Book: Серебряная корона



Серебряная корона

Анна Янсон

Серебряная корона

Небольшая оговорка.

Наука может лишь строить предположения в ожидании новых открытий. Это — мое толкование тех странных явлений, что происходят в Кнюсторпе и на торфянике Мартебу. А если я где и погрешила против общепринятых истин, то лишь для того, чтобы сделать истину еще убедительней.

С пожеланием приятного чтения,

Анна Янсон

Мечтатель, глупец, что за дар принесла

фея к твоей колыбели?

Все, чем горе палит дотла,

все, чем клеймит людская хула,

все, что глупцы напели,

все, чем морочил звездный свет,

все, чего и на свете нет,

ты под глухой колокольный бой

в венок гробовой увяжешь

и все свое заберешь с собой

и спать спокойно ляжешь.[1]

Нильс Ферлин. Из сборника «Песни плясуна смерти»

Глава 1

Если бы по телевизору в тот субботний вечер показывали что-нибудь про любовь, Мону Якобсон не обвинили бы в пособничестве в убийстве. Да и змея ее тогда бы не укусила. Мона шагнула из дому в летние сумерки, застегнула голубую вязаную кофту и несколько раз глубоко вздохнула. Снаружи оказалось холоднее, чем она предполагала, выглядывая в сад из кухонного окна. По беленой стене к черепичной крыше тянулись плетистые желто-красные розы. На клумбах понурили уже ржавые головки пионы, недолговечные цветы начала лета. Надо бы прополоть клубничные грядки, да и дорожка, посыпанная гравием, почти заросла, ну да уж пусть все будет как есть. Многое пришлось отложить, у нее просто не было теперь сил. Медленно, неотвратимо текло время, круг за кругом проворачивалась по клумбе черная тень от солнечных часов. Каждый день имел свою тяжесть, свою муку. Сегодня Мона по крайней мере развесила белье. На ветру качались серо-белые простыни, протертые посередине. Это ночи беспокойного сна оставили свой след. Ветер невидимой рукой дергал и рвал простыни, звал их навстречу приключениям, на танец в ночные луга. Но крепкие прищепки, как обычно, не пускали их, не позволяли нарушить извечный, прекрасный в своей скуке порядок. И все же в воздухе веяло томлением, это точно, томлением и чувственностью. Может быть, от аромата роз, струящегося по саду, или от берегового бриза, беззастенчиво ласкающего ее голые загорелые бедра, ласково гладящего волосы, так что мурашки бегут по коже от этих прикосновений. Однако сейчас она и представить не могла, куда заведет ее это томление сегодня вечером.

Гравийная дорожка бежала вниз к морю между полями ржи и рапса. По их краям теснились маки, ромашки, колокольчики. Припорошенные меловой пылью, они казались бархатными в лучах вечернего солнца. Полные сладострастные губы львиного зева скрывали пьянящий нектар.

Пожалуй, если у томления есть запах, то это — смесь запаха чабреца после дождя, полевых цветов и морской соли. Так пахло, когда он в первый раз овладел ею на траве у моря, между старым заброшенным сараем и каменной стеной, — осторожно, дерзко и беззаконно. Он называл ее Синеглазкой, потому что глаза у нее были большие, голубые и круглые, как цветок цикория. Она была тогда совсем юной, а его слова звучали красиво и непривычно. Его слова пленили ее, они словно уже гладили ее кожу задолго до того, как ее коснулись его руки. От них в ее глазах появился блеск, а в теле — томление. Ночной воздух, холодивший пылающую кожу Поцелуи, перед которыми нельзя было устоять и которые неизбежно заводили все дальше. Его рука, что целеустремленно расстегивала платье и скользила все ниже. Опытные пальцы, знающие, что искать. Выпавшая роса. Ее «нет», подразумевающее «да». Она заметила его брюки, небрежно брошенные на камень на пригорке. «Надо быть осторожнее» — мимолетная мысль, утонувшая в нахлынувшем желании. Неясные черты его лица над ней, скрытые тенью. Боль мешалась с наслаждением. И его расслабленная тяжесть, и влажный холод, растекающийся по телу…

Он отодвинулся было от нее, когда кто-то крикнул сверху, с дороги. Отец? Они снова тесно прижались друг к другу. «Тихо!» — сказал он, и его рука застыла на ее теле. Слух обострился до крайности. Шаги приближаются? Она чувствовала кожей биение его сердца и боялась дышать. Опять голос, отцовский. Теперь более суровый. Она заплакала от страха. В тихом отчаянии отправилась искать свои трусы среди ромашек и колокольчиков. На платье было пятно крови. Голос отца стих вместе с шуршанием велосипедных колес по гравию. Она быстро застирала подол платья в море, в белой лунной дорожке, и побежала домой; уже была ночь. Доносившаяся из Юпвика танцевальная музыка медленно затихала. Дома входная дверь была заперта, но Мона нашла запасной ключ на старом месте, на притолоке старой прачечной. Лестница скрипнула, когда Мона, полная раскаяния, пробиралась к себе в комнату. Когда отец открыл дверь, она уже неподвижно и испуганно лежала под одеялом, стараясь, чтобы глаза под тонкими веками не бегали, а дыхание успокоилось. Она молила Бога, чтобы отец не увидел платья, не прикоснулся к мокрому подолу. В тот раз ей повезло. Оно высохло на спинке стула в ее комнате. Когда утреннее солнце осветило обои в цветочек, никаких следов этой ночи не осталось.

Это была не последняя их встреча на лугу, нет, далеко не последняя. В собственном любовном томлении она обожествляла своего легкомысленного возлюбленного, в его присутствии все делалось возможным. Под его руками она превращалась в одну из тех, кому завидуют, из тех, кто находится по другую сторону границы, в одну из тех, что достойны. Большего ей тогда и не надо было.


Если бы тоска по тому, бывшему когда-то, не охватила ее в ту летнюю ночь с такой силой, она бы не стала свидетельницей убийства. Но желание снова увидеть место, где они любили друг друга, заставило ее поторопиться вниз к берегу. Когда она увидела море за серыми рыбачьими сараями, то заметила черный силуэт мужчины у воды. Она заслонила рукой глаза от солнца, прищурилась. Бриз сдул волосы ей на лицо, прядка защекотала нос. Движения рыбака были обычными, узнаваемыми; он оставил лодку и, широко расставляя ноги, пошел враскачку к берегу с тяжелым оцинкованным тазом в руках. Наверняка салака, вряд ли что-то другое. Иногда бывала и камбала, хотя редко. Это ее муж, Вильхельм. Он остановился у гравийной дорожки, поставил таз на землю, достал из кармана трубку и выколотил о каблук. Мона как раз собиралась его окликнуть, но услышала, что он с кем-то поздоровался. Вильхельм приветственно дернул головой, козырек фуражки качнулся, словно гусиный клюв.

Мона осталась стоять в тени. Ветер пробирал до костей сквозь кофту и платье. Она слышала разговор на повышенных тонах, но говорящих уже не видела. Голоса звучали тише, невнятнее, но ярость явно нарастала. Мона прижалась щекой к стене рыбацкого домика, замирая от страха. Зачем она сюда пришла? Дверь сарая снова хлопнула. От слов, выплеснувшихся наружу, задрожал воздух. Голоса приблизились, и в этот момент она, напуганная до тошноты, поняла, что сейчас может произойти. Рыбацкий поселок был пуст, туристы разошлись по своим гостиницам или гуляли по ночному Висбю. Никого не было, кроме женщины, пригнувшейся под окном, двух мужчин, алчности и смерти.

Мону окутала темнота, когда вечернее солнце опустилось в море, оставив только узкую золотую полоску у горизонта. Утихли чайки. Улеглись волны. Тогда в доме зажглась керосиновая лампа, пламя помигало и замерло. Мужчины встали друг против друга. Они были одного роста. И смотрели друг на друга в упор, каждый прикидывал силу противника. Играли желваки, глаза сузились. Теперь оба медленно пошли по кругу, расставив и слегка согнутые локти. Она видела такое и раньше и знала, что вмешиваться смысла не было. Словно коты, когда они дерутся, превратившись в клубок из когтей и зубов, — разумнее держаться от них подальше.

— Что уставился на меня, как идиот, черт тебя дери?

Она увидела, как пальцы Вильхельма вцепились в горло тому, другому. Тот ответил неожиданным ударом, и пальцы Вильхельма разжались.

— Ты за все ответишь! Ты хоть понимаешь, что наделал? — Шипение было слышно через окно не хуже чем гневные выкрики.

— Кто бы говорил! — Вильхельм замахнулся печной железной вилкой, выхватив ее из корзины с дровами.

Следующий миг Мона пропустила. Раздался сильный удар. Вильхельм зашатался и упал на пол. Стало тихо. Она выпрямилась не раздумывая и увидела его, сложившегося вдвое на половике. Новый удар кочергой отбросил его седую голову набок.

Кажется, она закричала. Потом она этого уже точно припомнить не могла, все произошло слишком быстро. Крик внутри ее был такой оглушительный, что, наверное, она все же выпустила его наружу. Ей бы бежать, но ноги отказали. Теперь она стала соучастницей преступления.

Они вместе смотрели, как круглое красное лицо Вильхельма бледнеет, как жизнь покидает его. Они наблюдали не шевелясь. Так странно и нелепо видеть, как жизнь уходит из человеческого, такого знакомого тела! Ведь он только что разговаривал, двигал руками. По роду своей работы Мона столько раз видела смерть — в качестве неизбежной части жизни, иногда в качестве освободителя, но — никогда в таком обличье.

— Я не хотел убивать его! — Он поднял ее лицо ладонями и увидел собственный страх, отразившийся в ее глазах. Она не ответила, и он потряс ее за плечи. Она сглотнула и попыталась что-нибудь сказать. Но мысли словно распухли и не умещались в слова.

— Нет, — шептала она. — Нет.

Единственная ее мысль замерла, как маятник часов в спальне того, кто умер. Это снилось ей часто. Тот, у кого сила, управляет временем. Орудие убийства оказалось в ее руке. Выкинь кочергу в воду, сказал он. Если бы она посмела, то пошла бы в темноте на причал, но ноги ее не слушались. Она осталась одна на дворе среди рыбацких сетей, дрожащая тень под огромным звездным небом. У стены домика стоял велосипед Ансельма. Под сиденьем висел ящик с инструментами. Она запихнула кочергу туда и крепко затянула ремень. Как раз влезла. Ее руки действовали сами по себе. А он вышел, взял велосипед и поехал к дому, забрать «опель» Вильхельма, она и сообразить ничего не успела. Наверное, она должна была сказать, что сделала с кочергой, но не решилась. Ярость сквозила в каждом его движении.

Потом Мона безвольно тащила тяжелое тело за ноги по темному двору. Она спотыкалась о кусты засохшего бурьяна и чувствовала, как руки немеют под тяжестью толстых ног мертвеца. Бедра саднило от его сапог. Шаг за шагом они царапали и натирали ей кожу через одежду. Во рту ощущался металлический привкус. Мужчина, тот, у кого была сила, шел впереди и тащил мертвого под мышки. У дороги они остановились и закинули тяжелую ношу в багажник машины убитого.

— Ты поведешь, — сказал он и лег на пол сзади.

Тело подчинялось ей как автомат, правая рука включила передачу. Левая дрожала на руле, как и все тело — от холода, поднимающегося изнутри.

Выехав из Эксты, они направились дальше вдоль берега в сторону города. Не только страх и паралич воли делали ее соучастницей преступления, но еще и любовь. И тем не менее Мона не переставала удивляться, что ее спутник принял все как должное, ни на миг не усомнился, что она разделит с ним вину.


Она плохо видела в темноте. Очки остались дома, на телепрограмме около пульта дистанционного управления и пустого пакета из-под конфет, в той, другой жизни, когда еще ничего не произошло. Во рту еще чувствовался солоноватый вкус лакричных леденцов. Когда она вернется домой, в ту же комнату, все будет как прежде и в то же время существенно иным. Она сама резко изменилась, пройдя этот ужас. Если бы по телевизору шел хороший фильм, она не пошла бы к берегу. И теперь лежала бы в постели, заведя будильник и выключив свет. Самое странное было то, что она еще и чувствовала дрожь вожделения, жар между ног, как в тот раз, когда она стояла на краю канавы и смотрела на львиный зев.

Точно вчера! Как странно! Тогдашние любовные свидания закончились тем, что их обнаружили, а значит, позором; почему же они вновь так влекут? И именно сейчас, в темноте машины, под тяжестью страха и вины — непостижимо! Сколько этого выпало ей в жизни — страха и вины! Иногда их удавалось заглушить, но только на время. С течением времени они срослись с ней в одно целое, как сиамские близнецы, у которых одно сердце на двоих.

Страх и вина. Отец ударил ее по щеке, бил, крепко схватив за волосы, головой о спинку кровати, пока она не лишилась чувств. «Засранка, ты залезла в мой кошелек!» Да, это правда. Последние ириски отдавали во рту страхом. Последние две. Остальными она угостила других детей, чтобы они приняли ее в свои игры, позволили стать для них своей, пусть на время. Она не думала, что Ансельм обнаружит пропажу. Она брала оттуда иногда и понемножку. Теперь она пыталась увернуться от кислого запаха из его рта. От него несло перегаром. Его искаженные яростью черты прыгали перед глазами. «Стой прямо, когда я с тобой говорю. Смотри мне в глаза!» — орал Ансельм. Она заставила себя поднять подбородок, и в то же мгновение почувствовала, как по ногам течет что-то теплое. «Засранка, стоишь тут и еще писаешь! Я тебе покажу…» Тень встала между ними, — мать — и упала на пол от удара. Жалобный стон, плач, новый удар и подозрительный треск. И оглушительная тишина. Моне удалось отползти и спрятаться под каменной лестницей. Оттуда она слышала крики и удары, но не могла сдвинуться с места, не могла помочь матери, которая спасла ее. Больше всего мучило то, что сила духа изменила ей. Один гневный мужской окрик, и она мокрым пятном растеклась на полу. И так до сих пор. Она задумалась про тот куль в багажнике. А если Вильхельм не совсем мертв? А вдруг он набросится на нее, когда они откроют багажник? Нет, пульс у него на шее не прощупывался. Глаза закрылись. Хватило только двух ударов, один смертельный и другой для верности, на всю оставшуюся вечность…

Машина свернула на гравийную дорогу и остановилась в условленном месте. Она натянула резиновые перчатки, как и мужчина, чьей воле она подчинялась. При свете луны они протащили мертвого через перелаз в каменной изгороди и дальше по дорожке. На ней были тонкие сандалии, и она шагала с трудом, не попадая в такт. Мужчина впереди нечаянно отпустил еловую ветку, та хлестнула ее по лицу. Это было не больно. Мона лишь ощутила, что на ветке — молодые, еще мягкие шишки. Настоящую боль причинял страх. Просто удар веткой был последней каплей, и Мона ослепла от хлынувших слез. Он шикнул на нее, остановился, прислушался. Но слышались только обычные ночные звуки: ветер в вершинах деревьев, шорох каких-то зверушек в высокой траве, тихий плеск волн у берега. Она не слышала ничего, рыдая, и жаждала, чтобы мужчина обнял ее, но он, наверно, не мог. Тогда бы твердость и решимость изменили ему.

Они таскали камень за камнем и складывали поверх тела, пока те не скрыли мертвого от лунного света. И тут, уже потянувшись за последним камнем и шагнув вверх по каменному склону кургана, она ощутила жгучую боль в ноге. Именно эта боль впоследствии позволит изобличить ее и обвинить в пособничестве в убийстве. Слабый шипящий звук, едва слышимый, боль в ноге, шорох пытающегося освободиться чешуйчатого тела с зигзагообразным узором на спине. Мона наступила змее на хвост. Та вновь подняла головку и повернулась к ней. Обе неподвижно смотрели друг на друга. Вдруг тварь извернулась всем телом и пошла на нее, играя язычком. Мона наступила другой ногой и услышала, как головка змеи хрустнула между камнем и ее стертым каблуком, почувствовала, как змея перестала сопротивляться. Закричав, Мона бросилась прямо в кусты, закрывая лицо и пытаясь найти тропинку, в то время как увиденное снова и снова мелькало перед глазами. Серо-черные ветки путались под ногами, царапали их. Твердая ладонь, легшая ей на рот, заставила ее утихнуть. Он небрежно погладил Мону по волосам. Тогда она подняла руку и погладила его по щеке. Та была мокрой от пота.

— Я не хотел его убивать.

— Конечно, я знаю.

Он взял ее лицо обеими руками, долго смотрел ей в глаза, обдумывая решение.

— То, что я сейчас буду делать, тебе лучше не видеть. Жди меня в машине.

— Хорошо.

Она ни о чем не спрашивала. Не решалась, да и не хотела. Его лицо было таким жестким в лунном свете. Подбородок и крупный нос — белые, а под глазами — глубокие тени.

В свете луны блеснуло острое лезвие. Мона уловила это краем глаза, но заметить не заметила. Это правда. Потому что не желала знать, что он намерен делать.


С первыми лучами солнца он высадил ее у поворота на Эксту и поехал назад, чтобы доделать то, что собирался.



Глава 2

— «Параграф пятнадцатый. Если один человек нападет на другого и отрубит обе кисти или ступни либо выколет оба глаза и человек после того выживет, то плата за каждую помянутую часть тела — двенадцать марок серебра. Параграф шестнадцатый. Если нос отрублен и человек не может удержать слизь и сопли, то плата — двенадцать марок серебра. Параграф семнадцатый. Если язык будет отрезан… то плата — двенадцать марок серебра. Параграф восемнадцатый. Если мужчине повредят естество его, так что не сможет он иметь детей, то платить следует шесть марок серебра за каждое ятро… Если же они отрезаны купно с удом и он не может справлять нужду иначе чем сидя, как женщина, то плата — восемнадцать марок серебра». Так гласит Закон гутов. — Вега Крафт положила книгу «Гуталаг», свод средневековых готландских законов, на колени, шумно отпила кофе с блюдца, ловко держа его тремя пальцами, взяла в рот кусочек сахару и снова поднесла блюдце к губам. Ее густые белые волосы, стянутые в узел на затылке, качались в такт ее движениям.

— Н-да, приятного мало. — Инспектор уголовной полиции Мария Верн растерянно посмотрела на свою квартирную хозяйку и переглянулась с коллегой, Томасом Хартманом.

— Да уж какое там! Поглядишь, как они обращались друг с другом, и поймешь, почему Средневековье зовется мрачным. «Если выбьешь кому зуб, заплати за каждый по его цене». По-моему, звучит как правила игры в «Монополию», когда бросаешь кубик и дальше происходят неотвратимые события, скажем, ты поневоле отрезаешь кому-нибудь язык. Цена уже назначена, как на рынке. Читаешь такое и видишь, что цивилизация, по крайней мере, не стоит на месте; «Гуталаг» ведь был записан в середине четырнадцатого века. Я думаю, хорошо бы почитать вам этот закон перед тем, как пойдете патрулировать улицы. Остров Готланд — это крестьянская республика, с древних времен стремящаяся к своего рода автономии от Швеции… Берите еще печенья! Томас, ты не попробовал моих пончиков, пожалуйста, угощайся.

Инспектор уголовной полиции Томас Хартман послушно протянул руку к блюду со всяческой выпечкой и покосился на Марию. Наверно, он немного стеснялся своей тетки. Склонность Веги рассказывать ужасы была иногда утомительной, а уж если тетушка расходилась, ее было не остановить.

— Наш Клинт — прекрасный район, — сказала Мария, глядя на каприфоль и розы, вьющиеся по желтому заборчику, за которым тянулась улица Норра Мюр. Длинные плети роз свисали и над окном мансарды, которую она снимала этим летом. С противоположной стороны участок примыкал к знаменитой готландской крепостной стене, там, в тени этой серой каменной громады, разросся папоротник. По обе стороны маленького, посыпанного гравием дворика, где они сидели, стояли деревянные дома. Веге принадлежали оба; один она летом сдавала: нижний этаж — Хартману, верхний — семье Верн. Хартман как-то доверительно поведал Марии, что они с женой в последнее время посещают кое-каких родственников каждый по отдельности. Чтобы сохранить семью. Работая каждое лето пару недель на Готланде, Хартман ведь убивает двух мух одним ударом. Мария понимающе кивала. Дверь на кухню была открыта, там в тени лежал и шумно дышал, скрестив лапы, пудель, любимец Веги по кличке Чельвар.

— Прекрасный район, говоришь, ха-ха-ха! В давние времена здесь жили отбросы общества, подонки и сброд, бродяги. Здесь, в Клинте, свирепствовали блохи, вши и чахотка. Кроме того, тут жили палачи и живодеры. Это было средневековое гетто. Дома врастали в землю, думаю, от позора. Здесь мужчине с нормальным ростом было трудно пройти в дверь, требовалась доля смирения. Ты видела, как Томас наклонился, чтобы пройти? А теперь здесь жить престижно. Если пойти по улице Норра Мюр на север, то дойдешь до Разбойничьей горки, а там и до Виселичной горы с тремя каменными столбами. По-моему, вдохновляющая экскурсия для блюстителей закона. Простых крестьян, мужичье, вешали на Виселичной горе, благородным рубили головы на площади Клинт. Женщин жгли на костре, забивали камнями, хоронили живыми. Вешать их считалось неприличным: вдруг кто увидит, что у них под юбкой? На площади Клинт, мимо которой вы прошли по пути сюда и, наверно, заметили старую пожарную часть, когда-то находился Острог. Это был своего рода эшафот, где преступника заковывали в ошейник с цепью, били ремнем и выставляли на общее обозрение. И все же наказания в Висбю были довольно мягкими, смертная казнь случалась редко. Хочешь еще кофе и блинчик с шафраном, Мария? Джем из тутовых ягод? Наливай больше сливок, не стесняйся. Расслабься, бери от жизни все, ешь масло и сливки, носи удобные туфли и свободную одежду! Я ем, что хочу и когда хочу, и это должно быть вкусным! Мужики не собаки, на кости небось не бросаются! Надо, чтобы было за что подержаться, правильно, Томас? От масла и натуральных сливок кожа делается гладкой и нежной.

— Я как-то не задумывался, — дипломатично ответил Хартман. — Жена говорит, большинство самоубийств осуществляется ножом и вилкой. — Он пожалел о своих словах, едва их произнес. Но что сказано, то сказано.

— Питаться одним салатом, как твоя Марианна, — скучища! Это еда для кроликов. — Вега вызывающе посмотрела на Хартмана, и тот порадовался, что жены рядом нет. Подобные реплики ведут прямиком к холодной войне.

— Единственное, что меня действительно возмущает в «Гуталаге», — это параграф о приставании к женщине, — продолжала Вега, не услышав возражений. — Вот ведь черт! Когда читаешь это, то понимаешь: законы писались мужчинами, жирными самовлюбленными шовинистами. Тут и видно, чего стоит вся средневековая учтивость. Тонкий флер романтики фактически скрывал глубокое презрение к женщине; грех ведь пришел в мир через женщину, которая обманом дала мужчине яблоко. Видишь, Томас, надо поосторожнее с фруктами и овощами!

— Где это написано? — спросила Мария и тотчас поймала предостерегающий взгляд Хартмана. Вега поправила очки и подняла книгу повыше. Этот отрывок она знала наизусть.

— «Если ты взял ее за плечо, плати пять эртугов. Если взял за грудь, плати один эртуг. Взял ее за лодыжку, плати полмарки серебром. Взял ее за ногу между коленом и икрой, плати восемь эртугов. Если взял выше, тогда это срамная хватка, она называется хватка без ума и за нее никаких пеней не следует, ибо многие стерпят ее, коли до того дошло». Вот же сволочи! Все мужики такие, недаром я так замуж и не вышла. Работала всю жизнь в сауне и насмотрелась на них, знаю, что им нужно. Но ты-то замужем. — Вега посмотрела на Марию с высокомерным сочувствием. — Он небось попозже сюда подъедет, твой муж?

— Да, надеюсь, Кристер с детьми приедет сюда на той неделе. У него мать внезапно заболела, что-то с сердцем, поэтому они задержались в Кронвикене, иначе мы бы приехали сюда все вместе.

— Ну и как оно вам — работать в отпуске? — спросила Вега, переведя взгляд с Марии на Хартмана.

— У бедных выбора нет. Мы купили старый деревянный дом, на него все деньги уходят. Думаю, все, что могло там рухнуть, мы заменили, но денег на путешествия не осталось. Вот я и устроился на временную работу сюда, на Готланд, чтобы мои в это время могли тут отдохнуть.

— Теперь у нас аж четверо полицейских с материка. А остальные где живут?

— Арвидсон и Эк снимают дом где-то в Кнейппбюне, — сказал Хартман.

— Около виллы Пеппи Длинныйчулок? Что они там такого нашли, эти взрослые мужики?

— Там есть водяная горка.

— Ну, это объясняет дело. — Вега подняла очки на лоб, прищурилась от солнца и откинулась назад, так что скамейка затрещала. — А почему женщина пошла работать в полицию? — Она скрестила руки на груди, не сводя взгляда с лица Марии.

Томас Хартман заерзал. Раньше ему казалось, что снять дом у Веги, отцовской сестры, — это отличная идея. Теперь он был в этом уже не так уверен. Он забыл про теткину манеру резать правду-матку и любопытствовать без всяких церемоний. Сам-то он к ней с детства привык, но в присутствии Марии такие вещи выглядели иначе. Впрочем, теперь уж ничего не поделаешь.

Хартман счел своим долгом ответить за Марию:

— Должен сказать, что женщины становятся полицейскими по тем же причинам, что и мужчины: из чувства справедливости, из желания сделать что-то хорошее для других, принести пользу.

— За всех женщин не отвечу, но я решила, что стану полицмейстером, еще в девятом классе, — сказала Мария.

— И почему? — Вега замерла, не донеся блюдце до рта, и впервые улыбнулась. Эта женщина с материка при ближайшем рассмотрении все-таки ничего, хоть выговор у нее не больно-то чистый.

— Мы переехали в Упсалу, когда я была старшеклассницей. Представляете — новенькая, стеснительная, да еще и выговор странный, на взгляд девчонок в классе. Многие из них оказались довольно развитыми для своих лет, пили по выходным, втихую курили и гуляли с парнями. А я была как ребенок. Сначала меня просто не воспринимали, потом перешли к открытой травле. Да тут еще мама опубликовала несколько спорных статей. Она тогда была политической деятельницей, и ее взгляды не всем родителям моих одноклассников пришлись по вкусу. Я стала, так сказать, санкционированной жертвой. Если бы взрослого назвали так, как меня обзывали в школе, то это было бы преступление против чести и достоинства личности. Но у детей другой кодекс. Если взрослого запереть в подвале, то это — незаконное лишение свободы. Если взрослому жечь кожу сигаретами, а волосы зажигалкой, это называется умышленное истязание. А в случае детей это шалость. И я так и не пошла на выпускной вечер в девятом классе.

— Ты мне это никогда не рассказывала. — Хартман положил свою большую широкую ладонь на руку Марии, наклонился и посмотрел ей в глаза.

— Нет. Такое непросто рассказать. Однажды во втором полугодии на большой перемене я увидела, как они затащили в туалет мальчишку и заставили раздеться. Ровесника моего младшего брата. Они вынудили его самого стянуть штаны, и он плакал от стыда. Я разозлилась, и весь мой страх как рукой сняло. Я лупила их по ухмыляющимся рожам, пинала ногами и кричала. В слепой ярости я и учительнице врезала, когда она зашла узнать, в чем дело. «Не говори ничего», — шептал мне мальчик. Я поняла, что он боится. «Не говори ей». Моих родителей вызвали в школу. На следующий день со мной разбирался директор. Родители мальчика передали ему, что тот заболел.

— Ты рассказала своим родителям, через что тебе пришлось пройти?

— Нет, мне было стыдно, что я непопулярна в классе, что я хуже, чем им хотелось бы. А подделать мамину подпись под замечанием ничего не стоило. Тогда я и поняла, что никакой справедливости, никакого правового общества не будет, если мы сами за это не возьмемся.

Глава 3

— Мона! Мо-о-она-а! — Когда Мона выходила из машины, крик Ансельма разносился по всему двору. Живот сводило от страха. Она боязливо озиралась. Черт! Только бы его не услышали и не позвонили в полицию! Тихо, ну пожалуйста, замолчи! И с чего он вдруг проснулся? Он так орет, что пол-округи мог разбудить! Если бы она в свое время решилась! Вильхельм ведь хотел тогда отправить свекра в дом престарелых. Тебе решать, говорил он, это твой отец. Но как она могла осмелиться предложить такое родному отцу? Нет. И все осталось как есть. Теперь она проклинала свою трусость. Окно на втором этаже над лестницей было открыто настежь. В лунном свете она видела, как старик, лежа на животе, высунулся из окна, как кукушка из часов. «Мо-о-она-а!» Она перешагнула через разбитый цветочный горшок со сломанной геранью, через рассыпанную землю, распахнула наружную дверь, побежала вверх по лестнице, опрокинула бельевую корзину, споткнулась о белье и побежала дальше.

— Я здесь, отец. — От вони, ударившей в лицо, ее чуть не вырвало.

— Чего дверьми стучишь! Где тебя черти носят? — Он медленно отвернулся от окна, сполз на пол и уставился на Мону Слепыми, но обвиняющими глазами. — Я обделался. Где ты пропадала, дьявол тебя побери?

— Спала крепко. — Мона была рада, что он не может видеть ее лица. Она попыталась поднять его и посадить в инвалидное кресло, но почувствовала, что не справляется, а он даже не собирался ей помочь.

— Мне пришлось самому ползти к окну. Я чуть не выпал, когда забрался на него, еле удержался! Да, видно, зря, лучше мне было сдохнуть поскорее, пока еще было что оставить в наследство! Цветок грохнулся на крыльцо. Пусть лежит! Когда я зову, ты должна, черт побери, приходить!

— Лучше я тебя помою, пока ты на полу. — Мона потянулась за подушкой и положила ее старику под голову. Постель насквозь промокла от испражнений. Он ни за что не хотел спать в памперсах в летнюю жару. Судя по пальцам, он пытался сам подтереться, но тут обделался снова. Нельзя ему позволять самому принимать слабительное, не раз думалось ей.

— Мне показалось, машина подъезжала.

Мона тянула с ответом — голос может ее выдать. Накатила новая тошнотворная волна страха. Она застыла, дожидаясь, когда дыхание успокоится.

— Ммм.

— Видела, кто это? — спросил он.

— Я ничего не слышала. Ты колол инсулин? — Ее голос звучал подозрительно сипло. — Проклятие! — Щелкнув кнопкой, Мона выставила дозу инсулина на шприц-ручке и протянула ему, одновременно глянув на свои грязные оцарапанные руки и голые ноги. Змея! Она почувствовала, как дрожь пробежала по всему телу. Ногу дергало, вокруг укуса расползлось красное пятно размером с ладонь. От укуса гадюки человек что, умирает? Нужно, наверно, отсосать яд? Или наложить компресс? Но она не могла идти в поликлинику. Врач станет задавать неприятные вопросы. Ремешки сандалии глубоко впились в распухшую ступню.

Мона понесла грязные простыни в ванную и, увидев себя в зеркале, вздрогнула от собственного пристального взгляда. Бледность, сочась сквозь загар, делала ее лицо серым в свете люминесцентной лампы. Свет бил в глаза и усиливал и без того нестерпимую головную боль. Грудная клетка поднималась и опускалась часто-часто. На лице была царапина — узкая красная полоска тянулась от угла рта к подбородку. Волосы всклокочены. Она вынула из челки еловую хвоинку. Куда ей теперь податься? Как это могло произойти?

— Ты идешь или нет? Сколько мне еще лежать на холодном полу? — Отцовский тон был не такой резкий, как обычно. Стыдно, наверное, что так опозорился. Такой любезности наверняка надолго не хватит, но и на том спасибо. — Камбалы-то наловил?

— Кто?

— Вильхельм.

Вильхельм. Боже, что она наделала! Не будь она такой трусихой, не стала бы сообщницей. Полиция может прийти в любой момент, начать расспрашивать о нем! Что делать? Что им ответить? Они придут, и она будет наказана, опозорена перед всеми. Господи Иисусе, теперь вся округа начнет болтать! Самое ужасное — не тюрьма, а стыд. Перед детьми, родней, соседями. Как теперь ходить на работу или в магазин! Кто захочет, чтобы его обслуживала преступница? Выжившим из ума старикам, наверно, все равно, кто меняет им памперсы, но их родственники, конечно, возмутятся и потребуют ее уволить. За спиной станут шептаться, а с ней перестанут разговаривать. Никогда не будут беседовать с глазу на глаз, как с приличным человеком. Бездонная пропасть разверзалась у ног.

— Наловил он камбалы? Ты сегодня будешь отвечать или нет?

Вильхельм! Наловил он рыбы или нет? Мона помнила, что он нес оцинкованный таз в сторону сарая. Таз с виду был тяжелый. Будь он пустым, Вильхельм нес бы его в одной руке. Господи, таз-то до сих пор стоит в сарае, вместе с рыбой! Подумать страшно, а вдруг на половике есть пятна крови? Или кто-то нашел кочергу, которую она сунула под сиденье велосипеда? Он просил бросить ее в море. Наверно, надо было сделать, как он сказал, но Мона не решилась идти ночью на причал одна. Она не хотела видеть свое отражение в черной воде. Как в том сне. Не хотела видеть свое лицо под водой, там, где теперь и Вильхельм. Скоро придет паром, приедут дачники! Если на полу в сарае есть пятна крови, надо срочно смыть их, пока не высохли.

— Ты меня слышишь или оглохла? Где ты, Мона? — Ансельм вывернул голову с невидящими глазами и оттопырил языком верхнюю губу.

— Я здесь, отец. Похоже, дождь собирается. Пойду занесу белье домой.

— Ты не сможешь меня поднять сама и посадить в кресло! Позови Вильхельма.

— Ничего, справлюсь, — услышала Мона собственный вызывающий голос.

— Спину гляди не надорви.

Она широко расставила ноги, согнула колени и взяла его под живот.

— Держись рукой за кресло. Здесь! Поднимаемся. Нет, не так. Сядь опять на пол.

— Я же сказал, позови Вильхельма!

— Он спит.

— Разбуди его!

— Не могу. — Она не удержалась от истерического смешка.

— Глупости! Вильхельм! Вильхельм! Он должен проснуться.

— Нет, перестань! Не надо, отец! — Она чувствовала, как к горлу подступает плач.

Ансельм заметил перемену и недоуменно уставился на нее мутными глазами.

— Что такое?



— Он завтра рано утром уедет на пароме. Ему надо выспаться.

— А я буду лежать здесь на полу. Спасибо!

Она обтерла его грязные руки влажной салфеткой и вытерла полотенцем. Ногти кошмарные, конечно, с траурной каемкой, ну да уж пусть будет как есть.

— Ничего. Я положу матрас на пол, а ты закатишься на него, и я тебя укрою. Все будет хорошо, отец.

— Черта с два! — Рука с грязными ногтями с силой ухватила Мону за предплечье. Лицо сморщилось, глаза превратились в щелочки.

— Спокойной ночи, — сказала она как можно спокойнее, вывернулась и пошла прочь.

— Вернись, Мона! — велел он.

Она окаменела, напряглась всем телом, словно защищаясь от этого голоса. Выпрямившись и подняв плечи, закрыла за собой дверь.

— Вернись, паршивая сука, кому говорю!

Она вжалась в угол дивана в гостиной, зажала уши, зажмурилась и сидела так, пока он не замолчал; лишь тогда она смогла думать о своем. Медленно открыла глаза, взгляд упал на семейный портрет в вычурной золотой рамке на противоположной стене. На нем была она, молодая, с налаченной прической, рот напряжен. Двойняшки, Улоф и Кристоффер, сидят у нее на коленях, Вильхельм высится сзади как гора. Угрюмый прищур под лохматыми бровями. Его тень легла на них всех. Фальшивая семейная идиллия, полуправда. Мона подалась вперед, чтобы подняться, голова раскалывалась от боли. Вильхельм смотрел на нее обвиняюще, буравил взглядом ее глаза цвета цикория и не отпускал. К горлу подкатила тошнота. Мона не успела добежать до туалета, теплая струя потекла на голые ноги.

— Я бы никогда не вышла за тебя замуж по доброй воле, — прошептала она, оправдываясь, и провела рукой по губам. — Никогда!

Глава 4

Тишина гудела у нее в ушах, как море, когда Ансельм наконец заснул, перестав выкрикивать площадную ругань в ее адрес. Паршивая сука, чертова блядь. Мона выполоскала отцовскую простыню, глядя, как коричневая вода убегает в слив раковины. Потом засунула простыню, трусы отца и его майку в стиральную машину. Та загудела, завела свою песню, очень громкую, как и у всей прочей техники в доме. Если отец проснется под этот шум, то, может, решит, что звать Мону все равно бесполезно. Теперь — все хорошо продумать! Надо бежать вниз к рыбацкому домику. Мона машинально собрала белье на крыльце, куда Вильхельм его побросал. Подняла его рубашку в красную клетку и тотчас же отбросила, словно обжегшись. Словно в ткани заношеной повседневной одежды все еще жила его душа. Мона через силу подняла рубашку кончиками пальцев и положила в корзину для белья. Его трусы, желтые спереди от мочи, повисли на ступеньке как дохлая курица. Носки задубели от пота. Синие рабочие штаны с засохшей глиной на коленях, казалось, могли стоять сами по себе. Она выгребла из карманов гайки, болты и кривые гвозди. Пару раз она осторожно просила его, чтобы он сам относил свое грязное белье в корзину, но он полностью игнорировал ее просьбы. Несколько раз его одежду метил кот — когда та особенно воняла потом. Если бы она это рассказала, муж бы точно застрелил животное. Она не решалась просить его ни о чем, если видела, что он раздражен. Жизнь научила ее понимать язык его тела, замечать первые признаки надвигающейся грозы: напряженная шея, неожиданно наступившее молчание, интонация, сузившиеся глаза. Уловив их за доли секунды, она успевала обратиться в бегство, спрятаться, уйти глубоко в себя.

Засохшая моча, постыдные пятна… Когда-то в детстве мальчишки схватили ее трусы в раздевалке, когда все девочки были в душе после физкультуры. Она не хотела идти в душ и стояла в зале за большим свернутым матом. Мона была тогда очень худенькая, груди — как прыщики от комариного укуса. Она не хотела, чтобы ее видели голой другие девчонки, чтобы разглядывали, оценивали и сравнивали. У других, у достойных дружбы, были кружевные лифчики. А у Моны только майки. Отец, когда она попросила денег на лифчик, разорался, что это ерунда. Ребра у нее выпирали, а лопатки торчали, как крылья летучей мыши. Она не решалась раздеваться, чтобы загорать, и, когда начался учебный год, оказалась самой бледной в классе. Но самое ужасное — что в неприличном месте стали расти волосы. Этого никто не должен был видеть! Никто! Она хотела просто постоять и остыть после физкультуры, без душа, но учительница без церемоний отправила ее в душевую: «Ни к чему, чтобы от тебя потом пахло». Оттуда Мона вышла последней.

Дверь в раздевалку была почему-то приоткрыта. Она услышала смех и крики и поняла, что туда забрались мальчишки. Полотенце, которым она обмотала тело, казалось слишком маленьким. Запах плесени из душевой еще щекотал ноздри, когда она выглянула в раздевалку, прячась за дверью. Мальчишки кидались чьими-то трусами.

— Фу, черт, ну и гадость! На них пятна от говна!

Она лишь молилась про себя: хоть бы трусы оказались не ее! Их выставили на всеобщее обозрение, их подбрасывали к потолку. Кому-то они упали на голову, кому-то, сумевшему увернуться, — на плечо. «Монины сраные трусы!» Стены закачались у нее перед глазами. Она увидела их лица, полные отвращения и злорадства, и опустила взгляд. И не могла поднять. «Фу, как они воняют!» Страх и позор. Голоса эхом отзывались в голове. «Ты еще и обоссалась? Засранка Мона! От тебя так разит, ты нам весь класс провоняешь, пошла отсюда! В сортир, вонючка!»

Есть грязь, которую нельзя отмыть, нечистота, которая ест тебя изнутри, как черви — труп. Она стирала дома свои трусы до дыр, но что делать, если все их уже видели? Что делать, если мама умерла, а отец не считает стирку нужным занятием? Она отмывала и скребла себя до красноты, до крови, но казалось, грязь въелась и вросла в кожу.


В темноте сарая стояли два велосипеда: старомодный велосипед Ансельма, марки «гермес» и ее «монарх». Его купил ей Вильхельм на благотворительной барахолке в Клинте. В самом деле, не так плохо, что кочерга лежит в ящике для инструментов под седлом велосипеда Ансельма. Он уже вряд ли станет его использовать, да и мальчикам он не нужен.

Мона подбежала к своему велосипеду, нащупала руль и, отпихнув ногой подпорку, приподняла за седло другой рукой. Когда она выводила велосипед из сарая, в соседском доме на кухне горел свет. Слышал ли Хенрик, сосед, как кричал Ансельм? Мона, прогнав прочь эту мысль, повесила пакеты с тряпками, жидким мылом и термосом с горячей водой на руль велосипеда. В этих пакетах можно будет потом забрать домой рыбу, если она там есть. Кто знает, кому Вильхельм успел похвастаться уловом? Когда придет полиция и начнет задавать вопросы, все должно выглядеть естественно, хотя чистить рыбу ночью, до восхода солнца, — то еще удовольствие. Усталость отзывалась тяжестью в ногах, даже когда дорога пошла под гору. По небу плыли черные тучи, луна то пряталась, то снова появлялась, мигая, словно посылая тайные световые сигналы: «Небеса знают, что ты наделала! У тебя кровь на пальцах! Виновна! Виновна! Виновна!»

Мона не решилась зажечь керосиновую лампу в рыбацком домике. Она двигалась ощупью. Свернула половик, на котором тогда лежал труп Вильхельма, и отнесла на берег. Теплый бриз дул ей в спину. Тихие волны ластились о мостки с мягким плеском. Она напрягала слух, опасаясь услышать шаги, звук проезжающей машины, голоса. Но ночь плыла беззвучно, как птичье крыло над заливом. Мона свернула половик, набила его камнями и, завязав, опустила с мостков в море. Потом она об этом горько пожалеет. Но задним умом мы все крепки. Когда тобой владеет страх, рассуждать трудно.

В темноте Мона вымыла пол в домике несколько раз. Она мыла и оттирала все, что могло остаться от Вильхельма. Как после его атак на нее в супружеской постели, когда она меняла потом простыню, трусы и ночную рубашку. Только сейчас она ощутила облегчение оттого, что его больше нет. Она и стыдилась, и тихо радовалась. Его больше нет. Она свободна и вправе сама решать, что ей нужно, что хочет ее тело.

Ползком, на ощупь нашла она оцинкованный таз и запустила пальцы в неизвестное содержимое. Холодные рыбины выскальзывали у нее из рук, когда она пыталась засунуть их в полиэтиленовые мешки. Острые плавники окуней резали пальцы. Окуни да штук двадцать салак, вот и вся добыча. И неотвязный запах. К рукам прилипла чешуя, она обтерла их о подол.

Когда она ехала домой, небо уже светлело, хотя тучи сгустились. Дул юго-западный ветер. Природа не выказывала гнева — в теплом воздухе веяло примирение. Вильхельма больше нет в живых. Надо бы скорбеть. Но скорбь, как и любовь, ходит где сама захочет.

Глава 5

Она еще успеет поспать два часа, прежде чем придется встать и ехать на работу в больницу «Мариа-горден». Тогда она еще успеет прибраться в хлеву, а потом усадить Ансельма в инвалидное кресло и дать ему завтрак. Невыразимо хотелось взять больничный, но это, разумеется, было бы глупостью. Мона Якобсон, не болевшая ни единого дня, не считая гриппа четыре года тому назад, вдруг остается дома по болезни в тот же самый день, когда исчезает ее муж! Это точно вызовет подозрения. В голове пульсировала боль, несмотря на обезболивающие таблетки трео и альведона. Снова приложиться к водке Ансельма она не решалась, хотя за руль ей садиться не придется, в город она поедет шестичасовым автобусом. Есть граница, за которой разбавление водки водой становится заметным. Мона уже знала это из опыта, когда налила ему, чтобы снять похмелье, которое сопровождалось у него тошнотой и скачками сахара в крови.

Свет восходящего солнца пробился в щель между рамой и рулонной шторой, раздражая глаза, и она прищурилась. На втором этаже кашлял Ансельм. Раньше ее будил своим громким кашлем Вильхельм. Ему бы давно следовало показаться врачу.

Послышался шум проезжающего автомобиля. Кто бы это мог быть? Едва Мона погружалась в дремоту, как мысли принимались беспокойно метаться, и она просыпалась от страха, что ее найдут и накажут. Раз за разом приходилось ей успокаивать себя, утешать, гладить себя по плечам, пока окончательно не победил сон и его действительность.

Во сне она брела в тумане через торфяник, увязая в жидкой грязи. Пахло стоячей водой, мокрой землей и багульником. У нее в подоле лежал камень, и он все больше тянул ее вниз, в трясину. Выбросить камень было нельзя. Каждый шаг давался с трудом. Икры ломило от усталости. Камень, что она держала в подоле, был из леса, с кургана у дороги, на который столетиями прохожие клали камень за камнем, чтобы защититься от нечисти. «Проклятие и вечное горе тому, кто возьмет камень с кургана!» — шипела змея, подняв чешуйчатую головку, Мона видела играющий язычок под холодными глазками. Над болотом плыл дух Вильхельма, ища ее в тумане. И некуда бежать, ни единого деревца в поле зрения. Ноздри обоняли запах его ярости, пахло кислым перегаром, все сильнее и сильнее. Мона, спотыкаясь, устремилась к лесу, чтобы спрятаться. Но трясина засасывала ноги по щиколотку, не давая бежать. Мона с трудом выбиралась и пыталась прыгать с кочки на кочку, но всякий раз вместо кочки под ногой оказывалась трясина, которая затягивала все глубже. А лес был далеко, она с трудом различала ветви деревьев, точно черные простертые руки. «Иди к нам! Торопись! Быстрее!»

Гнев Вильхельма настигал ее, накрывал собой. Его обвинения разносились как звук пощечины над трясиной, как пожар по сухой траве. Навстречу ей несся огненный шар, яростно шипя. Она повернулась и побежала, увязла ногой в трясине и упала ничком, лицом в болото. Вильхельм был теперь совсем близко. Теперь он бежал по кочкам, хлюпая сапогами. «Горе тому, кто возьмет камень с кургана! Горе! Горе!» Она попыталась подняться. Ноги ушли по колено в болотную жижу, Мона схватилась руками за траву и вытащила одну ногу, затем другую. «Мона! Мо-она!» Она ползла вперед на руках, опустив голову. Он догнал ее, и пощады ждать было нечего. Холодная рука схватила ее за щиколотку. Она почувствовала пульсирующую боль. «Мона! Мо-она!» Нога разорвалась, и боль заставила проснуться.

В холодном поту, борясь с тошнотой, Мона отбросила одеяло, чтобы осмотреть свою ногу. Синяк величиной с ладонь протянулся от щиколотки до икры. «Мона! Мо-она!» На коже был четко виден отпечаток крепких пальцев, и это были пальцы Вильхельма. Нога распухла и посинела. Змея! «Мона!» Это был голос отца с верхнего этажа. С трудом она поднялась с кровати и, держась за стены, вышла в коридор. Тошнота подкатывала к горлу. «Мона!» Держась за перила, она стала подниматься по лестнице.

— Иду!

— Мне чего, лежать и кровью истекать?

Она зажгла свет и пошатнулась при виде окровавленного лица Ансельма.

— У меня кровь носом пошла. Но тебе плевать! Тут хоть захлебнись собственной кровью, никого не дозовешься!

Она с растущим отчаянием смотрела на его пальцы — в крови до самых костяшек. Он опять ковырялся в носу от вынужденной скуки, и хуже всего ему бывало на рассвете. Не в первый раз он расковыривает нос до крови. Вроде постоянной рвоты ее близнецов. В поликлинике это называли «привычной рвотой», это были регулярные отрыжки от тоски и переедания. Понятие «привычные носовые кровотечения» ей пока не встречалось, но оно наверняка существует. Мона глубоко вздохнула и зажала рукой его красный распухший нос.

— Ты приготовила кофе?

— Нет.

— А пора уже! Я не слыхал, как Вильхельм уехал. Думал, он поднимется ко мне с кофе, но ему небось некогда. Видать, эти хреновы соревнования на материке такие важные, что у него прямо шило в заднице!

— Тихо, как только кровь перестанет течь, приготовлю тебе кофе.

— Вильхельм забрал газету из ящика?

— Потом посмотрю, погоди.

— А еще неси бутылку, куда поссать, не доводи до греха. И подыми штору, чтобы было видно, что проснулся человек. Да включи ты радио, черт побери! Надо послушать прогноз погоды на море. И носки мне надень.

Хорошо тому, кто может унять утреннюю муку теплым кофе и монотонным прогнозом погоды. Ансельм успокаивался, слушая раз за разом одно и то же. Все как обычно, ничего не случилось.


Но если бы все было как обычно, то Вильхельм бы позавтракал и прочитал газету перед тем, как уехать. По старой привычке Мона налила кофе в его старую фаянсовую чашку с зеленым узором и поставила на его место у окна. И вздрогнув, осознала, что делает. Включила радио погромче. Скоро прогноз погоды. Будь Вильхельм дома, он бы его слушал. И помилуй боже того, кому в этот момент не хватило бы ума молчать. Почти благоговейно слушала она слова, доносившиеся, словно из стереоколонок, с верхнего этажа и из транзисторного приемника на кухне: «К северу от острова Анхольт и до острова Готска-Сандён — бриз от умеренного до сильного, усиление западного ветра. В течение первой половины дня преимущественно без осадков, ближе к вечеру возможны кратковременные ливни. Завтра ожидается переменная облачность». Лучшей речи в память о Вильхельме ей бы и не придумать. Сказано лучше, чем он заслуживает. Слова «мель Альмагрюндет и северная оконечность острова Эланд» звучали как старинная месса. Когда та отзвучала, Мона вылила кофе из его чашки в мойку. Вильхельм обычно ставил чашку на окно справа, чтобы выпить еще одну в десять утра. Теперь бы он поднялся, стряхнул крошки с брюк и клеенки в коричневую клетку на пол и глянул на часы. И пришел бы к самому отходу парома. Требование приходить за сорок пять минут до отхода судна касалось, по его мнению, только туристов. Честным труженикам не пристало тратить свое драгоценное время на стояние в очереди. Об этом и многом другом он мог рассуждать часами, требуя ее полного внимания. Больше ей никогда не придется замирать с пакетом молока в руке на полпути к холодильнику и слушать его бубнящий голос. «Смотри на меня, когда с тобой говорят!» Отвечать не требовалось, только кивать или качать головой. И не дай бог ошибиться. Это было как в игре: «делай этак, делай так» и требовало полной концентрации. Если она говорила «да» не там, где надо, то его лекция растягивалась вдвое. Возвращаешься на первую клетку, как в «классиках».

Серый полосатый кот жеманно терся о ее голые ноги, когда тишину в кухне прорезал телефонный звонок. Она как раз хотела поставить на пол плошку с молоком и пролила его себе на ноги. Это полиция? Нет, еще нет. Но если… если его уже нашли под камнями? У нее зашлось сердце, в ушах застучало. В голове шумело все громче и громче, так что телефонного звонка в конце концов стало не слышно. Она бессильно подняла телефонную трубку:

— Мона Якобсон у телефона.

— Спрячь кожаную куртку, — сказал он, и разговор прервался.

Больше всего ее испугал холод в его голосе. Когда она заметила это в первый раз? Она не знала. Эту свою полную неспособность к сочувствию он обычно не афишировал, но когда та проглядывала, то всякий раз приводила Мону в содрогание. В таком состоянии его ничто не могло пронять. И все равно она его любила. Сможет ли он хоть когда-нибудь понять ее отчаяние? Может ли он любить кого-то, хотя бы самого себя?

Будь Вильхельм сейчас дома, он бы снял кожаную куртку с крючка в коридоре и надел ее. Не важно, что жарко, — человек ведь едет с острова на материк, значит, нужна куртка, а то несолидно. Моне казалось, что и куртка ее обвиняет. Кошелек с билетом был у него в кармане брюк. Что делать с курткой? Она вытерлась на локтях. Он говорил, надо бы купить новую. Он, наверно, собирался купить себе новую куртку на материке? Могла она это сказать? Нет, ей никто не поверит, ведь у местного продавца он бы мог получить скидку. В этом смысле он был лояльным покупателем, Вильхельм. Что же делать с курткой? Где ее спрятать так, чтобы никто не нашел, пока она, Мона, жива? Может, закопать? Нет, сейчас уже совсем светло, но нельзя, чтобы куртка продолжала висеть в коридоре. Он прав. Может прийти полиция или кто-нибудь из соседей. Она вспомнила про навозную кучу. У них был и цементный поддон для навоза, но пользоваться им было нельзя, так как дяденьки в Евросоюзе в очередной раз закрутили гайки и пришло предписание купить новый. Откуда у Вильхельма взялись деньги на новый поддон, непонятно. Навозная куча имела свои преимущества. Пролежав в ней всего два месяца, куртка бы истлела, превратилась бы в прах. Так случилось с котом, который упал в эту кучу. Они нашли его через три месяца. От него остался лишь скелет.

Мона пошла в кухню за ножницами. Сначала она отрезала от куртки воротник, затем рукава. Самое важное — отпороть синтетическую подкладку и пластмассовые пуговицы. Их можно выбросить с обычным мусором. Забрать на работу и выбросить там в мусорный мешок, минимальный риск.

Она с наслаждением вонзила ножницы в изношенную кожу. Видел бы ее сейчас Вильхельм! А может, и правда видит? Кто знает? Как знать, не следят ли за тобой с того света? Может быть, он сейчас сидит на кухне на стуле, в то время как его тело лежит в кургане, заваленное камнями? Он, может быть, кричит во всю мочь, пока Мона режет куртку, но ей не слышно. Наверно, оттого, что частота слишком высокая, так что только кошки и собаки могут его слышать.

Она с содроганием бросила изрезанную куртку в пластмассовое ведро, положила сверху немного морковной ботвы и вышла на улицу. Обошла серый трактор на заднем дворе. Весной она осторожно намекнула Вильхельму, что им бы следовало купить новый трактор, но он упрямо не желал расстаться со стареньким «фергюсоном». «Нечего за модой гоняться! Что было хорошо для отца Якобсона, хорошо и для сына!» По ту сторону забора закричал новый соседский петух. Вчера у Хенрика в курятнике были шум и квохтанье: новый петух изнасиловал всех своих жен, показав, кто в доме хозяин.

Сейчас бы Вильхельм уже шел к машине, не оглядываясь, мыслями уже в поездке. Мог ли кто-нибудь заметить, что «опеля» ночью не было на месте? Вряд ли, но Мона продолжала об этом думать и беспокоиться.

Глава 6

На работе, в психогериатрическом отделении, пахло характерно — хлоркой, мочой и свежим кофе.

— Мона! Мо-она! Где ты?

Она съежилась в туалете, обхватив колени руками и наклонив голову. Мышцы рук болели после непривычной нагрузки прошлой ночи, когда она тащила тяжелое тело к машине. Ноги сводило от усталости. А ведь она проработала в больнице двадцать лет и привыкла носить тяжести. Эластичный компрессионный чулок под белыми нейлоновыми брюками впивался в распухшую ногу. Та неприятно пульсировала, но Мона не решалась снять чулок и осмотреть место укуса. Потому что точно бы не натянула его снова.

— Мо-она! — Голос был теперь громче, требовательней, раздраженнее.

Преодолевая огромную усталость, Мона медленно поднялась с унитаза. Взглянула на себя в зеркало. Волосы выглядели безобразно. На три сантиметра от пробора — седина, а дальше золотисто-русые и волнистые, как у девочки. Будь у нее деньги, она сделала бы себе мелирование, но Вильхельм не больно раскошеливался на такую ерунду. Как-то она попыталась покрасить волосы сама, но результат получился совсем не тот, что она ожидала. Ансельм сказал: «Ты выглядишь как проститутка». Он ее и раньше этим словом называл, но тут было особенно обидно, поскольку именно так она и выглядела. Когда понадобилось сходить в магазин за овсяной крупой, пришлось запихнуть волосы под берет. Она ходила в этом берете целый месяц, пока не привыкла к новому цвету волос. Нормальный цвет, в конце концов, пусть даже и без мелированных прядок! Она ведь работает в больнице и насмотрелась на все виды человеческого унижения. Не раз ей приходилось мыть женщин, в чьей шевелюре светло-каштановые прядки перемежались тем розовым, природой данным цветом, который в карте деликатно назывался «алопеция».

— Мо-она!

В голове у нее шумело так, что удары кулака заведующей по двери туалета были едва слышны.

— Ты скоро? Мне нужна помощь в двадцать второй. Эдвин сполз на пол. Он хотел опять пойти доить коров! Он забывает нажать на кнопку вызова. Ты здесь?

— Ммм. — Мона поднялась и включила воду. При виде водоворота в раковине ее замутило. Казалось, глаза начинают вращаться вместе с водой и их тянет вниз, в черное отверстие. Ее тошнило, но рвоты не было. И хотелось домой.

— Ты взяла кровь на сахар у Свеи?

Нет, но старушка уже проснулась и завтракает, и мир не перевернется, если Мона напишет в журнале выдуманную цифру.

— Да, шесть и четыре десятых. Я потом запишу в журнал.

— А давление мерила?

— Конечно.

Хорошо, что Ирис не видит ее лица. Только бы она не спрашивала о Вильхельме, тогда бы день прошел нормально, без катастроф. Она открыла дверь и, сощурившись, посмотрела на заведующую отделением.

— Вы, из группы «А», убираете сегодня санитарную комнату. Тебе плохо? Ты такая бледная!

— Да живот что-то прихватило. Думаю, это вчерашний печеночный паштет.

— Надо быть осторожнее в жару. Не вынимать продукты надолго из холодильника. Вильхельм уехал на материк?

Вопрос был неприятный. Синие глаза Ирис смотрели на нее в упор. Мона не могла ни защититься, ни отвернуться. Рот Ирис шевелился, но Мона не понимала ни слова. Она смотрела на красные напомаженные губы, которые двигались точно вхолостую. В ушах шумело, и среди этого шума отчетливо слышался непрерывный свистящий звук, заглушающий все остальные и режущий голову как ножовка.

— Меня тошнит! — Мона, спотыкаясь, как слепая, двинулась обратно к туалету и встала на колени перед унитазом.

Плечо обожгла рука Ирис.

— Ничего, сама справлюсь. Иди к Эдвину. — В голове у Моны шумело так, что она не слышала собственных слов. Может быть, ее голос прозвучал шепотом в хаосе других звуков, а может, нет, она не знала.

Ирис сняла свою руку с плеча Моны. Потом перешагнула через порог и пошла по коридору, стуча деревянными сабо. Мона быстрым движением заперла дверь и выключила свет. В темноте она чувствовала себя защищенной, здесь она могла еще немного посидеть и подумать.

Мона пыталась думать о своей жизни, какой та была, пока не случился весь этот ужас. Вокруг чего кружили бы ее мысли, будь сегодня обычный день? Если бы ничего не произошло? Тогда бы она дожидалась вечера, того короткого промежутка, на который в отсутствии Вильхельма она могла быть сама себе хозяйкой. Когда Ансельм замолкает, а работа по дому уже сделана. Может быть, она села бы смотреть телевизор, ушла бы с головой в фильм, поменялась местами с героиней и жила бы в прекрасном мире, улыбающаяся и уверенная в себе. Она бы вытянула ноги на диване, ведь Вильхельма нет и никто ее не одернет. Ела бы ужин на этом диване в гостиной, назло всем. Хотя, конечно, был бы риск капнуть на неприкосновенные подушки, вышитые матерью Вильхельма, и на светлую обивку дивана.

Она бы взяла деньги от продажи яиц из банки из-под кофе, стоявшей над плитой, и купила бы пакет леденцов — соленых лакричных рыбок и английского ассорти. Если, конечно, Кристоффер все не выгреб вчера вечером. Ее мальчики! Когда она сможет сказать им, что отец… пропал? Надо подождать, пусть сперва позвонит полиция, а потом…

Мона почувствовала, как живот скрутило судорогой. Не сиди она уже в туалете, пришлось бы сюда поторопиться!

Подступил плач — сперва заложило нос, затем появился соленый вкус во рту.

— Как ты там? — раздался в темноте голос заведующей.

