойно, по-деловому обсуждающих номера газеты за дни боев, а

попутно и все наболевшие вопросы.

Коллектив тут, очевидно, дружный и понимающий газетное дело, - вещи

говорят правильные.

Наступление наше на Мгинском участке столь замедлилось, такая в нем

наступила пауза, что, вероятно, в ближайшие дни ничего нового ждать нельзя.

А планы были широкие, даже если судить только по передовой статье в газете

"Вперед за Родину" от 22 июля, написанной членом Военного совета Кузнецовым

и заместителем начальника Политуправления Ленфронта генералом Фомиченко.

О боевых действиях говорят мало, - здесь сейчас скупы на слова, ибо

того, что ожидалось всеми, не получилось. Но утверждают: получится, после

"паузы".

Все же надеемся: заминка в продвижении нашем к Синявину вот-вот

кончится. Ожесточенный бой за каждый метр болот идет сейчас, даже сию

минуту, когда я это пишу, - вот доносятся бомбовые удары, дом вздрагивает...

Наступление в самом ближайшем времени вновь разгорится сильней. Задача, как

это ясно из передовицы "Вперед за Родину" от 22 июля, - снятие блокады

Ленинграда. Думается, возможности для этого есть. Так, кстати, думают все!

Вперед - на еще одно форсирование Невы! Невская Дубровка

Мудрено ли, что немцы неистовствуют, изуверски обстреливая Ленинград?

Им не понять, что дух ленинградцев не сломить ничем. Да, такие обстрелы

действуют на нервы всем, но это воздействие только призывает нас к

активности, к обострению желания как можно скорее разделаться с немцами,

избавить Ленинград от ужасов и страданий. Такое чувство у каждого

ленинградца. Таково оно и у каждого бойца Красной Армии. Потому так много в

этих боях фактов действительно поразительного героизма. Даже скучные, сухие,

часто беспомощные, порой затушеванные заметки в армейской газете дают

представление об общем духе армии 1943 года...

30 июля. Морозовка

Словом "офицер" командиры нашей армии стали в военном быту называться с

тех пор, как введены были новые звания и погоны. Во вчерашнем номере газеты

"На страже Родины" передовица, перепечатанная из "Правды" (от 28-го):

"Советские офицеры":

"... Отныне наименование офицер закрепляется за командирами Красной

Армии государственным актом... Отныне законом устанавливается офицерский

корпус Красной Армии... "

Вчера собрание в редакции закончилось оглашением приказа Военного

совета по 67-й армии. Много интересного - результаты уже сделанного:

уничтожено пятнадцать тысяч гитлеровцев, разрушено больше четырехсот дзотов

(половина всех имеющихся у врага в этом районе), взято тринадцать крупных

укрепленных узлов; первая линия вражеской обороны прорвана на

девятикилометровом участке, и мы закрепились здесь; подбито и уничтожено

шестьдесят танков, в том числе несколько "тигров".

В боях разгромлены четыре немецких дивизии. Боевые действия

продолжаются, - в приказе войскам 67-й армии поставлены новые задачи.

... Ночью - бой, и среди ночи, часа два, наш сильнейший артиллерийский

огонь.

Сегодня с утра методический обстрел Морозовки немцами, затем воздушный

бой, сильный обстрел моста, наша дымовая завеса над ним, Невой,

Шлиссельбургом, чтобы вражеские корректировщики не видели, где рвутся

снаряды, и наш ответный огонь из района Морозовки и правого берега.

Сейчас в столовой, куда пришел завтракать, все стекла дрожат,

трехэтажное кирпичное здание содрогается. Стреляют, обрушивая непрерывные

каскады гула, и немцы и наши артиллеристы. Мы начали артподготовку. День

солнечный, такой же, как все эти дни.

В столовой встречаю кинооператоров, фотографов и военных

корреспондентов - журналистов, коих встречаю во всех случаях, когда

командование рассчитывает на успех...

Борьба за Синявинские высоты

6 августа

Так что же все-таки произошло за последние две недели и что происходит

сейчас на Синявинском участке нашего фронта?

Уяснив себе всю обстановку, постараюсь кратко изложить суть последних

событий на этом участке фронта.

Кажется, пятьдесят и одна десятая метра - совсем не такая уж большая

высота. Но и эта, главная, и другие Синявинские высоты господствуют над всей

безотрадной, унылой местностью. От Невы до их подножий простираются жидкие,

вязкие торфяные болота. На Синявинских высотах и в лесах за

ними -гитлеровцы, а в болотах, на открытой, низменной местности - мы.

Единственная соединяющая Ленинград со страною железная дорога, что

проложена после прорыва блокады по болоту вдоль приладожских каналов, не

только продолжает действовать, но и до-предела уплотнила график движения

поездов. С апреля применяется новый поточный метод: поезда идут караванами,

один вслед за другим, а чтобы не было наездов одного поезда на другой, с

хвостовых сигналов сняты маскировочные жалюзи - сигналы ярко светят в ночи.

При каждой непредвиденной задержке кондукторы выбегают из поезда и в

восьмистах метрах от него кладут на рельсы петарды. Все движение поездов

тогда останавливается.

Этот метод движения железнодорожники прозвали "системой езды по чужому

хвосту". Всем движением поездов на опасном участке, в "коридоре смерти",

руководит опытнейший начальник отделения А. Т. Янчук.

С Синявинских высот немцы видят поезда простым глазом и, освещая

железнодорожный путь ракетами, нещадно обстреливают их прямою наводкой.

Героизм железнодорожников не спасает их от значительных жертв.

И все-таки каждую ночь (поезда теперь ходят только в ночное время)

короткий простреливаемый отрезок дороги проходят один за другим тридцать

эшелонов. Нашим командованием создана специальная контрбатарейная

артиллерийская группа для подавления вражеской артиллерии в момент ее

налетов на поезда. Контрбатарейщики спасли немало составов, но избавить

дорогу от опасности можно, только отняв у противника Синявинские высоты.

* Танки нужно переправить на Невский "пятачок", - для наступления на

Синявино!

А главное: взятие этих высот, за которыми в густых лесах противник

скрытно даже от воздушной разведки накапливает резервы, должно положить

конец их новым попыткам замкнуть кольцо блокады.

События развивались так: войскам 67-й армии был объявлен приказ - 24

июля начать наступление на Синявинские высоты. Но это число было названо

ложно, для дезинформации разведки противника. В действительности наступление

началось 22 июля, и с этого дня в болотах у подножия высот разыгрались

упорные бои. Враг, надежно укрытый в своих траншеях и укреплениях на склонах

высот, хорошо видит внизу перед собою каждого нашего бойца, каждый пулемет,

каждый танк, вязнущий в проклятом болоте. И все-таки наши полки штурмуют

высоты, не отдавая врагу ни одного метра отвоеванной тяжким ратным трудом и

большою кровью земли.

Из доставляемых по ночам тракторами, лошадьми и на плечах бойцов бревен

и досок нами построены, врыты в болото сотни огневых артиллерийских и

минометных позиций, погребов для боеприпасов, сотни землянок, дзотов. Все

это сделано так умело, так скрытно от немцев, что начала нашего наступления

на Синявино они не предугадали.

22 июля ровно в половине пятого утра вдоль всей полосы предстоявшего в

тот день наступления (в направлении справа - на Анненское, слева - на

Синявино) началась наша артиллерийская подготовка. Через два часа пять минут

пехота поднялась и пошла на штурм вражеских укреплений. Артиллерия мгновенно

перенесла огонь в глубину немецкой обороны, авиация сразу очистила воздух от

гитлеровских машин, танки наши двинулись вместе со стрелковыми

подразделениями. Бой с контратакующей, поддерживаемой танками и артиллерией

гитлеровской пехотой сразу же стал крайне ожесточенным. Он длился до ночи и

утром 23 июля, после новой нашей артподготовки возобновился с тем же

ожесточением...

Артиллерии, авиации, танков теперь у нас много, полагаю - в два, а то и

в три раза больше, чем было год назад. Первый удар и следующие наши удары

оказались столь мощными, наступательный порыв наших воинов был столь высок,

что фашистам вскоре пришлось вводить в бой резервы. Еще до 1 августа на

место перемолотых дивизий гитлеровцы вынуждены были поставить сначала одну

(121-ю), затем еще три пехотных дивизии, а нынче, после 1 августа, они

подтягивают к Синявину все новые и многолюдные подкрепления.

Берег Невы на Невском "пятачке" летом, после освобождения от блокады

Но и нам, после значительных потерь и вынужденной передышки, тоже

понадобилось собраться с силами, подтянуть резервы. 30 июля наши части

сделали новую попытку овладеть Синявинскими высотами. Она снова не

удалась, - после первых штурмовых ударов дальнейшие круглосуточные бои стали

медленными, упорными и попрежнему кровопролитными. Всякий раз мы

наталкивались на более мощную систему немецких укреплений и на более сильное

сопротивление немцев, чем ожидали, - хотя их позиции перед боями были

тщательно сфотографированы с воздуха, разведаны всеми возможными

способами...

Да, наши части дерутся самоотверженно; да, нам удалось взять Арбузово и

Анненское; да, удалось прорвать

первую линию обороны и продвинуться вперед. Но Синявино и тем более Мга

у гитлеровцев в руках по-прежнему и сейчас. Территориального успеха мы почти

не добились.

Что такое, например, укрепленный узел Арбузове? Когда-то это было

живописное, красивое село на левом берегу Невы. Оно стало передним краем

обороны врага у нашего Невского "пятачка" - тем краешком, который много раз

переходил из рук в руки.

После прорыва блокады гитлеровцы, опираясь на превращенную ими в

крепость 8-ю ГЭС, зацепились и в Арбузове, создали здесь такой узел

сопротивления, который считали неприступным. Только что разрушенный, как

выглядит он в наши дни?

От первой, опоясывающей левый берег Невы траншеи со множеством ячеек

для стрельбы из пулеметов и автоматов тянутся отросточки ходов сообщения к

выдвинутым, массивным дзотам, откуда можно бить и вперед и вкось, вдоль

самой траншеи. Многие десятки других ходов сообщения соединяют эту траншею и

дзоты со следующими траншеями, протянувшимися параллельно первой в

полутораста - двухстах метрах одна от другой. Таких траншей четыре,

местами - пять, и все они были сильно укреплены, все, на случай если мы в

них ворвемся, простреливались продольно пулеметами. Перед каждой траншеей,

между ходами сообщения были минированные поля, перед каждой - колючая

проволока, коегде - спирали Бруно и всяческие "сюрпризы". Блиндажи и

землянки были построены прочно, имели по нескольку накатов из толстых

бревен, укреплены рельсами, бетонными и броневыми плитами.

Разрушить и взять штурмом такой ершистый узел сопротивления, да еще на

совершенно открытой местности, огражденной с одной стороны Невою, было делом

трудным, потребовавшим от наших войск необыкновенного напряжения. И понятно,

почему гитлеровцы считали этот и другие подобные этому узлы сопротивления в

районе синявинских боев неодолимыми.

Надо напомнить, что под склонами Синявинских высот все болото еще до

войны было изрыто торфоразработками. Глубокие, выше, чем в рост человека,

выемкикотлованы, откуда вынимался торф, заполнены грязной, илистой

кашицеобразной гущей, покрытой тиной. Эта гуща, как самая злейшая трясина,

засасывает каждого рискнувшего вступить в нее бойца; попасться в нее -верная

гибель. Передвигаться на десятках квадратных километров такой непролазной

местности можно только по узеньким, часто в метр шириной, перемычкам. Даже в

мирное время это пространство считалось почти непроходимым, - заброшенное,

полное комаров, забытое, как говорится, богом и людьми место! А сейчас в нем

тысячи и тысячи наших людей, штурмующих засевшего на высотах, осатаневшего

от своих неудач и потерь врага!

Каждый считает, что действительный успех - это только полное

освобождение Ленинграда от блокады, объединенное в одну полосу наступление

Ленинградского и Волховского фронтов и истребление - до последнего - всех

зарывшихся под Ленинградом гитлеровцев!..

И всем ясно, что на тех результатах, какие достигнуты к настоящему

времени, наш фронт безусловно не остановится, что наступательные бои должны

продолжаться и будут разгораться еще сильней!

Но если в теперешних боях снять блокаду и не удастся, то нашим войскам

сейчас следует решить предварительную, важнейшую задачу.

Как это и было сказано в приказе, услышанном мною 29 июля, задача наших

войск - постепенное, методическое разрушение Синявинского узла артиллерией и

авиацией. Каждый успех немедленно должен быть закреплен действиями пехоты.

Этот приказ поднял упавшее было настроение и поставил все на реальную почву:

метр за метром расширять связи Ленинграда со всей страной и, лишив

гитлеровцев всякой возможности попытаться вновь замкнуть кольцо блокады, все

больше освобождать Ленинград от артиллерийских обстрелов.

А поскольку артиллерии и авиации у нас теперь больше, чем у

гитлеровцев, то и в воздухе наше господство полное, и в артиллерийских боях

враг может противопоставить нам только сравнительно слабый и хуже

организованный огонь. Но выбивать гитлеровцев надо пядь за пядью, их

приходится выколупывать из каждой щели. Любой отвоеванный нами километр

стоит на нашем фронте столько же, сколько стоила бы сотня километров на

другом, скажем - на Южном фронте.

В таком же положении и Волховский фронт, который

на стыке с Ленинградским ведет одинаковую с нами борьбу. Другие армии

Ленинградского фронта пока "молчат", там идет обычная "тихая" перестрелка,

истребляют фашистов снайперы, идет поиск, работают разведгруппы, но

значительных боев там нет.

Впрочем, наши артиллерия и авиация весьма активны и на всех участках

Ленинградского фронта. Разведанные, тщательно пронумерованные цели вокруг

Ленинграда уничтожаются нами круглосуточно.

Что слышим и видим в эти дни мы, наблюдающие длящиеся с прежним

ожесточением бои под Синявином?.. Непрерывно гудят самолеты, низвергающие

бомбы на поле сражения; по ночам медленно плывут десятки ярких

парашютирующих ракет; вспышки взрывов озаряют небо.

По утрам в Морозовке все повторяется: рвутся поблизости или свистят над

головой снаряды, в небе происходит воздушный бой; вражеская артиллерия

обстреливает мост через Неву, укрытый от воздушных корректировщиков нашей

дымовой завесой. Но этот мост по-прежнему действует, движение по нему

автомобилей ни на минуту не прекращается...

А вот то, что не повторилось и что хочется мне записать.

Утром 30 июля с Кесарем Ваниным я ходил на Неву купаться к

простреленному, лежащему на воде у самого берега железному понтону. На нем

грелись и загорали на солнце несколько женщин в купальных костюмах... На

берегу загорало несколько красноармейцев, из леса доносились пулеметные

очереди, там тренировались в стрельбе какие-то подразделения.

В то ласковое, солнечное утро было странное ощущение полного смешения

войны и мира: благость солнечных лучей, всплески тихой воды, рассекаемой

купальщиками, беспечные голоса, а в какой-нибудь тысяче метров ниже по

течению, у моста, - фонтаны от разрывов тяжелых снарядов, и - в дымовой

завесе - вспышки огня, и, конечно, жертвы и кровь, и высоко над завесой,

появлявшийся и исчезавший, окружаемый разрывами зенитных, назойливо ноющий

мотором и поблескивающий винтом - фашистский ас-корректировщик...

В половине десятого утра в тот день я увидел в облаках любопытнейшее

явление: световые дуги пересекали

облака при каждом выстреле наших тяжелых орудий; быстро бегущие,

освещаемые солнцем волны, образуемые летящим снарядом, бежали одна за

другой. И такие же - менее отчетливо наблюдаемые - встречные волны от

немецких снарядов.

Не знаю, как называется такое явление, - за всю войну я наблюдал его в

первый раз!

6 августа

... В штабы полков, дивизий, армий, в Военные советы всех фронтов

бушующей Отечественной войны каждый день поступают сухие, краткие

политдонесения о людях, которые, не жалея крови своей, ни самой жизни,

защищая Отечество, совершали то, что сами они считают "выполнением боевой

задачи" и что народ называет подвигом... Бледны и невыразительны слова этих

донесений, и писать-то их в бою некогда, и пишущий бывает не слишком

грамотен или способен к поиску выразительных слов, да и сколько посредников

информации сами не были очевидцами подвига и даже не видели человека, его

совершившего...

Мы, корреспонденты, публикуем в газетах то, что видели своими глазами,

и эти сухие сведения, взятые из политдонесений. Ибо наш долг перед каждым

героем справедливой, величайшей из всех войн - донести до грядущих поколений

пусть даже только фамилию героя боев, пусть хоть несколько слов,

утверждающих его бессмертие! Пройдут десятилетия и века, - каждое из

уцелевших к тому времени политдонесений, написанных в наши дни рукою

солдата, в траншее ли, за болотною кочкой, в продымленном блиндаже, в танке

или в кабине простреленного осколками снаряда и пулями самолета, - будут

храниться в музеях как драгоценность, будут изучаться историками,

писателями, композиторами как святое свидетельство героизма всего народа

нашего, спасшего мир от чумы фашизма...

На Синявинском участке фронта до штурма и взятия Синявина мне больше

побывать не довелось. Поэтому, предваряя события, кратко сообщаю здесь, что

бои за Синявинские высоты продолжались до осени. Было еще несколько

неудачных попыток их штурмовать. Но после

того, как в разведке боем удалось захватить один маленький, удобный для

скрытного наблюдения холм, наши разведчики-артиллеристы разгадали наконец

метод сопротивления врага: немцы на высотах, оставляя пустыми свои передовые

траншеи, скрывались сами за гребнем высот позади. Как только снаряды нашей

артподготовки обрушивались на передовые траншеи и, естественно, перепахивали

их, немцы по ходам сообщения быстро перебегали в них и весь свой прицельный

огонь вели по кинувшейся на штурм нашей пехоте - в то самое время, когда

наша артиллерия, перенося огонь в глубину вражеской обороны, уже не поражала

там никого. Мы несли большие потери, а враг удерживал высоты. Как только

секрет этой обороны был нами разгадан, мы переменили тактику. И тогда, 15

сентября 1943 года, после нашей умелой и сокрушительной артподготовки

Синявино и высоты, на которых располагался вражеский узел обороны, были

взяты за какие-то короткие двадцать - тридцать минут. Угрожавший нам выступ

вражеской линии фронта был окончательно ликвидирован. Ленинградский и

Волховский фронты вытянули свой передний край в одну ровную линию, и с тех

пор новые рубежи, удобные для нас и неодолимые для немцев, сохранялись до

дней полного снятия блокады в январе 1944 года, когда разгромленные армии

вражеской группы "Норд" были на всем фронте отброшены из-под Ленинграда[1].

[1] С лета 1943 г. центр важнейших событий Отечественной войны был на

юге, туда были отвлечены все главные силы нашей армии. Возможностей дать

крупные подкрепления Ленинградскому и Волховскому фронтам в этот период не

было. Поэтому, кроме непрерывных ожесточенных боев на Мгинско-Синявинском

выступе немцев, ни Ленинградский, ни Волховский фронты до конца года не вели

нигде значительных боевых операций. Этот год прошел в кропотливейшей работе

по подготовке к решающему сражению за полное освобождение Ленинграда от

блокады. Все внимание ленинградского военного командования, во главе с

талантливым и опытнейшим командующим фронтом Л. А. Говоровым, было обращено

на изучение войсками боевого опыта, на перестройку системы управления,

членения, взаимодействия войск, на выработку тактики крупнейшей

наступательной операции. Все делалось в полной тайне от немцев...

Вот почему, в частности, большинство ленинградских писателей, военных

корреспондентов армейских и флотских, не состоявших в штатах определенных

частей, как правило, находились в городе, а не на передовых позициях, в

ожидании больших событий...

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

КРЕПОСТЬ ДУХА

(Ленинград. 7-26 августа 1943 г. )

7 августа. Канал Грибоедова, 9

Как же выглядит, как живет в эти дни сам город?

О красоте Ленинграда можно много не говорить, кто не знает, что

Ленинград - один из красивейших городов мира. Он торжествен, строг и

великолепен всегда - лунной ли ночью, в рассветный ли розовый час, в яркий

ли солнечный августовский день. Даже мрачные крылья тумана, даже осенний

унылый дождь становятся в свой час элементами особенной, только Ленинграду

свойственной красоты, потому что Нева во всех своих обличьях величественна,

потому что строгость архитектуры в любом освещении - впечатляюща.

Таков он и сейчас, в августе 1943 года. И если в нем много развалин,

если изъязвлены осколками вражеской стали асфальт его улиц и стены его

домов, то каждый ленинградец на фоне этих руин - символ мужества и славы

города Ленина, не согнувшегося ни под какими испытаниями двухлетней блокады.

Девушка-милиционер стоит на перекрестке улиц - она спокойна и

жизнерадостна. А ведь на этом перекрестке уже неоднократно разрывались

снаряды: может быть,

сию минуту упадет и еще один? Если девушка погибнет, на ее место

встанет другая, такая же подтянутая, невозмутимая.

Внешность прохожих такая же, как в те давние мирные времена. Женщины

одеты тщательно, иные даже кокетливо. Мужчины больше - военные: моряки,

пехотинцы, летчики... Приехал ли он на трамвае с передовой линии фронта,

работает ли в штабе - все равно: он чисто и опрятно одет, он не позволит

себе пройти по Невскому в нечищеных сапогах или небритым...

И если от оглушающего разрыва на улицу вылетят все стекла дома, то,

едва рассеются дым и пыль, на асфальте уже шаркают метлы невозмутимых

дворников.

Везде, как и в прошлом году, огороды. У поэта Александра Прокофьева,

например, огород - на Марсовом поле; и среди грядок соседних огородов в

солнечный день всегда можно увидеть нескольких женщин, спокойно читающих

книги. Подойдите поближе, вы увидите томик Шекспира, журнал "Октябрь" или

сборник рассказов Джека Лондона. Этого автора ленинградцы полюбили

по-новому.

Но только читают Джека Лондона с чуть ироническим чувством

превосходства: что стоят все описанные им трудности, - то ли еще испытали

мы?

Проходя по Невскому мимо улицы Герцена, всегда видишь тот давно

разрушенный бомбой дом, с вырисованной на фанерном фасаде датой: "1942".

Ныне груда мусора и обломков, выдвигающаяся полукруглой отмелью в асфальт

улицы, ярко и свежо зеленеет: она превращена в огород!

Среди машин, бегущих по городу, много грузовиков, наполненных веселыми

девушками в майках или комбинезонах. Девушки утопают в листьях салата, в

полевых цветах, час назад они сели на эту газогенераторную машину в

пригородном хозяйстве. И хоровая девичья песня летит над улицей гимном

молодости и бодрости! И в любой час она обязательно сливается с гулом наших

самолетов, летящих бомбить врага, глушить его изуверские батареи, топить его

катера, разбрасывающие мины на Балтике, жечь и взрывать эшелоны гитлеровцев,

идущие в Любань, в Пушкин, в Гатчину...

Всегда настороженные, но живущие нормальной жизнью дома тянутся вдоль

улиц вереницей бесчисленных крепостей и фортов. Пусть рядом зияют провалами

прогорелые насквозь, разбомбленные сверху донизу другие дома, но эти, даже

там и здесь простреленные, давно приведены в порядок, отремонтированы; их

пробиваемые осколками крыши свеже выкрашены коричневой или зеленой краской;

ни одной пробоины не оставит незаделанной управхоз, - о нет, крыши теперь не

текут! Никто теперь не говорит ни о водопроводе, ни об электричестве, ни о

печах: все это есть, все это - под зорким наблюдением не допускающих никаких

неисправностей управхозов и самих жильцов. Порядка в домах ныне гораздо

больше, чем было в мирное время: управхозами давно уже поставлены лучшие

люди из жильцов дома, энергичные, хозяйственные и, конечно, безупречно

честные.

В домах по-прежнему много пустых квартир, но эти квартиры теперь уже не

беспризорны: имущество в каждой из них тщательно описано специальными

комиссиями, опечатано. Сколько владельцев квартир сражаются сегодня на

фронте! Будет день - они вернутся домой; как же можно допустить, чтобы после

всего пережитого они - если дом уцелел - не нашли свои вещи и книги в

неприкосновенности и порядке! Ведь та зима, когда никакие материальные

ценности не имели цены и могли для умирающих от голода и холода людей

служить только спасительным топливом, та первая блокадная зима давно уже

позади, и такой больше никогда не будет.

Я приведу лишь один пример, характеризующий общее отношение к

оставленным фронтовиками квартирам. В первом этаже шестиэтажного дома номер

84/86 по улице Щорса из-за неисправности канализации произошла беда:

квартиру залило нечистотами. Квартира пустовала, никто об этом не знал, во

всех прочих квартирах канализация была давно налажена. Офицер, приехавший с

фронта на один день, обнаружил беду, нельзя было даже войти в квартиру. Он

был сам виноват: не оставил ключей управхозу. День был воскресный. Где найти

в этот день водопроводчиков и рабочих, которые согласятся на столь грязный и

неприятный труд? Но искать не пришлось, все жильцы дома переполошились сами:

как же так, человек приехал с фронта, а тут такое безобразие? И четыре няни

детского очага, что на втором этаже, вызвались по собственному почину

немедленно привести

квартиру в порядок, а из соседнего дома прибежал взволнованный юноша:

"Да я же водопроводчик! Мигом исправлю все!.. " Через три часа квартира

стала чистой и опрятной. А пока шла уборка, жильцы соседних квартир зазывали

офицера к себе - пить чай, отдохнуть - если устал, поспать - если захочется.

И никто из добровольцев, трудившихся в его квартире, несмотря ни на какие

уговоры, не согласился взять деньги за свой неурочный и тяжелый труд: "Да вы

что? Разве можем мы зарабатывать деньги на наших защитниках?.. " И теперь,

когда офицер снова на фронте, его квартира пребывает под зорким наблюдением

всего детского очага; сто пятьдесят юных патриотов каждый день интересуются

ее состоянием.

Но не меньше, чем пустующих, в городе и обитаемых квартир. Многие

граждане переселены в центр города с окраин. Многие лишившиеся крова живут

теперь в больших удобствах и с большим комфортом, чем жили прежде... Как

живут? Совсем не так, как в начале войны или даже год назад... В 1941 году

многие люди, опасаясь бомбежек и обстрелов, складывали самые ценные свои

вещи в сундуки или в чемоданы. Убирали ковры, снимали картины, люстры.

Заклеивали стекла окон бумажными полосками, забивали окна дощатыми щитами. В

квартирах было сыро, темно, неуютно.

Теперь весь этот бивачный образ жизни преодолен... Выколоченные ковры

вновь легли на тщательно вымытые полы, картины вновь повешены на стены.

Потолки у большинства выбелены, подоконники покрашены белой краской, мебель

и вещи расставлены, как в мирное время, бумажки с оконных стекол давно

отмыты, щиты сняты.

Почему? Разве что-либо изменилось в осадном положении города? Разве

обстрелы не стали еще более страшными, поистине изуверскими? Разве воздушные

пираты уже не прочеркивают ленинградское небо бомбами? Нет! Все прочие

тяжкие испытания пока еще продолжаются. Только с питанием становится все

лучше; хоть и не хватает многого, а с голодом мы давно справились.

"Не хочу жить по-свински! - сказала мне одна пожилая женщина. - Не

знаю, что будет со мною через час, а пока хочу жить по-человечески. Что он,

этот паразит, думает? Запугать хочет нас? Не запугаешь, характерец-то у нас

ленинградский!.. И пусть надрывается репродуктор, не побегу в убежище.

Надоело мне опасаться за свою жизнь, лучше вот перемою пока посуду. Некогда

мне заниматься этими, как их там, тревогами!.. " Всем в городе действительно

некогда. Все очень заняты. Труд каждого немал и разнороден. Люди приобрели

много побочных, необходимых в быту профессий. Возвращаясь со службы, нужно

побывать на своем огороде. Придя домой, выполнить общественные обязанности

по дому: проверить дежурных звена МПВО или стать самому (или чаще - самой)

на дежурство; сходить на чердак - есть ли в бочках вода? Зайти к

соседке -договорились ли о доставке дров?.. Да и у себя в квартире каждой

хозяйке поработать надо: подстругать осевшую дверь, исправить

громкоговоритель (не пропустишь же сводки Информбюро!), заделать войлоком

щели, дело к осени, скоро зима!..

Население готовится к зиме не так, как прежде, а именно как к зимовке.

