Initiatory fragment only
access is limited at the request of the right holder
Купить книгу "Горны Империи" Верещагин Олег

Book: Горны Империи



Олег Верещагин

ГОРНЫ ИМПЕРИИ

Купить книгу "Горны Империи" Верещагин Олег

Тяжёлый толчок, и вспышка у глаз,

И злая капля со лба…

Он вдруг покачнулся и медленно лёг

Средь огненной темноты.

Вперёд укатился и набок упал

Красный его барабан…

В.П.Крапивин

ОТ АВТОРА

Мне было четырнадцать лет, и я читал "Голубятню на жёлтой поляне" Крапивина.

В это время я уже и сам "писал книжки", как гордо называл это, но у меня хватало самокритичности не ставить себя в один ряд с "настоящими писателями". Крапивина же, как это ни странно, я для себя открыл только два года как (даже в «Пионере», верным подписчиком которого я был с 1 по 8 класс, я почему-то пролистывал без интереса и пропускал его повести!) и книги его мне очень и очень нравились.

"Голубятня на жёлтой поляне" была совершенно новой, выданной мне из читального зала, в котором я имел разрешение хозяйничать и брать книги на дом. В те времена я ещё не знал, что "Те, Которые Велят" — печальная реальность, что в наше время можно убивать детей… да и вообще считал, что мир устроен довольно разумно и приятно. Хотя бы потому, что было жаркое лето, и никто не мешал мне валяться на раскладушке в своём личном кильдиме и — читать, читать, читать…

Надо сказать, что в нашей компании чтение было ОЧЕНЬ распространённым занятием. Но я не только читал больше остальных — я ещё серьёзно любил думать о прочитанном. И иногда додумывался до выводов, которые заставляли моих друзей крутить пальцами у виска… или восхищённо говорить "ух ты ё!"… или просто пожимать плечами — да ну и что?

Но в тот раз — я это хорошо помню — я - наверное, впервые в жизни! — прочитал между строк.

Сейчас то самое издание (не та самая книжка, но такая же) лежит передо мной. По нему и цитирую строки, которые вдруг заставили меня напрячься — как будто в зеркале за твоей спиной что-то шевельнулось и мелькнуло лёгкой тенью…

"Яське нравилось барабанить. Нравилось придумывать всякие боевые марши. Стучишь в барабан, а за тобой будто встает армия. Качаются султаны на киверах, полощут знамена, блестят вскинутые палаши. Как в старой книжке про Бородино.

Давно уже порвался и пропал игрушечный барабан. Яська успел закончить четвертый класс, но игру свою не разлюбил. Когда в доме отключали газ и мама посылала Яську за керосином, он выбирал дорогу подлиннее, переулки попустыннее и шагал по ним, выбивая марши на донышке жестяного бидона…"

И ещё…

"Мальчишка улыбнулся беззлобно, доверчиво.

— Я так… Я слышу, кто-то каждый день барабанит. И вчера, и позавчера…

— Потому что керосина третий день в лавке нет. Вот и хожу… — насупленно объяснил Яська."

Я отложил книжку и задумался.

Как же так? Если я правильно понял, Ярослав Родин — а это именно он вспоминает про своё детство — житель БУДУЩЕГО нашей Земли. Далёкого будущего, где есть звездолёты, стерео, разные хитрые технические штуки и даже бесплатные столовые. Будущего определённо СЧАСТЛИВОГО — милиция без оружия (у наших милиционеров только-только начали появляться "макаровы"), развлечения-праздники и вообще… счастливого, в книжке это чувствовалось, а что подросший главный герой ворчит — взрослые всегда ворчат…

И всё-таки…

Я взял книжку и перечитал несколько строк.

"Когда в доме отключали газ и мама посылала Яську за керосином… Потому что керосина третий день в лавке нет…"

Странно. Я толком не знал, как выглядит керосин и не понимал зачем отключать газ. А в этом будущем, похоже, такие штуки — обычная вещь.