— Переживу. — Мона вздрогнула от своих собственных слов. Почему она так сказала? «Переживу». Неужели уже нельзя полагаться на свой язык? Как ей продержаться целый день на работе, чтобы никто ничего не заметил? Потом, когда ей сообщат, что произошло, можно показать свой ужас, расплакаться, дать нервам волю — но не сейчас. Сейчас никак нельзя.

— Ты как, сможешь работать сегодня или мне вызвать замену?

Но кому звонить в разгар отпусков, когда вовсю сияет солнце и все наверняка на пляже! Сейчас ни до кого и не дозвониться, это ежу понятно. Кроме того, если она придет домой до обеда, Ансельм начнет спрашивать, что случилось. А если уж он задумается, то станет задавать и другие вопросы.

— Я скоро выйду.

— Если у тебя расстройство желудка, то лучше поезжай домой. Летом в отделении нам такого не нужно! Ты поела паштета. А этого надо остерегаться, если паштет долго простоял в комнате. Так же и с морепродуктами. Ты их не ела? Если они разморожены, их нужно съедать сразу. Нужно быть осторожнее и когда обедаешь в ресторане. Летом я никогда не заказываю в ресторане морепродукты. Ты была в ресторане? — продолжала допытываться Ирис.

— Нет.

Мона с трудом поднялась. Она оторвала кусок туалетной бумаги и почувствовала, что он был последним в рулоне.

— Я могу убраться в санитарной, чтобы никого не заразить, а потом взяться за стирку.

Она открыла дверь и зажмурилась от света. Халат на заведующей был ослепительно белый.

— Лучше тебе сегодня на кухню не заходить.

— Да, конечно. — Когда только к человеку на работе начнут относиться как к взрослому разумному существу, подумала Мона и стиснула зубы.

— Вильхельм утром не опоздал на паром? Мой Андерс переживал, что они не успеют. Они собирались встретиться у терминала. Андерс рад был, что они поедут вместе, не надо брать с собой машину. Она у нас на ремонте, что-то с тормозами. Ты совсем бледная. Может, все-таки домой поедешь?

— Нет.

— Ляг, отдохни в комнате для персонала. В санитарной еще кто-нибудь уберется. — Заведующая закусила нижнюю губу. — А я-то хотела попросить тебя поработать в две смены завтра. Ладно, уж как получится. Ты не подавала заявление на курсы медсестер? Да я знаю, как ты относишься к учебе. Математика — совсем не такая трудная, как ты считаешь. Все ведь с ней справляются. Тебе придется отучиться на этих курсах, чтобы сохранить рабочее место. На этот счет мы приняли принципиальное решение.

Мона резко поднялась, зажимая рот рукой.

— Опять тошнит? — Заведующая прошла за ней пару шагов по коридору по направлению к туалету и остановилась, беспомощно уронив руки.


Моне нужно было срочно позвонить. Немедленно предупредить его о новой опасности. Оказывается, Андерс назначил встречу с Вильхельмом!

В туалете Мона ополоснула лицо ледяной водой и сделала пару глотков. Она не решилась позвонить с телефона в приемной. Заведующая проверяла по распечатке, кто звонит и куда, и чтоб никаких личных звонков без крайней необходимости! Иначе получишь по полной! Моне уже досталось прошлым летом, когда у Кристоффера случились неприятности.

Мона со стоном сползла на пол, чуть не задохнувшись от жгучей боли в желудке. Ведь если Андерс, муж Ирис, ждал Вильхельма у терминала в порту, то он мог заметить, что машину Вильхельма ведет кто-то другой. Подумать только, а если он заметил, что Вильхельма нет на пароме еще до того, как тот отчалил? Нет, надо срочно звонить.

Из последних сил Мона поднялась и, держась за стены, побрела по коридору к лифту. Ждать его не пришлось. Лифт был на этаже, пустой, если не считать черных мусорных мешков с ночным урожаем грязных памперсов.

Лифт остановился, вздрогнув, отчего у Моны тоже все вздрогнуло внутри.

Киоскерша посмотрела на Мону с любопытством. Эта тетка все видит и запоминает, чтобы потом насплетничать постоянным покупателям — в качестве бонуса. Мона, взяв трубку, спиной ощущала ее взгляд. Казалось, эти прищуренные черные глаза следят, какой номер она набирает. Вот старая сука!

Мона говорила как можно тише, прикрывая трубку рукой.

— Мы же договорились, что ты никогда не будешь звонить мне на работу! Никогда! — сказал он, прежде чем она успела хоть что-то объяснить.

Глава 7

— Потому что король Вальдемар Аттердаг был страшно падок на женщин! — Культуролог Арне Фольхаммар с улыбкой оглядел толпу и вытер лоб бумажной салфеткой. Несмотря на жару в зале, на нем был галстук и темно-синий шерстяной пиджак. Свет из проектора падал на его белую рубашку.

— Правда, он похож на Ретта Батлера? — прошептала Вега и толкнула Марию в бок.

— Может быть. — Мария пыталась припомнить фильм своего детства «Унесенные ветром» с Кларком Гейблом и Вивьен Ли в главных ролях. Может, он и походил на Ретта, если того вытянуть на дыбе и сильно сузить. Усы, впрочем, были на месте. Да и улыбка с подчеркнуто правильным оскалом и крупными зубами тоже вызывала в памяти этого персонажа. Да, в нем определенно что-то есть…

— Вальдемар не лез к женщинам под юбки только в тех случаях, когда враг наступал ему на пятки, — сказал Фольхаммар.

— Вот видишь, — опять толкнула Вега Марию в бок и кивнула, — вот они какие, мужики.

— Все мужики такие или только датчане? — обиженно спросил Хартман.

Комиссар Трюгвесон откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Мария подумала, что он заснул.

— Разрешите начать рассказ о пресловутом сборе дани с самого начала. Этот эпизод, наверное самый упоминаемый в истории Готланда, имел место в ганзейский период, когда город Висбю являлся богатым и влиятельным центром международной торговли. Уже в первой половине семнадцатого века были записаны так называемые «саги о Вальдемаре» в «Готландской хронике» Стрелёва — «Cronica Guthilandorum». В них не все правда, но эти саги все же достойны того, чтобы их пересказать. С годами, передаваясь из уст в уста, они успели обрасти сочными подробностями.

Арне Фольхаммар ослабил галстук. Он любил рассказывать истории, у него даже глаза заблестели.

— Первого мая тысяча триста шестьдесят первого года король Швеции Магнус предупреждает горожан Висбю об агрессивных планах датчанина Аттердага. Сам он по уши занят — общается со святой Биргиттой, которая заставляет его поститься по пятницам, а также мыть ноги бедным подданным, которых это наверняка до смерти напрягало. Отношения между Швецией и Данией остаются натянутыми после того, как король Вальдемар за год до этого присоединил шведские области Сконе и Блекинге к Дании. Теперь этот датский король остановил свой ненасытный взгляд на богатом Висбю. На Готланде в те времена был свой Иуда: Нильс Золотых Дел Мастер; он встретился с королем и поведал ему о несметных сокровищах города — в отместку за то, что жители Висбю оскорбляли его красивую, но надменную дочь Биргитту.

— Говорят, Фольхаммар жил с актрисой с материка, которая ему годилась в матери! — шепнула Марии Вега, кивнув в сторону докладчика.

Тот бросил на нее раздраженный взгляд, от которого она элегантно уклонилась. Ей было что рассказать. Арне, щелкнув кнопкой, поставил следующий слайд и повысил голос, чтобы привлечь внимание слушателей.

— Переодевшись купцом, Вальдемар приехал на остров, чтобы сделать разведку. Он нашел себе ночлег на юге Готланда в усадьбе некоего Угнхансе. Но и не только ночлег. У этого Угнхансе была дочь, и Вальдемар переспал с ней, он был, повторяю, страшно падок на это дело. Говоря другими словами, у них закрутился роман.

— Он сам закрутил роман, Фольхаммар, так что это он о себе говорит, — забормотала Вега, не глядя на Хартмана.

— Двадцать второго июля тысяча триста шестьдесят первого года Вальдемар Аттертаг со своим флотом вернулись в Гарнахамн, который теперь называется Вестерарн, это на западном побережье Готланда, по пути разбив целую крестьянскую армию на острове Эланд. Есть данные, что он высадился у Эксты, в рыбацком поселке Кронваль, но я считаю их спорными, поскольку там нет никакой подходящей гавани. Высадившись, войско датчан пошло на Висбю. Первое сражение, где погибло шестьсот готландцев, произошло у Эймундова моста и на болоте Фьеле, которое в то лето пересохло. Жители Готланда объяснили свое поражение колдовством, и в память о погибших на дворе Гунильды и Грена установили крест. В те времена было обычным объяснять болезни и неудачи действием сверхъестественных сил.

Если в наши дни сказать, что сосед напустил на тебя слепоту или внезапный паралич и затребовать медэкспертизу, то это вызовет некоторое недоумение. То ли дело во времена Вальдемара. Тогда и призраки бродили по округе, и демоны водились, и ведьмы, и подземный народец. Зачем принимать на себя позор поражения, когда его можно списать на колдовство, мол, король Вальдемар, он наверняка с нечистым в сговоре?

Арне показал следующий слайд: череп, утыканный сзади наконечниками стрел.

— На третий день после Дня святого Иакова хорошо вооруженную армию Вальдемара встретила толпа крестьян около каменной стены вокруг монастыря Сульберья. Эта готландская армия состояла большей частью из стариков, калек и мальчишек, которых без всякой пощады убили и зарыли в общей могиле. Все это горожане Висбю наблюдали с крепостной стены, но, согласно легенде, не вмешались.

На белом экране замелькали картины изувеченных тел, рассеченных шлемов, разрубленных костей. Едва Арне сделал короткую паузу, Вега крепко взяла Марию под руку.

— Представляешь, в дом к Фольхаммару и этой актрисе даже полиция приходила. Там такой крик стоял, что соседи пожаловались. И мебель, мол, швыряют, прямо страсти господни, и кричат — то мужской бас, а то женский визг.

— Правда? — спросила Мария без особого интереса.

Арне вставил в аппарат новую пачку слайдов, в зале стало темнее.

— Во многих легендах есть сюжет о деве, заточенной в башне, имеется этот образ и в саге о Вальдемаре.

Чтобы попасть в город, требовались ключи от городских ворот. Их открыла датчанам дочь Нильса Золотых Дел Мастера, она была влюблена в короля Вальдемара. Кто знает, что он ей болтал в минуты свиданий? Такой мужчина, одет дорого, манеры приятные, говорит красиво — как тут устоять? С таким-то фасадом он ей прямо голову вскружил. «Такая женщина, как ты, рождена стать королевой Дании. Тебе подходит только самое лучшее». Ослепленная любовью, предала она своих ближних, и армия Вальдемара смогла пройти с боем в город, разрушив часть крепостной стены между Южными и Восточными воротами.

Вальдемар выставил на площади в Висбю три пивных чана и велел жителям наполнить их золотом и серебром, грозя иначе сжечь город.

Он начал грабить даже церкви, например из церкви Святого Николая забрал все бесценные карбункулы.

— Что такое карбункулы? — спросил Трюгвесон, очнувшийся от дремоты.

Арне Фольхаммар вздрогнул. Долгое время он рассказывал словно сам себе, забыв о публике. Он посмотрел, как спросонок, на маленькую группу, собравшуюся послушать его этим солнечным летним днем. Делать доклад для пяти человек было вообще-то ниже его достоинства, но жизнь ведь состоит из сплошных унижений, просто степень их разная.

— Карбункулы? Так назывались все красивые драгоценные камни в то время. Такое, можно сказать, модное словечко в Средневековье.

— А что произошло с Биргиттой, дочерью золотых дел мастера? — спросила Мария.

— По легенде, ее замуровали в крепостной Башне Девы. До самой смерти ее преследовали ненависть и гнев. Что может одна девчонка против разъяренной толпы? Покинутая возлюбленным, она медленно погибла от удушья. По ночам, когда море штормит и волны бьются о берег, будто бы все еще слышен ее крик о помощи, ее мольба о милосердии и снисхождении, тот крик, что звучал, пока воздух в темнице не кончился. Но правда ли ее замуровали — этого мы не знаем. С уверенностью можно сказать лишь, что все это не могло произойти в Башне Девы, которая является самой маленькой из всех башен городской стены и которую построили не ранее начала пятнадцатого века. Скорее башня получила такое название в честь водочной бутылки объемом ноль восемьдесят два, а ее, говорят, так прозвали за форму.

— Знаешь, что произошло потом с актрисой Фольхаммара? — театрально зашептала Вега, и все услышали ее шепот. Мария сделала вид, что не слышит, но Вега продолжала: — Актриска вопила как резаная. На лестнице собрались соседи. Она замолчала, только когда дверь взломала полиция. А драка? А не было никакой драки. Фольхаммара и самого дома-то не было. Это она разные роли из Шекспира репетировала. Думаю, из «Отелло». Репетировала перед представлением, которое должно было состояться на руинах монастыря в Руме. Так говорят, во всяком случае.

— Тихо ты! — шикнул Хартман.

Несмотря на темноту, Марии было видно, что он изменился в лице. Вега усмехнулась. На ее лице было написано: «Я-то все знаю».

— Месяц спустя Вальдемар Аттердаг поплыл обратно в Данию, а в Висбю оставил своих датских фогтов, они, правда, в компании готландцев на свете не зажились. Недалеко от Карловых островов корабль вместе с сокровищами затонул. Вальдемару удалось спастись, но богатства, награбленные им в Висбю и на юге Готланда, пропали. С тех пор затопленные сокровища занимали умы многих поколений. Но где он прятал богатства Висбю, когда разбойничал на юге Готланда? Почему никому не удалось найти сокровища около Карловых островов? И затонул ли корабль, а если нет, то почему в Дании до сих пор не нашлись карбункулы, огромные, как мельничные колеса? Да и была ли собрана та дань?


— Слышала в магазине, что вы женитесь, — это так? — вежливо поинтересовалась Вега после доклада и протянула руку Арне Фольхаммару, вид у которого был такой, словно ему больше всего на свете хотелось незаметно смыться. Он прятал глаза, переминаясь с одной немаленькой ноги на другую.

— Это правда. Мне кажется, Средневековая неделя — подходящее обрамление для такого мероприятия.

— Венчаться будете? — Вега держала его руку, пока он не ответил.

— Да, так хочет Биргитта.

— В старину свадебную корону надевали на невесту, только если она девица.

Хартман покосился на тетку и тяжело вздохнул.

— В таком случае, скоро она насквозь проржавеет, — съязвил Арне и поспешил к выходу.

Глава 8

При мысли о Биргитте Арне Фольхаммара охватило уныние. Он окинул взглядом зал поминальных камней. По ним змеились рунические надписи. Это завораживало. Здесь было прохладно. Он расстегнул пиджак, развязал галстук, снял, положил в карман и вытер пот со лба.

Мысленно он представлял себе Биргитту бабочкой в закрытой банке. Он поймал и изучает ее, совсем на него не похожую. Совершенно другой человеческий тип. Когда он сказал ей это, она засмеялась. Она смеялась часто. Она идет по жизни смеясь. Она такая красивая, когда смеется, что ему даже больно. Скоро он ей надоест, она заметит, какой он зануда.

Сколько пройдет времени, прежде чем Биргитта заметит, что из них двоих говорит только она? Она настолько его моложе! Настолько жизнерадостнее! Сам Арне иногда задумывался: а стоит ли жить вообще, если это одно страдание? Если даже за влюбленность приходится платить — несвободой и ревностью? Когда Биргитта рядом, ответ был: да, стоит. Но когда он оставался один, то начинал сомневаться.

Когда они встретились впервые, он подумал, что она просто глупенькая девчонка. Красивая фифочка. Она позвонила в его дверь, сказала, что только что сюда переехала, пошла в подвал, где стоял общий морозильник, а тот течет. Арне спустился туда и увидел лужу на полу. В морозильнике хранились продукты из четырех квартир, они оттаяли, рыба и креветки завонялись. Сок из пакетов с замороженной малиной капал на выпечку и куски камбалы. У Арне там лежал заливной угорь, который в свою очередь протек на чей-то шпинат.

Все объяснилось элементарно. Морозильник был просто отключен. Когда Биргитта поняла это, ее темно-синие глаза наполнились слезами. Он заметил, что и плачет она эстетично: ни тебе красного носа, ни хлюпанья, ни потеков косметики. Просто огромные глаза заблестели и переполнились кристально чистой влагой, как озера, и из них хлынули реки.

Она поняла свою ошибку. Она сама же и вытащила шнур из розетки, чтобы включить увлажнитель воздуха, который купила с рук на барахолке, а потом забыла снова включить морозильник.

— Я заплачу за продукты. Но не в этом месяце. Но, может быть, я смогу пригласить вас на ужин?

Он принял ее предложение больше ради того, чтобы она перестала плакать. Было ощущение, что это он виноват, а она — жертва. А ведь он на нее даже не рассердился.

Ужин состоялся тем же вечером. Арне сразу же убедился, что готовить Биргитта не умеет. А он не умел вести разговор. Из чего она приготовила соус для спагетти, понять было невозможно — какая-то белая несоленая каша. Спагетти липли к зубам, а на листьях салата остался песок. Арне было нечего сказать. В последнее время так случалось часто. В ту пору он все еще встречался с Беатрис или, может, с Кристиной? Да нет же, это была актриса, Малин. После того как к ним ворвалась полиция, актриса уехала от него на уединенный хутор Фоле. С ней ему тоже в общем-то не о чем было разговаривать. Его достоинства заключались в другом.

После неудачного ужина они не разговаривали с Биргиттой несколько месяцев. Он видел ее пару раз в «Готландском погребке» вместе с рыцарем Улофом — Рыцарем Золотого Меча, как он звался на турнире. Они здорово смотрелись вместе. Биргитта, с длинными белокурыми распущенными волосами напоминала средневековую деву. Чаще всего на ней было длинное белое платье с глубоким вырезом, а на шее — золотая подвеска с растительным орнаментом, в средневековом стиле. Дорого, но для нее посильно, ведь у нее отец — ювелир. Она и сама продавала украшения в магазине на Центральной площади. Штампованные копии, как отметил он, проходя мимо в толпе. Не лучшая реклама изысканному ювелирному магазину. Было там несколько необычных моделей, но ничего особо выдающегося.

Ему нравилось смотреть на Биргитту: как она смеется, говорит, танцует. В ней бурлила жизнь. Руки порхали в такт словам, глаза сверкали. Волосы вспыхивали и гасли в лучах, отраженных от дискошара. В синей полутьме выделялось ее белое платье. Она, несомненно, была здесь королевой.

Однажды ночью в июне в его окно постучали. Само по себе неудивительно, если только ты не живешь на третьем этаже. В последнем случае некоторое недоумение вполне объяснимо. Тогда он лежал с ангиной, с температурой тридцать восемь, и среагировал не сразу. Когда постучали в четвертый раз, он сел, спустив ноги с кровати, и перед глазами все поплыло. Но он заставил себя подойти к балконной двери и увидел за стеклом размытый силуэт.

— Можно войти? — спросила Биргитта, пока он стоял и как дурак смотрел на нее. Когда она наконец вошла, он понял, что в комнате стоит тяжелый запах его пота.

— Интересно, наверное, что я здесь делаю? — спросила Биргитта.

Он не ответил и лег в постель.

— Болеешь или как?

Он задумался, что подразумевается под «или как», но спрашивать не стал.

Она плюхнулась без спросу в ногах его кровати, подтянула колени к животу и опустила на них голову — светлые волосы упали вперед как покрывало. Ему стало неловко оттого, что она так близко, думать о том, что она от него ждет, не хотелось.

— Разве у человека нет права остаться невинным?

На мгновение ему показалось, что он бредит, а может, бредила она. Только что она вошла к нему с балкона, опустилась на постель и стала спрашивать, но ее вопросы казались продолжением какого-то иного разговора.

— Что?

— Как по-твоему, имеет мужчина право сердиться, если женщина хочет остаться невинной до свадьбы?

Он попытался подумать, но, кажется, уснул от напряжения.

Когда он проснулся, в комнате было светло, дверь на балкон была открыта, летняя штора трепыхалась в проеме. Пахло свежим хлебом и кофе. На ночном столике стоял стакан со свежей водой и лежали таблетки альведона. Шумел душ. Он сел в кровати, предвкушая. Да, именно так. Было чувство, что теперь все изменится. Она пела в душе. Он узнал несколько строк, это была ария из «Петра Датчанина», оперы, написанной для исполнения на средневековых руинах Висбю: «Ave Maria Stella…» Высокие, прочувствованные ноты. Жалко, акустика там не лучшая. Вот она замолчала. Услышав в коридоре ее шаги, он притворился, что спит.

— Хочешь кисель из ревеня? Можешь глотать?

Он открыл один глаз и улыбнулся:

— Да, спасибо, могу.

В его халате она напоминала гнома из «Белоснежки». Полы волочились по полу.

Она прошла в кухню.

— Я не люблю, когда кисель жидкий, а ты? У тебя есть дома крахмал? Я считаю, что кисель должен выдерживать испытание котом. Если взрослый кот пройдет по поверхности и лапы не увязнут, то, значит, кисель правильный. У тебя есть бритва?

— Ты что, уже переехала сюда?

— Может быть. Ключ от моей квартиры остался у Улофа. Я убежала от него. Я так рассердилась! Он меня не слушает. В ванной, в шкафчике, я, когда искала бритву, нашла фото мамы Улофа. Правда, ее зовут Мона? Как у тебя оказалось это фото? Улоф говорит, что я похожа на нее молодую. Это правда?

— Дьявольщина! — Если бы он не был болен, он бы, наверное, ей врезал. — Иди отсюда!

Она удивленно уставилась на него своими большими синими глазами. И опять эти слезы! Он со стоном упал на подушки.

— Я тебе не нравлюсь.

— Ты мне нравишься, но не трогай мои вещи!

Она в одно мгновение обвила его своими прохладными руками. Одна мокрая прядка ее волос упала ему на лицо. От нее хорошо пахло. Ее щека была такой мягкой!

— Скажи еще раз, что я тебе нравлюсь.

Он зажмурился, безуспешно пытаясь взять ситуацию под контроль.

— Тогда я у тебя останусь.

Глава 9

В температуре было дело или в ее легком прикосновении к его небритой щеке, теперь уже не поймешь. Но он расплакался. Разрыдался, к собственному изумлению, когда она положила Монину фотографию ему на грудь. Отбросив пододеяльник в сторону, он бросился к туалету. Пустил воду и постарался успокоиться. Что это — детский плач? Или бессильные слезы старика? В овальном зеркале над шкафчиком Арне видел свое красное лицо — вряд ли красивое.

Потом он рассердился. Если она хотя бы пикнет где-нибудь об этом, он свернет ей шею! Копаться в его вещах! Он много лет не вспоминал, не думал о матери! Биргитта, наверно, и не заметила, что он заплакал? В этот момент он ненавидел и ее, и мать, и всех женщин, которых когда-либо встречал.

За дверью послышался ее голос:

— Я возьму твой телефон — позвонить?

Это был не вопрос, а утверждение. Когда Арне вышел из туалета, Биргитта сидела на его письменном столе, зажав трубку щекой, и красила ногти на ногах.

— Он для своих лет чертовски красив, но одевается как старик… Я, наверно, схожу как-нибудь с ним, куплю ему одежду.

Арне посмотрел на нее долгим взглядом и лег опять. Тело ломило от жара. Было очень больно глотать. Голова раскалывалась от боли, как орех в щипцах. Биргиттин голос звучал то близко, то далеко:

— Я нужна ему. Нет, он ничего не знает. Тяжело быть старым и терять зубы… А как дорого!

— Черт побери! — Арне резко поднялся на локтях в постели.

— Я должна заканчивать! Целую!

— Кто это был?

— Мама.

— Прекрасно!

— Мы не о тебе говорили, не думай. Мы вообще-то говорили о папе. Ему предстоит заплатить зубному девять тысяч, не больно-то весело! А мне придется после обеда идти в магазин подменить папу. Ему надо к зубному, а маме одной со всем не управиться. Сейчас все покупают подарки — к конфирмациям, помолвкам, к окончанию школы и свадьбам. В магазине горячее время.

— Ты вернешься сюда? — спросил Арне и немедленно пожалел. Хочет ли он, чтобы Биргитта вернулась?

— Что купить сюда из еды?

— Пусть это будет сюрприз: — И добавил: — Купи что-нибудь готовое.

Но, когда она вышла в коридор, он сразу же начал скучать по ней, захотелось удержать ее еще на мгновение, хотелось, чтобы она обнимала его, как ребенка, ничего не требуя взамен. Хотелось просто ее милого присутствия, чтобы она хозяйничала в кухне, немного пела и говорила с ним о том о сем, не ожидая ответа.

— Пожалуйста, дай мне стакан воды!

Она принесла стакан, поставила на столик у кровати, поправила ему одеяло, и все это ему нравилось.

— Ты считаешь, что я одеваюсь как старик?

— Может, и считаю… Ты сам это сказал. Может, как-нибудь я схожу и куплю тебе что-нибудь из одежды. Может, сходим вместе?

— Нет уж. Всему есть границы.


Фотография матери осталась лежать на полу. Арне поднял ее и вгляделся в изображение. Было больно. Они недолго прожили вместе. Мать на снимке пышная и загорелая. Снимок был сделан вскоре после того, как у нее родились Улоф и Кристоффер. На снимке она стояла у кондитерской «Норргатт». В тот день она повела Арне туда, отметить его день рождения, и они ели торт «Бананса» с марципаном и бананами, обсыпанный шоколадной пудрой. Арне разрешили даже выбрать музыку в музыкальном автомате. Невероятная и совершенно непривычная роскошь! Но главное, чем запомнился тот день, было чувство невысказанной угрозы и привкус слез во рту. И отчаяние на лице Моны, ее торопливая улыбка, погасшая прежде, чем они сели за столик.

За его спиной стояла женщина из комиссии по делам несовершеннолетних. Это ее тень падала Моне на ноги. На снимке Мона подняла руки, чтобы закрыть ими лицо. Он знал, что она не любит фотографироваться, даже если снимает он. У него тогда был «инстаматик», первый фотоаппарат в его жизни, подарок дедушки Ансельма. Дальностей фокусировки имелось всего три: «человечек», «полчеловечка» и «гора». Мона была снята на «человечка». На ней были туфли на высоких каблуках. Красные, он помнит, хотя фотография была черно-белая. И юбка тоже красная, а блузка — белая, с множеством пуговок. Впрочем, это-то и на фото видно. Ребенок внутри Арне ненавидел ее — и в то же время все еще по ней скучал. Но взрослый Арне простил пятнадцатилетнюю девчонку, родившую сына, заботиться о котором не могла.

Но он не мог забыть, что она не боролась за его права, когда ему было плохо в приемной семье. Но как она могла доказать то, что чувствовала только интуитивно? Как бы она решилась? Она ведь в таком случае рисковала потерять родительские права и на близнецов. Сколько еще матерей пострадало от психотерапевтов во времена моды на «теорию первого крика»! Наверное, он сам виноват в том, что произошло — а может, и нет. То, чему его подвергала приемная мать, Сесилия, было настолько изощренным, что он не мог найти для этого слов — да и теперь не может. Они взяли приемыша, и он служил подтверждением ее доброты. Чем хуже он вел себя, тем больше оттенял сияние ее самоотверженного подвига. Чем страннее делались его выходки, тем увлекательнее — ее признания, всем и каждому, кто был готов их слушать. Вообще-то Сесилия собиралась завести собаку — боксера, как у подруги из клуба собаководства. С тем же успехом на месте Арне мог оказаться щенок. Лишь теперь он мог над этим посмеяться.

— Посмотри на него, как странно он ведет себя с другими детьми. Можно только догадываться, что ему пришлось пережить. Когда его привели к нам, он был такой грязный и напуганный… А как он ест! Домашней, хорошей еды ему никогда не хватает… При подобной матери он наверняка насмотрелся такого, что детям видеть не положено.

Разговор шел о Моне. По их жестам и интонациям он улавливал смысл, еще не понимая всех слов. Он понял, что Мона — человек низшего сорта, и он сам тоже. Он был проблемой, требующей постоянного обсуждения. Рожденный среди убожества, злобный ребенок, своенравный, эгоистичный. Лишь доброта Сесилии дала ему право на существование. Вечный и неоплатный долг, за который Арне ненавидел ее. Но и скучал по ней тоже.

В первом классе на уроке родного языка он нарисовал на доске огромный член. Его подзадоривал Леннарт, говорил, что ему, Арне, слабо, но изначально идея принадлежала Фредрику. Его папа своим членом может сбросить на пол двенадцать монет. Двенадцать штук! Во всяком случае, Фредрик так сказал. Все мальчишки смеялись. А девчонки, вскрикнув, сбились в кучки.

Он был в центре внимания — еще бы! Правда, недолго, пока не пришел учитель. Затем Арне отправили к детскому психиатру. Казалось, все только этого и ждали. Сесилия словно бы даже воодушевилась. После каждой встречи с психиатром телефон раскалялся. Слова «инцест» и «попытка изнасилования» проговаривались отчетливым шепотом. Ведь в семидесятые все проявления, которые можно было истолковать как инцестуальные, так и истолковывались. А уж случай Арне даже сомнений не вызывал. И рисунок тому доказательство! В те времена психотерапевты, слетав на выходные в США на курсы, возвращались готовыми пророками и свысока поучали бедняг, все еще блуждающих во мраке и не обретших истинного знания о человеке. Ничто человеческое им не было чуждо.

Дама-психолог, к которой попал Арне, тоже побывала на курсах, правда, только в Энчёпинге. Тем не менее ей не терпелось испытать на практике полученные знания. Для чего дама пользовалась доступными ей средствами — а именно грудями. Арне надо снова ощутить себя младенцем, и если нужно, она готова дать ему пососать свою грудь. Ее глаза блестели, ладони были потными, а спрашивала она всякий раз протяжным низким голосом. Арне, хоть и маленький, уловил, что в воздухе витает вожделение. Напряженное поле между двумя взрослыми женщинами. А он был лишь пешкой в их игре и не понимал правил. Если он отвечал не так, как они ожидали, Сесилия отвечала за него. Да, они занимались им, дарили ему свое внимание! И за это он дорого заплатил. Когда он отвечал «правильно», то Сесилия ему улыбалась, и его сердце таяло. Если бы он знал, во что ему встанут эти улыбки, то молчал бы как рыба. Но одна мысль о том, что его наконец примут как своего, казалось, стоит любых испытаний! И он сдал своего деда.

— Случалось ли, что дед тебя… трогал?

На это он не мог не ответить отрицательно.

— Угрожал ли он тебе побоями, если ты… не хотел делать, как он велит?

Да, бывало иногда. Он молчал и вспоминал, как однажды раскидал кубики «Лего» и не хотел убрать, и дед дернул его за волосы. А однажды Арне швырнул яйцо об стену курятника соседа Хенрика и получил пощечину. Это было унизительно, и ей такое знать незачем.

Ансельма вызвали для беседы. После этого Арне долго не встречал дедушку. Не ранее, чем он стал подростком и общественный интерес к доброте Сесилии стал остывать, а ее терпимость к нему — в той же степени иссякать.

Наступили восьмидесятые, и теперь всем следовало самоосуществляться и учиться говорить «нет». Сесилия завела себе щенка боксера, как и хотела с самого начала, и переехала жить к подруге по клубу собаководства. Арне мог теперь идти куда хочет. Мона встретила Вильхельма, и они поженились. Двойняшки должны были вот-вот пойти в школу. Но Ансельм по-прежнему не хотел его видеть. Теперь-то Арне понимал его куда лучше.


Когда последние посетители музея ушли, Арне закрыл дверь в зал древностей и вышел на Береговую улицу. Теплый ветер нес с собой запахи из ресторанов. В воздухе веяло предвкушением праздника. Смеясь и разговаривая, мимо шли люди в светлой летней одежде. Как же Арне хотелось рассказать Биргитте всю правду о себе, но в душе он знал, что никогда этого не сможет.

— В старину свадебную корону надевали на невесту, только если она девица, — сказала та банщица, вредная баба, наступив ему на его больную мозоль. Чтобы избежать дальнейших разговоров, он предал Биргитту:

— В таком случае, скоро она насквозь проржавеет.

Глава 10

Инспектор уголовной полиции Мария Верн разглядывала скульптуру в фойе Управления полиции, дожидаясь коллег — Хартмана, Арвидсона и Эка. Они договорились встретиться тут в двенадцать дня и пойти пообедать. Эк нашел элегантный ресторан «Русенгорд». Там можно заказать баранью отбивную, готландский шафрановый рисовый пудинг со взбитыми сливками и ежевичным джемом и изюм в шоколаде. Ресторан находился на Центральной площади рядом с руинами церкви Святой Екатерины.

Коллеги задерживались. Мария посмотрела на часы: уже пятнадцать минут, как они должны были быть здесь. Хартман предупредил, что может опоздать, но где Арвидсон и Эк? Еще вопрос, успеют ли они теперь выйти в город пообедать. Мария прошлась по фойе и вновь остановилась у скульптуры.

«Что, собственно, знает компьютер о нас, людях?» — гласила подпись под скульптурным шедевром Пии Энгстрём. С одной стороны скульптура представляла собой карабкающихся, ползущих, копошащихся существ — люди в непредсказуемом коловращении жизни. С другой стороны, на экране белого мраморного компьютера, застыли в ряд ровные, безжизненные, одинаковые изображения. Об этом стоит помнить, работая, например, с базой данных правонарушителей. Мария села в одно из темно-красных кресел и стала ждать. В отделе уголовного розыска ее встретили хорошо. И выделили письменный стол в одном кабинете с Хартманом.

Эк и Арвидсон в свое время искали работу на Готланде и получили место в районном Управлении полиции. В район, наряду с Висбю, входили Слите на севере и Хемсе на юге, но только участок в Висбю функционировал круглосуточно. Эка, типичную «сову», это вполне устраивало. Арвидсону работа ночью нравилась меньше, особенно после того, как он узнал, что рестораны стали работать до четырех часов утра вместо двух.

— Лишних два часа, чтобы напиваться, — говорил он. — И меньше времени, чтобы протрезветь до работы.

Жители центра Висбю тоже протестовали против нововведения, как им ни объясняли, что решение принято для их же блага. Народ будет теперь расходиться по домам мелкими партиями, вместо того чтобы всем вместе вываливаться на улицу в два часа ночи. Чума не лучше холеры, приговаривала Вега Крафт, которая обсуждала этот вопрос с Хартманом с тех пор, как он поселился на Норра Мюр в доме четырнадцать.

Комиссар Трюгвесон в два шага одолел пространство фойе. Похож на польского вратаря в штатском, подумала Мария. Он был на пару лет моложе Хартмана, с виду спокойный и надежный. Бритый череп, полусуточная щетина на щеках и подбородке, водолазка с растянутым воротом. Без пиджака. Глаза у Трюгвесона были ярко-голубые. Мария слышала, как он перебросился парой слов со стажером на проходной. Слов было не разобрать, но в тоне ясно слышалось раздражение. Стажер что-то спросил, и Трюгвесон буркнул в ответ:

— В мое время всем приходилось сперва учиться работать.

— Вахтером. А обещали взять на работу в отделении, — обреченно вздохнул стажер.

Тут Трюгвесон заметил Марию. Он взглядом искал ее сочувствия, но Мария его не поддержала.

— Зелен виноград, — пробормотал Трюгвесон: — Ты ждешь этих ребят с материка?

— Да, ты их не видел? Мы собирались в «Русенгорден». Ты еще не обедал? Пошли с нами, если есть время, — сказала Мария и поднялась с кресла. — Мне надо посоветоваться с тобой кое по каким вопросам.

— Спасибо за приглашение. А ребята еще задержатся на четверть часа. Мы успеем только в кафе или «Макдоналдс».

«Макдоналдсом» дело и кончилось. Хартман и Мария взяли по салату, остальные — бигмак с двойным картофелем фри и кока-колу, вышли на воздух и сели за крайний столик на углу. Через два столика от них сидела семья, два уставших, но неугомонных мальчика сновали под столом, вокруг стола и по коленям взрослых.

— А он рожи строит!

— Ничего я не строю, сам дурак!

Мария вспомнила своих детей, Линду и Эмиля, и ощутила укол совести.

Сейчас оба, скорее всего, на продленке. А Кристер наверняка в больнице с мамой, он собирался отвезти ее туда. Свекровь хотела произвести впечатление на медицинский персонал и желала прибыть туда с мужем и сыном на собственном автомобиле, а не в машине для перевозки больных. Потому-то Кристеру и пришлось оставить детей на продленке.

Весь вчерашний день Гудрун Верн проходила с кардиомонитором. Слово «монитор» произвело на старушку глубокое впечатление. Целый день она шикала на всех, уверенная, что любое произнесенное слово монитор тоже запишет. Малейший шум может заглушить тихие попискивания сердечного ритма. Еще и поэтому она взяла с собой Кристера: он должен будет объяснить врачу, что день вряд ли был «нормальным по нагрузке»: приходилось быть начеку, чтобы монитор не записал ничего лишнего. Мария понимала, что увидит мужа не скоро. Если учесть все повторные посещения, долгое ожидание в очереди и медицинские обследования, то пройдет больше половины отпуска, прежде чем Кристер сюда вырвется.


— Опаздываем? — Мария посмотрела на Арвидсона и Эка.

— На Нюнэсхамнском пароме пропал человек. Возможно, самоубийство. Когда паром пришвартовался и машины должны были выезжать с него на берег, путь им перегородил белый «опель». Бывает, пассажиры проспят и не выйдут вовремя к своим машинам. Но тут другой случай. Машину пришлось эвакуировать. Коллега из Нюнэсхамна позвонил нам и сказал, что ключи от машины и кепка пропавшего переданы на пассажирский терминал. Каюта пропавшего мужчины опечатана, но уборщица успела-таки до этого забрать практически все белье. Она помнит, что постель была заправлена. Кто будет кофе? — спросил Эк.

— Может, человек забыл про машину и сошел на берег пешочком? Он, может, освежился перед этим в баре. — Хартман с вожделением посмотрел на тарелку Арвидсона с картошкой фри и крикнул Эку, чтобы тот взял ему к кофе какое-нибудь пирожное. Трюгвесон от сладкого отказался.

Мария смотрела, как старший из мальчиков упражняется в стрельбе по раскормленным голубям, лениво прогуливающимся около столиков. Мальчик засунул в одну ноздрю кусочек картошки фри, зажал другую пальцем и, резко сморкнувшись, ухитрился попасть голубю прямо в голову. Надо же, какая точность, восхитилась Мария. У других посетителей, судя по их лицам, эта стрельба вызвала лишь омерзение. Тогда родители переглянулись и словно поникли под бременем общей ответственности. Они подозвали клоуна, который раздавал шарики и вымпелы. Мальчик продолжил охоту за голубями уже с новым оружием, а следом за ним устремился и младший брат. «Блям, блям», — били они шариками по земле, и испуганные птицы перелетели на другую сторону улицы. Теперь, во всяком случае, мальчики не ссорились.

— Была найдена пара поношенных, но начищенных ботинок под спасательной шлюпкой напротив дверцы в фальшборте. Каюты экипажа находятся напротив, мы расспросили команду, но никто ничего не видел. Полиция в Нюнэсхамне предупредила национальную поисково-спасательную службу. Особой надежды нет, но поисковики все-таки осматривают акваторию с катера и вертолета. Вода в море теплая, и ветра сейчас нет.

— А на пароме есть список пассажиров этого рейса? — спросила Мария.

— Нет, теперь таких списков на борту не держат. — Трюгвесон покачал головой и взялся за нижнюю губу. — С ними сплошные неудобства. Одни пассажиры спрашивают о других, которые едут в каютах. Но те, что в каютах, не всегда хотят, чтобы их беспокоили. У персонала возникла дилемма: сообщать номер каюты или нет. И было принято решение сохранять списки только на терминале.

— Но можно узнать, кто был в какой каюте?

— Да, номер забронированной заранее каюты сообщается при регистрации, тогда и номер, и имя сохраняются в компьютере. Но если каюта заказывается непосредственно на стойке регистрации, то имя сообщать и записывать не обязательно. Но нам повезло. Каюта номер восемь тысяч тридцать два, где были найдены ключи от машины, есть в списке, она была заказана Вильхельмом Якобсоном. Мы также проверили автомобиль по регистрационному номеру. Это его «опель». — К столику подошел Эк с кофе, и Трюгвесон замолчал.

Солнце пригревало, под зонтом становилось жарко. Мария пожалела, что не выбрала холодный напиток, а взяла по привычке кофе. Если человек кофеман, то это навсегда. Было странно сидеть в таком средневековом городе и жевать гамбургеры из «Макдоналдса». Со своего места Мария видела Восточные ворота крепостной стены, высящиеся, словно памятник былому блеску. Трехкилометровая крепостная стена поневоле внушает почтение к людям, строившим ее совсем не теми орудиями, что теперь. Восхищение вызывает и то, как человек использовал тогда силы природы. Хартман рассказывал, как в старину люди работали в известняковых карьерах Эстергравара и Гальберьета. Они забивали дубовые клинья в естественные трещины, клинья заливали водой, те разбухали и разрывали камень. Тоже впечатляет.

— Есть у него родственники? — спросил Хартман, и Мария очнулась от своих мыслей.

— У него есть жена, я говорил с ней по телефону, — отозвался Арвидсон очень серьезным тоном. — Нам нужно съездить к ней. Она живет в Эксте. Сможешь найти туда дорогу?

Трюгвесон сощурился от солнца, поднял бумажный стаканчик с кофе на уровень глаз и пожалел, что не взял молока к кофе.

— Могу показать на карте. Ничего сложного.

Мария насмешливо переглянулась с Хартманом, когда Трюгвесон пошел и заказал еще один бигмак. Он взял его с собой, чтобы съесть по пути в Управление полиции. Вега бы оценила, подумала Мария.

— Когда здание нашего управления только-только покрасили, оно было ярко-синим, как медный купорос, прямо светилось. Но теперь выцвело. Совсем как я: — Он провел рукой по бритой голове. — Все изменилось. Не стало уважения. Даже сопляки-стажеры позволяют себе повышать голос.

— На них можно смотреть и как на новый ресурс, — заметила Мария и встретила сердитый взгляд Трюгвесона. — Скажем, они лучше нас знают свежие изменения в законодательстве. Можно ведь учиться друг у друга.

— Какая чушь, — сказал Трюгвесон и сплюнул на тротуар.

Глава 11

Медленно змеящуюся автомобильную пробку они увидели издалека. Мигал желто-оранжевый сигнальный маячок. Перед местом, где велись дорожные работы, машины останавливались, чтобы пропустить встречный поток. Двое мужчин в светоотражающих робах раскатывали рулоны минерального полотна.

— Неужели обязательно ремонтировать дорогу в разгар туристского сезона? — проворчал Арвидсон и поднял оконное стекло, чтобы не дышать дизельным выхлопом.

— А не проверить ли, что у них там за дизель в баке, все равно стоим и ждем? — Эк вылез из машины, не ожидая ответа Арвидсона. Тот застонал вслух. Все знали, что Эк не выносит бездействия, иногда это его свойство оказывалось даже полезным. Однако сейчас Арвидсону хотелось бы другого напарника. Было жарко, короткая ночь осталась позади, и хотелось мысленно подготовиться к встрече с Моной Якобсон.

— Я останусь здесь.

Арвидсон видел, как Эк, подойдя к экскаваторщику, принялся жестикулировать и показал служебное удостоверение.

Пробка на встречной полосе редела. Взревели моторы, кто-то нажал на клаксон. Арвидсон тихо выругался и съехал на обочину.

— Там все в порядке!

— В самом деле? — Арвидсон изобразил попытку выйти из машины.

— Все нормально. Дизель «зеленый», документы в порядке.

— Отлично.

— А сам экскаваторщик — из Эксты, он как раз сосед женщины, к которой мы едем.

— И что?

— Он сам это сказал, когда я расспрашивал его, как проехать.

Арвидсон вел машину по прибрежной дороге в сторону Эксты, все больше раздражаясь. Его настроение не улучшало и то, что идущие впереди машины как одна притормаживали около щитов с надписями «Мед» и «Блошиный рынок», а затем резко тормозили и сворачивали налево, в лучшем случае мигнув поворотником.

— Туристы! — ворчал Арвидсон сердито. Эк смеялся.


Мона Якобсон сняла кофейник с плиты и подождала, пока гуща осядет. Благодарная за каждую секунду, когда можно отвернуться, не глядеть полицейским в их серьезные, пристальные глаза. Цифры на стенном календаре плясали у нее перед глазами, как мухи. Сегодняшнюю дату ей никогда не забыть. Листок календаря на этот месяц украшал снимок Улофа на коне, в рыцарских доспехах — «Зеленого Рыцаря Золотого Меча». Он сидел с опущенным копьем и в полном вооружении на кровной английской лошади, летящей по ристалищу. Календарь с фотографиями достался Моне в подарок на Рождество. И это был единственный подарок, который она получила. Большую часть снимков Улоф сделал сам. Сегодня воскресенье. Теперь бы ей самое время заплакать, но она не могла.

— Вильхельм когда-нибудь говорил о самоубийстве? — спросил высокий рыжий полицейский, который представился Арвидсоном.

Мона медленно повернулась к нему, стараясь отвечать не спеша, как будто раздумывая над ответом. Лучше бы заплакать, тогда и отвечать не надо, по крайней мере сегодня.

— Да, — сказала она и вздохнула. Ей показалось, что получилось печально.

— Не могли бы вы рассказать поподробнее?

Моне нравился его голос, спокойный и вежливый. Арвидсон был не опасен. Он — ее партнер в драме о почтенной вдове и ее скорби.

— Все началось исподволь, — ответила она. — Его ничего не радовало. Он не хотел ходить в гости, чувствовал себя усталым и ненужным. Начались проблемы со сном и потенцией. — Мона вычитала признаки депрессии из популярного еженедельного журнала на работе, который в обед брала почитать у уборщицы. Каждую неделю в нем был очередной тест типа «Перегорел ли ты на работе?» Нужно было отвечать на вопросы, ставить крестики, а потом считать очки. На предыдущей неделе тест был: «Ты и твой партнер, подходите ли вы друг другу?» А еще раньше: «Какой способ уборки дома подходит тебе больше всего?»

Мона лихорадочно соображала: ответила ли она полицейским как нужно? Довольны ли они? Ей казалось, что тот, поменьше ростом, стриженный ежиком, смотрел на нее подозрительно, и на всякий случай добавила, что у мужа был плохой аппетит и порой приступы необъяснимого чувства вины.

— Когда муж ушел из дома, вы не спали? — Тип с ежиком на голове смотрел ей прямо в глаза. Его звали Еспер Эк.

— Нет. Мне надо было сделать ему завтрак.

В этом с ежиком было что-то неприятное. Ей не нравилось, что он все время ерзает на кухонном диване и крутит шариковую ручку между пальцами. Тот, другой, сидел неподвижно, несколько ссутулившись. У нее руки так и чесались дать этому Эку подзатыльник. Пусть тихо сидит! Отец в детстве обычно говорил ей: «У тебя что, шило в заднице?» — прежде чем стукнуть и прикрикнуть: «Сиди тихо, засранка!»

— Вы помните, что на нем было, когда он ушел из дома?

Мона налила кофе Арвидсону, соображая, что же сказать. По правде говоря, на Вильхельме были синие джинсы и голубая в клеточку рубашка с короткими рукавами, но в дорогу он бы так не оделся. Это подтвердит любой, кто его знал. Если она скажет: «Белая рубашка, коричневые брюки», то, если тело найдут, будут неприятности. Ну зачем ей это все! Она ничего не сделала! Вот если бы можно было взять пульт дистанционного управления и отключить этих полицейских! Рука дрогнула, и Мона пролила кофе мимо чашки. Сейчас Эк рассердится. Да это и понятно. Может, он сразу не покажет виду, но потом она от него получит! Кофе из блюдечка пролился на клеенку. Эк тут же отпрянул в сторону. Моне подумалось, что он внутренне был готов к этому маневру, с самого начала, как только пришел. Как будто знал, что она не сможет налить кофе точно в чашку. Не пройдет теста.

Эк повторил:

— Вы помните, что было на нем? Посмотрите в шкаф — сразу вспомните!

Вот, началось. Сейчас он ее прямо-таки обвиняет. Мона собралась с духом и ответила тихим голосом:

— Я не знаю. Когда люди долго живут вместе, то не замечают, как другой одет. Не думаю, что он бы смог сказать, что надето на мне. — Он и правда этого никогда не замечал, подумала она, ставя на стол поднос с выпечкой. Грех жаловаться — тут тебе и кекс, и корзиночки с миндалем, и миндальное печенье, и булочки с шафраном, разумеется.

— Он обращался к врачу с этими симптомами? — спросил Арвидсон.

— Он бы никогда не пошел к врачу! — Это она могла сказать точно. Говорить правду было приятно, пусть даже такую маленькую.

— У него есть проблемы с алкоголем? — продолжал рыжий.

Мона задумалась.

— Да, он любил приложиться к бутылке.

— Мона! Мона! Где кофе? Почему не несешь?

— Прошу прощения. Это отец. Он на верхнем этаже, — сказала Мона.

Эк передвинул свою чашку на середину стола.

— Можно с ним поговорить?

Этого только не хватало! И почему Ансельм, как обычно, не уснул после обеда? Еще бы часик, и они бы ушли. Что он может рассказать? Мона понимала, что ее загнали в угол. Усталость сжимала лоб как железный обруч. Она попыталась все-таки сосредоточиться, важно, чтобы голос ее не выдал. Но все равно она говорила слишком быстро и пискляво и, почувствовав, как это фальшиво звучит, покраснела.

— Не думаю, что вам оно много даст. Он в маразме. Все забывает, слишком много фантазирует. Может наболтать что угодно.

— Мы, пожалуй, все-таки поднимемся к нему и поговорим. Он наверняка услышал, что мы пришли.

Эк встал из-за стола, но его придержал Арвидсон. Этот Эк точно хочет засадить ее, Мону, в тюрьму. Прямо сердце чует.

— Я не знаю… Он иногда сбрасывает с себя всю одежду… Понимаете? Я вас позову, если он в нормальном состоянии. Так ли необходимо говорить с ним?

Мона высказалась наперекор и теперь ждала пощечины, но ее не последовало. Она ждала, что лицо Эка исказится в гневе, но тот только грустно улыбался. Мона ничего не понимала.

— Нет, мы, наверно, туда не пойдем. — Арвидсон привстал.

— Но мне бы хотелось с ним поговорить, — возразил Эк и встретил недовольный взгляд коллеги.

— Как хотите. Но позвольте мне сперва глянуть, все ли с ним в порядке. Ему неловко, когда с ним грех приключается.


Мона скинула туфли и побежала вверх по лестнице. Ансельм сидел в каталке у окна, положив руки на стол, и слушал радио.

— Что за мужики в доме? — Одеяло сползло с его колен на пол. Мона подняла его, наклонилась к отцу и зашептала ему на ухо.

— Что ты мелешь, едрена мать? — зашипел он.

Мона сделала радио погромче, чтобы их голоса не были слышны внизу.

— Отец, ты знаешь, что я хочу, чтобы ты жил здесь, но сотрудники социальной службы пришли забрать тебя в дом престарелых.

— Только через мой труп!


— Можете подняться. Но не думаю, что от него удастся чего-нибудь добиться. Пожалуйста, не говорите с ним о Вильхельме, пока дело не прояснится. Отец только расстроится и станет неуправляем.

Арвидсон кивнул. Эк не сказал ничего. Они стали подниматься по лестнице, которая с обеих сторон была оклеена вместо обоев журнальными вырезками с фотографиями королевской семьи на всевозможных мероприятиях: на параде шляп, в бальных нарядах и в орденах с лентами. Мона шла первой, а на верхней площадке пропустила остальных вперед. Верхний холл освещался единственным окном в потолке и обставлен был очень скромно.

Ансельм сразу же заорал:

— Убирайтесь к черту, суки социальные, я с вами не поеду!

— Мы из полиции, — сказал инспектор Эк и протянул старику руку, посмотрев тому в глаза. Старик невидящим взглядом смотрел в окно, не замечая протянутой ему руки и сжав кулаки на коленях.

— Кто это на меня накапал? Сосед Хенрик? Тогда я заявляю, что его долбак-петух орет на всю округу! Подите туда и сверните ему шею.

— Мы хотели бы задать несколько вопросов, — тихо сказал Эк.

— Вам только мои денежки подавай! Я знаю, что за такое жилье еще и денежки плати, моей ноги там не будет!

Арвидсон, отметив, что у старика ампутированы обе ступни, покачал головой и похлопал коллегу по плечу. Эк повернулся, чтобы уйти.

— Мне и так тут помогут! Валите к чертям собачьим! — неслось за ними вслед по лестнице.

— Просим прощения, — сказал Арвидсон. — Мы не собирались его так злить. Просто иногда даже сумасшедшие кое-что помнят. Важно и их послушать.

Эк взглянул на него с удивлением.

— Что дальше? — спросила Мона.

— Кто-нибудь может остаться здесь с вами?

— Мои сыновья. Они едут сюда, во всяком случае Улоф. Я не смогла дозвониться до Кристоффера.

— Мы позвоним, как только что-нибудь узнаем. Мы на связи с береговой охраной.


Они проехали урочище Ганнарве с его каменными кораблями, потом рыбацкий поселок Кувик. Арвидсон, опустив оконное стекло, ощутил резкий запах разлагающихся водорослей. Среди ржаных полей краснели маки. В вечернем солнце золотились поля пшеницы. По обочинам цвел цикорий, купырь и синяк. На Готланде так берегут свою флору, что в зимнее время даже не посыпают дороги солью.

Остановившись у киоска в Тофте, они купили по мороженому. Был теплый вечер, блестело тихое море, светло-зеленое у берега и темно-синее вдалеке, там, где обрывается шельф напротив местечка Мальмюнде, которое они только что проехали. Арвидсон прислонился к стене дома и зажмурился.

— Ну, что ты думаешь?

— Не похоже, чтобы она очень расстраивалась. — Эк достал блокнот и сделал несколько пометок.

— Может, она в шоке. Чувства придут позднее.

— Она сказала: «Он любил приложиться к бутылке». А почему не «любит приложиться»?

— Я тоже над этим задумался.

— Ты сказал, что важно и сумасшедших выслушивать. Что ты имел в виду? — спросил Эк.

Арвидсон глубоко вздохнул и ссутулился.

— Моя мама заболела альцгеймером, когда ей было пятьдесят восемь. Мы старались сделать так, чтобы она могла жить дома как можно дольше. Этой весной пришлось отправить ее в больницу. Когда она умирала, я был с ней по ночам, а папа днем, когда я работал. Когда мы вернемся назад на материк, мне придется искать себе квартиру.

— Черт, этого я не знал. Ты что, жил до сих пор с родителями? — недоверчиво спросил Эк.

— Да, так вышло, — сказал Арвидсон и взглянул Эку прямо в глаза.

Глава 12

Есть дни, одинаковые в своей монотонности и обыденности. А есть другие, которые поневоле помнишь в малейших подробностях до конца своей жизни. Для Матти Паасикиви это был как раз такой день.

Матти гладил рукой фальшборт яхты, которую одолжил у брата Аньи. Брат не взял денег за прокат яхты, даже за горючее не хотел брать. Какое великодушие! Матти так ждал этого отдыха — целых две недели с Аньей! В солнечные дни — пляж, ночами — жаркий секс в каюте под палубой, пиво во двориках ресторанов, в общем, культурно и весело. Это была его мечта. Он обнял брата своей будущей жены, хотя и не любил телесного контакта с мужчинами.

— Ну что-нибудь ты же хочешь? Только попроси — я все сделаю.

Так он сам сказал, а сказанного не вернуть.

— Ну, может, мне нужна будет небольшая услуга, если тебя не затруднит.

— Не затруднит, говори, — сказал Матти, не подумав о последствиях.

— Не хочу вас принуждать.

— Нет, говори.

— Не можешь ли взять с собой моих мальчишек? Им надо побыть на свежем воздухе. Я на работе до конца лета, а школа у мальчишек начнется только в конце августа.

— А их мама, Лена, она не может?

— Она тоже работает.


Матти жалел все путешествие, что согласился, но Анья была в хорошем настроении, несмотря на то, что мальчишек укачивало и тошнило, и еще им было невыразимо скучно.

Анья сидела на передней палубе и загорала, ее густые каштановые волосы были забраны в пучок, чтобы не закрывали плечи от солнца. У нее был ровный шоколадный загар. Соски просвечивали сквозь белый лифчик бикини. От прохладного ветра они заострились. Матти не мог отвести от них глаз. Анья перевернула страницу журнала, подняла глаза и увидела племянников.

— Лаури! Если ты хочешь пописать, иди в туалет. Неприлично писать через борт, ведь мы стоим в порту!

Лаури запрыгал и нарочно затряс пипиской.

— Ну берегись, — сказала Анья притворно-сердито. — Прилетит чайка и оторвет тебе писюн!

Анья откинулась назад и надела солнечные очки. Немного раздвинула ноги. Они были загорелые до черноты и блестели от масла. Матти скользнул по ним взглядом до белого холмика на трусах. У нее в пупке была маленькая белая жемчужинка. Ему хотелось целовать ее в пупок и в грудь… Опять он завелся. Она почувствовала его взгляд и дразняще улыбнулась. Он посмотрел туда же, куда и она. Ну да, у него опять встал — ничего удивительного, она ведь так близко, но он не может к ней приблизиться из-за мальчишек. «Не сейчас! Они нас услышат!» — «Нет, они нас могут увидеть!» — «Успокойся!»

Ну и отпуск!

Матти отвернулся к борту, чтобы не было видно, как пульсируют его плавки. Так неловко! Краем глаза он видел, что Анья сняла очки и подмигнула ему. Он не ответил и, избегая смотреть на нее, стал глядеть в сторону порта Висбю: там виднелись средневековые пакгаузы, а вокруг — ресторанчики, прокат велосипедов и желтое здание бывшей тюрьмы. Одна из четырех мельниц на горе сгорела дотла. Он не мог вспомнить которая, в памяти крутился только стишок обо всех четырех: «Низкая, Высокая, Древняя, Далекая». С моря хорошо видно башню Домского собора и многочисленные руины, составляющие силуэт Висбю, но, когда подходишь к самому причалу, все это пропадает из глаз.

«В действительности, наверно, истины не существует… Но то, что люди принимают за истину, вызывает симпатию, и на это хочется смотреть и смотреть». Так высказался о церковных руинах Генри Адамс. Архитектура церквей есть выражение истины о Церкви и о Вселенной. Церковные своды, возносящиеся ввысь. Величие, превосходящее самое себя. Обычно это — начало конца, последняя вспышка мегазвезды, максимальный расцвет культуры накануне упадка. Богатство и власть ганзейского города Висбю материализовались в гигантских строениях, прежде чем чума и неурожаи превратили их в руины.

Матти повернул голову и стал вглядываться через море туда, где находилось местечко Хёгклинт. Странный свет отражался от скал. Но, несмотря на всю эту невероятную красоту, ему хотелось домой. Осталась неделя. Семь пропащих дней, которые уйдут на детские парки развлечений, детский театр и «Хэппи Мил» из «Макдоналдса». Никогда в жизни он не станет одалживать яхту такой ценой! Ни за что! Матти не слышал, как сзади подошла Анья, и вздрогнул, когда она слегка прижалась к его спине своим горячим от солнца телом. Она обняла его, провела руками по его животу вниз. Легко и дразняще прошли кончики ее пальцев по его коже. Через ткань плавок он почувствовал ее ногти.

— Сейчас же, — прошептала она, — хочу тебя сейчас.

Матти не успел ничего подумать, как его тело опять среагировало на призыв. Он глянул на Лаури и Юхо. Те сидели, скрестив ноги, друг против друга и резали пополам медуз, пойманных красным пластмассовым ведерком. Не очень хорошее занятие, но в данных обстоятельствах он не мог предложить ничего лучшего. Он отметил только, что на обоих мальчиках спасательные жилеты. Он и Анья отлучились бы совсем ненадолго. Анья, смеясь, побежала вниз по лестнице, покачивая бедрами. На ней были крошечные стринги. Усилием воли Матти заставил себя еще раз посмотреть, на месте ли мальчики. Они были увлечены своим делом и не замечали его.

Когда его глаза привыкли к полумраку за задернутыми шторами каюты, он увидел Анью, закутанную в простыню с головы до ног. Она обожала маскарадные игры. Похоже, это займет больше времени, чем он рассчитывал, но тут уж выбирать не приходится.

Лаури надел медузу на четыре пальца, поднажал другой рукой и проткнул насквозь.