Запасти дров, керосина, засолить капусту, заготовить замазку для окон,

связать заранее рукавицы себе, да и кому-нибудь - двум-трем знакомым на

фронте...

Мало ли что еще? И не только к зиме надо быть готовым. Надо держать

свою квартиру в постоянной боевой готовности. Светит электричество, но у

всех есть керосиновые лампы, свечи, коптилки. Действует водопровод, но в

ваннах, в ведрах, в корытах всегда есть запас воды. День спокоен, но

проверенные противогазы у всех под рукой, чтобы не искать их в случае

надобности. Стелешь на кровать чистые простыни, но на стул кладешь портфель

или сумку с карманным фонариком, спичками, индивидуальным пакетом; все в

порядке, теперь можно об этом забыть, запустить патефон, почитать хорошую

книгу, зайти поболтать о чем-либо веселом к соседям... Именно - о веселом,

приятном: о наших победах на Брянском направлении, о том спектакле, который

в театре вместе смотрели вчера, о любви, о дружбе.

Точно так живут бойцы в полку на передовых позициях: всегда в боевой

готовности, всегда - полные жизни, спокойные, уравновешенные.

В тихий день, в прибранной, чистой квартире иной раз удается

представить себе, что сейчас - мирное время. Никто, однако, не обманывает

себя: тишина может

нарушиться в любую минуту. Вот и сейчас: загрохотал очередной обстрел,

радиорепродуктор объявляет свое неизменное: "... движение транспорта

прекратить, населению укрыться"... За окном поплыли бурые облачка разрывов

шрапнели, где-то трещат и ломаются крыши, дом колеблется и дрожит...

Горожанин, у которого в этот час нет никаких специальных обязанностей, пишет

за своим столом тезисы к очередной лекции или письмо родным в дальний тыл...

Студентка штудирует свой учебник. Старушка, быстро работая спицами, вяжет

чулок или вышивает узорную наволочку; чертежник тщательно ведет рейсфедером

линию, стараясь, чтобы капелька туши не сорвалась на дрожащую от обстрела

чертежную доску...

Новый разрыв снаряда поблизости. Гаснет электрический свет. Человек

досадливо тянется к керосиновой лампе, зажигает ее, продолжает свою работу.

Он даже не слишком задумывается о том, что где-то рядом перебило провод, он

знает: через полчаса, через час повреждение будет устранено, электрический

свет вспыхнет снова... Если он в это время мылся и вода перестала литься -он

зачерпывает воду кружкой из ведра, наливает ее в запасной рукомойник:

ремонтная бригада уже работает, вода из крана скоро потечет снова.

На днях, взяв трубку своего телефона, я случайно оказался

подслушивателем разговора "ее" и "его" - самого обыкновенного, пустого, с

интонациями флирта, бесконечного разговора. Я ждал, когда же телефонистка

исправит свою ошибку, отсоединит меня. И слушал разговор и вспоминал свои

молодые годы, и слушать было совсем неинтересно, но пришлось дождаться

окончания болтовни, потому что до этого не мог соединиться со станцией. И

вот она, которую звали Женей, проболтав бог весть о чем, прыгая с темы на

тему, смеясь, шутя, вдруг, когда к слову пришлось, рассказала, как о какомто

пустяке, о мелочи, между прочим, о том, что на ее руках и боках "штук

двадцать" синяков, потому что накануне она работала на огороде и рядом

разорвался снаряд, и ее отбросило на несколько метров, а подругу сильно

ушибло, засыпав землею... "Паразит проклятый!" - сказала она про гитлеровцев

и опять засмеялась, и вспомнила что-то другое, и опять стала болтать о том,

другом, а он даже не поинтересовался подробностями этого, слишком обычного в

наши дни, эпизода ее биографии.

Рвутся и рвутся снаряды. Но горожанин знает: все пункты ПВО работают

напряженно. Все наблюдатели артиллерийских контрбатарейных дивизионов

засекают гулы и вспышки, с математической точностью определяя координаты

фашистских орудий; по всем проводам Ленинградского фронта бежит короткое

слово - пароль; едва донесется он до наших тяжелых батарей, до фортов

Кронштадта, до крупных калибров кораблей Балтфлота, они открывают огонь, а

летчики уже взмыли с аэродромов на своих самолетах, - вот они, гудя,

проносятся над городом, чтоб обрушить груз бомб на стабильные батареи

немцев, на их кочующие по лесным чащобам орудия. Обстрел города прекратится,

когда нащупанные, найденные орудия врага будут подавлены или уничтожены. И

пока защитники Ленинграда всей громадой огневых и бомбардирующих средств

обрушиваются на неистовствующих под стенами города фашистских преступников,

наши пожарные команды, городская милиция, дежурные ПВО, санитарки больниц и

госпиталей совершают свои каждодневные подвиги.

Спустя какое-то время еще несколько гитлеровских дальнобойных орудий

вместе с обслуживающими их мерзавцами будут превращены в прах; да, в

Ленинграде варварски убиты еще десятки, может быть, сотни детей и женщин, но

никакой обстрел не может воздействовать на здоровое настроение горожан,

давно привыкших к любой опасности. Только ненависть к фашисту оседает в их

душах новыми каплями крепчайшего настоя - такая ненависть, какой в мире еще

не бывало и от которой гитлеровцам, сидящим в своих норах под Ленинградом,

никуда не уйти!..

Наше время скоро - теперь уже скоро! - придет!..

10 августа

Слатино, Никитовка, Рубежное, - наши войска все ближе подходят к

Харькову и, не сомневаюсь, в ближайшие дни возьмут его, на этот раз

накрепко, чтоб уж больше не отдавать его гитлеровцам. После Орла и

Белгорода, взятых 5 августа, это будет следующее крупнейшего значения

событие в войне. 5 августа пришел домой в девятом часу вечера с неистовым

желанием спать, но, услышав по радио, что между одиннадцатью и одиннадцатью

тридцатью будет передаваться важное сообщение, я, преодолевая вяжущую меня

сонливость, ждал, ложился, засыпал и будил себя, потому что это

предупреждение все повторялось по радио. Дожидался торжественного приказа

Верховного Главнокомандующего. Я, как и все, предполагал, что будет

сообщение о взятии Орла, весть о взятии также и Белгорода оказалась для меня

неожиданной. Слова приказа о салюте из ста двадцати орудий Москвы заставили

меня ждать еще и полуночи - думалось: эти двенадцать залпов из ста двадцати

орудий будут транслироваться по радио, и хотя своей, ленинградской, совсем

не салютной стрельбы здесь хватает с избытком, хотелось послушать,

"почуять", чем отличается звук победного салюта от тех звуков, каждый из

которых грозит смертью здесь в городе, осажденном и в последнее время

особенно терзаемом артиллерийскими обстрелами.

По радио салют не передавали. Я повернулся на бок и под звуки разрывов

немецких снарядов мгновенно заснул.

Более пяти тысяч танков взято и уничтожено нами в боях под Орлом и

Белгородом, больше двух тысяч пятисот самолетов. Масштабы ведущегося

сражения шире, чем когда-либо в мире, во всей его многовековой истории.

Наступление наше продолжается и поныне, а теперь к нему прибавилось

харьковское. Это - первое наше прекрасное летнее наступление, и все то, что

происходит в Италии, крах Муссолини, крах всего фашизма у итальянцев, почти

полное занятие Сицилии союзниками, усилившаяся борьба с оккупантами в

воспрянувших духом странах Европы - бесспорные доказательства слабости

Германии. Крушение каких бы то ни было надежд Гитлера на победу, близость

полного поражения фашистских полчищ, близость полной нашей победы! Где она?

В этой наступающей осени? В зиме ли? Или еще только в будущем году?..

Союзники со вторым фронтом по-прежнему тянут, им не хочется, им невыгодно,

им нужно обессилить и нас, чтобы пожать лавры самим, только самим; чтобы

всячески помешать именно нам первыми вступить в Германию, не дать нам

распорядиться судьбами Европы, освобожденной от гитлеризма. Лукавая,

капиталистическая политика! Да и что удивляться ей? На днях в "Правде" была

помешена статья "О втором фронте" - статья, открыто и резко осуждающая

медлителей, требующая немедленного открытия второго фронта, первая столь

резкая и прямая статья. Такая статья могла быть опубликована только после

нашей победы Орел - Белгород, только теперь она звучит гордо и не

жалостливо; прежде она могла бы быть истолкована, как крик о помощи, теперь

же она - суровый укор, почти обвинение, высказанное с достоинством сильной,

мужественной страной. В этой статье союзникам напоминается и срок открытия

второго фронта - сентябрь 1943 года ("не позже, чем через девять месяцев" -

после обещания).

А второго фронта пока не видно. И, кажется мне, ждать его этой осенью

не приходится...

Позавчера, 8 августа, примерно с трех часов и до шести дня продолжался

неистовый обстрел центра города. Я сидел в своей комнате, перед окном,

работал - писал очерк "Летучий голландец" - о голландце-перебежчике и

немке-мерзавке, дергавшей шнур дальнобойного, обстреливавшего Ленинград

орудия. Внезапным шквалом снаряды обрушились вокруг моего дома. Я смотрел в

раскрытое окно со своего четвертого этажа. Дом дрожал и колебался. Я видел:

побежали люди по Невскому, побежали вдоль канала. Иные продолжали идти как

ни в чем не бывало. Иные стояли в подворотнях. Новый шквал. Я увидел

огромное взлетевшее над крышами желтое облако - впереди и одновременно

другое - направо, на углу Невского и канала... Донеслись треск, грохот:

осколки снарядов застучали вокруг по крышам и по крыше моего дома. Я

отпрянул от окна, но минуту спустя стал смотреть снова, высунувшись, сев на

подоконник. По пешеходному мостику торопливо шли с носилками

девушкисанитарки в плоских касках, спеша к площади Лассаля, где разорвался

снаряд. Кто-то бежал, другие шагали спокойно, как ходят всегда. Обстрел

продолжался. Снаряды рвались то ближе, то дальше. Позднее я узнал: на

площади Лассаля снаряд попал в трамвайную остановку, в самую гущу ожидавших

трамвая людей. Одна из жилиц нашего дома, возвращавшаяся сразу по

прекращении обстрелов из Радиокомитета, и другие, с которыми я разговаривал

позже, рассказали мне, что видели огромные лужи крови, десятка полтора-два

трупов, изуродованных и окровавленных; огромная лужа крови была у входа в

филармонию. Раненых разнесли по госпиталям - в Европейскую гостиницу, в

соседнюю с моим домом больницу Софьи Перовской... А в тот час обстрела,

глядя из окна, я видел груду мусора, песка, стекол, заваливших всю

набережную на углу канала и Невского (по противоположной от моих окон

стороне канала). Обстрел продолжался, каждую минуту можно было ждать снаряда

в наш дом, потому что ложились они кругом.

Я писал очерк дальше, я начал и кончил его в тот день - в нем

двенадцать страниц. А в шесть часов, когда радио объявило об окончании

обстрела (после того как на юго-запад прошли наши самолеты), поехал на

велосипеде в Дом Красной Армии обедать. На асфальте против Марсова поля

валялись осколки снарядов, валялись они и против Летнего сада; люди шли, как

всегда, день был солнечным, ярким, зеленым, летним; куски кирпича лежали на

мосту через Фонтанку, стояла здесь регулировщица-милиционер, как всегда

стоит. Я приехал в ДКА, сел обедать. К столу подошел В. Саянов, только что

он ехал в автомобиле с Д. Левоневским, они попали под обстрел, снаряд

разорвался на углу Литейного и Невского, убил много людей; машина пролетела

по Невскому дальше, к Аничкову мосту; Саянов велел шоферу свернуть на

Фонтанку, и едва они свернули - снаряд впереди упал и разорвался в Фонтанке,

подняв воду, черную грязь, обдав грязью машину...

В тот день, я узнал, снаряд попал также в трамвайную остановку против

Публичной библиотеки. Очень долго не было трамвая, здесь скопилось множество

ожидающих, снаряд разорвался в толпе людей, убито и ранено было не меньше

ста человек.

Вчера опять обстрел нашего района. Снаряд попал в дом почти напротив

моего (канал Грибоедова, 8 или 10). Другие - рвались поблизости. Под звуки

разрывов пишу дневник и сегодня...

Две ночи подряд - на 8-е и на 9-е - у меня спал Борис Лихарев. Он

бледен, у него нервное истощение, он опал у меня весь вечер субботу, первую

половину дня воскресенья, всю ночь между ними, вечер воскресенья, ночь на

понедельник, спал, как спят только выздоравливающие. Он нездоров, конечно,

как и все мы нездоровы, потому что у нас постоянное нервное напряжение, мы

недосыпаем (обстрелы будят нас среди ночи), мы недоедаем,

7 П. Лукницкий

мы живем так два года, и это не может не сказаться на каждом из нас,

как бы бодры духом и внешне спокойны мы ни были.

Так вот, в понедельник с Борисом я вошел наконец в его квартиру.

"Странно, почему абажур разбит?" - сказал Борис. А я увидел разбитые в

мелкие куски стекла окна, потом против окна увидел в стене дыру, а диван под

ней оказался засыпанным известкой. Стало ясно: осколок того снаряда, что

разорвался на углу Невского и канала, достиг нашего дома (это метров триста,

не меньше), пробил окно Бориса, прошел над столом (случайность, что Борис не

сидел за столом!). Борис позже нашел этот длинный, иззубренный осколок,

длиною сантиметров в двадцать.

"Скверное предзнаменование! - сказал Борис. - В новой квартире!.. " -

"Напротив, хорошее! - успокоил я его. - Это вроде прививки". Мы рассмеялись.

Кстати, собранные мною в моей разбитой квартире осколки, оказывается,

можно сложить так, что они составляют полуокружность задней половины

снаряда. Поэтому я определил калибр - 155 миллиметров. Осколки эти я решил

сохранить: будет что вспомнить когда-нибудь после войны!

На днях я ремонтировал в новой квартире буфет. Он в нескольких местах

пробит осколками, левая дверка расщеплена, разбита на куски. Тогда же

приклеил я к обеденному столу отбитые снарядом дубовые ножки, вклеил в

зеркальный шкаф несколько кусков, выщербленных осколками...

Надо все делать так, как будто ни обстрелов, ни ежеминутной опасности

нет...

Я часто думаю об этом слове: надо. И уже давно делаю все то и только

то, что надо. Ни больше, чем надо, ни меньше. А именно: надо ехать обедать -

еду. Надо отправиться на телеграф - отправляюсь. Есть дело в Союзе

писателей - направляюсь туда. Обстрел или не обстрел... Если есть

возможность и время - пережидаю. Если нет - не жду. Надо!

Но зато я ничего не делаю из того, что "не надо". Кроме того, что

времени всегда не хватает, есть еще и некое психологическое: делай только

то, что необходимо, не суетись, не делай ничего лишнего - ну и положись на

поговорку: "чему быть, того не миновать".

Характерно: в прошлую мировую войну, к концу ее, в русском обществе

поднялась волна мистицизма, религиозности, суеверия. Этого у нас теперь нет.

Очень изменился народ с тех пор, стали мыслить трезво, реалистически,

материалистически. Двадцать пять лет революции сделали свое дело. Даже в

такой обстановке, какова ленинградская, нет ничего напоминающего об этих

явлениях, возникающих обычно, когда народ пребывает в тревоге, в опасности.

Ныне народ трезв, спокоен. Уверен, что Гитлеру- крышка, хотя никто не может

сказать, будет ли сам жив и цел завтра. Но никто в городе не сомневается в

том, что Ленинград, как и вся страна, будет существовать свободно и

нерушимо, что враг будет разбит, сокрушен, уничтожен.

А это - очень много значит. Это - условие", дающее людям крепость воли

и духа. Конечно, перед лицом смертельной опасности, непреходящей, ежечасной,

люди ищут для себя спокойствия в неких "мерах по обеспечению своей

безопасности", порой явно имеющих для них только психологическое значение.

Например: при обстреле человек переходит из одной части комнаты в

другую, садится на тот, избранный им для часов обстрела стул, у какой-либо

более крепкой, по его представлению, стены. Здесь, ему кажется, безопаснее.

Он уверяет себя, что он трезво рассчитал: осколки сквозь окна сюда не

дойдут, стена эта - в отличие от других, деревянных, - кирпичная. Точный

расчет!.. Но сам же с внутренней улыбкой ловит себя: кто может предугадать

лет снаряда, коли он грохнет в дом?!.. Нет места в городе, ежели это не

массивный каменный подвал шестиэтажного дома, где можно было бы

действительно быть убереженным от снарядов!

А в подвалы, кстати, как я уже говорил, почти никто не идет. Стыдятся,

что ли, тех, других, кто туда не ходит? Как-то стесняются. Или просто не

хотят доставлять себе лишних неудобств, потерь времени - некогда!..

Казалось бы, все знают (все говорят об этом часто) - самая опасная

сторона домов - юго-зацадная, оттуда летят снаряды. Самая

безопасная -северо-восточная, откуда лететь не могут. И когда у человека

есть возможность перейти на безопасную сторону, иные так и поступают. Но

многие - не считают нужным даже и это делать. Живут в своих квартирах,

работают в своих контоpax, - открытых в ту сторону, откуда летят снаряды.

Ходят в театр. И любят. И развлекаются. Женщины родят и нянчат детей. Все

трудятся...

15 августа

Сегодня я передал в Москву большую корреспонденцию о летчике штурмовой

авиации лейтенанте Шиманском и его стрелке-радисте Павлове, погибших четыре

дня назад. Они совершили подвиг, который принес их именам бессмертие.

Владимир Александрович Шиманский, белорус, молодой советский

интеллигент, до войны был журналистом, работавшим в дальних районных

газетах, потом, поступив по неодолимому внутреннему побуждению в авиашколу,

стал летчиком, летал в Средней Азии, побывал в Иране и в Афганистане.

Маленький, своевольный, порой дерзкий, очень самостоятельный человек,

он в дни войны оказался на Ленинградском фронте, попал в тот штурмовой

авиационный полк, который на своих "илах", ведя контрбатарейную борьбу с

артиллерией, обстреливающей Ленинград, уничтожил две сотни тяжелых орудий, а

кроме того, взорвал на аэродромах тридцать самолетов врага и прославился

также другими своими штурмовыми ударами - по железнодорожным эшелонам и

автоколоннам гитлеровцев, по складам с боеприпасами и горючим, - и еще

многими боевыми делами.

За Шиманским в этом полку числилось только шестнадцать боевых вылетов,

но каждый из них был удачен - на счету у Шиманского были десятки

уничтоженных им орудий и минометов, несколько разбомбленных вражеских

эшелонов.

11 августа шестерка "илов", ведомая лейтенантом Шиманским, штурмовала

большую мотомехколонну врага. Самолет Шиманского был подбит зениткой и сразу

охвачен пламенем. Но с горящего самолета на врага полетел весь груз его

бомб, пушки самолета выпустили по колонне все снаряды, и на глазах товарищей

Шиманский сделал последнее, что еще было в его власти: он врезал свой

пылающий самолет в середину вражеской мотомехколонны... Самую смерть свою он

превратил в гибель еще нескольких десятков фашистов.

17 августа

Надо же наконец, чтобы во всем мире поняли, что такое наш Ленинград

сейчас! Даже многие москвичи не представляют себе нынешнего Ленинграда.

Москвич, приезжающий или прилетающий в Ленинград на несколько дней, бывает

всегда ошеломлен: только здесь начинает он кое-что понимать. Недавно в

Радиокомитете гастролирующие московские артисты побоялись выступать перед

микрофоном, потому что к моменту их выступления начался обстрел.

Нам такой испуг кажется диким. Как можно не выполнить своей обязанности

только потому, что - обстрел?.. Да у нас они каждый день, каждую ночь, да

ведь и жить было б нельзя, если б обращать на них слишком пристальное

внимание!

Кто мог бы поверить, что группа девушек, идущих по улице, способна

весело, непринужденно смеяться, о чемто о своем беседуя в то самое время,

когда беглым огнем обстреливается именно район, по одной из улиц которого

они идут? А я это слышал сегодня со своего четвертого этажа, - в грохот

разрывов ворвался звонкий, мирный девичий смех, я даже выглянул в окно,

удивившись: по набережной канала шли в ряд четыре девушки в серых

комбинезонах с противогазами через плечо, шли не торопясь, будто

прогуливаясь.

Я хотел бы посмотреть на итальянский город, тот, о котором англичане

сообщили в газетах, что они обстреливали его со своих кораблей в течение

пяти минут, - хотел бы побыть эти пять минут в том городе. Представляю себе,

какая там была паника! Пять минут! И об этом радио и газеты считают нужным

сообщать всему миру!.. А как бы восприняты были там двенадцать часов подряд

сегодня, десять - вчера и почти в каждый из прожитых нами двух лет в

Ленинграде - по нескольку часов обстрела ежедневно и еженощно! И об этом

нашем быте никто не пишет со страстью, не трубит на весь мир!..

Я хотел бы внезапно извлечь из Нью-Йорка какоголибо рядового

американского обывателя, и поселить его в любой квартире ленинградца, и

заставить этого янки проделать в наших условиях все то, что проделал каждый

из нас для того, чтоб его квартира вновь стала годной, приспособленной для

жилья.

Я хотел бы заставить американского писателя быть энергичным

корреспондентом, ходя по фронтам пешком, таская на себе все необходимое, и

все это после того, как он полтора с лишним года сначала голодал, потом

недоедал, и даже в лучшие свои дни был лишен потребных его организму

углеводов и белков...

Я хотел бы, чтоб тот американец забыл, что челюсти человека существуют,

собственно говоря, для разжевывания зубами твердой пищи, - а вот в

Ленинграде большинству населения жевать ничего более твердого, чем хлеб, не

приходится, потому что вся пища, которую поглощает ленинградец, - это либо

супы, либо каши, жидкие, мягкие, чаще всего безвкусные варева. И отказать

ему, этому иностранцу, в удовольствии даже вспоминать вкус картофеля и

других овощей, яиц, молока и множества иных видов продуктов, предложить ему

удовлетворяться "дурандой", соей, "хряпом", отрубями (притом строго

нормированными) - словом, всем, что любой фермер постыдится дать без

сдабривания своим заботливо выкармливаемым животным.

Я спросил бы иностранца, может ли он два года подряд недосыпать и

притом оставаться стопроцентным работником, кончающим работу только тогда,

когда она выполнена полностью, и только для того, чтоб тотчас же приступить

к другому виду труда.

Пусть бы любая американка попробовала, что такое ночное дежурство у

ворот дома под грохот зениток и под свист бомб, после того как она целый

день работала и "комбинировала" еду и провела все положенные часы на службе

в доме, который трясется от близких разрывов снарядов, и чтобы притом ни

разу не сбежала в убежище...

Ходить по улицам и хрустеть песком, которым на асфальте только что были

присыпаны лужи крови, видеть все новые и новые изъяны в знакомых домах,

круглые выбоины в переходимых каждый день мостовых, носилки с ранеными,

которые проносят мимо тебя, когда ты идешь по улице (и тут же - беспечно

играющих на солнечной панели детей, возле которых, кажется, не может

случиться ничего плохого, но которые так же смертны, как и взрослые люди, и

так же подчинены воле всевластного случая)...

И много, много другого, о чем можно было бы бесконечно рассказывать,

что единит Ленинградцев, связывает их некоей круговой порукой воспитанного

таким бытом мужества и хладнокровия, ибо все, о чем я говорю, не служит в

Ленинграде ни предметом обсуждения, ни предметом внимания, даже не

упоминается в разговорах.

Для самых простых дел, даже для движений, не требующих в обычных

условиях никаких лишних сил, никакого напряжения, людям Ленинграда нужны

огромная воля, выдержка, самодисциплина и самообладание.

Мы научились преодолевать даже естественный для живых существ инстинкт

самосохранения... Разве это может понять человек, не познавший войну так,

как познали ее ленинградцы?

И если есть у ленинградцев презрение к тем, кто по малодушию не

выполнил перед родным городом свой долг до конца, если у иных ленинградцев

выработалось даже некое высокомерие, за которое кое-кто склонен их упрекать,

то ведь оно именно - высокая мера, какою мерят окружающее, какою выверяют

людей защитники Ленинграда. Их - сотни тысяч, прошедших сквозь все испытания

с гордо поднятой головой! И гордость ленинградцев бесконечно оправдана.

"Мы, - сказал мне один пожилой человек, - гордимся тем, что мы такие,

как мы, а не такие, как те, у которых не хватало силенок стать такими, как

мы!"

И каждый, кто сознает свое право называть себя ленинградцем,

действительно честно заслужил это право!

26 августа

Сегодня у меня была в поисках материала редактор детского журнала

"Костер" Гея Петровна Яновская - худощавая, сухопарая, молодая, очень

говорливая женщина, со следами былого истощения на лице, но бодрая и

жизнеспособная. В литературе она, видимо, работает недавно, но к тому, что

меня заинтересовало, это имеет мало отношения. Я хочу записать то, что она -

так, между прочим, - рассказала о себе и о своем муже.

Зимой сорок первого - сорок второго года она, в дистрофии, с больным

сердцем, несколько раз теряла сознание на улице. И трижды ее уносили в морг,

принимая за покойницу. Последний раз - так: повязали ей шарфом рот,

скрестили на груди руки, доставили и положили в покойницкую больницы на

груду трупов, скрюченных Морозом, застывших. Сверху на нее положили еще

несколько трупов. Окруженная и придавленная трупами, она очнулась.

Ужаснувшись, она, однако, не могла пошевельнуться - в полной тьме, разводя

руками, она натыкалась только на замороженные конечности трупов.

Сторож открыл на минуту двери, чтобы бросить в покойницкую еще один

труп. Яновская увидела сквозь груду трупов пятно света, закричала:

"Помогите! Помогите!.. " Сторож испуганно прислушался, крикнул: "Чего

шумишь? Лежишь там, ну и лежи!" И захлопнул дверь. Яновской после долгих

усилий удалось выкарабкаться из груды трупов, открыть дверь, выскочить. С

неведомо откуда взявшимися силами она побежала к зданию больницы, у входа

упала без сознания... Ее внесли в больницу, привели в чувство.

Муж ее... Чекист, здоровый человек, командир. Оказался в окружении

вместе с группой бойцов, стал партизаном. Вся группа попалась гитлеровцам.

Они пытали всех и после пыток всех прикончили. Ему вырезали звезду на груди,

серп и молот на спине между лопатками, потом отпилили выше колен ноги.

Подоспел отряд Красной Армии, гитлеровцы бежали. Красноармейцы нашли всех

партизан уже мертвыми. Тела были изрезаны, исколоты каленым железом,

изувечены до неузнаваемости. Жизнь теплилась еще только в муже Яновской. Его

спасли. Командир подоспевшего отряда, по несчастной случайности, нашел среди

замученных партизан свою родную сестру, зверски убитую. У нее были отрезана

грудь, выколоты глаза, на руках вырезаны знаки свастики, и согнутые пальцы

вставлены ей в рот, так, что, умирая, она видела перед собой эти кровавые

свастики. В предсмертной муке она перекусила концы собственных пальцев -или

ей насильственно сдавили челюсти? Глядя на нее, командир красноармейского

отряда поседел, длинная белая прядь волос прошлась посередине его головы за

те несколько минут, что он смотрел на сестру. Красноармейцев, хоронивших

партизан, приходилось менять, они не могли выдерживать этого зрелища.

Муж Яновской остался жив. Врачи объясняют это тем, что, отпилив ему

ноги на морозе, фашисты перепилили одновременно и ватные брюки; лохмотья их,

прижатые к сосудам, примерзли, заражения крови не произошло.

Сейчас муж Яновской в Туркмении.

Вчера с этой же Яновской я встретился у Александра Прокофьева. Она

сидела в его квартире за столом - обыкновенная ленинградская женщина,

ответственная работница, коммунистка, и разговоры были обыкновенными: о

стихах, которые нужны для "Костра", о прозе, об очередном номере, и

Прокофьев, читал ей стихи, выбирая из своей тетради: подойдет ли журналу? И

я отвечал ей на вопросы - какие есть у меня сюжетные рассказы и годятся ли

они для детей, и она просила нас: "Нет ли у вас чего-либо веселого?" - все,

мол, война, война, надо же дать детям в журнале и что-либо веселое. И в

разговоре тот страшный ее рассказ возник случайно, по какому-то мелкому

поводу, как пример, и рассказано все это было так просто и таким обыденным

тоном, словно и удивляться тут нечему: кто, мол, из ленинградцев не может о

себе рассказать чего-либо подобного? Я искал в выражении ее лица, в

интонациях чего-либо свидетельствующего о том, что фактами этими как-то

затронута ее психика, - и не нашел никаких признаков, все это пережито и уже

пережито.