Именно перечитывая эти строки, я вдруг — как озарение! — понял: ЗА СТРОКАМИ ЛЮБОЙ ХОРОШЕЙ КНИЖКИ МОЖЕТ СТОЯТЬ — НЕТ, ДВИГАТЬСЯ! — КАКАЯ-ТО ВТОРАЯ ЖИЗНЬ. Может быть — даже независимо от автора. Как же добилось человечество этого счастливого будущего? Что оно оставило В ПРОШЛОМ, если главный герой ещё помнит время, когда нужен был керосин и выключали газ?

Мне стало как-то не по себе. Я был умным и развитым парнишкой и вполне мог составить логическую цепочку…

Вот он — МОЙ мир. У нас нет бесплатного хлеба и мы не летаем на другие планеты. Но у нас не отключают газ и нам не нужен керосин.

Раз.

Вот — мир БУДУЩЕГО. В нём есть всё, что душе угодно. Коммунизм, как я его представлял.

Два.

Но — ВНИМАНИЕ! — где-то МЕЖДУ этими мирами лежит промежуток времени, когда СНОВА керосин (как в войну) и человечество экономило газ.

Три.

А о чём ещё НЕ НАПИСАЛ Крапивин, осторожно подумал я. Может быть, не было никакого "постоянного движения вперёд, к счастливому будущему"? Может быть, был какой-то обрыв, овраг, яма — из которой человечество выкарабкалось, поумнев?

Помнится, тогда я так ни до чего не додумался. Смутные мысли так и остались смутными мыслями…

…Когда два года назад я начал переделывать роман "Мир вашему дому!" (а я признаюсь, что я его не ПИСАЛ, а именно ПЕРЕДЕЛЫВАЛ — из несколько иной книги о несколько других людях), а затем — полгода назад — отсканировал машинописные листы и выложил рукопись на своей страничке в Интернете, то по завершении работы наполучал кучу оплеух от Интернет-читателей. Судя по статистике, роман пользовался большой популярностью (простите мне нескромность), но от критики это его не избавило.

Несколько (всего двое или трое) человек откровенно и тупо злобствовало, раздражённые тем, что я посмел живописать тоталитарный мир и осмелился назвать его «счастливым», да ещё и СДЕЛАТЬ его таковым. Я не о них.

Я так же и не о тех людях, которые прислали мне многочисленные толковые замечания — то-то я пропустил, то-то не учёл, а того-то быть не может В ПРИНЦИПЕ. Этим критикам моя искренняя благодарность, но и только.

Однако, были люди, указывавшие именно на то, что я — четырнадцатилетний — увидел интуитивно в той книге Крапивина. Тогда я ещё не знал, что это называется «лакуна». А сейчас — вот уже как лет пятнадцать — знаю.

В самом деле — роман оказался полон таких лакун. На мой взгляд, он от этого не проиграл (как не проиграли, скажем, книги Ефремова от того, что он не описал подробно путь становления коммунистического общества прежде чем засесть за "Туманность Андромеды"), но вот что поле для деятельности и размышлений осталось огромное — это точно.

Поэтому примерно год назад я набросал целую кучу отрывков к новому — тогда ещё безымянному — роману, который должен был стать как бы предысторией "Мир вашему дому!" и пояснить хотя бы вкратце, что откуда растёт и как всё было "на пути к светлому тоталитарному будущему" из "похабного либерал-демократского настоящего". Потом, как у меня бывает в семи случаях из десяти, запал прошёл, начатый роман переместился сперва в папку «отложенные», потом и вовсе в папку "на сюжетное растаскиванье"… Ну а потом случилась Интернет-публикация и вышеупомянутая критика. Всё это наложилось на пополнение моей фотоколлекции большой серией «пионерских» и «гитлерюгендовских» фоток — и вот как-то, рассматривая счастливые и гордые лица русских и немецких мальчишек и девчонок, я понял, что книгу всё-таки НАДО писать.

Я сел. И стал писать…

…А теперь — и впрямь немного "от автора". Чтобы с самого начала не оставалось неясностей.