— Слизь. — Он прицелился медузой в соседнюю яхту, размахнулся и швырнул ее. Медуза перелетела через фальшборт и с тихим шлепком плюхнулась в воду. — Я хочу писать. — Он огляделся, но нигде не увидел Аньи.

— А я писаю дальше, чем ты! — сказал Юхо. — На семь метров!

Он вообще был на год старше и не сомневался, что побеждает во всем и всегда. Они встали у фальшборта, спустили штаны и сосредоточились, и тут Юхо понял, что не особо хочет, а значит, и не выиграет. Он попытался применить отвлекающий маневр:

— Гляди, вон медуза! Какая странная! Давай ее поймаем!

— Не получится! Это сопли, а не медуза!

— А вот писану тебе в ухо так, что ты свалишься! Сейчас же достаем медузу! — твердо сказал Юхо.

— Не получится!

— Получится! — Юхо побежал за удочкой. Принес ее, размахнулся через перила, поплавок со шлепком упал в воду около плавающей прозрачной массы, большая часть которой лежала под водой.

— Крючок не зацепится, ясный перец! — Лаури сплюнул в воду, как это делал Матти. Это придавало словам особый вес.

— Смотри, я поймал! — Юхо опустил удочку и потащил леску к себе.

— Это просто полиэтиленовый пакет! — засмеялся Лаури. — Простой мешок из-под хлеба!

— В нем что-то есть!

— Дай посмотреть!

Пакет шлепнулся на палубу, и мальчики присели на корточки, чтобы видеть лучше. В пакете была вода, а в ней что-то лежало. Что-то мягкое и длинное. Стало тихо, мальчишки глядели на свою добычу.

— Никому об этом не расскажем! — решил Юхо. Лаури выпучил глаза и схватился за ширинку.

— Черт, как это, наверно, было больно!

— Никому не скажем! Обещай!

Лаури задумчиво кивнул. Наверно, это правильно.


Вечером Лаури лежал на своей койке и тосковал по дому, детской телевизионной передаче, маме, папе и своей чашке с какао, на которой было написано «Лаури». Он не взял с собой на яхту ни Мишку, ни Улитку. Самонадеянно оставил их на кровати дома. А теперь их ему не хватало. Через гардины лился странный свет. Недобро светилось вечернее море, отбрасывая черных зайчиков, зверушек тьмы, на гардины. По стенам бродили и исчезали тени. Свет двигался и исчезал вслед за тенями. Привальный брус подозрительно потрескивал. Казалось, кто-то крадется по палубе. Он это слышал четко, несмотря на музыку из ресторана «Корабль» и заведений на берегу. Где-то вскрикнула женщина. Наверняка увидела привидение, ребенка, который вернулся к людям забрать свое. Лаури чувствовал, как к горлу подступили слезы, и натянул одеяло на голову. Когда станет еще темнее и Анья и Матти уснут, привидение заберется к нему в комнату. Или пройдет через закрытую дверь, или просочится через дверную скважину. Привидение сердится. Сначала чайка оторвала ему писюн, а потом…

— Что вы сделали с моим писюном?..

Ой, зачем они только нашли его! Сейчас привидение захочет добыть себе новый взамен. Скажем, позаимствовать у Лаури. Эта мысль была ужасной. Нестерпимой. Лаури громко заплакал, его услышала почти уснувшая Анья и прибежала из своей каюты.

— Что случилось, Лаури? У тебя что-то болит?

Он пощупал. Пока не больно, но скоро может стать очень больно.

Он громко закричал. Матти зажег свет. Юхо спросонья сел на своей койке.

— Может, ты хочешь домой? — встревоженно спросил Матти.

— Там в пакете пиписка лежала!

Матти остолбенел. Может, мальчишки застукали его с Аньей? Увидели то, что детям видеть не положено? Что скажет Лена, если узнает?

— Ты же обещал не рассказывать. — Юхо спустил ноги на пол. Но, видя, как расстроен Лаури, тоже сдался. — Ладно, мы нашли пиписку в полиэтиленовом пакете.

Лаури явно стало легче. Матти выглядел еще более растерянным.

— А где она, не можешь показать?

— На палубе, — ответил Юхо.

Анья надела джинсы, заправила в них свою короткую блестящую ночную рубашку и застегнула молнию.

— Пошли посмотрим.

— Нет, оно злое и опасное! Не открывай дверь! — Лаури натянул на лицо одеяло. Были видны только его круглые испуганные глаза.

— Кто злое и опасное? — спросила Анья.

— Привидение мальчика, он вернулся забрать свой писюн, который ему чайка оторвала!

— Лаури, прости меня! Я пошутила про чайку! Просто пошутила! Никогда не буду больше так говорить! — сказала Анья.

Матти засмеялся. Оказывается, все не так страшно.

— А пиписка правда есть. Мы положили ее в ящик под сиденьем, — сказал Юхо.

— Поэтому привидение не может его найти и хочет отомстить, — сказал Лаури испуганным голосом. — Не пойду туда ни за что!

— Я останусь здесь с тобой, а Юхо пусть покажет Матти, что вы нашли.

Анья села на постель Лаури и, успокаивая, погладила его по волосам. Рука сама тянулась погладить эту коротко стриженную голову. Так же, как сама тянется ущипнуть малыша за толстенькую ляжку, подумала Анья и улыбнулась.

— Мы завтра сходим в музей Пеппи Длинныйчулок. Правда, здорово?

Лаури кивнул, но не улыбнулся.

— Мы купим лимонад в киоске около Лимонадного дерева и поплывем на остров, где папа Пеппи был негритянским королем. Да! А еще можно будет искупаться.

В этот момент на палубе раздался дикий крик испуганного взрослого мужчины. Лаури закрыл глаза и зажал уши. Он же знал, знал, что так будет. Привидение зарезало их обоих ножом!

Но тут в дверях показался Матти:

— Анья, дай мне мобильник. Надо звонить в полицию.

Глава 13

Дачники! Мона вспомнила о них не раньше, чем машина въехала во двор усадьбы. Улоф, как обещал, встретил их в порту, и теперь они уже здесь.

Мона вытерла руки о подол. Стоило бы осмотреть рыбацкий домик еще раз, при дневном свете. Но теперь уже поздно. Она бы успела, если бы Ансельм не проснулся и не задержал полицейских.

Снаружи слышались голоса дачников. Они уже шагали по гравию и вот-вот позвонят в дверь. Это были сестра Вильхельма из Стокгольма с подругой. Они приезжали сюда каждое лето, причем нередко уведомляли об этом за день до приезда. Первые пять лет они останавливались прямо в доме и ждали, что их будут обслуживать. Днем приходили к обеду в пижамах, иногда заказывали завтрак в комнату, как будто тут гостиница, и шептались за спиной у Моны о том, какая здесь грязная ванная. Моне трудно было держать ванную в чистоте, так как Вильхельм шел туда прямиком из коровника. Но самое ужасное, когда они пытались помочь по хозяйству и рылись в Мониных шкафчиках и ящиках, когда убирали туда посуду после мытья. Сестра Вильхельма всегда умудрялась найти какую-нибудь вещицу, оставшуюся после их матери, которую она хотела взять себе на память. Вильхельм после долгих уговоров соглашался. Это мог быть графин или пара рюмок, супница или домотканые полотенца. Когда они уезжали домой, опустошив Монины шкафчики, то их чемоданы едва закрывались. Так что рыбацкий домик стал удачным компромиссом для всех. Из-за продолжающегося конфликта с дачным объединением сдавать домик внаем не удалось, но селить там незваных родственников никто запретить не мог.

— Как жалко, что Вильхельм уехал. — Недовольный, немного гнусавый голос его сестры наполнил собой весь коридор. Голос неизменно предшествовал явлению самой ее персоны. Она взяла подругу под руку, они обменялись понимающими взглядами и только потом поздоровались. Мона видела это и раньше и догадывалась об их секретных отношениях. Ее догадку подтверждали матрасы, стащенные в спальне с кроватей и брошенные на пол. Да пусть живут, как хотят, ее это не касается. С каждым годом они все больше напоминали друг друга. В этом году обе были в больших очках в черной оправе и сиреневых брюках. Их голоса и движения стали почти синхронными. Мона мысленно прозвала их Билль и Булль — в честь глуповатых, но агрессивных котов-двойняшек из детской книжки. Теперь они стали вылитые Билль и Булль. Сестру Вильхельма назвали Софией в честь Софи Лорен, но на актрису она была совсем не похожа. Природа отказала ей в бюсте, а может, София сама всеми силами старалась его спрятать. Булль, наоборот, отличали пышные формы.

Самое трудное было смотреть людям в глаза и здороваться за руку. Мона ненавидела это всю свою сознательную жизнь и всякий раз, заставляя себя это делать, внутренне содрогалась. Почему, она сама не могла понять, пока однажды утром в Рождество кое-что не вспомнила. Мона стояла тогда в их старой прачечной и размышляла, не пойти ли на праздник к Хенрику, это было еще до того, как Вильхельм сделался невыносимым, но ей не хотелось здороваться там за руку со всеми гостями. Однажды она даже надела белые полотняные перчатки и сказала всем, что у нее мокнущая экзема. Но такое могло сработать только один раз. Врать она тоже терпеть не могла. И вот, когда она стояла у стиральной машины и сортировала белье, ее осенило. Она взяла в руку белую ночную рубашку, и тут оно подступило, как слезы. Именно эти кружева и мысль о рукопожатиях вытащили на свет то, давно забытое. Вспомнился отец Вильхельма, который зашел к ним, когда Ансельма не было дома. Был поздний вечер, на Моне была новая ночная рубашка, которую ей подарила на Рождество старшая медсестра Свея. Нейлоновая, очень тонкая рубашка с кружевами. Оскар Якобсон, отец Вильхельма, сидел на кухонном диване и не отрываясь смотрел на Мону раздевающим взглядом. Криво улыбаясь, он стал чесать мошонку и поглаживать промежность, не спуская с нее глаз.

— Мы же не поздоровались, — сказал он, поднялся и, взяв ее руку, сильно и долго жал. Мучительно долго. Она пыталась освободиться, но он не отпускал. На его губах по-прежнему играла кривая усмешка. Она почувствовала тошноту. Тело окаменело.

— В этой рубашке ты такая хорошенькая, что хочется тебя трахнуть, — сказал он как будто в шутку и громко захохотал. Сколько ей тогда было лет? Восемь, может, девять. Она снова попыталась вырваться, и тут со двора в дом зашел Ансельм, отец.

— Что здесь происходит? — спросил отец.

Мона надеялась, что справедливость восторжествует, но этого не произошло.

— Девчонка не хочет здороваться.

Мона немедленно получила выговор, а когда попыталась оправдаться, то и пощечину.

Сколько раз так бывало? Она не знала. Он ни разу ее не тронул. Но всякий раз точно так же хватал ее и, понимая, что это нехорошо, требовал молчания. И наконец она смирилась, изменила самой себе. Задолго до того, как переспала с Вильхельмом. О том, что Вильхельм и его сестра София пережили в детстве, никогда не рассказывалось. Это считалось запретной темой. Но случалось, Мона задумывалась, как оно там было на самом деле.

Она села с гостями в беседку, обсаженную сиренью. Напротив Моны уселся Улоф, крепкий и загорелый. Он выглядел усталым. Мона ощутила прилив нежности. Надо бы поговорить с ним наедине. Мона убила комара на руке, вечно ее преследуют эти насекомые, прячущиеся в тени. Комар насосался крови. Она вытерла руку бумажной салфеткой. Кровь на белом фоне резала глаз. Мона скомкала салфетку.

Улоф снес Ансельма вниз по лестнице. Отец был в соломенной шляпе, рукава рубашки закатаны из-за жары. И вид, против обыкновения, довольный.

— А чем сейчас занимается Кристоффер? — спросила София.

Мона ждала этого вопроса. И этой интонации. Прошлым летом было то же самое. И тем не менее Мона не припасла убийственного ответа. И не хотела отвечать. Она безоружна, и София это знает.

— Работает в «Макдоналдсе», — ответил Улоф вместо матери. Спокойно и без колебаний.

— И кем он там работает? Менеджером по закупкам?

Знаешь ведь, что нет, подумала Мона. Знаешь и спрашиваешь из чистого злорадства. Ты же не спрашиваешь, где работает Улоф. Это не так интересно, поскольку он работает в отделении неотложной помощи.

— Нет, он — клоун. И еще он выступает в ресторанах как ролевик и бард.

Мона не смогла выдержать взгляда золовки.

— Что значит «ролевик»?

— Он играет в ролевые игры.

— Вот как! А что Вильхельм об этом говорит? — спросила Булль.

— Ничего!

— Ну нет, он наверняка знает, что старший сын зарабатывает себе на жизнь шутовством! Разве не он унаследует усадьбу?

— Такого несчастья ему еще никто не желал! — со смехом парировал Улоф, обнажив ровные здоровые зубы. — Заниматься фермерским трудом, не спать ночами, прикидывая, как свести концы с концами, и как все правила соблюсти, и все бланки заполнить, — такого и врагу не пожелаешь.

Лицо Софии помрачнело.

— Наша усадьба существует с конца восемнадцатого века! Одумайся! Кристоффер ведь выплатит тебе твою долю, когда Вильхельм больше не сможет работать!

— Кристоффер не хочет. Не желает быть привязанным к земле, — сказала Мона. — Он не создан для этого.

— Что же будет, когда у Вильхельма откажет спина? — спросила София.

— Можешь и сама подсуетиться, если неймется спозаранку ходить в коровник навоз выгребать, — захохотал Ансельм так, что поперхнулся пирогом. Ему как диабетику поставили тарелку с выпечкой без сахара, но он уже все съел и потянулся к общему подносу. Мона его не останавливала — бесполезно.

— Хенрик, может, заинтересуется. Хотя бы ради леса. — Улоф, прикрывшись от заходящего солнца, глянул на соседский двор, где стоял экскаватор Хенрика. Дорогая штука. Говорили, сосед купил его за баснословную сумму — миллион семьсот тысяч. Но денежки у него всегда водились.

— Вильхельм никогда на это не пойдет! — возмущенно сказала София. — Оба терпеть друг друга не могут после ссоры из-за прибрежной земли и рыбных угодий. — Вид у нее был такой, точно Улоф произнес кощунство. Тот едва сдерживал улыбку.

— Отец по-прежнему отказывается платить за аренду берегового участка. Утверждает, что в губернском архиве есть бумага, по которой участок находится в бесплатном пользовании всех жителей Эксты, — сказал Улоф, наморщив лоб. — Если он не одумается, то придется заплатить целое состояние. В архиве этого документа никто не видел. А без него никакой адвокат не возьмется за это дело.

— А ты что скажешь, Мона?

— Я в это не вмешиваюсь.

— Так пора это сделать! — сказала София, поднялась из-за стола и смахнула с шорт крошки. Подруга сделала то же самое.

— Спасибо за кофе.

Они помогли убрать со стола.

— Не хотите нарвать себе крыжовника? Я просто не успела убраться в рыбацком домике. Может, я съезжу туда прямо сейчас на велосипеде, а Улоф потом подбросит вас на машине вместе с ягодами? — предложила Мона.

Нет, спасибо, дорогуша. Нам бы теперь только вымыться и лечь спать.


Они вчетвером влезли в «сааб» Улофа, втиснув туда же клетку с попугаем какаду. Птица выдернула у себя перо и осуждающе посмотрела на всех черными глазами. От одиночества и недостатка общения птица занималось самоистязанием. Как святая Биргитта, смеялся Улоф. Хотя Биргитта пошла еще дальше, лила расплавленный воск себе на сгиб локтя и сдирала корки с запекшихся ран, чтобы снова пошла кровь, или стегала себя бичом по спине, если ее муж опаздывал домой.

Мона хотела было сесть на переднее сиденье рядом с Улофом, но София ее опередила.

Мона слышала, как они говорят о цистерцианском монастыре в Руме и о руинах в Висбю, но так нервничала, что с трудом понимала их слова. А вдруг на полу остались капли крови или еще что-нибудь такое?

— Мона, ты почему не отвечаешь?

— Извините!

Улоф понес чемоданы гостей через двор к домику. София побежала налегке вперед, щебеча:

— Глядите, здесь есть цветы — альбиносы! Синяк не синий, а белый!

Рыбацкие домики отбрасывали длинные темные тени. Сети медленно покачивались на кольях. Нога у Моны болела, место укуса дергало. Она хотела подойти к дому первой и открыть дверь, но тело не слушалось. Болело не только тело, но и душа.

София наклонилась, чтобы достать ключ из-под камня за углом бревенчатого дома. И тут Мона спохватилась, что забыла его туда положить. Во всяком случае, она не помнила, чтобы его туда клала. Но София вытащила этот здоровенный ключ. Вставила в замок. Дверь открылась сама.

— Так тут не заперто? Мона, а куда ты дела лоскутный половик, что здесь лежал? Его ведь еще мама соткала. Последний ее половичок. Синие полоски — это моя школьная форма первого класса и детское одеяльце Вильхельма. Черные — это прабабушкино подвенечное платье. Она выходила замуж в платье из черного шелка и держала в руках букет ярко-красных пионов. Я думала, а не взять ли мне половик в Стокгольм… Вильхельму все равно. Ты, что ли, взяла его домой постирать? — с этими словами София распахнула дверь и зашла в домик.

Глава 14

— Мизинец? — инспектор полиции Мария Верн недоверчиво уставилась на Эка, вкатившегося в комнату отдыха на роликовых коньках и с темными очками «Рэй Бэн» на лбу Футболка потемнела под мышками от пота. Надо надеяться, ему есть во что переодеться, подумала Мария. Забавно, что она переживает за то, как он выглядит. Уже в день приезда в Висбю Эк оставил в общем доступе свое переговорное устройство, когда ему приспичило по нужде. Услышав грянувшую оттуда музыку, Мария ринулась через весь отдел полиции безопасности, схватила устройство и побежала за Эком. Она добежала до туалета и начала стучать по двери кулаками. Но он ее не слышал! Он пел, отбивая ритм по крышке сиденья. Единственное, что он смог потом сказать в оправдание, — это что он пел «Чертика в табакерке» на семь четвертей.

— Это очень трудно, — сказал он, — сама попробуй.

После этого недоразумения он навсегда стал ходячим анекдотом и кандидатом в юмористические персонажи в служебной многотиражке. Но не он первый. В анналы вошел и полицейский, который, расследуя кражу через разбитое окно, на обратном пути прыгнул наружу, разбив другое, целое.

История о мизинце в устах Эка звучала как очередная байка, и все ждали, что за ней последует понимающая ухмылка.

— Каждый меряет по себе, и для маленького мальчика его пиписка — не больше мизинца, — наставительным тоном сказал Эк.

Мария подняла бровь.

— А как себя чувствуют сами мальчики, которые нашли его? — спросила она, не спуская глаз с Эка, все еще не вполне уверенная в правдивости его истории.

— Рады, думаю, что это все-таки оказался палец. Мне кажется, мы видели этих ребят в «Макдоналдсе». Их тетка, Анья, когда я ее встретил, была вне себя от ярости. Или это шок? Она считала, мы должны прямо немедленно, среди ночи, очистить акваторию порта и начать поиски трупа. Хотя мы даже не знаем, убийство это или нет.

— По крайней мере, членовредительство.

— Вряд ли человек сам отрезал себе палец. — Хартман, сидевший на черном кожаном диване, потянулся за кофейником. — Когда я был подростком, я слышал одну историю о фермере с Южного Готланда, которого угораздило отрубить себе мизинец. Так вот, он не хотел тратить рабочий день на поездку в больницу и скормил мизинец собаке.

Мария поморщилась.

— Может, это мелкий воришка, — вставил Трюгвесон. — «На первый раз отрезаем не всю левую кисть, отрежем в следующий раз». В Средневековье ворам у нас в Висбю резали уши. При повторной краже прокалывали левое ухо и выпроваживали из центра города, затем правое и выставляли вора за городские ворота. В те времена с подобным пирсингом на работу не брали. Если человек продолжал воровать, то ему отрезали уши, если и это не помогало — следовала смертная казнь. За насилие в церкви или в нужнике назначали двойной штраф. Но чтобы отрезать палец… Не знаю, что и думать.

— Мы с Эком ночью как раз смотрели ужастик по видео, — сказал Арвидсон и смущенно огляделся. — Так там насильник отрезал себе по пальцу после каждого совершенного им изнасилования, наверно, карал себя, чтобы избежать божьей кары. «Если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну…» Его потом нашли с помощью фоторобота. Одной девушке удалось от него убежать и заявить о нем. Он работал на мясокомбинате. До конца нам досмотреть не удалось, так как поступило заявление о найденном пальце от Матти Паасикиви. Ничего себе совпадение! — Арвидсон передал блюдо с печеньем Трюгвесону, но тот отказался.

— Не любитель сладкого. К тому же появились первые признаки диабета, еще прошлой осенью. Видимо, сказывается лишний вес. В общем, мне предстоит руководить предварительным следствием по этому дурацкому делу. О пальце без тела. Могло случиться все что угодно. Так что с самого начала придется пользоваться «бритвой Оккама», то бишь не придумывать лишних сущностей, а придерживаться фактов.

Насчет мужчины, который пропал с готландского парома. Я поговорил сегодня утром с капитаном. Он вышлет нам копию списка пассажиров, который он обычно отправляет в пароходство. Капитан сказал, что, кроме пропажи человека на этом рейсе случился еще один инцидент — с гужевым транспортом. Один находчивый хотел проехаться со скидкой со всей своей родней. Как там у них в рекламе: «Все мы и наша машина!»? Ну так тут: «Все мы и наша лошадь! Разве это деньги?» Притом что в повозку набилось семь человек.


В приемную полиции прибыл свидетель Андерс Эрн. В рубашке с длинными рукавами он изнывал от жары. Синтетические брюки липли к ногам. Он снял пиджак, перекинул через руку. Андерс явился по собственной инициативе, чтобы рассказать об увиденном в портовом терминале, и все равно в этой обители правосудия он нервничал и невольно думал, не нарушил ли чего. Нет, припарковался он правильно. Банку пива выпил десять часов назад, за государственное телевидение заплатил. Но все равно ему было не по себе, когда он прошел вместе с инспектором Марией Верн в допросную и, вздрогнув, увидел, как за ними закрылась дверь.

Они сели по разные стороны письменного стола. Мария включила магнитофон и ободряюще ему улыбнулась, сказав обычные вступительные слова. У Эрна пересохло во рту от волнения, и ему было трудно подбирать слова.

— Я насчет Вильхельма Якобсона. Мы договорились встретиться, но он не пришел, я забеспокоился и позвонил ему домой. Его жена сказала, что он уже ушел, выехал поздновато, но на паром успеет. Стою жду его у терминала. Нам-то ехать этим паромом. А он, сука, опаздывает. — Андерс кашлянул. Если бы он не нервничал, то ни за что не стал бы ругаться, тем более в присутствии женщины. Стало тихо, он уставился на свои ботинки и носки. Он одевался рано утром и не заметил, что один носок черный, а другой — темно-синий.

— Говорите, он опаздывал, — кивнула Мария, и Андерс нехотя продолжил. Вот ни за что бы сюда не пришел, если бы Ирис не заставила! Сейчас он раскаивался. Зря он вообще ввязался.

— Я увидел его белый «опель» и поднял руку. Но он не остановился! Сначала я рассердился, а потом вижу: это не Вильхельм!

— Вы уверены?

— Да, черт возьми! — Андерс облизнул верхнюю губу и посмотрел в окно. Поскорее бы все это закончилось. Ситуация была неприятная.

Мария увидела, что его руки на коленях дрожат, а со лба капает пот.

— Как вы себя чувствуете?

— Хреново, по правде говоря! — От этих слов ему полегчало. — Я пытаюсь бросить курить, это какой-то ад. Во сне вижу исключительно сигареты. Что я купаюсь в целых блоках сигарет, что меня ими угощают. Один раз даже приснилось, что врач рекомендует мне курить и выписывает рецепт на сигареты, курить по пять штук семь раз в день ежедневно. Когда я пришел сюда, то почувствовал запах кофе и меня повело.

Мария, которая как раз собиралась предложить ему чашку кофе, чтобы сделать атмосферу более непринужденной, понимающе улыбнулась.

— Я знаю, каково это. Когда вы бросили курить?

— С сегодняшнего утра. Сперва надо было вернуться из той поездки, а уж потом бросать курить.

Мария посмотрела на часы: было десять минут десятого.

— Самое трудное — не затянуться утром. Но моя жена кружит надо мной как ястреб. Пришлось втихаря курнуть утром в туалете, мне, взрослому мужику! Понимаете?

Мария кивнула:

— А не пробовали никотиновый пластырь?

— Ирис предлагала. Но могу я хоть что-то решить сам? Сделать по-моему?

— Самое главное — чтобы ты сам решил бросить курить. Иначе не получится. Можете описать человека, который сидел за рулем «опеля»?

— Вряд ли. Я видел его одну секунду.

— Мужчина это был или женщина?

— Мужчина, но не Вильхельм. Этот был крупнее и как-то грубее. Он сидел, наклонившись вперед. Вильхельм обычно сидит за рулем, откинувшись назад.

— Какого он был возраста — молодой, старый, средних лет?

— Не могу сказать. Волос не было видно. На нем была кепка, надвинутая на глаза, и солнечные очки.

— А какая одежда?

— Не знаю.

— Темная, светлая?

— Темная… нет, не уверен. Мы с мужиками собирались на материк на соревнования Сил самообороны по конному троеборью. Я думал поехать в машине с Вильхельмом. Мой автомобиль в ремонте, тормоза барахлят. Я вообще не езжу с неисправными тормозами…

— Ладно, ладно.

— Вильхельм — это Вильхельм, он упертый, как черт, и злющий. Мы так и поняли, что он заказал отдельную каюту, чтобы побыть одному. С ним бывает. Если кто что скажет ему не так, может дуться месяцами. Теперь вот это дело с участком у моря, где стоит его рыбацкий домик. Я сказал что-то в том духе, мол, и не такое в истории бывало. Ему это не понравилось. Когда он проехал мимо, не остановившись, я подумал, что он все еще обижается, он такой. Когда я поднялся на борт, то спросил в информационной службе, какая у него каюта. Но они не смогли ответить. Тогда я плюнул и поехал на машине с Эриксоном. Нас было четверо, теснотища на заднем сиденье… ой нет, нас было трое! На нас были ремни безопасности! Там был ремень и для третьего…

— Ладно, ладно. Вы его видели на пароме?

— Нет, но я увидел на палубе того, кто вел «опель». Когда я его окликнул, он что-то выбросил в воду. Затем побежал к выходу. Когда мы съезжали на берег, то «опель» стоял на автомобильной палубе. Эриксон хотел подождать Вильхельма, но я сказал, что он может добраться и сам.

Андерс Эрн посмотрел Марии в глаза, ожидая сочувствия. Он старался прижимать руки к бокам, чтоб не было видно пятен пота на рубашке.

— Ужас как жарко, — сказал он.

— Расскажите, что вам известно о Вильхельме. Кто-нибудь может желать ему смерти?

— Что вы имеете в виду? Есть ли у него враги? Я могу сказать, что друзей у него нет. Но работает он как черт, что да, то да.

— Он женат.

— Женился на деревенской потаскухе. Ему было все равно, лишь бы она могла работать. А она может. Да, черт возьми, когда она была молоденькой… Да нет, все, ладно. — Андерс забыл о магнитофоне, а теперь вспомнил и смутился. — Расскажу как-нибудь в другой раз.


Когда он ушел, Мария открыла окно. В воздухе держалась кислая никотиновая вонь. Деревенская потаскуха. Неужели в наше время еще существуют такие понятия?

Мария села, ее глаза остановились на репродукции в раме над полочкой: «Вальдемар Аттертаг собирает дань в Висбю», кисти К. Г. Хельквиста. Хартман называет эту картину «Найди пять ошибок». Он сам подарил ее Марии, когда они переселились в этот кабинет, чтобы она помнила, что показания свидетелей следует воспринимать критически. Легко поддаться настроению и пропустить информацию, которая выбивается из общей картины. Созданный художником образ Средневековья при всей живости и детальности несет на себе отпечаток личности самого автора. Например, хотя такс в Швеции в ту эпоху не было, она выглядывает из-за чана, который следует наполнить золотом и серебром, — это собака самого художника, по кличке Медок. А ведь от картины не оторваться, ее краски завораживают! Лязг доспехов и тяжелая поступь солдат, запах свежего хлеба и гниющих отбросов. В центре полотна стоит семья: мать с младенцем на руках и с девочкой постарше, которая держится за ее юбку. Сверкание распущенных белокурых волос матери придает картине особое настроение, но достоверно ли оно? Нет, если женщина — жена и мать. Потому что обычай требовал от замужней женщины убирать волосы под платок или покрывало. Ее глаза обращены к небу с мольбой о помощи. Муж бросает на Вальдемара взгляды, исполненные ненависти. И тот отвечает на них, темноглазый и бледный, сидя на своем алом троне и наблюдая, как люди неохотно наполняют золотом и серебром три громадных пивных чана. И монастырям придется платить дань. Полноватый монах на картине что-то бормочет, но вряд ли «Отче наш». Но алчному Вальдемару мало оказалось трех чанов с благородным металлом. Через месяц, приказав заколоть всех мужчин, живших вокруг крепостной стены Висбю, он отправился грабить и опустошать юг Готланда. Теперь это было легче, чем собирать яйца в курятнике.

Если показания Андерса Эрна достоверны — что покажет время, — это означает, что Вильхельма Якобсона на пароме не было. Никто не видел, чтобы он заезжал на машине на борт. Кто угодно мог получить заказанный им билет, зарегистрироваться, заехать на борт, а потом выйти на берег пешком по пассажирскому трапу. Предъявлять билет в этом случае не требуется. Надо бы сравнить отпечатки пальцев в каюте с отпечатком найденного мизинца. Не удивлюсь, если они совпадут, подумала Мария. Холодок пробежал по спине. Это какое нужно самообладание, чтобы преспокойно отрубить палец у трупа? Ледяное хладнокровие и расчет. Додуматься же — оставить отпечатки пальца в том месте, где покойный никогда не бывал! Интересно, что это было — внезапная идея или результат долгих раздумий? Если только оно и в самом деле было.

Мария набрала номер отдела криминальной экспертизы, трубку взял Бьёрк.

— Мы нашли четкий отпечаток пальца на зеркале в каюте. И получили ответ из лаборатории в Стокгольме. Как мы и подозревали, это отпечаток найденного мизинца. Но остается доказать, что это палец Вильхельма Якобсона. Мы также обнаружили отпечаток и на стекле «опеля», правда, не такой четкий. Но с большой вероятностью можно сказать, что это тот же палец. Материал отправили на анализ ДНК.

— Отлично.

— Тебе не рассказывали, как наш стажер умудрился нечаянно сесть в кресло Трюгвесона во время перерыва на кофе? — спросил Бьёрк.

— Нет, а что?

— Тот просто взбеленился. Такого он никому не спустит! Прямо испепелил его взглядом.

— Как ребенок!

— Трюгвесон — это острый ум, безупречная память. И при этом обидчивость, как у трехлетнего ребенка. Со временем сама убедишься. Но ради таких достоинств и недостатки приходится терпеть.

— На какой стул, говоришь, не стоит садиться?


Комиссар Томми Трюгвесон шел вниз по Чумной горке к Центральной площади, надеясь, что не встретит никого из знакомых. Хотелось подумать, поэтому он решил не идти с работы прямиком домой, где его ждала Лиллемур. Хотя она, может быть, еще не пришла с работы, но все равно не стоит рисковать. Неохота предстать перед ее критическим взглядом, по крайней мере сейчас. В этом деле об исчезновении человека на готландском пароме есть что-то нереальное. К тому же тут потребуется больше времени и интеллектуальных ресурсов, чем те, которыми он располагал. Наверное, нужно было отказаться от этого дела, взять больничный и уступить расследование кому-нибудь другому. Мысль одновременно завлекательная и пугающая. Справится ли он с этим делом, если вдруг Лиллемур от него уйдет?


После неудачной истории в юности Трюгвесон был осторожен с женщинами и женился поздно. Лиллемур работала в библиотеке Хюддинге, когда они познакомились. Но только спустя несколько лет между ними завязались некоторые отношения, притом что оба предпочитали беседовать о литературе за чашкой кофе или вместе ходить на лекции. Ни о какой страсти речи не шло, но ему было легко с ней, и отношения их скорее можно было назвать товарищескими. Родилась Эрика, его сокровище, его ангел, — чтобы покинуть сей мир всего через восемнадцать лет. Он и сейчас не смог об этом думать — глаза тут же застелила пелена, так что пришлось и отвести взгляд от площади, расстилающейся перед ним, и стиснуть зубы до боли в челюстях. Наконец он овладел собой.

К ярмарочным ларькам на площади тянулся непрекращающийся шумный поток туристов. Когда Трюгвесон был мальчишкой, краснощекие старушки продавали тут сливы и картошку, мед и тапочки из овчины. Теперешняя ярмарка походила на любую другую ярмарку Европы. Вместо еды продавались платья из батика, недорогие серебряные украшения и изделия из кожи.

Сперва он заметил длинные светлые волосы, потом улыбку. Словно та, из далекой юности, хотя, конечно, это невозможно. Совсем молодая девчонка, не старше двадцати лет. Впрочем, он не раз ошибался с возрастом женщин, с горечью подумал Трюгвесон. И, взяв в руки тяжелый серебряный браслет, задумался. Тут его толкнул какой-то потный старик — народ сзади напирал. Трюгвесон попятился, за что его ткнули локтем в бок и испепелили взглядом.

Спустя месяц после похорон дочери Лиллемур объявила, что получила работу в городской библиотеке Висбю. Он даже не знал, что она ее искала. После смерти дочери первое время он жил как в вакууме. Он не помнил, чтобы они разговаривали друг с другом о чувствах, да и о повседневных делах. Лиллемур не могла продолжать жить в том же доме, задыхаясь под сочувственными взглядами соседей. Она хотела начать все заново, с ним или без него, и попытаться вновь обрести смысл жизни. У него имелся выбор: остаться одному или уехать с ней на Готланд. Он не рассчитывал, что все случится так быстро. Не успели они передать старую квартиру маклеру, как Лиллемур нашла в центре Висбю небольшой домик, который можно было снять. Наверное, собиралась бросить Трюгвесона еще до того, как случился этот ужас. Их брак ведь давно уже шел к краху, как себя ни обманывай. Пока Эрика была жива, жена позволяла ему быть с ней рядом еще какое-то время, из чистой жалости. Но теперь все иначе.

Впрочем, в полиции Висбю ему нравилось. Работа заполняла образовавшуюся в душе пустоту. Все сотрудники оказались на редкость увлеченные и квалифицированные, они с интересом следили за работой друг друга и всегда были готовы помочь. Это чувство товарищества невольно согревало сердце. Жизнь, разумеется, никогда не станет такой, как раньше, но, по крайней мере, у него есть работа. Пока есть. История с Вильхельмом Якобсоном может стать его последним делом.

Он, ничего не сказав Лиллемур, сходил на лекцию Фольхаммара о Вальдемаре Аттердаге. Не хотелось идти вместе с ней. Теперь, когда она стала отдаляться от него, инстинкт самосохранения заставлял его искать свой путь. Куда этот путь может завести, он даже подумать страшился. Наверное, поэтому и купил серебряный браслет у той милой девушки. Давно он не делал подарки Лиллемур. Браслет был недорогой, но красивый и необычный. Улыбаясь, та восхитительная девушка сообщила, что сделала его сама. На ее визитке стояло: «Биргитта Гульберг». Он сунул визитку в карман пиджака, прошел мимо переулка Монахинь, руин собора Святого Лаврентия и церкви Господней и, миновав католическую церковь, направился к тихой беседке на Храмовом холме в Ботаническом саду, основанном в свое время товариществом «Купающиеся друзья». Здесь ласковая зелень спрятала его в своем роскошном одеянии, укрыла своим умиротворяющим плащом. Пахло розами.

Надо было отказаться от расследования. Но какой ценой? От одной мысли об этом подкатывала тошнота. Он сидел в восьмиугольной беседке, и его вдруг пронзила мысль, что после смерти отца он ни с кем ни разу не поговорил о действительно важных вещах. Столько лет сплошного одиночества! Еще недавно он был молод и полон веры в будущее. Теперь жизнь кончилась. Все, что давало ей смысл, ушло, все, кроме работы. Но достоин ли он этого последнего шанса? Когда он согласился возглавить следственную группу, то решил, что да.

Глава 15

— А где ты жил на Готланде? — спросила Мария.

Инспектор уголовной полиции Хартман замедлил бег и остановился, размахивая руками и хватая воздух ртом. Седые волосы свисали на лоб — попутный ветер уложил их в необыкновенную прическу. Он и Мария решили пробежаться вечером по прогулочной дорожке между морем и крепостной стеной, начиная от больничного комплекса и до сквера Альмедален, и уже миновали башню Девы, Бутылочную башню и Ворота Любви под краткие, на выдохе, исторические комментарии Хартмана.

— Я жил в Мартебу, на севере острова, недалеко от Люммелюнды. Ты знаешь легенду о свете над торфяником Мартебу? — Хартман опустился на траву, переводя дух, Мария села рядом.

— Что-то вроде «скагенского света»?[2]

— Ничего похожего. Свет над Мартебу — это скорее темень. Никто не знает, что это такое. Существует феномен, который называется «The light in the end of the road» — свет в конце длинной прямой дороги. Он описан во многих местах мира, но объяснения ему нет. Когда я был маленький, мы ходили за почтой через торфяник по грунтовой дороге мимо Кнюсторпа. Иногда мы видели круглый светящийся шар, который плыл между деревьями, но не придавали этому значения. Тогда не придавали. Он был так же естествен, как солнечный закат, дождь и ветер. Не знаю, говорили ли об этом дома. Это не обсуждалось. А в последнее время о таких вещах вдруг все заговорили.

— У нас дома говорили иногда о блуждающих огоньках или «болотных фонарщиках». Это то же самое?

— Говорю, что это пока неизвестно. Семья, что жила в Кнюсторпе последней, — думаю, это был год так сорок шестой, — уехала оттуда, чего-то испугавшись. Само явление наблюдается там с двадцатых годов. В детстве мне говорили, что об этом свечении лучше помалкивать. Считалось, что оно не опасно, если не говорить о нем и вообще оставить его в покое. Но что это, никто толком не знает. В последнее время там уфологи активизировались, стали делать свои замеры. Представляешь, государственная организация «НЛО Швеции» выпустила книгу «Свет над Мартебу — миф или реальность?» В книге больше вопросов, чем ответов. Может, это светящиеся газы вроде метана? А может, шаровые молнии, возникающие между силовыми линиями магнитного поля земли или посадочные огни для летающих тарелок?

— Как интересно! Что же это, как ты думаешь?

— Так ли уж нужно все объяснять? Когда я был ребенком, то хотел понять, в чем секрет цирковых фокусов. Это было важно. Теперь, когда я постарел, я просто откидываюсь в кресле и наслаждаюсь представлением.

— Не верю! — засмеялась Мария. — Я думаю, ты бы дал отсечь тебе правую руку, лишь бы узнать, что это на самом деле! Сознайся!

— Ты права. Ладно, так и быть, мизинец дал бы отсечь. Я больше склоняюсь к тому, что это метан. Мне кажется интересной и теория о том, что в пещеры в Люммелюнде ведет подземный проход, начинающийся в торфянике Мартебу, пещеры ведь лежат под торфяником. Когда в девятнадцатом веке осушали торфяник, чтобы получить пахотные земли, то прокопали каналы до карстовых воронок, чтобы вода уходила вниз. Получались природные колодцы, через которые вода с поверхности стекала в систему подземных туннелей. Там, кроме подземных озер и сталактитов, наверняка есть воздушные и газовые карманы. Иногда потолок туннеля обрушивается. Может быть, вот тогда и просачивается наружу газ, который светится в темноте.

— Похоже на правду.

— А может, кто-то просто шутит. Хулиганы с карманными фонариками или фарами, но полностью феномена это не объясняет. Некоторые люди видели яркий белый свет, как при горении магния. Другие видели сплошное голубое свечение или светящиеся точки. Не знаю, что и думать. — Хартман заерзал, и Мария поняла, что он хотел бы закончить разговор. Словно детское молчаливое соглашение, что об этом явлении говорить вслух не стоит, дало себя знать.

В Альмедалене их ждали Арвидсон и Эк — для совместного, давно спланированного пикника.

— Интересно было бы поглядеть на пещеры в Люммелюнде. — Мария встала и потянулась. Шея совсем затекла. — Арвидсон тоже интересовался. Ему, насколько я его знаю, неохота на обычную экскурсию, ему подавай пещеры.

— А Эк? — спросил Хартман.

— Этот нет, у него клаустрофобия.

— Что ты говоришь? То-то он боится ездить в лифте!

— Да, но он борется с собой изо всех сил. Зато в результате он много двигается. Ну что, побежали? На полной скорости до пруда, а уж за Пороховой башней они нас увидят и подумают, что мы бежали без остановки от самой больницы! Fake it until you make it,[3] как говорится.


Что можно ожидать от пикника? Вкусного угощения? Отдыха на траве, декламаций или, по крайней мере, парочки хороших историй как награду за долгий и тяжкий бег трусцой? Но никто не встретил их ни прохладительными напитками, ни приветственными возгласами. Никто не восхитился их пробежкой, даже раскормленные утки не повернули голов в их сторону. У крепостной стены собрался народ. Они увидели сверкающую на солнце рыжую шевелюру Арвидсона, он стоял к ним спиной, с краю толпы. Мария протиснулась вперед, чтобы посмотреть, что там. Не успела она оглянуться, как ее схватили за руку и втянули в центр круга. Загорелые жилистые пальцы крепко держали ее запястье.

— А вот и доброволица, заходи, красавица, заходи.

За ее спиной засмеялся Эк.

Перед Марией стоял молодой мужчина в средневековом костюме, в рваных штанах и коричневом плаще с капюшоном. На его плечи спадали длинные пряди нечесаных светлых волос.

— Разреши мне, шуту, узнать твое имя, высокочтимая дева.

— Мария. Я не доброволица.

— Ах, добрая воля, богом забытое понятие, — это химера. Мы с рождения получаем наши роли. У тебя — своя роль, у меня своя — шута. Освети мой день своей красотой, и я землю выровняю, чтобы тебе было удобно ходить по улицам Висбю.

Не успела Мария вымолвить слово, как он сдернул с себя штаны и, все время кланяясь, бросил их перед ней на землю. По толпе пронесся гул. Мария в ужасе искала глазами Хартмана, надеясь на его поддержку в трудную минуту. Но даже он, надежный старый Хартман, смеялся.

— Не стоит беспокоиться, — поторопилась сказать Мария и, подняв с земли штаны, протянула ему. К счастью, паяц был в трусах, как принято в двадцать первом веке. Но в остальном ситуация была странной и непредсказуемой. Шут глотнул из своего кувшина, выдохнул и поджег воздух изо рта, пламя разошлось в три стороны. Его глаза на смуглом до черноты лице стали бешеными. Откуда ни возьмись в его руках появилось три факела, которые он вставил в трусы и поджег их, прогнувшись назад и сделав мостик.

— Ляг, красавица. Пусть чистый огонь гладит твое лилейно-белое тело, ведь я, мужчина, недостоин тебя коснуться.

— Ты что, с ума сошел!

— Я — шут. — Не сводя глаз с Марии, он стал вращать факелами в воздухе. — Единственное желание в моей бедной жизни — чтобы ты пошла мне навстречу. Посмотри на людей вокруг. Видишь, как их огорчает твое холодное сопротивление, они прямо страдают оттого, что ты не принимаешь покорной просьбы шута. Я, конечно, беден, но у меня доброе сердце. Разреши хотя бы поцеловать твою ножку.

Он наклонился, готовый исполнить свою угрозу. Все это время он вращал факелами. Публика зашумела. Холодная! Жестокосердная! И Мария поддалась давлению толпы. Опозориться в чужом городе не так опасно, как в своем, родном Кронвикене, попыталась она убедить себя. Она легла на его брюки и зажмурилась, чтобы не видеть, как он ползет по ней с одним факелом во рту и двумя другими в руке. Когда она снова открыла глаза, он уже сидел рядом с лютней в руках. Толпа вокруг аплодировала, Мария попыталась встать на ноги, но он пихнул ее обратно.

— Побудь со мной, красавица, я спою тебе песню.

— А потом, можно, я уйду? — шепнула она.

— Потом наши пути разойдутся. Может быть, у тебя найдется для меня вещичка, которую я мог бы взять с собой на память в мой скорбный путь. Например, подвязку для чулок, — с надеждой в голосе сказал он.

— Дай ему, что он хочет, вместе с лифчиком в придачу, — заржал Эк.

В этот момент Мария его ненавидела.

— Я могу тебе кое-то показать, но только тебе, — сказала она с улыбкой. Может быть, это ее спасет? Было очень неловко, и она пошла бы на все, лишь бы уйти от взглядов зрителей. Она достала портмоне и оттуда — свое служебное удостоверение, которое и предъявила ему.

— Инспектор уголовной полиции, это кто? — спросил шут у зрителей.

Кто-то крикнул: «Мусор!»

— Мусор в женских одеждах? Мир сошел с ума! Дайте мне допеть мою песню, о прекраснейшая из мусоров! Песню о том, как вывозят мусор из Висбю. С этим делом ничуть не стало лучше со времен короля Магнуса. Горка, которая виднеется на северо-востоке, создана не природой, но руками человека. А теперь мы вывозим мусор морем в чужие страны. В Шведскую державу! Как это они ухитряются?


— По-твоему, я сморозил глупость? — спросил шут, сняв капюшон и представившись Кристоффером Якобсоном. Он принял предложение поучаствовать в их пикнике, сел на одеяло и получил жареную куриную ножку.

Мария пожала плечами:

— Я не привыкла быть в центре внимания.

— Вы меня искали. По средневековым улочкам Висбю прошел слух, что меня ищет полиция. И вот я здесь. Что я сделал?

Не факт, что я хочу это знать, подумала Мария, но промолчала. О деньгах, собранных после представления, в налоговое управление шут конечно же не сообщал. Но сейчас речь шла о другом.

Глава 16

— Мама никак не может тебе дозвониться. — Инспектор Верн поставила стакан с пивом на траву и наклонилась вперед, глядя Кристофферу прямо в глаза.

Он опустил куриную ножку и посмотрел на Хартмана, Эка и Арвидсона, которые кидали крошки уткам внизу у воды.

— Обычное дело. А что нового?

— Твой отец должен был ехать на пароме утром в понедельник. Но он пропал.

— Вот это новость! Он что, забыл позвонить домой? Между нами говоря, мама всегда волнуется из-за пустяков. Она всегда представляет ситуацию хуже, чем она есть. Говорят, что настоящий пессимист — это тот, который из двух вещей, плохой и худшей, выбирает обе. Это и есть моя мать. Понимаете?

— Когда вы встречались в последний раз?

— На Рождество. Я должен был передать подарок от Улофа.

— Почему он сам не отдал?

— Они с отцом не ладят, оба упрямые. Когда Вильхельм дома, Улоф там не показывается.

— Что они не поделили?

— Улоф — борец за экологию. Папа считает, что от небольшого количества ДДТ никто не умрет. Понимаете, да? Дома все еще стоят бутылки и мешки с таким содержимым, которое уже не принято употреблять. А отец считает, что и спорить не о чем. Иными словами, у них разные мнения о том, как вести сельское хозяйство. Отец считает, надо все по старинке. Улоф ищет новые пути.

— А сельское хозяйство вообще окупается?

— Отец исходил в своих расчетах из того, что мать занята в больнице полный рабочий день. Так вот, ее заработок примерно равен доходу от пятнадцати коров. Сейчас у них десять коров и доход от леса, кое-как управляются.

— Они никогда не хотели продать коров и лес?

— Считается, что я должен все это получить в наследство. Бремя родительских ожиданий ложится на плечи старшего сына. — Кристоффер засмеялся, но глаза остались грустными. — Мы с Улофом — двойняшки, но мы совсем разные. Я родился первым, но маленьким и слабым. Причем без моего на то согласия. Но мать-природа не всегда справедлива.

— Где ты был в понедельник утром?

— Ой какие мы опасные! — Кристоффер женственным жестом поднял обе ладони, как бы защищаясь. — Что, все подробности рассказывать?

— Да, конечно! — Мария устроилась поудобнее, потянулась за яблоками из корзины и дала одно Кристофферу, но тот отказался.

— Я находился по неизвестному мне адресу, снаружи крепостной стены. В темной, плохо проветренной квартире со множеством безделушек я делал одну женщину счастливой. Как я туда попал — для меня загадка. Как я вышел — помню точно. Люди бывают такими завистливыми! Ты согласна?

— Может быть. Продолжай.

— В квартиру вошел мужчина, он открыл дверь своим ключом. Наверняка он — ответственный квартиросъемщик. Я не спрашивал. Но можно же быть более гостеприимным! Я не знаю, что его больше возмутило: что я взял его полотенце или что удовлетворил его женщину? Но с ним было совершенно невозможно общаться. Аффективное расстройство, как выражаются психологи. Мне казалось, мы могли бы по-братски разделить то, что осталось в бутылке, но он не испытывал ни малейшей жажды. Когда же он приступил к нанесению ущерба моей телесной оболочке, я решил, что пора прощаться.

— Что ты говоришь! И когда же ты покинул квартиру?

— На рассвете, под песнь соловья. Хотя предпочел бы умереть в объятиях моей любимой, но не сложилось. Она заперлась в туалете. «С поцелуем умираю!» — как сказал Шекспир. Я смертельно устал. Мое израненное тело понесло мой униженный дух в другой ночной квартал. Хорошо иметь друзей, у которых можно отдохнуть и которые тебя понимают.

— И где ты остановился?

— Я спал в парке у Восточного рва вместе с Бочкой и Бутылкой. Спросите их. Вон тот урод — полицейский забрал нас утром в вытрезвитель. — Кристоффер с отвращением показал на Арвидсона. — А меня друзья зовут Чумой.

— Нельзя ли чуть посерьезнее? Я бы хотела, чтобы ты рассказал мне побольше об отце, Кристоффер.

Мария внимательно посмотрела на шута, сидящего перед ней. На глазах у нее с него спала маска, на мгновение сделав его беззащитным, но в следующий миг он словно сменил образ, превратившись в проницательного и понимающего сына.

— Само собой разумеется. Что вы хотите знать?

— Как бы ты описал своего отца?

— Не знаю, смогу ли. Он — сложный человек. Он всегда был сильным и здоровым работягой, но теперь сдает. Сердится, что не может работать, как раньше, и огорчается, что больше никто не считает его труд важным. Знай он, сколько я получаю за одно лето, он бы удавился. Отец уверен, что цена человека меряется трудом. Причем ручным и тяжелым. Несколько лет назад записался в Силы самообороны. Я надеялся, это его взбодрит. Ему немного трудно строить отношения с людьми. Но там у него тоже начались конфликты. С годами он стал еще раздражительнее и сердитее. А когда он еще и выпьет, то делается невыносим. Чудо, что мать его терпит.

— У него, может быть, депрессия?

— Слабость и болезнь — в этом он в жизни не признается. Но если честно, я не знаю.

— А не скажешь, где нам найти Улофа? — спросила Мария.

— Он скорее всего в Мартебу. Ничего, если я возьму еще кусочек? Сегодня мне не подали завтрака. — Кристоффер отломил кусок батона и сунул в рот, не дожидаясь ответа.

— В Мартебу?

— Да, он получил хутор от прадедушки. От деда отца Вильхельма. Развалюху. А теперь у него там и конюшня с четырьмя лошадьми, и теплица, где он выращивает все, что ест. Я обычно к нему на зиму перебираюсь.

— Ты видел свет над болотом в Мартебу?

— Ты, что ли, со мной заигрываешь? Я рад. Никогда не отказывал ни одной красивой женщине. Что ты хочешь со мной испытать? Чтобы тебя с помощью особого луча затянули в космический корабль? Хочешь ли ты подвергнуться сексуальному эксперименту, не неся никакой ответственности? Какие у тебя сексуальные фантазии? Какие страсти бушуют внутри у внешне холодной государственной служащей?

— Этого тебе никогда не узнать, — сказала Мария и, к своей досаде, покраснела. Ее спасителем оказался Хартман.

— Разговор закончен?

Кристоффер широко улыбнулся и театрально поклонился Марии:

— В вашем чудесном обществе время пролетает мгновенно. Нельзя ли нам снова встретиться? Не могли бы вы незаметно уронить платочек, а я бы взял его на память? Нет? Не хотите ли выпить со мной пива в ресторанчике? Прокатиться на корабле викингов по озеру Тингстэде? Искупаться при луне в заливе Иревикен? Тоже нет?

— Возьми Эка, может, он захочет участвовать в твоем огненном шоу, — сказала Мария и притворно зевнула. — Мне вообще-то полагается половина гонорара, я тоже была участницей спектакля.

— Можно, расплачусь натурой?

— Нет, спасибо, отказываюсь в пользу нуждающихся, — сказала Мария. Больше всего сейчас ей хотелось домой, на улицу Норра Мюр, принять душ и переодеться. С моря дуло, и во влажной от пота одежде было холодновато.


— Хартман сказал, что ты не против экскурсии по Люммелюндским пещерам, — сказал Арвидсон, когда они шли обратно мимо бывшей почты на площади Доннер.

— По пещерам — это здорово! А что за экскурсия?

— Сначала все плывут на лодке по подземному озеру, затем идут или ползут. Пятьсот метров под землей, пещерные залы, коридоры, водопады и тесные ходы, где можно двигаться только ползком. Причудливые природные образования — в тех местах, где вода, просачиваясь сверху в трещины, растворяла известняк. Вход в пещеры был известен еще с каменного века, но только в пятидесятые годы три мальчика обнаружили то, что теперь называется Туристической пещерой.

— А далеко ведут эти коридоры?

— Людям удалось пройти вглубь на четыре с половиной километра, но туннели ведут еще глубже, многое еще предстоит исследовать. Там есть интересные окаменелости в стенах и натечные образования. Сталагмиты и сталактиты растут за год на миллиметр. Только нужно потеплее одеться, я слышал, там всего пять-десять градусов выше нуля.

— А ты не хочешь поехать туда с нами? — спросила Мария.

— Думаю, в этом году не поеду. Кому-то нужно ведь допрашивать экипаж и пассажиров парома. А еще — сделать заявление для прессы, дать информацию для радио и телевидения, искать свидетелей. Я утром допрашивал мужчин, которые ехали этим же паромом на соревнования сил самообороны. Никто из них Вильхельма Якобсона на борту не видел. На соревнования он тоже не явился и никому не звонил. Уже прошло три дня, а мы только нашли кепку, ботинки и… мизинец. Я думаю сегодня сходить на рыцарский турнир и попробовать встретиться и поговорить с Улофом Якобсоном, который играет там Рыцаря Золотого Меча. Я не смог дозвониться до него в рабочее время. Завтра опять едем в Эксту. Эк считает, Мона Якобсон пытается повлиять на ход следствия. Он, дескать, нутром чует. Что скажешь, Мария, сможешь поехать с нами завтра утром?

Глава 17

Скоро кончится и этот день. Мона в последний раз обошла отделение, поменяла памперсы и мочеприемники пожилым пациентам и проследила, чтобы все приняли свои лекарства на ночь. По коридору взад-вперед ходил на ходунках Оссиан, что-то бормоча в ответ слышным одному ему голосам. Его спина сгорбилась и болела от невидимого бремени, которое он нес всю свою жизнь, демонов и злых духов, сидевших у него на спине, пока та совсем не перестала распрямляться, даже во сне. Он будет так бродить еще много часов, пока в пятом часу утра не забудется от усталости. Мона торопливо погладила его по щеке. Теперь я живу в таком же безумном мире, подумала она и отвела волосы со лба, ощущая, как тяжелеет ее тело от бремени вины.

В двенадцатой палате лежали Маргит и Свея. Последняя работала медсестрой в Эксте так долго, что никто и не помнил, с каких пор. Поэтому у нее, как она сама полагала, были некоторые привилегии. Свея не вставала с постели, пока врач на обходе не просил ее подняться, невероятно привередничала в еде и придерживалась мнения, будто вода в любом виде ей противопоказана. Видите ли, у нее астма.

Было больно видеть, что сделало время с этой когда-то умной и сердечной женщиной. Из верной подруги, поддерживавшей Мону в трудное для нее время, она превратилась в скандальную и вечно недовольную старушенцию. На старости лет она заработала астму и в какой-то мере сама превратилась в эту болезнь. Она так и представлялась временному персоналу, выходившему летом на подмену, — «Астма». В последнее время у нее к тому же стало развиваться слабоумие, развязавшее ей язык. Невероятная смесь из божественных откровений, сюжетов мыльных опер и реальных эпизодов прошлого текла из ее рта непрекращающимся потоком разной степени прозрачности.

Свея стала намекать на ребенка, мальчика, которого Мона родила в пятнадцать лет. «Ибо младенец родился нам — Сын дан нам» — и кивала на Мону. Это было неприятно, но сердиться на нее было невозможно. Ведь куда бы Мона делась со своим новорожденным сыном, если бы не Свея? Грудь болела, кровотечению не было конца. Новорожденный Арне смотрел на нее с упреком и кричал не переставая. У нее не хватало молока. Она была негодная мать. Младенец орал до красноты и пинал ее своими потными ножками. Чтобы наказать его, она не меняла ему пеленки. Это ведь так противно! Она видела, что он ненавидит ее. Он неотрывно смотрел на нее своими злыми маленькими глазками и изводил ее криком, краснолицый, морщинистый уродец. Она крепко держала его в руках, чтобы показать, кто главный. Чаша терпения переполнилась, когда Ансельм не смог спать из-за криков младенца по ночам. Смотри у меня, чтобы ребенок не пикнул, черт тебя дери. Она носила Арне взад-вперед по саду, качала и трясла его, ее тошнило от усталости. Негодная! Ярость овладела ее ладонями. И случилось то, что не должно было случиться. Она его ударила. Он кричал, и она его била, вместо того чтобы понять его. Пусть слушается, пусть ведет себя как положено.

Когда они пришли в детскую поликлинику, медсестра Свея заинтересовалась синяками на тельце ребенка и догадалась, в чем дело. И стала приглядывать за этой юной матерью, которой приходилось в одиночку, без помощи мамы или бабушки, выхаживать малыша. Ансельм, эгоцентричный алкаш, тоже был не помощник. Сама Свея замуж не вышла, она жила ради своего призвания. Мужчина ей был не нужен, эту потребность вполне можно утолить тайком в одиночестве, но иногда ей не хватало ребенка. И так вышло, что на несколько месяцев Мона переехала к Свее, и они помогали друг другу — Свея ей с ребенком, а Мона Свее — по хозяйству.


Из двенадцатой палаты донесся звонок, и Мона очнулась. Едва она открыла дверь, как ее встретил радостный смех Маргит. Из раковины текла через край мыльная пена. Руки Маргит были в ней по локоть. Иногда она хлопала в ладоши, и пена разлеталась во все стороны. Свея сидела выпрямившись на своей постели и испуганно смотрела на происходящее.

— Она стирает мою одежду. Это мое платье, мои носки и трусы, — зашептала она.

Мона шагнула к Маргит и заглянула в раковину. Там было все вместе: и белье, и посуда. Мона вытащила из пены две кофейные чашки, тарелку, вилку, белье Свеи, наволочку и тюбик крема. Маргит по-прежнему веселилась. Мона попыталась навести порядок. Белье Свеи она прополоскала и повесила на батарею. Маргит уже успела завесить весь торшер толстыми синтетическими больничными носками. Мона попыталась успокоить Свею, но это мало помогло. Свея больше не чувствовала себя в безопасности. Ей больше не будет ни минуты покоя, пока она находится в одной палате с этой сумасшедшей. Если такое могло случиться с ее собственной одеждой, то, значит, тут вообще может произойти все что угодно, решила она и принялась громко кричать. И вскоре стала задыхаться. Мона положила руку ей на плечо и осторожно погладила.

— Ну ладно тебе, она же хотела просто помочь. Сейчас она ляжет спать. Будет тихо, и вы сможете уснуть.

— Я хочу в другую палату. Буду кричать всю ночь, если ты не заберешь меня отсюда. У меня астма! Окно должно быть открыто! Она не дает мне открывать окно, она боится сквозняков. И все время закрывает дверь! Я задыхаюсь!

— Мы постараемся уладить это завтра! Ложись, я поправлю тебе одеяло.

— Завтра? Я умру до завтра! Она здесь меня доконает своими выходками! Если ты не перевезешь меня в другую палату, я все расскажу о Вильхельме! И я всем это расскажу! У всех есть свои секреты! Он поэтому и не возвращается домой! Он не может! Потому что его нет в живых.