... Кажется, мол, самой себе, уже перестаешь верить, представляется это

уже и нереальным, а ведь было, все было - именно так, в точности!..

Мы перестаем воспринимать многое - слишком много страшного. Да и не

только было, разве мало сейчас?.. Вот в тот день, когда снаряд попал в

трамвайную остановку на углу Садовой и Невского, трупы (было больше сотни

убитых и раненых) привезли к Куйбышевской больнице в трехтонном грузовике. И

наваленные на грузовик кровавые части человеческих тел сгружали с платформы

машины лопатами...

В середине июля по Неве нет-нет да и проплывали трупы красноармейцев,

командиров, а иногда и немцев - полуразложившиеся, видимо, там, в верховьях

Невы, опустившиеся на дно и волочимые течением до Ленинграда. Они, некоторые

из них, всплывали и плыли уже по поверхности, проплывали под мостами. И

художник Морозов, например, увидев, проходя по мосту, один такой труп,

спросил милиционера: почему их не вылавливают? И милиционер ответил ему: "Да

кто ж их станет вылавливать? Разве мало их тут? Иной день десяток-полтора

пронесет. Уж мне привычно глядеть на них!.. "

И трудно сказать: зимние ли это трупы - тех, кто прорывал блокаду, или

это недавние - убитых в нынешних, происходящих на Неве и сейчас боях. Но

один мертвец - командир (Морозов обратил внимание) был не в погонах, а с

двумя "кубарями" на петлицах, то есть был в той форме, какую еще носили

командиры зимой и какую уже никто не носит сейчас...

... В те самые дни, в те самые часы, когда по Неве плывут трупы, по

набережным города гуляют влюбленные, глядят на закаты, как в мирное время, а

детвора и любители летнего загара купаются у Петропавловской крепости и в

других местах невских берегов. А все мы пьем невскую воду, поступающую к нам

в квартиры по водопроводной сети. И рыболовы удят рыбу, и, как деликатес,

она появляется иной раз по бешеной цене на рынках, и всякому хотелось бы

съесть хоть кусочек ее!

И вот сосед мой, драматург Голичников, соблазненный примером мальчишек,

наладил свои рыболовные принадлежности и вчера ловил рыбу - прямо тут, под

домом, в котором моя и его квартиры, в рыжем канале Грибоедова, и на крючок

шли окуни.

А вот некий окололитературный делец, числящийся в драматургах, всю

войну и сейчас увиливающий от мобилизации, сидевший уже раз в тюрьме за

спекуляцию, но выпущенный, имеет на Крестовском острове огород площадью в

целый гектар, - говорят, соберет он тонны овощей. Построил там шалаш, в нем

и живет; из каких-то близрасположенных конских стойл воинской части выбрал

весь навоз, превосходно утучнил землю, урожай у него великолепный, все лето

возился он с огородом и - спекуляцией, взятками, махинациями - обеспечил

себе безнаказанность. Он самодоволен, счастлив, считает себя добрым

семьянином, хорошим хозяином и даже, сидя в шалаше... пописывает какую-то

халтурную пьеску, которую тоже надеется пустить в оборот. А овощи гуляют по

рынкам, продаваемые из рук в руки по спекулянтским ценам...

Вкуса овощей в этом году, как и в прошлом, я не испробовал, и витаминов

в моем организме недостаточно. И еды мне сейчас решительно не хватает.

Как известно, нормы питания в блокированном Ленинграде

дифференцированны, как для армии, так и для гражданского населения. Проблема

питания полностью

решена в армии пока только для всех воинов передовой линии, а в

городе - для старших по званию офицеров и для категории лиц, получающих так

называемые "академические пайки", "литерные книжки".

Хожу в обычную военторговскую столовую.

... В прошлую ночь я написал стихотворение о мальчике, стоящем на улице

над неразорвавшимся снарядом; а дней десять назад - о наступлении нашем на

юге. И хочется собрать свои старые стихи, в некоторых из них - ясное

предвидение войны и даже бед, предстоявших Ленинграду... Впрочем, я о стихах

своих молчу. Как и этот дневник, они, вероятно, не будут опубликованы.

... В Ленинграде уже несколько дней - тихо. С того дня, когда я сделал

в дневнике последнюю запись об обстрелах, их почти не было, даже

удивительной кажется такая тишина, к ней трудно привыкнуть. Не веришь ей,

слишком уж она представляется ненадежной, обманчивой. Но пока она есть.

Видимо, наши самолеты - торпедоносцы, бомбардировщики, штурмовики, наша

дальнобойная, выведенная на передний край артиллерия разворотили вражеские

батареи весьма основательно, и гитлеровцы теперь боятся, получив хороший

урок. Возможно, общей обстановкой войны они были вынуждены часть своей

дальнобойной артиллерии увезти на юг, на другие участки фронта, ибо сила

нашего наступления на юге такова, что немцы продолжают отступать день за

днем, теряя несметное количество солдат и оружия. Взят нами Харьков - 23

августа взят штурмом, и сообщение по радио об этом (приказ Верховного

Главнокомандующего) прозвучало даже неожиданно, вызвав подлинное ликование

по всему городу. Если судить по себе, то я... я не мог заснуть после этого

сообщения и долго сидел с Лихаревым, зашедшим ко мне и столь же

возбужденным. Я лег спать в тот вечер, очень устав, проснувшись в половине

девятого вечера, включил радио и взволновался, удачно наскочив на момент

передачи этого - первого сообщения. Сразу позвонил Лихареву, Прокофьеву,

многим другим и тут же под грохот зениток, стучавших в те минуты по небу,

сел писать корреспонденцию в ТАСС и, как ни устал, понес ее в штаб, на

телеграф, - корреспонденцию о первых впечатлениях от этого сообщения. До

полуночи разыгралось московским концертом радио, несколько дней потом

Харьков был у всех на устах. Ибо взятие

его столь очевидное свидетельство близости военного краха Германии и

силищи нашей армии, что каждый почувствовал: конец войны близится с каждым

днем и мы начинаем справляться с Германией даже без второго фронта. В тот же

день, 23-го, союзники бомбили Берлин так, как еще не бомбили ни один из

городов Германии за всю войну. Сообщение об этом было краткое, но что

получил на свою голову Берлин - можно себе представить.

Потери немцев с начала июля, по сообщению Информбюро, составляют

примерно миллион убитыми и ранеными. Миллион!

Конечно, моральное состояние немцев до предела подавленное. Еще

несколько таких ударов, и крах гитлеровской Германии может наступить даже

быстрее, чем мы все рассчитываем!

Добро!..

Сегодня с Лихаревым и Авраменко я ходил на телефонную станцию. Платили

мы за свои телефоны. И мне наконец дали номер.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ДЕВУШКА-КОМИССАР БАТАРЕИ

ВСТРЕЧА С ЛЕЙТЕНАНТОМ ВЕРОЙ ЛЕБЕДЕВОЙ

(Ленинград. 21 - 22 августа 1943 г. )

Встреча с лейтенантом Верой Лебедевой

21-22 августа. Канал Грибоедова.

Политуправление фронта поручило мне написать брошюру о Вере Лебедевой,

которая, став с осени прошлого года сначала комиссаром батареи (а потом, с

упразднением института комиссаров, - заместителем командира по политчасти),

сумела и в этой необычной для девушки должности завоевать в боях под Красным

Бором большой и непререкаемый авторитет... Девушка - комиссар батареи

артиллерийско-пулеметного батальона!.. Но боевые заслуги у этой девушки

столь несомненны и велики, что удивляться тут не приходится!

Лейтенанта Веру Васильевну Лебедеву, ничего ей не объяснив, вызвали в

Дом Красной Армии из полка, с позиций 55-й армии. В кабинете начальника ДКА

я пригласил Веру для дружеской беседы к себе на квартиру.

Мы неторопливо шагали по солнечным улицам города, Вера Лебедева (ей

редко приходится бывать в городе!) внимательно вглядывалась в лица прохожих,

в роскошное зеленое убранство Летнего сада, в огороды и зенитные батареи

Марсова поля, в посветлевшие к осени,

гихие воды канала Грибоедова. Я тем временем, искоса наблюдая за ней,

отметил себе, как идет этой стройной и худощавой девушке-офицеру военная

форма. Лебедева была в синей, тщательно отутюженной гимнастерке с новенькими

полевыми артиллерийскими погонами, с орденом Боевого Красного Знамени и

медалями "За отвагу" и "За оборону Ленинграда". Ее хромовые высокие сапоги

были хорошо сшиты.

Дома я стал расспрашивать Веру не о фронтовых делах, а о довоенной ее

жизни, и она, полностью доверяясь моему такту, просто и откровенно

рассказала о себе все, вплоть до самых сокровенных, интимных мыслей...

Вот она сейчас сидит за круглым обеденным столом, дожидаясь, пока я

оторвусь от своих заметок, заносимых в записную книжку.

Мягкие, волнистые светло-каштановые волосы, расчесанные на пробор над

правым виском, рассыпаны кудряшками чуть ниже ушей, - несколько локонов,

оказавшихся впереди, кажутся мне светлей остальных. Тонкие светлые брови

чуть-чуть напряжены в ожидании, но белесовато-голубые глаза, под которыми

следы усталости, очень спокойны, спокойно и даже, пожалуй, флегматично

лицо - простое, ровное, с небольшим, чуть вздернутым носом. Бывает, что

именно губы выражают в лице человека сильную волю, - губы у Веры тонкие,

хорошо передающие энергию произносимых неспешно слов. Гордый, свободный

постав головы помогает моему представлению о свободолюбии и независимости,

свойственных этой решительной девушке... И все-таки спокойствие Веры -только

воспитанная ею в себе способность быть внешне выдержанной, -конечно, она не

спокойная, нервная, ее выдают тонкие, чуткие пальцы, которыми она, не

замечая того, теребит сейчас бахромку желтой скатерти, под столом, а минуту

назад изламывала на мелкие кусочки спичку.

Когда Вера рассказывает о чем-либо интересном, ее глаза становятся

веселыми, даже озорными, лицо оживляется, тихий голос наполняется

интонациями, в которых сила убежденности безошибочно увлекает собеседника и

заставляет его любоваться искренностью и правдивостью этой девушки,

неспособной солгать или слукавить...

Несколько минут назад Вера выдала свою накопившуюся на фронте усталость

легким зевком - и призналась, что хочет спать, а сейчас, разговорившись, уже

оживлена, полна экспрессии... Но разговор прервался, и Вера опять молчалива,

проста - она умеет молчать и молчанием не тяготится, - у нее богатое поле

раздумий, она в нем сейчас сама с собою, словно бродит вдали от людей,

одна...

В личной жизни Вера Лебедева очень одинока, хотя мне об этом не сказала

ничего. Но я понимаю это: из всех родных и близких жива только ее мать -там,

в далеком Вышнем Волочке, где Вере за всю войну не удалось побывать ни разу.

Вера рассталась с матерью своей в одиннадцать часов утра 22 июня 1941 года,

еще не зная, что уже началась война: мать приезжала в Ленинград лечиться,

Вера в этот день проводила ее, усадив в вагон поезда. Поезд отошел от

Московского вокзала, и, возвращаясь пешком по Невскому, Вера увидела перед

радиорепродукторами кучки людей, услышала речь, сообщавшую о неожиданном и

грозном событии... В тот же день Вера подала заявление и ушла на фронт... И

с тех пор письма из дома не раз приносили горе. Были у Веры братья. Самый

старший - Михаил, в июне 1942-го погиб под Смоленском, второй по старшинству

брат - Александр, комсомолец, прислал в начале войны письмо: "Еду на

фронт" - и с тех пор бесследно исчез. Третий брат - Николай, ровесник

Октября, стал на Северном фронте комсомольцем и младшим командиром, - из

армии пришло извещение, что он 28 мая 1942 года погиб.

Михаил был последним из оставшихся у Веры братьев, - младший брат

Валентин умер еще до войны, почти в одно время с отцом-инвалидом, солдатом

первой мировой войны.

Когда Вера заговорила о Михаиле, у нее было сорвался голос, она едва

сдержала слезы.

- Было два письма, - одно матери от командира части, наизусть помню:

"... Хочу сообщить вам неприятную весть. Ваш сын Михаил Васильевич, командир

подразделения ПТО (не знаю: батареи или взвода? - добавила Вера), был моим

близким другом. Я его старший командир. Все время мы были вместе. (Текст

письма я сейчас сокращаю. ) Часть наша прославилась... Гвардейцы... С ним

никогда не было страшно, никогда не было скучно. Мой друг, а ваш сын был

послан на очень большое задание, и, оставшись один, он до последнего снаряда

бился с врагом, а когда уже не было снаряда, он взорвал себя вместе с

окружившими его немцами... Не плачьте, не горюйте, много таких сынов, как

ваш сын, на фронте. Я и такие же все, как я, находящиеся здесь, - ваши

сыновья... "

Фамилия этого командира - Колов, его часть была с Калининского фронта

переведена в Смоленскую область, там это и было. А мне Колов прислал

короткое письмо: "Здравствуйте, дорогая сестра Вера! Ваш брат Михаил был

моим лучшим другом. Служил в моей части. Всегда он отличался веселостью и

храбростью в боях. Вы тоже командир, несмотря на то что и девушка. О вас мне

ваш брат очень много рассказывал. Поэтому я без всяких вступлений сообщаю

вам о гибели вашего брата. Его не забудут ни командиры, ни бойцы нашей

части. Не горюйте. В минуты более свободные я больше вам напишу. Разобьем

немцев, встретимся, я очень много расскажу вам о вашем брате. С боевым

приветом, Колов... " Я ему написала, но ответа не получила. Написала второй

раз - то же, и с тех пор потеряла его, искала всяко, не нашла...

Жена Михаила Клавдия Ивановна до июня этого года была на фронте,

потом - в одном из управлений ВВС, в штабе, машинисткой, звания у нее не

было... Недавно мать заболела, Клавдия вернулась к ней в Вышний Волочек.

Девочка у них, Валечка, отличница, учится, сейчас уже во втором классе.

... А двадцать третьего сентября сорок второго года погиб Борис,

человек, которого я любила. Погиб под Ростовом, летчик. Я с ним встретилась

до войны, в авиагородке, в Ленинграде. С начала сорокового года я работала в

Ленинградской военно-воздушной академии Красной Армии, лаборантом по

испытанию авиаматериалов у начальника лаборатории бригадного инженера

Крестьянинова, - я была тогда и секретарем комсомольской организации

академии (это все уже после ухода моего из Герценовского педагогического

института, где я училась раньше)... Появился там паренек, Борис, был

лентяем, три месяца не работал, чуть было не втянулся в компанию хулиганов.

Я с ним раньше подружилась. Мне думалось, что он лучше всех, хотелось, чтобы

он был самым лучшим из всех, кого я встречала. И в эти три месяца я ему

ничего не сказала, только предложила пойти учиться в аэроклуб. Он: "Я не

люблю профессии летчика!.. " А я знала, что он когда-то поступал в планерную

школу, но за недисциплинированность его вышибли. И замечала: он в кино

смотрел с интересом все фильмы о летчиках... И тут сказала ему: "Люблю таких

ребят, которые не боятся, а ты просто трусишь!"

Шесть дней после того он ходил по комиссиям, потом пришел: "Вера,

можешь меня поздравить, я - в аэроклубе!.. " Я его учила ходить на лыжах,

встречались почти каждый день, три месяца дружили, и три месяца он меня не

поцеловал, боялся обидеть. Он говорил мне: "Думаю вот: ничего в тебе нет

хорошего, есть девчонки интереснее, ласковей и о любви говорят. А ты

вот -неласкова, о любви не говоришь... И все ж, тебя отругаю, а нет, - самая

ты хорошая!.. " Это он десятого мая сорок первого года мне говорил, когда

перед его отъездом в Ростов всю ночь мы проходили... Он туда получил

назначение... "Вера, а ты знаешь, в то время, когда ты говорила об

аэроклубе, ведь я... " - "Ведь ты нигде не работал и стал водиться с

хулиганами!" Он удивился: "А ты разве знала?.. "

Дружили мы очень хорошо. Он хорошо пел и играл на баяне. Провожала я

его десятого мая, вместе с братом его. Было решено: как только через два-три

месяца вернется, станем мужем и женою. И родители наши знали об этом.

Стоял поезд. Я смеялась, Борис грустно просил: чаще писать, даже о том,

какой сон приснится. Смотрит прямо в глаза, грустные глаза у него. "Знаешь,

что мне кажется? Я уеду, а ты тут встретишь другого и полюбишь. Забудешь

меня. А мне тяжело будет, потому что я уж себя очень много проверил. Пока ты

жива и я жив, другой любить не могу!.. "

Тронулся поезд. Борис встал на подножку, я шла, махая платочком, и

когда от всего состава осталась только стенка последнего вагона, поняла, что

его больше нет со мной, и неизвестно, сколько я не буду его видеть, и не

знаю даже, что будет. И смотрю: стоит брат, у него слезы текут (он старше на

восемь лет и уже послужил в армии)...

Борис письма часто писал. Не могу слышать пластинку: "В далекий край

товарищ улетает!.. " В сентябре я получила извещение от товарищей. Писал

незнакомый

мне Николай Саперов, летчик, от имени всех: "Здравствуйте, героиня

Верочка... " Получила я это письмо на КП, развернула, вдруг - падают

карточки, его и мои... и его письмо: "Здравствуй, дорогая моя Пеструшка!.. "

Почему же карточки?.. И еще: вижу письмо - от Саперова!..

Он погиб в бою. И теперь я смеюсь, и разговариваю, и танцую иногда, но

карточка его над моей кроватью, в черной рамке, и не бывает такого случая,

чтоб я проснулась и не посмотрела на него... Я не знаю, где он держал

последнее письмо, но на письме кровь, а больше ничего, а Саперов ничего об

этом не написал...

Раньше писал, чтоб работала, как комсомолец, - он тоже был

комсомольцем. Я писала ему: "Там, за трудностями, наша встреча!.. "

Восемнадцать тысяч четыреста двадцать один его полевая почта...

И Вера умолкла, и я долго не решался нарушить молчание, в которое она

ушла от меня.

- За месяц до этого я была переведена из кандидатов в члены партии, и

мне было присвоено звание лейтенанта, - заговорила она. -А за два дня была

назначена комиссаром артиллерийской батареи батальона. Первая девушка на

Ленинградском фронте получила такую должность. Начальник политотдела армии

Крылов сначала возражал против этого назначения. Вызвал меня, подробно

поговорил. Сказал было: "Надо себя беречь, зачем вам, девушке, солдатские

сапоги, кровь, вся эта тяжелая обстановка передовой линии?" - "Я вас

понимаю, товарищ бригадный комиссар, - ответила я, - вы боитесь, что на меня

будут смотреть не как на комиссара, а как на девчонку?" Он подумал, сказал:

"Да, правильно!" И позвонил начальнику политотдела укрепрайона (в составе

которого был наш Двести девяносто первый артиллерийско-пулеметный батальон),

майору Галицкому: "А по-моему, ее можно оставить комиссаром!.. "

Двадцать первого сентября я явилась на батарею, в район Красного Бора.

Командир батареи - кадровый офицер Степан Федорович Ушкарев - плотный такой,

широколицый человек - встретил меня хорошо, с первого дня держался

по-деловому, порой - по-отечески, умно и тактично старался увлечь меня

техникой артиллерийской стрельбы, - знал мое горе. Я потом в первом

серьезном бою доказала ему, что могу быть артиллеристом.

Случилось так, что однажды мне две недели пришлось заменять его...

Вера опять умолкла. И я смотрел на ее серьезное, вдумчивое лицо, в

котором выражение печали сменилось выражением упрямой решительности.

... А давно ли было то время, когда Вера была веселой девчонкой,

школьницей?

- Мне было восемнадцать лет, когда я приехала в Ленинград и поступила в

Герценовский педагогический... А в школе любила и в "казаки-разбойники", и в

"попы загонялы", и в "колы задувалы"...

Я очень люблю маленьких детей. Как я во двор школы вхожу, так ребятишки

и трех-, и пяти-, и пятнадцатилетние бегут, хватают за платье, кричат

"моя!", "моя!". А играли в "кошки-мышки", и строили города из песочка, или

зарядкой заниматься начнем. Или построимся, начнем ходить, песни

поем, -хорошая жизнь была!.. А вечерами кто постарше,

тринадцати-четырнадцатилетние, соберемся, сказки рассказываем, девочки,

мальчишки, все вместе!

Мальчишки соберутся, у них игра не клеится, пока меня не позовут.

Знаете, я вам скажу секрет, когда в десятом классе училась, мама как-то

сказала мне: "Вера, ну ты ж барышня, тебе гулять бы, а ты играешь с

малышами!.. "- "Мамочка, я успею! Пока еще не стала старше - поиграю... " В

играх я заводилой была, и это мне нравилось. Из всех мальчишек и девчонок я

была самая старшая, мои ровесники не играли с нами никогда. Уже мальчики с

девочками дружили, на любовь у них было похоже уже... А я любила "Али-бабу и

сорок разбойников", сказки читала и слушала. Мне так больше нравилось.

Почему я такая была? Может быть, потому, что росла в семье, где четыре брата

у меня было?.. Раз меня пошел провожать мальчик из соседней школы, начал

говорить о звездах, о луне, и я сказала, что в книге по астрономии гораздо

интересней об этом написано. Или начнет кто-либо в классе ухаживать, а я ему

просто: "Смотри, какая у тебя грязная рубаха!.. " И мальчики меня боялись. Я

их не замечала!

Читала? Много. Горького всего перечитала и очень люблю. "Песню о

Буревестнике" - наизусть. "Песню о Соколе" - тоже наизусть, даже с нею

выступала на художественной олимпиаде. В восьмом классе увлеклась

Лермонтовым и Пушкиным. И в восьмом классе у меня часто отбирали

Мопассана, а мне он нравился очень. В девятом классе стали проходить

западноевропейскую литературу. Шекспира много читала. Многие сцены "Жанны

д'Арк" - наизусть и из "Марии Стюарт" монолог Елизаветы - "Кровь, кровь

кругом" (и просит пощадить ее) - наизусть... Когда предстояло выступать, я

все выбирала сильные вещи... Ну, я уж не говорю, конечно: Тургенев, Чехов,

Гоголь, Толстой... Чернышевского в седьмом классе, казалось, поняла, потом в

девятом поновому поняла... Люблю Николая Островского...

А Маяковского?

Нравился! У нас нельзя было не понимать, хороший литератор был у нас,

Вадим Алексеевич Фесенко, старый преподаватель. До него у нас многие не

любили литературу, а когда он пришел (в восьмой класс), все полюбили. Он

любил и Маяковского. Встряхнет седыми волосами и начнет - рукой в

такт -читать. Помню, не понимала "Товарища Нетте". Он сам прочитал мне это

стихотворение, разобрали, и - мне: "А теперь вы прочтите!.. "

Из символистов Вера знает только Блока, его "Двенадцать", да как-то

читала Брюсова...

- А вот живопись... Сама рисовать не умею и в общем в ней мало

разбираюсь. Но иногда смотришь так на природу и жалеешь, что не художник.

Люблю природу!..

Вы знаете? Дождь... А я в гимнастерке, без шинели, - мне нравится, как

эти капли меня бьют... Все удивляют: я, зачем я под дождь иду. Раньше,

бывало: пойдешь гулять с матерью в сад, она ищет место получше, а мне

нравится каждое место, где я стою. Вот ива (одна стоит у озера) - смотрю,

как она наклонилась!.. Это было осенью, все кругом зеленое, а у ивы лепестки

уже желтенькие, а вода в озере не течет и лепестки все стоят в воде, - ива,

как люлька, наклоняется к воде и обратно тянется. Все кругом к вечеру из

зеленого становится черным, а эта ива золотится! Любила я к вечеру

забираться сюда одна. Глядишь на закат...

Вера, вздохнув, добавила:

- Это за городом... Затем - Красный Бор...

Помолчала, заговорила снова:

- Красный Бор... КП батареи - землянка не кажется искусственной, а

будто так бугор и стоял всегда. Купава небрежно разбросана, ельничек -елочек

пять. И вот, когда луна выйдет, очертаний развалин не замечаешь, а видишь

только красоту этих мест, и разбитый дом кажется чем-то новым, что самою

природой создано... Когда бывало тяжело очень - выйдешь, посмотришь...

Раз я с командиром батареи подошла к воронке. На краю - три цветочка

беленькие... Смотришь на них, и пропадает тяжелое настроение; видишь, как

даже цветы борются за свою жизнь, уж корни их на поверхности, а цветут. И

вспомнится ряд людей, которые так же борются за жизнь, и уж этого после не

забыть...

Но, кажется, зиму я люблю больше, чем лето. Дома, до войны, зимой мне

нравилось встать на перекрестке, где ветер особенно крутит,

завывает, -снежинки за воротник...

Иногда я дневник веду. Я писала недавно об отношениях между мужчинами и

женщинами - для себя писала, потому что сказать некому было, или не поймет,

или скажет: "Нашла чем заниматься!"; а как вылила на бумаге, так - легче!..

Но это не только от плохого настроения. От хорошего - тоже. Хочется выразить

свое восхищение!.. В сентябре сорок второго года после боя расположились на

отдых, костры развели у Петро-Славянки. В одной стороне запели песню "Широка

страна моя родная" - люди, которые восемнадцать часов назад были в бою...

Мурашки по телу, волосы поднимаются! Луна пряталась за облаками... И тут же

стала я у костра писать... О чем писала я тогда? О душе русского человека, о

душе русского солдата, о ненависти и любви русского человека и солдата. А

кончила я словами Горького из "Песни о Соколе": "О, гордый сокол, в бою с

врагами истек ты кровью... " И так далее. Но я там не "о, гордый сокол", а

"о, русский богатырь" сказала!

Был доклад. Один докладчик сказал: "враг". Но так, что не похоже было,

что о враге: спокойно, миролюбиво. И я записала: "... когда я слышу или

говорю слово "враг"... - и дальше... ну, вы понимаете, что я могла

записать?..

- Понимаю... А что заставило вас писать о взаимоотношениях мужчины и

женщины?

Вера Лебедева объяснила мне:

- К сожалению, в армии я не встретила ни одной примерной дружбы женщины

с мужчиной, такой, чтоб

можно было пальцем показать и сказать: любят! Девчонки смеются: "Война

все спишет!", но смеются искусственно, сами переживают. И когда расскажешь

ей, что она сделала, - плачет...

Есть еще, конечно, люди, которые могут дружить хорошо. Но достаточно

было в нашей воинской части одной появиться, которая неправильный образ

жизни повела, как командиры уже стали иначе ко всем относиться, чем

прежде... Мне часто хочется поговорить, посмеяться, поболтать.

В начале войны я это делала, теперь не делаю, потому что скажут: "Вот

крутит, вертит хвостом!.. " А в первые дни войны это было и так помогало

сплачивать людей!..

Я спросил Веру, что делает она там, у себя на батарее, когда

расстраивается? И Вера рассказала, что выходит по траншее под разрывы

снарядов и рассчитывает: этот тут разорвался, где разорвется следующий? Вон

там? Укрывается от него. Где следующий? Опять укрывается, перебегает,

прячется, ей нравится эта "игра", нравится, что осколки летят, - это

успокаивает ее. Возвращается в землянку успокоенная.

Причины такого состояния ("а, все равно!") бывают разные,

иногда -мелочь. Но чаще всего, если кто-либо 13 командиров делает глупость,

что-либо явно нелепое, из амбиции.

- Левая огневая точка. Самая опасная, - немцы били туда всегда. Душа

болит за находящихся там: а не натворил ли что-либо уже немец? Надо пойти...

Должен бы идти кто-либо из командиров роты или заместителей. Скажешь. Никто

не идет... Одеваешься, чтоб идти самой. Уговаривают: "Незачем туда ходить,

нужды нет, приказано не шататься зря" - и так далее. Будто бы заботятся обо

мне, на самом деле прикрывают собственное нежелание идти. Обидно!

Прибежал бледный старший сержант Бирюков: "Прямое попадание в землянку.

Все убиты. Я один - стоял в дверях, выбросило... Пять человек убиты!.. "

Командир роты: "Надо послать туда людей, раскапывать!" Я: "Не надо! Раз

прицельный огонь ведет - значит, нельзя посылать, накроет! Одного не

пошлешь, он ничего не сделает. Надо пять-шесть. А немец выждет, накроет

их!.. " Спор. Командир роты - старший лейтенант Ланко - в

амбицию. Звонит по взводам, требует людей. Собирает восемь человек,

хочет и моих. Моих я не даю (мои - артиллеристы; он хотел - двенадцать).

Посылаем тех восьмерых. Когда подошли к разбитой землянке - прямым,

тяжелым - всех, остался ранен только один, остальные убиты (а до этого немец

выжидал, не стрелял!)... Сразу такое состояние, - одеваюсь, молча выхожу,

иду по траншее, туда, к разрывам... Адъютант Володя, двадцать четвертого

года, как мальчик, сзади, не слушает приказаний оставить одну, идет:

"Товарищ лейтенант, вы хотите, чтоб вас убило? Да?.. Товарищ лейтенант, вы

хотите, чтоб вас убило, да?.. " На полдороге хватает за шинель, держит

силком, не пускает... Если б пустил - убило бы!

А когда возвращаюсь - думы о том, что не следует так делать, что так

нужен каждый человек, нельзя собой швыряться... Потом, вернувшись, я с этим

командиром роты не разговаривала. Он стал оправдываться, что, мол, был прав,

что надо было спасать людей... Постоянно после этого - выпьет и начнет

оправдываться, хотя никто с ним не заговаривает об этом... Мне понятно: он

мучается, ему тяжело вспоминать. А то, что старается оправдаться, только

особая форма желания снять с себя эту тяжесть. Однажды он: "Война все равно

идет... Все равно погибают люди... Все равно жертвы будут... И им бы

пришлось к гибели идти!.. " Я: "А вот если б они могли сейчас встать из

земли - заплевали бы они тебе глаза!"

Он схватился за голову... С тех пор перестал оправдываться.

... Я спросил Веру о том, что она думает о чувстве страха.

- У обстрелянных не бывает! - ответила мне она. - Бывает, когда

что-либо неблагополучно.

И рассказала о том, как в марте 1942 года, когда была санинструктором,

комсоргом роты под Усть-Тосно, живя на огневой точке, становилась

снайпером, - оставалось их в живых на этой точке трое: командир взвода

лейтенант Фадеев, боец и она. Жили так две недели втроем. И нужно было

траншею рыть, огневую точку строить, на посту стоять и немцев отражать. И за

питанием в темноте дважды в сутки ходить. Вначале были у них два миномета,

ручной пулемет и станковый. Ручной

отнесли в ремонт, минометы были выведены из строя обстрелом и тоже

отнесены в ремонт.

- Остался один пулемет. И нас трое. Снаряд - осколком пробило кожух.

Зима, метель. Ракеты редко бросает, верный признак, что может пойти (когда

часто освещает, значит - не пойдет)... А оружия у нас нет. С пулеметом

возимся, думали сначала: замерз; разобрали - нет, не понять. Верно, дырка от

осколка, но где? Нашли: у гашетки справа, позади короба.

Фадеев взялся исправить. Я сразу на пост, с винтовкой. И вьюга

заглушает, не дает прислушаться. И все кажется: вот сейчас немцы пойдут!

Простояла свои два часа, сменилась, устала необычайно. Всегда сплю, уже

заползая в землянку, тут не могу заснуть, несмотря на дикую усталость. И все

кажется: немцы пойдут и что того, часового, уже скрутили, убили. Так не

смыкала глаз... А Фадеев возится с пулеметом. Время мне опять становиться на

пост. Он: "Пойди постреляй из пулемета!" - "Починил?" - "Ага!.. " Подошла к

пулемету - не стреляет. Искала причину долго. Пальцами стала скользить по

ходу боевой личинки, как по рельсам: один палец проходит, другой

натолкнулся. Про тот, что проходит, подумала: дырка, в дырку провалился...

Нет... Все в порядке. А другой?.. Оказался - осколок: у окна приемника,

мешал боевой личинке подойти вплотную к капсюлю патронa... А Фадеев уже

доискался причины, хотел, чтоб я доискалась тоже. И тут сразу мне стало

спокойно, выбросила я этот осколок!.. Исправным стал пулемет. И страха нет!

Подвиг, за который награждена орденом Красного Знамени, Вера Лебедева

совершила под Усть-Тосно, на крайнем рубеже левого фланга 55-й армии, до

которого вдоль левобережья Невы докатилась волна гитлеровского нашествия[1].

Именно отсюда, выбив немцев из УстьТосно, наша пехота год назад, 19 августа

1942 года, рванувшись вслед за десантом, высаженным в реке Тосно

бронекатерами Балтфлота, захватила плацдарм на другом ее берегу - в

Ивановском. Перед тем, в ночь со 2 на 3 апреля, будучи комсоргом роты

лейтенанта Василия Андреевича Чапаева, Вера Лебедева, спасая рубеж на

[1] Подвиг Веры Лебедевой подробно описан мною во втором томе этого

дневника.

участке соседнего, 708-го полка, выбежала вперед одна с пулеметом и

отбивала атаку немцев до тех пор, пока не была тяжело ранена, - ее спасли

тогда наши подоспевшие автоматчики... В роте Чапаева не насчитывалось тогда

и пяти десятков бойцов, а рубеж, оберегаемый ею, тянулся на два километра по

фронту, и каждая огневая точка была отдалена от другой на четыреста метров!

После ранения в госпиталь к Вере Лебедевой приезжал начальник

Политуправления Ленинградского фронта дивизионный комиссар К. П. Кулик,

сказал ей, что она - героиня и что за ее исключительный подвиг она

награждена орденом Красного Знамени.

... Сейчас Вера сидит передо мной задумавшись, и курит, курит!..

- Курить я научилась в мае сорок второго года. До этого даже не

баловалась. В этот день отдыхала. Утром собиралась идти на передний край.

Вечером мне приносят письма: от матери (немцы у города, она очень тяжело

больна) и письмо о гибели брата Николая. Я сидела одна, все спали, я не

знала, что делать, как раз собиралась писать матери. Подумала, что

беспомощна: ничем не могу ей помочь. Машинально взяла осьмушку махорки,

завернула в большой клочок бумаги и всю ночь прокурила... С тех пор стала

курить...

Сидит, вспоминая своих погибших товарищей, тихим, чуть-чуть

приглушенным голосом рассказывает о них:

- Это было, когда я уже стала комиссаром батареи семидесятишести- и

сорокапятимиллиметровок... Боец у нас был - Кукушкин. Он появился на батарее

в январе девятьсот сорок третьего года, за несколько дней до нашего прихода

в Красный Бор[1]. Старательный, на инженерных сооружениях хорошо работал,

пожилой - лет сорока семи. Быстро изучил пушку, был очень хорошим товарищем

и самым примерным бойцом. Много рассказывал о семье, о своих ребятишках...

Вот мы приехали в Красный Бор. Кукушкин в одном из расчетов стал

заряжающим. Красный Бор сильно обстреливался, места не найти было. Кукушкин

при выполнении любого задания был спокойным и мужественным. Однажды ночью,

после сильного обстрела (мы рыли "карман" для пушки) он после работы не

пошел отдыхать, а ради отдыха товарищей стал на пост. Мина! Осколок - ему в

бок, большой осколок стодвадцатимиллиметровой мины. Подбежали мы. Мутные

глаза, руками опирается, хочет встать. В руки ему попадается какой-то

обломок от разбитой тележки. Он перевернул его в воздухе таким движением,

словно тянется после сна. И бросил наземь, и упал сам. Подбегают бойцы,

хотят поднять, посадить, он поднимается на ноги молча, делает движение,

словно хочет идти вперед, опускается; его собрались было положить на шинель,

тащить, но видят, что уже не следует. Над ним наклонились, наклонилась и я,

он говорит шепотом бойцам: "Вот это снимите!" Руку сунул под гимнастерку,

пальцем зацепил веревочку от креста. Сняли крест. Взяли документы - и мне. И

в документах я нашла записку: "Кто бы ни был, командир или боец, но человек,

который будет видеть, как я погиб, если я не успею сказать, сделайте это

сами. Снимите с меня крест и отошлите его домой. Не смейтесь. Для семьи это

все будет. А я чувствую, что скоро я умру. Но не страшно. Не страшно потому,

что нужно делать в любых условиях. Мой прадед не придет и за нас этого не

сделает. Погибну я не трусом. Помните обо мне... "

[1] Красный Бор был взят нами в первый день наступления 55-й армии -10

февраля 1943 г.

Он с севера, жена была около Архангельска. В анкете было написано, что

он - крестьянин... Я знала, что у него был крест, но никогда не поддевала

Кукушкина. Увидела это случайно, и он постарался закрыть рукой. Я: "Ну что

ты закрываешь? Разносишь - значит, носи!.. " Он: "Товарищ лейтенант! Это

единственная память о моей семье!.. " Сам начал однажды: "Вы, может быть,

думаете обо мне плохо, что я человек, который верит в бога и живет этим? Я

верю в судьбу, и вот это моя судьба!" Я: "Скажи, если ты носишь крест, чем

для тебя в бою явится крест? Ты будешь думать о семье, о рубеже?" Он: "На

крест положу руку - и все могу делать!" Отослала я крест семье...

Сильных людей я знаю. И знаю слабых... Был у нас один такой первой

зимой, когда мы в "лисьей норе" жили и голодали... ну, да не стоит о нем

рассказывать, его нет в живых... Я помню: была статья о двадцати восьми

героях-панфиловцах в "Красной звезде", и отдельно, на "боевых листках"

публиковали ее. Когда прочитала, представила себе поле, снег, этих людей,

того из них, кто

руки поднял. И помню, читаю, отложила в сторону и представляю себе, кто

из наших бойцов мог бы поступить так - поднять руки? Перебрала всех, и все

они мне дороги были, решила: никто! И на минутку допустила: вдруг один

кто-нибудь поднял бы, смогла бы я застрелить его или нет? Решила, что

застрелила бы. И после этого подумала: какая же сила заставила бы меня в тот

момент его застрелить? Может быть, это неправильно было, но подумала: худая

овца все стадо портит, а здесь - изменник всех погубит, так уж лучше пусть

один погибнет, чем все!.. В восьмом классе школы, когда я прочла о Жанне

д'Арк (я ею полгода жила!), потушу свет, сяду на печку, представлю себя в

бою, в окружении. Реку вижу, бой, мост взорванный и - себя: как бы стала

действовать, если бы попала в плен?.. Надумаю и действую, действую, смотря

только на уголья в печке. И мама: "Ну, что ты опять думаешь?" А я: "Мама,

вот Жанна д'Арк... Мама, ты бы стала так, как она?.. " А мама мне: "Верочка,

так у нас такие и были, только войска за собой не водили. - И начнет

рассказывать про стачки и добавит: - Только у нас не случилось еще бою быть,

а если б пришлось, так, может, и почище бы Жанны д'Арк поступали!.. "

А я на следующий день в "казаки-разбойники" наиграюсь, и все пройдет!..

Мама была рабочей на текстильной фабрике, в тысяча девятьсот двадцать

четвертом году вступила в партию.

Перед тем как попасть на фронт, тренирована я была - лыжница, стреляла

отлично - в кружках занимаясь, еще до войны, в академии. Но когда я голод

увидела в армии, когда в январе сорок первого на двое суток в город

приехала, посмотрела, что происходит там...

Вернулась я тогда в землянку, бойцы расспрашивают меня, а я и сказать

ничего не могу. И с этих пор я решила, что мало спасать раненых, нужно самой

стрелять. Чувство мести появилось. Я стала оружие изучать, вместе с бойцами,

и чтоб скорее, скорей изучить. В феврале я уже была на переднем крае, уже

стреляла - из винтовки, пулемета и миномета... На снайперском счету у меня

одиннадцать немцев...

Комиссаром батареи 76- и 45-миллиметровок Вера Лебедева была назначена

21 сентября 1942 года, когда эта батарея, входившая в состав 261-го

артпульбата, где

Вера до этого дня была комсоргом батальона, вместе с батальоном стояла

на кратковременном отдыхе у "Металлстроя". Когда институт комиссаров был

ликвидирован, Вера стала именоваться замполитом.

На этой батарее Вера Лебедева пробыла десять месяцев. Было много боев.

Но еще больше - дней будничных. Как проходили такие дни? Что делала в эти

дни Вера Лебедева?

... Майский день 1943 года. 45-миллиметровки уже сняты с вооружения

батареи. 76-миллиметровые пушки стоят в "карманах" на переднем крае, каждая

на своей позиции. Командный пункт батареи - чуть позади. Открытое поле

простреливается во всех направлениях. Немцы непрерывно бьют из пулеметов,

автоматов и минометов. Командир батареи уехал по вызову, и Вера Лебедева

заменяет его. Телефонный звонок:

"Вам нужно сегодня сменить "девочек"!"

"Девочками" условно назывались пушки. Сменить их означает: вывезти в

тыл старые, что на деревянном ходу, на их место поставить новые, на

резиновом ходу, только что полученные с завода. Задача как будто простая...

Веру вызывает начарт, чтобы она доложила ему, как именно будет

выполнять приказание. По ходам сообщения, по простреливаемой дороге

лейтенант Вера Лебедева приходит к начарту, разворачивает планшет,

объясняет:

"Вот - мои огневые точки. Если, считая слева, я оставлю без орудий

первую и третью, то вторая и четвертая на это время будут охватывать весь

сектор обстрела всех четырех орудий. Если немцы полезут, мы и двумя пушками

встретим их горячо. Поэтому, полагаю, оттащить в тыл сначала два

орудия -первое и третье. Когда заменим их новыми - оттащим и два

остальных... Так смена произойдет не в ущерб обороне, на случай боя... А

оттаскивать будем сюда, где кухня, - тут местность прикрыта холмом... "

"Правильное решение! - заключает начарт. - С наступлением темноты

приступайте!"

Вера возвращается на свой командный пункт. Звонит командирам огневых

взводов, приказывает надеть на пушки лямки, назначает людей. Старшего

сержанта Кустова посылает разведать наилучший путь, по которому пушки до

кухни - метров пятьсот - можно протащить

без задержки. Назначает всем время: в 20. 00 доложить о готовности.

В 20. 00 принимает донесение: пушки подготовлены, передки поставлены,

лямки надеты, дорога, не та, по которой ходят (там слишком грязно и пушки

завязли бы), найдена.

Вера Лебедева отправляется на огневые точки, все проверяет сама, оттуда

идет к кухне; уже темно, немцы бьют по переднему краю из шестиствольных

минометов, секут его трассирующими пулями.

Вера выходит на левую крайнюю точку, самую опасную, потому что здесь

нет ходов сообщения. Пробирается от дерева к дереву, от куста к кусту, от

одной груды развалин к другой. Бугорок, яма, блиндаж - огневая точка

Маркелова. Здесь все готово. Предусматривая всякие мелочи, Вера отдает

последние приказания:

"Ну давайте!.. И осторожнее... Чтоб ни один человек не был потерян!"

Пушка на руках выкатывается из ямы. Быстро, ловя моменты между

вспышками немецких ракет, пушку катят по намеченному старшим сержантом

Кустовым пути. Но тьма и грязь всюду... Дорогу трудно искать, кусты и ночные

тени - обманчивы... Внезапный минометный налет разрывает ночь.

"Ложись!.. Рассредоточиться!" - командует Лебедева, и люди рассыпаются

по кустам.

Огневым налетом измолото все вокруг. Немцы переносят огонь.

Так, под непрерывным обстрелом, то отбегая от пушки, то вновь берясь за

нее, переваливая ее через воронки и ямы, выволакивая из грязи, перекатывая

через коряги и пни, артиллеристы преодолевают полукилометровое расстояние до

холма, за которым кухня. Здесь уже дожидаются новые, еще не стрелявшие в

немцев пушки...

Вера Лебедева отправляется на огневую точку лейтенанта Васильева. Все

повторяется - и ночь, и ракеты, и свист пуль, и разрывы мин... Но и вторая

пушка выведена в тыл благополучно. И две новые пушки медленно, упорно

приближаются туда, где они должны встать до рассвета.

Так проходит ночь. К рассвету все четыре огневых взвода - в полной

боевой готовности, орудия - на местах. За ночь сменены две пушки. Две другие

предстоит

сменить в следующую ночь. Рассвет застает Веру Лебедеву на огневой

точке третьего взвода. Ей нужно вернуться на командный пункт, а немцы

усиливают артиллерийский обстрел. Снаряды рвутся поблизости от блиндажа.

Бойцы уговаривают Лебедеву:

"Товарищ лейтенант, не надо сейчас идти, переждите!"

Вера шутит, смеется. Но идти все-таки нужно - при полном свете дня

отсюда не выберешься совсем...

"Ну, до свиданья! - говорит Вера. - Не увидимся с вами целый день...

Наблюдение чтоб у вас было хорошим... За связью следите!"

"Счастливо добраться, товарищ лейтенант!" - провожают ее бойцы.

Она по канаве удаляется от блиндажа, бегом пересекает дорогу. Немцы,

заметив ее, шлют ей вдогонку мины, она припадает в воронки, вскакивает,

перебежками, ползком достигает хода сообщения, где немцы уже не могут ее

увидеть... С ней вместе - связной, молодой боец Мищенко...

Когда они появляются на КП, туда уже звонят с огневой точки:

"Как добрались? Все ли в порядке?"

"Все в порядке!" - отвечает Вера Лебедева.

Звонит в штаб. Докладывает начарту о том, что задача выполнена и что

потерь нет.

"Хорошо! - отвечает начарт. - Но если ты еще раз будешь так бегать и не

беречься, запрещу вообще выходить с КП".

Надо бы теперь отдохнуть. Но некогда. Вера Лебедева идет на кухню.

Проверяет приготовление завтрака для бойцов; перебирает полученную почту,

просматривает газеты... Приходят командиры соседних подразделений - нужно

обсудить вопросы взаимодействия. Множество мелких, но необходимых дел

незаметно скрадывают весь день. Перед вечером на КП заходит командир

соседней пулеметной роты - посоветоваться, как лучше на этом участке

организовать разведку. Вера Лебедева угощает его обедом.

Начинает темнеть, пулеметно-автоматный огонь гитлеровцев сменяется

огнем минометов и ближней артиллерии. Ночью гитлеровцы начнут бить

методически, с интервалами в тридцать - сорок минут, из всех видов оружия.

Так уж повелось, по ночам немец нервничает...

В восемь вечера Вера приступает к продолжению той работы, для которой

требуется кромешная тьма: надо сменить те две пушки.

Ночь, обстрел, разрывы мин и снарядов, посвист пуль, и красноармейцы,

ворочащие по грязи колеса орудий. Лебедева командует, как и в предшествующую

ночь. И длится этот труд до рассвета.

Близится новый день, набегает новая будничная фронтовая работа. Ее по

горло всегда. Спать можно только урывками, отдыхать некогда.

Вера Лебедева пробыла на батарее до 13 июня 1943 года. К этому времени

в армии по директиве Главного политического управления должность

заместителей командиров по политчасти была упразднена. Веру назначили в 84-й

полк связи на должность комсорга полка.

Вера не хотела покидать свою батарею, готова была согласиться на любую

рядовую должность, лишь бы остаться, но был приказ, строго запрещающий

использовать политработников не по прямому их назначению... Сейчас Вера

привыкает к работе на новом месте, - полк находится в Рыбацком. Вера тоскует

по переднему краю, по привычной боевой работе, по старым друзьям...

Прощаясь с Верой Лебедевой, я обещал приехать к ней в полк - мне

хочется поговорить с нею еще об очень многом!..

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

В НАШЕМ ПИСАТЕЛЬСКОМ ДОМЕ

НАШИ РАДОСТИ.

НАШИ ТВОРЧЕСКИЕ УСЛОВИЯ.

НАШИ ПЕЧАЛИ.

(Ленинград, "надстройка" писателей, канал Грибоедова, 9; 1 сентября -6

октября 1943 г. )

Наши радости

1 сентября

Вчера как-то неожиданно, сам собою написался рассказ, связанный с

освобождением Таганрога. Это - шестая вещь, написанная в августе, -отправил

ее в ТАСС... С семи вечера радио начало передавать волнующие вести: о взятии

Ельни, Глухова, Рыльска. Был салют.

Новости каждый день прекрасны, на всем тысячекилометровом фронте от

Смоленской области до Азовского моря мы наступаем неуклонно, грозно,

великолепно, и хоть медленно, но махина наша раздавливает гитлеровцев везде.

Все больше думается о том, когда же настанет очередь разгрома нами немцев

под Ленинградом, все острее хочется, чтоб - поскорей!

3 сентября. 10 часов 30 минут утра

Из многих подобных, имеющихся в моем дневнике, я решаюсь привести здесь

только одну маленькую "цифровую иллюстрацию" нашего быта. Содержание этой

чере-

ды цифр для Ленинграда лета 1943 года весьма характерно.

В десять с половиной часов утра начался очередной обстрел. Решил

последить за ним по секундомеру. Записываю в минутах и секундах промежутки

между разрывами. Близкие разрывы записываю без скобок, дальние - в скобках.

... 5. 00 - 6. 30 - 6. 45 - 2. 30 - 0. 40 - (0. 40) - 0. 10 -(1. 20) -

0. 15 - (1. 45) - 0. 15 (4. 30) - 1. 00 - 3. 55 - 3. 10 -(2. 35) - 0. 50-

(3. 30) - (0. 50)...

Одновременно читаю корректуру.

... 2. 50- (1. 10) - (5. 30) - (4. 30) - 4. 15- (4. 00) - (2. 15) -

(25. 00) -2. 30.

Прочитал корректуры двух больших рассказов.

Дальние разрывы перестал считать. Записываю только близкие.

... 9. 00 (свист и - очень близко) - 5. 00 - 3. 00 - 12. 30 - 0. 02

(вижу в окно: пошли наши самолеты) - 3. 30 - 2. 30-1. 30 (оглушительно и

раскатисто)-3. 15...

Напечатал на машинке страницу очерка. Девушкаписьмоносец принесла

газеты и письма. Прочитал их, опять правлю корректуру. Уже 1 час 40 минут

дня...

... 4. 30 - 5. 25-0. 05-1. 00 - 4. 45 (против окна дым разрыва). Пошли

частые разрывы, гул самолетов, в небесах пулеметная стрельба, и в общем мне

записывать надоело, - читаю корректуру. 2 часа 15 минут дня.

... 3 часа 10 минут дня. Прочитал корректуру еще одного рассказа.

Обстрел все идет - частый, близкий. Я ходил обедать в столовую штаба. По

улицам лежат осколки снарядов. Сейчас - четыре бомбардировщика и два

истребителя прошли перед моим окном на юг, в солнечном небе. А с запада,

навстречу им, два наших возвращающихся разведчика. Обстрел продолжается...

... 10 часов 30 минут вечера. Обстрел прекратился в пять часов дня.

Записываю передаваемую по радио оперативную сводку. В Донбассе мы

продвинулись на пятнадцать - двадцать километров, взяли Пролетарск,

Первомайск, Ирмино и много других - всего сто пятьдесят населенных пунктов.

На Смоленском направлении, на Конотопском, южнее Брянска - еще двести

пятьдесят. Всего за день занято четыреста населенных пунктов. Так наступаем

мы каждый день!

8 П. Лукницкий

6 сентября

Все дни напряженно работаю, за десять дней написал два печатных листа

очерка о В. Лебедевой, из которых позже думаю сделать повесть. Эти два листа

составляют только половину того, что нужно написать. Правлю гранки моей

книги "Сила победы" и брошюры о Тэшабое Адилове.

7 сентября

Работаю сплошь. ТАСС, Лезин, стал ко мне очень внимательным, мгновенно

отвечает на письма и телеграммы, не "требует", а "рекомендует", ни в чем

меня не торопит и вообще, видно, ценит меня. За последнее время ряд моих

очерков напечатан в газетах "Труд", "Красный флот", "Вечерняя Москва" и в

областной печати. Не использованы ими только мои сюжетные рассказы, но я не

в огорчении, напечатаю их в журнале, - важно, что мне удалось написать их

несколько, это, конечно, гораздо более ценно, чем очерки.

"Тэшабой Адилов" скоро появится в четвертом номере "Звезды". От

секретаря ЦК партии Таджикистана получил благодарственную телеграмму за

присылку этой документальной повести. В 6-7-м номере журнала "Октябрь"

напечатана моя "Невская Шахерезада", но я еще не видел номера.

Разъездами пока не занимаюсь, во-первых, потому, что работа держит

дома, во-вторых - из-за экземы, которая мешает ходить... Ничего, мы еще

попрыгаем, вот только ликвидировать окончательно немецкую нечисть, займусь

здоровьем своим, а молодости у меня еще хватит!

А как здорово идут наши дела на фронте! Весь день ждешь не дождешься

вечерней сводки, просто-таки нервничаешь, дожидаясь ее! Как ни устал, а

разве можно лечь спать, не прослушав новости? Когда подробно отмечаешь все

на географической карте; когда следишь внимательно - становится совершенно

понятной наша умная, умелая стратегия во взаимодействии наших армий и в

направлениях наступления.

Да, только наш народ мог выдержать всю чудовищную тяжесть этой войны и

победить - а победа уже веет

своим вольным дыханием, уже чувствуешь ее бодрящий ветер!

Вот судьба Ленинграда: принять на себя весь немецкий удар, первым

сдержать немцев и последним выйти из боя; уже и Харьков свободен, и скоро

будут свободны Украина и вся Белоруссия, а мы все еще сидим под

артиллерийским обстрелом! Но логика событий ясна, эта логика - справедлива,

и, все понимая, мы не жалуемся, что наша очередь еще не наступила.

12 сентября

Передают утренние, одиннадцатичасовые, известия. Я уже слушал эту

сводку дважды и сейчас, вполуха, слушаю третий раз. И поглядываю на карту,

вижу: наш наступающий на юге фронт повернулся весь лицом параллельно Днепру,

стал в направлении течения рек так, что в дальнейшем наступлении не придется

форсировать реки, а можно будет идти вдоль них, это значительно облегчит

движение. И поставленные мною на карте красные стрелки устремлены к

Смоленску, к Рославлю, к Нежину и Киеву, к Лубнам, к Полтаве, к Павлограду и

Днепропетровску, к Запорожью и Мелитополю. И всем дыханием моим, радостью

моей включаюсь в это разрастающееся каждый день движение: красная штриховка

на моей карте с каждым днем заполняет все новые и новые пространства

освобожденных земель! А на другой стене у меня висит карта Италии, и я

всматриваюсь теперь в те границы ее, каких ни я и никто из нас в течение

всей войны просто не замечал, в границы Италии с Францией, со Швейцарией и с

Тиролем... Теперь эти границы словно магнит притягивают к себе с двух сторон

войска - с одной стороны гитлеровские, с другой войска американцев и

англичан и самих итальянцев, досыта надружившихся с немцами, до того

надружившихся, что немцы теперь оккупируют их города!.. И слышу по радио

речи - первые разумные речи американцев о том, как давно бы пора Финляндии

повести себя по отношению к Советскому Союзу... И все это, вместе взятое,

ширит радость во мне. Я вижу, как наконец придавленный со всех сторон паук

фашизма, уже чувствуя скорое свое издыхание, нервно, в диком страхе,

перебирает своими паучьими лапами, терзая все, что оказывается под ним.

И если сейчас грохот артиллерии в Москве и в Ленинграде столь не схож,

если там каждый звук выстрела - радостная нота симфонии Победы, то

здесь -грозное извещение о том, что еще несколько невинных людей - детей,

женщин - стали жертвами озверелых фашистов на улицах осажденного города. Но

(я знаю!) скоро придет день, когда везде, во всех городах России, артиллерия

зазвучит так же услаждающе, как звучит она нынче в Москве.

Война поворачивается к нам светлым лицом Победы: поднявший меч, уже

явно для всех, от меча и гибнет! Радость идет, простирая над миром

шелковистый, прозрачный полог покоя, которым она окутает всех победивших в

этой войне, всех усталых, измученных, но не склонивших своей головы, не

устрашившихся, не сложивших оружия...

17 сентября

Взят Новороссийск, город, в котором я так много бывал в мои молодые

годы, который я так люблю, с которым связано столько хороших воспоминаний!

Ну как же быть спокойным в такие дни? Душа становится окрыленной!

Новороссийск, Новгород-Северский, Лозовая - в один только день!

На днях мы возьмем и Полтаву. Я зрительно представляю себе те берега

реки Псел, где в гоголевских местах, на Яновщине, был незадолго до войны.