Мона окаменела. Возможно ли, что Свея что-то знает? Но как она узнала?

— Получила? Молчишь? — засмеялась Свея. — Помнишь, как в горячке умирал отец Вильхельма? Я сидела у его постели днем и ночью. Пришлось наслушаться такого, от чего у других бы уши отвалились! Имеющий уши да слышит! Тридцать сребреников! Иуда Искариот, иначе не скажешь!

— Я могу вывезти тебя в комнату для отдыха.

— Нет! Это она начала первая! Ее и вывози!

Маргит захихикала, кивая и бормоча:

— Она сама может купить цилиндры. Я не чищу швейные машинки. Давай станцуем спаржу. Жалко. Жалко пролитого молока и наоборот. — С этими словами премудрости, вся глубина которой была ясна только ей самой, Маргит положила тапки Свеи в свою постель и нежно укрыла их одеялом.


Мона Якобсон стояла около стерильного бокса. Кругом было тихо и спокойно. Оссиан сидел, не отпуская ходунков, около регистратуры, прежде чем снова начать тысячемильную прогулку по коридору. Мона включила ночники; в отделении она была одна. Медсестры смотрели новости в комнате для персонала. В комнате отдыха спокойно посапывала Маргит, а довольная Свея сидела в своей кровати и смотрела по телевизору сериал «Ангелы здравоохранения», в котором горячо участвовала. Как только доктор Фогель в фильме звал медсестру, Свея в ответ пространно объясняла ему, в чем проблемы у пациента.

Мона взяла 70-процентный раствор спирта, стерильные марлевые салфетки и скальпель, этого должно хватить, и положила в сумку. Она решилась сама вскрыть нарыв на ноге. Надеялась, что достаточно будет наложить повязку и обойдется без швов. Ей было тревожно, но не от этого, а от слов Свеи. Ей нужно опять с ним поговорить. Он сказал, что ему на работу звонить нельзя, никогда и ни за что! Но в такой-то ситуации он мог без всякого риска ответить по мобильнику. Пытаясь собраться с мыслями, Мона стала искать телефонную книжку в сумке. Сначала она хотела спросить Свею, когда они остались в палате наедине, что та имела в виду. Но потом подумала, что это опасно. Если Свея заметит, что задела Мону за живое, то примется твердить насчет Вильхельма на все лады. Правду она сказала или нет, лучше не привлекать внимания к тому, что следует забыть. А то задастся кто-нибудь вопросом, нет ли тут часом капельки правды, — тут все и завертится. Конечно, это выглядит неправдоподобно, обвинения звучат невероятно, почти смехотворно. Но Мона хотела посоветоваться с ним, удостовериться, что он думает так же. За последний год в приходе Экста многое тайное стало явным. Есть смысл проявить осторожность.

Когда медсестры вышли из комнаты для персонала, Мона была уже внизу в кафетерии. Она засунула монетку в телефон-автомат, набрала его номер и стала ждать. Хотя киоск был закрыт, Мону бы не удивило, что тетка сидит там в темноте и наблюдает за ней.

Глава 18

Летний ветерок теребил кружевные шторы. Был август, за окном в бархатно-синем небе светила круглая желтая луна. Свея повернулась во сне и вздохнула. Ей было хорошо от ночной прохлады. Нравилось, что голова приподнята на подушках. Так было легче дышать. Ей снилось, что на ней парадная форма медсестры. Шерстяная, но в ней было не жарко. Черное платье с бесконечным рядом пуговичек. Чистый накрахмаленный белый передник, белые манжеты и платок на голове, все это светилось в темноте. Воротник был застегнут брошкой и немного жал. От свечи на бюро и из-за дверцы изразцовой печи струился слабый свет и освещал мокрое от пота лицо больного. Свея налила воды из фарфорового кувшина в раковину и намочила полотенце, чтобы освежить его лоб. Рак уже дал метастазы. Врач сказал, он не переживет эту ночь, и Свея была с ним согласна. Все признаки налицо. Смерть метит тех, кого забирает. На диване в этой же комнате лежал, свернувшись калачиком, маленький Вильхельм. Он хотел дежурить около отца, но не смог, заснул, спокойно дыша. Его сестра София ушла наверх к матери. Она не проводила с больным больше времени, чем необходимо. Свея вытирала время от времени горячий лоб Оскара Якобсона полотенцем. От этого он постанывал, и веки его вздрагивали. Он блуждал взглядом по комнате, пока не наткнулся на портрет в изножье кровати.

— Не бей меня, отец! Я прошу прощения, — произнес Оскар Якобсон еле слышно, как ребенок. Он извивался, будто его хлестали ремнем или били палкой. Свее показалось, что он хочет встать на свои слабые ноги и убежать. Но как он мог это сделать, если даже поднести стакан ко рту был не в силах? Он всхлипывал, как маленький. Зло, как и добро, мы получаем в наследство. Мы наследуем не только имущество, но и бремя наших поступков.

Было непонятно, мучается он от раскаяния или от того, что ему пришлось пережить. Оскар попытался что-то сказать, и Свея наклонилась, чтобы лучше слышать. Изо рта у него разило аммиаком, на лбу выступил страдальческий пот. И другой смрад, запах самой смерти окружил их обоих, впитываясь в ее волосы и одежду. Неожиданно он схватил ее своими скрюченными худыми пальцами, притянул к себе и поцеловал. Губы у него были сухие и растрескавшиеся, щетина оцарапала ей щеку. Казалось, он пытается украсть у нее жизнь, еще хоть немного, хоть часок. Ей без труда удалось высвободиться из его слабых рук. Она стерла поцелуй смерти с губ, стараясь скрыть отвращение, вытерла руки о передник и снова намочила полотенце. В печи бился огонь. На диване со стоном повернулся Вильхельм. Языки пламени, дрожа, играли на его волосах и на картине, где дух Якобсона-деда парил посреди черной рамы на синих полосатых обоях. Глаза у деда из Мартебу были недобрые. Строгий облик, внушительный черный сюртук с белой манишкой. Глубоко сидящие льдисто-голубые глаза прикрывала тень от шляпы. Говорили, однажды он так стукнул своего ученика, что тот оглох на одно ухо. А еще говорили, он заплатил тысячу крон, чтобы замять дело. При взгляде на эти глаза история казалась не такой и фантастической. Но за такой грех он был наказан смертью. Два года спустя он упал с лошади и сломал себе шею.


Тут Свея проснулась оттого, что замерзла. Хотела что-то вспомнить, но не смогла. Память рассыпалась на тысячу осколков, как разбитое стекло. Что-то пропало в этом мутном озере, которое раньше, до болезни, было кристально ясным. Пальцы безостановочно бродили по одеялу. Она должна была что-то вспомнить, что-то опасное. В комнате витало зло, к тому же было очень холодно. Дверь отворилась. Над ее кроватью зажгли лампу, и ее резко перевернули на бок. Ей меняли памперс. Это было унизительно! Она почувствовала, как руки в шуршащих перчатках ощупывают ее зад, и закрыла глаза.

— Захвати сухую рубашку, — сказала одна медсестра другой.

Было слышно, как она вышла в коридор, а затем вернулась и проворно расстегнула на Свее ночную рубашку. Как в борделе. Какие у всех у них разные руки! До того как попасть сюда, Свея никогда об этом не задумывалась. У этой медсестры руки говорили: «Мне некогда, я на работе, мне противно трогать твое описанное белье». Но были и другие медсестры. Они спрашивали: «Не могли бы вы повернуться на бок?» Этим она отвечала. Те не торопились, могли погладить Свею, ласково похлопать по руке.

Лампа опять погасла. Шаги стихли. Они закрыли дверь! Она не хотела спать с закрытой дверью, но звонить им не стала. Она догадывалась, что они про нее думают, это совсем нетрудно, она чувствовала это кожей.

Свея откинулась на подушку и позволила черно-белым картинкам сна вновь заслонить явь. Она снова была в Мартебу. Комнату заполнило тиканье часов. Стрелки медленно двигались, секунда за секундой, минута за минутой, навстречу утру и смерти. Ночная темнота за окном начинала светлеть. Дыхание Оскара Якобсона теперь сделалось хриплым. На подушке темнели слипшиеся от пота косицы волос. Свеча вспыхнула и погасла. Свея зажгла новую и поставила в латунный подсвечник на бюро. Мрак заполнил глубокие морщины на лице Оскара. На потном лбу играли блики света. Свея укрыла ему ноги пледом. И держала за руку, пока ее собственная рука не онемела, пока не заболело плечо. Его дыхание прервалось, Свея стала считать секунды. И тут он хрипло втянул в себя воздух и задышал часто-часто. Она заметила, что сама стала дышать в том же ритме, вдох за вдохом, во все убыстряющемся темпе. И вдруг он открыл глаза, посмотрел на нее и как бы сквозь нее. Она намочила марлю и пинцетом поднесла к его иссохшим губам, но он отвернулся, не хотел, чтобы она мочила ему губы. Он хотел что-то сказать. Она приложила ухо к его губам, пересилив отвращение к вони, что шла из его нутра.

— Вильхельм, — сказал он, переводя хриплое дыхание. — Где Вильхельм? Я должен с ним… поговорить.

Она поднялась, чтобы разбудить мальчика, и почувствовала сильную боль в сгибе локтя. Старик ее ущипнул? Рука странно пульсировала, было по-настоящему больно. Она попыталась высвободить руку, но что-то ее крепко держало. Она проснулась от боли на своей койке в больнице Мариагорден и увидела, что у нее из вены вытаскивают иглу. Следуя взглядом вверх вдоль ряда пуговиц на халате, она увидела парящее над ней знакомое лицо.

Она хотела спросить: «Ты разве здесь работаешь?» — но не смогла вымолвить ни слова. Она хотела ему сказать, что инсулин не вводят прямо в вену. Но это словно бы ее не касалось. В груди беспокойно забилось сердце, она вспотела и закрыла глаза на мгновение. Когда она их открыла, то была в комнате одна. Боли она не чувствовала. Может, его никогда здесь и не было? Она его больше не видела. Только ощущался слабый запах… запах чего? Свея почувствовала, что ее мутит, но не хотела звонить, звать этих медсестер с недобрыми руками. Пусть будет что будет. Она не хотела, чтобы ее трогали те, кто ею так брезгует. «Как странно дергает в ноге», — была ее последняя мысль…


На утренней летучке Ирис спросила:

— А вскрытие будет?

— Вряд ли, — сказала медсестра из ночной смены. — От чего-то человек ведь должен умереть. У нее же был полный набор: астма, сердечная недостаточность, рак почки и диабет. Если доктор Гуннарсон так хочет отправить ее на вскрытие, то пусть сам добывает направление. А для свидетельства о смерти и так сойдет.

— Ты позвонила родственникам? — спросила Ирис, одновременно просматривая папку с утренними измерениями температуры и анализами крови на сахар. Не все графы были заполнены, но со всем ведь не управишься, когда у них тут пациентка умерла!

— Не думаю, что у нее они есть. У меня имеются лишь номера ее попечителя и двоюродной племянницы. Но второй телефон зачеркнут, наверно, она переехала. — Медсестра зевнула, прикрыв ладонью рот. Халат на ней был мятый, как будто она в нем спала.

— Вроде бы она уехала в Саудовскую Аравию, работает там медсестрой. Свея, во всяком случае, так говорила. Хотя, может, она просто что-то такое видела в каком-нибудь сериале по телевизору.

— Как бы то ни было, нельзя же звонить людям среди ночи, — сказала сестра из ночной смены и поднялась, снова зевнув.

Глава 19

Вега встретила их в дверях кухни.

— Термос с кофе — на столике в саду, — произнесла она, не разжимая губ, в которых зажала булавки, и прогнала пса, развалившегося на лестнице. Чельвар обиделся и не спеша отошел в тень крепостной стены, затем увидел кота на желтом заборчике и вмиг взбодрился от этого непрошеного визита. Кот издевательски улыбнулся и стал лизать себе лапку, не обращая внимания на Чельвара. Пес прошелся, охраняя пограничную зону, показывая, что никакое вторжение на его территорию не пройдет без отпора, причем весьма чувствительного.

— Извините, мне нужно подшить подол. Я потом составлю вам компанию! Я шью платье для невесты. — Вега с трудом улыбнулась полным булавок ртом и скрылась в доме.

— Пошли тогда кофе пить, — сказал Хартман. — Так ты уже завтра едешь в Люммелюндские пещеры? Я нечаянно услышал, когда ты говорила наверху по телефону. Так что имей в виду. Если тебе в другой раз понадобится посекретничать, выгони меня сперва из дому на прогулку. Здесь все слышно.

— Что у нас с Кристером сейчас проблемы — это не секрет.

— А я как раз собирался спросить, как там у вас.

— Сама не знаю. — Мария опустила голову на руки, затем медленно провела ладонями по лицу. — Жизнь с другим человеком — тут, как говорится, все включено — и хорошее, и плохое. Сейчас у нас все на спаде. Последние полгода нам просто не хватало времени друг для друга. Постепенно мы стали жить бок о бок, вместе заниматься хозяйством, помогать друг другу как товарищи. Не ссора, но и любви тоже нет. Кристеру это тяжелее, чем мне, — жить без страсти. Ему необходимо восхищение, эмоциональная подпитка. А я этого ему дать не могу.

— Понимаю, — задумчиво сказал Хартман. — У нас с Марианной одно время было так же, когда дети были маленькие. Я работал как проклятый и не заметил, что мы отдаляемся друг от друга все больше и больше. Пришлось работать сверхурочно, чтобы хватало на две машины, ремонт ванной и отдых за границей. Я думал, для нее все это важно, но на самом деле ей важнее был я сам. Только когда она от меня уехала, я понял серьезность положения. Я-то думал, достаточно того, что я содержу семью, что нам хватает денег на достойную жизнь. Разглагольствовать о чувствах я тогда просто не умел. Заправляя ее машину и включая там отопление, я как бы говорил: «Я люблю тебя». Мы неправильно понимали друг друга, и, когда она решила со мной расстаться, это оказалось для меня полной неожиданностью.

— Даже не верится, глядя на вас. Я-то всегда считала, что вам очень хорошо друг с другом. Просто зависть берет!

— Да, но любовь даром не дается. Нужно к ней стремиться. Она требует заботы и участия, ею надо дорожить и ставить ее во главу угла, не то она умрет.

— Кристер решил остаться у матери в Кронвикене. Она прекрасно умеет им манипулировать.

— Это он сам позволяет собой манипулировать, Мария. Что он говорит, когда ты ему объясняешь, что тебе нужно, а что нет?

— Он считает, что я должна была остаться с ним в Кронвикене. А я решила, что в этот раз не намерена уступать его упрямой мамаше, Гудрун. Кристер считает, она такая добрая, мне просто надо попробовать к ней приноровиться, она ведь желает нам только добра. Осенью я сшила Линде платье для рождественского праздника. Шила его несколько недель подряд, каждый вечер, мне так хотелось подарить ей такое же платье, как на картине Карла Ларсона «Бритта в костюме Идунн», там, где она с яблоками. Линда так любит эту картину! Так вот, в сочельник является Гудрун с платьем, которое купила в городе: из золотой парчи, короткое-прекороткое и с декольте, как носят взрослые тетки, которые охотятся на мужиков. Мне не нравятся такие платья для девочек, и она это прекрасно знает. Поэтому, не спросив меня, она отдала платье Линде. Я расстроилась, а Кристер сказал, что зря. Мол, мое платье Линда сможет надеть в другой раз. Это только один пример, а таких много.

— Не могу ничего посоветовать. Я знаю, ты заботишься о семье, но ведь ваши отношения зависят не только от тебя одной. Он тоже должен нести ответственность. Да и совмещать работу полицейского с семейной жизнью не так-то просто. Сама знаешь.

— Да, у нас многие женщины развелись. Пожалуй, ты прав. Но я не хочу разводиться. Не хочу делить детей. Я не хочу уезжать из домика у моря и не хочу жить ни с кем, кроме Кристера. Иначе все теряет смысл. Видимо, я его все-таки люблю.

— Видимо, да, — криво усмехнулся Хартман.


Эхо шагов по булыжной мостовой — и вот распахнулась калитка в желтом заборе. Вошла девушка со светлыми распущенными волосами, в короткой джинсовой юбке и белой майке. Мария не удержалась и посмотрела, что у девушки на ногах. Каблуки у той оказались сантиметров десять и довольно тонкие. Это просто акробатический номер — пройти в такой обуви по булыжной мостовой, подумала Мария и непроизвольно спрятала под стул ноги в простецких биркенштоковских шлепанцах.

— Биргитта, радость моя! Добро пожаловать! Надолго? — спросила Вега.

— На часок, потом надо снова бежать на работу. Сейчас меня мама подменяет. Потом ей нужно будет идти к себе в магазин. А папа опять к зубному записался.

— Понимаю. А выпить чашку кофе до примерки мы успеем?

— Да, конечно! Не откажусь.

Вега подошла к газону, достала из кармана фартука ножницы и отрезала только что распустившуюся розу, без сомнения, самую красивую в саду, бордовую, сорта «Queen of Hearts». И протянула Биргитте — без слов, но всем своим видом излучая любовь.

— Если она будет сидеть в лавке на площади до конца дня, то роза завянет, — хмыкнул Хартман.

— И не надо! Эта роза важна сейчас, — с улыбкой сказала Вега.

Это прекрасное мгновение Мария вспомнит еще не раз. Вега не была богатой. Но, чтобы сделать незабываемый дар, богатства не нужно. Важно, что дар — от сердца и с любовью. Эта роза важна сейчас. Дар такой неподкупной женщины, как Вега, дороже золота, подумала Мария и ощутила невольную симпатию к своей хозяйке.

— Я купила ему кольцо. Хочешь посмотреть? — спросила Биргитта.

Вега кивнула.

— Это кольцо хёвдинга, золотое. Я купила его у конкурентов. Пусть простит меня отец, я хотела, чтобы у Арне было именно такое.

— Дорогое? — спросил Хартман.

— Да, но оно отличной работы, — кинулась на защиту Вега.

— Помню, в детстве я был на одной свадьбе, — сказал Хартман, — на настоящей крестьянской свадьбе на Готланде. В начале праздника кто-то в шутку крикнул: «Русские идут!» Все гости выскочили из дому и спрятались в кустах. Потом хозяевам с трудом удалось заставить их вернуться, пришлось и едой заманивать, и принуждать, и уговаривать. — Лицо Хартмана осветила широкая улыбка. — У нас иногда летом живут дачники из Германии, они любят пошутить. Кто-нибудь из них идет во двор и кричит: «Русские идут!» И все шведки вылетают, подняв руки и крича: «А-а-а!»

— Страх перед русскими сидит у народа в подкорке, — сказала Вега и повернулась к Биргитте: — Все ответили на приглашение?

— Почти все. Мы заказали обед и легкий ужин в пансионате «Фридхем». Там уютная старинная атмосфера. Пансионат расположен у самого моря, недалеко от Хёгклинта. Ранее там была летняя резиденция принцессы Евгении. Я заказала на обед жаркое из барашка и шафранный пудинг. Что скажешь, Вега? А свадебную арку надо украсить красными розами и листьями дуба. Папа оплачивает для нас карету и лошадей.

— Красота! — Глаза Беги засветились. — А сколько человек вы пригласили?

— Больше ста. На обед придет шестьдесят. Остальные подойдут попозже.

— Ты не забыла пригласить Лилль и Коге?

— А надо было? Ты ведь знаешь, какая она.

— Помнишь сказку о Спящей красавице, когда одну из фей не пригласили на пир? Лилль так начнет болтать за спиной, что ты пожалеешь, что ее не пригласила. — Вега скривила рот, будто все еще держала в нем иголки. — Посади ее рядом со мной. Я буду с ней общаться. Если что, я смогу увести ее в парк на прогулку. Она ведь любит смотреть на цветы. Будет плохо себя вести — я возьму ее в кафе, мы закажем там вафли, все что угодно, лишь бы не мешала гостям на свадьбе.

— Ты права. Но я бы лучше пригласила Антона с Ирмой.

— А Улофа и Кристоффера пригласишь?

— Я пригласила Улофа. Не хочет — как хочет. Вообще не позвать, по-моему, было бы еще хуже. — Биргитта прикусила нижнюю губу, поежившись. Потом выпрямилась: — А Кристоффера и приглашать не нужно. Он и так придет, он всегда приходит, куда хочет.

— Нет ли риска, что он сорвет весь спектакль? — встревоженно спросила Вега.

Биргитта засмеялась:

— Может быть. Но его все равно ничто не остановит. Я надеюсь, он споет какую-нибудь из своих прекрасных баллад. Я его на самом деле попросила спеть для нас в церкви, когда мы будем венчаться.

— Ты с ума сошла! Он же на все способен! А мама твоя об этом знает? Я его на той неделе встретила на Центральной площади. В каком-то ужасном женском наряде, передник с искусственным бюстом, и он всем проходящим кричал, что владеет единственным в городе стоящим борделем! Какой стыд для родителей! — нахмурилась Вега.

— Нужно, наверно, пригласить и Мону с Вильхельмом. Я еще не спрашивала у Арне. Не знаю, что он об этом думает. Я часто бывала у них дома, когда моим парнем был Улоф.

Хартман кашлянул. Задумался. Глянул на Марию. И, решив ничего не говорить, снова опустился на диван. А что тут скажешь? «Ты не можешь пригласить Вильхельма, потому что у него нет мизинца? Да и самого Вильхельма тоже нет».

— Пойдемте в дом, — сказала Вега, собрала чашки и протянула Марии блюдо с выпечкой и сахарницу. — Мне может понадобиться твоя помощь, когда я буду кроить. Мужиков чур не зовем.

— Ну и хорошо, — сказал Хартман, подпер рукой голову и взял еще одно печенье. Дома жена его точно посадит на хлеб и воду, когда он вернется, растолстев на десять кило. Но до этого еще дожить надо, подумал он и откусил кусок побольше.


— Какая ты красивая, — сказала Мария Биргитте, когда та очень осторожно влезла наконец в свадебное платье, едва смётанное и сколотое. Покрой был простой, но очень эффектный. Белый шелк, без всяких кружев и воланов, только ткань, повторяющая линии тела, подчеркивающая талию и грудь.

— Придержи там сзади. Я думаю, надо будет убавить на бедрах по сантиметру. Больше не худей! Я отказываюсь перешивать платье еще раз! — Вега осмотрела платье со всех сторон, отошла на шаг и глянула еще раз. — И на груди сантиметр убавим. Если морить себя, то убудет и там, где не нужно. Так на этот-то раз ты нашла того, кого искала? — спросила Вега, посмотрев на Биргитту.

Та отреагировала неожиданно. Лицо ее посерьезнело. Вега замерла, уронив руки. Биргиттины глаза расширились и наполнились слезами.

— Голубушка! Биргитточка! — ужаснулась Вега.

— Не знаю, — сказала Биргитта, глядя в пространство.

Вега достала носовой платок, чтобы слезы девушки не капали на дорогую ткань.

— Не знаю, все произошло слишком быстро. Не знаю, что мне делать. Ничего не говори маме! Может быть, просто сегодня я в плохом настроении? Не знаю…

Глава 20

— Гляди, вон она! — сказала Вега и потянула Хартмана за рукав. — Разве не красавица?

Мария попыталась найти Биргитту глазами в толпе на ристалище, но тут появился князь со своим семейством, придворными и стражей. Биргитта стояла около герольда: в зеленом платье до пят, ее длинные светлые волосы были искусно заплетены в косу и перевязаны широкой красной лентой.

— Какой красивый костюм, — с уважением сказала Мария.

— Это я сшила, — сказала Вега и вытянула шею, встав на цыпочки, чтобы лучше видеть. — Зимой я веду курсы кройки и шитья средневековой одежды. Видишь женщину в костюме бюргерши и в красном плаще? Она сшила его у меня на курсах.

Мария ее не видела, обзор заслонял упитанный монах в коричневой рясе с капюшоном и оборванец, тянущий козу на веревке. Пахло свежим хлебом с фенхелем и мясом с пряностями, жарящимся на вертеле, дымом из кузницы и жареным миндалем, и все это мешалось с человеческими, не такими уж средневековыми запахами. Торговцы зазывали прохожих, перекрикивая визг колесных лир, вой волынок и грохот барабанов, восторженные возгласы, сердитые крики и хохот. Взявшись за руки, танцевала вереница девочек в мягких туфлях. Шут насмехался над богатым купцом, продающим териак — снадобье от чумы и всяческих иных недугов, изобретенное врачом самого императора Нерона и состоящее из семидесяти одного компонента, в том числе мяса змеи и опиума. Больше Мария разглядеть не успела, потому что Вега снова заметила Биргитту. Девушка стояла в очереди к палатке гадалки и наконец уселась там на табурет напротив ясновидицы в яркой юбке. Та протянула руку, взяла монету, попробовала на зуб и тут же сунула в кожаный кошель, висевший на поясе вместе с ключами. В ушах у гадалки блестели золотые кольца, на тонких пальцах сверкали перстни. Красный платок оттенял темные волосы. Гадалка некоторое время сидела молча, уйдя в себя, зажмурившись и что-то бормоча, затем взглянула на Биргитту темными живыми глазами.

— Что ты хочешь узнать?

— Прошлое я уже знаю, так же как и настоящее. Погляди, что ждет меня в будущем? — улыбнулась Биргитта, блеснув белыми зубами на загорелом лице.

Мария не знала, уйти ей или остаться, ведь разговор в каком-то смысле ожидался личный. Во всяком случае, если хоть на миг допустить, что гадалка скажет правду. С другой стороны, это же представление, а оно для всех. Вега сидела у ларька неподалеку и обсуждала с приятельницей, как трудно нынче найти недорогую шерсть. И Мария решила остаться. Хартман уже вовсю торговался на рынке за лампу из свиного пузыря. Мария осталась одна в тени палатки, где сидела гадалка.

— Сними колоду. — Биргитте были протянуты карты Таро, и она послушно сняла половину.

Гадалка разложила их, но не звездой, как ожидала Мария, а в ряды.

— Я начну с прошлой жизни, скажу коротко. В прошлой жизни ты была придворной дамой королевы Виктории. Я вижу тебя в светло-голубом шелковом платье. Ты поёшь. А еще ты когда-то была солдатом и утонула в шторм в Балтийском море. Ты боишься воды?

Биргитта покачала головой.

— Боишься утонуть?

— Нет, не больше чем чего-нибудь другого. Во всяком случае, куда больше боюсь, что меня где-нибудь запрут на замок и я там медленно задохнусь.

— Боишься быть замурованной?

— Да. Я даже дверь в туалет не закрываю. Это глупо, но я думаю, а вдруг замок сломается и я не смогу открыть дверь и выйти?

Было видно, что вопрос ей неприятен, и гадалка сменила тему.

— Вижу мужчину. Он занимается чем-то, что имеет отношение к истории. Здесь замешаны чувства, и разные чувства. Вижу корону из металла, всю в блестящих капельках воды, вижу белое платье.

— Все правильно. Я выхожу замуж.

На Марию слова гадалки не произвели особого впечатления. Так как свадебное платье шила Вега, то о свадьбе уже знали почти все.

— Посмотрим, какое тебя ждет будущее. — Гадалка перевернула два последних ряда карт и замолчала.

Биргитта посмотрела на нее с удивлением:

— Что ты видишь?

Гадалка по-прежнему молчала.

— Ну, что же ты видишь? Скажи! — Биргитта постаралась улыбнуться, но улыбка получилась кривой. — Ты пугаешь меня. Ну скажи что-нибудь!

— Этого мужчину ты должна остерегаться.

Атмосфера немного разрядилась, и Биргитта рассмеялась журчащим смехом:

— Мама так же говорит.

— Остерегайся оставаться одна после захода солнца, — сказала гадалка совершенно серьезно.

— Постараюсь. Это нетрудно, — улыбнулась Биргитта.

— Остерегайся горячительных напитков.

— А теперь ты говоришь, как моя знакомая Вега. Скажи что-нибудь еще о мужчине, которого я должна остерегаться.

— Не могу, он прячет лицо.


— Было бы за что платить, — сказала Биргитта, вернувшись к Веге и взяв ее за руку. — Ну припугнула она меня. Но ведь на американских горках тоже страшно, а ты за это платишь. Платишь за то, что сосет под ложечкой.

— Пошли занимать места, — предложил Хартман, — пока все лучшие не разобрали. А с Улофом поговорим после турнира, мы с ним договорились, он будет ждать нас у выхода к морю. Очень занятой человек.

— Глядите, вон появился князь. Он в синем. Сейчас его будет приветствовать народ. Турнир проводится в его честь. — Вега оправила на себе рясу монахини и села.

Мария тоже хотела одеться в средневековый наряд, но Хартман и сам не стал наряжаться, и ей отсоветовал, не объясняя причины. Время от времени Мария поглядывала на Вегу, которая вошла в роль и беседовала с соседкой в костюме аббатисы монастыря Сульберга о важности поста для очищения души. О сливках или масле даже речи не шло!

Герольду были предъявлены рыцарские щиты, и он их удостоверил и признал. Выкликнули первого рыцаря, и тот появился под восторженные крики. Это был Рыцарь Счастливой Троицы — в полном облачении, при шлеме и кольчуге. Короткую накидку-табард и знамя украшал черный трилистник клевера на желтом фоне. Рыцарь, как полагается, поприветствовал князя.

— Кто из них Улоф? — спросила Мария, когда проехали еще пять рыцарей.

— Сейчас появится. Он в зеленом, зовется Рыцарь Золотого Меча. Его спонсор — готландская армейская группировка. Заметь, как важно, чтобы у каждого рыцаря был свой цвет и герб на табарде и сбруе, иначе не видно, кто свой, а кто — враг.

— Как хорошо, когда это так просто, — улыбнулась Мария.

— Сейчас они выберут дам сердца. Это всегда интересно, — сказала Вега и зааплодировала Рыцарю Двух Стрел, который только что выбрал себе даму.

— На самом деле это его жена.

— Как удачно, что он выбрал как раз ее, — пробормотал Хартман.

Выбранная дама была препровождена оруженосцем рыцаря на почетное место около князя.

Вега подалась вперед, чтобы ничего не пропустить. Для нее это было самое интересное в представлении, самый захватывающий момент. Тут на ристалище выехал рыцарь в зеленом одеянии, с лентами на копье — Улоф, Рыцарь Золотого Меча. По толпе прошел вздох восхищения, он точно был любимцем женщин. Сейчас ему предстояло выбрать даму, в честь которой будет сражаться. Он не торопясь улыбкой ответил на взгляды женщин, полных надежды и ожидания. Герольд что-то сказал ему без микрофона, было видно, что он хочет, чтобы рыцарь поторопился. Проехав почти полный круг по ристалищу, всадник остановился около Биргитты.

Вега втянула в себя воздух, привстала и опять села на скамью.

— Не обязательно принимать его предложение, — шепнула она.

Но было поздно. Биргитта взяла у рыцаря ленту и спустилась с трибуны. Оруженосец надел на нее накидку рыцаря, и дама заняла место на возвышении рядом с князем.

— Хорошо, что здесь нет Арне. У него доклад в Эйе. Хотя, конечно, до него дойдут слухи, — сказала Вега озабоченно.

— А что такого? Это же только игра, — сказал Хартман.

— Игра, да опасная, — сказала Вега и медленно покачала головой. — Согласно обычаю, рыцарь имеет право рассчитывать на свидание со своей дамой, если он выиграет сражение. — Вега ломала себе пальцы. — Ох нехорошо это, ох нехорошо.

Тут на ристалище галопом выехал рыцарь Ханс Висбю. Для начала надо было проскакать навстречу деревянной фигуре, у которой был щит на левой руке. На вытянутой правой висела цепь с железным шаром на конце. Рыцарь должен был попытаться ударить по щиту и отбить шар.

— Биргитте не обязательно потом с ним встречаться, если она не хочет, — сказала Мария, и Вега посмотрела на нее долгим взглядом…

Глава 21

— И пала тень на людей, когда трубный глас ознаменовал чумной тысяча триста пятьдесят первый год. Озноб и жар, потухший взор и головокружение, неутолимая жажда и одышка поразила тебя, надменный город. Но мало того. Черные волдыри размером с гусиное яйцо появлялись под мышками, под челюстями и в паху. Речь твоя стала бессвязной, походка шаткой, но ты увидел более того. Кровохарканье, кровь и в моче, и в кале. Так поразила тебя чума, когда дракон, сам дьявол, был выпущен на землю. Порочный круг: страх породил безумие, а безумие увеличивало страх. Но внял ли ты предостережению? Я, архангел Михаил, пришел, чтобы бороться со злом. Я вижу сквозь крепостные стены, сквозь стены из камня, все твои мерзости, как ты меряешь неверной мерой и вешаешь на весах неверных. Горе тебе, град падший, когда повлеку я душу твою на правеж! Горе тебе в Судный день, когда буду вешать душу твою на весах правосудия и блуд твой станет явным. Ибо я архангел Михаил, мой обоюдоострый меч отделит злое от доброго и в конце концов убьет дракона. Девять негодяев, предателей рода человеческого, повелел ты сжечь на кострах, ибо они отравили воду в колодцах, сея вокруг смерть и разрушение. Но зло все еще водится в твоих переулках.

— Очаровательно, — сказал Хартман, — можно совсем потерять аппетит.

— Да это же Кристоффер! Теперь понятно, почему его зовут Чумой, — сказала Мария, толкнув Хартмана в бок.

— Теперь он у нас ангел, даже архангел. Видишь, у него крылья? Красивая лошадь, кровная английская. И вышколена, ей даже такое скопление народа нипочем! Наверняка одну из лошадок Улофа оседлал, хитрюга Михаил!

— Хорошо, что лошадь не понимает, что он говорит, иначе она бы встала на дыбы, — сказала Вега. — Архангела Михаила часто изображают с пылающим мечом или с копьем и со щитом, украшенным крестом. Звук его трубы скликает всех на бой с драконом. И он похоронен на кладбище в Вамлингбу. Ага, так раньше верили. На мой взгляд, несколько дерзко, но в Вамлингбу так считали довольно долго. Это придавало кладбищу и приходу особый статус. Там на стене церкви с северной стороны есть картина, изображающая, как архангел Михаил взвешивает душу императора Генриха. Люди жертвовали на могилу архангела чуть ли не до восемнадцатого века. А сейчас я предлагаю, пошли купим яблоки в карамели!

— А я бы предпочел угнструль, я проголодался, — сказал Хартман.

— Что это такое? — спросила Мария.

— Ржаной пирог с начинкой из сала и лука. Вон там продают.

— Я бы хотела посмотреть выступление шутов. Купи и мне тоже этот угнструль.

В ларьках и лавках вдоль дороги к ристалищу, безусловно, было на что посмотреть, и всё — настоящей ручной работы. Глаз отдыхал при виде кожи и шерсти, бронзы и серебра, меда и льняной пряжи взамен повсеместных банальных сувениров и побрякушек. Мария купила себе бронзовый кулончик. Приятно все-таки иногда и себя побаловать на свои трудовые гроши — не вечно же покупать исключительно жидкость для мытья посуды, прокладки да наполнитель для кошачьего лотка!

Она вернулась на трибуну практически одновременно с Хартманом. На ристалище шла вторая часть турнира — метание копий в предметы, лежащие на земле. Рыцарь Орла потерял несколько очков из-за своей медлительности. Он должен был выехать на ристалище в течение пяти секунд после сигнала, но опоздал. Не вся публика была согласна с решением герольда, кое-где на трибунах разгорелись споры. Тут у Марии зазвонил мобильник, и она отошла в сторону, чтобы хоть что-то расслышать в этом гвалте. Это был Кристер, он звонил из больницы. Эмиль полез на дерево посмотреть птичье гнездо, ветка под ним сломалась, и он грохнулся на землю. Теперь отходит от наркоза, рука в гипсе.

— Ты не могла бы приехать?

— Хотела бы, да сейчас это трудно сделать.

— Ты можешь ведь взять больничный по уходу за ребенком.

— Мне его не дадут, ты ведь в отпуске. Если у Эмиля рука в гипсе, его отправят домой сегодня вечером. Я позвоню, когда он проснется. — Мария ощутила, как чувство вины комом встало в горле.

— Почему ты не хочешь вернуться домой? Тебя так привлекает что-то еще? Или кто-то еще?

— Не говори глупости. Я занимаюсь здесь расследованием убийства, и ты это знаешь. Я не могу уехать когда хочу. Но ты можешь сам приехать сюда когда хочешь. Я жду вас. Как себя чувствует твоя мама?

— Неважно. У нее проблемы с желчным пузырем.

— Так, значит, не с сердцем?

— Нет. Но врачи не исключают стенокардию. Ей назначили таблетки. Так ты не можешь приехать домой?

— Мне кажется, твоя мама справится без тебя недельку-другую. Если ты так не думаешь, то оставайся. Я должна довести дело до конца.

Как всегда, все закончилось ссорой. Но Кристер перезвонил через три минуты и сказал «целую» и все прочее, как положено. Прошло еще пять минут, и Мария позвонила сама и сказала то же самое, но насчет работы осталась при своем мнении. Она услышала, как он застонал, и со вздохом, пробежавшим над разделяющими их прохладными водами Балтийского моря, нажал «отбой».

Возвращаясь обратно к своим, Мария прошла мимо места, где стояла палатка гадалки. Палатки больше не было. Мария подумала, что пошла не той дорогой, но нет, все остальные были на месте: и продавец ламп, и гончар, и крестьянка с жареным миндалем. И лавка с яблоками в карамели никуда не делась.

— Ты пропустила состязания с мечом, — сказал Хартман, когда Мария поднялась на заполненную народом трибуну. — Тут Рыцарь Орла сперва рассек в воздухе яблоко, а потом поймал мечом кольцо. Сейчас будет поединок. Я хотел купить нам с тобой готландского пива. Решил, тебе было бы интересно попробовать нашего местного, можно сказать, национального напитка. Но его больше не продают. Наступили новые времена. Долгое время он считался историческим напитком, и наши пивовары были освобождены от налогов. Но теперь говорят, будто содержание алкоголя в нем сильно отличается у разных производителей. Какое это имеет значение? Когда я был ребенком, то даже самые последовательные сторонники закона, выпив его, садились за руль. Это вообще не считалось спиртным — что-то вроде причастия.

— Какое оно на вкус? — спросила Мария. В это время пришла SMS, опять от Кристера.

— Трудно объяснить, довольно сладкое, немного с дымком, похоже на темное пиво, но непрозрачное. А его крепость чувствуешь только спустя некоторое время.

На ристалище выехал в полном облачении, со щитом и копьем, Улоф, Рыцарь Золотого Меча. С другой стороны появился Рыцарь Орла. В алом — против зеленого. Улоф получил от противника удар щитом, трибуны зашумели.

— Пусть проиграет, или упадет, но не разобьется, или пусть лошадь захромает, — пробормотала Вега неподобающую молитву. Соседка-аббатиса не имела ничего против.

— Какая отличная лошадка, американский квотерхорс! Если пострадает противник — это неприятно, а уж лошадь изувечить — непростительно. Смотри, какая проворная, как послушна любому его движению. Видишь? А теперь ему навстречу едет Рыцарь Весов. Гляди, Биргитта встала и приветствует своего рыцаря! — поддразнил Хартман Вегу и одобрительно захлопал, когда Улоф отбил удар своим сине-белым щитом.

Впереди оставался заключительный этап, сражение с рыцарем Хансом Висбю. А пока объявили перерыв, и на поле вышли шуты из групп «РАХ» и «Игроки удачи». Все это время Вега сидела, закрыв глаза. Она не открыла их и тогда, когда появились реконструкторы из клуба «Стюрингхейм» с мечами и щитами.

— А ты не хотела бы тоже открыть свое предприятие, например баню? Была бы прибавка к пенсии, — спросил Вегу Хартман, чтобы отвлечь ее от плохих мыслей. — На площади Доннерсплатс есть Катарининские бани, а на площади Пакхюсплан — бани Мамы Греты, но в Клинте ни одной. «Вегина мыльня и портомойня» — звучит, а?

Вега не ответила, и Марии было ясно, что причина молчания — не только роль монахини. Вега действительно чего-то испугалась.

Оба бургомистра, немецкий и готландский, направили стопы к палатке князя и уселись в самом лучшем расположении духа, выпив бузинного морса за неимением чего покрепче. Они громко засмеялись над смачным анекдотом, прозвучавшим из уст одного из шутов. Княгиня зашлась от хохота.

— Рыцарский идеал. — Хартман покосился на Вегу и стал читать ей вслух «Торнеаментум» — старейший шведский свод рыцарских турнирных правил: — «Будь добрым и доблестным воином, искусным в боевых играх. Блюди себя изнутри: избегай всего низкого и постыдного. Не говори худого о других. Остерегайся высокомерия. Блюди себя снаружи: думай, что говоришь. Не поступай бездумно или несдержанно. Сиди за столом как подобает. Помни о долге перед церковью и своим сюзереном. Будь добросердечен к беззащитным и нуждающимся, ко вдовам и сиротам. Будь любезен с дамой. Чтобы заслужить ее расположение, дерзай без страха в честной борьбе».

По разным концам ристалища, разделенного пополам бороздой, стояли рыцарь Ханс Висбю и Рыцарь Золотого Меча, готовые к бою. Улоф увидел среди публики свою мать. Она сидела на краю скамьи, маленькая и ссутулившаяся. Рядом с ней сидел их сосед, Хенрик. И возрадовался рыцарь Улоф, видя мать и доброго Хенрика.

По сигналу рыцари опустили свои копья длиной десять футов и бросились навстречу друг другу. Публика затаила дыхание. Ветер трепал чепраки и табарды. Земля дрожала под копытами. Рыцари сшиблись, и рыцарь Ханс Висбю выпал из седла. Люди поднялись со своих мест, кто-то сожалел, большинство ликовало. Лицо Веги побелело. Мария проследила за ее взглядом. Вега смотрела в сторону рощицы неподалеку. Мария взяла у Хартмана бинокль. Там, прячась за деревом, стоял Арне Фольхаммар, мужчина, читавший им лекцию в музее. Его лицо было обращено к ристалищу.

Под крики ликования Рыцарь Золотого Меча принял венец победителя из рук князя, надел его на голову своей даме, поднял ее и посадил впереди себя на коня. Было заметно, что они ездят вместе верхом не в первый раз. Пара, улыбаясь, приветствовала народ и благодарила за почести. Улоф поискал глазами мать, но ее рядом с Хенриком уже не было. Не было ее и внизу у ограждения.

Глава 22

Был темный августовский вечер, и ветерок, разогревшийся в каменных проулках Висбю между крепостной стеной и пакгаузами, ласкался о голые ноги Марии. Но с моря тянуло холодом. Мария, застегнув джинсовую куртку, снова уселась на скамью рядом с Хартманом и Улофом. Перед ними во всем своем величии раскинулось море, его темные волны сонно плескались о берег. Горизонта не было видно. Небо и море слились в единое целое. Взгляд Марии тонул в этой темноте и целостности. Есть особый покой, когда не видишь ничего созданного человеческими руками. Ты устремляешь взгляд на море, камни или огонь и не замечаешь, как течет время. Вдалеке послышались звуки флейты. Кто-то наигрывал фарандолу.

Первым заговорил Улоф:

— Сколько времени займет ваш расспрос? Мне нужно ехать в Лойсту. Там сегодня рыцарский пир.

— Немного, — сказала Мария и для порядка сначала записала его личные данные. — Нам было нелегко тебя найти. Кем ты работаешь?

— Дежурю ночью в пункте неотложной помощи, а также занимаюсь разведением лошадей. На них уходит много времени, но такое сочетание меня устраивает. Раньше я ездил на «скорой», но такой режим мне не подошел.

— Почему, по-твоему, исчез твой отец?

— Даже не представляю себе. Волнуюсь, естественно. Мы обзвонили всех знакомых на материке, спрашивали и в Готландском полку самообороны. Звонил я. Мама не любит говорить по телефону. Но никто ничего не знает. Я склоняюсь к мысли, что он покончил с собой. В каком-то смысле его время ушло. Та область, где он раньше мог самоутвердиться, больше никому не интересна. Это стало для него тяжелым ударом.

— Что бы ты сказал о ваших с ним отношениях?

Улоф призадумался и сказал неуверенно:

— Как рыцарь, стараешься следовать путем Князя мира, но всему есть границы. — Он вздохнул и сменил позу. — Я стараюсь уважать моего отца, но у нас разные взгляды на многое.

— На что именно? — спросила Мария.

— Я отказываюсь отвечать на этот вопрос.

— Хорошо. Где ты был в понедельник в полшестого утра?

— Дома в Мартебу.

— Один?

— Я пас лошадей.

— Если допустить, что твой отец решил покончить жизнь самоубийством, мог ли он прыгнуть с борта парома? Притом что есть ведь люди, которые на такое в принципе неспособны. Как ты считаешь? — Мария повернулась, чтобы лучше видеть лицо Улофа.

Красив, мускулист, широкоплеч, с голубыми глазами. Сейчас он был взволнован и серьезен, но Мария уже видела его улыбку и могла себе представить, как та действует — что на молодых девушек, что на пожилых теток. У нее самой был уже иммунитет на такие вещи: за десять лет жизни с Кристером она узнала, что может скрываться за приятной улыбкой. Увы, но тут у нее застарелая травма.

— Не думаю, что он смог бы застрелиться. Потому что не хотел, чтобы его увидели в таком виде. Однажды пару лет назад местное отделение сил самообороны искало в лесу одного мужчину. Отец тоже там был и принимал участие в поисках. Этот мужчина ушел в лес с винтовкой и застрелился. Как раз отец-то его и нашел в шалаше из елового лапника. Тот пролежал тогда уже трое суток и был объеден лисами и разными грызунами. Нет, отец бы никогда не застрелился. И вряд ли повесился бы, по той же причине.

— Как мама справляется с хозяйством, когда он уезжает?

— Да справляется в общем-то. Отец старался уезжать, когда работы поменьше. Скоро уже пора убирать пшеницу. Если что, я сам помогу.

— Ей, должно быть, тяжело и работать в больнице в отделении для престарелых, и ухаживать дома за выжившим из ума отцом.

— Ну не такой уж он и безумный. Самое тяжелое — что у него ампутированы стопы и что он ничего не видит. Но ей не под силу таскать его вниз с верхнего этажа. Он, как пленник, сидит там наверху до тех пор, пока кто-нибудь из нас не придет. Дед запустил свой диабет, а это со временем сказывается. Иногда по ночам ему снятся кошмары про финскую войну, и тогда он просыпается. В войну он пошел добровольцем на фронт защищать Финляндию и там служил санитаром. Было страшно холодно. Мертвых из-за мороза не могли хоронить. Трупы сжигали. Когда тела попадали в костер, воздух в легких нагревался и выходил через горло, задевая голосовые связки. Казалось, мертвые кричат, и Ансельм не выдержал. Когда он услышал это впервые, то бросился вытаскивать тело из огня, думая, что солдат на самом деле жив. Он обжег пальцы. У него на теле все еще есть шрамы от ожогов. Через три месяца его отправили домой по причине нервного срыва, и он попал в психиатрическую больницу Святого Улофа, где провел несколько лет. Там он встретил бабушку, которая была на двадцать лет его моложе. Она страдала от депрессий и покончила с собой, когда маме было лет семь-восемь. Ансельм рано получил инвалидность. Вот такая у нас семейная история по материнской линии. Не слишком гламурная. Я теперь могу идти?

— Да, конечно, — сказал Хартман, все еще под впечатлением от рассказа, — конечно. Поздравляем с сегодняшней победой.


— Правда, он производит приятное впечатление? Что скажешь? — спросил Хартман, с трудом поднимаясь с жесткой и низкой скамейки.

— Пожалуй, — ответила Мария, чувствуя, что еще посидела бы в тишине у моря.

Глава 23

Арне Фольхаммар стоял у кухонного окна и смотрел вниз на людей, толпящихся у ресторана «Готландский погребок». В пестрой толпе он искал ее зеленое платье, ее светлые волосы. Дверь подъезда открылась и закрылась — но никакого звука шагов наверх не последовало. Своим натренированным ухом он всегда мог определить, кто из соседей пришел домой. Он знал, что Петерсон шаркает и тяжело дышит, госпожа Линдстедт стучит каблучками, а Андерсон идет почти неслышно. Последний всегда свистит, когда вставляет ключ в замок. Наверно, дает знать злым духам, чтобы успели скрыться до его появления, так же как люди громко топают, идя по траве, чтобы распугать змей.

Арне выключил лампу на кухне, чтобы лучше видеть, что делается в темноте на улице. Что-то произошло около руин церкви Святой Екатерины. Там кричала женщина, а двое мужчин, видимо, дрались. Их окружили празднично одетые люди. Арне почувствовал тревогу. Он ощутил себя брошенным, как в детстве, когда Мона и Ансельм ушли на похороны и оставили его одного и он несколько часов просидел у окна как приклеенный, ожидая их.

У каждого времени свои обычаи. Тогда считалось, что детям нечего делать на похоронах. Если бы они знали, какие фантазии его одолеют, о мертвеце и его проклятии, которое поразит мать и деда, то, может, взяли бы мальчика с собой. Он и сейчас видел то, что ему тогда примерещилось: полуразложившийся труп с мясом, свисающим с костей, с глазницами, налитыми кровью, пытающийся разорвать мать и деда своими костлявыми пальцами. Мертвый был уже не человеком, и сила у него была нечеловеческая. Он потом их обоих закопает, а могильный холм сровняет с землей, чтобы никто не нашел. А сам растворится в воздухе, развеется ветром. И Арне останется на свете совсем один, страшно подумать. Правда, была в этом и капелька торжества — никто ему больше не нужен. Но если не отходить от окна, даже в туалет, если сидеть совершенно неподвижно, то с ними ничего не случится. А стоит хотя бы шевельнуться, и смерть выиграет.

Вот и сейчас, как в детстве, он стоял неподвижно, глядя в одну точку, и ждал Биргитту, неосознанно подчиняясь той же магии.

Он вспомнил другой случай из детства, когда он ждал отчима и мать, ушедших к соседу смотреть телевизор. Тогда телевидение только что появилось. Арне не взяли с собой в наказание за то, что он говорил плохие слова, хотя он не придумал их, просто повторял за Вильхельмом. Оставшись один, он решил обойти весь дом, просто из любопытства. Были места, куда ему ходить не разрешалось. Не разрешалось также заглядывать в ящик тумбочки у кровати Вильхельма. Там он однажды нашел пакетик с надувными розовыми шариками, за что получил звонкую пощечину.

Но самой запретной комнатой был кабинет, туда Вильхельм даже Мону не впускал. Дверь туда всегда запиралась. Снаружи было видно, что на окнах там нет цветов, только висит толстая темно-коричневая штора, которую не стирали и не меняли со времен ушедшего поколения, да стоит на подоконнике пара жестяных банок с крышками.

Родители оставили его одного, хотя знали, как ему страшно. Под кроватью ведь лежали мертвые черные собаки, а в вентиляционном желобе тихо-тихо ползали змеи, только он один и мог их слышать. Его, кстати, никогда не пускали в кровать к матери и Вильхельму, даже когда он писался от ночных страхов.

И вот в этот одинокий вечер он решился на неслыханное. Он дождался, пока стихнут шаги взрослых по гравийной дорожке. Потом подкрался к окну и убедился, что их уже нет во дворе. Прождал еще целую вечность, прежде чем дотронулся до ручки двери в запретную комнату. Дверь была не заперта. Он зажег свет и увидел, что это — самая обыкновенная комната. Обои в коричневую полоску, коричневый лохматый ковер и пыльная хрустальная люстра. Пахло там странно, он потом узнал, что так пахнет камфора и нафталин. Посреди комнаты стояли большой письменный стол и кожаное кресло. В одном углу стоял сейф, а в другом — сундук с латунными накладками. Всю стену занимал гигантский книжный шкаф. Такого количества папок и бумаг он раньше никогда не видел. Главным предметом в комнате казалась картина в золотой раме, изображающая короля Оскара II и его семью. Но это он узнает позднее. Шестилетний ребенок видел на картине Мону в голубой ночной рубашке и себя самого в матроске. Все остальные персонажи не имели значения, но в старике с белой бородой ему увиделся Вильхельм. Еще на стене за столом висел диплом в рамке, но что там было написано, он прочитать не мог. На столе стояла маленькая бронзовая пушечка. Под ней что-то лежало. Он не мог не поднять ее, хотел посмотреть, что там было. Пушечка оказалась увесистой. Он нацелил ее на картину, убил понарошку Вильхельма и всех остальных, спас маму и себя. Все убитые рассыпались в прах. И вот тогда он увидел ключ. Любопытные пальцы сами принялись совать его в замки всех ящиков стола. Средний ящик ему удалось открыть. Он с трудом потащил его на себя двумя руками. Было трудно. Он собрал все силы, дернул и упал с ящиком в руках на пол. Деньги! Там была куча денег. Они теперь богатые! Больше маме не придется просить денег на платье! Они сейчас смогут и телевизор купить! Он бы сидел теперь в темноте вместе с мамой и смотрел передачи. Перед ними бы стояли бутерброды, термосы с кофе и с какао для него. И мама бы его обнимала.

Арне подбросил деньги, и они дождем посыпались ему на голову, подбросил их опять и стал смотреть, как они падают, кружась. Они теперь богатые! Все обрадуются! Он был так этим поглощен, что не услышал шагов Вильхельма и не заметил его, пока железный кулак не обрушился ему на затылок. Вильхельм вернулся домой за музыкальным словарем, ему надо было доказать Хенрику и остальным, что Стен Бруман ошибается, хоть он музыкант и телеведущий. Что было потом, Арне помнил плохо, но запомнилось собственное изумление и ужас при виде разъяренного лица Вильхельма и боль. «Я убью тебя, если ты кому-нибудь проболтаешься о деньгах!» Арне в этом ни секунды не сомневался. У него и теперь, у взрослого, все мышцы напряглись словно для защиты, стоило ему это вспомнить.

Когда Вильхельм вечером уснул, Мона отвезла мальчика в больницу. Во сколько ей это обошлось, он так никогда и не узнал.

Арне взглянул на часы. Без десяти минут два, а Биргитта все еще не пришла. Окно, около которого он стоял, затуманилось. Беспокойство сменилось яростью. Если она решила бросить его, то так бы и сказала, не заставляя его теряться в догадках. Было нетрудно представить ее вместе с Улофом, он это и раньше делал. Не так уж и сложно соединить ее немногословные рассказы и собственные фантазии. Как она раздевается, дразня его: смотри, но не трогай. Арне подозревал, что она от этого ловила кайф. Играла с ним, доводила до предела, чтобы затем выказать полнейшую незаинтересованность. Это Вега из Клинта вбила ей в голову идею-фикс. Кто в наше время, черт возьми, хранит невинность до свадьбы? Когда он усомнился, что она невинна, она взяла его руку и дала убедиться, что ее плева цела. Разумеется, это был просто способ утвердить свою власть над ним. Если бы ему еще год назад сказали, что он женится, он бы сказал — это немыслимо. Да и аморально — обещать кому бы то ни было любовь до смерти. Но всякая мораль имеет свою цену. И он был готов платить, против своей воли пожертвовать своей моралью ради ее. Ноги затекли, он опустился на кухонный стул. А если она его обманывает? А если она сейчас спит с Улофом? «Возьми мою невинность, как подарок на прощание». Чем больше он думал об этом, тем больше ему представлялось, что он лишь пешка в игре под названием «Улоф и Биргитта». И эта мысль злила его все больше и больше. Может, они над ним сейчас смеются? Или еще хуже — она его жалеет? А может, жалуется на его неуклюжесть и прочие недостатки? А сама свадьба, не затеяна ли она, просто чтобы раззадорить Улофа?

Арне резко поднялся и отошел от окна, стряхнув прочь детские суеверия. Он сейчас же получит доказательства ее вины и потребует от нее объяснений. В шкафчике для ключей имелся ключ от ее квартиры. Арне не колеблясь взял ключ и спустился по лестнице на этаж ниже.

Он методично, один за другим осмотрел содержимое карманов ее брюк и жакетов, сам не понимая зачем. Количество одежды впечатляло, не говоря о массе обуви. У нее явно была страсть к туфлям на высоких каблуках. Откуда у нее, черт побери, деньги на все это? От отца, конечно, она же единственный ребенок. Арне задумался, а каково это, получить в детстве столько любви? Во всяком случае, с самооценкой у нее проблем нет. Он иногда завидовал ее уверенности: когда она что-то рассказывала, то не сомневалась, что будут слушать. Ей не стыдно было признаться в том, что у нее есть папилломы или бородавки на ступнях; она могла сидеть в туалете, не закрывая дверь, и при этом с ним разговаривать.

Он вышел в кухню. Грязная посуда после их обеда как стояла, так и стоит. Какая неряха! Микроволновка открыта, внутри видны остатки пригоревшей пищи. Он ведь говорил, чтобы она накрывала еду крышкой, когда разогревает, но она этого не делает!

Рядом с кофеваркой лежал ее красный мобильник. Он по привычке проверил, куда она звонила последний раз, и нашел свой номер. Черт возьми, чем он занимается? Как-то он даже подумал, будто у нее что-то с Вильхельмом Якобсоном. К счастью, не стал ее об этом спрашивать, решив выждать и посмотреть.

Однажды она была в ванной, а ее телефон в коридоре зазвонил. Он молча нажал на кнопку приема. Раздался голос: «Алло, Биргитта? Ты дома? Увидимся на старом месте!» Арне узнал голос. Кроме того, ее городской телефон был с определителем номера. Знакомая комбинация цифр — номер его родителей в Эксте — подкрепили его подозрения. Арне просмотрел статистику звонков — этот номер повторялся несколько раз. Естественно, он решил, что Вильхельм — первый любовник Биргитты и он же пособник Улофа. Только позднее Арне узнал, что Вильхельм помогает Биргитте вести собственное дело. Она хотела доказать своему отцу, что может управлять магазином без его помощи. Впрочем, одно другого не исключало, хотя мысль о связи Биргитты и Вильхельма выглядела отвратительной.

Арне опять посмотрел на часы и попытался обуздать свой гнев. Почему она не позвонила? Она должна же понимать, что он не ложится и ждет ее, несмотря на то что завтра ему на работу. Какое неуважение! Он опять увидел ее мобильник. Может, она нарочно его не взяла? Наверно, он не нужен, раз Улоф рядом? Шлюха!

Тут он услышал, как дверь подъезда открылась и по лестнице зазвучали ее быстрые шаги. Пришлось остаться сидеть у стола на кухне, в основном потому, что отступать, не уронив достоинства, не представлялось возможным.

— Привет! Что ты здесь делаешь? Разве тебе завтра не на работу?

— Жду, когда ты придешь домой. Ну как, было весело? — Он сам удивился, как спокойно звучит его голос.

— Да, все отлично. Только машина подвела. На обратном пути кончился бензин, посреди равнины Лойста-Хед. За два часа мимо не проехало ни одной машины. — Она чмокнула его в щеку и открыла холодильник.

— С кем ты ехала? — спросил он сквозь зубы.

Она закрыла холодильник и остановилась с пачкой масла в руке.

— Гляди! Погляди на мои черные брюки! На них собирается вся пыль из сушилки, прямо преследует меня! Черные брюки притягивают к себе любое вещество, как черная дыра в космосе!

— Или ты их надела, чтобы притягивать к себе мужчин, к твоей черной дыре?

— Почему ты так говоришь? — Видно было, что она ошарашена. В глазах застыл вопрос.

Он почувствовал, как тело каменеет. Он сдерживался из последних сил.

— Где ты пропадала, черт тебя дери?

— В замке Лойста. Там был рыцарский пир, и ты это знаешь.

— С Улофом?

— Он тоже там был. Он же сегодня победил.

— И у вас кончился бензин?

— Да.

— Ты все врешь!

— Улофа не было с нами в машине! Он же собирался в Мартебу! Я ехала с Кристоффером, ему нужно было в город.

— Ах вот оно что! Но пусть он, черт его раздери, не рассчитывает, что может брать то, что принадлежит мне!

Арне изменился в лице, ноздри раздулись и побелели. Челюсти сжались, взгляд стал почти безумным. В ярости он схватил ее за волосы и швырнул на пол. Она упала, перевернулась было на живот и попыталась уползти, но получила сильный удар по щеке. Он быстро расстегнул брюки, сорвал с нее трусы и вжался в нее, чувствуя, как сопротивление исчезает, а вместе с ним и его ярость. Время остановилось. Она заплакала. Он хотел сказать: «Прости», но словно утратил дар речи. И остался сидеть около нее и только неуклюже гладил по волосам. Он хотел держать ее в объятиях до тех пор, пока она не скажет, что все снова хорошо, а то, что случилось, прощено и забыто. Его охватил страх. Арне зажмурился. Он ведь не хотел этого! В мыслях не имел, чтобы это случилось именно так! Хотелось закричать и броситься прочь.