Как было там спокойно и хорошо! Я мысленно вижу бойцов Красной Армии,

входящих в Шишаки; я вижу наших краснофлотцев в Новороссийске - там, в

порту, на Станичке, на каботажном молу, в милом городе, к которому я

приплывал на парусных шхунах и на рассвете, стоя на палубе, разгадывая

световой говорок мигалок, бакенов, маяков, вглядывался в очертания порта.

Можно опять побывать в этом городе, вспомнить счастье молодости, которое

полнило все мое существо, когда, любуясь волнами, дыша морским ветерком, я

был беспечальным, сильным, здоровым и все во мне пело и ликовало!..

24 сентября

Выехав из Ленинграда, несколько дней провел в 55-й армии. В Рыбацком

нашел 84-й полк связи, вторник 21-го

и среду был гостем у комсорга полка Веры Лебедевой, наблюдал ее работу

в полку, сделал очень много записей. Для Веры Лебедевой жизнь в этом полку

представляется сейчас тыловой и потому не нравится ей. Да и нет у нее там

той прежней фронтовой дружбы, какая была на самых передовых позициях с

боевыми товарищами. Здесь все размеренно, строго, официально. Вера Лебедева

скучает, мечтает снова попасть в боевую обстановку, родную ей[1]. Послал

несколько корреспонденции в ТАСС о работе связисток.

Ночь на 25 сентября

Вчера до одиннадцати вечера все время отрывался от работы, слушая

радио: взяты Полтава, Унеча и пр. Эти радостные вести взбудораживают,

волнуют!.. Ну а затем до четырех часов ночи писал заказанные мне два очерка

для сборника к годовщине комсомола... В городе тишина.

Наши творческие условия

25 сентября

Только похвалился тишиной, как сегодня - пью чай, вдруг хлоп,

звон -вылетело у меня несколько стекол, а вокруг все тротуары усыпало

стеклом. Продолжалось это с час, и опять все тихо. Теперь забота: вставлять

стекла. Хорошо, я запасся, взял из старой, разбитой снарядом, квартиры

несколько штук.

В самый разгар грохота звонок из Москвы, из Информбюро: сделал ли я для

них очерк? У телефона стенографистка. Кричу ей в трубку, что плохо слышу.

"Почему? Почему?.. " Ну как тут объяснишь ей! Прошу говорить погромче,

передаю очерк!..

... Грохочет. В два часа дня - внезапный удар, посыпались стекла в

столовой, в спальне... Второй удар, третий, - я невольно отскочил от стола,

забежал в кухню. Потом, прислушавшись и уже определив, как снаряды ложатся,

вернулся в комнату, - снаряды продолжали

[1] После этой встречи до конца войны Веру Лебедеву мне больше не

пришлось увидеть. Она участвовала в наступательных боях 1944 и 1945 гг.

Нашел я ее только в 1946 г. в Ленинграде, а потом снова потерял на долгие

годы.

рваться вокруг моего дома; два первых попали в дом напротив, через

канал; за крышами, над площадью Лассаля стоял дым столбом; другие сыпались

спереди и сзади, и все это продолжалось около часа. Один из снарядов попал в

наш дом; только что начался второй шквал обстрела. Я насчитал двадцать один

разрыв, тринадцатый грохнул на набережной канала прямо против моих окон,

шестнадцатый так, что задрожал весь дом, замигал свет. Мне позвонил Илья

Авраменко, сказал: снаряд - в тот первый шквал - попал в старую квартиру

Лихарева, прошел ее всю и прошел квартиру Ефима Добина. Стекла выбиты всюду,

по всей стороне нашего дома, во всех противоположных домах, в больнице Софьи

Перовской. Панели усыпаны стеклами, перезвон их, убираемых дворниками,

продолжается с двух часов, слышится и сейчас.

Сейчас опять обстрел - это уже третий шквал, немец сыплет все по нашему

району.

Слышались стоны и крики раненых - мужские, женские, детские. Я выглянул

в окно, раненых на панели не видно, они в домах. В доме напротив женщина в

красном джемпере, высунувшись из окна, выбрасывает на улицу осколки стекол и

кричит мужчине, вышедшему со двора на улицу, чтоб посмотрел, как искрошена

вся стена дома до третьего этажа.

- Ту, молоденькую, новенькую, понесли на носилках!..

Кричит и спокойно прибирает обломки оконной рамы. Какой-то военный

выходит из-за угла, с переулка, что против Русского музея, окликает через

канал шофера проезжающего фургона-грузовика: "Не возьмете ли раненого?"

Шофер, должно быть, не услышал, фургон медленно проезжает дальше...

Вот так проходит день. Работаю.

Борис Лихарев разъезжает где-то с прилетевшим вчера корреспондентом

"Юнайтед пресс" Вертом, председателем какой-то ассоциации англо-американских

журналистов. Поскольку Тихонов сейчас в Москве, в сопроводители этому

корреспонденту назначили Лихарева.

А вчера к Лихареву из Приморской оперативной группы приехала недавно

вышедшая за него замуж Бронислава со своим маленьким сыном. Борис с Ильей

Авраменко встречал их вчера утром - они прибыли на барже, к мосту лейтенанта

Шмидта. Тащили ее чемоданы, Бронисла ва привезла картошки, соленых грибов.

Сейчас она дома, Илья забегал к ней, она только что вернулась откуда-то,

подавлена впечатлениями от обстрела. Стекла в квартире Лихаревых, так же как

и у меня, выбиты.

Заделка пробоины в Доме писателей на канале Грибоедова, 9. Осень 1943

г.

Радио то и дело повторяет: "Артиллерийский обстрел продолжается".

Моменты затишья сменяются шквалами разрывов, с улицы доносится плеск

убираемых стекол. Я пишу это, курю, - вот радио объявляет о прекращении

обстрела. Пойду к Авраменко взглянуть, что с прежней квартирой Лихарева, из

которой он переехал в нынешнюю, ту, где поселился с семьей.

... Еще один снаряд! Попал в набережную канала, прямо против моих окон,

изъязвил осколками весь противоположный дом.

26 сентября. Воскресенье. 11 часов утра

Проснулся в восемь утра от артобстрела, подумал: "Надоело", повернулся

на другой бок и заснул опять, до половины десятого. Встал, с удивлением

увидел, что надо мной в спальне разбита фрамуга. На подоконнике нашел

осколок шрапнели, в кресле посреди комнаты - другие осколки.

А вчера после предвечерней записи я пошел к Авраменко и вообще

поинтересоваться, что случилось в том крыле нашего дома. У Авраменко стекла

целы, а в коридоре пыль, щепа, обломки досок - снаряд пробил крышу, попал в

квартиру Добина и - этажом ниже, в прежнюю квартиру Лихарева, вылетев оттуда

в коридор четвертого этажа, там лег поросенком, не взорвавшись. Ни Ильи

Авраменко, ни Добина дома не было. Лихаревская старая квартира пустует. Это

был второй или третий снаряд первого шквала. В коридоре стояли, выскочив

туда, жена Островского со своей подругой. Снаряд пролетел мимо них, лег от

них в десяти шагах. Ни живы ни мертвы, они выбежали оттуда, обсыпанные

известкой, пылью. Очень скоро явилась бригада ПВО, шестнадцатилетняя девушка

взяла на руки этот блестящий, как никель, 122миллиметровый снаряд, с помятой

головкой, вынесла на руках вниз, внизу его разрядили.

Когда я с Авраменко смотрел на дыру, явилась управхоз Мария

Александровна с электрическим фонарем и с какой-то женщиной из ПВО -показать

последние повреждения, посмотреть, целы ли водопроводные и прочие трубы.

Вышел из своей квартиры Четвериков. Его попросили открыть уже забитую им

гвоздями расщепленную дверь добинской квартиры. Он отколотил топором, вошли:

все в пыли, известке, пробит санузел. В груде мусора в передней лежат

распластанные брюки. Четвериков, первым вбежавший в квартиру после попадания

снаряда, принял было эти брюки за самого засыпанного известью Добина,

испугался тогда. Теперь мы все смеялись по этому поводу, обсуждали все

оживленно, но таким будничным, обыденным тоном, будто речь шла, ну скажем,

об испортившемся кране водопровода.

Я потащил Авраменко к себе в квартиру, и только вошли - начался новый

шквал обстрела. Мы были в кухне, слушали, с улыбками на лицах и неспокойные

в душе, возбужденные, ждали следующих, считали, снаряды рвались рядом, с

треском ломались крыши, что-то летело, звенели стекла, разлетаясь вдребезги;

скрежетало пробиваемое и срываемое железо, глухо ухали попадания в кирпичные

стены, гулко - в улицы. Я сказал: "В тот раз был двадцать один

снаряд -считай, наверное, и сейчас будет двадцать один, - и считал

вслух: -Восемнадцать... девятнадцать... двадцать... " После двадцать первого

снаряда стало тихо. Шквал продолжался всего несколько минут.

В эти несколько минут Илья позвонил от меня по телефону сыну, сказал

ему "выйди", а тот ответил "ничего". После шквала сын сам позвонил ко мне,

сказал отцу "все в порядке", и мы с Ильей рассмеялись. Потом я решил

позвонить жене Лихарева, Брониславе - она в квартире одна. Напуганная, явно

ошалелая от впечатлений, сказала: у нее так наглухо захлопнулась дверь, что

она не может выйти из квартиры, испортился французский замок. Пошли мы ее

успокаивать, она выбросила два ключа в разбитое окно на улицу. Мы, подобрав

их, попробовали отпереть снаружи. Это нам удалось, мы вошли к ней, ее

маленький сын Эдди тоже перепуган, начал даже заикаться. Я с Ильей смехом,

шутками быстро привели Броню в норму, потом я потащил ее к себе на кухню,

сидели там в разговорах до семи часов. Броня, успокоившись, после того как я

стал ей показывать карту и план города и объяснять, "откуда и что летит" и

где "меньше вероятий попадания", долго рассказывала о ПОГе, - там

она прожила все лето в деревне Сигедилья, возле Больших Ижор, на берегу

Финского залива, возле редакции армейской газеты. Там тишь и благодать,

войны не чувствуется, никаких обстрелов, бомбежек и в помине нет,

прифронтовая деревня живет с телефонами, радио, электричеством - всем, что

внесла туда армия. Еды сколько угодно, тоннами ловится рыба, морковь стоит

десять рублей кило, а молоко - тридцать. Такой дешевки не встретишь теперь

нигде, а там она потому, что некуда вывозить. Сушила, мариновала грибы,

запаслась брусникой, ела творог (не виданный ленинградцами уже два года),

жарила жирных угрей, купалась в море, жила беспечной, сытой, здоровой

жизнью, как все там живут. И вот приехала сюда и попала в обстановочку! А

Бориса к тому же с утра до ночи нет - выпало ж ему именно в эти дни

назначение быть гидом англо-американского корреспондента!

"Уеду, во что бы то ни стало уеду назад!" - через пять слов в десятое

повторяла Бронислава, сидя у меня в кухне. Мы посмеивались над ней, а

обстрел продолжался, но шел где-то теперь уже далеко...

В половине восьмого - когда в штабе открывается столовая - мы ввели в

темноте Броню в ее квартиру, а сами пошли в штаб. Вечер оказался необычайно

теплым, я с Ильей шел по улицам, и оказалось, что в тупике улицы Софьи

Перовской (наш же дом, но с другой стороны) и все дома окрест тоже без

стекол. Мы шли, хрустя сапогами по осколкам завалившего панели и мостовые

стекла. Вся улица Желябова - в белом налете известковой пыли, и стекла

выбиты, и видна дыра в третьем этаже дома, а в темноте дальше не видно

других. В общем весь наш квартал и все соседние обстреляны так, что

попаданий было множество - во дворы, в улицы, в дома...

Прошли дворами сквозь Капеллу на площадь Урицкого, - чисто, сюда

снаряды не летели.

В штабе нам подали сразу и завтрак, и обед, и ужин. Тут работало радио

(у нас в доме оно не работало, при обстреле перебита магистраль на площади

Искусств). Столовая была полна командиров, звучала музыка, вдруг прервалась.

Думали: прозвучит извещение об обстреле, но радио известило, что в 20 часов

20 минут будет передаваться важное сообщение. Разговоры сразу затихли, общее

внимание... Приказ!.. "Я заказываю Мелитополь

и Рославль, - шепнул я Авраменко, - может быть, и Смоленск, но

Смоленск, пожалуй, еще рано, будет через несколько дней!.. "

Торжественно прозвучал приказ о взятии нами Смоленска и Рославля, и,

когда прозвучало слово "Смоленск", все командиры и мы с ними разразились

рукоплесканиями (а ленинградцев не просто вызвать на рукоплескания, и слышу

я их при подобных сообщениях - первый раз). Весть замечательная, даже

несколько неожиданная, весть важности огромной. Мы оба сразу: "Вот нам и

утешение за сегодняшний день!" Длилось перечисление отличившихся частей;

одних только стрелковых дивизий на Рославль и Смоленск - шестнадцать,

множество авиационных, артиллерийских и прочих соединений. Силища огромная,

наша силища! И мы радостно возбуждены.

Но, проявившись в первый момент в рукоплесканиях, общая радость уже

больше не проявляется ни в чем - опять разговоры, и одновременно слушаем, и

когда приказ заканчивается сообщением о салюте из двухсот двадцати четырех

орудий, - мысль: "Москва теперь знает только салюты, звук артиллерийской

стрельбы для москвичей только радость, а мы... "

Никто в стране не представляет себе толком, ясно, как живем мы, что

испытываем, что переживаем. Вот уже и Смоленск вышел из полосы бедствий и

ужасов, а Ленинград все в том же положении. Когда же? Когда же? Никто не

сомневается: теперь уже скоро, очень скоро!.. Слышу разговоры: "Скоро

начнется наступление на Двинск, на Лугу, немцы сами побегут от стен

Ленинграда, это будет зимой, может быть и раньше". И к этой мысли у каждого

горький додаток: "А доживу ли до этого дня я?" Всем хочется дожить, сейчас

особенно остро хочется! В дни этих побед никому не дано быть уверенным в

своей безопасности хотя бы за минуту вперед...

Я выхожу с Ильей Авраменко из штаба. При выходе, у часового встречаем

Бориса Бродянского и оживленно, даже весело обсуждаем день. Бродянский был

за городом, и у него никаких впечатлений. Говорим о корреспонденте Верте,

сопровождаемом Лихаревым: они ездят сегодня по городу, но где-то по тем

районам, которые не подвергались обстрелу. А вот полезно было бы сему

иностранному корреспонденту, просто никуда не ездя, провести день так, как

провел его каждый из нас, живущих в "надстройке" писателей, в любой из

квартир этой "надстройки"! Было бы больше впечатлений!

Идем в непроглядной тьме. Навстречу - девушкидружинницы с

электрофонариком. Заливаются непринужденным смехом, о чем-то смешном

рассказывая. Вот и этот смех полезно было б услышать Верту!.. [1]

Кстати, он, кажется, вовсе не англичанин, он родился в Ленинграде, на

Моховой, 29 (просил Лихарева показать ему этот дом), он отлично говорит

по-русски, зовут его Александр Александрович Верт. По словам Лихарева, он

умен и дипломатичен; хотя, видимо, расположен к нам, задает и каверзные

вопросы.

Мы приходим в "надстройку", заходим к Броне, ей звонит Лихарев уже

третий или четвертый раз, беспокоясь. Он с иностранцем в данный момент в

театре, освободится только в первом часу ночи. Я успокаиваю его: хоть стекла

и выбиты, но окно завешено шторами, тепло. И он шуточками утешает Броню, и

мы ей тоже говорим, что просто она отвыкла, что поживет здесь, привыкнет

снова, как привычны к обстрелам мы. Но уж очень у нее сегодня сильные

впечатления! Она с мальчиком вышла из трамвая на площади Искусств, и, как

раз в ту минуту, когда подходила к пешеходному мостику, снаряд в сотне

метров от нее попал в дом. Она кинулась в ворота дома напротив, туда же

хлынули все прохожие, сдавились там, а с улицы неслись крики. Мимо потащили

окровавленных людей, женщин, детей, какого-то мужчину с оторванной ногой.

Она все это видела и, естественно, перепугалась так, что весь день потом не

могла опомниться.

... Сегодня мне рассказывали подробности боев за Синявино,

закончившихся 15 сентября взятием высоты. Взял ее батальон, который перед

тем тренировался на искусственной, построенной в тылу, точь-в-точь такой же

высоте... На днях командир, контуженный там за несколько дней до взятия

высоты, рассказывал мне, как один из наших полков, шедших в наступление по

грудь в торфяной жиже, оказался отрезанным немцами. Отчаянно сражаясь, не в

силах долее сопротивляться,

[1] После войны А. Верт выпустил большую книгу "Россия в войне

1941-1945". Она недавно переведена на русский язык.

полк вызвал огонь нашей артиллерии на себя и под ее огнем, вместе с

немцами, с которыми дрался врукопашную, погиб почти весь...

Случаев вызова огня на себя в критические моменты боя я вообще знаю

немало. Так после взятия в февральских боях Красного Бора геройски поступил,

например, начальник штаба батальона 270-го полка 63-й гвардейской дивизии Н.

П. Симоняка возле деревни Чернышево, когда блиндаж штаба был окружен

фашистскими танками. В согласии со своими боевыми товарищами начштаба

капитан К. Гаврушко вызвал огонь нашего артполка на себя, заботясь больше не

о своей жизни, а о полковом знамени, находившемся в блиндаже. Корректировал

этот огонь помначштаба капитан Завьялов. Фашисты были уничтожены и рассеяны,

а штаб в своем блиндаже уцелел.

Так в боях за Ивановское осенью 1942 года на захваченном плацдарме

вызвали огонь на себя окруженные фашистами в подвале разрушенного кирпичного

здания четыре радиста - Спринцон, Люкайтис, Тютев, Бубнов. Они трое суток

корректировали наш артиллерийский огонь, пока этот участок плацдарма не был

очищен от врага нашим подоспевшим подразделением.

Подобные случаи героизма стали у нас на фронте столь же обычными, как и

самопожертвование воинов, закрывавших своими телами амбразуры вражеских

дзотов и дотов, чтобы избавить от пулеметного огня своих атакующих

товарищей. Все эти герои сознательно шли на смерть...

Я пришел в свою квартиру в одиннадцать вечера и затянул в темноте

открытые окна шторами, занялся медицинскими процедурами и лег в

постель -читал Мопассана.

... Вот уже далеко за полночь. Вчера день был солнечным,

сегодня -пасмурным. Сейчас - тихо. Не работает по-прежнему радио. Нет

воды -перебит, очевидно, водопровод. С улицы доносится мужская хоровая

песня. Идут красноармейцы.

Странно читать Мопассана - в такие, как наши, дни!

... Смоленск!.. Полтава!.. И мы уже вплотную вышли к Днепру, и мы уже

вплотную под Киевом... Что будет дальше? Думаю я, на линии Днепра мы

задержимся, чтоб привести в порядок гигантские армии, уставшие от

трехмесячного наступления, подготовить их к Новой зимней кампании...

Так говорит логика. А в душе все же надежда: вдруг да удастся прорвать

днепровскую линию теперь же, не задерживаясь, - взять Киев?.. И тогда крах

Германии наступит еще быстрей, тогда все у них хлынет в панике к старым

нашим границам... Трудно гадать сейчас. Привычка не обольщаться иллюзиями,

привычка рассчитывать на логику, а не на случай подсказывает, что война

продлится еще год, и надо внутренне себя к этому подготовить, но мечтается

(а надо ль сдерживать мечту?!): вдруг да крах Германии наступит теперь же,

мгновенно, в ближайшие же месяцы, еще до конца этого года!.. Если б союзники

всерьез открыли теперь второй фронт - это ускорило бы события. Но союзники

медлят и промедлят, надо думать, до будущего года. И правильней всего

рассуждать так: дойдя до Днепра вплотную, встретив тут сильное сопротивление

всех откатившихся к Днепру и здесь сорганизовавшихся для обороны немецких

сил, мы простоим на линии Днепра до зимы, зимой начнем новую волну

наступления, форсировав Днепр, выгоним немцев за старые наши границы, и

только тогда выступят широким западным фронтом союзники, беспокоясь, как бы

мы без них не вошли в Германию. И будет это весной - летом будущего года!..

28 сентября. Полдень

Опять с утра непрерывный обстрел, сплошной, интенсивный. Сначала гул

разрывов катился южнее моего района, звуки были достаточно отдаленными.

Затем накатывался все ближе, и вот уж с полчаса он поблизости. Бьет и

далеко. Это уже не шквалы и не методический обстрел. Это сплошной поток

снарядов по очень большой площади города одновременно. Заговорившее радио

объявило обстрел района с полчаса назад, до этого чего-то выжидало.

Наползает скука: "опять!"

Вчера, 27-го, выспавшись и развеявшись, я ходил в Союз писателей, шел

через Марсово поле по желтым осенним листьям, обстрела не было; даже

короткое общение с природой подняло настроение, действовало успокаивающе.

Сегодня проснулся с желанием работать, быть деятельным, но

вот -опять!.. Ну что хорошего дома, на моем четвертом этаже, в одиночестве,

в доме, дрожащем от грохота разрывов, непрерывном, пока я это пишу?.. Окна

раскрыты настежь, сыро, холодно. Вчера не удосужился забить рамы фанерой,

только сегодня, зайдя в жакт, получил записку на один лист фанеры...

Сегодня на чердаке обнаружена вторая дыра, не замеченная до сих пор.

Против моих окон попало пять снарядов - в дома, в мостовую набережной, в

канал. Еще десятка четыре снарядов разорвались поблизости - в Шведском

переулке, в домах на улице Софьи Перовской, в Русском музее, в Михайловском

саду...

И вот сегодня сыплет опять, беспрерывно, пока пишу это, слышу грохот,

гул, треск... Пока пишу одну строчку на этом листе, слышу три-четыре

разрыва.

... Треск. Грохнуло совсем близко!..

Тьфу, черт! Погасло электричество! Зажег керосиновую лампу...

Понятно: со взятием Смоленска и с ухудшением дел у немцев в северной

половине фронта они еще больше будут изуверствовать в Ленинграде. Да и за

падение Синявина они мстят. Кому? Ленинградским детям и женщинам!..

Думаю, сейчас, обстреливая столь интенсивно город, они рассчитывают и

на то, что наша авиация (в частности, авиация дальнего действия) стянута под

Смоленск и Витебск, а потому можно зверствовать более безнаказанно.

Мне, пожалуй, понятен смысл обстрела 25 сентября моего квартала: в этот

день был взят Смоленск, немцы, очевидно, хотели уничтожить ту радиостанцию,

которая могла возвестить об этой нашей победе, они, конечно, знают, эта

радиостанция расположена "где-то неподалеку"...

Не следует обольщаться: мы предвидим, что агонизирующий проклятый враг

постарается подвергнуть Ленинград тяжелейшим новым испытаниям!

Вчера весь день доносилась канонада - энергично работала наша

артиллерия. Сегодня она, конечно, работает тоже, но заставить замолчать

немцев - не так-то легко и просто...

Грохот длится и длится, сижу прозябший, стал очень зябким вообще...

30 сентября. Полночь

Лихаревы ушли в гости, а ребенка подкинули мне, "на полтора часа". Нет

их уже около трех часов, а семилетний мальчонка заснул за столом, натянув на

голову шубку и положив голову на стол. Трогать его не решаюсь - раз уж спит,

пусть спит!..

Вчера Борис расстался наконец с корреспондентом Вертом. Тот улетел в

Москву.

Позавчера вечером я заходил к Прокофьеву, сидел у него часа два, слушал

живописное описание всего, что было накануне на "банкете", устроенном в

Союзе писателей для Верта.

Час ночи. Лихарев подвыпивший пришел, унес к себе спящего ребенка. Я

проводил, опасаясь, как бы Борис не уронил мальчика.

... Завтра буду забивать фанерой разбитые оконные стекла.

Наши печали

30 сентября

Сегодня настроение у меня, греха таить нечего, - отвратное. Объясняется

оно состоянием моего здоровья... Болезнь развивается так, что мне явно

придется ложиться в госпиталь. Это все следствие авитаминоза, плюс дурного

обмена веществ, плюс нервного истощения... Экзема!

2 октября

Вчера мне сделали аутогемматерапию, сиречь переливание моей собственной

крови. И это замечательное средство сразу же сказалось: уже сегодня я

чувствую себя значительно лучше. Вероятно, процедуру повторят еще раз.

Настроение у меня улучшилось...

3 октября

Я вышел из дома - в переулок. Шел серый, холодный дождь. Окна больницы,

занимающей противоположную сторону переулка, глянули на меня листами фанеры.

Проходя булыжной мостовой мимо подъезда больницы,

подумал, что шагаю по тем камням, которые за два года блокады были

множество раз забрызганы кровью раненных на ближайших улицах мужчин, детей,

женщин, коих вносили сюда на руках, на носилках и как придется. А перед тем,

в голодную зиму, десятки трупов валялись на этих камнях, ибо принесенных

сюда дворниками и милицией, подобранных на улицах умирающих больница

вместить не могла, и они долгими часами лежали вот тут, среди снежных

сугробов, у подъезда больницы. Я прошел переулок и свернул на бульвар, на

который выходит крыло моего пятиэтажного дома. Когда-то это был цветущий,

чистенький бульвар, с аккуратной аллеей посреди улицы, обрамленный двумя

рядами тщательно подстригаемых высоких деревьев. Под ними стояли скамейки с

высокими спинками, и здесь на скамейках влюбленные сидели потому, что этот

маленький бульвар был уединенным и как бы удаленным от городского движения,

хотя и приходился в самом центре города. Мне нужно было пройти двести шагов

до конца бульвара и свернуть в Шведский переулок, чтоб выйти сначала на

людную в прежнее время улицу, а затем, пересеча ее, - дворами - на лучшую

площадь города, которая каждым сантиметром своим связана со всей историей

Петербурга, Петрограда и Ленинграда. Весь путь до Штаба занимает у меня

десять минут...

Но если я задумывался об этом пути и приглядывался, как нынче, к

окружающему, то это был бесконечный путь. Двести шагов по бульвару! Справа и

слева - громады этажей с высаженными недавним обстрелом стеклами. Зияющая

пробоина в одном из них. Я хорошо знаю ту девушку, в чью квартиру попал этот

снаряд. Поистине немилосердна судьба к этой уже постаревшей девушке. Я

вспоминаю, какой знал ее двадцать лет назад. Я говорю о Наташе Бутовой...

Она в этом доме живет и сейчас, только в другой квартире, этажом ниже -там,

где одну из комнат своей квартиры ей уступил престарелый зубной врач. В

молодости Наташа была миловидной, писала и начинала печатать стихи, мечтала

стать поэтом. Скромность, застенчивость, щепетильная добропорядочность и

загубили судьбу Наташи. Если она и вошла в среду писателей и поэтов, то

только как канцелярская служащая Литфонда - организации, обслуживающей Союз

писателей. Она честно служила всю жизнь, никем

не замечаемая, ничего ни от кого не получившая, содержа на маленькое

жалованье старую тетку и не зная в жизни никаких удовольствий, кроме чтения

чужих стихов, ибо не разучилась любить поэзию.

Два года блокады Наташа перенесла с удивительной стойкостью духа, с

поразительной физической выносливостью, но никто не заметил и этого. К ней

привыкли, как к необходимому, но незаметному работнику, к ней обращались по

своим нуждам все те, кому требовалась медицинская помощь, ибо она стала

организатором обеспечения писателей этой помощью... Как и чем жила она сама,

никто не интересовался, а Наташа никому ни на что не жаловалась, ни у кого

ничего не просила и выполняла свою работу, вопреки любым обстоятельствам так

же, как выполняла ее в мирное время. В прошлом году, торопясь на службу,

Наташа опрокинула в своей маленькой комнате горящую керосинку. Пламя

мгновенно охватило всю комнату. Ей надо было бы бежать из комнаты, кричать,

звать на помощь, но, не привыкшая ни к чьей помощи, она и тут с внезапно

проявившимся мужеством начала тушить пожар собственными руками. Она забивала

пламя руками, ногами, задыхалась в дыму, глушила его своими одеялами,

коврами, одеждой, подушками. Она погасила огонь и сама дошла до больницы, и

без стона, без слов, ибо уже ничего не могла сказать, подняла перед

больничными служащими свои черные, обгорелые руки; таким же черным и

обгорелым было ее лицо. Ее лечили четыре месяца, и за это время ни разу она

не заплакала, ни разу не застонала, ни разу на свои страдания не

пожаловалась. Она вышла из больницы здоровой, но изуродованной: ноги, руки и

лицо ее остались в страшных шрамах. Она пришла в свою комнату и узнала, что

обокрадена дочиста. И она снова стала ходить на работу и снова содержать

свою выжившую уже из ума и безнадежно больную тетку.

Когда ленинградцев награждали медалями "За оборону Ленинграда", Наташу

обошли и медалью, хотя она бесспорно заслужила ее своим беззаветным,

бескорыстным трудом в период блокады.

Пробоина в ее квартире зияет как символ ее разбитой жизни. Я смотрю

перед собой. Из ряда рослых деревьев аллеи остались лишь несколько

разрозненных, уцелевших случайно. Они - в пышной, желтеющей листвe сейчас,

они все еще украшают бульвар. Но там, где стояли их собратья,

сейчас -квадратные ямы, ибо если той, голодной зимой у граждан хватало сил

только спилить дерево на дрова, но не оставалось их, чтобы выкорчевывать

пни, то в этом году пни были вырыты на топливо тоже, и теперь на месте пней

зияют черные квадратные ямы... Они завалены обломками кирпичей, а справа и

слева, закрыв булыжник мостовых, тянется длинная, непонятно как

образовавшаяся свалка из битых кирпичей, мусора, стекла, обломков железа,

щебня.

Справа по этой длинной свалке вьется вытоптанная тропинка, то

спускаясь, то поднимаясь, слева - тянется огород, уже распотрошенный в эти

октябрьские дня. Он обведен имитацией изгороди и забора, сделанной из

сломанных железных кроватей, из ржавых листов, кровельного железа,

изрешеченных осколками снарядов - мелкими (конечно, зенитных) и крупными -от

разрывавшихся в квартале немецких снарядов. Эти листы железа, ржавые,

извитые, но поставленные в ряд и скрепленные проволокой, издырявлены так,

что не закрывают от взора прохожего ни фута оберегаемого ими пространства.

И среди этих железных листов я всегда видел поставленный, как одно из

звеньев забора, дюралюминиевый кусок самолета - изящно выгнутый, но

оборванный элерон. Он упал сюда, конечно, с неба, другие части сбитого

самолета разлетелись по всем окрестным кварталам. Но сегодня этого куска уже

нет, его утащили дети, играющие всегда на этом бульваре. Вчера они таскали

этот кусок за собой, выдумав сложный воздушный бой; позавчера в одной из ям,

оставшихся после пня, они строили дот, вбивая в черную, мокрую землю обрывки

водопроводных труб, накрывая их булыжником, кастрюлями, пробитыми осколками

снарядов и валяющимся тут же волосяным матрацем...

Впрочем, влюбленные гуляют по этому бульвару и ныне, и даже - в другой

его стороне - любуются свежевысаженными тонюсенькими деревцами, кои

управление городского благоустройства распорядилось посадить в ямы,

оставшиеся от пней: в той стороне бульвар уже очищен от мусора и стекла, и

песчаная его аллея усердно подметается дворниками.

Двести шагов пройдены, я гляжу на ворота, направо, куда три дня назад

врезался немецкий снаряд, - он убил

многих людей и ранил еще больше. А сейчас какие-то женщины разбирают на

изуродованной снарядом панели груду вываленной сюда, очевидно с грузовика,

капусты. В Шведском переулочке стекло уже не хрустит под ногами, его смели в

кучи, а в окнах там и здесь видны стучащие молотками люди - мужчины и

женщины; обстрел задал им здесь работы, сколько фанеры надо!.. Везде вокруг

осколками снарядов изъязвлены стены, плиты тротуаров, мостовые... Каждый

день я хожу этой дорогой обедать, - как здесь изменилось все!..

Сегодня меня одолевает тоска: что такое со мною, даже и сам не знаю,

оттого ль, что сердце побаливает, от отсутствия ли новых, будоражащих

радостью вестей о победах на фронте? Уже несколько дней ничего не сообщается

ни о Киевском, ни о Мелитопольском, ни о Запорожском, ни о Днепровском

направлениях, и неизвестно: то ли в ближайшие дни нас ждет весть о взятии

Киева, о прорыве днепровской линии обороны немцев, то ли все притихнет на

линии Днепра до зимы...

Но зима впереди. Так ли, иначе ли! И в Ленинграде вряд ли что изменится

до зимы, да, пожалуй, и зиму будет все то же, привычно тяжелое и печальное,

с чем надо мириться, сбирая все силы духа. Все чаще слышится вокруг это "ох,

надоело!", но никто не согласен ослабить волю свою и свой дух, каждому

хочется - дотянуть! Слабы ли у человека силы, или их много, но каждый

решился терпеть до конца, выпить до конца горькую чашу блокады.

Пью ее, неиссякаемую, и я, но сейчас меня гложет тоска. Слишком хорошо

знаю я, что нездоров, что здоровье мое израсходовано, быть может, уже

невосстановимо. Нынешнее состояние так несвойственно, так чуждо и непонятно,

так враждебно мне, что я им подавлен.

Выхожу на площадь Урицкого - великолепную Дворцовую площадь, пустую,

уже всегда - пустынную, на которой только какое-либо воинское подразделение

учится строевому шагу. Прохожу мимо парадной управления милиции, вижу

мимолетную сцену прощания хорошенькой, розоволицей, здоровой девушки с

моряком лейтенантом, веселым, стройным, улыбчивым, проводившим ее до дверей

и жалеющим, что с ней расстается.

Пересекаю площадь, открываю одну из дверей Главного штаба, предъявляю

свой пропуск, поднимаюсь по

витой лестнице в третий этаж. В столовой дневная мгла съедает лица

сидящих за столиками командиров; кинув на вешалку плащ и фуражку,

подсаживаюсь к одному из столов...

Через полчаса я бреду тем же путем обратно - домой, размышляя, как

завидую тем, кто может, кинувшись на переднем крае обороны к пулемету в

забвении ярости, строчить и строчить по лютым врагам длинными очередями.

За два года войны я излазил все передовые позиции фронта, бывал в

тысяче опасностей, видел смерть рядом не раз, но сам должен был разить врага

только словом - оружием писателя, военного корреспондента...

Тьма, вечер. Я в своей квартире один. Слишком часто и слишком подолгу я

здесь бываю один! Одному быть негоже - без чувства локтя нам никому

нельзя!.. Остановились все часы. Включаю радио... Вся Европа, полмира - в

войне!.. Хорошо хоть, что у меня не каждый день, а только очень редко бывает

такое тяжелое душевное состояние!.. В такие дни нельзя задумываться!..

Будь я, скажем, строевым командиром на фронте, появились бы у меня

задушевные друзья - именно те, кто сумел остановить немцев в войне, а ныне

гонит и бьет их, приближая нашу победу!

Находясь на передовых позициях, в сражающихся с врагом частях, я,

несмотря ни на какие опасности, бываю не только спокойным, но и ощущаю себя

счастливым. И телом и духом я там здоров, и чем больше трачу энергии, тем

больше ее прибавляется. Сознание своей правоты и нужности Родине усиливает,

если можно так выразиться, обмен физических и духовных сил. Расходуемая

энергия рождает новую - в квадрате - энергию!

Надо пренебречь болезнью, волей своей преодолеть ее и ехать, немедленно

ехать на фронт, на передовые позиции. Знаю: там не погибают дети, там и

разрывы снарядов звучат иначе, там они сопровождены треском наших пулеметов;

там и свист вражеских пуль не будоражит сознание, а, как это ни странно

сказать, успокаивает его!.. Люди сражаются на твоих глазах и готовы прикрыть

тебя своим телом, потому что ты - командир, хоть и незнакомый им, но их

боевой товарищ!

6 октября

А мне все-таки везет в жизни! Только захочешь чегонибудь - желание

исполняется! Приехал с Волховского фронта редактор армейской газеты Гричук и

сейчас звонил от Прокофьева. У Гричука своя машина, и никакая болезнь не

помешает мне теперь легко и просто добраться с ним до сражающихся в районе

Синявинских высот дивизий!..

Гричука сегодня ведут в театр на "Мачеху", а потом он с Прокофьевым,

Лихаревым и его женой соберутся у меня. Брониславу заставим хозяйничать и

справим у меня их новоселье...

Изучаю, как и все эти дни, труды Ленина, чтобы заполнить те пробелы,

какие есть у меня в знании мысли и дел Ильича.

... Накормил зашедшую ко мне для успокоения нервов (так как был сильный

обстрел) Антонину Голубеву картошкой, напоил чаем. Радио объявило о

прекращении обстрела...

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ПЕРЕД РЕШАЮЩИМИ БОЯМИ

НА НЕДЕЛЮ - В ДВЕ АРМИИ.

СЫН ПОЛКОВНИКА.

ЧАСОВОЙ.

ОН БЫЛ ПАСТУХОМ.

ОСЕНЬ.

ДОМ НА СЧАСТЛИВОЙ УЛИЦЕ.

СРОК ПРИБЛИЖАЕТСЯ.

АРХИТЕКТУРНОЕ НАСТУПЛЕНИЕ.

ЧТО ЭТО?

(Синявинские болота. 8-я и 2-я Ударная армии. Участок 42-й армии.

Ленинград. Октябрь - декабрь 1943 г. )

На неделю - в две армии

8 октября. Редакция "Ленинского пути"

Всего пять часов понадобилось мне, чтобы вместе с редактором

"Ленинского пути" Гричуком, заехав по пути в Политуправление Ленинградского

фронта (в Лесном), промчаться через Шлиссельбург и расположение двух армий -

67-й и 2-й Ударной, через Назию, Шальдиху и оказаться на давным-давно мне

знакомых местах - во втором эшелоне 8-й армии, в деревне Сирокасска, где

по-прежнему ютятся в ветхих избушках редакция армейской газеты и

политотдел... Старые знакомые, и прежде всех - заместитель начальника

политотдела подполковник Ватолин, приняли меня как гостя. И сразу же:

"Послезавтра у нас - семинар редакторов дивизионных газет. Почитайте на

семинаре ваши рассказы и сделайте нам доклад!.. "

"Что ж! Пожалуйста!"

В газете "Ленинский путь" сегодня опубликован вчерашний приказ о взятии

войсками Калининского фронта Невеля. А в оперативной сводке от 7 октября о

Волховском фронте сказано:

"... Севернее города и железнодорожного узла Кириши прорвана оборона

противника, наши войска продвинулись вперед на 15 километров, овладели

населенными пунктами Кириши, Ларионов Остров, Посадников Остров, Мерятино,

Красново, Дуброво, Драчево, Мягры, железнодорожной станцией Посадниково,

Ирса... "

Как дрались, как храбро и безнадежно дрались мы за этот клочок земли

всю зиму и весну 1942 года! Сколько воспоминаний у меня об этих тяжелых

боях!.. Теперь киришский "аппендикс", мучавший нас, удален. Навсегда!

10 октября. Первый эшелон 8-й армии

А сегодня в "Ленинском пути" - вчерашний приказ генерал-полковнику

Петрову об очищении Таманского полустрова. Был салют!

И еще: опубликован указ об установлении звания маршалов родов войск.

Я было хотел рвануться к киришскому участку фронта, но Ватолин сказал,

что делать там уже нечего: бои приостановились.

Вчера весь день готовился к докладу, потом навещал знакомых, сегодня с

утра на семинаре сделал доклад, сразу в четыре часа дня вместе с Ватолиным

на "пикапе" выехал в первый эшелон, в действующие части - через Жихарево,

Поляну и далее, по методически обстреливаемому артиллерией шоссе. К разрывам

снарядов мы привычны, и даже тот, который грохнул у самой машины, не

заставил шофера ни прибавить, ни убавить ход. На разрыхленном боями болоте,

уже в стороне от шоссе - оказался новенький крошечный домик Ватолина и

начальника политотдела полковника Семенова, а на столе в домике - отличный

обед. Остаток дня я провел в роте связи, сделал много записей.

Дружеских разговоров - не перечесть! И нынешняя обстановка на фронте, и

то, что сделано, и что должно быть сделано двумя соседними армиями, - в

общих чертах мне становится ясным. Бои идут и сейчас, но армии готовятся к

операциям крупного масштаба, и дел у всех немало!

11 октября. Разведрота 18-й стрелковой дивизии

Рано утром вместе с Ватолиным на том же "пикапе" по бревенчатым

стланям, вытрясающим из сидящих в машине душу, я отправился в поездку по

передовым, ведущим бои частям. Был на KJI знакомой мне с 1942 года 1-й

отдельной горнострелковой бригады, расположенном в трех километрах от

немцев. Потом на совещании комсомольского актива бригады выступал, читал

маленькие рассказы, беседовал с комсоргами передовых частей, ротными

агитаторами, молодыми, отличившимися в боях... Разговоры на совещании шли о

"клятвах мести", о личных планах бойцов, об атаках, в которые комсомольцы

вели за собой бойцов... Затем с Ватолиным и майором, начальником дивизионной

разведки, отправился в 18-ю дивизию. Оставив здесь Ватолина в политотделе,

пошел с начальником разведки на передний край.

Сын полковника

Ночь на 13 октября. Синявинские болота

Нахожусь в разведроте прославленной 18-й стрелковой дивизии, которая до

сентября 1942 года сражалась с немцами на Сталинградском фронте; 12 декабря,

после переформирования, прибыла на Волховский фронт и через месяц под

командованием полковника Н. Г. Лященко в составе 2-й Ударной армии вступила

в бой за прорыв блокады Ленинграда. Наступала сначала на 8-й поселок, затем

левым флангом ударила по 5-му поселку и здесь 18 января сомкнулась с

двигавшейся навстречу ей от Невы 136-й (ныне 63-й гвардейской) стрелковой

дивизией Н. П. Симоняка. Батальон Федора Собакина из дивизии Н. П. Симоняка

и батальон Демидова из дивизии Н. Г. Лященко были одними из первых во всех

встречах ленинградцев и волховчан, прорвавших в тот день блокаду.

Рев минометов то затихает, то усиливается. Сквозь этот рев

перекатывается треск пулеметов. И все-таки в шалаше командира роты, чуть

возвышающемся среди лунок черной воды, над буграми болота - это называется

тишиной: обычной перепалки переднего края мы уже давно не замечаем. Снаряды,

падая в болото, чавкают и вздымают только груды жидкой грязи, она -отличный

амортизатор для осколков...

Вчерашнюю ночь я спал на одной койке с командиром роты, под одним с ним

одеялом, предварительно вымокнув до нитки, потому что в шалашик этот

пробирался болотом в непроглядной, озаряемой только вспышками ракет и

трассирующими пулями тьме. В шалаше меня встретили сотней граммов водки, я

обогрелся и сразу почувствовал себя в гостеприимной фронтовой семье.

Прошедший день был днем моего рождения - я о нем никому не сказал, но был

весел, и настроение у меня прекрасное, каким и всегда бывает оно у меня при

"живом деле" на фронте. И, проведя весь день в беседах, ничуть не устал и

сейчас чувствую себя совершенно здоровым...

Чуть трепещет коптилка, лица рослых, здоровых разведчиков, склоненные

над картой, на которой намечен их маршрут в тыл врага, кажутся лицами

былинных богатырей...

Эта ночь уже началась, когда за ветвистой стеной шалаша я услышал

звонкую песню, распеваемую тоненьким мальчишеским голоском.

- Откуда у вас тут дети? - спрашиваю командира роты.

Старший лейтенант Павел Еремеевич Корешков усмехается:

- Детей у нас нет. А это поет старший сержант Шалманов. Голосок-то у

него, верно, еще ломается, лет ему только пятнадцать и ростом не выдался, а

солдат он уже бывалый... Связным сейчас у меня...

И командир роты кричит в ночь:

- Товарищ Шалманов!

Плащ-палатка, прикрывающая вход в шалаш, отодвигается. Коренастый, с

бледным, обветренным лицом юноша вскидывает ладонь к пилотке:

Товарищ старший лейтенант! По вашему приказанию...

Садись-ка, Толя... Интересуются тобой... Познакомьтесь, товарищи!

И Анатолий Александрович Шалманов, старший сержант, комсомолец, 1928

года рождения, рассказывает о себе. А то, о чем он умолчал, добавляют мне

остальные...

Толя родился, рос и стал школьником в деревне Преображенской,

Знаменского района, Смоленской области. Отец его, Александр Михайлович,

служил в тресте Главвоенбурвод начальником аварийной экспедиции. Мать,

Наталья Андреевна, воспитывала двух сыновей - старшего, Толю и

младшего, Валентина. Был хороший дом, светлая, чистая изба. Были в хозяйстве

корова, лошадь, телка, поросята и куры. И сад был - яблони цвели, цветы

буйно разрастались под окнами... Отец разъезжал по области с экспедицией.

Когда началась война, отец не успел побывать дома, - став полковником,

получил десантный отряд... А родную его деревню гитлеровцы обошли внезапно -

нежданно-негаданно оказалась она в немецком тылу. Жители побежали в леса,

остались в деревне немногие. Мать Толи осталась с маленьким Валентином, а

четырехклассник Толя, закинув за плечи котомку с хлебом, вареным мясом и

яйцами, ушел тропинкой вместе с теми двадцатью пятью мужчинами, которых

повел за собой председатель колхоза.

Стало известно в деревне, что полковник Шалманов опустился с

десантниками на парашютах, невдалеке от деревни, - верно, думал освободить

ее, но погиб в бою с немцами, не дойдя. И никто из десантников не дошел до

этой деревни, и ничего больше Толя о них не знает.

Толя ушел из родного дома на шестой день после прихода немцев. Он

видел, как они грабили хаты, резали коров и кур, видел, как повесили посреди

площади городского прокурора, который пришел в деревню из Вязьмы, видел, как

расстреляли на площади двух партийцев. Глядел в щелочку из сарая, укрывшись

от немецких солдат, сгонявших все население на площадь.

"За два дня, рус, мы Москву возьмем!" - орали на всех перекрестках

немцы.

Вокруг простирались большие леса. Толя ушел партизанить. Двадцать пять

омраченных бедой, безоружных человек шагали лесной тропинкой. И напоролись

на вооруженных автоматами немцев. И те, задержав беглецов, повели их назад в

деревню. Над лесной прогалиной появился советский бомоардировщик. Немцы

приказали всем спрятаться.

"Все одно погибать нам! - крикнул председатель колхоза. - Так лучше от

своей бомбы!"

Схватился с немецким унтером, вышвырнул его на поляну, другие немцы

кинулись на помощь унтеру и были замечены бомбардировщиком.

Две бомбы ударили в гущу немцев. И председатель колхоза погиб вместе со

своими врагами. Самолет пролетел дальше. Оставшиеся в живых колхозники,

освобожденные героизмом своего председателя, захватив автоматы немцев, ушли

опять в лес. Теперь это уже был вооруженный отряд партизан. Толя в нем стал

разведчиком.

Немцы теперь заглядывать в грозящий местью лес не решались. Они только

били по лесу из орудий. Толя, возвращаясь из разведки, был ранен в ногу.

Дней семь лежал он один среди изломанных молчаливых деревьев. Потом все-таки

нашел свой отряд, к тому времени выросший вдвое.

Три месяца партизанил Толя. Несколько раз тайно пробирался в родную

деревню. И когда пришел в третий раз - увидел: дом, в котором он вырос,

сожжен; соседи сказали разведчику, что мать его убита немцами, узнавшими,

кем был ее муж. Не нашел Толя и девятилетнего брата. В седьмом часу вечера

ребятишки катались с горы на салазках, забыв, что с шести часов по

фашистскому приказу никто не смел появляться на улицах. Гитлеровцы открыли

по детям стрельбу из винтовок. Попасть не могли. Тогда навели на гору

миномет и тяжелыми минами, улюлюкая и хохоча, искрошили всех ребятишек.

Толя узнал, что в деревне немцы устраивают пышный церемониал

свадьбы -издевательский церемониал: загнав в церковь трех русских девушек,

будут венчать их с группой офицеров - каждая девушка будет обвенчана с

несколькими гитлеровцами сразу. А священника заставят совершить весь

религиозный обряд.

Толя вернулся в лес, предупредил партизан. И в назначенный день они

совершили налет на деревню. Партизан было человек шестьдесят. Они перебили

сто восемьдесят пьяных, набившихся в церковь гитлеровцев. Толя сам из

пистолета убил трех немцев. Избавленные от позорного издевательства девушки

вместе с партизанами ушли в лес.

Священник остался в деревне. Каждый день, совершая службу, он

молитвенным голосом читал прихожанам сводки Информбюро, приносимые ему

партизанами, у которых уже имелась захваченная немецкая радиостанция. И,

изобретая собственные молитвы, держа в руках псалтырь, церковнославянским

слогом требовал от прихожан, чтоб били, уничтожали они всех

супостатов-захватчиков, чтобы выкрадывали у немцев оружие, чтоб уходили в

лес к партизанам...

Старшиной в деревне был человек, тайно назначенный партизанами. Он

снабжал их продуктами и оружием. Все население помогало ему. В деревне

нашелся предатель, привел карательный отряд гитлеровцев. Старшина и

священник были повешены на площади. И партизаны об этом узнали, устроили на

дороге засаду, каратели были уничтожены поголовно. Толя убил четверых.

Предателя убили сами деревенские женщины.

Когда Толя отморозил в лесу обе ноги, его переправили на нашу сторону

фронта. После госпиталя Толя попал в кавалерийскую дивизию, отправлявшуюся

на Сталинградский фронт, и получил звание ефрейтора.

Так четырнадцатилетний Анатолий Шалманов стал защитником Сталинграда.

Он не раз хаживал в разведку, в немецкий тыл. Он приходил в захваченные

станицы и, наслушавшись от печальных казачек рассказов о страшной их доле,

насмотревшись на черные дела гитлеровцев, собрав нужные сведения,

возвращался в свою дивизию... Командиром Толи был старший лейтенант

Корешков, уроженец Архангельска, знаток лесов и болот, специалист по лесному

бою. Когда немцы были остановлены под Сталинградом, Корешков получил

назначение на Волховский фронт. Толя не захотел расставаться со своим

командиром. Просьбу обоих командование уважило.

Так сержант Анатолий Шалманов, разведчик, оказался в лесах и болотах

Приладожья. Так стал он защитником Ленинграда. Карие глаза его различают

каждый оттенок осеннего листика в болотном лесу. Ничто, таящееся в чахлой,

поникшей траве, не укроется от его взгляда.

В этих юношеских глазах, видевших слишком многое, отражающих душу

взрослого человека, играет острый огонек мести. Старший сержант, комсомолец

Анатолий Шалманов, награжденный двумя медалями - "За оборону Сталинграда" и

"За оборону Ленинграда", умеет воевать и хорошо знает, за что воюет. И если

в боях, в которых он не хочет беречь себя, смерть не коснется его,

комсомолец Анатолий Шалманов, достигнув совершеннолетия, станет советским

офицером, ветераном Великой Отечественной войны. В дни победы и мира он

станет членом партии большевиков, строителем новой жизни, старшим среди

юного поколения тех воителей созидательного труда, которые придут на смену

нам, старикам...

И об этом труде я сегодня беседую с ним в шалаше из ветвей, среди лунок

черной болотной воды, под рев минометов и переплеск пулеметных очередей. И

тайно жалею, что он не мой собственный сын...

Часовой

В этой поездке меня особенно интересуют комсомольцы: близится дата

двадцатипятилетия комсомола. После беседы с Толей Шалмановым (о котором

добавлю еще, что все в роте, полюбив его, оберегая жизнь паренька, в тыл

врага его теперь с собой не берут) мне захотелось пройтись, отдышаться от

перекура в задымленном шалаше. Подумал, - может быть, еще с каким-нибудь

хорошим комсомольцем поговорю... И вот какой комсомолец мне встретился.

... Но сперва скажу: довелось мне однажды до войны побывать в

Кокпектинской степи, в Казахстане, и узнал я тогда впервые, что такое

"линкольны"... И вот, присев на "цинку" в уголке водянистой траншеи,

разговорившись с только что сменившимся часовым, записал я его рассказ,

которым он напомнил мне о тех, из давних времен, "линкольнах"... Ночного

"освещения" все-таки мне хватало!

- Так вы, значит, хотите, чтоб я о себе рассказал? Это можно! Только,

конечно, если с конца до конца рассказать, так нужно целую Библию. Потому

как мне за сорок пять давно уж перевалило, а не было у меня такого годика,

чтоб я на боку провалялся.

Мы, совхозные рабочие, труд, как пчелы мед, носим; в руках у нас крылья

есть! Как сейчас с винтовкой у блиндажа стоять, это можно сказать - тьфу, и

не дело даже; только глазами тут поворачивай да слух востри, а больше -какая

забота?

Оно конечно, фашист - он вроде крысы, с угла подцарапаться норовит,

дыры-то все нужно заткнуть, и затыкалочки у нас есть хорошие, - пожалуйста,

их у меня две пары в магазине сидят да в стволе одна женихуется, а

ствол -можете поглядеть, чистый, как у красной девицы зеркальце... Да...

Поставили меня здесь, вроде бы

Сторожем у амбара совхозного, за старика Почитают... А почитание-то это

внапрасную - вы на бороду мою редьковидную не смотрите, до Петра Великого и

женихи с бородами хаживали... да и в нонешнее время борода, к примеру, хоть

с партизан - не скашивается. Ну конечно, худощеватым стал, брюки с меня

спадают теперь, и уж посмотреть на меня - не скажешь, что я красота мужчина.

А почему спадают? Потому что переживаю я очень за вас за всех. Вчера,

допустим, дождичек кропил, и приказали, чтоб сухо мне было в траншее, лист

железный над собой навесить. Судите меня, а только железины я над собой не

утвердил, приказание не выполнил. А почему, спросите? Расчет у меня такой

был: сам я не сахарный, от дождичка не растаю, а мало ли что на фронте

бывает, - вдруг бы да проходимец какой подполз; бывает, сами знаете, хоть

мины тут насованы и проволоки накручено. От фашиста-то переползти недолго,

сажен тут сотни не насчитаешь, подковырнулся бы, высмотрел бы мой лист,

скумекал бы, к чему лежит, - верно, собой чтонибудь прикрывает, и догадался

бы: эге, здесь ротный КП часовой охраняет... И мне бы хуже могло быть, и ваш

сон бы нарушился... А мокнуть на дождю - дело для меня что? Привычное!

Бывало, скотину бережешь, не так еще вымокнешь. Мне знаете какой скот был

доверен? Линкольны! Издалека их, говорят, везли, это овцы такие линкольны, -

вот москвичи да ленинградцы, те смеются, говорят: линкольн - это, папаша,

автомобиль... Ну да разве столичный житель разбирается в овцах?

Во всяком деле разбираться надо, приведи, допустим, сюда старуху мою,

разве б разобралась она, где тут передний край, где тут задний?.. Первые дни

и я путался тоже - когда он стреляет, когда мы; откуда пульки летят, словно

в головокружении, никак разобрать не мог. Теперь-то дело другое. Слышите, к

примеру, пулемет чередит, звук удаляется, глуховатый, слышите? Наш! А вот

слышите, другой, словно бы не отличительный звук, да только пришлепыванием

сопровожден: шлеп, шлеп. Это, думаете, что? Это пули разрывные о землю

шаркают. И сам треск порезче. Это значит, мошенник по нас бьет... Да... И с

линкольнами первое время так бывало - по шерсточке от других овец надо было

их отличать, да не сразу далось мне это. Длинная у них шерсть, в сухом

климате каждая шерстиночка распрямляется, на палец

подышишь, проведешь шерстинку меж пальцами, она и закрутится, сразу

породу определяешь! Я там был бригадир комсомольской бригады. Спросите, как

же так, коли сам не комсомольского возраста?.. Ничего. В Казахстане

Восточном мне мой возраст прощали, и я сам себя моложе всех комсомольцев

считал, потому что степное солнышко мужскую кровь горячит и морщин к лицу не

подпускает... Так вот, рассказать-то я вам собирался... Пригнали к нам это

стадо, - с баржей да с железных дорог утомились овечки, а им еще самоходом

по Кокпектинской нашей степи топотать. А зима! А буран! До подножного не

дороешься. А стан от стана по пути верст на сорок. Послали молодежь,

комсомольцев, встречать тех овец, погубят, думаю, стадо, без корма-то! А у

меня нюх особый, в степи возрастал я, - мне только носом повести да на снег

взглянуть, скажу, где под снегом трава какая... В тот раз и попросился я к

ним в бригаду. Они мне говорят: "Куда тебе, папаш, с нами идти, не нашего ты

комсомольского возраста". А я им отвечаю: "Возраст у меня ничего,

подходящий, примите меня в вашу комсомольскую организацию, пригожусь я вам".