— Я ведь только хотела, чтобы было красиво, — прошептала она, — чтобы в первый раз это было как-то особенно.

Глава 24

Смерть в сером марлевом балахоне, с косой на плече, глядела на него дырками глазниц. У ее ног стайкой сбились чумные крысы с оскаленными зубами. За ее спиной виднелась карта, показывающая, насколько сократилось население Готланда после чумы в 1351 году. Арне Фольхаммар прислонился спиной к двери и понурил голову. Только что зал покинула небольшая группа пенсионеров из Германии, обсудив с ним последствия чумы в Центральной Европе в Средние века. Арне на ломаном немецком описал им два крайних проявления тогдашних настроений: флагелланты, мучившие себя на глазах у всех, чтобы избежать Божьей кары, и те, что бросались в сексуальные оргии и безумные пляски. Немцев особо интересовала судьба девяти повешенных, якобы вызвавших чуму. И Арне, как смог, рассказал, как магистрат Висбю в 1350 году отправил в Росток донесение о том, что сожжено девять предателей рода человеческого. Один из них сознался, что отравил колодцы в Стокгольме, Вестеросе, Арбоге и других городах, а также изготовил порошок, чтобы уничтожить все население Готланда. Черт, как будет «порошок» по-немецки? Кажется, он сказал все правильно.

Лучше было бы взять сегодня больничный. Он просидел на полу в квартире Биргитты, пока в окно не начал сочиться серенький рассвет. Потом встал, поднялся к себе, принял душ и переоделся, а затем отправился пешком под дождем в музей. Привычки иногда сильнее, чем здравый смысл. Биргитта закрылась в туалете и там уснула. Больше всего его мучила тишина, обвиняющая тишина. Биргитта не хотела с ним говорить. Да и он ничего ей не говорил. Слов у него не было. Мост между ними рухнул, а другой переправы нет.

— А где сокровища? — спросил его светлоголовый малыш, беззубо улыбаясь. За ним прятался его младший брат.

Арне устало показал на зал дальше по коридору.

— Пожалуйста, расскажите нам о кладе. Мальчики так интересуются Средневековьем и серебряными кладами. Мальчики, ничего там не трогайте! — крикнула женщина, очевидно их бабушка.

Ее муж брел на приличном расстоянии от детей, полностью отстраненный от ответственности за них и погруженный в себя.

— Вот бы посмотреть на скелет! — закричал мальчик, сворачивая за угол.

— А тут можно посвятиться в рыцари? — спросил его младший брат и потянул Арне за штанину.

Арне хотел ответить: «Нельзя, черт возьми!», но, конечно, промолчал. Неподходящий момент обсуждать, что входит в его должностные обязанности, а что — нет.

— К сожалению, нельзя. А вы разве не были во дворе здания капитула? Там очень интересно. Можно посмотреть, как работают ремесленники. Можно и самим попробовать отливать пуговицы, чесать шерсть и чеканить монеты. Там посвящает в рыцари сам Ботульф. — Арне старался говорить с энтузиазмом, но голос его подвел, и слова прозвучали скорее как угроза.

— Мы там вчера были. Расмус опрокинул там целый стол со стеклом. Принес туда свой деревянный меч. — Бабушка ускорила шаг и опасливо огляделась. — Не видели, куда они убежали?

— А не хотите посетить «Феноменаль»? Это наше интерактивное научное пространство. Там можно испытать, как работают разные технические изобретения, узнать, как они были открыты, сделать самим физические эксперименты и посмотреть, как устроен человек. Нужно только перейти двор и подняться на лифте на верхний этаж. — Арне молил бога, чтобы они клюнули на предложение.

— А вы не могли бы немножко рассказать мальчикам, как люди жили в Средневековье, про их обычаи? — Пожилой мужчина стоял напротив Арне, слишком близко, это было неприятно, и ждал ответа.

То, что пронеслось в этот момент в голове Арне, произнести вслух было невозможно. Поэтому он сказал: «Хорошо», хотя больше всего хотелось послать их всех к чертовой матери. Он со вчерашнего дня ничего не ел и не пил.

Арне извинился, что ему надо отлучиться в туалет.

— Мы вас здесь подождем. Я считаю своей обязанностью привить культуру детям и дать им то образование, которое недополучили их родители. Когда я был ребенком, меня учили слушаться. Ошибкой было вводить закон, запрещающий шлепать детей. Мы живем во время…

Арне больше не мог его слышать. Он чувствовал, что его сейчас вырвет. Он поспешно открыл ближайшее окно и подставил лицо дождю. Как ему заставить Биргитту молчать о том, что случилось? Она же при первой возможности расскажет все родителям, подругам и Улофу. Вчера он был вынужден воспользоваться запасным ключом от туалета, протолкнуть ее ключ внутрь, отпереть дверь, а потом запереть Биргитту снаружи, забрав оба ключа с собой. Он знал, что у нее клаустрофобия, но что ему оставалось делать? Во всяком случае, доступ к воде и туалету у нее там есть. К счастью, в туалете не было окна. И звукоизоляция там хорошая.

Она так и не проснулась. Ему надо сбегать домой в обеденный перерыв. Что он ей скажет, он не знал. Но он должен заставить ее молчать.

— Видите, под окном уже целая лужа натекла? — произнес взрослый голос.

Опять он здесь, этот дед, и стоит слишком близко, хотя помещение большое, хоть танцы устраивай. От него не отвяжешься. Что-то в голосе старикана испугало Арне, заставило его собраться с духом и проследовать с ним в палату кладов. Там уже стояли мальчики, прижавшись носами к стеклу, за которым мерцал серебряный клад из усадьбы Маннегорде в приходе Люэ.

— Это средневековый клад. Здесь — две тысячи шестьсот готландских монет, — сказал Арне.

— А откуда ты знаешь, что они готландские? — спросил мальчик.

— Часть их представляют собой брактеаты — тонкие серебряные пластины с чеканкой только на одной стороне, в виде буквы «W», как в слове «Висбю». Здесь есть и двусторонние монеты, на которых с одной стороны изображен Агнец Божий, как на городской печати, с другой — лилия. На Готланде найдено более шестисот серебряных кладов. Самый большой из них — клад из усадьбы Дюне, это крупнейший клад, найденный в Северной Европе, сто двадцать два предмета. Некоторые вещи — настоящие шедевры. На одной из чаш написано: «Меня сделал Симон». На одной из пряжек можно прочесть: «Мной владеет толстый купец». А на одном украшении насечена рунами магическая формула.

— Где, где она? — спросил мальчик, показав дырку между зубами, и запрыгал кругами на одной ножке. Его младший брат делал то же самое в другую сторону.

От одного взгляда на них у Арне закружилась голова.

— В Стокгольме.

— А почему не здесь?

— Хороший вопрос. Мы хотели бы, чтобы они были здесь, но и это, и саамские бубны, и все самое интересное хранится в столице.

— Если бы это был мой клад, я бы зарыл его обратно в землю.

Арне почувствовал симпатию к мальчику — тот понимает его! — погладил по голове.

— Я бы тоже.

— А почему они закапывали клады в землю? — спросил Расмус и запрыгал теперь на обеих ногах, остановился около самых ног Арне и ухватился за его пиджак, чтобы не упасть.

— Все найденные викингские клады относятся к неспокойным временам. Кто-то, возможно, закапывал свои сокровища, уходя в военный поход. Не все вернулись домой, и клад так и остался лежать в земле. А может, они хотели взять клад с собой в будущую жизнь, или помещали его в землю как жертву богам, или просто таким образом копили богатство, чтобы купить себе невесту.

— А что, тогда можно было купить человека? — спросил щербатый мальчуган.

— И теперь тоже, — пробормотал Арне. — Можем только догадываться, почему они зарывали серебро в землю. Говорят, что иногда люди закапывали вместе с кладом живых животных. Те превращались в драконов и стерегли сокровища. Иногда по ночам драконы проветривают свое золото и серебро. Тогда дракон появляется на небе в виде раскаленного железного прута. Тот, кто закапывал свой клад, защищал его при помощи заговоров и заклинаний.

— И проклятий, да?

— Да. Об этом можно прочитать в «Беовульфе».


Наступило обеденное время. Арне Фольхаммар перекинулся парой слов с девушкой на стойке информации. Она уже работала здесь два месяца, а он все еще не знал, как ее зовут.

До дома было пять минут ходу, но ему стало казаться, что он идет медленно, и он побежал. На Береговой улице толпились люди в средневековых костюмах и туристы в шортах. Смешение языков и культур, так же как и в былые времена. Прежде чем повернуть в переулок Дюббесгрэнд и выйти на Срединную улицу, Арне налетел на атлета-прокаженного, на руке у которого сидел карлик-шут. Отчаянно болел живот. Следовало купить что-нибудь поесть, но тревога заставила забыть о голоде. Он одолел лестницу в несколько прыжков. В квартире было совершенно тихо. Он открыл дверь в туалет своим ключом. Биргитта лежала на полу и спала, раскинув руки, как младенец. Он такое и раньше видел и всегда удивлялся. Вдруг она проснулась, увидела его и улыбнулась. На какой-то миг ему показалось, что теперь все стало как обычно, что ничего плохого не случилось. Он жизнь бы отдал, лишь бы навсегда остановить это мгновение. И остаться в нем навсегда!

Тут выражение ее лица, разумеется, изменилось, она вспомнила, что случилось ночью. Он хотел сказать «прости», что он отчаянно раскаивается, что он никогда больше… Но он не умел выражать чувства словами, язык всегда его подводил в самый ответственный момент. Он ждал, что она сама скажет, и смотрел не отрываясь на ее рот, словно пытаясь силой воли заставить его сказать хоть что-нибудь. Потому что нет таких слов, которые были бы хуже, чем эта тишина.

— Мне было больно, — сказала она.

Он собрался с духом, сел рядом с ней и помог ей сесть. Обнял ее, и она не стала вырываться. Она продолжала сидеть, и он начал надеяться, что… Но нет, то, что он сделал, — непростительно. Душа его металась между страхом и любовью. Мысль о возможном обвинении без шанса оправдаться распаляла в нем злость, и он уже подумывал, не запереть ли ее снова. Он погладил ее по щеке, и она резко к нему повернулась:

— Как ты мог? Я думала, что мы с тобой — одно целое.

Он увидел синяки на ее щеке и шее. Он раньше видел ее свадебное платье на эскизе, знал, что оно с глубоким декольте. Даже если она никому ничего не скажет, все увидят синяки. У него на работе все узнают…

— Ты любишь меня? Я теперь в этом сомневаюсь, понимаешь? — сказала она.

До него не сразу дошли ее слова. Так они были далеки от того, что думал он сам. Любит ли он ее? Он не осмеливался поверить в то, что она сказала именно это. Он увидел в ее глазах слезы, и чувство собственной вины впилось в него тысячью иголок. Слова, разве можно полагаться лишь на слова? Он осторожно наклонился к ее лицу и поцеловал веки, нос, губы, подбородок. Когда он почувствовал, что она обняла его за шею, выдержка окончательно его покинула, и он заплакал, как ребенок.

Глава 25

Этого она терпеть не могла. Это портило ей сон по ночам и отравляло дни. И он знал, но все равно заставил ее это сделать. Астрид Моссберг выжала педаль газа до самого пола своего зеленого «рено», чувствуя затылком дыхание собаки. Собака принадлежала сыну, но этим летом он решил прокатиться по Транссибирской магистрали. Сказано — сделано. Она же говорила: «Я не возьму собаку! Ни за что! Ни при каких условиях!» А теперь она сидела в машине с ротвейлером Гудроном на заднем сиденье и ехала в лес. Никогда, никогда больше она не будет выгуливать эту псину в городе! От одного воспоминания о том позоре она краснела. Вот знай она заранее…

В тот раз Астрид, ничего не подозревая, выгуливала Гудрона в парке Таллюнден. Она даже пакетик с собой взяла, чтобы убирать за собакой в случае необходимости. Собачьей необходимости. Насчет того, что может возникнуть какая-то иная необходимость, Астрид пребывала покуда в счастливом неведении.

Около детской площадки она встретила школьного директора Туресона. Они беседовали чуть не каждый день, выгуливая своих собак. Его жена, с которой Астрид раньше, до пенсии, работала в одном гастрономе, теперь лежала в больнице. В этой связи перед директором встало много проблем практического свойства, и Астрид как могла помогала ему советами. Он был симпатичный, Туресон, и Астрид не смела себе признаться, что нарочно приходила в парк, чтобы с ним встретиться. Однако при его появлении всякий раз смущалась и чувствовала неловкость. Сердце начинало биться, как у девчонки-подростка, и Астрид теряла дар речи.

В этот день на только что постриженной пуделихе Туресона был красивый красный ошейник. Она кокетливо семенила перед Гудроном, томно поглядывая, а затем бессовестно и недвусмысленно задрала хвост. Кобель все понял. Потянул носом воздух. Противиться запаху он не мог. Астрид сделала вид, что не замечает их животную страсть, но на всякий случай подтянула поводок. Она потеряла нить разговора. Кажется, они говорили о том, как стирать шерсть. Лучше стирать вручную при тридцати градусах. Важно, что тридцать градусов — это ниже температуры тела, если попробовать мизинцем, то вода кажется прохладной… Вдруг кобель оседлал пуделиху, приклеился как пластырь и стал изо всех сил ее накачивать. Астрид закричала, подхватила выпавший из рук поводок и попробовала стащить пса с пуделихи. Потянула за ошейник. Но Гудрон был непоколебим, как скала. Повинуясь могучему инстинкту, он твердо решил передать свои породные гены потомкам.

— Гудрон! Нельзя! Гудрон! Место!

Но пес был глух и слеп. Астрид билась из последних сил, пока не почувствовала руку Туресона у себя на плече.

— Оставьте их! — крикнул он, но не псу, а ей, Астрид. — Оставьте! Он должен сделать свое дело.

Астрид уставилась на Туресона, и на ее лице были написан стыд, отвращение и недоумение.

— Пока он дела не сделает, их нельзя расцеплять, не то он суке вывернет матку наружу. Понимаете? Будем ждать, — сказал он уже более спокойно.

Никогда еще ожидание не казалось Астрид таким мучительным. Она старалась не смотреть на собак, но приходилось иногда поглядывать на них — все уже или еще нет. Одновременно с этим она лихорадочно пыталась найти другие, более нейтральные темы для разговора вроде картофельных оладий и блинчиков.

— Муку всегда надо разводить в холодной воде, чтобы не было комков. И добавлять понемногу… Черт побери!


Больше никаких прогулок в городском парке! Только за городом. Пес сзади заскулил. Пришлось остановиться, не дожидаясь неприятности. Во Фрёйеле она не знала ни одного человека. «Валльхагар — 3 км», гласила табличка, указывающая налево. Вокруг был только лес. Никаких машин в поле зрения. И никаких домов.

Лучи восходящего солнца слепили глаза. Когда Астрид вышла из машины, стоял полный штиль. Несмотря на прошедший дождик, земля перед ней лежала сухая и выжженная. Нужно куда больше, чем эти несколько капель, чтобы она снова зазеленела. Тоненькие растеньица — ястребинку, дымянку и стальник — жара превратила в сухоцветы. Странное безветрие, притом что Земля вращается со скоростью 1666 километров в час! Матс так говорит. Что на экваторе, во всяком случае, именно такая скорость. Сын увлекался физикой, но Астрид верилось далеко не во все, что он выучил в школе. Все какое-то неприятное, пугающее. Например, если материя встретится с антиматерией, то целая вселенная исчезнет в один миг. Но тогда ведь все мы исчезнем! Такого просто быть не может! Один плюс один — ведь всегда два. Это же ясно. Еще при этом откуда-то якобы возьмется энергия.

— Ученая чушь, вот это что, правда, Гудрон?

Пес задрал лапу у дерева в знак согласия. Впрочем, было заманчиво думать о других галактиках с другими солнцами и другими мирами. Матс говорит, наш кислород происходит от сгоревших звезд. Как красиво, думала Астрид. Было так увлекательно разглядывать звезды в бинокль Матса. В городе, среди огней, видно не так уж много. Но в детстве она жила в Тингстеде, и там, если встать ночью у болота и посмотреть на небо, можно увидеть немыслимое количество звезд, поражающих и манящих, словно затонувший город на дне моря.

Гудрон принюхался. Дальше все произошло за доли секунды. Он рванулся вперед, потащив за собой Астрид, державшую поводок. Потом она споткнулась и выпустила его из рук. Если не отпускать, то сломаешь руку, а то, не дай бог, и шею свернешь. С ней, правда, такого никогда не случалось. Пес, конечно, убежал, но Астрид не пострадала и на этот раз.

— Гудрон, сюда. Крысик, ко мне! — закричала она, но пес не обратил на это ни малейшего внимания. Как обычно, когда чуял интересный запах. Словно ядро из пушки, он пронесся через перелаз в каменной изгороди. Астрид поднялась и окликнула его снова. Но этот пес творит что хочет. И с чего Матс вообразил, будто она справится с такой псиной?

— Крысик, ко мне! — звала она.

Бесполезно. Астрид с трудом одолела перелаз. Колени болели. Космос свой обсчитывать, это он может, сынок. А вот соотношение сил мамы и собаки — это нет! Худенькая женщина, страдающая остеопорозом и ростом метр пятьдесят два, мало что может противопоставить ротвейлеру. Ведь ей, как-никак, шестьдесят восьмой год пошел!

Астрид сердилась. Упав, она порвала новые колготки, которые купила для встречи с Туресоном. Какая разница, что у них «усиленный мыс и ластовица», когда падаешь на коленки?

— Гудрон, ко мне! А то колбасу из тебя сделаю!

Гудрон копал. Он и головы не повернул, когда она подошла. Он стоял на куче камней и рыл, камни катились вниз один за другим.

— Гудрон, перестань. Место! Место, кому говорю!

Астрид беспомощно оглянулась. Наверняка они забрели на территорию охраняемого памятника железного века. То, мимо чего она сейчас прошла, напоминало фундамент древнего жилища. Еще и обвинят в порче памятников и выпишут штраф. А потом в газетах напишут и сделают ее посмешищем. Это конечно же прочитает и директор Туресон, и соседи. Что ей делать? Рядом не было ни одного человека. Она изо всех сил потянула за поводок. Но Гудрон ее игнорировал. Ему хотелось копать, и он копал — своими большими лапами и широким носом. Теперь он глухо ворчал. Астрид пришлось отскочить — ей прямо на ногу покатился камень, за ним еще один. А если там внутри — останки предводителя викингов? И могилу зарыли кое-как по причине экономических трудностей? Тогда это уже осквернение могилы или что похуже, она уж и не знает этих юридических тонкостей!

Из-под камня показался кусок ткани, что-то синее. Астрид ухватилась обеими руками за ошейник пса и дернула со всей силы. Пес заворчал, и она его отпустила. А вдруг он ее укусит, ведь она пытается оттащить его от пищи? Она отступила на два шага, решив отказаться от борьбы. И тут увидела то, что долго будет преследовать ее в кошмарных снах.

Когда пес успокоился, она подошла, чтобы посмотреть на труп. Потому что даже недоразвитое человеческое обоняние распознает эту вонь безошибочно. Трупный запах. Из камней торчала почерневшая человеческая ступня. Труп был явно не железного века. Вокруг мертвого тела упрямо вились мухи, они и Гудрона не боялись. Пес отрыл руку и голову с седой шевелюрой. Астрид не отрываясь и с подступающей к горлу тошнотой глядела на руку, пытаясь абстрагироваться от того, что видит. На руке не хватало одного пальца.

Глава 26

Инспектор Мария Верн почувствовала запах, что шел от каменного кургана, задолго до того, как увидела черный полиэтиленовый мешок с останками мужчины, которые со всей вероятностью принадлежали Вильхельму Якобсону. Возле полицейского ограждения стоял Хартман, прикрывая нос платком.

— Он уже начал разлагаться. Да и пес его повредил. Тем, кто станет опознавать труп, будет нелегко. Беспокоить ближайших родственников, думаю, не будем.

— Что, все настолько плохо? — Мария с облегчением увидела, что труп увозят.

Техник-криминалист констатировал, что на одной руке не хватает пальца и что сохранность тела оставляет желать лучшего. Причины и время смерти установят судмедэксперты. Мария им не завидовала.

— Следы какие-нибудь есть? — спросила она, не рассчитывая на положительный ответ.

— Похоже, около перелаза останавливалось несколько машин. Но столько времени стояла засуха, что земля как камень. Различить следы машин невозможно. Сомневаюсь, что даже след машины Астрид Моссберг удастся опознать, притом что утром прошел дождик. И человеческих следов тоже не видно.

— Что на нем было надето? — спросила Мария.

— Рубашка в голубую клетку, от нее остались теперь только лоскутья, и синие джинсы. Ноги босые. В одном кармане обнаружен кошелек, в другом — спички и трубка.

— Его обувь и кепка найдены на пароме. Как бы ты оделся, если бы собирался на соревнования на материк?

— Ну, этот вопрос мы зададим жене и коллегам. Как-то странно ехать на соревнования в джинсах. Впрочем, Арвидсон говорит, Вильхельм был странным человеком. Однако в такую поездку он все же, наверное, оделся бы получше. Да и жена бы как-то отреагировала, оденься он не так, как обычно, когда уезжает. Она ведь встала сделать ему завтрак. Вряд ли в наши дни надевают форму Сил самообороны для простой поездки на пароме. Это в прежние времена так полагалось. Но, конечно, можно спросить других мужчин из этого отделения, что они обычно надевают, — сказал Хартман.

— Жена ведь не смогла ответить на вопрос, как он был одет в день отъезда, — напомнил Эк.

— Точно. А еще тут лежала раздавленная змея. На нее обратила внимание свидетельница Астрид Моссберг. Змея лежала около кургана. Уже высохшая. Хотя я не знаю, имеет ли это какое-нибудь значение. Обычно змеи лежат и греются на таких каменных курганах. У этой была разбита голова. Техники взяли ее с собой, я ее видел. Обычная гадюка, объеденная муравьями. — Хартман кивнул подошедшему Трюгвесону, одетому в водолазку, несмотря на жару.

Мария подумала, что всегда видит Томми только в водолазках. Сейчас лоб у него блестел от пота, и он то и дело оттягивал ворот. Как ребенок, подумала Мария. Эмиль тоже норовит ходить в брюках и свитере в любую жару. Видно, что ему не слишком комфортно, но сам он понять, отчего ему так жарко, не может, пока не заставишь его одеться полегче. Трюгвесон, во всяком случае, явно уже сообразил, в чем его ошибка, судя по оттянутому вороту. Тепло, теплее, горячо, как в детской игре. Остается надеяться, что его интуиция и способность делать правильные выводы проявятся в процессе расследования несколько ярче.

— Черт возьми, когда поглядишь на такой вот труп, то поневоле порадуешься, что не надо присутствовать на собственных похоронах. — Трюгвесон вытер пот со лба рукавом.

— Вообще говоря, непонятно, почему люди так отчаянно боятся смерти, — сказал Хартман. — Если человек умер, то он мертвый и ничего не чувствует, а до тех пор можно жить себе и жить!

— Но каждый день приближает нас к могиле. — Трюгвесон кивнул на кучу камней, под которой нашли тело.

— Кто знает, может, это шикарная смерть, получше, во всяком случае, чем медленно угасать в какой-нибудь больнице. Впрочем, выбирать нам не дано, — вздохнул Хартман. — Что новенького?

— В машине убитого, белом «опеле», найдены следы крови в багажном отделении, от силы пара пятен. Группа крови вторая, резус положительный, полное совпадение с найденным мизинцем. На всякий случай кровь послана на анализ ДНК, — сказал Трюгвесон.

— Если Вильхельм Якобсон служил в армии, то у него должен быть армейский жетон с группой крови. Хотя, раз мы нашли тело, то необязательно спрашивать об этом жену. — Хартман поежился.

— Я вот подумала, он ведь собирался на соревнования, — сказала Мария. — У всех ребят из сил самообороны дома есть оружие. Он ведь наверняка взял бы в машину карабин «Маузер-98» или хоть винтовку «НК G3»?

— В машине оружия не было. — Трюгвесон потер подбородок, шурша щетиной. — Всем, кто чином ниже сержанта, полагается винтовка.

— А не могли его убить из-за того, что кому-то понадобилось его оружие? Кто мог знать, что оно у него в машине? — спросил Хартман.

— Другие ребята из Сил самообороны. Родственники. Но последнее сомнительно — члены семьи и так могут взять оружие когда захотят, — усмехнулась Мария. — Они обычно в курсе, где лежит приклад, а где — ствол; как правило, это не секрет.

— Какие еще версии? Он подобрал неизвестного попутчика? Или кто-то забрался в его автомобиль и поджидал его там? Жена говорит, он ушел из дому в полшестого утра. Поехали к Моне Якобсон и еще раз ее допросим. Трюгвесон, ты с нами?

— Нет, не успеваю. Мне нужно встретиться с прокурором по другому вопросу.

— У меня есть свидетель из того же отделения Сил самообороны, его зовут Андерс Эрн, — сказала Мария. — Он сможет опознать тело до того, как мы поедем к вдове.

Вид у Трюгвесона был удрученный.

— Не очень-то любезно являться к людям с вестью о смерти родственника и тут же просить разрешения заглянуть в его шкаф. Несколько бесцеремонно, на мой взгляд. Лучше подождать с этим день-другой.

— А пока можно оглядеться, выстроить примерную картину, а уж потом ее уточнять, — согласился Хартман.

Глава 27

Мона сбросила одеяло. Ей снилось, что она ведет белый «опель» к причалу. Около нее на переднем сиденье лежала винтовка Вильхельма. И ей надо было от нее избавиться, пока она не превратилась в змею. Только бы удалось, тогда не о чем будет больше беспокоиться. Лучше спрятать ее в том же каменном кургане и тогда можно отдохнуть. И на газ давить было не нужно — автомобиль сам катился вперед, все быстрее и быстрее. Была ночь. Верхушки деревьев трепал осенний шторм. Разъяренные волны бились о причал. Свет фонарей на паромном терминале выхватывал белую пену на волнах. Мона притормозила, пропуская велосипедиста. Его лицо казалось знакомым, но кто это, она сказать не могла. Тогда она попыталась увидеть его лицо в зеркале заднего вида, но в первый миг ее ослепило. А затем она увидела. Пустые глазницы зияли чернотой. В мире живых его больше не было. Мона заперла все двери изнутри, чисто рефлекторно. Машина летела вниз по склону к терминалу. У края дороги стояла группа людей. Безликие силуэты. Из темноты у ресторана вдруг появилась серая тень. Вильхельм. Он шагнул на проезжую часть прямо перед автомобилем. Мона попыталась затормозить, но тормоза отказали. И в следующий страшный миг она увидела его лицо. Оно заполнило собой все ветровое стекло, а Мона ехала прямо вперед. Машина бесшумно пронеслась сквозь эту раздутую голову. Страх сковал все тело, руки, державшие руль, ее больше не слушались. Юго-восточный ветер толкал машину к краю набережной, нес, как пушинку, к черной беснующейся воде. Мона попыталась включить ручной тормоз, но тот превратился в змеиный хвост и ускользнул на пол вместе с винтовкой. Мона в последний раз попыталась совладать с рулем. Но он проворачивался, как пропеллер на палочке, как флюгер, без всякого контакта с колесами. Машину резко развернуло влево, и она зависла на краю набережной. Мона отстегнула ремень безопасности и попробовала отползти назад, пытаясь переместить центр тяжести. Пол раскачивался, машину кренило все больше. Наконец Мону швырнуло вперед, во мрак. Ледяная вода стала сочиться через двери и медленно растекаться по полу. Мона нажала на кнопку открывания двери. Хенрик как-то ей сказал, что если машина попадет под воду, то электрический замок может закоротить и тогда двери уже не откроешь. Впервые в жизни Мону порадовала скупость Вильхельма: на этой машине стояли старые добрые механические замки. Она нажала на ручку, но дверь открыть не удалось: вода давила снаружи. Пришлось ждать. Она ждала, а холодная вода сочилась внутрь, и машина медленно опускалась на дно. Вода доставала ей теперь до колен. Влага впитывалась в одежду и стремительно поднималась по ней, как ртуть в градуснике. Вот уже ледяная вода ей по пояс, вот уже по плечи. Тут показалась головка змеи, затем еще одна. Их хвосты мелькали у нее прямо перед глазами. Ей стало трудно дышать. Зачем ей бороться? Захотелось сдаться, перестать цепляться за жизнь. Пара минут без кислорода, и все кончится. И не надо будет отвечать за смерть Вильхельма, чувство вины пройдет. И больше никаких унижений на работе, и не придется идти на эти курсы всем на посмешище. А может, вода такая холодная, что ей посчастливится насмерть замерзнуть прежде, чем кончится кислород? Или змея пощадит ее, выдав билет в последний путь?

Нет, нет, не надо! Не теперь! Здравый смысл выталкивал ее на поверхность, не давал потерять сознание. Она принялась искать противовес смерти. Ведь были моменты, когда жить стоило, мгновения счастья. Утро, тишина и покой, солнце, играющее на траве, когда Мона шла загонять коров на дойку. Иногда, когда никто не видел, она протягивала руки навстречу легкому морскому ветерку и бежала босиком по мокрой от росы траве. Одинокие минуты на закате, когда стоишь на мостках у моря, и жизнь предстает во всем величии своей красоты. И краденые мгновения счастья, когда Вильхельм в отъезде и можно разделить с соседом Хенриком бутылку холодного пива и копченую камбалу в рыбацком домике у воды. Хенрик даже позволил ей испытать его новый экскаватор. «У тебя, черт побери, талант!» — сказал он. И она повторила, пробуя слова на вкус: «У тебя, черт побери, талант!»

И, утешившись, открыла глаза и глубоко вздохнула. Что-то было в этом сне особенное, что-то важное, что быстро растаяло в дневном свете и забылось. Одеяло лежало на полу. Окно было открыто, в него захлестывал дождь, и с подоконника капало. Она посмотрела на часы у кровати: полседьмого! Как мог Ансельм проспать прогноз погоды? Чудеса, да и только! Мона опустила ступни на холодный пол и ощутила боль в ноге. Подняла подол длинной ночной рубашки и осмотрела место укуса. Сегодня она его вскроет. Мона чуть надавила на ногу. Такая же синяя и распухшая.

Мона оделась и пошла в коровник. Вчера она бросила недоделанную работу, чтобы успеть на турнир, где так удачно выступил Улоф. И оно того стоило. При виде его победы слезы хлынули у нее из глаз, и она поспешила спрятаться за ближайшую палатку, чтобы никто не увидел, что она ревет как дура.

Уже в дверях коровника ее встретила туча мух, наказание за то, что вчера вечером она не убрала навоз. Машинально, как лунатик, она вымыла молочное ведро, продезинфицировала коровам соски раствором хлорамина, подоила их и смешала новую порцию комбикорма.

Когда она перешагивала через проволочную изгородь, моросил дождь, ее чуть не ударило током. Хенрик шутил с Ансельмом, что если человек склонен к фибрилляции предсердий, то можно для профилактики время от времени принимать небольшие удары током на дому. И время, и деньги сэкономишь!

Мона вдыхала ароматы, растворенные в дожде: пахло тимофеевкой, влажной землей и полевыми цветами. Глаз отдыхал при взгляде на луг, поросший орешником и можжевельником. Сколько здесь оттенков зеленого цвета! Большие серые камни в траве напоминали спящих барашков с круглыми спинами. У их подножия росли кошачьи лапки и истод. Свея говорила, разросшийся по лугу истод — признак того, что скот здесь пасут уже много лет: его семена переносят муравьи, всего на несколько сантиметров в год.

Когда Мона загоняла стадо в коровник, она заметила породистую корову Клару, одиноко стоящую в перелеске. Корова была стельная и могла отелиться в любой момент. Видимо, этот момент наступил.

Управившись в коровнике, Мона прошла наверх к отцу. Ансельм лежал на боку, отвернувшись к стене. Пол был усыпан табачной жвачкой. Было невозможно пройти, не наступив на плевки. Коврика у него не было с тех пор, как он сюда переехал. Мона наклонилась, чтобы посмотреть ему в лицо. Сейчас он выглядел довольно безобидно. Губы во сне выпятились, изо рта стекала слюна. Одеяло он отбросил в сторону. Он спал в сетчатой тенниске, сохранившейся еще со времен нейлоновых рубашек, и не хотел ее выбрасывать. Теперь он немного причмокивал губами. Интересно, что он видит во сне, когда ему не снится Зимняя война, подумала Мона. Не является ли ему иногда моя мать? Или его совесть настолько притуплена алкоголем, что его уже ничто не беспокоит, кроме самого элементарного — голода, жажды и прогноза погоды?

Если он только пикнет, куда, мол, девался Вильхельм, то она спросит его о матери. Она это сделает, хотя тема всегда считалась у них в семье запретной. Почему она покончила с собой, Ансельм? Что ты ей сделал? Помнишь ли ты девочку, пришедшую домой после самого первого школьного дня и горящую желанием все рассказать о школе, как она залезла в постель к маме, но не получила ответа? Где ты был тогда? Где ты был, когда девочка встретила холод и смерть? Когда маятник остановился и остановил время?


Мона поставила ногу на табурет в ванной и осмотрела ее в свете люминесцентной лампы, что висела над зеркалом. Нога распухла так, что едва сгибалась в колене. Мона выложила на льняное полотенце все, что нужно для операции: скальпель, спирт, салфетки, впитывающую повязку, иголку и нитку. В стерильном боксе на работе она не нашла специальной медицинской нитки и иглы, поэтому взяла обычную суровую нитку и обычную швейную иголку потолще. В правую руку она взяла скальпель, прикинула вес, провела им по левому запястью, появилась тонкая кровоточащая царапина. Там все еще виднелся уродливый шрам от первого разреза, хотя уже прошло больше тридцати лет. Это Свея нашла ее тогда, всю в крови, в тайном месте, в лесу, за заброшенным сараем. Почувствовала, говорит, что-то стряслось. Заметила, мол, неладное, когда Мона принесла ей Арне и слишком долго с ним прощалась с таким видом, будто на что-то решилась. Свея отправилась ее искать и взяла Арне с собой. Арне знал, где в лесу есть их с мамой тайное место, он называл его зеленым залом лесного короля и волшебным замком, который только казался заброшенным сараем. Мона потеряла много крови, жизнь уже покидала ее, вместе с кровью уходя в землю. У нее уже не было сил, чтобы подняться и убежать. Свея сняла с себя капроновый чулок и наложила давящую повязку.

Ехать в больницу Мона отказалась. Она ничего не хотела рассказывать. Даже Свее. Пусть Свея думает что хочет. Да и как все объяснишь? Все произошло точно так же, как в тот раз, когда она украла у Ансельма деньги на конфеты: она заплатила слишком дорого за то, чтобы ее заметили. Вместо прежних прыщиков от комариных укусов у нее появился пышный, привлекающий внимание бюст. Бедра округлились. В общем, теперь ей было что предложить, причем задаром, и Арне тому доказательство. Мона, считали все, не из тех, к кому не подступишься. Она чувствовала на себе потные шарящие руки, все более требовательные. Раздевалась под масляными взглядами, показывая грудь. Все ради капельки тепла и одобрения. А потом, беззащитная, видела, как парни многозначительно переглядываются, заводя глаза к небу, слышала их перешептывания. Глумливый шепоток крался за ней, полунамеки, редко переходящие в откровенное: «Шлюха, подстилка, потаскуха».

Однажды у Хенрика была вечеринка, когда его родители уехали на материк. Парни позвали Мону показать ей кое-что на сеновале. Мона с неохотой поддалась на уговоры. Хенрик не пошел, остался в кухне с двумя девушками, которые учились в гимназии в Висбю. Они спорили о достоинствах и недостатках ядерного топлива. Мона выпила, в самогонке недостатка не было. Она надеялась, что Хенрик захочет с ней поговорить. Он был не как все остальные. Это и пугало, и привлекало ее. Она фантазировала, как они доверительно друг с другом разговаривают. Он бы положил руку ей на плечо, показывая, что другие не входят в их круг. Она бы говорила только умные вещи, слова, полные знаний и мудрости. В ее мечтах на его лице было написано уважение и обожание. Действительность оказалась другой…

Когда она встала в дверях, Вильхельм подошел сзади, обнял ее за грудь и повлек за собой. Почему бы и нет? Что она могла сказать о ядерном топливе? Мысли вязли в алкоголе. Она слишком поздно увидела ухмыляющиеся рожи парней, слишком поздно поняла, что случится там, в сене. Она была такая пьяная, что им не пришлось даже держать ее за руки. Перед ней проплывали потные, возбужденные рожи. Толчки пронизывали тело, а у нее не было ни сил, ни желания сопротивляться. Голоса вокруг бормотали, смеялись, отдавались эхом в расплывающемся тумане боли и тяжести. Затем пришла темнота.

Утром Хенрик нашел ее на сеновале в полубессознательном состоянии. Ее вырвало на новую белую блузку и новую юбку. Мона сжалась от стыда и закрыла лицо ладонями: не хотелось, чтобы он ее видел.

Он сел рядом, поговорил с ней, но к ней не прикасался. Затем помог спуститься по лестнице. Голова раскалывалась, мутило так, что ноги подкашивались. Ступенька за ступенькой, балясина за балясиной, он свел ее с сеновала. Между ног у нее горело огнем. Хенрик словно не видел, что у нее по ногам течет белая липкая слизь. Но она успела заметить гнев на его лице, прежде чем перед глазами потемнело и она упала на цементный пол без сознания.

Потом ему удалось поднять ее и пройти с ней через двор в дом, в ванную комнату. Она закрыла за собой дверь и долго смотрела на свое отвратительное лицо в зеркале, ей хотелось кричать. Вот тогда она и решила умереть. Но так легко ей не отделаться. Когда ее вырвало, противозачаточная таблетка выскочила наружу и она забеременела.

Несколько лет спустя в магазине она услышала историю, что парни тянули жребий, кому считаться отцом. Жребий вытянул Вильхельм. «Я женюсь на деревенской потаскухе», — объявил он всем и каждому. Хенрику она не могла смотреть в глаза несколько лет, обходила его стороной, чтобы только не встречаться. С Вильхельмом было по-другому. Они оба из одного теста. В его обществе позор казался не таким уж и страшным. Он ее и побить мог иной раз, но Мона считала, что это лучше, чем сочувствие, легче, чем ощущать себя человеком второго сорта.

А потом Хенрик купил соседний двор. Пригласил их смотреть телевизор, и других соседей тоже. Как будто никакого позора не было. Странный он, Хенрик.


Мона выпустила скальпель из пальцев. Он упал на табурет, потом на пол. Помедлив, она подняла его и вскрыла область укуса. Вид у разреза был мерзкий. Крови вышло меньше, чем она думала. Ей казалось, что змеиный яд желтый и что его можно выдавить. Наверно, следовало сделать что-то другое. В старину яд отсасывали. Но это не слишком благоразумно, с учетом того, сколько бактерий обитает в полости рта, думала Мона, вдевая суровую нитку в иголку. Без очков она видела плохо, а они так и остались лежать у телевизора. Словно она не посмела к ним притронуться, как и ко всему тому, что имеет отношение к вечеру, когда умер Вильхельм. Одежду, которая была той ночью на ней самой, Мона сожгла в печке — и платье, и кофту, и даже белье.

Собравшись с духом, она проткнула иглой кожу и стала стягивать края раны. В этой боли было своеобразное наслаждение: в некотором смысле притуплялось чувство вины. Ведь если Мона так наказывает себя сама, то, может, теперь судьба не будет бить ее так сильно? И преступление отчасти уравновесится наказанием?

Мона налепила поверх раны марлевую салфетку, а сверху, на всякий случай, впитывающую повязку. И только потом заметила, что пузырек с медицинским спиртом так и не открыла.

Глава 28

Мона Якобсон затянула на себе застиранный махровый халат и пригладила мокрые волосы. Она чувствовала себя грязной, хотя терла себя под душем до красноты. Но ощущение гадливости осталось.

Мона открыла входную дверь и отправилась к ящику забрать почту. Недавно пришел расчет за молоко, но как ей получить деньги? Всеми такими бумагами всегда занимался Вильхельм. Вчера до поздней ночи Мона вглядывалась в бланки на получение поддержки от Евросоюза, пока глаза не стали слезиться. Что такое «пособие на расширение производства»? Или «осуществление контроля за качеством сельхозпродукции»? От фермеров требуют отчета за каждый клочок земли, каждый участок имеет кадастровый номер и нанесен на карту. Вильхельм обычно называл служащих отдела сельского хозяйства в Йончёпинге «маменькиными сынками, не нюхавшими навоза и не знающими, что такое честный труд в поте лица». Позвонить им она не решалась.

Без экономической поддержки труд в сельском хозяйстве не окупается, любил повторять Вильхельм. Что же теперь будет, ведь она не знает, как заполнять все эти бумаги? Слова и цифры путались, в голове была сплошная каша. В первый раз после той ночи она пожалела, что Вильхельма нет рядом. Сил у нее больше не осталось. Тогда Мона вышла на пригорок за коровником прямо в ночной рубашке и стала его звать, как сумасшедшая. Никто ей не ответил. Испугавшись собственного крика, она уставилась в усыпанное звездами небо, спокойное и равнодушное. Она больше никому не нужна. Улоф говорил, Млечный Путь — это дорога душ в царство мертвых. Странно было представить Вильхельма в виде светящейся точки посреди темно-синей тьмы. Говорят, звезда падает всякий раз, как кто-то умирает. Но падающей звезды она так и не увидела, а потом путь мертвых душ заслонили тучи и начался дождь.

В почтовом ящике лежала только реклама, и Мона решила пойти на пастбище, проведать стельную корову. Клара все еще стояла в кустах и тужилась. Если другие коровы подходили слишком близко, то она поворачивалась боком, вытягивала шею и фыркала. Мона осторожно приблизилась и погладила корову по спине. Отел шел вовсю, шейка матки раскрылась. Видимо, воды уже отошли, но, что было плохо, показалось только одно переднее копытце и мордочка теленка. Детеныша следовало затолкнуть обратно, чтобы распрямить другую ножку. Ждать было нельзя, теленок мог застрять и погибнуть. В этом случае и корову не удастся спасти. Если бы здесь был Вильхельм! Мона раньше сама никогда не принимала родов у скотины, только смотрела, как управляется он. А теперь закатала рукав халата и, поколебавшись, сунула руку в теплое влажное коровье нутро, скользкое от слизи. Корова замычала и шагнула вперед. Рукав халата намок. Ухватиться как следует не удалось. Мона предприняла еще одну попытку, но теленок опять выскользнул. Корова топала и фыркала. Мона чувствовала, что вот-вот расплачется, зажмурилась и засунула всю руку внутрь, на всю длину. Плохо, что она одна, к тому же надо торопиться. Вызывать ветеринара и платить ему наличными она не могла себе позволить. Откуда ей взять деньги? В последний раз, когда у одной коровы после отела парализовало ноги, пришлось четыре раза звонить ветеринару, чтобы тот сделал уколы. Корову спасли, но от суммы по счетам Вильхельм потерял сон. Но сейчас ей требуется помощь.

Мона стояла на крыльце Хенрика в бледно-розовом халате с окровавленными рукавами, держа в руке кусок веревки. Мокрые волосы успели высохнуть на ветру и сбиться в паклю. За ее спиной из серой тучи сеялся мелкий дождь. Послышался первый удар грома.

— Можно подумать, что ты — Торспьеску, — сказал Хенрик, открывая дверь и уставившись на Мону. Он улыбнулся.

Мона посмотрела на него с недоумением.

— Жена чудовища, пытающаяся спастись от Тора, бога грома и молнии, в людских жилищах. Что, никогда не слышала? Чтобы защититься от нее, в старину клали на крыльцо раскрытые крестом ножницы, тогда она не могла пройти. Потому что стоит Торспьеску войти в дом, как за ней последует молния и дом сгорит. Разве ты никогда о ней не слышала?

Мона покачала головой. Он увидел в ее глазах панику.

— Что случилось, Мона? Какие-то новости о Вильхельме? Полиция?

— Клара телится. У нее осложнения. Мне нужна помощь.


Потом, обтерев теленка сеном от слизи и пленок и дав ему пососать пальцы, которые она макала в ведро с молоком, Мона ощутила облегчение и торжество. Плацента вышла без проблем при первой же дойке — подарок природы лисице и ворону. Забыв о том, что халат весь в крови, а волосы всклокочены, Мона улыбнулась Хенрику.

— Я приглашаю на кофе, приходи когда сможешь.

— Спасибо, приду. Не каждый день тебя приглашают на кофе дамы в утреннем неглиже!

Мона покраснела до ушей и отвернулась. От общей напряженной работы возникло чувство близости и заставило ее забыть, кто она на самом деле. Да и победа Улофа на глазах у Хенрика словно и ее осенила своим отблеском. А теперь все это рухнуло в один миг, и не осталось ничего, кроме позора.

— Мы с тобой молодцы, Мона. Позвони мне, когда кофе будет готов.

Всего несколько слов, и ее смущение как рукой сняло. Уходя под дождем, он насвистывал. И оглянулся снова.

— Если я могу что-то еще для тебя сделать, то скажи обязательно. Обещай! Можешь на меня положиться. Я понимаю, что тебе нелегко.


Мона подставила лицо под струю теплой воды, и ей тут же послышался голос Вильхельма. Ему не нравилось, когда она зря лила горячую воду. Притом что именно Мона разводила по утрам огонь под отопительным котлом.

Мона надеялась, что корова примет теленка. При прошлом отеле одна корова забодала своего теленка насмерть. Сначала подталкивала его, чтобы он встал на ножки, а затем так разошлась, что не могла остановиться. Она бодала его все сильнее и сильнее, и жизнь из теленка ушла, не успев начаться. Вильхельм сказал, что у коров нет материнского чувства. Странно, но, похоже, так и есть. Может, дело в стрессе, а может, в гормонах. А может, это материнский сигнал ребенку, что жизнь не стоит того, чтобы жить, жестокий призыв к новорожденному вернуться туда, откуда он явился. Чем-то похоже на то, как она сама поступила с Арне. Мучительная мысль. Но сделанного не воротишь. Больше Мона не хотела об этом думать. Вода текла по волосам, струилась по телу и очищала.

Вчера Хенрик предложил подбросить ее до города. Машину Вильхельма забрала полиция, даже не подумав, как человеку управиться в деревне без транспорта. Мона не решилась спросить, когда машину отдадут обратно.

Понемногу припомнился недавний сон. Она узнала этот повторяющийся кошмар. Сюжет всякий раз один и тот же: она въезжает на машине в воду и медленно тонет, запертая внутри. Иногда машину ведет она сама, иногда кто-то еще. Когда у нее забрали Арне, то она во сне взяла на всякий случай такси — хотела, чтобы кто-то другой взял управление на себя. Но, когда они приблизились к порту, шофер захохотал с полным ртом крови и повел машину через парапет прямо в воду. Булькающий полузадушенный хохот. На заднем сиденье машины были дети. Она отчаянно пыталась их спасти, но у нее было только две руки: одна для Улофа, другая для Кристоффера. И она потеряла Арне в пучине — среди чужих людей.

Но в сегодняшнем сне машину она вела сама. Рядом с ней на сиденье лежала винтовка Вильхельма. Мысль пронзила ее как молния: винтовка Вильхельма! Ее надо спрятать до того, как полиция захочет обыскать дом. Как она про нее забыла? Ведь по идее винтовка должна была находиться с Вильхельмом в машине. Куда ее перепрятать? Вильхельм хранил приклад и патроны под замком у себя в кабинете, это она видела. Но где? Сам ствол висел за отопительным котлом в подвале.


Странное было ощущение, когда она взяла ключ из расписанного в народном стиле кухонного шкафчика и открыла дверь в кабинет Вильхельма. Мона тут никогда прежде не бывала, только видела мельком край коричневых обоев, когда приносила Вильхельму кофе. Казалось, он вот-вот набросится на нее сзади. Король Оскар II и его семейство взирали на нее сверху вниз из своей золоченой рамы. На нижнем крае картины, написанная карандашом стояла цена: 1,45 — одна крона сорок пять эре.

Мона подошла к письменному столу. С правой стороны все еще стояла чашка с остатками кофе, как будто Вильхельм только что отставил ее в сторону. Стул был отодвинут. На полу валялись растянутые шерстяные носки, самые первые, которые Мона ему когда-то подарила. Словно Вильхельм сбросил кожу, как змея, и единственное, что от него здесь осталось, — это пара серых шерстяных носков, брошенных и больше не нужных ему в его новом обличье. Мона с дрожью прикоснулась к промокшей повязке на ноге. Потом выпрямилась и, собравшись с духом, стала проверять ящики стола. Там лежали коробки с патронами. Четыре коробки, по двадцать штук в каждой. Ему выдали восемьдесят патронов, она это слышала, когда он говорил с Андерсом по телефону. Мона взялась за следующий ящик стола. Он был пуст, но там лежал маленький ключик. Похожий на ключ от банковской ячейки или от большого портфеля. Она сунула его в карман халата и продолжила поиски оружия. Когда в кухне зазвонил телефон, она чуть не уронила патроны на пол. Потом обеими руками оперлась о край стола, переводя дыхание. На третьем сигнале она схватила трубку.

— Они нашли Вильхельма и сейчас точно едут к тебе. Я слышал по радио. Твое дело — молчать. Не говорить им ни единого слова. Они наверняка обыщут весь дом.

— Я как раз искала приклад к винтовке.

В трубке на минуту стало тихо.

— Твою мать! Оружие — вон из дома! Поторапливайся, черт тебя дери.

— Но где оно? Я уже все осмотрела. — Мона чуть не плакала.

Он, видимо, это услышал и стал говорить вежливее:

— Погляди за картиной с королем Оскаром, там сзади есть потайной шкафчик. Вильхельм сам говорил, когда был сильно под мухой.


Мона босиком перебежала пригорок позади коровника, пряча винтовку под халатом. От дождя земля под ногами превратилась в слякоть. Белья под халатом на ней не было, но возвращаться уже поздно. Полиция может появиться с минуты на минуту. Мона обежала угол, споткнулась и угодила коленом в глиняную жижу. С трудом поднявшись, она побежала мимо курятника на кухонное крыльцо.

Хенрик открыл дверь.

— Можешь взять это? — Она протянула ему винтовку. — Это Вильхельма.

Хенрик уставился на нее, затем опустил взгляд на ее ноги.

— Пожалуйста, Хенрик… Полиция…

Он кивнул и взял оружие:

— Можешь на меня положиться. Я же сказал.

Глава 29

Они стояли на крыльце и глядели на нее. Мона убавила шаг, несмотря на дождь. Она не решалась даже подумать, как станет объяснять, почему на ней окровавленный, измазанный глиной халат. Только придерживала от ветра полы халата, глубоко засунув обе руки в карманы. Правая рука нащупала холодный металл. Ключ из ящика Вильхельма. Мона крепко сжала его. Загрохотал гром. В небе сверкнула молния. Сад погрузился в серо-лиловый мрак, апокалиптическую темноту. Настал Страшный суд.

Под навесом веранды стояли мужчина и женщина. Они приехали на белом «форде». Полиция? Вне всякого сомнения. Идти одной навстречу сплоченной, давно знакомой между собой группе людей и всегда-то было непросто, а в нынешнем состоянии полной беззащитности — это выше человеческих сил. Тело с трудом двигалось, мысли разбегались, голова кружилась. Звук, этот пронзительный сверлящий звук, словно навсегда поселившийся в ухе, делался все мощнее и выше. Дождь все шел. Мужчина-полицейский обратился к ней сквозь шум ливня. Но Мона не ответила, не смогла произнести ни слова.

Женщина с длинными светлыми волосами шагнула из темноты и пошла ей навстречу под дождем. Она шла уверенно и спокойно, покуда свет и тени метались по ее волосам и одежде. Моне все еще не удавалось рассмотреть ее лицо. Надо было надеть очки. Мысль, что ее видят, а она — нет, казалась нестерпимой. То, что другой человек может разглядывать твое беззащитное лицо, а ты не имеешь возможности видеть его реакцию, было так ужасно, что Мона бросилась бежать. Она кинулась в панике через гравийную дорожку и дальше по глине в коровник и забилась в стойло. Удары сердца отдавались во всем теле, от подскочившего давления шумело в ушах. Сквозь стук дождя по оконному стеклу послышался другой звук: легкие каблучки процокали по бетонному полу. Между столбами мелькнули белые брюки.

— Мона, вы здесь?

В голосе, низком и мягком, чувствовалась нотка тревоги. Мона зажмурилась и ощутила, что женщина коснулась ладонью ее локтя. Тихое тепло растекалось оттуда по коже. Рука женщины обняла ее за плечи. Сколько они так просидели, пока Мона не расплакалась, неизвестно. Первое, что она увидела, открыв глаза, было то, что женщина испачкала свои белые брюки. У самой Моны халат был весь в грязи, и это примирило ее с женщиной.

— Вы знаете, почему мы пришли? — спросила та.

Мона кивнула:

— Вильхельм умер. И вы нашли тело.

— Да, нашли. Но вы же совсем промокли. Вам не холодно?

— Холодно. — Мона поспешно прикрыла повязку на ноге полой халата. Она не была уверена, заметила это женщина-полицейский или нет.


Наконец-то можно плакать в открытую, не скрываясь. Теперь для этого имелся подобающий повод. Закутанная в одеяло и пледы, с чашкой дымящегося кофе в руке, Мона ощущала, как возвращается жизнь и способность мыслить. Ее пьянило это немного стыдное наслаждение от всеобщего уважительного сочувствия и заботы. Хотелось, чтобы это блаженство не кончалось никогда. Женщина-полицейский сказала, что ее зовут Мария. Руки у нее были такие мягкие, доброжелательность, казалось, пронизывала каждое слово и жест. Если бы она знала, если бы понимала вину Моны! Но она видела лишь горюющую почтенную вдову. Мона даже позавидовала главному персонажу собственной игры. Ах, быть бы той, за кого ее принимает Мария, той, что выше всяких сомнений! Только честь, только чистота! Вдохновившись, она повторяла рассуждения Улофа о жизни и смерти. А уж полицейские как удивились! У них аж слезы выступили! Мона с упоением дирижировала их чувствами, принимая в ответ понимание и уважение, точно немые аплодисменты.

— Помочь вам известить кого-нибудь из тех, кто смог бы побыть с вами?

— Да. Моих сыновей. И сестра Вильхельма, София, тоже должна узнать о кончине брата. Она живет в рыбацком домике. — Глаза Моны опять наполнились слезами. — У меня нет сил со всеми ними говорить.

Словно зритель, домысливающий другую, неслышную половину диалога, Мона слышала, как Мария говорит по телефону. Сперва с Кристоффером — это стало понятно по тому, как она сперва смутилась, а потом он, видимо, оставил шуточки, судя по последовавшему затем обмену короткими репликами. Разговор с Улофом был более конструктивным. Он сказал, что приедет немедленно.

— У сестры Вильхельма есть мобильный телефон?

Моне не нужно было долго думать. Когда они сидели в кухне и разговаривали, то София четыре раза ответила по своему мобильнику, ведя каждый раз доверительный разговор. Она хотела узнать последние местные сплетни прежде, чем заселится в рыбацкий домик. Четыре раза София продемонстрировала Моне, что разговор с ней менее важен, чем с менеджером телефонных продаж, с коллегами в отпуске и с теми, кто ошибся номером. Ничего нового, очередное унижение — мол, ты-то подождешь, куда денешься.

— У нее есть телефон, но я не знаю номера.

— Я останусь с вами, пока не приедет ваш сын. Хартман съездит и оповестит сестру Вильхельма.

Такое разделение обязанностей Мону вполне устраивало.


Томас Хартман захлопнул дверь машины и глубоко вздохнул. Воздух кухни Моны Якобсон комом стоял в горле. Наконец-то можно уйти оттуда и сесть в машину. Что его ждет при встрече с сестрой Вильхельма, он не знал, но вряд ли будет хуже, чем при встрече со вдовой. В какой-то момент ему даже показалось, что Мона Якобсон полностью утратила связь с действительностью. Он слушал ее немного отстраненно и не особо вникая, сам он никогда не решался заглядывать в такие философские бездны, как тема жизни и смерти. Однако эти ее рассуждения почему-то нагнали на него куда большую тоску, чем если бы она просто плакала.

Серые волны бились о мостки. Глухие раскаты грома уходили все дальше за море. Искривленные ветром низкорослые сосны гнули спины, корчась, точно в муках. Первое, что Хартман заметил, когда зашел в увешанный сетями дворик, был болтающийся на кольях пестрый тряпичный половик, отяжелевший от воды. Подняв воротник плаща, Хартман зашагал к домику. Мягкий свет лился из-за тонкой голубой занавески. На занавеске, точно в театре теней, четко виднелись два силуэта, доверительно склонившиеся друг к другу. Несмотря на ветер, волны и стук дождя по крыше, можно было расслышать голоса. Хартману не следовало подслушивать, но он был еще не готов постучаться в дверь. Слова были ласковые и чувственные. Поневоле он заслушался, притом что видел себя со стороны и стыдился. Одно радовало — что София не одна и, когда непроизносимое будет произнесено, будет кому ее обнять и утешить. Сотрясти внутренний мир человека вестью о гибели родственника, а потом бросить одного — вот что в нашем деле самое тяжкое, думал Хартман. Того, что рухнуло, не восстановишь, и остаться рядом на всю жизнь в качестве компенсации утраты — невозможно. Единственная возможность уйти достойно — это когда тебя заменит кто-то из близких.

Он поднял руку и постучал.

— Инспектор уголовной полиции Хартман… — Он шагнул в распахнувшуюся дверь, но договорить ему не дали.

— Хорошо, что вы пришли так быстро. В Стокгольме, знаете, все иначе, там у полиции нет времени, чтобы прийти по обычному делу. У них на это просто нет ресурсов. Но я рада, что вы пришли.

Хартман недоуменно уставился на женщину. Темные короткие волосы ежиком, очки в черной оправе. Ничто в ее внешности не говорило о слабоумии. Напротив, она выражалась четко и формулировала мысли на редкость логично. У печки стояла ее почти точная копия, ну, чуть покруглее, и что-то мешала в медной кастрюльке. Столик у окна был накрыт — две тарелки, рюмки, букет полевых цветов и свечи. Хартман почувствовал себя захватчиком, вторгшимся на чужую территорию.

— Кто из вас двоих София?

Женщина у двери протянула ему руку и кивнула.

— Я только не понимаю, кто это сделал? Что это им дало? Выглядит как совершенно бессмысленная затея. — В ее голосе слышалось легкое раздражение. Но никакого отчаяния! Хартман даже растерялся.

— Вы знаете, почему я пришел? — спросил он.

София отступила на шаг назад, разглядывая его.

— На самом деле это ведь я заявила в полицию.

— Боюсь, я не совсем вас понимаю…

— Я заявила о взломе, или как это называется. Когда мы приехали, дверь была не заперта и кто-то бросил наш половик с мостков в море. В нем были завернуты камни! Представляете, как я удивилась, когда прыгнула в воду и увидела наш тканый половичок на дне! Может, по-вашему, это и не тот случай, когда вызывают полицию, но для меня этот коврик имеет огромную ценность! Да и для Вильхельма тоже. Половичок соткан из подвенечного платья моей прабабушки, и с ним у меня связаны многие другие воспоминания! А еще отсюда забрали кочергу. Я не могу ее найти.

Хартман тер виски, думая, с чего ему начать, но не успел ничего сказать, потому что София продолжила:

— Я не понимаю, что они с этого получили, вандалы! На половике большое пятно. Я попыталась отмыть его жидким мылом, но как раз начался дождь. Похоже на кровь. У соседа есть кот. Возможно, он поймал какую-нибудь зверушку и съел. Один раз он притащил сороку без головы, а однажды — крысу. Это вам не мышка! Целую здоровенную крысу. — София показала руками, какую именно. — Наверно, случилось что-то такое. Но зачем бросать половик в море? Я расспросила соседей, но они ничего не знают. Никто ничего не видел. Никто и ничего не слышал, как обычно. Моя подруга считает, что этот вандализм связан с конфликтом из-за прибрежного участка. Вильхельм не сошелся во взглядах с большинством соседей. Однажды в знак протеста он снес половину общих вешал для сетей. Такое народ долго не забывает. Не надо думать, что он склонен к насилию, но если на него давить сверх меры, то он может выйти из себя. Но, нужно сказать, он проявлял ангельское терпение со своими мальчишками. Не так-то легко заполучить корову с теленком, а потом еще и двойняшек в придачу. Никто не знает, его ли это сыновья? Каждое воскресенье летом, когда они были маленькие, он брал их с собой на рыбалку, а затем они шли сюда и завтракали. Это была такая гармония! Такая тишина! Удивительно, что дети в таком возрасте могут сидеть спокойно. Вильхельм хвалил их, особенно Кристоффера, говорил, скоро он будет большой мужик. Наверно, нарочно, ведь Улоф был всегда гораздо выше. Я не могла не смеяться над Кристоффером, когда ребята дрались. Улоф был куда сильнее и обычно брал верх. Но Кристоффер никогда не сдавался. «Сдавайся!» — говорил он Улофу, который сидел на нем! Смех, да и только!