Ну и пошел с ними до станции. Неделю шли туда и неделю со стадом обратно...

Вот это война была! Вот тогда я не стоял на месте! И пользу Родине я тогда

принес, не стыжусь похвалиться! Как начнет мое стадо занывать от дрожи да с

голодухи, так я вправо, влево по сугробам полажу, аж беспокоятся за меня, да

и вернусь весь в ледышках, да и скажу: "Нашел я, сынки, траву, сковырнем

снег, стадо запустим туда, и прокормится оно до утра и от бурану

убережется". И рыли мы снег руками, ножами, палками... Тут на фронте окопы

рыть - дело легкое, сколько тебе хочешь батальонов с лопатами подошлют, а

там бы попробовали!.. И вели мы так совхозное стадо от сая к саю, от бугра к

бугру, словно армия ледовым походом шли. И спасибо мне, привели линкольнов,

ни одного в степи не оставили... Старуха моя встретила, обняла меня,

заплакала даже: "Не надеялась я тебя, комсомольца моего драгоценного,

увидеть, не одолеть, думала, тебе такого похода!.. " И председатель совхоза

тоже обнял меня, как сын родной, сказал: "Спасибо, товарищ Розанов, спасибо,

Ипат Агапыч... "

М-да... С тех пор меня в комсомольской организации как своего признали,

и молодость моя с тех пор соблюдалась до войны до этой до самой... И сейчас

я себя тоже комсомольцем считаю, и смеяться тут нечего, потому что и здесь,

на болоте, я кое в чем разбираюсь, и ежели он - этот-то! - под моих мин

своих насует, меня не обманешь - старшего сержанта спросите, намеднись

сколько я этих мин одним нюхом своим определил, от скольких смертей народ

наш советский упреждал, - сержант скажет... Да уж этого со мной не бывало,

чтоб я соврал... Однако ж, звиняюсь, товарищ командир, я устав помню, коли с

часовым сменился, до взводного мне дотопать следовает... Приказал лично ему

докладывать. Не посерчайте, доложусь, пожалте в шалашик наш, номер

четвертый, чаечком побаловаться, а сейчас я должон порядочек соблюдать...

И защитник Ленинграда, солдат Ипат Агапович Розанов (это по отчиму у

него фамилия, а по отцу вовсе и не Розанов, а Петраков), плотнее зажав под

локоть винтовку, пригнувшись, завернул за угол зигзага траншеи и оставил

меня одного прислушиваться к ленивому треску ближайшего вражеского

пулемета...

13 октября. Учебная рота, 8-я армия

Сегодня день такой же насыщенный впечатлениями, как и вчера. Утром с

Толей Шалмановым пешком вернулся в политотдел дивизии. Оттуда на "эмке" с

Ватолиным через дорогу, ведущую к 8-му поселку, под шрапнельным огнем

отправился в учебную роту, где начальник политотдела 18-й дивизии

подполковник Перепелкин открыл семинар ротных парторгов и где Ватолин, под

тем же обстрелом шрапнелью, сделал доклад на тему: "Как нам организовать

партийно-политическую работу в наступательном бою" (перед боем, в бою и

после него). Доклад интересный, и после него много содержательных

выступлений, в которых говорилось о личных планах, о дисциплине, о штурмовых

и блокировочных группах, о "боевых листках" и политбеседах в бою, о задачах

коммунистов, об их личном примере, о расстановке партийных сил, об

автоматическом оружии в руках коммунистов, о ясности понимания каждым

рядовым его задачи, о рукопашных схватках с противником, о готовности к

смерти в бою, о ненависти и мести, о том, что людей надо подготовить так,

чтобы в бою, оказавшись перед каким-либо

9 П. Лукницкий

препятствием, они смотрели на него не как на препятствие, перед которым

нужно остановиться, а как на предмет, который необходимо взять...

"Работа парторга в бою должна быть непрерывной, при любой мгновенно

меняющейся задаче, при любых потерях, даже если три человека осталось. И

партийная агитация и партийное влияние должны ни на минуту не падать, а все

время нарастать".

О храбрости, о рекомендациях беспартийным, которые дерутся с

коммунистами плечом к плечу и захотят вступить в партию. О раненых, о помощи

им. О пропаганде подвигов героев. О главной цели: полном освобождении

Ленинграда от блокады!..

... А снаряды рвались и рвались кругом, и земля дрожала, и ветерок

разносил едкий запах пороховых газов.

... И поздно вечером я выехал с Ватолиным в "эмке" на Жихаревский

тракт. Сейчас мы в учебной роте и отсюда выезжаем в редакцию "Ленинского

пути"...

Он был пастухом

14 октября. Редакция "Ленинского пути"

Срок моей командировки истек, но не оказалось транспорта в Ленинград,

день я провел во втором эшелоне, ходил по тыловым частям, заходил в знакомый

мне 731-й полевой передвижной госпиталь. Отправил по телеграфу несколько

корреспонденции в ТАСС.

... Подполковника Якова Федоровича Ватолина я знаю давно, однако, хотя

и были причины, вызывавшие к нему мой особенный интерес, до сих пор мне не

приходилось разговаривать с ним, что называется, по душам. Первый раз я

встретился с ним весной 1942 года, в этих же вот приладожских местах, в этой

же 8-й армии. Бойцы и командиры 1-й отдельной горнострелковой бригады,

наступая на немцев, утопали по грудь в талом апрельском снегу, проваливались

в болото, не спали и не просыхали по четверо суток, но шли вперед

неудержимо, хотя бои были часто безуспешными; бригада понесла очень тяжелые

потери, и все-таки - шли вперед, увязая в болоте, засыпаемые сверху минами,

пулями и снарядами...

- Слышали ли вы хоть одну жалобу на свою судь-

бу? - в полуразрушенной деревне сказал мне тогда хлюпающий по грязи

командир. - Прекрасен русский солдат. Он все способен перенести, когда в

душе его гордость. А сейчас каждый горд тем, что бьется за Ленинград, никто

не устанет и не отстанет! Но кончится бой, начнется период затишья,

возникнут личные интересы - сколько народу повалит тогда ко мне со всякими

жалобами!.. Этому в АХО шинель короткую дали, тот на медсестру обиделся, что

без облатки лекарство ему дала; третий хочет на баяне играть, а ему

балалайку выдали...

И верно. После боя с какими только жалобами ни приходили бойцы и

командиры к Ватолину. Невозмутимый, строгий, порой иронически улыбающийся,

порой подшучивающий над вспыльчивым челобитчиком, он в две-три минуты

разрешал любой спор, любой вопрос - и люди уже смеялись и уходили от него

удовлетворенные, успокоенные...

Я обратил внимание тогда на огромный авторитет Ватолина. Как-то так

получалось, что даже старшие по званию командиры советовались с ним в

служебных делах, поверяли ему дела сугубо личные, порою интимные. Его

уважали. Его любили. Казалось, он знает какую-то скрытую от других тайну,

помогающую ему одним легким словом воздействовать на людей. Маленький,

быстрый в движениях, глядящий всегда не в глаза, а в самую душу своего

собеседника, он умел разрешать сомнения людей, умел убеждать их без долгих

речей и без глубокомысленных рассуждений. Тайна его влиятельности была,

конечно, в строгой принципиальности, в том, что сам он и в помыслах и в

делах своих бывал всегда строг, справедлив и чист и что, заботясь о других,

никогда не старался позаботиться о самом себе - ему для себя, казалось,

ничего и не было нужно...

Не всякий генерал пользовался в своих частях таким авторитетом, каким

обладал подполковник Ватолин... Я видел в нем человека с сильным характером,

но как выработался в нем этот характер, мне тогда не пришлось узнать.

И вот через полтора года я встретился с Ватолиным снова. В каком-то

шалашике той же, обновленной молодым пополнением, бригады мы, зная, что

впереди у нас - ночь, завели тот самый, долгожданный мною разговор по душам.

- Скажите, Яков Федорович, в чем тайна авторитета, которым вы,

несомненно для меня, пользуетесь? Как вырабатывали вы свой характер?

И подполковник Ватолин рассказал мне все о себе. В 1928 году он не знал

еще грамоты. А было ему семнадцать лет. Но в эти семнадцать лет он был уже

многоопытным, влиятельным в своей области человеком. Это было на Орловщине,

в тех местах, что недавно освобождены от немцев, - в селе, которое нынче

уничтожено немцами. А тогда это зажиточное село расцветало. Сироту Яшу

Ватолина на селе знали все с детских лет. В двенадцатилетнем возрасте он

стал пастухом. Он помнит тот день, когда впервые в своей жизни погнал триста

доверенных ему коров. Как он был горд в тот день!.. Триста рослых, могучих

удойных коров доверены ему одному, он отвечает за них, его знает каждый

крестьянин... Еще не было колхозов тогда, каждая корова принадлежала

отдельной крестьянской семье. Разные это были крестьяне. Иные жили еще

старым укладом, верили только в собственное хозяйство, были суровыми,

непокладистыми, осторожно примеряющимися к молодой советской власти

мужиками. Ведь это был 1928 год!.. "Паси, Яша, за кусок хлеба, - властно

говорили ему, - но гляди, головой отвечаешь!"

Триста коров не слушались юного пастуха. Не сразу понял он, что следить

нужно только за первой коровой, которую другие выбирают себе в вожаки, -куда

она пойдет, туда пойдут и другие... Бегал, волновался, кричал, звал, хлестал

хворостинами, а они разбегались в разные стороны, одни в лес, другие к

речке, третьи на ржаное поле... Измученный, изорванный, в царапинах, в

грязи, тая слезы, пригонял он мычащее стадо в село. И выбирал дом, в котором

его нынче накормят. Его кормили по-разному: кто приглашал в избу, сажал за

общий стол; кто выносил похлебку к завалинке, на крыльцо... Но все

разговаривали с ним как с равным: шутка ли, ведь от этого парнишки зависит

благополучие буренки!.. По-взрослому вел Яша мужичий, хозяйственный,

медлительный разговор, все понимал, обо всем задумывался и скоро научился

насквозь видеть душу каждого мужика... Вот этот - за советскую власть, за

новую жизнь, за лучшую долю для каждого... А тот не прочь бы и в бараний рог

согнуть батраков, лишь бы в закромах полней было, и наплевать ему на весь

люд... Каждый вечер ел Яков в новом доме. Взрослел не по годам, а по дням.

Становился умным... Был горд собою, был самостоятелен в помыслах и в

рассуждениях. И только в одном каждодневно испытывал свою горькую батрачью

долю: после кормежки ему выносили каравай хлеба и нож. Он сам должен был

отрезать такой ломоть хлеба, какой считал достаточным для пропитания себе на

сутки. Это был чужой хлеб. Иной мужик словно бы и не смотрел на Якова, а тот

чувствовал на себе примечающий взгляд: "А не много ль себе отрезал?.. "

Чувство униженности кололо душу юного пастуха, но все-таки каждый день, все

в новых домах, он должен был отрезать себе ломоть хлеба сам...

Тогда понял он, что тот, кто трудится, должен иметь хлеб не чужой, а

свой. Тогда впервые стал задумываться о том, к чему ведет деревню советская

власть. Тогда впервые стал прислушиваться к спорам мужиков с заезжими

людьми, которые говорили на сходах о Ленине, вслух читали газеты, обсуждая,

зачем и для чего произошла революция и что единит крестьян и рабочих...

И, уводя коровье стадо на росу или на полдневище, один на один с

природой, вольный в своих раздумьях, стал понимать то, чего в ту пору еще не

понимали и многие старые люди, всю жизнь прожившие в бедности и

зависимости...

Раз, гоня коров через лес, Яков был застигнут внезапным, все

сокрушающим ураганом. Потемнело небо, дикий ветер ломал стволы; затрещал,

заныл вековечный лес, деревья повалились на мечущихся в ужасе коров, они

стали мычать, бодаться и драться, шалея от запаха крови, от треска, от

свиста ветра... И прежде чем Яков успел успокоить стадо и выгнать его из

леса, шесть коров были насмерть задавлены буреломом... Даже нынче

подполковнику Ватолину не смешно вспомнить, как в тот день пастух Яша хотел

наложить на себя удавку, чтобы только не приходить в село. В тот день

по-новому раскрылось для него чувство ответственности...

Но лучшие на селе крестьяне поддержали его, заступились, помогли ему, и

он понял тогда, что сам, всю жизнь будет бороться за справедливость... Его

уважали уже и тогда. Ему верили. Его советов порою слушались... В пятнадцать

лет парень вступил в комсомол. И величайшая мудрость есть в том, что именно

пастухи в те годы

становились первыми людьми деревни: когда Якова Ватолина выдвигали в

сельсовет, он знал, что хорошо и что плохо, за что ратовать, против чего

бороться. У него не было личной корысти, у него были свежий ум и сильная

воля. Его знали все, и он знал помыслы каждого.

Ну а дальше жизнь пошла, как у многих других. Трудно было только с

грамотой. Учился грамоте сам, упорства потребовалось немало. Читал Ленина по

складам, читал каждую книгу по многу раз: книга за книгой стали появляться

на полке, прочитанные прочно и тяжело, - будто прорубал лес, - но

запомнившиеся навсегда, от строки до строки, от слова до слова, продуманные,

проверенные на собственном жизненном опыте. И этот опыт рос быстро...

Прошло несколько лет, Яков Ватолин уже был строителем колхозов. Любому

гостю мог он теперь показать четыре тысячи книг, стоявших на его полках, и

мог, проведя пальцем от левого верхнего угла до правого нижнего, сказать:

"Вот так, все они прочитаны мною, вот мой университет... " Здесь были все

классики марксизма-ленинизма, все классики художественной литературы. Здесь

были история, философия, география, экономика, искусство - здесь было все,

что вошло крепким знанием в жадно ищущий, неутомимый мозг молодого

советского интеллигента, еще столь недавно бывшего пастухом... Ватолина уже

хорошо знали в области, он стал редактором областной газеты. Он был уже

членом партии... А когда стране понадобились закаленные классовой борьбой

люди для военной борьбы с внешним врагом, Яков Ватолин сдал экстерном зачеты

сразу за два курса Военно-политической академии и был принят в нее... Все

дальнейшее можно уже не рассказывать. Путь от младшего политрука к

подполковнику пройден в наши дни многими, он ясен и прост для крепких,

преданных Родине, не знающих снисхождения к себе, упорных в труде людей...

Ныне Ватолин учит бойцов Красной Армии науке побеждать...

- На днях наступает двадцатипятилетие комсомола! - сказал мне в ту ночь

в шалаше на переднем крае подполковник Ватолин. - Я жалею тех, кто вместе с

комсомолом не прошел его путь! Я думаю о комсомоле так: он учит становиться

завтра лучшим, чем ты есть сегодня, и выше собственной жизни ставить жизнь и

счастье всего человечества... Я - русский человек, и вы русский тоже... Я

хотел бы, чтоб нас с вами понимали так же везде: и в Америке, и в Англии, и

в Австралии... Впрочем, Красная Армия уже помогает всему миру правильно

понимать нас!..

15 октября

В "Ленинском пути" опубликован приказ генералу армии Малиновскому,

поздравляющий войска Юго-Западного фронта со взятием вчера областного города

Запорожье. Это-большой успех. Москва знаменует его салютом.

16 октября

Вчера, протрясшись весь день в трехтонном грузовике, сидючи на тюках в

кузове, вернулся в Ленинград...

Осень

24 октября. Ленинград

Вчера обедал в ДКА вместе с Н. Тихоновым, только что приехавшим из

Москвы. Он рассказывал мне много интересного о боях на юге. А потом в Союзе

писателей Ольга Берггольц читала свой умный, талантливый сценарий о зиме

сорок первого - сорок второго года в Ленинграде, смелый, правдивый и тонкий.

Вчера же я получил первый авторский экземпляр моей брошюры, изданной

Политуправлением фронта. Завтра сдаю в Воениздат сборник фронтовых очерков.

Рассказы мои печатаются в очередных номерах журналов "Звезда", "Ленинград",

"Пограничник". Работаю много!

Перед полуночью слушал по радио из Москвы салют войскам, взявшим

Мелитополь.

Сегодня - холодный, пронизывающий дождь. Даже в середине дня сумеречно.

28 октября. Ленинград

Вот прошел и октябрь. В аллеях Летнего сада почти все деревья

оголились, осыпают лист за листом. И листья - желтые, красноватые, еще

недавно шуршавшие

под ногами, становятся уже тленом, не расцвечивающим землю. Но еще есть

отдельные деревья в парадном желтом цвете, они красивы, и золото их словно

не хочет тускнеть, сопротивляясь холодному дыханию осени. Осень в этом

году - ровная, ясная, солнечная, теплая. Дождливых дней мало, сумеречные

сплошные дожди начались только в последние дни, но и вчера было солнце, весь

день, - во всяком другом городе хотелось бы гулять да гулять, ловя последние

лучи предзимнего солнца. По каналу, под моим окном, плывут и плывут листья,

по мостовым попрыгивают, чирикая, воробышки, ветров нет -тихо. Не было еще и

заморозков, - верно, начнутся на днях. Но, конечно, осень уже глубока, ночи

холодны, бывают и дни холодные, когда ежишься и в шинели и руки без перчаток

зябнут. В квартире совсем холодно. Я приспособил для зимнего жилья только

одну - большую - комнату. В ней печка, сложенная из кирпичей.

... Октябрь!.. К началу октября наши армии вышли на Днепр. И было

неведомо нам: двинутся ли через Днепр дальше или станут на Днепре до зимы? И

казалось естественным, что на линии Днепра мы можем остановиться до зимы,

после исполинского, прекрасного трехмесячного наступления, логична была бы

пауза - для отдыха войск, для подготовки новой волны - зимнего наступления.

И когда в оперативных сводках уже не стало сообщений о новых сотнях

ежедневно освобождаемых населенных пунктов, никто этому не удивлялся...

Действительность, однако, превзошла самые смелые и радужные ожидания: наши

войска во многих местах форсировали Днепр, создали на правом берегу

плацдармы, весь октябрь укрепляли и расширяли их и, наконец, прекрасным

прорывом юго-западнее Кременчуга ворвались в Криворожский бассейн, подошли

почти вплотную к Кривому Рогу, одновременно взяли в оборот немцев на линии

Мелитополь - Азовское море и вчера на этой линии устремились вперед. В

октябре взяты Мелитополь, Днепропетровск, Днепродзержинск... Все расчеты

немцев на днепровские укрепления провалились, и гитлеровские армии,

разбиваемые, отчаянно цепляющиеся за каждый вершок земли, отваливаются все

дальше и дальше на запад, и это для Германии - уже катастрофа, в которой

рушится вся ее военная сила...

Николай Тихонов, на днях вернувшийся из Москвы и

видавшийся там со множеством сведущих людей, рассказывал мне, что

приказа форсировать Днепр не было, что наши войска, дорвавшись до Днепра,

радовались днепровской воде, купались в Днепре, торжественно поливались

днепровской водой, и - ринулись дальше сами собой повсеместно, форсировали

Днепр стихийно... Немцы, перед тем разведывая наши тылы с воздуха, искали

повсюду понтоны и не находили их (их не было) - и потому были уверены, что в

планы наши не входит форсирование Днепра (и в планы наши оно действительно

не входило). И, не успев организовать достаточную оборону, неожиданно для

себя увидев наши войска на правом берегу, немцы растерялись, не сумели

противопоставить нам ничего достаточно сильного. "Русские воюют не по

правилам!" - все, что остается им заключить, а правило у наших наступающих

солдат, распаленных неистовой ненавистью, одно: бить фашистов, гнать

неудержимо, всегда, повсюду... И, слава богу, мы крепко бьем их!

На Ленинградском фронте и на Волховском фронте все пока тихо. Немцы

обстреливают город по-прежнему, ленинградцы, радуясь успехам других, о себе

думают с горечью.

"Сейчас особенно не хочется умирать! - сказала мне сегодня одна

служащая госбанка, куда я заходил по делам. - Столько пережить и из-за

какого-нибудь дурацкого снаряда на улице не увидеть конца всему этому!.. "

На нашем фронте (повторяю: пока!) ничего нового. Есть сведения, говорят

пленные, что немцы уйдут из-под Ленинграда сами, что они уже постепенно

уводят технику, оставляют под Ленинградом весьма ограниченное количество

войск. Из разных источников и в разных местах слышишь, что может наступить

день, когда немцев вдруг, внезапно на их позициях не окажется, что они уйдут

тайно, прикрыв свой отход огнем минометов и артиллерии, и что (об этом

предупреждал командиров передовых частей один из ездивших со мною по фронту

начальников) "надо не прозевать - позор будет, если прозеваете, - ушли

немцы, а вы и не знаете!.. " - "Не будет так! - отвечали командиры смеясь. -

Да и не уйдут они так, цепляться будут!.. "

Однако это все разговоры. Немцы не уйдут, пока мы их не разгромим под

стенами города. И у меня есть основания полагать, что этот разгром -разгром

повсеместный и сокрушительный - не за горами. Могу только сказать, что

упраздненные в первом военном году стрелковые корпуса воссоздаются снова.

Упразднить их пришлось потому, что в армиях было мало людей. Армии членились

только на дивизии, полки, батальоны, роты; вместо трех рот в батальонах на

Ленинградском фронте бывало лишь по две или вместо трех батальонов в полку

было по два. И еще потому, что все армии и дивизии были стеснены на

блокированной, очень маленькой территории, и членение армий на корпуса

требовало слишком громоздкого управления [1]. А теперь, когда скоро войскам

фронта предстоит выйти на большой оперативный простор, членение армий на

корпуса становится необходимостью.

Как и перед прорывом блокады, везде в тылах фронта происходят усиленные

учения в обстановке, приближенной к боевой...

Это происходит и на Ленинградском фронте, и на Волховском. Разговоры в

городе и такие: "Уходя, гитлеровцы постараются выбросить на Ленинград все

боезапасы, постараются жечь его еще небывалым обстрелом, как можно больше

напакостить... " - "А мы не дадим! - отвечают другие. - Не допустим!" Все же

многие думают, что последние дни перед уходом немцев будут самые страшные.

Но что может быть для ленинградца "самым страшным"? Есть ли еще на свете

что-либо способное его испугать?.. Нет, страшней, чем было, уже не будет. Но

только каждому очень хочется дожить до победы, каждый хочет, чтобы все

пережитое им не оказалось выстраданным напрасно.

Когда же! Когда?.. Теперь - скоро. Все, однако, готовятся пережить еще

одну блокадную зиму. В армии настроение другое: считают, еще месяца полтора,

два... Одни кладут освобождение Ленинграда на январь, другие на февраль...

Все это, конечно, не потому, что кто-либо что-либо знает наверняка (да и

можно ли знать?), а по предположениям, основанным на личных своих

наблюдениях и ощущениях.

Я упоминал: на Волховском фронте взяты Кириши.

[1] Об этой реорганизации ныне подробно рассказывает генерал В. П.

Якутович в своей статье, опубликованной в сборнике "В, огненном кольце" (М.,

Госполитиздат, 1963).

Немцы, боясь "котла", сами ушли оттуда, нам оставалось их только

"додавить", - об этом говорят все на Волховском фронте. А после того как

"киришский аппендикс" был отрезан, там тоже затихло все.

Положение Ленинграда в какой-то степени зависит и от наших успехов на

витебско-невельском направлении. Мы ничего не знаем о том, Информбюро ничего

не сообщает (кроме вчерашней публикации об активности и о занятии ряда

населенных пунктов). Безусловно, наступление там, хороший удар в направлении

на Ригу или Псков создали бы реальную угрозу окружения для всей немецкой

группировки, осаждающей Ленинград. Мы не можем знать стратегических планов

нашего высшего командования, но, по общему убеждению, так или иначе

предстоящая зима станет последней блокадной зимой.

Н. Тихонов рассказывает, что Гитлер уже объявил о "линии Одесса -Рига",

ибо, дескать, Крым "не имеет значения".

В Москве - Иден и Холл, конференция. Союзники наши тянули, тянули,

чтобы как можно позже встретиться с разговорами о втором фронте со Сталиным

и Молотовым.

Всему человечеству уже понятно теперь, что войну выиграли мы -Советский

Союз, - а не кто-либо иной, что мы уже победили - неисчислимыми жертвами,

океаном крови, но победили. Но в реализации плодов победы союзники хотят

быть первыми. Они решат, конечно, ввести свои войска в Европу тогда, когда

мы подступим к границам Германии. Они поспешат вступить в Германию с запада

в расчете встретить наши войска на восточных границах

Германии -поздравительными возгласами и тайной усмешкой: "А распоряжаться-то

судьбами Европы будем мы, а не вы... " Кому в наши дни не ясно, что

Германия, будучи разбитой, охотнее сдастся на милость победителя - им, а не

коммунистическому Советскому Союзу, которому к тому же нацизм причинил

столько неизмеримого зла?

Но в какие рамки можно поставить разбушевавшуюся стихию? Как - с

ураганным напором - мы перешли Днепр, так же могучей стихией, входя в

пределы Германии, пройдем мы победным шагом до очага фашизма - Берлина.

И как ни старались министры приехать в Советский

Союз в момент, когда наше наступление затихнет, в наиболее выгодный для

них момент, - они не угадали: наступление продолжается, и мистер Иден и сэр

Холл уже угощены в Москве пышными салютами по поводу взятия сначала

Мелитополя, а затем Днепропетровска и Днепродзержинска. И эти салюты

почувствуются ими весьма ощутительно в переговорах. Мы показали всему миру,

что мы можем победить и одни, без посторонней помощи!

Дом на Счастливой улице

4 ноября. Ленинград. 42-я армия

Леня Уваров, с которым за все время войны я встретился первый раз, и то

на трамвайной остановке, торопливо ткнул пальцем в карту:

- Вот в этом квадрате. А там спросишь Счастливую улицу, дом номер

девять... Приедешь?

- Приеду! - сказал я уже вскочившему на подножку трамвая приятелю, в

прошлом инженеру, а ныне капитану, командиру саперной части.

Леня Уваров знал мое пристрастие: везде искать интересных людей. Но что

может делать управдом на фронте? Да и чем особенным управдом может быть

интересен? Леня сказал мне:

- Безногий, живет в своем доме, как жил и всегда, не командир, не

боец - просто управдом. Но приезжай, познакомлю, будешь доволен!

На днях я поехал в тот, указанный мне на карте, пригород Ленинграда.

Обозначу его, как принято теперь, "населенный пункт Н". Трамвай, петля,

контрольнопропускной пункт, километра полтора пешком, а потом попутный

грузовик по так называемому "способу голосования": моя поднятая рука и

готовность шофера подвезти шагающего по грязи офицера.

- Теперь мне налево! - сказал минут через пятнадцать шофер. - А вам,

товарищ капитан, направо, по этой улице!

Я сошел. Но где же тут улицы? Серое, кое-где присыпанное красным

кирпичом да ржавым железом вязкое поле. Две-три печные трубы. Рытвины, ямы,

покинутые траншеи, рвы... Даже в середине дня было сумеречно... Начал

накрапывать холодный дождь. Я вынул карту: сомнения нет - этот значительный

населенный пункт должен быть именно здесь. Я вновь оглядел окрестности:

пусто, обычные признаки переднего края.

"Где ж тут искать Счастливую улицу, номер девять? - с горечью

усмехнулся я. - Да еще название какое: Счастливая!"

Однако первый же красноармеец вежливо указал мне рукой:

- Дом девять? Захарыча?.. Это туда!

Я брел все дальше. Кругом уже рвались снаряды и мины. Все виды

укреплений переднего края потянулись мимо меня. Но каждый мною спрошенный

красноармеец направлял меня все в ту же сторону:

- Дом девять? Это, товарищ капитан, туда!

Разветвлялись ходы сообщения. Рев минометов усилился. Слышался треск

пулеметных очередей. Надо было оберегаться пуль. "Куда же еще? - подумал

я. - К гитлеровцам, что ли?.. Вон рогатки колючей проволоки!"

Товарищ командир! Вы что в открытую ходите? Давайте сюда! - словно

подтверждая мои сомнения, крикнул мне из хода сообщения какой-то сержант с

автоматом и в каске.

Да где же тут Счастливая улица, дом номер девять? - раздраженно спросил

я его, спрыгнув в окоп как раз вовремя, чтоб уберечься от внезапного шквала

мин.

А! Вы к Захарычу? А разрешите у вас документы!.. - откозырнул мне

сержант и, проверив их, сказал: - Это туда, дальше.

Через двадцать минут я был в массивном блиндаже на том клином

выдающемся вперед участке переднего края, где располагалась саперная рота

Уварова. Он встретил меня задорным смехом, а я чертыхался. Наконец, накормив

меня обедом и дав к обеду "сто грамм", все время пошучивающий, он принял

серьезный тон:

- Так вот... Место, где мы находимся, и есть дом номер девять -большой,

трехэтажный кирпичный дом на тенистой, обсаженной могучими березами,

оживленной улице. И единственное, что от всего означенного осталось, -

слышишь трескотню? - здесь в самом деле весьма оживленно. Да вот погляди,

стены блиндажа моего - кирпичные, этот сводчатый потолок

двухсотдесятимиллиметровым не прошибешь. Подвальный этаж тут был, и живет

здесь ровно двадцать три года управдомом Иван

Захарыч Анисимов. Только в неудачный момент ты пришел - он отправился в

город за красной материей. Нам надо писать лозунги к празднику, а материи

нет. Но у него в городе знакомства - достанет! Захарыч наш чего хочешь

достанет, таких управдомов и на Невском проспекте нет... Оглядись

хорошенечко - на его мебели и мы живем. Диван этот, комод, стол, в который

ты локти уставил, - все это, брат, его собственное, нажитое трудом. В этой я

обитаю, а его комнату посмотреть хочешь?.. Да-да... У него своя отдельная

комната! Здесь же квартира была, это мы недавно сверху землю насыпали, а

когда я здесь поселился, так над нами еще этажа полтора торчало - вот был

ориентир!.. Теперь сверху, сам видел, гладко. Только то, что под землей, и

осталось!.. А всетаки Захарыч мой как был управдомом, так и поныне в той же

должности. Жалко, ты не застал его, один вид чего стоит - длинный, худой,

жилистый, лицо, знаешь, серьезное, сосредоточенное, как у заядлого рыболова.

Впрочем, рыбу тут негде ловить. Пруд, правда, был, караси плавали, а только

в сорок втором пришлось засыпать нам этот пруд, уж очень

припахивало -гитлеровцев там, наверно, сотни четыре лежит. Нынче вместо

пруда - земля бугром да воронки... И за этих гитлеровцев тоже надо спасибо

сказать Захарычу, это он так похозяйски с ними распорядился. Кабы не он...

Ну да потом расскажу, ногу тогда и оторвало ему. Теперь трудно старику

ходить здесь, ведь под пулями, а на деревяшкето как пригибаться? В тыл мы

пытались его отправить, да он ни в какую. "Не уйду, говорит, из своего дома,

хоть вы тут расстреляйте меня!" Мол, враг его из дому не мог выжить, а мы

посягаем... Что ж, возразить нам нечего, так и остался он. Хочешь взглянуть

на его бытье?

И, растворив передо мной белую квартирную дверь, Уваров ввел меня в

соседнюю комнату. Удивительно было мне увидеть ее: здесь все осталось на

своих местах, все не соответствовало месту, обстановке и времени. Это была

обыкновенная комната мирного городского жителя, за исключением лишь того,

что окно в ней заделано кирпичом, а в треснувшую кафельную печь воткнута

железная труба времянки. Никелированная кровать с постельным бельем,

затянутая кружевным покрывалом. Пузатый буфет с посудой, швейная машинка в

углу, на столике машинки, накрытом клеенкой, стояли самовар и примус.

Овальное зеркало в старинной раме, фотографии веером на стенах, розовый

абажур, свисающий с потолка, под абажуром гнездилась маленькая, от

автомобильной фары, лампочка с проводом, протянутым к постав, ленному в углу

аккумулятору.

- Это - дочка его, студентка педвуза, погибшая здесь в сорок первом, -

коснулся Уваров фотографии пышной хорошенькой девушки с теннисной ракеткой в

руках. - А это жена. Ее бомбой убило, когда "юнкере" снес угол третьего

этажа; о муже беспокоилась она (в тот момент муж за водой на пруд пошел),

взбежала на третий этаж, чтобы покликать его... А это он сам, -видишь? -

шляпу, как у Максима Горького, он носил, теперь небось в шлеме ходит.

Умное, с глубокими морщинами, худощавое лицо, типичное лицо старого

питерского пролетария-мастерового, глянуло на меня с выцветшей фотографии...

Я взмолился, потребовал, чтобы Уваров тут же рассказал мне о Захарыче

все. Уваров спросил дежурного: "Как там наверху, порядок?", отдал какие-то

приказания по поводу группы саперов, что ночью выйдут разминировать проходы

для разведчиков возле пруда, подписал и отправил какие-то донесения и,

усадив меня в плюшевое кресло, а себе взяв табурет, сказал:

- Ну слушай, коли так. Расскажу...

И под глухой гул рвущихся вокруг блиндажа снарядов и мин поведал мне

историю жизни Захарыча.

- М-да... Лет ему сейчас сорок девять. У нас он вольнонаемным

телефонистом числится, сам понимаешь, нет же в воинских частях такой

должности: управдом! И не он к нам в подразделение вступил, а правильней

сказать, подразделение наше к нему в дом вступило... В юности работал он

подмастерьем на заводе, потом электромонтер ром стал. В первую мировую войну

солдатом под Варшавой немца бил, там и надорвался, подтаскивая снаряды. В

шестнадцатом в Петербург вернулся демобилизованный начисто, как потерявший

трудоспособность. Жил он тогда в Нарвском районе, за Путиловским заводом.

Двадцать четвертого октября тысяча девятьсот семнадцатого года Захарыч стал

красногвардейцем, приняв участие в оцеплении красногвардейцами

кавалерийского училища на Обводном канале.

Он не был в партии. Не в партии он и сейчас, бог весть почему остался

непартийным; когда я спрашивал его, он добродушно улыбнулся: "Не поздно еще.

Думал, мало от меня проку... Зато дочь я растил комсомолкой, сам ей Ленина

вслух читал, как только понадеялся, что до понимания доросла!.. "

В девятнадцатом, когда на Петроград лез Юденич, Захарыч во имя защиты

родного города сжег свой собственный дом, - да, да, свой маленький

деревянный домик на Счастливой улице, той, что отстроилась за Путиловским.

Ты понимаешь, как это произошло?.. Наша артиллерия била по белым, но домики

Счастливой улицы мешали ей, скрывали вражеские рубежи. Тогда рабочие сами

решили убрать всю улицу, вынесли свои пожитки, а дома сожгли. С полным

сознанием долга сделал это и наш Захарыч. Артиллерия в тот раз выиграла бой.

Вот когда впервые Захарыч стал защитником города Ленина! А к зиме

девятнадцатого он поселился здесь, в этом доме, в бывшем, я хочу сказать,

этом доме, от которого остались сейчас только угловая комната, где мы

находимся, да еще три комнаты того же подвального этажа. Захарыч стал

управдомом. На третьем этаже жили с семьями два агронома, на втором -зубной

врач и пенсионер - какой-то престарелый гражданский моряк, весь первый этаж

занимала квартира профессора Наровчатого.

Об этот дом осенью сорок первого ударилась и разбилась волна

гитлеровского нашествия. Фашисты дошли до соседней комнаты, той, где в сорок

первом дочь Захарыча, Аннушка, залегла с пулеметом, стреляла до последнего

патрона и была убита в упор вбежавшими в комнату автоматчиками. А в эту

комнату гитлеровцы не вошли: из нее Захарыч через дверь швырнул штук десять

гранат - собрал их вокруг дома за несколько минут до вступления гитлеровцев

в березовую аллею. Запалы он взял у погибших бойцов морской пехоты.

Автоматчики полегли рядом с Аннушкой. Пулемет был разбит, но из вражеских

автоматов Захарыч отстреливался еще больше часа, пока подоспевшие

красноармейцы не отшвырнули врагов от дома.

Дальше нашей улицы гитлеровцы к Ленинграду не прошли, так и стала она

передним краем Ленинградского фронта, непреодолимым поныне. Не кто иной, как

Захарыч, не пожелавший никуда уйти из своего дома, прозвал ее Счастливой

улицей - в память той, о которой я рассказывал.

Дом стоял еще долго. Профессор эвакуировался. Зубной врач и один из

агрономов с семьями выехали еще раньше. За старым моряком под жутким

обстрелом приехала раз трехтонка, моряк отправил жену и детей, посадил в

кузов и второго агронома с семьей, сам уехать не пожелал. И остались жить в

доме трое: моряк да Захарыч со своей Прасковьей Федоровной. Кругом кипел

непрерывный бой, на поселок налетели бомбардировщики, везде занимались

пожары, трещали и падали деревья. Все дома были побиты снарядами, наши части

из развалин домов сооружали дзоты и доты, оборонялись от гитлеровцев. А

единственный каменный дом, уже не раз продырявленный минами и снарядами,

стоял, постепенно обнажаясь, потому что кварталы вокруг превращались в

пустырь. Но Захарыч никуда не хотел уходить из дома. Моряк теперь жил в его

подвальной квартире. Возле дома похоронил Захарыч свою дочь Аннушку. Рядом с

нею похоронил Прасковью Федоровну, разыскав ее тело под развалинами

рухнувших от фашистской фугаски этажей. Старый моряк устроил на остове

кирпичной стены наблюдательный пункт - у него была подзорная труба, и

какой-то мальчик бегал от него с донесениями к артиллеристам. Гитлеровцы

взялись раздолбать этот дом до конца, вгоняли в него снаряд за снарядом.

Моряк был убит на своем посту. Захарыч никуда не пошел, Захарыч наотрез

отказался уйти из дома, когда командир стоявшей здесь части хотел было

удалить его силой. Крепко поругался тогда с командиром Захарыч, заявил, что

он здесь хозяин, потому что он управдом, потому что он не пустил гитлеровцев

дальше этого дома и потому что рядом с домом - родные ему могилы... Раз

ночью фашисты предприняли попытку широкого наступления на этом участке

фронта. Захарыч пошел вместе с бойцами в контратаку. Когда все командиры

пали в бою и рота замешкалась, Захарыч крикнул: "Ребята, здесь командую я!

Не бывать в этом доме немцу!.. Ленинградцы, сынки, вперед!" И на пруду, что

ныне засыпан, гитлеровцев в ту морозную, метельную ночь полегло больше

четырехсот. А Захарычу в ту ночь вражеской миной оторвало ногу. Когда он

вернулся из госпиталя, здесь с моим подразделением уже находился я... Завтра

Захарыч явится из города, разукрасит все наши блиндажи лозунгами, и вместе

мы будем встречать годовщину нашего Октября. Оставайся, мы знатно

отпразднуем этот день! Сказать по секрету, мои подрывники одну штуку готовят

для гитлеровцев, в общем, иллюминация тут будет хорошая! Останешься?

Но как ни хотелось мне повидать Захарыча, служебные обязанности

заставляли меня с рассветом вернуться в Ленинград. Я ночевал в той комнате,

на дверных косяках которой капитан Уваров показал мне следы пуль, выпущенных

два года назад пылкой хорошенькой Аннушкой, не пожалевшей своей жизни для

защиты родного города.

Когда наши войска, громя гитлеровцев, уйдут от Ленинграда далеко-далеко

вперед, этот разрушенный дом надо будет сохранить в его нынешнем

виде -превратить его в памятник обороны города, в дорогой сердцам

ленинградцев музей...

Срок приближается

5 ноября

Вчера по радио, а сегодня в газете "На страже Родины" опубликованы

"Итоги летней кампании Красной Армии" (с 5 июля по 5 ноября). Огромное и

радостное сообщение, с перечислением блистательных наших побед, начиная от

наступления после разгрома немцев на линии Орел - Курск и на линии

Курск -Белгород... Взятие Харькова, освобождение побережья Азовского моря,

удар на Смоленском и Рославльском направлениях, форсирование Днепра и

освобождение всей Левобережной Украины. Наступая на фронте в две тысячи

километров, Красная Армия продвинулась на запад где на триста, а где и на

четыреста пятьдесят километров.

Сегодня провел несколько часов на батарее тонкоствольных зенитных

орудий, врытой в маленький сквер против Исаакиевского собора, рядом с

превращенным в холм Медным Всадником. Здесь все - история Революции:

восстание декабристов, алые знамена первых дней Октября. По этому скверу

проходил Ленин...

Когда ранним утром письмоносец принес газеты, бойцы и офицеры, выйдя из

блиндажа, построились против грядок огорода, торжественно слушали сообщение.

Потом

обсуждали его, - та же печка-времянка, шуршащая жарким огнем в

блиндаже, какие везде на переднем крае, те же полевые телефоны, та же

надежность бревенчатых накатов, засыпанных ленинградской землей. И вокруг

них, исчезнув из поля зрения за валами котлована, - прекрасный

архитектурный, всему миру известный ансамбль.

Лейтенант Рязанцев, держа в руке свежепахнущую типографской краской

газету, говорит о прочитанном перед строем. Сидящие на скамьях бойцы слушают

с необычайным вниманием, их лица суровы, и только по живости веселых глаз

можно угадать, что думает и чувствует каждый. Среди них есть воронежцы,

москвичи, украинцы, смоляне.

- Знаете ли вы, товарищи, что означают эти великолепные цифры? -говорит

круглолицый, здоровый красноармеец Андрей Шутко. - Семнадцать тысяч

потерянных немцами орудий - это сотни сохраненных Красной Армией жизней

наших советских людей, наших женщин, детей. Десять тысяч самолетов, которых

лишился враг, - это спокойствие, возвращенное Красной Армией сотням наших

городов! Больше пятнадцати тысяч разметенных немецких танков - это десятки

тысяч гектаров земли, на которых мы опять будем выращивать хлеб!..

Выступает прибористка-красноармеец Соловьева, подобранная на улице в

состоянии крайнего истощения, а теперь здоровая и веселая женщина. Выступает

младший лейтенант Щукин, говорит о том, что готовность орудий батареи к

мгновенному открытию огня сбережет и людей и культурные ценности

Ленинграда...

Только вчера мы были очевидцами убийства снарядами наших детей и

женщин - здесь, на набережной Невы!.. Я делаю все зависящее от моих сил и

знаний, чтобы таких убийств не было!

А я, - уверенно говорит командир орудия младший сержант

Кузнецов, -торжественно обещаю: первый же вражеский самолет, летящий над

моим орудием, будет сбит!..

Горячая беседа на полуслове оборвана трелью звонка.

- Воздушная тревога! - кричит командир батареи капитан Ибатуллин. -По

местам!

Блиндаж мгновенно пустеет. Меньше чем через полминуты тонкие стволы

орудий поднимаются к облачному серому небу. Разносится голос командира:

- Поверить передачу! Поиск!

Но хищник не решился вынырнуть из облаков. Гул мотора стихает. Отбой!..

25 ноября

Вчера в Союзе писателей состоялась встреча с делегацией Киргизии

(первая делегация приезжала в начале прошлого года, привезла голодающим

ленинградцам продовольствие, так же как приезжали тогда и делегации

Таджикистана и других республик).

Вечером в городе, как и всегда, была абсолютная тьма, на расстоянии

вытянутой руки ничего не видно. Только мгновениями небо озаряется

вспышками - ухают разрывы немецких снарядов. Два длинных автомобиля

остановились у Дома Маяковского, из машин выходят гости в восточных халатах

и в барашковых шапках. Эти гости привезли - уже прямиком в Ленинград -

эшелон с продовольствием и промышленными товарами.

В зале клуба яркий электрический свет, жарко натоплены печи. В составе

делегации народный поэт Киргизии Алымкул Усенбаев... От ленинградских

писателей с приветственными речами выступали Н. Тихонов, Б. Лихарев и я.

Седой худощавый подполковник Николай Тихонов называет гостям имена

киргизов-воинов Ленинградского фронта и таких, прославленных на других

фронтах, богатырей, как Герой Советского Союза Чолпонбай Тулебердыев,

закрывший своим телом амбразуру вражеского пулеметного дзота.

Алымкул Усенбаев заканчивает вечер своими, посвященными Ленинграду

песнями, с превосходным мастерством и изяществом аккомпанируя себе на

трехструнном когызе.

Из ярко освещенного зала, провожая гостей, выходим в темную ночь,

свистящую снежную вьюгу. Два длинных автомобиля, отъезжая, растворяются в

непроглядной тьме.

А потом мы с Тихоновым и Лихаревым шагаем в той же тьме по набережной

Невы, и мокрая пурга хлещет нам в лица, и мы разговариваем о нашей армии, о

Киргизии, и о Ставском - близком нам писателе, храбром

человеке, о котором в этот вечер, к нашей грусти, узнали, что он погиб

где-то под Невелем на фронте.

1 декабря

Весь день сегодня состояние тревожное. Получил из Москвы телеграмму от

29-го: "Был сильный сердечный припадок положили в госпиталь на две недели

точный адрес сообщу целую Лукницкий... "

Отец мой не такой человек, чтоб посылать подобную телеграмму без очень

серьезных оснований. И подпись "Лукницкий" говорит о том, что посылал ее не

сам, - значит, лежит.

За отца я боюсь: ведь ему 68 лет!

5 декабря

Город по-прежнему под обстрелом, сегодня с утра - обстрел района, в

котором живу.

6 декабря

ТАСС на мои просьбы навести справки об отце не ответил мне, до сих пор

молчит. Вчера наконец первое, более или менее успокаивающее

известие -телеграмма от родственников: у отца инфаркт, но состояние

улучшается. Однако от самого отца вестей нет.

В городе уже дней пять подряд новая волна неистовых обстрелов. Обстрел

моего района начинается ежедневно с девяти-десяти утра и длится до вечера.

Сегодня снаряд попал в дом напротив моих окон - в жилой дом Малого театра.

Стекла в двух комнатах моей квартиры опять выбиты.

С Лихаревым сегодня "гулял" по городу. Снаряды рвались поблизости,

особенно когда мы шли по Кирочной; рвались вообще всюду, весь день. Вчера

снаряд упал на Невском, против Книжной лавки писателей, осколком убита

стенографистка Радиокомитета. Окна лавки выбиты, повешено было объявление:

"Все благополучно, все ушли домой". В субботу снаряд попал в трамвай на

Невском, разбиты оба вагона, полные людей, - кровавое месиво. В числе

убитых - группа врачей, ехавших вместе в трамвае. Тут же разбита автомашина.

Много крупнокалиберных снарядов легло невдалеке от дома, в котором живу.

Снаряды попали также в мебельный магазин на

Невском, в столовую на Невском, в трибуны на площади Урицкого. Трещали

дома, разрывы хлопали над головой.

Только что, пока писал это, прозвучало по радио сообщение о конференции

трех держав и коммюнике о декларации, подписанной 1 декабря в Тегеране

Сталиным, Рузвельтом, Черчиллем. Это единственное для меня радостное событие

за неделю. Воспринимаю его как личную радость.

С каждым днем все ближе надвигается срок решительного наступления на

Ленинградском фронте, когда я должен буду находиться на передовых позициях.

Для этого наступления все готово. Ждем только морозов, которые сковали бы

почву, сделали бы ее проходимой для танков и тяжелой артиллерии. Об этом все

говорят почти открыто. Уверенность в успехе на этот раз у всех полная.

Архитектурное наступление

17 декабря

Три раза (29 ноября, 4 и 7 декабря) я был в Архитектурно-плановом

управлении. Теперь оно преобразовано в Проектно-планировочное управление

Ленгорсовета. Беседовал с начальником АПУ инженером-строителем М. В.

Морозовым, с его заместителем Наумовым, участвовал в совещаниях, на которых

высказывались лучшие архитекторы города - Н. В. Баранов, И. И. Фомин, Б. Р.

Губаненко, О. И. Гурьев, А. С. Гинсберг, В. А. Каменский, Серебровский, М.

В. Морозов и другие.

Еще обстреливают Ленинград из дальнобойных орудий гитлеровские

мерзавцы. Еще рушатся дома, гибнут люди, еще не снята блокада. Но

ленинградцы уже не ограничиваются подсчетом жертв и ущерба, нанесенного и

наносимого городу. В Ленинграде архитекторы и строители управления и шести

районных проектных мастерских сделали проекты восстановления разрушенных

объектов города и полной реконструкции его, превращения его, по сути, в

новый, еще более прекрасный город. В Ленинграде будут не только улучшены все

исторические ансамбли (и главным образом те из них, которые складывались во

второй половине XIX века, в условиях капитализма, приводившего к различным

ненормальностям и несообразностям - например, к противоречиям в облике

центра и окраин), но и созданы новые, соответствующие требованиям

социалистической революции, коммунизма, при котором ленинградцы, как и вся

страна, будут жить!..

Общее руководство проектированием нового Ленинграда возложено на

главного архитектора города Н. В. Баранова. Его инициатива, энергия и

организаторские способности сплотили людей, начавших в условиях блокады

грандиозное, дерзкое "архитектурное наступление" на все, что мешает

городу-победителю гордиться своими удобствами, своим стилем и красотой.

"... Мы все знаем, какое место занимает Ленинград в Союзе, какое

исключительное значение он имеет и какие исключительные сокровища для

дальнейшей социалистической стройки находятся в нашем городе. Именно поэтому

обязанностью нашей организации является с особым вниманием, с особой

исключительной настойчивостью заняться вопросами усиления мощи нашей Красной

Армии, нашего флота... " Так учил Сергей Миронович Киров, эти его слова

опубликованы в "Ленинградской правде" 1 декабря 1942 года.

Мы повторяем их и сейчас, в кировские дни, отмечаемые всем населением

Ленинграда...

Мы помним о прославившемся в боях 1941 года Ленинградском пехотном

училище имени Кирова. О давшем Родине десятки героев танковом соединении,

носящем имя Кирова. Кировцы бесстрашно таранили вражеские танки. Кировец

Калабанов один, вступив в единоборство с сорока двумя немецкими танками,

поразил их. Этот подвиг стал легендарным. Мы помним об удивительных делах

Кировского завода, выпускавшего танки и ремонтировавшего их так, что прямо

из цехов они шли в бой. Кировский завод еще и сейчас - на самом переднем

крае обороны города. Имя С. М. Кирова носит красивейший проспект, по

которому шло в бой народное ополчение и который сейчас - часть главной

магистрали между северными и южными передовыми позициями города. Мы любим

наш крейсер "Киров", бьющий по немцам главным калибром своих орудий... С. М.

Киров сделал многое для выражения облика города, для его промышленности,

которая помогла отстоять город в наши дни. По инициативе Кирова на Ижорском

заводе построен первый блюминг, создан первенец тракторостроения -тракторный

цех завода "Красный путиловец"; строились совершенные конструкции машин,

станков, оптических приборов;

в металлических цехах вырабатывалась высококачественная сталь; на

верфях строились корабли, какие сейчас ведут по врагу огонь.

Многое в городе разрушено. Но все будет не только восстановлено, но и

сделано лучше, чем было. Разовьется, вырастет, новый облик приобретет город!

На улице Росси, в кабинете, выходящем глухо занавешенными окнами во

двор, вместе с архитекторами, склоненными над огромными планами, схемами и

чертежами, не обращая, как и все, никакого внимания на свист и гулкие

разрывы снарядов, ломавших крыши где-то неподалеку, я знакомился с уже

разработанными и еще разрабатываемыми проектами... Что - в них?

Конечно, прежде всего - ликвидация последствий разрушений, в

архитектурной форме. Установка на прежние места зарытых в землю, обновление

заделанных в земляные футляры и восстановление исковерканных памятников

искусства. На тридцати главных магистралях города - остекление домов,

заделка пробоин, очистка и озеленение разрывов, образовавшихся между домами.

Реставрация фасадов и окраска Невского, Литейного, Владимирского,

Загородного, Садовой, Кировского проспекта, площади Урицкого,

Адмиралтейского проезда, Советского проспекта (которому будет возвращено

название: Суворовский. Исторические названия будут возвращены многим

проспектам, улицам, площадям Ленинграда). Все это - в плане 1944 года.

Острова, занимающие двадцать восемь гектаров, включатся в новый

общегородской парк, который охватит двести восемьдесят гектаров площади. Он

протянется на восемь километров от восстановленного стадиона Ленина, через

расчищенный Петровский остров к Петропавловской крепости. Другие зеленые

массивы будут созданы во всех частях города, в частности вдоль Суворовского

проспекта, до Смольного - там с будущего года на месте разрушенных начнется

строительство новых зданий. Вокруг Смольного будет создан новый

архитектурный ансамбль, с прямым въездом на Охтенский мост (уже сейчас

началась ломка деревянных зданий, укладывается трамвайная ветка).

Разрабатывается проект "поворота Ленинграда лицом к морю", создания

морского пассажирского вокзала, которого до сих пор вообще не было;

преобразования всей ныне хаотической прибрежной зоны - Гавани, острова

Декабристов и пр. - в великолепный "фасад города", с большими

дноуглубительными работами на мелководье Финского залива, и реконструкция

Торгового порта. Проект восстановления Петергофа и Пушкина. Включение в

ансамбли заводов и новых предприятий. Реконструкция Международного

проспекта, с упразднением безобразного Клинского рынка (архитектор

Каменский). Преобразование Мытнинской набережной, территории за

Артиллерийским музеем, территории Петропавловской крепости и ее обводов.

Реконструкция территории вокруг Инженерного замка, с созданием прямых

проходов от него к Невскому. Полное разрешение архитектурного ансамбля между

Варшавским и Балтийским вокзалами. Вывод больших жилых и парковых массивов

далеко на юг. А Сестрорецк и значительная часть Карельского перешейка,

откуда нынче из своих железобетонных дотов ведут по нашему городу огонь

финны, будут превращены в курортную зону, где вырастут сотни санаториев и

домов отдыха...

И многое, многое другое проектируется сейчас!

Особенно энергично работает архитектурно-планировочная мастерская,

руководимая О. И. Гурьевым, в которой проект совместно с Гурьевым делает

архитектор Надежда Георгиевна Агеева...

Уже было много конкурсов. Еще не все варианты утверждены. Еще идут

горячие обсуждения и споры. Но работа кипит. Трудно! Не хватает кадров

(Академия архитектуры в этом деле не принимает участия). Пока из Москвы и

других городов приехали единичные архитекторы, на местах еще много рогаток.

Еще только ожидается прибытие первой партии - двенадцати человек:

архитекторов, инженеров, геодезистов. Но уже намечено создать трест

геодезических съемок и инженерных изысканий...

Все пока делается руками и энтузиазмом ленинградцев-блокадников.

Но и у руководителя всех работ - главного архитектора города Николая

Варфоломеевича Баранова, и у каждого участника этих работ энтузиазма

хватает!..

Такова наша вера в будущее. Таково, кажущееся в условиях блокады

фантастическим, архитектурное наступление наше на осаждающих Ленинград

гитлеровцев!

Скоро блокады не будет!.. Фантастические мечты будут претворены в

действительность!

Что это?

23 декабря

Сегодня ленинградцы были взбудоражены раскатистым, мощным гулом нашей

сильной артиллерийской стрельбы, доносившимся со стороны Красного Села.

Вначале редкий, огонь сменился артиллерийской непрерывной артподготовкой.

Затем загрохотала и немецкая артиллерия - там, на фронте...

Неужели началось?..

Но в редакции "На страже Родины" и в штабе фронта все как будто

спокойно. Нет обычной в таких случаях спешки...

Что это?[ 1]

[1] "... Фронт на Ораниенбаумском участке, Красносельском, Ульяновском

и Мгинском направлениях тянулся на расстоянии свыше 170 километров. "На

каком же из этих участков советское командование предпримет штурм "северного

вала"?" - вот вопрос, который не на шутку тревожил гитлеровцев. Они усиленно

ведут разведывательные поиски. Демонстрацией перехода в наступление и ложной

артиллерийской подготовкой противник провоцировал нас на открытие огня. Но

мы не поддавались на провокации. Врагу отвечала все та же артиллерия. Не

менялась нами и интенсивность ведения огня. Массированные же огневые удары

нашей артиллерии, непрерывные действия разведгрупп были на Красносельском

направлении обычным явлением. Пользуясь этим установившимся режимом,

артиллерия фронта сама могла провести ряд разведывательных огневых операций.

К началу наступления было очень важно знать истинное расположение

артиллерийских батарей противника. За это время могла произойти смена

огневых позиций, могли появиться новые батареи. Нужно было заставить

противника открыть огонь.

По разведывательным данным, которые имело наше командование, немцы

ждали нашего наступления. Что ж, будем наступать!

23 декабря 1943 года