— Я сюда пришел не по поводу вашего заявления, — сказал Хартман, когда София сделала паузу, чтобы попробовать соус, который подруга протянула ей в чайной ложке. — То, что я должен сообщить, к сожалению, гораздо серьезнее. Вы, наверно, слышали, что Вильхельм на материк так и не приехал?

— Нет, этого Мона нам не говорила. Он, наверно, приедет домой сегодня вечером.

— Его нет в живых. По всей видимости, его убили. Мы нашли его тело несколько часов назад в каменном кургане в Валлеквиуре.


Когда полиция оцепила рыбацкий домик, а один из техников-криминалистов забрал половик и стал разглядывать его в увеличительное стекло, Хартман снова сел в машину. Всхлипывания обеих женщин на заднем сиденье перекрывал монотонный крик попугая. Хартман подумал, что болезненный шум в ушах ощущается примерно так же.

Глава 30

Трюгвесон сидел в своем кабинете и невидящими глазами смотрел на улицу, где проливной дождь лупил по асфальту. Он вбил Вильхельма Якобсона в базу данных правонарушителей, хотя и так знал, что там найдет. Якобсон был осужден за избиение ребенка и получил тюремный срок, который впоследствии заменили условным. Несколько сухих слов, а ведь за ними настоящий ад! Описание увечий, нанесенных ребенку, сопровождалось цветными снимками. Круглые испуганные глаза Арне смотрели прямо в камеру, прямо в глаза зрителю.


Полчаса спустя Трюгвесон собрал коллег на планерку. И чуть не умер от головной боли, дожидаясь, пока шум уляжется и на него обратят наконец внимание.

— Ну как все прошло в Эксте? Есть ли Моне Якобсон где жить, пока мы работаем в их доме и рыбацком домике? Я слышал, что она не хочет на это время оставаться дома. — Трюгвесон, скривившись, выпил стакан воды с растворенной таблеткой обезболивающего.

— Мона может пожить в дежурке при больнице, где она работает. Не оптимальный выход, но лучшего пока нет. На больничный она уходить не хочет, а машину мы забрали на исследование. Другой вариант — она могла бы остаться у сына в Мартебу. Ансельма временно устроили в этой же больнице.

Мария поискала ручку в своем рюкзаке, достала блокнот и открыла на исписанной странице:

— Мы получили результаты судебной экспертизы, проведенной в рыбацком домике. Кровь, найденная на половике и деревянном полу, совпадает с кровью Вильхельма Якобсона по резусу и группе — вторая группа, резус положительный. Подгруппы крови еще не проанализированы. Материал отправлен для анализа ДНК. Вероятнее всего, Вильхельм Якобсон был убит в своем рыбацком домике. Количество крови говорит о том, что в домике он был еще жив, то есть сердце все еще качало кровь. В багажнике машины крови гораздо меньше. Таким образом, его перевезли на машине к каменному кургану в Валлеквиуре. В пять сорок пять он, по словам жены, уходит из дома, в шесть двадцать пять его машину видит свидетель, причем за рулем не Вильхельм, в шесть сорок пять паром отходит от причала. Оружие убийства пока не найдено.

— У нас есть предварительный протокол вскрытия, — сказал Трюгвесон и быстро пробежал глазами листок, в то время как другие следили за его беззвучно двигающимися губами. — Удар тупым орудием в левую часть черепа. Вмятина шириной шесть миллиметров, четко очерчена на фоне тканей, сбоку край немного смазанный… Что бы это могло быть? Гаечный ключ или что-то подобное? Ваши предположения?

— Что есть в рыбацком домике: камин, второй спальный этаж, печь, сети? — Эк сделал эскиз в блокноте. — Предметы домашнего обихода и орудия рыбной ловли?

— Кочерга? — предположил Арвидсон. — Там была печь.

— Кочерги как раз не оказалось на месте, — подтвердил Хартман. — Во всяком случае, по словам сестры. Что он вообще делал у себя в рыбацком домике, притом что уже сильно опаздывал на паром?

— Никто из соседей, которых мы опросили, в то утро ничего не слышал и не видел. Обычно Вильхельм ставил машину между киоском и пляжем, редко когда на стоянке. Это все, что пока известно, — отметил Трюгвесон.

— Он должен был бы взять свою винтовку на соревнования, — сказал Хартман.

— Жена уверена, что он взял оружие с собой, — вставила Мария. — В доме его нет.

— Оружия не было и в «опеле» при прибытии в Нюнэсхамн, — добавил Хартман.

— Она все еще не может вспомнить, во что муж был одет? — Трюгвесон потрогал щетину на подбородке и оттянул ворот водолазки.

— А ты-то хоть знаешь, во что сегодня одета твоя жена? — поинтересовалась Мария.

— Это совсем другое дело! — свирепо фыркнул Трюгвесон.

— Разве? — Мария вопросительно посмотрела на Трюгвесона. Она не ожидала такой реакции. Неужели она наступила на больную мозоль?

Трюгвесон уставился в окно. Единственное, что он мог представить на Лиллемур, — это серебряный браслет, который он подарил ей накануне вечером. При этом вид у нее был такой странный, как будто она не знала, смеяться ей или плакать. Когда они ужинали поздно вечером, браслет был на ней. А что из одежды — он не имел ни малейшего представления. Юбка или брюки? Она стала невидимой, он помнил только серебряный браслет на руке. Вдруг он заметил, что все на него смотрят, и смущенно кашлянул.

— Какой может быть мотив убийства? Деньги, борьба за власть, вымогательство, ревность, кому-то понадобилось оружие — или просто непреднамеренное насилие? Что скажете?

— Если это насилие без причины, просто желание указать на скуку и бессмысленность жизни, если это псих-одиночка, то мы его никогда не найдем, — устало вздохнул Хартман.

— Я проверил дела семьи в налоговом управлении и поглядел их банковские счета, — сообщил Арвидсон. — Похоже, семья жила на грани прожиточного минимума. Все их доходы тратятся на содержание усадьбы и хозяйства. Их «опель» такой старый, что вряд ли стоит одной мойки. Непонятно, как машина прошла техосмотр.

— Знаю, — отозвался Эк. — Я разговаривал с автомехаником в Нюнэсхамне. По его словам, талон техосмотра был домашнего производства — умелые руки, ха-ха. А что есть на этого Вильхельма в нашей базе данных?

— Там есть судебный спор об аренде участка земли, на которой стоит его рыбацкий домик. Еще есть жалоба на совершенный им акт вандализма в рыбацком поселке. Суд он проиграл и, судя по всему, взбеленился. Кроме того, в семьдесят восьмом году он получил условный срок за избиение ребенка с нанесением тяжких телесных повреждений. Эта статья стала уголовной только в семьдесят девятом. Иначе бы он так легко не отделался. У Моны Якобсон, кроме двойняшек, есть еще один сын, рожденный до брака с Вильхельмом. После того, как Вильхельм избил его, мальчика поместили в приемную семью. — Голос Трюгвесона сел. Рассказать о телесных повреждениях, зафиксированных на тех фотографиях, было выше человеческих сил.

— Я тоже читала это дело, — отозвалась Мария. — У мальчика был констатирован вывих плеча и воспаление легких после того, как его вниз головой окунули в грязную поилку для скота. А при виде ран на теле мальчика, которые видны на фото, наворачиваются слезы.

Трюгвесон подошел к окну, открыл его и зажмурился. Так, спиной к остальным, дышалось легче. Надо было отказаться от расследования, но он никак не мог себя заставить это сделать до сих пор. Что он тогда скажет Лиллемур?

— По-моему, многое говорит о непреднамеренном убийстве, — сказал Хартман. — Жертва заходит в рыбацкий домик по чистой случайности. Там неожиданно застает кого-то и получает удар по голове. Но зачем этому кому-то было забираться в рыбацкий домик? Там и брать-то нечего.

— Может, у Якобсона там была назначена какая-то встреча? — предположил Арвидсон.

Трюгвесон опять сел за стол. У него на спине стало расплываться темное пятно пота. Его била дрожь. Все время хотелось оставить это расследование и уйти прочь из кабинета. Ночью Лиллемур ушла из дома. Когда он проснулся в полночь, ее рядом не было. Завтрак он есть не стал. Он просто сидел в кухне, размышлял, но так ничего и не решил. Сейчас он думал, где она может быть.

— Версию, что Якобсон взял по дороге попутчика, рассматривать нет смысла. Я раньше сама так думала, но это не вяжется с тем, что он был убит в рыбацком домике, — сказала Мария, заметив, что грызет ноготь большого пальца — дурная привычка, дававшая о себе знать в трудных ситуациях. — Наверно, нужно в первую очередь отследить родственников и ближайших знакомых. Я согласна с Хартманом: если это неизвестный, действовавший под влиянием минутного настроения, то мы его вряд ли найдем. Вопрос в том, станет ли чужак тратить столько усилий, чтобы спрятать тело? Ведь в каком-то смысле Вильхельма похоронили как предводителя викингов.

— Что мы делаем дальше? — Трюгвесон поставил локти на стол и подпер голову руками. — Арвидсон и Эк, опросите ближайших соседей. Это сверхурочные, конечно, но ничего не поделаешь.

— После десяти лет работы иллюзий уже не остается. — Арвидсон встал из-за стола. — Я собирался на экскурсию в пещеры, но, видно, туризм придется перенести на потом. Слава богу, не успел купить билет. Поскольку дело, вижу, затягивается.


Если проживешь вместе больше двадцати лет, то не можешь не переживать, когда все валится в тартарары. Трюгвесона эта ноющая боль не оставляла целый день. Он видел, что Хартман недоуменно поднимает брови, видя его безынициативность и неспособность сосредоточиться. Трюгвесон сорвал раздражение на стажере на проходной, его взбесила дотошность и осторожные вопросы насчет дальнейшего места службы. Сейчас Трюгвесон об этом жалел. Из чистой вредности он порекомендовал молодому человеку продолжить карьеру сторожем на складе велосипедов. Теперь парень точно нажалуется остальным коллегам и встретит сочувствие. Старый хрен Трюгвесон, скажут, этому старперу давно пора на пенсию. Зря он это все затеял.

Лиллемур его бросила, осталось только разделить имущество, но когда это будет — неизвестно. Нельзя жить бок о бок молча, рано или поздно наступит взрыв. Проснувшись, он нашел на кухне серебряный браслет и обручальное кольцо — и даже не удивился. Он ожидал чего-то подобного. Фактически он ощутил облегчение. Она наконец высказалась, хоть и без слов, выразила свое мнение. Вынесла его на свет, выложила на кухонный стол. «Я не хочу так больше жить». Но не стала дожидаться его ответа. Видимо, и так все ясно. Пожалуй, все к лучшему. Тем не менее уснуть ему больше не удалось. А утром постель показалась ему кричаще-пустой. Вопреки здравому смыслу он вслушивался, ожидая, что ключ повернется в замке, что послышатся шаги — но напрасно. Рассвет уже пробивался сквозь шторы, а он так и не заснул. Пора было вставать и снова идти на работу.

Глава 31

— Не удивлюсь, если кто-то из сыновей пристукнул папашку. Ведь было за что? — Арвидсон остановил машину у торгового центра в Клинте, так как Эку понадобилось купить себе носки.

— Детей били во все времена. Но часто ли это приводило к мести и убийству? Нет, я так не думаю, — ответил Эк.

— Не знаю. Возможно, тот, кто испытал в детстве побои, и не набрасывается на отца, но в большей степени расположен решать конфликты при помощи насилия.

— Но так ведь было всегда?

— Юридический термин «насилие по отношению к детям» существует не так давно. А детоубийцы были спокон веков, бывало, что матери убивали собственных младенцев, но это в те времена, когда дети считались собственностью родителей. Однако о насилии по отношению к детям начали говорить не раньше, чем появилась возможность осмотреть скелет при помощи рентгена. В сороковые годы прошлого столетия стали говорить о синдроме Каффи.

— Он был врачом-рентгенологом?

— Да, вместе со своим коллегой он изучал переломы рук и ног у детей, а также мозговые кровоизлияния. Переломы имели разные стадии заживления. При этом можно было исключить сифилис, цингу и рахит. Тогда полагали, что нашли новую болезнь: синдром Каффи. Дети были бледные, истощенные, у них была высокая температура и анемия. Странным было то, что в больнице пациентам становилось лучше, их отправляли домой, но они возвращались в больницу в гораздо более тяжелом состоянии. И только в пятидесятые годы признали правду: все дело в регулярных побоях, а не в загадочной болезни.

— Странно, что дети не рассказывали правду.

— Боялись или им не верили. Правда неприятна, особенно когда нужно сделать из нее выводы и принять меры.

После того как Эк выбрал пару носков с лосями и пару с кроликами, они поехали дальше в Эксту. Лосей на Готланде нет, но можно купить носки с их изображением. Лоси для Готланда — экзотика. Трюгвесон рассказывал, что несколько лет назад сюда завезли косуль. Получился чистый импорт дорожно-транспортных происшествий с дикими животными в регион, где раньше таких аварий не было.

К вечеру небо прояснилось, и вода, собравшаяся в выбоинах асфальта, стала розовой от теплых лучей вечернего солнца. Закат был невероятно красив, эта игра красок — компенсация за пасмурный день, подумал Арвидсон.

— Его, может, нет дома, — сказал Эк, когда они постучали в дверь Хенрика Дюне. В доме было темно, но на дворе стоял и экскаватор Хенрика, и его «мерседес».

— «Мерс», разумеется, на дизеле. Но хозяина его дома нет, — усмехнулся Эк.

— Интересно, сколько времени займет ремонт дороги в Тофте? — Не успел Арвидсон захлопнуть за собой дверь машины, как увидел, что дверь кухни с южной стороны дома медленно отворилась.

— Самые дорогие гости всегда заходят через кухонную дверь. Прошу вас. — Хенрик распахнул дверь настежь. — Чем могу быть полезен?

— Мы хотели бы задать несколько вопросов о Вильхельме Якобсоне. Можно пройти в дом?

— Пожалуйста. Вы уже поужинали? — В сенях вкусно пахло жареными грибами. — Вы же здесь побудете некоторое время, так что вам надо подкрепиться. Хватит на всех. Это зонтики. Одной шляпки хватает на целый обед. А ржаной хлеб от Моны. Я принял роды у ее коровы. У теленка ножка подвернулась. Вы когда-нибудь пробовали готландское пиво?

— Нет, но меня нетрудно уговорить попробовать, — сказал Арвидсон и оглядел большую кухню.

Вместо занавесок по оконной раме вился плющ, стол был из массивного дуба, без скатерти и прочих дамских финтифлюшек. Все было простым и функциональным, как, например, стопки газет на стульях. И сидеть было мягко, и стулья не пачкались, одновременно и подушки, и способ хранения газет.

— Пахнет обалденно! — Эк считал кулинаром всякого, кто умеет жарить колбасу так, чтобы та не пригорела.

Хенрик достал стаканы и тарелки, сокрушаясь о трагедии, случившейся у соседей.

— Что теперь с ней будет? Как ей одной справиться с хозяйством? — вздыхал Хенрик. И они поняли, что он имеет в виду Мону. — Я обещал, что займусь ее коровами, пока вы здесь ведете расследование. Но потом… Не уверен, что сыновья будут помогать ей по хозяйству. — Хенрик жестом пригласил гостей к столу.

— Насколько нам известно, вы с Вильхельмом входите в одно и то же отделение Сил самообороны, но в этот раз вы на соревнования не поехали, — сказал Арвидсон.

— Нет, не поехал, мы ведь ремонтируем дорогу в Тофте, дело не ждет. Надо рыть дренажные канавы. Вы же сами видели! Работы полно. Работаем, как говорится, не покладая рук. Конечно, можно было нанять рабочих, но вы же знаете, что это такое. С ума сойдешь, пока все бумажки заполнишь. И времени уйдет столько, что смысла нет связываться.

— Когда вы видели Вильхельма в последний раз? — спросил Эк и потянулся за ножом для масла.

— Я знал, что вы об этом спросите, поэтому постарался вспомнить. Дело было вечером, накануне его поездки. Мы встретились на берегу. Он садился в лодку, а я как раз причаливал. Он ужасно кашлял и сплевывал на землю. Мне кажется, он кашлял кровью. На мостках были следы крови. Мы не разговаривали друг с другом. Мы вообще редко с ним разговариваем, только по необходимости.

— Почему?

— Я как-то запер его в сортире, он был пьяный, злой и собирался побить жену. Лет десять назад, но он не забыл. Больше всего его поразило то, что Мона его не хватилась и не бросилась искать. Он плакал, как дитя, он, мол, ей больше не нужен. Попробуйте пивка. Я сам варил. По-моему, не так уж и плохо. — Гордая улыбка озарила лицо экскаваторщика. — Да, — продолжил он, когда Эк глотнул и сморщился, — он так расстроился оттого, что она его не искала, что, когда я его выпустил, пошел на луг и нарвал ей цветов. Все бы ничего, да я его застал за этим делом. Он рвал цветы и пел. Увидев меня, бросил цветы в канаву и стал топтать. Смутился, что я его увидел. С тех пор он со мной не разговаривает. — Хенрик громко рассмеялся и снова наполнил стакан Арвидсона. Его лицо и лысина лоснились от масла и жары. Он поставил сковородку с грибами на кипу газет.

— Вы слышали, как Вильхельм утром выехал?

— Нет, я с утра ушел на овечий выгон, чинить изгородь. — Хенрик закатал рукав и показал длинную царапину на предплечье. Кожа вокруг покраснела и припухла. — Поцарапался о ржавую колючую проволоку, ее пора менять. Когда я пришел домой, у Ансельма светилось окно, как обычно.

— Во сколько это было?

— Наверно, в семь. Мона, видимо, уже ехала на работу. На автобусной остановке ее не было. Да, ночью… Не знаю, в каком часу, но среди ночи я слышал, Ансельм выл, как сирена. Он орет хуже, чем новый петух, когда ему снятся кошмары о войне.

— Вы не знаете, взял Вильхельм с собой оружие на соревнования? — спросил Эк.

— Наверно, взял свою винтовку.

— Не знаете, где он хранит дома оружие?

— Понятия не имею. Я никогда не бывал у него дома.

— Никогда не бывали дома у своего ближайшего соседа? — Арвидсон отставил стакан и посмотрел на хозяина с удивлением.

— Никогда. У них никто никогда не бывал, кроме старшей медсестры Свеи! Но она уже умерла. Сегодня утром об этом было сообщение в газете. Вот это была женщина! Я пару раз приглашал Якобсонов, но они меня ни разу не позвали к себе.

Хенрик нарезал остатки хлеба большим охотничьим ножом и положил каждому по толстому ломтю.

— Но на соревнованиях мы вполне ладили. Последние учения проходили на острове Форё. Мы стали заходить с флангов, чтобы окружить противника в районе Лиммуртрэск, там красивый лиственный лес и много птиц. Черт, как мы крались! Тихо, как тени. Команда Вильхельма двигалась с востока, а моя — с запада. Мы знали, что они прячутся в роще. Еще издали мы услышали, как они обсуждают свои планы, шепчутся, строят козни. Мы слушали из засады до тех пор, пока я не увидел Вильхельма, тогда мы перешли в наступление. Мы бесшумно окружили врага и стали смотреть, чем они занимаются. Тут Вильхельм выстрелил в воздух, и они выскочили из своего любовного убежища в чем мать родила! Училка из Висбю и один известный муниципальный деятель, оба гуляли от законных половин. Если удалось застукать такую вот любовную парочку, то ты — настоящий боец, ха-ха-ха! — Хенрик поднял бочонок и долил пива Эку, который, как видно, уже вошел во вкус.

— К нам в полицию иногда приходят заявления о брошенных автомобилях, стоящих в безлюдных местах. Если мы приближаемся и видим, что стекло затуманено, то нам хватает деликатности постоять и подождать. Кто знает, каких трудов им это стоило? — сказал Эк совершенно серьезно.

— Да, быть вдвоем — это нелегко, — сказал Хенрик и положил себе грибов на третий бутерброд.

— Вы никогда не были женаты? — спросил Арвидсон, хотя уже и так знал из данных переписи населении, что Хенрик женат не был.

— Нет, но однажды имел такое желание. Но оно прошло. А вы?

Арвидсон поперхнулся пивом. Он не ожидал встречного вопроса.

Эк громко засмеялся:

— Вы вечный жених, Хенрик Дюне.

— Чего мне не хватает, так это детей. Сына. Когда Монины мальчики были маленькие, они часто ко мне приходили. В основном Улоф. Я для каждого из них посадил по фруктовому деревцу с южной стороны дома, для Арне — грушу, для Улофа — сливу, а яблоню для Кристоффера. Вы их видели, когда шли к дому со стороны кухни. Вильхельму это не нравилось, однажды по пьянке он пытался сломать яблоню, когда Кристоффер пришел домой с яблоками. С тех пор яблоня никак не оправится. Еще вопрос, переживет ли она зиму. Листья на ней уже стали желтеть. Иногда Улоф заходит ко мне, когда бывает у матери. Но не так часто. Они с Вильхельмом последние годы не ладят. Когда Улоф был маленьким, Вильхельм вообще им не занимался и не отвечал на его вопросы. Другое дело Кристоффер, этого Вильхельм таскал повсюду с собой, чтобы сделать из него настоящего мужчину. Он ведь старший, ему, дескать, предстоит усадьбой заниматься, так Вильхельм решил, а он был упертый мужик. Иногда дело заходило слишком далеко. Но он и сам работяга был, Вильхельм, что да, то да. О мертвых плохо не говорят. И умел держать слово. Если что пообещает, то честно выполнит. А вот чувства юмора ему не хватало.

Хенрик снова наполнил стаканы и убрал сковородку со стола, чтобы было куда поставить локти.

— В последнее время Улоф загрустил. Раньше, когда они гуляли с Биргиттой, он был повеселее. Тогда он часто приезжал домой. Биргитта умела ладить с Вильхельмом как никто. Она даже могла заставить его смеяться. Я слышал как-то их разговор, когда они сидели в сиреневой беседке. Она хвалила Вильхельма за его знания и умения. Мне кажется, она восхищалась им совершенно искренне. Она советовалась с ним буквально обо всем, и он отвечал: и про женскую одежду, и про музыку на дискотеке, и про телезвезд. Я ушам своим не верил. Как не удивляться? Похоже, он в нее даже слегка втюрился. Если Мона и ревновала, то виду не показывала. С Моной вообще не разберешь, что она там думает, но это со всеми бабами так. По-моему, Биргитта в конце концов бросила Улофа за его мрачные мысли. Он водил машину «скорой помощи», Улоф-то, и насмотрелся, видно, такого, что не всякий может вынести. Примерно как его дед Ансельм. Парень чувствительнее, чем можно подумать.

— Почему он стал грустить? Что он говорит? — спросил Арвидсон.

— Это уж до того глубокая философия, что я в ней мало что смыслю. Видно, он на меня за это сердится. Он мастак потолковать насчет жизни и смерти. «Ради чего стоит жить, за то можно и умереть», — может он сказануть, ничего больше не объясняя. «Было бы хорошо, если бы все имело смысл. Если нет ничего, за что стоит умереть, то незачем и жить. А стоит ли жить вообще?» — вот так он рассуждает, пока у меня голова не пойдет кругом. А еще он говорит: «Наверно, только на пороге смерти узнаем мы смысл жизни». Тревожно мне за него, не знаю, что отвечать, и обычно прошу его в таких случаях выпить со мной по стаканчику.

— Кстати, вот это пиво, что мы сейчас пьем, оно в самом деле слабоалкогольное? — спросил Арвидсон, отказавшись от добавки. — Я, может, и ошибаюсь, но я чувствую себя не совсем трезвым.

— Ничего страшного. От готландского домашнего пива никто еще не умер. Кстати, насчет вождения в пьяном виде. На Форё, когда на остров направляется полиция, то сосед соседа предупреждает. Там гнездо беззакония. Местные стоят друг за дружку против сил правопорядка. Разве Трюгвесон вам не рассказывал?

— Нет, — сказал Эк, зажмурившись и пытаясь соединить кончики указательных пальцев — простейший тест на трезвость.

— Полиция приехала этой весной на Форё и увидела в канаве в стороне от дороги совершенно разбитую машину. Никто из жителей ничего не видел и не слышал, а владелец машины вообще ничего сказать не мог. Но я-то знаю, что случилось, — сказал Хенрик и хитро поглядел на них.

Эк, не прошедший теста — его пальцы разошлись на десять сантиметров, — глубоко задумался.

— Владелец автомобиля был на праздничном ужине, — продолжал Хенрик. — Было выпито немало домашнего пива. В шхерах у нас его слабее семнадцати градусов не варят. На обратном пути машину занесло с дороги в поле, мужик вылез из нее и пошел домой пешком. Но машину-то надо забрать! Мужик сел в свой автопогрузчик и поехал на место аварии. Он попытался поднять машину вилками подъемника и опять уронил в канаву. Потом попытался снова, и опять не получилось. Тогда он так разозлился, что поднял вилки на максимальную высоту и вдарил ими по крыше со всей дури, и так раз за разом, пока не смял машину в лепешку. Вот эту-то лепешку и нашел Трюгвесон. Но никто, как уже сказано, ничего не видел.

— Черт, что же делать, Арвидсон? — засмеялся не к месту Эк. — Придется нам оставить машину здесь. Я точно пьяный.

— Могу отвезти вас в Висбю, — предложил Хенрик, энергично взмахнув рукой.

— Не стоит беспокоиться. — Арвидсон переглянулся с Эком. — Мы сами что-нибудь придумаем. Я просто сейчас туго соображаю.

— Можем попросить Верн отвезти нас. Она никому ничего не скажет. — Эк положил голову на стол и так засмеялся, что слезы брызнули из глаз.

— Ничего смешного! — сказал Арвидсон и оттолкнул его от телефона. — Оставь телефон! Одно слово Верн, и я задушу тебя галстуком!

— Можете ночевать здесь. Места много.

— Мы вообще-то на работе. А вдруг придется ехать на вызов? — Арвидсон вскочил и начал расхаживать взад-вперед. Время от времени он бросал сердитый взгляд на Эка, который все смеялся и не мог перестать.

— Один из вас может взять мой велосипед. За езду на велосипеде в пьяном виде никого еще не штрафовали!

— Арвидсон, отвези меня до города, я буду держаться за твою талию. О, мой рыцарь на стальном коне, отвези меня в Кнейпбю!

— Заткнись! А нет ли еще одного велосипеда?

— Можно поискать у Моны в сарае. Там есть несколько. Хотя это сейчас оккупированная территория, ваши товарищи ее оцепили. Можете пойти туда и взять сами. Там точно не заперто.


— Велосипедная прогулка под луной… Совсем неплохо. — Эк ехал на велосипеде Хенрика рядом с Арвидсоном. Тот нашел допотопный мужской велосипед с огромными колесами, ящиком для инструментов и объемистым багажником. Это был велосипед Ансельма. Человеку с ампутированными ступнями велосипед вряд ли скоро понадобится, как грубовато сострил Хенрик.

— Знаешь, что Хенрик Дюне сказал, когда ты вышел из комнаты?

— Нет, не знаю, — ответил Арвидсон, все еще в плохом настроении.

— Что всегда питал слабость к Моне. А это, между прочим, мотив для убийства!

— Не в этой стране, где разводы — скорее правило, чем исключение.

— Она, наверно, не хотела разводиться, — сказал Эк.

— Хенрик ведь гораздо лучший вариант, чем Вильхельм. Она, наверно, не знает, что есть возможность выйти за него замуж.

— Наверно, нет. За двадцать пять лет он не решился ей это предложить. Вроде тебя, Арвидсон. Ты — такой же.

Глава 32

Ансельм сидел на больничной койке с обиженным видом, озираясь невидящими глазами и прислушиваясь к непривычным звукам.

— Я же сказал, хочу, чтобы на мне была моя одежда, но чертова старуха, которая называет себя заведующей, утащила мои брюки! — завопил он, услышав Монины шаги. — Я спросил ее, может, она хочет залезть ко мне в постель и меня согреть, но она только поджала губы и ушла. Здесь были оба, и Кристоффер, и Улоф. Но найти мои брюки они не смогли.

Сосед по палате сел в постели и заулыбался, предвкушая очередное веселье. Скандалы, устроенные Ансельмом за один сегодняшний день, стали лучшим развлечением с тех пор, как в палату приходил женский хор «Лилии Шарона» петь на праздник святой Люсии. В тот раз тогдашний пациент, пьяница Альгот, которого выписали на прошлой неделе, увидев женщин со свечами и в длинных белых одеждах, решил, что попал на небо. Он даже заплакал. Затем он надел очки. И испугался, предположив, что угодил, наоборот, в преисподнюю. Не будь он глуховат, то понял бы ошибку с самого начала. А теперь, после такого религиозного откровения, он решил поехать домой и написать завещание в пользу прихода. Ансельм в качестве соседа по палате был не менее многообещающим.

— Мона, иди сюда, помоги мне надеть брюки, пока у меня жопа не отмерзла!

— Мне кажется, брюки взяли постирать.

— Их никто не просил мочить мою одежду! Вот сяду и напишу письмо премьер-министру, председателю Народной партии Бенгту Вестербергу! Здесь плохой уход!

— Он больше не премьер и не председатель! — прояснил ситуацию сосед по палате.

— Ах нет? Вот и хорошо, тогда у него есть время прийти и посмотреть, как обращаются с моими вещами! Я не останусь тут ни минуты! Мона, вызови такси!

— Лучше я принесу тебе кофе и включу радио!

Ансельм что-то забормотал, и сосед с огорчением понял, что представление окончено.

— Он хочет кофе с сахаром, — попытался подначить сосед, но Мона притворилась, что не слышит.

Ей удалось устроить Ансельма как можно дальше от своего отделения. Она могла навещать его, но не обязана была за ним ухаживать. Какое облегчение!

— Мона, вот ты где!

Мона увидела свою начальницу, быстро идущую по коридору, огибая инвалидные коляски и железные тележки с памперсами и кюветами. Спрятаться Моне было некуда. Наверняка начальница сейчас опять заговорит об этих чертовых курсах. Мало Мона натерпелась унижений в школе — зачем ей, взрослой, нужно опять это переживать? Мона заметила в руке у заведующей бумажный пакет. Он качался в такт ее шагам. Она подходила все ближе. Не похоже, что в пакете книги. Скорее вещи, оставшиеся после умершего.

— Как хорошо, что я тебя нашла! Мне сказали, твоего отца положили сюда. Прими мои соболезнования — это так ужасно, то, что произошло с Вильхельмом!

— Спасибо. — Мона настороженно ждала продолжения.

— Я знаю, что вы дружили со Свеей из двенадцатой палаты.

Мона опустила взгляд на часы, чтобы скрыть страх и изобразить, будто торопится. Что могла рассказать Свея?

— Я поговорила с ее двоюродной племянницей, не так-то просто было ее разыскать, а также с официальным попечителем Свеи. Никто из них не хочет забрать оставшуюся после нее одежду. Может, ты заберешь? Ее можно, например, сдать в благотворительный магазин. Ну что? Я понимаю, что не вовремя, но я хотела тебя спросить, прежде чем ее выбросить.

Мона кивнула. Не нашла что сказать. Молча взяла пакет, повернулась и пошла к лестнице. Выбросить одежду Свеи на помойку? А ведь та всегда так тщательно одевалась! Мона заглянула в бумажный пакет. Нахлынули картины прошлого, и на глаза навернулись слезы. Захотелось побыть одной, и она побежала вверх по лестнице в дежурку, где ей разрешили пожить, пока ее дом обыскивает полиция. Нога болела все сильнее с каждым шагом, икроножную мышцу дергало. Утром она сняла повязку и осмотрела ногу. Сильная краснота, воспаление, опухоль не спадала. Это точно инфекция. Надо опять вскрыть нарыв и выпустить гной, пока не стало хуже. Наверху в дежурке у нее есть бутылка со спиртом и бритва.

Дежурка находилась на чердачном этаже, напротив склада. Жить там было неуютно. Все слишком функционально: лампа дневного света на потолке, койка, стол и кофеварка. Белые стены. Лампа на чердачном складе не работала. Мона вчера вечером сказала об этом вахтеру, но у того, видно, и своих дел полно. Дверь на чердак была тяжелой. Моне пришлось поставить пакет на пол и взяться за ручку обеими руками. Только бы приоткрыть, а дальше легче пойдет.

Тусклый вечерний свет лился сквозь грязное окошко на потолке, освещая диковинную выставку: допотопные инвалидные каталки, кожаные ножные протезы, старое гинекологическое кресло и кружку Эсмарха из нержавейки. Сколько же человеческого страдания вобрали в себя все эти предметы!

Половицы скрипели под ее шагами. У каждого отделения на чердаке имелось свое складское помещение. Елочные игрушки и пасхальные украшения лежали вперемешку с кислородными трубками, ведрами-туалетами и положенными плашмя стальными коечными бортиками, едва различимыми в полумраке. Мона пробиралась вперед, держась руками за занозистые деревянные балки. Сзади раздался слабый шорох, и у Моны волосы встали дыбом. Она не решилась обернуться. В последние дни ей все время чудилось дыхание Вильхельма. Свистящий звук в груди, с которым он тогда рухнул на пол. Теперь она слышала его опять, казалось, тени выступили из углов, окружили ее и хотят забраться ей под кожу. Еще пара шагов, и она будет у дежурки, откроет ее и зажжет свет. И наконец сможет закрыться от этого чердачного мрака! Что-то загремело, и жесткая ладонь зажала ей рот, чье-то тело прижалось сзади, ее грубо втолкнули в дверь дежурки. Мона узнала его по запаху.

— Я боялся, что ты начнешь кричать, — сказал он, закрыв за ними дверь.

— Ты убил Свею! — сердито зашептала она. — Как ты мог? Не лучше ли было признаться, как есть, что это случилось нечаянно тогда в рыбацком домике? Ты же не хотел, так само получилось. Я бы это подтвердила.

— Кто-нибудь интересовался причиной смерти Свеи? Ты сказала, ее вскрывать не будут. Они что, передумали?

— Нет, но ты сам все делаешь себе назло.

Он сухо засмеялся.

— Куда ты дела кочергу? Выбросила в море, как я сказал?

Мона не решилась посмотреть ему в глаза.

— Что ты с ней сделала?

— Положила ее в ящик для инструментов под седлом велосипеда Ансельма.

— Что за дьявол? Какая глупость, черт тебя дери! Ты хотя бы свои отпечатки-то вытерла?

— Нет. Что теперь делать? Велосипед стоял в сарае, а теперь на нем разъезжает один из полицейских. Они найдут кочергу! Я знаю, что найдут. Не лучше ли во всем признаться? Я больше так не могу! Меня они все время расспрашивают. — Мона опустилась на койку и заплакала. — Лучше во всем признаться. Невозможно дольше прятаться! Получается только хуже.

— Да успокойся ты, черт тебя дери!

Она посмотрела на его застывшее белое лицо. Взбухшие жилы на лбу, черные расширившиеся зрачки. Он изо всей силы сжал ее запястье.

— Я тебя убью, если ты расскажешь!

Мона, задыхаясь, ловила ртом воздух.

Он взял ее за подбородок:

— Я тебя убью!

Его взгляд пронизывал ее, требовал ответа.

— Я ничего не скажу, — прошептала она.

— Вот и хорошо. Я займусь кочергой. Позвоню.

Ей хотелось обнять его, чтобы он смягчился. Но она не решилась. Он вполне мог ее ударить в ответ на проявление нежности. И она его не обняла. Только смотрела, как он открыл дверь и закрыл за собой. Миг — и словно никого тут не бывало.

Мона продолжала неподвижно сидеть на койке. За окном стемнело, наступила ночь. Мона слушала, как парализованная, монотонный гул вентилятора и свое дыхание и медленно скользила взглядом по комнате. И тут заметила пакет с одеждой Свеи. Мона вытряхнула содержимое на постель. Там было черное платье из синтетики, темно-синий костюм с кружевной блузкой, когда-то белой, теплое зимнее пальто, футляр для очков и маленькая сумочка с туалетными принадлежностями. Вот и все, что осталось от целой человеческой жизни.

Сначала Свея переехала из собственного дома в квартирку площадью двадцать четыре квадратных метра, а оттуда — в больницу, где все ее имущество поместилось в тесный гардероб и ящик тумбочки. Мона погладила рукой синий пиджак с узким воротником, вышитым жемчугом. Свея была в этом костюме, когда Мона плакала от горя и беспомощности у нее на плече после того, как у нее забрали Арне. Точно так же плакала она и когда Вильхельм запер Улофа на ночь в погребе. И когда Кристоффер упал в сенях без сознания, проработав целый день в лесу, как взрослый. Свея всегда была рядом. Она предлагала Моне развестись и забрать детей. Но Моне не хватало решимости. Страх одиночества перевешивал. И страх перед чиновниками с их бланками, и стыд, что она не умеет считать как следует. Нет, лучше молчать и принять жизнь такой, как есть.

Что за секрет знала Свея? Или просто скрашивала скуку фантазиями? Но она проболталась, и за это была приговорена к смерти. А может, у нее был не один секрет? Мона взяла шерстяное пальто и стала рассматривать. Пластмассовые пуговицы растрескались от старости. Ткань на локтях протерлась, из-под нее просвечивала темно-красная прокладка. Внизу подол был зашит вручную и зашуршал, когда Мона к нему притронулась. Что в нем зашито? Деньги? Когда жизнь сужается до размеров бумажного пакета, то человек хочет получше спрятать свои последние ценности.

Мона взяла бритву и стала отпарывать подол пальто, надеясь, что там — деньги. Но с разочарованием обнаружила там газету, старую, пожелтевшую и в пятнах. Мона осторожно развернула «Готландс Аллеханда» от 4 апреля 1921 года. Половина первой страницы была обведена красной ручкой. Статья продолжалась на следующей странице, подклеенной к предыдущей. Мона осторожно разделила листки бритвой и стала читать:

В Буттлескугене во время рубки леса произошел несчастный случай. Одного мужчину раздавило упавшим деревом. Это был брат деда Вильхельма. Дед нашел его там поздно ночью. Они работали вместе весь день, но дед поехал домой на велосипеде чуть раньше. На пожелтевшей фотографии можно было разглядеть старика Якобсона с фонарем в руке. Своими груботесаными чертами он очень напоминал Вильхельма. У погибшего брата детей не было.

Другая вырезка оказалась еще более старой. Там в левом углу на пятнадцатой странице имелась маленькая заметка от 20 марта 1921 года. В ней речь шла о судебном разбирательстве по поводу наследования прибрежного участка между рыбацким поселком Кронваль и Экстой. Судились дед Якобсон и его брат; дело выиграл брат.

Последняя газета почти совсем стерлась. Только при очень большом желании можно было прочитать отдельные фразы. Газета была от 7 ноября 1937 года. Еще одно трагическое происшествие. Дед Вильхельма ехал верхом по осушенному торфянику. Лошадь чего-то испугалась, понесла и свалилась с седоком в карстовый провал. В принадлежавшей погибшему усадьбе Мартебу остались вдова и сын. Мона разочарованно собрала газеты. Обо всем этом она уже слышала раньше. Вильхельм не любил говорить о своем деде, да и об отце тоже. Один раз она спросила, на какие средства Якобсону-деду удалось купить усадьбу Мартебу. Свея говорила, будто он заплатил наличными. Но Вильхельм на этот вопрос не ответил. И вообще молчал потом целый день. Больше она его об этом не спрашивала.

Мона готовилась ко сну. Все, что она взяла с собой из дома, пришлось укладывать под наблюдением полицейского. Но тот ключик ей удалось спрятать в лифчик. Видимо, именно здесь пролегала граница приличий — в белье скобящей вдовы они все-таки не полезли… Мона достала ключик, подержала в руке, повертела им, задумавшись. Могла полиция знать, что у Вильхельма была банковская ячейка? Конечно. Есть ли у них право проверить ее содержимое? Пожалуй. Мона никогда не была в банке. Всем этим занимался Вильхельм. Она подписывала для него доверенность, и все, ей не надо было возиться с цифрами. И вот так она стала заложницей собственной ущербности…

Директор училища сказал, что у нее врожденная неспособность считать, и покачал головой, услышав, что она собирается учиться на медсестру, как Свея. Цифры Мону не любили. Вот и сейчас они ее подвели. Какой может быть номер у этой ячейки? Если повезет, там найдется немного денег. До следующей зарплаты далеко, а деньги у нее почти кончились.

Глава 33

— Ты только посмотри, Мария, на эти тарелки! Я их меняю третий раз, а ведь написано, что они первого сорта! — Вега бросила на пол упаковочный картон и подняла белую тарелку с цветочным узором. — Я купила Биргитте на свадьбу сервиз, но, слава богу, проверила все предметы прежде, чем упаковать подарок. Можешь себе представить? Каждый третий предмет с дефектами! Я вернула сервиз в магазин, и там заказали на фабрике новый. В следующий раз я показала его продавцу. Он осмотрел все тарелки. Глазурь вся в пузырях и неровностях. На одной тарелке край оказался выщерблен! А продавец говорит, это смотря что считать дефектом! Представляешь? Как будто это дело вкуса — иметь битый сервиз или целый! Пусть и этот возвращают на фабрику! В следующий раз я проверю весь сервиз прямо в магазине, чтобы они не думали, что я бью тарелки дома для забавы!

— Правильно, — сказала Мария, заметив, что Вега ждет ее реакции.

— Еще я не знаю, что мне надеть на свадьбу. Придется надеть что-то старое. Раньше лицо было гладкое, а юбка в складку, сейчас — наоборот: юбка гладкая, а лицо в складку. Но если не стареть, то не увидишь будущего. Я бы надела шляпку, это элегантно, да только выгляжу я в ней страшней войны. А народный костюм мне давно уже мал.

— Я слышала, что свадьбу переносят.

— Да, на следующую субботу. Просто счастье, что удалось перенести и заказанный ужин в пансионате.

— А что случилось? — спросила Мария.

— Официальная версия — у Биргитты грипп. Но я думаю, там что-то еще. Она не хочет рассказывать. По-моему, она сомневается, стоит ли идти замуж, но все уже купили подарки, ресторан заказан, свадебное платье сшито. Не так-то это легко! Боюсь за нее! Когда она была маленькая, она мне все рассказывала. Она всегда была такой откровенной! А теперь молчит. Мне кажется, что ей плохо. Даже трубку не берет.

— Понятно, что ты беспокоишься.

— Ее мама мне сказала, что Биргитта сегодня вечером пойдет на дискотеку в ресторан «Готский погребок». Я, старушенция, на дискотеки не хожу, но, может быть, ты туда сходишь и поговоришь с Биргиттой? Я оплачу тебе входной билет. Пожалуйста, для меня это очень важно. Ах, я знаю, что я старая дура. — Вега смотрела на Марию с мольбой, выкручивая себе пальцы. — Ну, пожалуйста!


Вечерело, и Мария прогуливалась по переулкам Висбю с Арвидсоном и Эком. На Береговой улице была уже почти что давка. Мария остановилась у «Старой аптеки», пропуская двух женщин с колясками. Легко было вообразить себя здесь в Средние века. Мария представила себе средневекового стражника со смоляным факелом в руке, кричащего, что сейчас полночь и в городе все спокойно. Мимо торопливо прошел монах в рясе с капюшоном. Пахло свежим хлебом.

— Почему раньше строили дома со ступенчатыми фронтонами? — спросила Мария.

— Чтобы уменьшить риск распространения пожара, — сказал Арвидсон. — Чтобы огонь не перебрасывался с дома на дом. Здания ведь стояли впритык друг к другу. Здание «Старой аптеки» раньше было пакгаузом, там хранились товары. Помещения внутри пакгаузов не сообщались — чтобы ограничить распространение огня. Пожар грозил огромными убытками. Занятное здание!

— Я думаю, ужина из трех блюд мне хватит. В «Готландском погребке». — Эк не особо интересовался архитектурой. — Не пойти ли нам туда?

— Ты видела Бургомистерский дом в начале Береговой улицы? — спросил Марию Арвидсон. — Там внутри потрясающая стенная роспись. Работы знаменитого Юхана…

— Думаю, в «Погребке» подают готландское пиво, — перебил Арвидсона Эк и встретил его сердитый взгляд. Но чего не сделаешь, чтобы избежать лекций по истории искусства?


Биргитта сидела за столиком одна. Перед ней стоял бокал с пивом. Она слегка откинулась назад и следила взглядом за официантами. Мария сделала своим коллегам знак держаться на расстоянии и подошла к ней. Биргитта жестом пригласила ее присесть. Мария села. Долговязый мужчина за соседним столиком, собиравшийся встать, когда Мария приблизилась, сделал новую попытку. Верхняя часть его длинного тела подозрительно покачивалась. Наконец он перегнулся через Биргиттин столик, так что кончик его галстука угодил в ее бокал.

— Мы с вами раньше не встречались? — спросил он Биргитту, пытаясь сфокусировать на ней взгляд. Его лицо вдруг оказалось слишком близко.

— Почему вы так думаете? — спросила она без всякого интереса.

— Красивое лицо забыть нельзя. Можно присесть?

— Нет.

— Где вы работаете? Мне кажется, я вас знаю. У вас сиськи красивые!

— Она работает в отделении кожно-венерических заболеваний! — сказала Мария.

— Чего?

— Ими можно заразиться, если макать галстук в бокал. Оставьте нас в покое!

Биргитта взглянула на Марию с благодарностью:

— Черт, вот ведь достали!

— Метод проб и ошибок, но больше ошибок. Поучился бы сперва кадрить умных девушек. — Мария заказала стакан белого вина и салат.

— А для начала попробовал бы протрезветь. Трезвый-то он и рот открыть боится. Знаю таких. Ты ведь из полиции?

— Да. Приехала на временную работу. Собирались приехать всей семьей, да вот не получилось.

— Семейные проблемы? Дело пахнет разводом?

Мария ошарашенно посмотрела на Биргитту и не сразу нашла что ответить:

— Возможно. Иногда полезно разъехаться на время и подумать, что тебе нужно. Какими ты видишь дальнейшие отношения. И сколько готов за это заплатить. Последние недели я много об этом думала.

— Ты его любишь? — спросила Биргитта с интересом.

— Да. Но мне не нравится, что он думает сперва о себе, а уж потом о семье. С ним не так-то просто. Думаю, он меня тоже любит. Но свою свободу — больше. — Мария сама удивилась собственной откровенности.

— Я, наверно, такая же. — Биргитта повертела свой бокал и отпила глоток. — Мне кажется, мне нужна большая свобода, чем Арне может мне позволить.

— В каком смысле?

— Он не дает мне встречаться с друзьями-мужчинами. Звонит моим друзьям и проверяет, где я. Иногда он заявляется ко мне, хотя должен быть на работе. Когда я пытаюсь с ним об этом говорить, он отмалчивается.

— Между твоей потребностью в свободе и поведением Кристера есть большая разница. — Мария подперла голову руками. — Мой муж хочет свободы без ответственности за семью, хочет следовать своим импульсам, приходить и уходить когда ему нравится. А то, что ты описываешь, это гипертрофированная ревность. Вы поэтому перенесли свадьбу? — Мария перевела дух. Наверно, она слишком поторопилась.

— Что, Вега рассказала?

— Она о вас переживает! Так это правда?

— Дело не только в этом. — Биргитта прикусила нижнюю губу и опустила глаза. — Тут и другие вещи тоже. Раньше моим парнем был Улоф. Два дня назад я узнала, что Улоф и Арне — кровные братья. Разве я не имела права узнать это раньше? Сама не знаю, почему это важно, но это действует на меня. Я как-то растерялась. Я думала, что знаю Арне, но я его совсем не знаю. И вообще, странная у них семья. На той неделе я встретила Улофа на турнире. Он изменился, стал веселее, чем раньше, и разговорчивей. Почти таким же, как тогда, когда мы с ним встретились в первый раз. Улоф сказал, что ему тяжко пришлось. По-настоящему, у него была депрессия. Когда мы с ним встречались, я не замечала этого. Просто иногда он умолкал и задумывался. А иногда напивался и засыпал прежде, чем мы успевали с ним поговорить. Я считала, что это из-за меня, что он больше меня не любит.

— Что ты собираешься делать теперь?

— Не знаю. Это ужасно, что произошло с Вильхельмом. Арне теперь только об этом и думает. Он встревожен и раздражен. Он многое хотел сказать Вильхельму, но теперь никогда не сможет. В любом случае мы не можем играть свадьбу до похорон. Все-таки облегчение среди всего этого ужаса.

— Ты хорошо знала Вильхельма?

Биргитта устремила взгляд в окно.

— Он обращался со мной как с родной дочерью. Вильхельм очень хорошо ко мне относился. Поначалу немного стеснялся, но со временем все больше раскрепощался. Он был на самом деле занятный. Когда я оставила Улофа, с Вильхельмом мы продолжали общаться. Он сначала расстроился, что все так получилось, а потом сказал: «Зачем все усугублять?»

— Когда вы с ним разговаривали в последний раз?

— По телефону, вечером накануне его предполагаемого отъезда.

— Сказал он что-нибудь особенное?

— Он собирался на рыбалку. Перед этим он просидел весь день в кабинете и хотел на свежий воздух, проветриться.

— Ты уверена, что он собирался вечером на рыбалку?

— Да. Он хотел подумать в тишине и покое о своей жизни. Я думаю, он хотел продать усадьбу и выплатить Моне ее часть. «С ней спать — все равно что с трупом», — сказал он мне однажды, когда мы собирали лисички и я спросила, каково им вместе. Было заметно, что им не очень-то хорошо вдвоем. Она его все время шпыняла своими намеками и никогда не смотрела ему в глаза. Никогда не улыбнется, никогда не поддержит. Они жили рядом друг с другом, как два двухлетних ребенка в одной песочнице.

— Не знаешь, он не собирался с кем-нибудь встретиться на рыбалке?

— Похоже на то. Он собирался поехать туда в определенное время. И сказал что-то в том духе, что жизнь коротка, пора платить по счетам и прощаться. Я не знаю, что он имел в виду. Мона тогда была дома, во всяком случае. Я слышала, что он сказал ей подвинуться, чтобы он мог сесть. Он тяжело дышал, как будто бежал к телефону. Это я сама позвонила.

— Ты сказала, он собирался развестись. Он стал встречаться с другой женщиной?

— Нет. Тогда он был бы радостным. Такие вещи сразу чувствуются. Нет. В последнее время он грустил. Говорил обычные слова, но голосом, падающим в конце каждой фразы. Понимаешь, о чем я? Когда берешь уроки пения, начинаешь замечать мелодику речи. У некоторых она настолько явная, что можно записать нотами. Вообще-то я бы поняла его, если бы он заглядывался на других женщин. Мона ведь никогда не заботилась о том, чтобы кому-нибудь нравиться. Если на ней блузка, то это огромный бесформенный балахон, застегнутый на все пуговицы и с длинными рукавами. Она не красится, а волосы закалывает в пучок, вместо того чтобы потратиться на красивую стрижку. Она никогда Вильхельма не погладила, никогда ласкового слова не сказала. Не скудновато ли для семейных отношений? Я бы первая его поздравила, найди он кого-нибудь, кто полюбил бы его таким, какой он есть. Знаешь, по-моему, Мона смотрела на него сверху вниз. И он это чувствовал.


Арвидсон ждал Марию у выхода из ресторана. Мария просияла при виде его и стала оглядывать площадь, ища глазами Эка.

— Он ушел час назад с рыжей девушкой-акупунктурщицей из центра по борьбе с курением, — объяснил Арвидсон. — Никогда не видел, чтобы он так стремился бросить курить. Он, наверно, рассчитывает на индивидуальный курс. Например, провести целую ночь на коврике с иголками. Можно, я провожу тебя до Восточных ворот?

— Я хотела прогуляться до порта, мне кажется, я сразу не усну. Мысли мешают. Разговор с Биргиттой меня что-то встревожил. — Увидев в его лице разочарование, Мария добавила: — Пошли вместе, если хочешь.

Ночь была теплой, в переулках кипела жизнь. Порывы легкого ветра доносили смех, звуки танцевальной музыки и соблазнительные запахи из ресторанчиков. Цветы плетистых роз на фасадах сияли, подсвеченные уличными фонарями. Арвидсон остановился и обхватил ладонями распустившийся желтый цветок.

— Понюхай, — сказал он, и Мария наклонилась, чтобы почувствовать аромат. Ее волосы коснулись его губ. Она этого не заметила. А он ощутил всем телом.

Они вышли на Береговую улицу. Около ресторана «Бургомистр» толпились мужчины среднего возраста в кожаной одежде. Они не проходили внутрь ресторана, было видно, что у них назначена встреча у входа. Один из них попытался втащить в их круг Марию, при этом он громко хвастался своим крутым байком и что «мусора» его даже штрафанули за превышение скорости.

— Я сейчас возьму, бля, пару пива, и хрен они меня потом остановят! — У него был певучий северный говорок.

Арвидсон подошел и просто глянул ему в глаза. Доставать удостоверение не пришлось. Они друг друга поняли.

Вдруг позади двух девушек в спортивных костюмах Мария увидела Улофа Якобсона, спускающегося в ресторан. Тот, похоже, торопился и Марию с Арвидсоном не заметил. На нем были шорты и белая майка.

— Возьмем по пиву? — предложила Мария.

— Наверно, нужно заказать столик? — Арвидсон взял в руки меню. Поесть в «Готландском погребке» ему не удалось, потому что он не сводил глаз с Марии.

— Либо показать служебное удостоверение и считать, что мы при исполнении, — предложила она.

— Имеем полное право.

Мария проследила взглядом за Улофом, как тот прошел во внутренний дворик ресторана и сел за стол. Там он заговорил с мужчиной, сидевшим к ним спиной, с прямыми темными волосами и на голову ниже Улофа. Мужчина повернул голову и резко поднялся. Мария коснулась руки Арвидсона, и он посмотрел в ту же сторону. Это был Арне Фольхаммар. Музыка не позволяла разобрать их слова, но жесты были вполне понятны. Дело шло к драке. Арне положил на стол купюры и последовал за своим рослым братом к выходу. Арвидсон взял Марию за плечи и повел на улицу. Снаружи толпился народ. Когда они вышли на Береговую улицу, Улофа и Арне видно не было.

Запах моря, роз и каких-то незнакомых цветов струился по переулкам, манящий, как ночная прохлада. Арвидсон не убирал руку с плеч Марии. На секунду расслабившись, Мария прижалась к нему, но в следующее мгновение выскользнула из его рук и стала разглядывать витрину рыболовного магазина. Военная хитрость, подумал Арвидсон. Мария никогда раньше не интересовалась ни рыбалкой, ни охотой. Он мечтал набраться решимости и взять ее за руку. Если бы она разрешила это сделать, он бы больше от жизни ничего не хотел. Впрочем, нет, он бы хотел продолжения. Мария сунула руки в карманы куртки, как будто услышала его внутренний монолог. Некоторое время оба молчали.

— Ты не знаешь, чем кончилось дознание в доме у Моны? Оно завершено? — спросила наконец Мария.

— Трюгвесон говорит, в шкафу у мальчиков в комнате они нашли надпись: «Как же мне осточертела эта семейка!». — Арвидсон улыбнулся. — Видимо, кто-то из птенчиков решил, что пора улетать из гнезда.

— Интересно, кто это написал?

— Обычное чувство для любого подростка. — Арвидсон чуть не проговорился, что сам он до сих пор живет в родительском доме, но вовремя прикусил язык. Такая ситуация, если ее не объяснить полностью, вряд ли может говорить в его пользу. — Мы получили заключение о вскрытии. У Вильхельма Якобсона был запущенный рак легких. По всей вероятности, он об этом знал или догадывался. Ему оставалось не так много.

— Интересно, обращался ли он к врачу? Я думаю об этой змее с разбитой головой. Никто из наших не узнавал в больнице и поликлинике, не обращался ли туда кто-нибудь по поводу укуса змеи? — спросила Мария.

— Трюгвесон поручил это стажеру. Так тот полдня читал законы, какую информацию можно запрашивать в больнице, а какую — нет. Имя узнать будет сложно, но следует выяснить, было ли в принципе такое обращение. А дальнейшие шаги обсудить с прокурором. Ведь есть врачебная тайна.

— Но когда идет расследование убийства, то, может, они все-таки сообщат имя?

— Надеюсь…

Они молча шли вниз к парку Альмедален. В дружеском, ни к чему не обязывающем молчании, дававшем каждому простор для собственных раздумий. Стоял почти полный штиль. Когда они шли вдоль крепостной стены, у Марии возникло ощущение вневременности, вот еще фонари бы заменить на факелы. Так бывает, если смотреть на море или на огонь. Время исчезает, нет ни прошлого, ни будущего, есть только остановившееся мгновение, здесь и сейчас…

— Интересно, говорил ли Вильхельм Моне, что он болен? С ее разрешения мы могли бы просмотреть его медицинскую карту.

— Не знаю. Трюгвесон хотел этим заняться сам.

— Какой смысл убивать человека, если он смертельно болен? — сказала Мария, когда они сели на лавочку в парке.

Черная вода блестела в свете фонарей. Далеко в море шла яхта под белым парусом.

— Чтобы облегчить ему страдания? Или тот, кто ударил его, не знал, что он болен. Не замерзла? — сказал Арвидсон и попытался опять обнять Марию за плечи.

— Нет, — засмеялась Мария. — Мне не холодно.

— Жаль. — Арвидсон сглотнул. — Очень жаль.

— Наверно. Я тебе скажу, когда мои обстоятельства изменятся, — сказала Мария и серьезно посмотрела на него.

Глава 34

Биргитта проснулась задолго до звонка будильника. Лучи солнца пригревали лицо. Надо было с вечера опустить шторы, но ночью она об этом не подумала, да и не разделась. Туфли лежали у нее в ногах. Она, должно быть, скинула их во сне. Кот услышал, что она проснулась, прибежал из кухни и, мурлыкая, прыгнул на кровать. Биргитта отпихнула его и повернулась на бок. Мысль о том, что нужно вставать, вызвала тошноту. От любого движения голова раскалывалась. Кажется, ночью кто-то колотил в дверь, но она не открыла. Просто-напросто не могла подняться с кровати. Даже думать не могла. Была не в силах. Придя домой, она выпила четверть литра рома, немного разведя его кока-колой. Не лучшее сочетание с выпитым перед этим пивом, но зато страх ушел и она все-таки уснула.

Наверно, это расспросы Марии о смерти Вильхельма заставили ее испугаться. Неожиданно ее охватила жуткая мысль и заставила убыстрить шаги, когда она шла домой через площадь: убийца Вильхельма может находиться сейчас в толпе. Ей даже показалось, что она увидела его профиль. Если он узнает ее секрет, то убьет ее. Что мог Вильхельм сказать ему в том рыбацком домике? Можно ли надеяться, что он промолчал? Теперь вся ее жизнь зависела от этого. Разговор с Марией вызвал в душе смутную тревогу, но и только. Но, когда она шагнула в ночь и завернула за угол, ее охватил страх. Она шла, беззащитная, одна по переулкам, и ужас держал ее за горло. Последний отрезок пути до дома она бежала, не решаясь смотреть по сторонам. Ей мерещилось его лицо за каждым поворотом. Она не могла попасть ключом в дверь подъезда, казалось, вот-вот она почувствует его руку у себя на плече. Интересно, если она закричит, кто-нибудь поблизости услышит? А может, он стоит и ждет ее наверху, за чердачной дверью? Ее шаги эхом отдавались по лестнице. Разве она сможет хоть что-то услышать, если ее шаги заглушают все звуки? Когда она зашла в свою квартиру и закрылась, то осмотрела каждый угол, а затем заглушила свое беспокойство, выпив то, что нашла у себя в баре.

Биргитта села на край постели. Хотелось в туалет, в комнате противно пахло перегаром, потом, сигаретным дымом и духами. Ее опять замутило. Когда она попыталась подняться, пол под ней закачался и она снова упала на подушки. Чем больше она трезвела, тем страшнее ей становилось. Пока убийца Вильхельма не знает, что она в курсе, кто он, то он ее не тронет. Но если узнает… Биргитта не решалась и думать, что будет тогда. Самое лучшее, что можно сделать, чтобы не вызвать его подозрений, — жить, как обычно. Но как? И какой ценой? Из коридора раздался звук рвоты, это заставило ее выбраться из постели. Держась за стены, она вышла в коридор, с трудом фокусируя взгляд. Там на коврике стоял этот котище ее подруги, за которым она временно присматривала, и блевал серыми волосяными шарами, перьями и костями. Биргитта едва добежала до туалета, как ее вырвало. Из глаз хлынули слезы и размазали косметику, оставшуюся со вчерашнего дня. Она взглянула на себя в зеркало. Оттуда на нее глянул тощий клоун с всклокоченными светлыми волосами. Черт возьми! Если бы кто-нибудь ее сейчас обнял, просто обнял, не задавая вопросов! Вот что ей сейчас было нужно.

Когда потом она стояла в душе, ночные страхи почти ушли. Вильхельма убил случайный попутчик! И все! Куда ее завела фантазия, смешно сказать! Нечистая совесть, заставляющая искать дурное в других людях, сыграла с ней злую шутку. Как будто у Биргитты нет других проблем! Разве это не мог быть случайный попутчик, который увидел в машине оружие? Или отчаявшийся наркоман? Зачем придумывать лишнее? Знакомые голоса по радио, звук пылесоса из нижней квартиры и капли из крана на кухне убеждали в том, что все как обычно. На дворе гремел контейнерами мусоровоз. Она потеряла полдня из-за того, что пыталась заглушить свой страх алкоголем. Сейчас наступило время поработать. Нужно ехать в ювелирную мастерскую и придумать новую форму для серебряных украшений. Ей всегда было легче искать форму пальцами, чем рисуя на бумаге. Она изготавливала поделки в средневековом стиле, и это приносило деньги, но ее душа художника хотела создать что-то новое. То единственное, то, чего раньше никогда не было, Биргитта мечтала создать из старого потускневшего серебра. Жажде творить всегда сопутствует страх неудачи. И ликующая радость, когда замысел удалось воплотить, — радость, которую может понять и разделить только ее отец. Это как в музыке — технически совершенное произведение трогает сердце куда меньше, чем легкий отход от совершенства, маленький дефект, придающий красоте индивидуальность. Такую форму нельзя поставить на поток. Каждое такое украшение требует отдельной технологии. Именно эта уникальность и творческая сосредоточенность заключала в себе и муку, и наслаждение.

Биргитта включила кофеварку, подавив порыв позвонить Арне. Положила два ломтика хлеба в тостер. Им с Арне нечего сказать друг другу, они оба ждут главного разговора — об их будущем. А пока говорят друг другу только ничего не значащие фразы. «Хочешь кофе?» — «Да, спасибо». — «Звонил твой отец, передавал привет». — «Спасибо». Но этот огромный, главный вопрос блестел в его глазах в тот раз, когда он смотрел на нее со страхом и болью. Она отвернулась, дала понять, что еще не готова об этом разговаривать. В глубине души она знала ответ, но еще надеялась на чудо, на способность времени иногда творить чудеса.

Биргитта надела куртку и вышла. С моря дул свежий ветер. Когда она ехала на велосипеде через площадь, на Домском соборе зазвонили колокола.

Биргитта смотрела на льдисто-голубое море, прижимая обеими руками к груди чашку с чаем. Всю дорогу до мастерской в Бриссунде ветер дул ей в лицо. Через большие окна, смотрящие на запад, было видно, как меняется море вместе со сменой времен года: как тает лед, как белые весенние гуси скользят по зеленой медленной летней воде, наливающейся под осень серо-стальной яростью. Холодные лучи падали на дубовые чурбаки с наковальнями и на кресло с накидкой из овчины, где сидела Биргитта, но уже не доставали до углов мастерской, где стоял верстак с инструментами. Зажигать верхний свет ей не хотелось, но в кованом канделябре на полу горели свечи. Одна стена была задрапирована шелком, расписанным в технике батика. Закрепленная только на потолке, ткань свободно колыхалась на сквозняке, точно море красных и желтых полутонов. В высоком застекленном шкафу Биргитта хранила свои изделия, корону невесты, украшенную кристаллами горного хрусталя, сверкавшего, как капли росы на полураскрывшихся лепестках, несколько каштанов и семенных коробочек, собранных для вдохновения, и эскизы. Ее взгляд упал на комплект предметов из серебра с растительным мотивом, листьями манжетки — комплект, с позором забракованный большими галереями серебряных изделий в Стокгольме. Мотивировка — недостаточное единство стиля. «Стилистический разнобой». Но она им покажет! На следующий год она им представит новый комплект, высшего художественного и технического качества. Они просто не поняли ее идеи с манжеткой.

Согласно учению алхимиков, однажды людям явится упавший с неба философский камень, который откроет всю мудрость мира и исцелит все болезни. Философский камень абсолютно прозрачен, как выпавшая капля росы. Как люди поймут, что это он, если камень упадет в сложенный лист манжетки? Поэтому каждый ее лист — бесценен, ведь он может нести в себе философский камень. Биргитта выковала этот лист из серебра с горным хрусталем в виде капли росы посередине. Ею двигало стремление к совершенству, к безупречной, прекрасной форме. Для нее это был символ одновременно женского и земного начала.

Из манжетки девушки варили напиток, сохраняющий девственность, женщины постарше таким же отваром мазали грудь, чтобы она сохраняла упругость, он помогал от прыщей и устранял недомогания при климаксе. Позднее Биргитта узнала, что капелька в центре листка — это не роса. Растение само выделяет избыток воды, «потеет». В народе манжетку называют «девичьи слезы». Куда нас могут завести прекрасные предания? В какие грезы, в какие сны?

Биргитта медленно поднялась и выдвинула один из ящиков. Там лежало серебро, которое она получила от Вильхельма. Она открыла ящик и стала рассматривать его содержимое. В основном это были монеты, но также броши и подвески, браслеты и пряжки. Она взяла немного серебра и стала нагревать в тигле над газовой горелкой. Благородный металл прекрасного качества, мягкий, с таким легко работать. Хотелось бы отливать из него изделия по своим моделям, но тогда бы пришлось отправить его сперва на аффинаж, для очистки от примесей и воздушных пузырьков. Но там он вызовет подозрения. Значит, исключено. Кроме того, оборудование для литья денег стоит. А ей нужно срочно расплачиваться за ремонт мастерской. Поэтому она решила раскатать серебро Вильхельма и нарезать из него кольца, серьги и браслеты. Узор был ее собственный: плетенка из роз, плюща и змей. Такие вещи продавались легко. Когда она заказала вальцы с узором, мастер ни о чем не спросил. Она была зарегистрированным производителем и на свои изделия всегда ставила клеймо с пробой, своим именем, названием города и годом. Для своих дизайнерских работ она заказывала пластины и проволоку на аффинажном заводе, но для безделушек, продаваемых на площади, годилось и серебро Вильхельма.

Зачем она пошла на этот риск? Биргитта иногда сама себе удивлялась. Все произошло слишком быстро. Она ничего не успела толком продумать. Серебро, которое ей подарил Вильхельм, на самом деле должно было перейти по наследству Кристофферу. От отца к сыну, из поколения в поколение. Дед Вильхельма и его брат нашли клад, серебро в глиняном горшке, когда рыли канаву в Эксте. Ничего странного, многим случается найти в земле серебряные монеты. Но это было только начало. Находка оказалась куда грандиознее, чем они могли мечтать. Когда брат умер и дед Якобсон остался единственным владельцем клада, то перевез его в Мартебу и спрятал посреди торфяника в карстовом колодце, в глубине которого имелась широкая ступенька. Там, на ней, он стал плавить серебро. Он переливал его и продавал маленькими порциями, чтобы не вызывать лишних вопросов. Случалось, кто-то видел отсвет пламени и дым, когда он грел свои тигли. Таинственное и странное свечение стояло над болотом. С помощью всяких жутких слухов удавалось удерживать любопытных и непосвященных на приличном расстоянии от подземной мастерской. Но блуждающие огни и шаровые молнии испускал сам «дракон Якобсон», стороживший свои сокровища от посторонних. Вильхельм, смеясь, рассказывал Биргитте, как Оскар Якобсон жег магний, чтобы напугать дачников на хуторе Кнюсторп. Те не испугались, тогда он вымазал лицо кровью из носа, намочил кровью волосы и сделал из них рога и встал в таком виде у их окна на закате. Успех получился полный. С тех пор хутор стал необитаем.

Поколение за поколением «болотные фонарщики» по фамилии Якобсон ходили через торфяник, чтобы взять очередную порцию серебра «на хозяйственные нужды». Вильхельм считал, что Кристоффер недостоин наследства. Недовольный сыном, он отдал часть серебра Биргитте, но где именно лежит остаток клада, она не знала. Эту тайну он унес с собой в могилу. Вильхельм сказал только, что клад находится посреди осушенного торфяника в Мартебу, в карстовом провале, на каменном уступе. Провал ведет к подземным пещерам. Еще он прочел ей стихи. Она не помнила все стихотворение, но от строк, которые вспомнились, кожа покрылась мурашками.

…все, что глупцы напели,

все, чем морочил звездный свет,

все, чего и на свете нет,

ты под глухой колокольный бой

в венок гробовой увяжешь —

и все свое заберешь с собой

и спать спокойно ляжешь.

Так и случилось. Вильхельм сказал ей, что ему пора. «Не сейчас, но скоро», — сказал он. Больше всего он хотел, чтобы она открыла тайну клада Улофу. Но сначала они должны были помириться, отец и сын. Это было единственное, чего он хотел в жизни, пока та в нем еще теплилась. А теперь уже поздно. Биргитта говорила с Улофом. Она сказала ему, что отец в конце жизни думал о нем только хорошее. Но Улоф не хотел его прощать, даже после смерти. Поэтому всю правду она ему не рассказала, ни единым словом не заикнулась о кладе.

Зачем она взяла на себя такой риск? Зачем запачкала свои руки чернью этого серебра? Она знала зачем, но это была неприятная правда. Двум художником в одной мастерской не ужиться. Она хочет идти своим путем. Без помощи отца. Отец вхож в престижные ювелирные салоны. Биргитту туда не пустили. Вот в чем дело. Она выросла в богатой семье, никогда ни в чем не нуждалась. А теперь она не хотела просить у отца деньги. А на собственные едва сводила концы с концами, и это было тяжело. А тут как раз Вильхельм предложил ей взять его серебро, и это казалось подарком судьбы.

Биргитта разрезала раскатанный кусок серебра специальными ножницами на полосы нужного размера и спаяла браслеты. Было слишком тихо, и она включила радио; одновременно к дому подъехала машина, но Биргитта этого не услышала из-за музыки. Кто-то нажал на ручку двери. По каменному полу раздались мягкие шаги. Что-то предпринять было уже поздно. Когда она обернулась, он стоял за ее спиной.

— Было не заперто, — сказал он.

— Ух, как ты меня напугал, Арне!

— Я не хотел. — Он поднял руку, чтобы ее погладить, но выражение ее лица его остановило.

— Я работаю.

— Я вижу. — Он подошел к шкафу и потрогал штамп для ложек.

Она почувствовала, как растет в ней раздражение, а головная боль возвращается. Она не вынесет его печального взгляда и униженного вида. У нее нет на него времени. Он вынул из шкафа корону невесты. Молча. Потом повернул ее, и на металле и камнях заиграл свет. Вся его фигура выражала один вопрос: «Что будет?» Она вздохнула, жестом пригласила его сесть в кресло и сама села напротив. Между ними был только маленький узкий столик, больше похожий на пьедестал, и море невысказанных вопросов.

— Хочешь чаю? — Она поднялась, не ожидая ответа, и прошла вечность, пока она вернулась, неся две дымящиеся керамические кружки. Он утонул в кресле, но выпрямился, когда она вернулась. И тут его взгляд упал на ящик с открытой крышкой. Машинально взял он кружку из ее рук. То, что он увидел в ящике, казалось нереальным.

— Что это?

Тут она повернулась, посмотрела туда же, куда он, и замерла. Она не нашла, что сказать. Он поднялся с кресла и опустился на колени перед деревянным ящиком. Взял горсть монет. Выбрал одну, другие посыпались между его пальцами. Она услышала, как он громко вздохнул, но его лица не видела. Он резко к ней повернулся:

— Откуда это у тебя?

— Тебя это не касается. — Она чувствовала, что ее раздражение переходит в ярость. Какое ему дело?

— Меня не касается? А ты хоть знаешь, что это?

— Серебро. Мой рабочий материал. Мое будущее.

Он поднялся, подошел к ней с монетой в дрожащей руке и сунул ее ей под нос.

— Знаешь, что это такое? Понимаешь, что ты наделала? Ты должна отвечать за свои поступки!

— Не тебе говорить об ответственности!

— Эта монета отчеканена Генрихом, настоятелем бенедиктинского монастыря Корвей. Он был там аббатом с тысяча триста пятьдесят девятого по шестидесятый год. Висбю был обложен контрибуцией в шестьдесят первом году. Откуда это серебро?

— Из рыбацкого поселка Кронваль возле Эксты. Больше я ничего не знаю.

— Черт побери, что ты наделала, Биргитта! Куда нам теперь деваться? — Он упал на колени и прижался головой к ее животу. Биргитта еле удержалась, чтобы не отпихнуть его от себя.

Глава 35

Пляж, где песок нежный, как тесто для кекса, — так говорила Вега о пляже Сюдерсанд на острове Форё. Все правильно, думала Мария, пересыпая крошечные песчинки между пальцев. Ах, если бы Эмиль и Линда оказались здесь, как весело было бы им плескаться в море! Мария сильно скучала по детям. Тут она бы им столько всего показала! Дюны в заповеднике Улла Хау, где живут муравьиные львы и поджидают муравьев в своих воронках. Стада овец с закрученными рогами, пасущиеся на тощих лугах. Овечьи загоны с дерновой крышей, каменные изгороди, выложенные рядами круглых и рядами плоских камней в особом порядке. Известняковые скалы-раукары, чтобы по ним лазить, и поля самых синих на свете цветов, чтобы среди них бегать. Сколько же дети недополучают только из-за того, что свекровь — такая эгоистка!

Сегодня у Марии — единственный выходной. Небо было голубым, вода лишь немногим темнее. Солнце улыбалось своей самой теплой улыбкой, светило и злым, и добрым, хотя и с разным результатом. Арвидсон не поддавался очарованию дня. Он, серьезный и потный, сидел в майке под зонтом и читал «Процесс» Кафки. Марии казалось, что он на нее поглядывает, и ей было неловко за свои складки на животе. На самом деле ей хотелось сидеть и смотреть на море, но складки видно меньше, если лежать на спине, а еще лучше на животе. Поэтому она и лежала на животе. Если живешь у Веги Крафт, то тут уж точно не похудеешь! И еще попробуй найди развлечения, не связанные с дополнительными калориями. Кино? Пакет конфет. Поход? Рюкзак с едой. Танцы? Бокал пива или два. Это какое-то проклятие. Что толку питаться салатами, если потом нестерпимо хочется шоколада? Если однажды подсел на шоколад, то это навсегда, да тут еще Вегины булочки! Удрученная, Мария приблизилась к корзине с едой и взяла в руки упаковку шоколадных вафель. И беда, и утешение в одном флаконе, подумала она и сунула в рот целую вафельку.

Эк нашел себе новую приятельницу. Он сидел через два одеяла от Марии и мазал маслом для загара спину тонкой, как лезвие, блондинке. Смотри не порежься, угрюмо подумала Мария. Куда делась рыжая акупунктурщица, никто не знал. Эк об этом говорить не хотел. Сейчас он зажег сигарету. Видимо, отвыкнуть от курения за один раз не получилось.

Мария почувствовала руку у себя на плече. Арвидсон протянул ей мороженое:

— Твое любимое, насколько я понимаю!

И он был прав. Сливочное мороженое с хрустящим шоколадом и орехами. Жизнь не так уж и плоха! Мария села, плюнув на то, как выглядит со стороны ее живот. Трудно ведь лежать на нем и есть мороженое! Арвидсон сел рядом на одеяло.

— Скучаешь по дому? — спросил он.

— И да и нет. Скучаю в основном по детям.

— А по мужу? — спросил Арвидсон, глядя в море.

Мария на секунду задумалась. К сердцу подступила и постепенно ушла горечь…

— Не знаю, — сказала она. — И да, и нет.


На закате они сели на паром «Будилла» и отправились обратно через пролив Форёсунд. Корабль получил название в честь яркой женщины, которую звали Будилла Кристина Якобсдоттер, она была рыбачкой и жила в середине девятнадцатого века. Чтобы добраться до своей лодки в местечке Хельгоманненс, она каждый день проходила по семь с половиной километров от своего дома. Это вычитал Арвидсон в путеводителе по Готланду. Мария купила пакетик жареного миндаля, и, пока они дождались своей очереди с машиной, он уже кончился! Эк на заднем сиденье слушал музыку в наушниках и на все вопросы отвечал в основном невпопад.

— Я бы хотела взглянуть на торфяник в Мартебу, — сказала Мария, когда они приблизились к Тингстэде. — Мы можем проехать в Висбю вдоль берега?

— Хочешь увидеть, где живет Улоф Якобсон?

— И это тоже.


Теплицу и выгон с лошадьми они увидели издали. Сам жилой дом был маленький и прятался в кустах сирени.

— Пойдешь поговоришь с ним? — спросил Арвидсон.

— Да, если он дома, — сказала Мария, выходя из машины, которую они припарковали на узкой лесной дороге. Она застегнула легкую куртку на «молнию». Как только солнце село, сразу быстро похолодало.

— Окно открыто, в нем горит свет. Эк, пойдешь с нами?

— Что?

Арвидсон наклонился к заднему сиденью и снял наушник с уха Эка.

— Пойдешь с нами? — спросил он сердито.

— Нет, я останусь здесь. — Казалось, Эк уснет в любую минуту.

Мария пошла к дому. Последние лучи заходящего солнца озарили красным светом осушенный торфяник, лес и дорогу, идущую через канал. Волосы Марии порозовели от заката.

— Вон в конце той дороги люди видели свет. — Мария подождала Арвидсона и показала на дорогу. — Немного жутко, не знаю почему.

— Души, не нашедшие покоя после смерти? — улыбнулся Арвидсон, сдерживаясь, чтобы не обнять ее за плечи.

Они постучались, но никто им не открыл. Было совершенно тихо. Они постучали опять, и звук отозвался эхом в ушах. Мария обошла полдома и заглянула в открытое окно. Стены были увешаны фотографиями. В основном пейзажами. На большинстве снимков была Биргитта, ее невозможно было не узнать и в вязаной шапочке, натянутой на уши, и танцующей босиком в белом платье на вершине причудливой скалы-останца, с развевающимися на ветру светлыми волосами. Поистине фотовыставка в ее честь! На буфете стояла самая большая фотография, на которой обнаженную Биргитту прикрывали лишь побеги плюща. Голая, и в то же время — одетая.

— Почему он фотографии не снимает, ведь их роман кончился? — спросил Арвидсон.

Мария его не услышала. Она отошла к теплице.

— Похоже, что его нет дома, — сказала Мария, осмотрев и стойло. — Нам пора.


Они удивились, увидев Эка, идущего им навстречу. Выражение его лица было странным.

— Стало что-то жутковато сидеть одному в машине. Привидений и прочего конечно же не бывает, но ощущаешь себя довольно-таки беззащитным при мысли, что кто-нибудь может напасть в темноте.

Мария засмеялась и обняла его:

— Скажешь тоже! Улофа нет дома, так что уезжаем в Висбю.

Они пошли в темноте к машине. Эк сел за руль.

Если бы кто-нибудь из них в этот момент оглянулся, то, возможно, заметил бы между темных деревьев белое платье и светлые волосы.

Глава 36

Орган в церкви Эксты гремел, как водопад. Мария разглядывала белые стены, распятие в алтарной части, выполненное «Элисабет Колмодин, урожденной Закс, в 1787 г.», и роспись кафедры проповедника, на которой апостол Иаков, ловец душ человеческих, изображен в дождевике и золотой зюйдвестке. Каждое время толкует историю христианства по-своему. Когда Иисус созывал своих учеников, Хелли Хансен вряд ли успел изобрести непромокаемую одежду и организовать ее экспорт в страны, лежащие южнее Норвегии. Однако как атрибут профессии она работала: в том, что Иаков был рыбаком, сомнений у зрителя не оставалось.

Вега поблагодарила Марию за то, что та подвезла ее на машине к церкви. Не успели они войти внутрь, как Биргитта схватила Марию за локоть.

— Я хочу с тобой поговорить. Можешь прийти ко мне завтра в девять вечера? Это важно! — Она сунула ей в карман пиджака свою визитку с адресом.

— А сегодня вечером после похорон мы не сможем поговорить? — шепотом спросила Мария.

— Нет, сегодня я не могу. — Биргитта тревожно огляделась, но, увидев Вегу, улыбнулась ей. Та не спускала с нее глаз.

— Хорошо, я приду завтра.

«Чего ты так боишься?» — хотела спросить Мария. Она отошла в сторону, пропуская других. В первом ряду между Улофом и Кристоффером сидела Мона. Интересно, придет ли Арне, думала Мария. Она исподволь оглядела церковь несколько раз, но его видно не было.

В церковь этим летним днем пришли немногие. Слова священника эхом отдавались в полупустом зале: «Где сокровище ваше, там будет и сердце ваше».

В последнем ряду сидел Хенрик Дюне вместе с товарищами из Сил самообороны. Мария узнала Андерса Эрна и поздоровалась. Рядом с ним сидела женщина, наверняка та самая Ирис, которая поддерживала его в решении бросить курить. У нее был довольно суровый вид.

Когда они вышли на кладбище, чтобы проводить Вильхельма в последний путь, светило солнце. В тишине слышались только шаги по гравийной дорожке и мирный щебет птиц. Тихо, почти торжественно шелестели листья каштана. Мона шла первая. В своем черном длинном платье она казалась маленькой и худой. На бледных щеках пылали алые пятна. Волосы были собраны в тугой пучок и завязаны тонкой черной бархатной лентой. В руке она держала круглый белый камешек с небольшим углублением, куда проходил большой палец, окаменелость величиной со спелый инжир. Мона крепко сжимала его в руке, заставляя себя идти к открытой могиле, — шаг за шагом, вздох за вздохом, мысль за мыслью.

Однажды летним днем Вильхельм положил этот камешек ей в руку. Она вспоминала его слова: «Смотри, что я нашел в воде!» Они шли вдоль берега моря возле скалы Дигерхювюд. Вильхельм шел почти по воде, впереди, он всегда ходил на пять шагов впереди нее. А Мона несла корзину с едой для пикника. Ручка корзины впилась ей в руку. Закат горел всем великолепием красок на фоне темно-синей массы воды. Скульптуры, выточенные из известняка самой природой, казались против света темными силуэтами. Она помнила, что стоял почти полный штиль. Вильхельм оглянулся, посмотрел на нее почти с нежностью, взял корзину из ее рук и поставил ее на землю. На него падали лучи солнца. «Дай руку и закрой глаза, — сказал он и положил камень ей в ладонь. — Это тебе на память об этом дне».

В память о том дне, когда они чувствовали теплоту друг к другу, Мона несла теперь этот камень в руке, в знак прощания. Но когда она подошла к гробу, то поняла, что бросить камень на гроб — немыслимо. Она одна знает, что значит этот камень. Он бы с грохотом ударил по деревянной крышке, все бы ужаснулись. Мона больше не хотела его нести. Ладонь жгло, камень успел натереть ей руку. Рядом стояла Биргитта. Одетая в черное, бледная, с печальными глазами и опухшим лицом, как будто от слез. Наверно, она одна здесь хорошо относилась к Вильхельму. Мона почувствовала на себе взгляды других, ожидающих, что вдова, по традиции, опустит на гроб розу. Тогда Мона взяла ладонь Биргитты и вложила в нее камень. Биргитта посмотрела на нее удивленно.

— От Вильхельма, — прошептала Мона и шагнула вперед. Глядя на гроб, она, пошатнувшись, бросила вниз свою красную розу. Увидела, как та, кружась, опустилась на крышку, и немного постояла у могилы.

Когда все пошли в местный общественный центр на поминки, Биргитта разжала пальцы и посмотрела на камень. На мелкую сеть почти симметричных трещинок камня упал свет. Камень был округлой формы, с небольшой впадинкой. Строгий круг, нарушенный мягкой линией. Биргитта почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Вот форма, которую она искала. Совершенная ювелирная форма.


Мона Якобсон сама вытащила сумку из багажника такси и пошла через двор к дому. Кошки выбежали навстречу и, потеревшись о черную юбку, оставили на ней белый след… Хорошо было вернуться домой. Еще не все позади, предстояло пройти несколько допросов в полиции. Но они ничего не нашли. Ее ни в чем не обвиняли. Пока.

Она чувствовала, что у нее повышается температура. Это пьянило! Мону всегда удивляло, когда люди жаловались на плохое самочувствие при повышенной температуре, что у них болят суставы и голова. Мона же ощущала лишь эйфорию, упоение от притупившегося чувства действительности. У них в психогериатрическом вечно спорили, давать ли жаропонижающие или нет. Мона не понимала проблемы. Зачем лишать человека такого удовольствия?

Нога пульсировала, но боли больше не чувствовалось, по крайней мере Мону это больше не волновало. И насчет Ансельма она перестала угрызаться. Она не взяла его на похороны, неизвестно, как бы он себя там повел, а Моне хоть бы с собой там совладать! Кроме того, он все еще был зол на нее после того, как социальный куратор сказал, что Ансельму придется еще какое-то время побыть в больнице. Мона тогда ощутила себя последней эгоисткой. Но в глубине души знала, что старик понемногу входит во вкус больничной жизни. Но он скорее отравится крысиным ядом, чем в этом признается. Он сказал своему соседу по палате: «Тутошная еда — не первый номер». А через несколько дней и еда, и обслуживание стали первым или не первым номером, в зависимости от отношения старика к местному персоналу.

Мона вступила в права наследства. Мысль об этом в сочетании с высокой температурой рождала разные дурацкие ассоциации, например «вечно ты во что-нибудь вступишь». Лихорадка все превращала в фарс.

Когда пришел агент похоронного бюро, Мона изо всех сил старалась не улыбаться в его присутствии. Он объяснил ей несколько раз: все, что принадлежало ей совместно с мужем, — теперь только ее. Пообещал впоследствии помочь ей с описью имущества. Право наследства означало, что Мона может заходить в кабинет Вильхельма когда захочет. Но чувство запретности ее никак не покидало. И стоило открыть дверь в это давно не проветриваемое помещение, как вновь захватило дух. Она опустила пальцы в карман пальто и нащупала ключ от банковской ячейки. В нынешней ситуации Мона, конечно, могла попросить кого-нибудь из сотрудников банка узнать номер ячейки, но она все еще не могла решиться. Банковские служащие — люди другого сорта. Она бы почувствовала себя глупой. Если бы она их спросила, они бы увидели, что она… да, что она? Человек второго сорта… Так думала Мона, стоя перед картиной с королем Оскаром II в кругу семейства. Она проследила взглядом за узором на золотой раме, от угла до угла. Подумать только, когда-то картина стоила 1,45! Единичка, кстати, характерная для почерка Вильхельма — поперечная черточка задрана почти как у семерки. И пятерка тоже написана явно его рукой. Вдруг ей повезет и это окажется номер банковской ячейки? Стоит попробовать, во всяком случае.


Мона подняла трубку, чтобы позвонить ему, но ощутила внутреннее сопротивление. Если бы она знала, что звонок приведет еще к одному убийству, то ни за что не стала бы набирать эти ненавистные цифры. Но она снова чувствовала себя маленькой и напуганной. Было страшно идти одной в банк, мраморный дворец цифр, она не знала, как там себя вести. Она решила остаться в черном платье, несмотря на жару. Может, там будут к ней предупредительнее, видя, что она в трауре. Кроме того, это платье ей очень идет. Черный цвет оттеняет ее темные брови и ресницы, и платье сидит на ней, как на модели в каталоге. Она не решилась показать платье Вильхельму после того скандала, когда он узнал, что она заказала по каталогу «массу ненужного».


Теперь она увидела его фигуру между деревьев. И приободрилась: куда спокойнее идти в банк вместе. Несмотря на то что он был рядом и обнимал ее за плечи, рука Моны дрожала, когда она заполняла бланк, который ей протянула сотрудница банка. Притом что Мона имела на ячейку полное право как на совместное имущество, та почему-то отчетливо ощущалась как личное владение Вильхельма. Мона чувствовала, что нарушила некую границу и вторглась в чужое тайное пространство. Что она здесь найдет? Наверное, права на дом, собственный аттестат зрелости с плохими отметками, может быть, немного денег и что-нибудь еще, о чем она не догадывается. А если она указала не тот номер? Ведь это только догадки, что цифры на картине и номер ячейки совпадают. Он сказал, ничего страшного, если номер не тот, но она все равно боялась. Если она ошибется, это будет ужасно. Она опозорится и разоблачит себя.

— Будьте добры, предъявите удостоверение личности.

Мона достала вытертый бумажник из кожзаменителя, отвела пальцем висящие из него нитки и показала водительские права. Решетка отворилась, и они шагнули внутрь банковского хранилища — он впереди, Мона немного позади. Как в тюрьме, подумала она, холодные белые стены, каменные колонны. Решетка захлопнулась с гулким эхом. Они были одни. Он надел перчатки и взял из ее рук ключ. Конечно, у нее дрожали руки, но ей ведь хотелось открыть самой! Он достал из ячейки черный ящичек и, прежде чем открыть крышку, огляделся. Мона наклонилась, чтобы посмотреть, и чуть не села на пол, когда увидела пачки тысячных банкнот. Сверху лежало толстое письмо, адресованное Биргитте. Конверт оказался незаклеен. Было так странно держать его в руке. И странно видеть старательно выведенное на нем рукой Вильхельма имя Биргитты.

— Дай мне письмо, — сказал он, и она машинально подчинилась. В конверте были деньги, а еще листок с написанным от руки текстом. — Я займусь этим, — сказал он и засунул письмо в карман.

Она успела прочитать только начальную фразу.

— Что я буду делать с деньгами?

Он рассмеялся, коротко и угрюмо:

— Об этом меня не спрашивай. Спрячь их дома и трать с умом и понемногу.

Глава 37

Мона смотрела не отрываясь за работой экскаватора. Ее голова поднималась и опускалась, как иголка на швейной машинке, покуда Хенрик набирал полный ковш земли и камней и вываливал на кучу. Это искусство, сказал он, уложить склон так, чтобы он смотрелся естественно, это все равно что ваять статую женщины с мягкими формами. Гигантская машина слушалась малейшего его движения, как будто была продолжением руки. Мона глядела как зачарованная. Сейчас он подхватил большой камень и вытянул ковш вперед. Машина осела. Он подкинул камень и поймал его ковшом, потом еще и еще, как будто не мог с ним справиться. Мона продолжала следить за каждым ударом камня о ковш, пока не поняла, что Хенрик все устроил нарочно. Тот засмеялся, белые зубы сверкнули на запыленном лице. Смешно, что он смог управлять движениями ее головы, как ковшом. Она не смутилась, он ведь смотрел так ласково и смеялся так дружелюбно, что было ясно — он шутит не над ней, а вместе с ней.

— Хочешь сама попробовать? — Хенрик вылез из машины и распахнул перед Моной дверь.

— Можно? — Дважды приглашать Мону не пришлось.

— Угол наклона — один к двум. Помнишь, я показывал тебе?

Мона кивнула, пытаясь сдержать улыбку, расползавшуюся от уха до уха.

— Хорошо, что у тебя рука легкая. У тебя, черт возьми, талант! Вообще-то непонятно, почему так мало женщин-экскаваторщиц. Твоя работа в больнице с пожилыми пациентами физически ведь гораздо тяжелее!

— Я терпеть ее не могу!

— Не любишь работать со старичками, выжившими из ума?

— Меня заставляют пойти на курсы медсестер, иначе уволят. Я не пойду. Пусть увольняют хоть сегодня! Там надо будет рассчитывать лекарства! Я осрамлюсь там к чертовой матери. — Мона прикусила губу, чувствуя, как на шее предательски выступают красные пятна. — Вообще надоело быть на побегушках. «Мона, судно!», «Мона, где кофе?» Что я им, прислуга, что ли? Знаешь, когда я вижу в городе какого-нибудь старичка в коляске, я перехожу на другую сторону! Мне все надоело! Единственное, что мне в жизни светит, — это дослужиться до защитницы прав больных энурезом при товариществе «Компрессионный чулок», и то если я закончу эти грёбаные курсы.

— Почему бы тебе не поменять работу? — засмеялся Хенрик.

— Поменять работу? А что я буду делать? Даже чтобы мыть туалеты на готландском пароме, нужно уметь говорить по-английски!

— Я могу нанять тебя экскаваторщицей.

— Шутишь?

— Нет. Нужно только получить диплом, а для этого пройти ускоренные курсы. Это денег стоит, конечно, но по крайней мере получишь какую-то основу. Дальше все зависит от твоего мастерства и старания. Репутацию каждый делает себе сам. Работу получают лучшие. Я — самоучка. В мое время было достаточно справки от другого экскаваторщика, что ты проработал у него тысячу часов. Если смог закрыть ковшом спичечный коробок, не сдвинув с места, — получаешь пять с плюсом. А это, Мона, уже профессионализм! Но ты справишься, у тебя ведь чертовский талант. Хочешь посмотреть, как устроен мотор? Вон там внизу насосная установка. Это сердце машины. Вон там — система клапанов. Открываешь и закрываешь разные клапаны при помощи рукояток. Иногда ей нужно поменять кровь, старушке «Кэт», тогда заливаешь масло, вот сюда. Есть у нее и вставные зубки, совсем как у твоих пациентов. Если она захочет пожевать травку, то берешь кувалду и вставляешь ей в ковш дополнительные зубья.

— Ты серьезно говоришь, что…

— Что мы с тобой сможем вместе работать? Да, совершенно серьезно. У меня слишком много сейчас работы, я не успеваю все делать, мне нужен помощник. Мне иногда требуется выходной, а машина слишком дорогая, чтобы стоять во дворе для всеобщего обозрения. Сейчас я тебе покажу, как заправлять машину. Вон тот зеленый ящик — это домашняя бензоколонка. Вот тут берешь шланг…


Мона стояла у зеркала. Хенрик на прощание коснулся ее щеки. Погладил кончиками пальцев, когда она собралась домой. Сейчас Мона повторила его движение, погладила себя так же. Попробовала представить, какой он ее видит. Наверно, в его глазах стоят фильтры, которые отсеивают все некрасивое. Она покраснела и закрыла глаза. Ей нравилось, когда он к ней прикасался.

Мона сложила одежду Вильхельма в пакет, чтобы отдать в благотворительный секонд-хенд. Костюм, который последние десять лет был ему мал, и яркие цветастые рубашки, которые он упрямо продолжал покупать. Мона до сих пор чувствовала раздражение, представляя, каким он выглядел посмешищем. Расстегнутая на груди пестрая рубашка и золотая цепь. Вид как у сутенера. Сутенер из Эксты и деревенская потаскуха…

Тишину прорезал телефонный звонок.

— Биргитта, ты? Как приятно, что ты позвонила! Улоф? Нет, его здесь нет. Нет, и Кристоффера тоже. Биргитта, что с тобой? Ты плачешь? Я обязательно при случае скажу им тебе позвонить. Что, не надо?

Мона еще долго стояла с трубкой в руке. Надо ехать в город, даже если придется брать такси. Мысли, которые она вчера вечером отгоняла как дикие фантазии, внезапно вернулись. С Биргиттой ничего не должно случиться! В какое-то мгновение она даже хотела позвонить в полицию. Но испугалась и звонить не стала. Если он только узнает, что она позвонила… Мона не хотела об этом даже думать. Нет, обращаться надо напрямую к нему, чем бы это ни грозило.

Автобусное расписание оказалось сорвано. Но это не имело значения. Она все равно никогда не понимала, как им пользоваться. На остановке она была одна. Будь тут люди, имелась бы некоторая вероятность, что автобус скоро придет. Мона, наклонившись вперед, стала смотреть на дорогу. Надо было взять очки. Но она все еще не смела зайти в гостиную. Там ничего нельзя трогать с того вечера, как она стала свидетельницей убийства Вильхельма. Почему, Мона и сама не могла объяснить. Просто это так, и все тут. Словно магическая жертва — не брать оттуда очки, не смотреть телевизор, даже ступить туда было нельзя. Цветы в гостиной засохли. Но ничего не поделаешь! Склеп есть склеп.

Автобуса все не было. Мона уже решила идти домой и вызвать по телефону такси, когда увидела автомобиль Хенрика. Она спряталась позади остановочной будки. Нельзя, чтобы он ее увидел и спросил, куда это она направляется.

Глава 38

Биргитта оборвала несколько желтых листьев с герани на балконе и зашла в квартиру. Солнце стояло низко, заливая кухню слепящим желтым светом. Она выгрузила посуду из машины и поставила на стол две керамические кружки. Через полчаса должна была прийти Мария. Шум с площади пробивался сквозь нежный напев Энии «Shepherd Moon». Этот диск подарил ей Улоф. Когда-то она слушала эту композицию каждый день.

На лестнице раздались голоса, смешки. Наружная дверь несколько раз хлопнула. Биргитта вышла в коридор, прислушалась, посмотрела на себя в зеркало. Тощая, одежда болтается. На сколько кило она похудела за последний месяц? Ввалившиеся глаза казались черными, скулы торчали. Волосы она завязала в тугой хвост. Сейчас даже ей самой бросалось в глаза собственное сходство с Моной Якобсон. Наверное, сходство было не столько в облике, сколько в позе и выражении лица. Из кухни донеслось бульканье кипящей воды, и Биргитта прошла туда, чтобы выключить плиту. Она решила все рассказать Марии Верн. Та показалась Биргитте опытной, разумной и способной понять серьезность положения. Биргитта знала, кого встретил Вильхельм в рыбацком домике. И что стояло на кону. Мона тоже это знала. Она ведь стояла рядом с Вильхельмом, когда он об этом сказал, и никак не могла не слышать. Вильхельм ведь даже попросил ее тогда чуть подвинуться. Мона решила ничего не говорить полиции. Нетрудно понять почему. Биргитта опустилась на кухонный диван. Наверное, следовало все рассказать Марии прямо тогда, в «Готландском погребке». Но тогда Арне еще не знал о серебре, и Биргитта сама справлялась с ситуацией. А теперь он знает, и назад дороги нет.

Резкий звонок в дверь заставил Биргитту вскочить. Еще оставалось время передумать. Примерно минута. Но Биргитта приняла решение. Она распахнула дверь со всем пылом решимости — и увидела множество масок. В дверном проеме толпилась компания в черных масках и богатых нарядах: монах, булочница, бюргер с женой, русский купец, прокаженный, чумная крыса и уличная девушка. Позади всех шел шут.

— Здравствуй, прекрасная дева, позволь мне выпить за твое здоровье! Я славлю твои груди, похожие на белых куропаток! Пусть они вечно смотрят в небо и никогда не отвиснут к земле, питая жадные младенческие рты! — Он наклонился, снял с Биргитты правую туфлю, наполнил ее напитком из рога, отпил сам и дал монаху. Тот поморщился, но выпил.

— Мы сегодня собрались, чтобы удержать тебя от вступления в законный брак. Что есть влюбленность, как не патологическая зацикленность на недостойном предмете, помешательство, утрата разума и здравого смысла? Одумайся и следуй за нами навстречу Матери Природе, ее благословенному забвению, на цветущие луга пьянящей свободы! На улицу! К выздоровлению!

— Если мы сегодня повенчаем тебя с призраком короля Вальдемара Аттердага, то ты ведь не сможешь в субботу совершить грех двоемужества! Пошли, мы тебя нарядим невестой, — сказала краснощекая булочница и махнула скалкой в сторону спальни. — Мужчинам вход воспрещен… Даже шутам. Перестань, Кристоффер!

— Мы завяжем тебе глаза, иначе, когда ты увидишь себя в зеркале, то ослепнешь. Ты будешь такая красивая, что солнце померкнет в сравнении с тобой! Но сначала давай выпьем, Биргитта! Выпьем за свободу!

Жена бюргера повела Биргитту в спальню и захлопнула дверь перед носом у монаха и шута. Биргитта отпила из протянутого ей бокала. Смесь самогона Кристоффера с ситром, догадалась она.

— Что вы будете со мной делать? — Биргитта попробовала слабо протестовать, но ее решительно раздели и одели снова. Панталоны со шнуровкой на талии и разрезом в паху доходили ей до колен. Она почувствовала, как ей что-то надевают на голову. — Что это — корона Люсии с морковками вместо свечек? Я хочу знать!

— Нет, моя прекрасная! Это — сосиски в презервативах! Шесть штук, от Управления здравоохранения и соцзащиты. А ты пей из своей кружки и слушайся.

Хмель освобождал — можно было ни о чем не думать и просто подчиниться обстоятельствам. После одной кружки мир больше не казался страшным, а после двух — стало даже весело.

— Когда пойдем вниз по лестнице, подними юбку. Платье тебе немного длинновато. Ты приняла таблетку от морской болезни, ты же поплывешь с Вальдемаром в Данию?

— Надеюсь, вы не станете меня куда-нибудь запирать? Вы же знаете, я не выношу закрытого пространства! Спросите Улофа. На меня тогда нападает такая паника, что я ору как ненормальная. Лучше плыть на надувном плоту или продавать поцелуи! Что вы хотите со мной делать?

Биргитта не была уверена, что ее кто-то слышит, что они все еще рядом, и попыталась снять повязку с глаз; и тут же услышала шепот Улофа: «Ты хранишь невинность, пока ничего не видишь». Он взял ее под руку.

— Куда мы идем? Я боюсь налететь на какой-нибудь столб.

— Выпей еще напитка забвения. — Он поднес рог к ее губам, и она сделала еще глоток.

Остальные голоса смешались в общем гуле.

Улоф командовал:

— Направо, налево, еще налево, а теперь вниз.

Вдруг на Биргитту накатила дурнота, и ее вырвало. Она услышала плеск о булыжник мостовой.

— Перебрала, видно, — услышала Биргитта голос монаха. — Ты что, пила на голодный желудок?

Она не помнила. Брела точно сквозь вату, мутило так, что прошибал пот, корона натирала лоб. Все вокруг кружилось против часовой стрелки, оборот за оборотом. Наконец наступила темнота, наконец можно не видеть лиц вокруг. Кто-то помог ей сесть. Но сидеть без поддержки она не могла. Тело клонилось в сторону, голова ударилась о какую-то доску. Кто-то поднял ей ноги, так что те оказались на том же уровне, что и голова.

— Снимите ей с глаз повязку. Может, голова будет меньше кружиться, если будет за что зацепиться взглядом.

Это был голос булочницы. Биргитта зажмурилась. Ей хотелось остаться в темноте, но повязку с нее сняли. Она лежала на скамье. Над головой Биргитты качались розы, свисающие со шпалер между белыми колоннами розария, расплывчатые, точно красные облака. На клумбах цвели розовые гортензии, белые розы и синий дельфиниум. Крепостная стена скрывала последние лучи заходящего солнца, но защищала от ветра с моря. Они были в розарии Ботанического сада. Здесь она просидела с Улофом немало ночей в беседке на горке. Они обычно шли по набережной, входили в Ворота Влюбленных, пересекали улицу и направлялись в Ботанический сад и дальше, через розарий вверх на Храмовую горку. Она вспомнила, как Улоф называл сорта роз: «Ингрид Бергман», «Астрид Линдгрен», «Пер Гюнт». Прелесть! «Мария Каллас» и «Принц Карл Филипп», какая встреча!

Биргитта почувствовала, как по щекам текут слезы, но ей было все равно. Здесь она убегала от Улофа, а он ловил ее и заключал в объятия. Они играли, как дети. Однажды ночью они разделись, спрятали одежду в кустах роз и купались голые в пруду среди кувшинок. Он хотел, чтобы она отдалась ему под кроной плакучей ивы. Она сказала «нет», хотя желание захлестывало ее. Тогда тень ивы казалась дружелюбной, а сейчас силуэт дерева угрожающе выступает из зеленого мрака. Биргитте нужно домой, но все дороги ведут в неизвестность. Сейчас ее наверняка ждет Мария Верн. Думает, наверно, где же Биргитта?

Биргитта услышала, как другие шепотом совещаются. Несколько раз прозвучали слова «рыцарь» и «дева». Ей опять надели на глаза повязку, и женщины повели ее из сада. Мужчины куда-то делись. Видимо, поотстали и шли как бы сами по себе. Биргитта мерзла, было трудно идти на высоких каблуках. И все еще тошнило. Остальные смеялись и говорили хором, что брак — это ярмо, а супруги — заложники друг друга. Кто-то рассказывал, как один мужчина пытался испечь булочки с корицей. Он возился с ними четыре часа — раскатывал полоски теста, мазал маслом и сыпал корицу и сахар! Биргитта чувствовала, что плохо соображает и не понимает, что здесь смешного. Больше всего на свете хотелось сейчас свернуться клубочком на скамейке и уснуть. И чтобы Улоф ее обнял и сказал, что все опасное — позади.

— А сейчас снимай повязку и полезай наверх. Мы тебе поможем. Держись за меня, потом поставишь ногу мне на голову, — сказала булочница. — Вставай, вставай. Ты — дева в башне, и скоро придет Вальдемар и спасет тебя.

— Что, обязательно надо лезть?

— Да, если ты хочешь быть королевой Дании.

— Да я обойдусь, — сказала Биргитта, но губы не слушались ее, фраза прозвучала странно.

— Выпрямись, возьми мою руку. Держись крепко, ногу ставь на тот камень, что торчит из стены. Давай! Сними туфли, будет легче. Брось их сюда. Вот так! А вот там лестница. Теперь переползай на площадку. Оставайся здесь, а мы приведем тебе твоего рыцаря, и он тебя спасет.

Жена бюргера исчезла, и вместе с ней смолкли все голоса. Слышались только волны, ветер и далекий крик чайки. Биргитта легла на выступ стены. Свет фонарей проникал с улицы внутрь башни. Перед глазами лежала мокрая газета и белое перо голубя. Биргитта посмотрела на венец башни, сливающийся с ночным небом, прежде чем закрыть глаза и унестись против часовой стрелки в сон. Шагов по асфальту она уже не услышала. Не услышала она, и как кто-то полез по стене и перебрался к ней в башню. Может, лишь вздрогнула, когда иголка впилась ей в сонную артерию.

Когда он спустился на землю, его встретила Мона. Белая как полотно, она разглядывала его, и он отшатнулся, точно от пощечины.

— Что ты сделал? — прошептала она. — Что ты сделал? — Она ударила его кулаками, но он словно не чувствовал этого.

— У нас не осталось выбора. — Он крепко схватил ее за горло. — Ты слышишь, что я говорю: у нас не осталось выбора!

— Я больше не желаю тебя знать! — просипела она, когда он разжал пальцы.

— И не нужно, если только будешь помалкивать.

Он повернулся к ней спиной и ушел через пролом в стене. Мона продолжала стоять, оцепенев, когда услышала, что вся компания возвращается.

Глава 39

— Мог бы поссать за деревом, ты же не баба! — Монах сердито смотрел на Арне, одетого королем Вальдемаром, как тот, пошатываясь, выбирался из киоска, где выдавил стекло, чтобы сходить туда по нужде.

— Мы, люди знатные, блюдем свою частную жизнь! Так вы посадили Биргитту в Башню Девы?

— Разгневанная толпа замуровала ее в башню, — сказал сердито монах. — Если хочешь отправиться с ней в путешествие длиною в жизнь, то освободи ее сперва от спиртодышащего зеленого змея. Сейчас она у него в плену.

— Она что, не может сама оттуда вылезти? Черт, вот неприятность! — Арне в рваной бумажной золотой короне и бархатной занавеске оглядел остальных.

— Не думаю, что она сможет. — Улоф сел на землю и отвернулся к крепостной стене. Он был одет прокаженным, повязки на нем уже размотались.

Кристоффер обошел вокруг башни и дал на своей флейте пронзительный сигнал, срывающийся в фальцет.

— Перестань, черт тебя дери! — зашипел монах. — Он и так ее вытащит, не обязательно рушить стену этим жутким звуком!

Кристоффер, захохотав, просунул флейту монаху сзади между ног, так что ряса оттянулась спереди.

— Ты бы небось сам хотел ее забрать, да сан не позволяет!

— Что-то Вальдемар там слишком задержался! Интересно, что они там делают? — спросила булочница, привстав на цыпочки.

— Или спят, или трахаются. Пошли домой? — сказал Улоф и поднялся, покачнувшись.

— Эй, там, наверху! Мы уходим! — зычно крикнул монах.

— Голубка наша плевать на это хотела, если уже устроилась на своей жердочке! — Кристоффер пошевелил флейтой. Монах резко отскочил в сторону, но дамам стало весело.

— Арне, мы уходим, — сказал Улоф, стоявший ближе всех к башне.

Арне показался на стене.

— Добрый вечер, прекрасная маска. — Кристоффер учтиво поклонился.

— Она не просыпается! Я никак не могу разбудить ее, — хрипло произнес Арне.

— Недобрый знак накануне брачной ночи! — Булочница уперла руки в бока и прищурилась, глядя на башню.

— Черт, я серьезно говорю! Она не просыпается!

Улоф немедленно забрался на башню.

— Подвинься! — приказал он Арне.

— Мне кажется, она умерла, — прошептал Арне, схватив Улофа за локоть.

Тот вырвался, попробовал прощупать пульс на шее у Биргитты, но не смог.

— Звони в «Скорую»! Немедленно! — Улоф наклонился над девушкой, пытаясь стимулировать сердечную деятельность: непрямой массаж сердца, искусственное дыхание, снова массаж и снова искусственное дыхание. Все другие стояли молча и бессильно смотрели на него.

Кристоффер, дозвонившись до службы экстренной помощи, убрал мобильник в кожаный кошель на поясе:

— Они едут.

Напряженное ожидание казалось вечным. Только когда пришла «скорая», Кристоффер заметил мать. Она стояла с ним рядом. Давно ли она здесь стоит, он сказать не мог.

— А ты что здесь делаешь?

Она не ответила. Смертельно бледная, она стояла и смотрела на башню. Когда Улоф спустился вниз с бездыханным телом, Мона без чувств упала на землю к ногам Кристоффера.


Мария Верн связалась с полицией уже в полдесятого вечера, когда Биргитта Гульберг не открыла дверь в назначенное время. Ожидая Арвидсона, Мария спустилась взять в машине инструмент, чтобы снять дверь с петель. Цветочный бутон и блестки на ступеньках лестницы свидетельствовали о недавнем веселье.

— Как хорошо, что ты пришел так быстро, — сказала она Арвидсону, едва его рыжая шевелюра показалась в двери подъезда.

После нескольких попыток дверь поддалась. В квартире, без сомнения, побывали гости, играло стерео, везде стояли рюмки, пивные бутылки, всюду валялись сигаретные окурки и крошки от чипсов. На полу спальни лежала сваленная в кучу одежда: джинсы, майка, жилет и носки. Должно быть, гулянка продолжилась где-то в другом месте. Наверняка веселые проводы невесты, подумала Мария и нахмурилась. Зря они, наверное, взломали дверь. Но тогда перед глазами стояла несчастная, быть может, уже мертвая Биргитта. Девушка ведь что-то знала про убийцу Вильхельма Якобсона. Тот, кто может отрезать палец у мертвеца и сделать им отпечатки, чтобы запутать следствие, вполне может и убрать свидетеля. Судя по перепуганному лицу Биргитты на похоронах, ей стало известно нечто, повергшее ее в ужас. В этом смысле одной взломанной дверью больше или меньше — какая разница, подумала Мария в тот самый момент, когда раздался сигнал ее персонального переговорного устройства.

— Дежурные сказали, ты в квартире у Биргитты Гульберг. — Голос Эка было трудно разобрать на фоне других взволнованных голосов.

— Ее здесь нет, — сказала Мария.

— Я знаю. Ты на работе?

— Да.

— Приезжай в отделение неотложной помощи и помоги мне! Сюда привезли Биргитту Гульберг примерно полчаса назад. Она умерла. Сюда же на другой машине доставили Мону Якобсон. Я не знаю, что с ней. Нам нужно забрать в отделение и допросить всю эту компанию в масках и костюмах, которая была с Биргиттой. А тут еще и родители Биргитты, и твоя хозяйка. Полный дурдом. Приедешь?


— Могу я поговорить с Моной Якобсон? — спросила Мария врача, который последние полчаса занимался мужчиной, перевернувшимся на мотоцикле. Врач был молод и сосредоточен.

— Очень коротко и осторожно, — сказал он и с глубоким вздохом опустился за письменный стол.

Мария осталась стоять.

— Вы можете сказать, что случилось?

Врач за столом зажмурил глаза, чтобы вспомнить, что произошло.

— У Моны Якобсон заражение крови. Ее укусила змея, она пыталась разрезать ногу, чтобы удалить яд, и занесла инфекцию.

— Когда ее укусила змея?

— Три недели назад, сказала она, когда очнулась, а потом снова потеряла сознание. Она конечно же свидетельница несчастного случая в Башне Девы. Когда будете говорить с ней, будьте осторожны. У нее очень высокая температура.

— Хорошо. Сюда поступила Биргитта Гульберг. Нам сообщили, что она умерла. Вы можете сказать что-нибудь о причине смерти?

— Она поступила в отделение неотложной помощи уже мертвая. По словам парня, что работает на «скорой» и попытался сделать ей искусственное дыхание еще в башне, признаков жизни у нее не было уже тогда. Она выпила, и ее вырвало. Вероятнее всего, она задохнулась, в легкие попали рвотные массы.

— Есть ли на теле следы насилия?

— Не могу сказать. По прибытии сюда она, повторяю, была уже мертва. Мне пришлось заниматься другим пациентом, спасать того, кого еще можно спасти. Ужасно, но это так! Извините, я сейчас должен поговорить с родителями Биргитты Гульберг. Если вам тоже понадобится с ними побеседовать, можете воспользоваться этим кабинетом.

— Спасибо. Тяжелое у вас сегодня дежурство!

— Я сегодня тут с восьми утра, а домой уйду завтра в восемь. Сутки на работе — это иной раз тяжеловато. Пациент, который явится завтра в полвосьмого, хочет, чтобы я был с ним так же предупредителен, как в начале смены. Не важно, засунул он себе чеснок в ухо или рубанул по ноге. Если сегодня ночью еще что-нибудь случится, я сделаю себе харакири!

Глава 40

Улоф неохотно поднялся и уступил Марии место около постели Моны. Та лежала в позе эмбриона, маленькая и бледная, выпростав руку на желтое одеяло. У нее стояла капельница. Казалось, Мона спит. Мария села. Улоф отошел к окну. Она видела его лицо, отраженное в темном стекле. Глаза у него блестели. Он зажмурился и прижал ладони к стеклу, по-прежнему одетый в обрывки маскарадного костюма. Сквозь рваные штаны просвечивали красные плавки. Волосы спутались, грязное лицо — в полосах от слез.

— Неужели нельзя подождать с допросом? — раздраженно спросил он, когда Мария осторожно коснулась руки Моны и назвала по имени.

— Понимаю твои чувства, но время не терпит. Речь идет об убийстве, и оно может повториться. Не мог бы ты подождать в коридоре? Я выйду через полчаса.

— Я буду в столовой, — прошипел он в ответ и вышел, хлопнув дверью.

Мария взяла Мону за руку. Та была горячая и влажная.

— Мона, вы слышите меня? Мона!

— Да. — Она пошевелилась, но глаза не открыла.

— Я Мария Верн, из полиции.

Веки Моны задрожали.

— Вас укусила змея?

— Это Вильхельм…

— Вильхельм?

— Я взяла камень с кургана. Тут он укусил меня за икру. Это не я вела машину. Он крутанул руль, и машина полетела с набережной в воду. Мои дети. Мать ради сына пойдет на все! На все! Он не должен утонуть! Я упустила ситуацию. Я дала ему винтовку. А куда мне было девать оружие? Я побежала через торфяник.

— Боюсь, я не совсем понимаю.

— У нее бред от жара, — сказала медсестра, которая неслышно подошла сзади проверить капельницу. — У нее температура за сорок!

— Мона, вы знаете, что случилось с Биргиттой? — не отступалась Мария.

— Он был вынужден ее убить.

— Кто? — спросила Мария затаив дыхание.

— Змей, — прошептала Мона.

— Ей надо отдохнуть, — шепнула сестра. — Завтра ей наверняка будет лучше. Вас в столовой ждет Улоф. Он злится, что вы никак не оставите Мону в покое, у нее и муж только что умер, и произошло все остальное. Нельзя же так, в конце концов.

— Я понимаю. Но ситуация настолько серьезная, что я потребую для Моны Якобсон круглосуточную охрану. Ради ее же безопасности. Она — возможная свидетельница убийства. Мы не знаем, что убийца намерен делать дальше. Очень важно допросить ее, как только она придет в себя.


— А ты, Улоф, что ты сам думаешь обо всем этом? У тебя ведь, наверно, есть какие-нибудь версии, кто это мог сделать? И твой отец, и твоя бывшая невеста мертвы. Поделись соображениями! — попросила Мария, когда Улоф рассказал ей о прошедшем вечере.

— Это сделал я. Черт меня дери! Я заставил ее выпить больше, чем она могла выдержать. Я просто озверел, что она хочет потратить свою жизнь на эту музейную крысу! Я хотел, чтобы ее вырвало! Это я один виноват! Но я не хотел, чтобы она потеряла сознание и захлебнулась собственной рвотой!

— Мы пока не знаем, отчего она умерла, — сказала Мария и взглянула Улофу в глаза.

— Отчего же еще? Она была молодая и здоровая.

— Как долго она находилась одна, пока вы ходили за Арне?

— Не знаю, примерно полчаса — минут сорок пять. Нет, подольше, наверное. Арне пошел в туалет и пробыл там по меньшей мере минут двадцать.

— Кто-нибудь из ваших в это время был у башни?

— Нет, мы все были в беседке в Ботаническом саду.

— А есть у вас какие-нибудь версии насчет того, что произошло с вашим отцом?

— Естественно, есть. Думаю, все дело в праве аренды участка. Он давно не ладил с местными мужиками. Видно, разгорелась драка. Это — непреднамеренное убийство. Виновный испугался и спрятал тело под камнями кургана в Валлеквиуре.

— Что понадобилось Моне у Башни Девы?

— Не знаю. Видимо, она шла за нами аж с Центральной площади, иначе она бы не догадалась, куда мы пойдем. Может, волновалась, как бы чего не вышло между мной и Арне. Откуда мне знать?

— Кто-нибудь видел ее около Биргиттиного дома?

— Нет, никто не видел. Хотя мы бы вряд ли ее заметили.

— Мона знала, что у вас намечаются костюмированные проводы невесты?

— Да, я говорил ей об этом по телефону при последнем разговоре.

— Когда это было?

— Вчера. После смерти отца я звоню ей каждый день.

Глава 41

Посеревший, небритый, Трюгвесон тяжко опустился за стол. Мешки под глазами свидетельствовали о бессонной ночи. Он смотрел прямо перед собой, ничего не говоря и вертя по столу чайную ложку. Молчание прервала Мария Верн:

— Я считаю, что Мона Якобсон нуждается в круглосуточной охране. Пока у нее в инфекционном отделении сидит Эк и ждет твоего решения. Ее перевели туда утром из отделения неотложной помощи.

Трюгвесон недовольно скривился и отпустил ложку. Та отскочила и упала на пол.

— У нас нет для этого ресурсов. Уже сейчас многие работают сверхурочно. Ведь там кругом медицинский персонал, разве этого не достаточно? Рядом с койкой у нее кнопка вызова. И вообще — одну ее оставляют редко и ненадолго. Чем, кстати, закончился твой ночной допрос? Это она сама считает, что ее жизнь в опасности? — спросил Трюгвесон и внимательно посмотрел на Марию из-под полузакрытых век.

— Нет, Мона об этом не просила. Пожалуй, она сейчас не в том состоянии, чтобы думать о подобных вещах. Говорила она бессвязно, бредила от жара. Врач сказал, что у нее заражение крови — ее укусила змея, и место укуса инфицировалось. Она сказала, будто ее укусила змея у каменного кургана в лесу. Проклятье тому, кто возьмет камень с кургана! На месте, где мы нашли тело Вильхельма Якобсона, лежала змея с раздробленной головой. Возможно, Мона была там и спрятала тело под камнями. Но не одна: одной ей было его не дотащить. И у Башни Девы она тоже была, когда Биргитту увозила «скорая». Как будто знала или догадывалась, что произойдет. Думаю, она знает, кто убийца, но он не позволит ей рассказать о нем нам. Поэтому ей необходима охрана.

— Легко говорить, когда не несешь финансовой ответственности! Все сверхурочные придется возмещать деньгами или отгулами. Если мы израсходуем все ресурсы сейчас, у нас не будет денег в следующем полугодии. Я считаю, нам нужно не шиковать, а сосредоточиться на простой и добросовестной следственной работе. Легко поддаться чувствам, когда случаются подобные вещи. Но мы сейчас будем работать методично, это давало результат в прошлом, даст его и в будущем. Ничто не говорит о том, что несчастную девушку убили. Очередная жертва алкоголя. Наша «неотложка» только и работает, что на прием чемпионов в литроболе: победитель в полной отключке, серебряный призер тоже невменяем, но с проблесками сознания. Увы, такова реальность.

Трюгвесон уже собрался встать после произнесенной речи, но Хартман осадил его взглядом. Старшему коллеге тоже было что сказать.

— Мы можем спасти человеческую жизнь. Я считаю, ей надо дать охрану. Если нам не хватает местных ресурсов, мы можем попросить дополнительные силы у Государственной уголовной полиции. Вполне возможно, что у нас уже два убийства. Мы ведь не знаем, что случилось. Я считаю, нам нельзя рисковать.

Все остальные поддержали Хартмана. Трюгвесон сжал челюсти. Не привык получать отпор, подумала Мария.

— Хорошо, пусть будет так, — пробормотал комиссар. — Я считаю, мы не должны слишком углубляться в это дело, пока не узнаем, что произошло с Биргиттой. Что-нибудь еще? Что дали следственные действия в доме у Моны Якобсон?

— Абсолютно ничего, — сказал Арвидсон. — Я должен воспользоваться случаем и признаться, что взял велосипед у Моны из сарая после допроса Хенрика Дюне. Я вернул его на следующее утро.

— Это с какой же стати? — Трюгвесон в первый раз за все утро посмотрел на коллег проснувшимися глазами.

— Об этом мы можем поговорить наедине. — Арвидсон странно посмотрел на Трюгвесона, стараясь не видеть любопытного взгляда Марии.

— Винтовка оказалась в доме? — спросил комиссар.

— Нет, наверное, оружие было у него в машине, — сказал Арвидсон. — Будем считать, что оно потерялось. Мне кажется, Мона Якобсон знает больше, чем говорит. Кого она защищает? Конечно, в больнице она бредила, но, Мария, у тебя ведь было впечатление, что она кому-то отдала винтовку? А еще Мона сказала: «Мать ради сына пойдет на все». Ради кого из них? Имела она в виду кого-то конкретно или это так, общие рассуждения?

Арвидсон откинулся назад и потер глаза. Трюгвесон зажмурился. Казалось, его усталость передалась остальным. Хартман незаметно зевнул в кулак. Марию все больше раздражала флегматичная манера комиссара. Не только он один устал! Неужели он не может взять себя в руки, как все остальные? Она и Хартман работали всю ночь, допрашивая буйных, пьяных и плачущих молодых людей, неспособных дать ответ даже на прямые вопросы. Молодую женщину, одетую в костюм булочницы, вырвало прямо на каменный пол, так что брызги полетели, и Мария все еще не успела переодеть носки. Ночью ей пришлось выступить скорее в роли няньки, соцработника и уборщицы, нежели офицера полиции. А Трюгвесона вчера на работе не было, так что мог бы соображать получше!

— Я допрошу Мону Якобсон, когда она придет в себя, — сказал он, как будто прочитав ее мысли. — Тело Биргитты Гульберг отправлено на судебно-медицинскую экспертизу сегодня утром. Мы получим заключение завтра. Кто-нибудь допросил ее жениха, его зовут Арне Фольхаммар?

— Нет. Ему дали успокоительное в отделении неотложной помощи. Думаю, его отвез домой дежурный священник. Я звонил туда пару раз, но никто не ответил, — сказал Арвидсон. — Я к нему поеду, как только мы тут закончим.


Арне Фольхаммар растерянно стоял посреди Биргиттиной мастерской. Спина под рубашкой взмокла: он ехал сюда на велосипеде, всю дорогу — против ветра. Ехал и яростно жал на педали. Биргитты здесь, конечно, не было. И тем не менее ее присутствие здесь явственно ощущалось. Он потрогал наковальню, прокатные вальцы, молоточки. Она касалась этих предметов своими пальцами, теперь их касается он. Но время разделяет их и не дает их рукам встретиться. Если бы время исчезло, он бы коснулся ее пальцев! Он подошел к застекленному шкафу и вынул оттуда корону невесты. Повернул ее, и в ее прозрачных камнях заиграл свет. Он почувствовал, как растет пустота, заполняя все пространство удушающей тоской. Стоит ему найти что-то действительно важное в своей жизни, как оно ускользает из рук. И так было раз за разом. Одно лишь мгновение он чувствовал, что любим таким, какой есть, одно мгновение за целую жизнь. Встреча с Биргиттой открыла ему неведомую до сих пор щедрость и доброту. И вот миг счастья и обретения развеян ветром и навсегда исчез.


После двух часов поисков Арвидсон нашел Арне Фольхаммара на полу в ювелирной мастерской. Дверь оказалась взломана, велосипед валялся, брошенный на пригорке. Было совершенно тихо, через открытые большие окна, выходящие на море, светило солнце. Солнечные лучи высветили пыль, которая иначе бы незаметно осела на пол. Шелк на стене шевелился от сквозняка.

Можно было подумать, что Арне спит, но он не спал. Он лежал на боку, подтянув колени к животу, и невидящими глазами смотрел на море. Он не пошевелился, пока Арвидсон не положил ему руку на спину. Из рук Арне выпала серебряная корона и покатилась по полу.

— Ну, как вы?

— Я не могу, никак не могу себе представить, что ее больше нет! Если бы я сам ее не держал на руках и не видел, что она мертва, я бы подумал, что это ложь! Она была полна жизни! Я не понимаю, как это могло случиться.

— Да… — Больше сказать было нечего. Арвидсон поднял корону, сел в кресло и стал ждать продолжения разговора.

— Это Кристоффер во всем виноват. Он придумал эти проводы невесты. А впрочем, нет. Никто не виноват. Но это так бессмысленно! Мы с ней поссорились. Было бы у нас все хорошо, она бы никогда так не напилась. Это моя вина! Я во всем виноват, черт возьми! Она не могла выбрать, за кого ей выйти замуж. Я пытался не давить на нее, но не мог этого не делать. Я хотел, чтобы она была со мной!

— Иногда случаются ужасные вещи, в которых никто не виноват!

— Теперь уже ничто не имеет значения. Ничто из того, о чем она мечтала. В этом, наверное, особая милость — умереть, когда у тебя еще есть мечты.

— О чем она мечтала? — спросил Арвидсон.

— О славе, о том, чтобы выставляться в лучших стокгольмских галереях. А теперь вся ее работа пошла прахом. Все, к чему она стремилась. А она ведь только что нашла совершенную форму, свой образ. Видите камень вон там в шкафу, круглый, похожий на инжир?

Арвидсон посмотрел на камень сквозь стекло.

— Какая-то окаменелость.

— Если бы она ограничилась только тем, что совершенствовалась как художник, осознав, что за все надо платить, что все требует времени и жертв. Если бы она мне все рассказала! Я бы помог ей всем, чем сумел. Загляните вон в тот сундук, — Арне указал рукой. — Что вы там видите?

— Серебряные украшения, монеты, ложки. Откуда все это? Не сама же она их изготовила. Вид у них старинный. — Тут до Арвидсона наконец дошла истина, и он густо покраснел.

Арне рассмеялся гулким смехом.

— Это их с Вильхельмом Якобсоном маленький секрет. Сначала я разозлился на нее за это, а потом почувствовал облегчение. Я знал, что между ними что-то есть, но не знал что. Понимаете? Могло бы ведь быть хуже!

— Может быть, да, а может быть, и нет. Еще кто-нибудь об этом знает?

— Кристоффер, старший сын. Предполагалось, что он унаследует усадьбу и станет хранить клад для следующего поколения. Вильхельм наверняка ему это говорил. Впрочем, откуда мне знать?

— Я думал, старший сын — это вы.

— Вильхельм мне не отец. Не думаю, что он когда-либо собирался меня усыновить. В моем свидетельстве о рождении стоит: «Отец неизвестен». Да какая разница! Не уверен, что мне интересно, кто мой настоящий отец. А теперь вы, может, оставите меня в покое?

— Был бы рад ответить «да», но то, что вы сейчас рассказали, требует расследования. Сейчас мы с вами проедем в полицию. Нам есть о чем поговорить.

Глава 42

Марию Верн разбудил голос Веги во дворе, сперва как эхо во сне, а потом все ближе и неотвязней. Вчера Марии пришлось с ней говорить о том, что случилось, и выспрашивать, что та знает. Разговор занял несколько часов. Вега была безутешна. Теперь от ее голоса с первого этажа у Марии все сжималось внутри. Она свернулась калачиком и натянула одеяло на голову. У нее больше не было сил. Вега уже стояла в дверях.

— Это тебя! Твой муж хочет поговорить с тобой!

Мария взяла мобильник с тумбочки. Она выключила его пару часов назад, чтобы немного отдохнуть в покое.

— Я сказала, что ты спишь, но он настаивает. Названивает, между прочим, с самого утра. Но что ему надо — не говорит! Возьми трубку на кухне.

— Спасибо, я ему отсюда позвоню.

— Ну что ж. — В голосе Веги слышалось разочарование.

Она кликнула Чельвара, чтобы хоть пес составил ей компанию на кухне за чашечкой кофе. Мария почувствовала себя ничтожеством.


— Привет, так ты дома? — спросил Кристер довольно резко.

— Я спала.

— Ага, и когда же ты легла?

— Три часа назад.

— Развлекаешься в Висбю? Конечно, чего ж не веселиться, когда детей с тобой нет. Вега сказала, ты собралась на экскурсию в пещеры с кем-то, кого зовут Арвидсон. И как вам с ним — хорошо вместе? Впрочем, я, наверно, должен говорить потише? Он, наверно, спит?

— Можешь приехать сюда и посмотреть сам. — Мария хотела оборвать разговор немедленно. Зачем ей все это выслушивать?

— Я, наверно, так и сделаю, — сказал он.

— Не суди о людях по себе. Однажды я всерьез собиралась тебя бросить. Помнишь? Когда я только познакомилась с твоей мамой. Она хотела убедиться, что я «порядочная девушка», достойная ее сына. Она мне такие вопросы задавала, какие и в полиции нравов постеснялись бы.

— Никогда не забуду. Ты успела добежать до вокзала, прежде чем я тебя догнал.

— Ты же ехал на велосипеде, если бы бежал, то остановился бы после ста метров.

— Я бы мчался за тобой на край света, — заверил Кристер.

— Может, я по тебе немного и скучаю…

— Вот что-то такое я и хотел услышать. Когда дети спят, ходишь дома и думаешь всякое…

— Я знаю, — сказала Мария.

— Кстати, мама выздоровела.

— Значит, чудеса еще бывают?

— Да. После того как мы побывали в отделении неотложной помощи, у кардиолога, хирурга и ортопеда, мы попали к куратору из социальной службы. Предстояло обсудить, сможет ли мама по-прежнему жить в собственном доме, ведь она такая слабая и сама нуждается в помощи. Куратор спросил, сможет ли папа ухаживать за мамой дома. Папа стал колебаться, ведь мама настолько больна! Куратор предложил продать дом и переехать в небольшую квартиру. А маму можно устроить в больницу, как раз освободилось место в отделении длительного пребывания. Понимаешь, да?

— Я догадываюсь, что было дальше…

— Ух, как она рассердилась! Сейчас она дома. Написала письмо в газету, позвонила мэру и нажаловалась на некомпетентность и невежливость медицинского персонала, вымыла окна и наготовила еды на целую неделю!

— Так вы приедете сюда?

— Приедем, как только достанем билеты на паром. На ближайшую неделю все раскуплено. А я не могу рисковать и тащить детей в Нюнэсхамн, надеясь, что там как-нибудь удастся сесть на паром. Но мы приедем при первой же возможности, если ты по-прежнему согласна спать со мной в одной комнате! Я ведь люблю тебя, знаешь?

— Думаю, что знаю. Привет маме и обними от меня детей. Если они рядом, можно мне с ними поговорить?


Мария выключила компьютер около шести вечера, после того как досконально изучила закон об освобождении от юридической ответственности на сайте в полицейском Интернете. За это время чувство вины прилично подросло: стол усеяли фантики от трех съеденных упаковок с тянучками. И это несмотря на принятое решении похудеть за лето на десять килограммов! Почему это так трудно?

Мария поехала в больницу, чтобы сменить там Хартмана. С моря тянуло прохладой, когда она вышла из машины и направилась к красному кирпичному зданию. В сумочке у нее лежали большая шоколадка и роман, который она надеялась прочитать, если Мона Якобсон поспит и все будет спокойно. Ночью легче продержаться без сна, если что-нибудь читаешь, уговаривала себя Мария.

Сколько раз она принималась за этот самый роман, с ходу и не скажешь. И о чем он, трудно понять, когда тебя то и дело отрывают. Вот в фильмах достойные зависти персонажи сидят в кафе на закате и читают романы. Женщины в костюмах с узкими юбками и в шляпках машут рукой официанту и получают чашку горячего кофе, машут снова — и им приносят пирожное или рюмку коньяка. И никто им не мешает читать! Почему в жизни все не так?

Мария заглянула в бледно-сиреневую столовую для персонала в инфекционном отделении и поздоровалась. Был перерыв, все пили кофе. Женщины сидели на трехместных зеленых диванчиках. Дверь на балкон была открыта, сквозь нее проникали лучи заходящего солнца и звук отъезжающего со стоянки автомобиля. Марии предложили чашку кофе и бутерброд, почти как в том фильме — правда, тут было самообслуживание. Мария взяла на поднос кофе для себя и Хартмана, закрытый бутерброд с джемом, сухарики и бесплатные эклеры от муниципального управления.

— Только что звонил какой-то мужчина, спросил Мону Якобсон. Она не просила скрывать сведения о ней, так что я сказала ему, что она лежит в палате номер четыре, — сообщила женщина в белом халате, выйдя из канцелярии.

— Он представился? — спросила Мария.

— Нет. Я спросила, как его звать, но он не ответил. Мне показалось, он собирается сюда зайти. Я сообщила ему, когда у нас время посещений, и сказала, что Моне нужен покой.

— Вы не поняли, кто он ей?

— Нет, он был очень краток, выговор местный. Это все, что я могу сказать.

Хартман сидел и читал женский журнал. Когда Мария открыла дверь в палату, он быстренько сунул его в мусорную корзину, явно смутившись. Палата была большая и светлая. Окно и балкон выходили на море. Каждая палата имела отдельный выход с пандусом, так что больного можно было закатить на коляске с улицы, минуя главный вход. Здание, видимо, имело разные уровни: палата Моны, в отличие от столовой, находилась почти вровень с землей. Мария отодвинула светлую штору и оглядела парковку. Через несколько часов вокруг станет совсем темно.

— Спит она? — прошептала Мария.

— Да. — Хартман поднялся, разминая затекшие ноги, и стряхнул крошки с брюк. Видно было, что в это дежурство голодать ему не пришлось.

— Тебе удалось с ней поговорить?

— Она отвечает врачам и сестрам, а мне — нет.

Мария рассказала, что Моне кто-то звонил.

— Что будем делать?

— Я останусь здесь. — Хартман отхлебнул горячего кофе и сморщился. — Если звонил родственник, он бы хоть как-то дал это понять. Сказал бы, например, что здесь лежит его мама. Правильно?

— Да. А почему Мону положили именно в эту палату? Не очень-то хорошее место, с точки зрения безопасности.

— Согласен. Эк говорит, в других мест не было.

— При первой же возможности надо перевести ее в другую палату.


— Вот что мы сделали в прошлом году к первому апреля. — Медсестра из ночной смены разглядывала свое творение. — Видите, кукла-пациентка, волосы из овчины, вместо лица — нейлоновый носок, набитый ватой. У нее даже капельница стоит — шланг идет в катетер, спрятанный под одеялом. Вместо ног положили свернутые одеяла. Здорово, правда? Я даже ей назначения написала: зубы ящерицы, три капсулы четыре раза в день, ножки ужа — две штуки на ночь. Сестра из дневной смены подумала, что это средства народной медицины. Кормить апрельскую пациентку надо было овсянкой через зонд со специальным счетчиком капель, к которому прилагалась инструкция. Еще ей следовало давать специальную смесь из трех антибиотиков, о которых никто никогда не слышал. Кроме того, о ее семейном положении мы написали в карте, что ее муж ушел к соседке, а телефона у них нет. Хорошенькое начало утренней смены! Они на это фактически повелись. Пациентка прожила почти сутки, и каждая смена заносила данные о ее состоянии в историю болезни. Вот сейчас, если выключим лампы, то не отличить от настоящей больной.

Хартман приоткрыл окно, сел и стал ждать в темноте. Он надеялся, что Трюгвесон ничего об этом не узнает. Иначе, если ночь все-таки пройдет спокойно, завтра над ними вся полиция Висбю станет потешаться.


— По четвертой программе сегодня хороший фильм, — сказала Мария и посмотрела на Мону, которая сидела в постели и пила чай. — «Дом духов». Не видели?

— Нет, — сказала Мона. Лицо ее впервые чуть оживилось.

— Мне кажется, он вам понравится. Он о том, что хорошие и плохие поступки — как круги на воде, и волны от них возвращаются к нам снова и снова. Местами, кстати, очень романтичный фильм. В главной роли — Мерил Стрип.

— Что, иностранный фильм? Тогда — нет, не надо. Я без очков не вижу титры. А сейчас я хочу спать.

Мона в ночной рубашке захромала в туалет, Мария шла за ней со штативом капельницы и полотенцем. Отчего не помочь, раз уж она все равно сидит в палате. Но Мона всем своим видом показывала, что общаться не хочет. И не говорила ничего, кроме самого необходимого.

— Кто-то звонил и вас спрашивал. Не знаете, кто бы мог позвонить и не назваться?

Мона уронила зубную щетку на пол и медленно наклонилась, чтобы поднять ее. Мария тоже наклонилась, и их глаза встретились. Мона отвела взгляд.

— Я не знаю, — сказала она холодно. — Оставьте меня в покое.

— Нам кажется, кое-что вы все же знаете. Если вы мне это расскажете, мы сможем вас защитить.

Мона закатила глаза:

— От кого?

— Это вы мне скажите. Ничего хорошего, если и дальше все будет так продолжаться! Нелегко ведь нести все в себе.

Мона не ответила. Она легла в постель, повернулась спиной к Марии и выключила свет. В коридоре послышались быстрые шаги. В палату вошла медсестра из ночной смены, села на стул около Моны, уколола ей антибиотики и поставила очередную капельницу. В дверях она задержалась, жестом подозвала Марию и прошептала так, чтобы Мона не услышала:

— Немножко неприятно это все, по-моему…

— Понимаю. Если кто-нибудь попробует залезть в палату, Хартман сразу же нажмет кнопку вызова, а в следующую секунду я уже там. Надежнее быть не может, — сказала Мария без особой уверенности.

— Да это-то конечно. Но страшно подумать, что сюда может кто-то забраться. Если позвонят из четвертой палаты, мы туда не пойдем. Знаете что? Гюн, которая работает в кухне, отбила горлышко от бутылки из-под сидра, чтобы, если что, было чем защищаться.

— Всем будет лучше, если этим будет заниматься полиция, — заметила Мария.

Глава 43

Бесконечный закат наконец догорел, и в палате воцарилась темнота и тишина. Мона дышала глубоко и сонно. Мария села на стул в коридоре так, чтобы видеть через дверь Монину кровать — притом что в инфекционном отделении двери палат полагалось держать закрытыми. Пару раз она едва не уснула, роняя голову на грудь, и, вздрогнув, просыпалась. Буквы в книге сливались, глаза щипало. Как люди могут добровольно соглашаться работать по ночам? Час за часом, покуда тело кричит: «Спать, спать, спать!», а все органы принимаются за свои собственные дела вроде пищеварения, самовосстановления и выработки гормонов.

В соседней палате медсестры с бесконечным терпением пытались уговорить одного выжившего из ума дядечку остаться на ночь в своей кровати. Он недавно забрался в постель к совершенно незнакомой женщине из другой палаты. Сейчас он был в чем мать родила, но одеваться не хотел и кричал, что угостит всех палкой и что все тут проститутки и воры. Будь Мария в полицейской форме, она бы немедленно вступилась за медсестер.

Она разглядела руку Хартмана, только когда протянула ему чашку кофе. Было два часа ночи. Все тело ныло от усталости. И сидеть стало уже неудобно в любой позе. Сейчас Мария была склонна согласиться с Трюгвесоном, что охрана — это излишество. Смена придет через шесть часов. Хартман сказал, что пойдет домой, как только рассветет. Шесть бесконечных часов! Скоро ей придется кусать себя за руку, чтобы не уснуть.

Мария поднялась, прошлась по коридору, заставляя себя сосредоточиться на расследовании. «Мать ради сына пойдет на все», — сказала Мона в бреду. Ни у одного из сыновей нет алиби на то утро, когда погиб отец. Если Вильхельм погиб не утром, значит, Мона лжет, что они вместе завтракали. Арне тем утром был дома, затем с девяти на работе. Кристоффер был у какой-то женщины, но не помнит ни имени, ни адреса. Позднее ночью он спал на одеяле с приятелями Бочкой и Бутылкой в парке у крепостной стены. Он-то точно не имеет никакого отношения к этому делу. В восемь утра он с приятелями оказался на игровой площадке в детском саду. Бочка улегся спать на качели, а остальные залезли в домик. Тут воспитательница позвонила в полицию и попросила убрать выпивох с детской площадки. Арвидсон забрал их всех в вытрезвитель. Хорошенькое алиби, ничего не скажешь.

Теперь этот Улоф. В тот день он был в Мартебу, но никто это подтвердить не может. Он работал в вечернюю смену в отделении неотложной помощи и был на месте на летучке в четырнадцать тридцать. Улоф как-то сказал Хенрику Дюне: «Ради чего стоит жить, за то можно и умереть». Ради чего стоит жить, за то можно и убить? Ради чего же? Любви к Биргитте? Права жить и не быть униженным? Ради чего еще?

Тут Мария увидела, что на дисплее под потолком мигает вызов из четвертой палаты. Вот оно! Мария почувствовала, как в теле вскипает адреналин, иголками покалывая в кончиках пальцев. Усталость мгновенно исчезла. В голове закружились мысли: «Что это? Ошибочный сигнал?» Но нет, из четвертой палаты действительно поступил вызов! Надо надеяться, медсестра уже позвала подмогу, как они договаривались. С затекшими мышцами, в бронежилете Мария бросилась в четвертую палату, держа руку на кобуре. Сердце стучало все чаще, пока она, прижавшись спиной к стене, доставала табельный пистолет. А потом бесшумно скользнула в палату. Понемногу глаза привыкали к темноте, и в сером сумраке стали проступать очертания предметов. Хартман отключил сигнал. Мария села на корточки за кроватью. Снаружи хлопнула дверца машины, и наступила тишина. Потом раздались шаги по пандусу. Нерешительные: шаг — пауза, потом еще шаг. Хартман спрятался за креслом. Мария прокралась вдоль стены и встала рядом с открытым окном. Лицом ощутила ветерок с моря. Черная тень среди темно-серого мрака становилась все отчетливей. Движения теперь были точными и быстрыми. Рука ухватилась за подоконник, затем приоткрыла окно. Мария слышала свое дыхание, удары собственного пульса под кожей. Во рту было так сухо, что она не могла сглотнуть. В комнату просунулась нога в грубом башмаке. Потом и все остальное туловище с трудом протиснулось в узкую створку окна. В соседней палате раздался звонок вызова. Из коридора донеслись торопливые шаги и шепот. Человек уже был в комнате. Мужчина, ростом с Хартмана. В его руке, прижатой к бедру, что-то было, что-то узкое и длинное. Словно лунатик, он приблизился к постели и взялся за одеяло.

— Мона! Проснись! — Он наклонился над куклой.

— Полиция! Бросай оружие! — закричал Хартман.

Мария в единый миг подскочила к мужчине и выхватила у него продолговатый предмет. Он оказался совсем не тяжелым и шлепнулся на пол с глухим стуком, как рулон туалетной бумаги…

— Какого черта? — прошипел мужчина, когда Мария заломила ему руку за спину. В это время на потолке зажглась лампа. Предмет оказался букетом в зеленой оберточной бумаге.

Где-то далеко взвыли полицейские сирены. Мария поняла, что Арвидсон и Эк далеко не уезжали, ожидая вызова.

Глава 44

— Как вы могли упустить из виду Мону Якобсон? — проворчал Трюгвесон.

Но выглядел он довольным. Даже смотрел по-другому, поэнергичнее, что ли.

— Мона потребовала, чтобы ее отпустили домой, едва я вышла из ее палаты. Она, должно быть, проснулась от сигнала. Персонал не имеет права удерживать пациентов насильно. Ее уговаривали остаться, но она сорвала капельницу и убежала из отделения. И успела добежать до Тропы Любви, что идет под Виселичной горой, когда ее догнал Арвидсон.

— Она что, опять в инфекционном? — усмехнулся Трюгвесон, но поймал недоуменный взгляд Марии, и лицо его посерьезнело.

— Да. Эк проводил ее в больницу. И теперь он там с ней.

— А нужно ли это, раз подозреваемый уже задержан?

Мария расслышала иронию в его голосе, но слишком устала, чтобы съязвить в ответ.

— Это тебе решать. Я считаю, есть риск, что она может причинить себе вред или уничтожить доказательства.

— Я переговорил с прокурором насчет обыска дома у Хенрика Дюне. Он обещал выдать ордер. Кроме того, мы остановим дорожно-ремонтные работы в Тофте. Я знаю, что дорожное управление будет возражать, но интересы следствия все же важнее, чем удобство туристов. Дюне ведь мог закатать под асфальт орудие преступления. Мария, иди домой, ложись спать. — Трюгвесон взглянул на Марию. — Ты выглядишь ужасно. Забирай Хартмана, и уходите оба. Он уже пролил кофе себе на воротник. Только позорит мундир, ха-ха!

Мария нехотя улыбнулась. Когда на работе все клеится, то Трюгвесон держится вполне прилично.


Хенрик Дюне ерзал на зеленой скамье в допросной комнате. У него забрали все его личные принадлежности, вплоть до брючного ремня. Хенрик упрямо смотрел в стол, стесняясь включенного магнитофона. Сидящий напротив него Хартман терпеливо повторил вопрос:

— Мы нашли у вас дома винтовку Вильхельма Якобсона. Как она к вам попала?

— Он забыл ее у меня дома.

— Когда? — Хартману от усталости хотелось врезать этому мужику.

— Не знаю, — протянул Дюне.

— Вы сказали, что с ним не общались. Вы никогда не бывали у Вильхельма, а он — у вас, по крайней мере последние десять лет. Так записано в протоколе допроса, проведенного у вас дома неделю назад.

— А-а. — Хенрик выковырял грязь из-под ногтя большого пальца.

— Откуда у вас это оружие? — Тон Хартмана стал жестче.

Хенрик тянул с ответом.

— Оно просто было в моем доме. Я без понятия, как оно там оказалось. Я обычно не закрываю дверь. В деревне мы друг другу доверяем.

— Теперь обсудим дорожные работы. Ваши товарищи говорят, что в четверг вы пришли на работу первым. Это для вас нетипично, поэтому они и запомнили. Целый день потом об этом шутили. — Хартман умолк в ожидании ответа.

— Да, ну и что? Что в этом особенного?

— Мы разрыли часть дороги, которая была недавно заасфальтирована. Ту часть, где в четверг вы положили минеральное полотно и залили асфальт.

— Вот это вы зря сделали!

— Я так не считаю. Мы нашли под асфальтом кочергу, если это вам что-нибудь говорит!

— Поздравляю. Это, безусловно, самая дорогая кочерга за всю историю Готланда! — улыбнулся Хенрик.

— Возможно. Это вы ее туда положили?

— Нет, не я.

— Как вы можете объяснить, откуда она там взялась?

— Никак, черт возьми!

Хартман увидел, как верхняя губа Хенрика покрылась мелкими капельками пота.

— Мы показали кочергу Моне Якобсон. Именно она исчезла из ее рыбацкого домика после убийства ее мужа! Рана на его голове соответствует размеру и форме кочерги. Это вы ее положили под дорожное покрытие? — Хартман чеканил каждый слог.

— Нет, не я! — Хенрик рванулся было, чтобы встать и уйти, но снова сел на место.

— Есть большая вероятность, что вас на основании всего этого посадят. Так это вы положили ее туда?

— Да я без понятия, как там очутилась эта кочерга.

— Где вы были в понедельник, в девять вечера?

Хенрик призадумался, а затем впервые взглянул Хартману в глаза:

— В городе. Я не имею никакого отношения к смерти Биргитты!

— Что вы делали в городе?

— Вы все равно не поверите!

— Постарайтесь меня убедить. — Хартман откинулся назад, соединив пальцы под подбородком.

— Мне позвонили и предложили поработать за хорошие деньги. Мужик хотел встретиться в городе и все обсудить.

— Оплата черным налом?

— Не знаю. Я заинтересовался. Мы должны были встретиться на Центральной площади около винного магазина. Но он не пришел, и я поехал домой. Непонятно, что это было. Странно.

— Голос был знакомый?

— Нет. Звук был такой, как будто он говорил в банку. Какое-то эхо в трубке.

— Перейдем к тому, что случилось ночью. Что вы делали в больнице?

— Я хотел встретиться с Моной.

— Среди ночи! Почему?

Казалось, Хенрик сейчас заплачет.

— Я хотел ей сказать… — Могучий экскаваторщик растерянно теребил пальцы. Куда подевалась вся его гордость и солидность? — Черт…

— Что вы хотели сказать Моне? — спросил Хартман.

— Я хотел подарить ей цветы… Потому что она такая прекрасная!


— Ты ему веришь? — спросила Мария Хартмана, который, расхаживая взад-вперед, рассказывал о допросе. Теперь он уселся на стул напротив Марии и уставился в пространство.

— Не знаю. Пожалуй, верю, вопреки здравому смыслу. Что касается оружия, то он не говорит всей правды. В этом я могу поклясться. Если между ним и Моной что-то есть, то они, по всей вероятности, защищают друг друга. Но почему винтовка лежала у него дома чуть ли не на виду, а кочергу он спрятал таким оригинальным образом?

— Между прочим, десять красных роз в букете означают: «Выходи за меня замуж». Я в свое время подрабатывала в цветочном магазине и знаю, многое можно сказать с помощью цветов!

— Ух ты, опасное это дело! Можно ведь подарить букет и не знать, что этим сказал!

— На то и флористы! А сейчас я собираюсь пойти домой и лечь спать! — Мария выключила компьютер и встала.

— Это, наверное, самое лучшее. Когда СМИ пронюхают о кладе эпохи Вальдемара Аттердага, покою нам не будет. Представляешь, какой поднимется шум? — Хартман покачал головой. — Черт, не будет ни минуты покоя. Это же новость мирового значения! Рано или поздно информация просочится в прессу, и дай-то бог, чтобы это случилось попозже!

— Ты думаешь, это те самые сокровища? Клад, который утонул в море?

— Не рискну пускаться в рассуждения. Но Арне Фольхаммар в этом убежден. В таком случае это — кощунство столетия! Преступление против всего готландского народа! Если бы толпа смогла добраться до Биргитты Гульберг, ее и теперь замуровали бы живьем в башне, как тогда!

— Возможно. Я имею в виду, возможно, именно это и произошло.

— Думаешь, Арне способен на такое?

— А ты представь, какой тут конфликт интересов. Он же историк, сотрудник музея. История Готланда — это его жизнь, его профессия! Если у кого и был мотив, так это у него!

Глава 45

— Из судмедэкспертизы пришел предварительный протокол вскрытия. — Взмокший Трюгвесон оттянул ворот темно-синей водолазки. Он опустил очки со лба на нос, вглядываясь в текст. Несмотря на включенную вентиляцию, в помещении было душно. Трюгвесон открыл окно, впустив с улицы крики чаек, не поделивших объедки на парковке.

Хартман наклонился вперед, чтобы лучше слышать.

— «Женщина нормального телосложения, и те де, и те де… При внешнем осмотре обнаружены синяки: на шее с левой стороны, а также на левой щеке. Прокол кожи в области carotis communis» — то бишь на шее, прямо в сонную артерию. «Нельзя исключить изнасилование… остатки девственной плевы и множественные мелкие кровоизлияния… дефлорация предположительно за несколько дней до смерти… Содержание алкоголя в крови — два и две десятых промилле. Показатель сахара в крови ниже измеримого предела. Вероятная причина смерти: гипогликемия. Содержание инсулина в крови значительно превышает норму».

— У нее был диабет? — удивился Арвидсон.

— Нет. Если бы у нее был невыявленный диабет, то сахар в крови был бы как раз высокий, — объяснил Трюгвесон. — Судмедэксперт говорит, тут могут быть два объяснения. Либо у нее была опухоль, вырабатывающая инсулин, что встречается крайне редко. Либо кто-то ввел ей инсулин, о чем говорит прокол на шее.

— Что говорит Мона Якобсон? — спросил Эк. — Что она видела?

— Если она что-то и видела, то не рассказывает. Как говорится, укушенный змеей и веревки боится.

Трюгвесон закусил губу и опустил голову, подперев лоб ладонью.

— Утром я снова попытался допросить ее. Но она отказывается давать показания.

— Кристоффер сказал, она стояла за деревом вот здесь. — Хартман ткнул пальцем в схему у себя в блокноте. — Оттуда она видела Башню Девы и пролом, через который можно перебраться с Береговой улицы на другую сторону стены.

— Мог кто-нибудь залезть в башню по лестнице со стороны Береговой улицы? — спросила Мария.

— Ну, там стена гораздо выше. Кроме того, там ходят люди. Вряд ли кто-то станет так рисковать. В то время как с другой стороны можно забраться в башню за две минуты. А внутри башни, кстати, и деревянная лестница есть, долез до бойницы — и вперед! — заметил Хартман. — А до той меньше двух метров.

— Если кто-то залез в башню, то Мона должна была это видеть и сможет описать приметы преступника. Если только захочет. Впрочем, по-моему, женщины хуже, чем мужчины, запоминают детали внешности, форму головы, носа и так далее. Я прав? — спросил Эк.

— Согласен, однако женщины лучше помнят цвета и одежду. А мужчины запросто могут назвать лиловый свитер желтым, — сказал Арвидсон.

— А по-моему, на таком расстоянии она ничего не видела, — неожиданно возразила Мария. — У нее ужасная близорукость, а очков она не носит. Стоит поговорить с ее окулистом, кстати. Во всяком случае, Мона с трудом находит свои вещи в палате и не может смотреть телевизор.

— Что она делала около Башни Девы? — спросил Хартман, занеся фломастер над точкой на рисунке, обозначающей Мону.

— Наверное, следила за убийцей, заподозрив, что тот может сделать. — Арвидсон откинулся на диване и задрал колени. Длинные тонкие согнутые ноги придавали ему теперь сходство с пауком.

— А Мона убить Биргитту не могла? Что, если она сама залезла в башню? — предположил Трюгвесон. — Или стояла на дозоре, при всей своей близорукости, а Хенрик Дюне залез в башню и умертвил Биргитту, сделав ей укол инсулина?

— Кстати, у Моны Якобсон инсулин ведь был под рукой, — сказала Мария и посмотрела на Хартмана. — У Ансельма же диабет. Она колет ему инсулин несколько раз в день. И знает, что колоть в артерию нельзя.

— Между прочим: а кому из подозреваемых было сложно раздобыть инсулин? — задался вопросом Хартман.

— Например, Хенрику Дюне, — предложил Эк.

— Он мог попросить его у Моны, — вставил Трюгвесон, — Улоф и Кристоффер — тоже. Кроме того, Улоф мог взять его на работе.

— А Арне Фольхаммар? — попробовала развить мысль Мария. — Ему где взять инсулин?

— Мне кажется, он не общается с матерью, — сказал Арвидсон. — С тех пор, как его избил Вильхельм. Он решил, что мать — на стороне отчима.

— Он даже на похороны не пришел. — Мария отхлебнула остывшего кофе и отставила чашку.

— Что мы можем предъявить Моне, чтобы заставить ее говорить правду? — спросил Эк. — Что ей грозит? По какой статье?

— Соучастие в убийстве, укрывательство преступника, сокрытие вещественных доказательств. — Вид у Трюгвесона был измученный. Лоб блестел от пота, очки то и дело съезжали на кончик носа, так что приходилось их поправлять.

— Я тут посмотрела, на каких условиях возможно освобождение от наказания, — сказала Мария. — Раздел семнадцать, параграф одиннадцатый. Согласно прецедентному решению Верховного суда, она может быть освобождена от наказания, если состоит с убийцей в близких отношениях и тот угрожает ей смертью. Следует учесть совокупность всех обстоятельств. Разумеется, сотрудничество с полицией рассматривается как смягчающее.

— Сказать ей, что ли, для начала, что она избежит тюрьмы в случае ее помощи следствию? — предложил Эк.

Трюгвесон заколебался.

— Это мы вряд ли можем ей обещать. Такие вещи решает только суд.


Мария договорилась встретиться с прокурором в кафетерии Управления полиции. В кафетерии работали инвалиды, что устраивало всех. Она взяла себе кофе с шоколадкой и села за стол к полицейскому-стажеру. Тот сидел, нахохлившись, в своем углу. Все остальные сотрудники пили кофе на улице.

— Как работается? — участливо поинтересовалась Мария.

Он поколебался:

— Так себе.

— А в чем дело? Расскажи мне, если хочешь. Может, я смогу тебе помочь?

— Все тут очень милые, вот только…

Мария ждала продолжения.

— Вот только что? — попыталась помочь она.

— Да вот только Трюгвесон придирается ко всему, что бы я ни делал. Мне кажется, он хочет, чтобы я уволился, — обреченно вздохнул стажер.

— Он иногда немного жестковат. Мне кажется, он здорово переутомился. Такая ответственность! — Мария успокаивающе улыбнулась, отодвинув от себя банановую кожуру. — Мы тут вымотались. Но я считаю, ты хорошо работаешь!

— Не в этом дело. Не знаю даже, как это объяснить. Всем известно, что мне не нравится Трюгвесон и что он меня вообще терпеть не может. Поэтому вряд ли кто поверит в то, что я хочу сказать.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Мария серьезно.

— Он ищет у меня ошибки, как будто ему за это приз дадут. От этого я нервничаю и начинаю ошибаться. Все ведь можно делать по-разному, а что бы я ни делал, получается неправильно.

— А что именно?

— Да вот я и говорю, теперь вряд ли кто мне поверит. Когда ты зашла сюда, я сразу задумал: пусть она сядет за мой столик. Я пообещал сам себе, что тогда я расскажу тебе то, что знаю.

Рано утром, в тот день, когда Вильхельм Якобсон исчез с парома, в полицию пришел один мужик из Эксты и говорит, что у них в лесу недалеко от берега стоит машина. Причем уже почти сутки. Вроде бы ничего странного, но я проверил машину в госреестре автотранспортных средств, и это оказалась машина Трюгвесона!

— Но что такого особенного, что он поехал на место преступления на своей машине?

— Сначала я так и подумал, но потом стал размышлять. Ведь машина стояла там уже вечером накануне того, как исчез Вильхельм Якобсон. Мужик видел эту машину и раньше пару раз, на обочине гравийной дороги у берега. А теперь он оказался в городе, проходил мимо и просто из любопытства зашел спросить, чья же это машина. Я написал об этом докладную записку. Но в деле ее больше нет. Кто-то ее забрал. Что делать? — спросил юноша, видя, как меняется выражение лица Марии.

— Ты знаешь, как зовут того мужика из Эксты?

— Я записал его имя на листок и сунул в карман. Что мне делать, посоветуй?

— Попробуй найти того мужика. Не знаешь, где сейчас Трюгвесон?

— Думаю, пошел домой. Его искала жена. Он должен вернуться примерно через час. Не говори ему ничего! Он меня убьет!

Мария стояла с чашкой кофе в руке. Нужно было время, чтобы мысли приняли новое направление. Неужели это правда? Неужели дело настолько плохо?

Глава 46

— По-моему, это слишком надуманно, — сказал Хартман. — Наверняка есть более естественное объяснение тому, что его машина там стояла. Скорее всего, он ездит к любовнице. А может, мужик цифры перепутал? Ясно, что Трюгвесон — не убийца. Просто этот парень у нас на вахте решил свести с ним счеты. Трюгвесон — не самый приятный тип. Если начнется внутреннее расследование, то его на какое-то время отстранят от дел. А стажеру только этого и надо!

— Ты сам сказал, что не веришь, будто Хенрик виновен в обоих убийствах. Был ли у него хоть какой-то мотив? Допустим, он мог нечаянно убить Вильхельма, но Биргитту ему убивать было незачем. В этом вопросе я с тобой согласна, — сказала Мария. — Правда, здравый смысл подсказывает, что именно Дюне — тот, кого мы ищем. Однако всегда принято искать кого-то третьего, какого-нибудь анонима. Сколько раз мы слышали эту песенку про таинственного неизвестного, и тем не менее… Тем не менее — все это похоже на правду.

— И этот неизвестный кто-то подбросил оружие в дом Хенрика, а кочергу — под асфальт. Слишком надуманно. Концы с концами не сходятся.

— Чья идея была снять асфальт?

— Трюгвесона. — Хартман опешил.

— Ага, и он к тому же диабетик. Понимаешь, о чем я?

— Конечно! Но я бы не стал этого утверждать. По-моему, ты все же ошибаешься. Усталость, видно, сыграла с тобой злую шутку.


Они расписались на вахте у стажера и вышли на парковку. Тот проводил их взглядом, бледный от волнения. Сделанного не воротишь. Он лишь надеялся, что Мария Верн не станет об этом распространяться. Во всяком случае, ей он доверял больше, чем кому-либо другому. Если он ошибся, то уйдет отсюда и больше никогда не вернется! В этом он себе поклялся.


Они припарковались у Пороховой башни и прошли через Рыбную площадь к Рыбному переулку. Марию осенило, что они уже у самого Ботанического сада, а значит, Трюгвесон живет в двух минутах ходьбы от Башни Девы.

Рыбный переулок выглядел точь-в-точь как его изображают на открытках. Узкая улочка, сплошь увитая розами и клематисами. Узкие невысокие домики теснились один к другому, а пышно разросшаяся зелень в цветочных ящиках скрывала окна от посторонних взглядов.

Дверь оказалась приоткрыта. Мария позвонила, но никто не ответил. Она шагнула в темный коридор и услышала, что внутри дома кто-то есть. Что она скажет, когда встретит Томми Трюгвесона? Это большой вопрос. Мария пошла на звук, миновала маленькую уютную кухню, где на окне росли пряные травы, и встала в дверях в спальню, жестом велев Хартману оставаться там, где он стоял.

— Меня зовут Мария Верн, я из полиции, — представилась она женщине, которая укладывала одежду в два больших чемодана, полноватой краснощекой блондинке лет пятидесяти со стрижкой «каре» и в синем батиковом сарафане.

— Меня зовут Лиллемур Трюгвесон, — ответила женщина.

— Вижу, вы укладываете вещи, — сказала Мария, присев на край кровати. — Что, вдвоем уезжаете?

— Нет, только я. Уезжаю от него.

Лиллемур тоже опустилась на кровать. Она выглядела очень растроенной.

— Я думала, это он пришел.

— Его нет дома?

— Нет. Я попросила его зайти, чтобы отдать ему ключ. Мне нужно только забрать одежду. Остальное мы потом поделим. У меня сил больше нет.

Мария молча кивнула в ответ.

Лиллемур тщательно сложила блузку, которую держала в руках, разгладила на ней каждую морщинку.

— Так странно… Живешь с человеком всю жизнь и думаешь, что его знаешь. Оказывается — нет. По крайней мере, в нашем случае. Я всегда понимала, что у Томми есть какая-то тайна, к которой мне нет доступа. Что-то, связанное с его прежней жизнью, еще до встречи со мной. Вначале я с этим мирилась. Сначала это была лишь некая тень, смутное ощущение чего-то нехорошего. Но в последнее время тень стала разрастаться. И поглотила его полностью, когда умерла наша дочь. Он словно совсем отдалился от меня. Словно нечто в прошлом совершенно вытеснило настоящее. Ради него я решила переехать на Готланд и помочь ему разобраться с тем, что его мучает. Наверно, это была ошибка. Я не знаю. Когда мы сюда переехали, он сильно изменился. Я его больше не узнаю. Меня это пугает. По ночам его мучают кошмары. Он просыпается и кричит. Днем он работает, а вечером исчезает, не сказав куда. Иногда он просто врет. Раз он мне не доверяет, то я больше не хочу с ним оставаться.

— Он раньше жил на Готланде?

— В детстве ездил сюда каждое лето вместе с родителями. Но что-то произошло. Я думаю, он встретил другую женщину. Только ему от этого плохо. Если бы он влюбился и был счастлив, я бы почувствовала измену, но ситуация была хотя бы понятна. А сейчас я ничего не понимаю. На прошлой неделе я положила обручальное кольцо и серебряный браслет, его подарок, на обеденный стол и ушла. — Лиллемур вся сжалась.

— Можно мне взглянуть на браслет? — осторожно спросила Мария.

— Вон он, на бюро.

Мария издали разглядела, что на браслете, лежащем под овальным зеркалом, тот же рисунок, что и на других работах Биргитты Гульберг.

— Вы не знаете, где он взял этот браслет?

— Купил на площади. Я, может, что-то путаю, но, когда мы сюда переехали, он начал во сне говорить о серебре. Что он кого-то посадит. Потом он перестал об этом говорить, но кошмары стали еще хуже. Один раз я его спросила, кто это — Мона? Он часто говорит о ней во сне. Иногда он называет ее Синеглазкой. Когда он кричит во сне, я начинаю с ним спокойно беседовать, чтобы он утихомирился. Я ему это не говорила, но думаю, что подобная беседа может помочь, когда человека мучают кошмары.


— Мария, что случилось? Куда ты?

— Срочно в больницу! Нельзя оставлять Трюгвесона один на один с Моной!

Глава 47

С помощью лжи, говорят, можно далеко пойти, да нельзя назад воротиться.

Томми Трюгвесон миновал круговую развязку возле кондитерской «Норргатт» и покатил на своем велосипеде под горку в сторону больницы. Прошлое нахлынуло на него, и ничего нельзя было с этим поделать. Воздух застрял в горле, как черствый кусок. И разрастался в груди, так что боль отдавалась в левую руку. Так уже случалось и раньше. Это была расплата.

Тогда, в семидесятых, эта девушка была для него как наркотик. Он знал, это ошибка, но никак не мог остановиться. Знай он последствия, он бы никогда не предложил ей сигарету, встретив ее в первый раз у ограды танцплощадки. Длинные, до талии, светлые волосы, коротенькая блузка с бантом и белая мини-юбка. Глаза сильно подведены, на губах перламутровая помада. Было что-то беззащитное и ранимое во всем ее облике, когда он смотрел на нее украдкой. Она стояла одна и грызла костяшки пальцев, сдвинув худые коленки и чуть сутулясь. Когда он подошел, она выпрямилась и тряхнула головой, откинув челку. Притворилась, что не замечает его, но пару раз глянула искоса. Интерес явно имелся.

— Хорошо играют, — кивнул он в сторону группы на танцплощадке.

Она вздрогнула, и он удивился такой реакции. Как будто она пробудилась от тайных, недозволенных мыслей.

— Я тебя напугал?

— Нет, а что?

Оба замолчали. Она опустила глаза и сглотнула. В глубоком вырезе розовой блузки, едва доходившей до талии, виднелся пышный бюст. Юбку, слишком просторную, удерживал на бедрах широкий черный ремень с грубыми заклепками. Над ним виднелся пупок. Кожа у нее была золотистая от загара. Светлый пушок на руках стоял дыбом, он подумал, что ей холодно, и обнял ее. Она отступила на шаг назад.

— Хочешь сигарету?

— А то! — Она улыбнулась и опять тряхнула волосами.

Он зажег сигарету и протянул ей. Она лихо сунула ее в рот, как будто ей было не привыкать, сузила глаза и выставила вперед подбородок. Он с умилением глядел, как она безуспешно пытается выдуть дым. Вот она дунула снова, потом еще и еще раз — никакого дыма, только сигарета чуть разгорелась. Явно закурила впервые в жизни.

— Втягивай внутрь.

Она сильно вдохнула дым и закашлялась. Из глаз покатились слезы, тушь потекла по лицу черными ручейками. Вот тут бы ему остановиться, подумать и уйти, следуя инстинкту самосохранения. Но после двух бутылок пива его сознание было мутным, как сусло. Он достал носовой платок из кармана темно-синих форменных брюк, взял ее за подбородок и вытер ей лицо, как младшей сестре. От нее пахло ванилью.

— Лет-то тебе сколько?

— Семнадцать, — соврала она. — Учусь в гимназии. А ты?

— Меня зовут Томми Трюгвесон, я служу в армии, в Готландском артиллерийском полку. А родители тут на острове дачу снимают. Пойдем потанцуем?

— Под Курта Ёрана? Еще чего!

Он только потом понял, что у нее ни денег на билет не было, ни танцевать она не умела. Но в тот момент это до него не дошло. Он ничего не видел, кроме ее глаз, голубых, как цветы цикория, загорелого живота со смешным пупком и густых светлых волос, которые пахли ванилью.

— Я сейчас принесу пива, и мы можем посидеть у моря. Хорошо? — Он указал рукой на дачный домик над дорогой.

Она ему улыбнулась, и с этого момента пути назад для него не было. Он хотел видеть ее улыбку снова и снова. У нее была такая милая, чуть оттопыренная верхняя губка. Он хотел быть с нею, обнимать ее и целовать эту верхнюю губку.

После он думал, что с ней вышло как с дачной кошкой: он любил ее и ласкал, но, когда пришла осень, он уехал, а она осталась, и ей пришлось рассчитывать только на себя.


— После дембеля пойду учиться в Полицейскую академию. Меня уже приняли, — сказал он, когда они пришли на берег.

— На материке? — Она явно огорчилась, хотя продолжала улыбаться.

— Да.

Он держал банку пива и сигарету в одной руке, другой — обнимал ее. По пляжу неслись звуки песни «Девочка моего детства». Она положила голову ему на плечо. Он чувствовал, что надо бы в туалет, но не хотелось разрушать очарования. У его ног лежали семь пустых пивных банок, две выпила она и теперь осторожно отпивала из третьей. Он наклонился, чтобы ее поцеловать, и не сразу нашел ее рот. Они стукнулись носами. Из громкоговорителя несся шлягер Курта Ёрана: «Здесь, на пляже ты, здесь, на песочке», а затем: «Эта песня — мое объясненье в любви, эта песня — призыв мой к тебе, подумай, подумай сейчас обо мне». Казалось, поют про него. Лучшая песня на свете, думал он. Каждое слово вдруг обрело новый, глубокий смысл. Ночь была теплой. Карловы острова сверкали в колдовских лучах заката. От алого солнца по темной воде протянулась огненная дорожка, и прибрежная трава словно вспыхнула пламенем. Он зарылся лицом в ее волосы и забормотал то, что хотят слышать женщины, покуда его пальцы расстегивали на ней блузку. Она не возражала, просто легла на песок и смотрела в небо мимо его лица. И следила за чайкой, как та парит над морем на неподвижных крыльях.

Вдруг послышались угрожающие голоса. Рядом в кустах зажурчало. Раздался визгливый девичий смех, потом — хриплый ломающийся мальчишеский голос:

— Черт, ты, что ли, Трюгвесон!

Прыщавый ухмыляющийся парень стоял над ними, облизываясь. В руке у него был хотдог.

— Толстеют не от сосиски, а от соуса, как сказала моя девчонка. Ты не устал? Могу тебя сменить. — Он, спотыкаясь, приблизился к ним и схватил Мону за грудь. — Ух ты, какие сиськи!

Трюгвесон был слишком пьян, чтобы ответить на оскорбление. Но позднее он удивлялся, что она и бровью не повела. Все девушки, которых он знал, в этой ситуации разозлились бы. Но она просто лежала, не закрывая грудь, и смотрела на чаек, как будто ее ничто не касалось.

Когда она садилась на велосипед, чтобы ехать домой, он спросил ее, не встретиться ли им снова. Она кивнула.

— Как тебя зовут? — спросил он. — Ты же не сказала!

— Мона, — сказала она и исчезла в летней ночи. И только слышалась мелодия последней песни Курта Ёрана, навевающая теперь странную грусть.

Когда они опять встретились, Мона получила от него в подарок пластинку Курта Ёрана. Вряд ли он мог предположить, что она ее так никогда и не послушает. Тогда Моне было просто не на что купить проигрыватель, а потом, после всего, что произошло, она разбила пластинку вдребезги, притом что та стоила тридцать три с половиной кроны в магазине «Темпо».

Мона была как яд в его крови. Он должен был почувствовать, куда это все может завести! В семидесятые годы все уже знали, откуда берутся дети. Были даже обязательные уроки в школе, «Основы семейной жизни», где им об этом рассказывали. Правда, обычные учителя не хотели вести этот урок, для этого вызванивали временных сотрудников, но те, во всяком случае, хорошо объясняли предмет.

Однажды ранним августовским утром отец пригласил его для разговора. Закрыл за ним дверь и указал на стул по другую сторону стола, как гостю, как чужому. Они должны поговорить как мужчина с мужчиной. По лицу матери он прочел, что ничего хорошего не предвидится. Достаточно было увидеть ее руки, теребившие фартук на коленях, чтобы понять, что дело серьезное. Но он не ожидал, что его мир рухнет. Томми мутило от отчаяния, когда он вышел из кабинета отца, растерянно пообещав больше никогда не встречаться с Моной! Он-то думал, что если девушка не сопротивляется, то она принимает противозачаточные таблетки. Это же очевидно! Но она, оказывается, еще ребенок. Ей было четырнадцать лет! Она его обманула!

— Как ты мог поступать так необдуманно? — Голос отца дрожал. — Ты же нарушил закон! Она несовершеннолетняя! И ты еще рассчитываешь учиться в Полицейской академии! Кому ты там нужен с судимостью? И ты это знаешь! О чем ты думал?

— Она не может сделать аборт? — спросил он в ответ и тотчас возненавидел себя за собственную трусость. Теперь он ненавидел и Мону, и всю эту систему, возлагающую вину на него, загнавшую его в ловушку, из которой он не может выбраться. Как то, что было таким прекрасным, могло в один миг превратиться в преступление?

— Нет, не может. Ей отец не разрешает. Он требует с нас денег!

— Что? — Он понял не сразу. Голова закружилась. Хотелось бежать куда глаза глядят.

— Неужели непонятно? Он требует хорошие деньги, чтобы в графе «отец» стояло «неизвестен». И еще одно условие: больше никогда не встречайся с ней! На карте стоит твое будущее! У нас нет выбора. Я уже договорился с банком, чтобы взять ссуду.

Глава 48

У Томми Трюгвесона был сын. После похорон Эрики это поглотило его целиком. В этом был весь смысл, вся суть его жизни. Его гены будут жить дальше, его — но не Лиллемур. Он пошел на доклад Арне Фольхаммара в музей. И ощутил гордость, а вместе с ней — отчаянное желание открыться сыну и страх встретить презрение в ответ.

Найти Мону оказалось нетрудно, хотя она вышла замуж и сменила фамилию. Они пару раз встречались и занимались любовью в кустах на берегу. Торопливо и без радости. Так получилось, непонятно почему. Ведь любил-то он Лиллемур. Наверное, просто хотелось отомстить Вильхельму за Арне. Как на войне — унизить противника тем, что взять его женщину. Мальчик с пожелтевших архивных фотографий обвиняюще смотрел ему прямо в сердце. Где ты был, отец?

В ярости он стал преследовать Вильхельма. Проверил его банковскую ячейку. Увидел серебряные украшения, пачки денег и припер его к стенке. А Вильхельм, разумеется, знал от Ансельма, кто отец Арне. И знал, сколько было заплачено за молчание. Почему бы не потребовать еще? Говорят, жадному рту нет сытости, пока его земля не забьет. И они встретились в рыбацком домике, чтобы решить вопрос. Раз и навсегда. Трюгвесон думал, что Вильхельм просто потребует денег, но тот запросил большего. Пусть Трюгвесон возьмет его под защиту, чтобы можно было и дальше спокойно переплавлять готландское культурное наследие в штампованные побрякушки. И случилось то, что не должно было случиться. Один нанесенный в ярости удар — и вечная вина.

Трюгвесон удивлялся собственной методичности и бесчувствию. Наверно, его закалила многолетняя служба в полиции, в убойном отделе, где он насмотрелся всякого. Как будто он стоял рядом и смотрел, как кто-то другой умертвил Свею, как усыпляют старую собаку… Еще вот Биргитта… Что ему было делать? У него не оставалось выхода. Он же не знал, что Арне и она… Они даже вместе не жили! А если бы знал — заставило бы это его поколебаться? Прийти с повинной и сохранить ей жизнь ради Арне? Возможно. Но теперь осталась только Мона. Убрать ее — и все кончится. Вся вина падет на Хенрика Дюне. Он не так умен, чтобы придумать себе алиби. Машина этого Хенрика уже стояла у больницы, причем припаркованная с нарушением правил. Когда пресса поднимет трезвон насчет клада Вальдемара Аттердага, то потребует жертвы и скорой расправы. Он, Трюгвесон, будет держаться с журналистами открыто и вежливо, а Дюне сядет как миленький! И все. Только бы отпустил этот проклятый комок в груди…


В обеденный перерыв половина персонала разлеглась на больничном газоне. В объявлениях о найме временных сотрудников обещали больше солнечных часов, чем на материке; насчет больших зарплат ничего не говорилось. Теперь все лежали на траве и получали обещанное вознаграждение. Никто не обратил на Томми никакого внимания, видно, он староват для этих юных дам…

Трюгвесон знал, где в подвале находится раздевалка, — весной они ловили тут карманного вора. Надо просто пойти за кем-нибудь, кто откроет дверь электронной карточкой. Если выглядишь прилично и ничем не выделяешься, то обычно тебе доверяют. Может, он вообще новый врач с материка? Как такого не впустить?

Он надел белый халат и прошел в инфекционное отделение. Коридор был пуст, только из столовой для персонала слышались голоса. Он быстро ее миновал. Никто не среагировал. Он знал, что Мона лежит теперь в десятой палате, где нет отдельного выхода на улицу. Внутри оказалось темновато. Жалюзи были закрыты, только гудел кондиционер, спокойно и усыпляюще. На тумбочке у кровати стояла железная ваза с десятью красными розами. Мона лежала в постели, отвернувшись к окну. Было непонятно, спит она или нет, но дышала она спокойно и медленно. Сколько человек может прожить без кислорода? Максимум три минуты. Да, три минуты борьбы, затем она потеряет сознание. Трюгвесон посмотрел на часы над креслом. Если бы только не видеть ее лица, если только она не начнет с ним говорить, то он справится! В груди сдавило так, что он сам чуть не задохнулся. Инфаркт или просто полузадушенный плач? Размышлять было поздно. Трюгвесон достал из кармана перчатки и с трудом натянул их на потные пальцы. Мона пошевелилась в постели, плед сполз с ее ног. Трюгвесон глубоко вздохнул. Теперь…

— Эй! Что вы тут делаете?

Он не слышал, как она подошла. Женщина стояла в дверях, как ангел света! Нежеланное видение в белых одеждах. Трюгвесон метнулся к дверям и со всей силы оттолкнул ее в сторону, так что она упала. Женщина закричала, Мона закричала в палате, а из кухни ему навстречу двинулась другая женщина. Не тоненькое нежное создание, а ровня ему и той же весовой категории.

Когда через пять минут Мария Верн и Томас Хартман вбежали в отделение, то обнаружили Трюгвесона в кухне, прижатого к стене могучей санитаркой, держащей в руке бутылку из-под сидра с отбитым горлышком.

Примечания

1

Перевод со шведского Е. Чевкиной.

2

В Скагене, самом северном городе Дании, где встречаются воды Северного моря и Балтики, по мнению художников, в воздухе присутствует особый свет, привлекающий туда многочисленных пейзажистов.

3

Притворяйся, пока не получится (англ.).


home | my bookshelf | | Серебряная корона |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 6
Средний рейтинг 3.8 из 5



Оцените эту книгу