Я действительно считаю, что:

а.) капитализм с любым «лицом» нежизнеспособен как экономический и социальный строй;

б.) не умея на самом деле развивать общество, нынешняя политико-финансовая элита завела человечество в тупик, где изо всех сил старается остаться, с пеной на губах убеждая людей, что этот тупик — и есть их родной дом;

в.) выход из этого тупика терапевтическим путём невозможен — увы, нас может спасти только путь хирургического вмешательства без наркоза, так как наркоз больному давать нельзя;

г.) человечеству были даны два шанса: Третий Рейх и СССР. Но первый предусматривал будущее для германцев и только для них, а второй был сознательно погублен — изнутри и снаружи страны! — теми, кто страшился размаха замыслов строителей будущего для всех;

д.) или наше будущее окажется похожим на описанное мною в книге — или мы рискуем остаться без будущего вообще. Так пугающего многих мира «Матрицы» не будет, а будет просто полное вырождение — скачком, за каких-то три-четыре поколения — и пустая планета, скорее уж как в финале печального фильма "Искусственный разум";

е.) спасти нас может лишь героическое мировоззрение и полный отказ от демократии как таковой и "опыта мирового развития". Вокруг нас — НЕ НАШ мир. Жить в нём мы не сможем. МЫ В НЁМ УЖЕ НЕ ЖИВЁМ.

* * *

КРИТИКАМ:

Да, перед вами смесь сценариев фильмов «Председатель», "Гитлерюнге Кверкс", "Красный галстук" и "Люди на мосту" с книгами "Каникулы Вершинина-младшего" и "Бей, барабан!". Ну и что? Не нравится — не читайте.

Да, я люблю барабаны и горны. ОНИ РЕДКО ФАЛЬШИВЯТ.


Автор.

ЧТО БЫЛО.

Ядерная война… — х годов ХХI века фактически уничтожила земную цивилизацию, изменив не только природу и погоду, но во многом и саму географию Земли. Все прежние силы — государства, церкви, корпорации, преступные синдикаты — исчезли. Под покровом атомной зимы воцарился мрачный холодный хаос, в котором остатки людей, не выкошенные радиацией, болезнями, голодом, сцепились в бесконечных междуусобных войнах, больше похожих то ли на феодальные схватки, то ли на стычки бандитских группировок. Наступили времена Безвременья…

В этих условиях центрами притяжения тех, кто не поддался всеобщему одичанию, стали две организации: контролировавшая значительную часть Сибири и Севера бывшей России славянская «РА» и действовавшая на берегах Гудзонова Залива англосаксонская «Фирд». Тоталитарные и глубоко военизированные, они начали «умиротворение» окружающих земель, действуя во имя благой цели возрождения цивилизации с не меньшей жестокостью, чем их противники — банды людоедов и работорговцев. Серые Войны — так позднее назвали историки этот период в развитии Земли из-за того, что ожесточённые бои шли в мире, скрытом пологами бушующих туч. Во главе обоих организаций стояли кланы (или классы) воинского дворянства, возродившегося на благодатной почве бесконечного конфликта.

Это продолжалось несколько десятков лет.

Ушла в прошлое зима. Снова светило солнце. Земля с трудом возрождалась из пепла. Но это было уже совершенно новое общество. После долгих лет битв Планета оказалась полюбовно поделена между двумя этносами, к которым присоединились остатки некоторых существовавших ранее других наций (большинство их погибло). Русская и Англо-Саксонская Империи, сотрудничая и соперничая, сумели построить мир, в котором при минимуме законов и очень суровом управлении люди обладали огромным чувством собственного достоинства и действительно доверяли своим властям, где в конце концов за счёт нравственного и физического совершенствования и воспитания человека были побеждены болезни, голод, преступность, эгоизм и многое другое — именно то, что и привело к краху предыдущей цивилизации. Отброшены были догмы демократии, причинившие человечеству так много бед. Две расы воинов и тружеников решительно вышли в космос и раздвинули границы обитаемого мира человека до пределов Солнечной Системы, освоив практически все мало-мальски пригодные для жизни планеты.

На довольно долго время порыв экспансии был погашен отсутствием средств передвижения, которые могли бы позволить людям достичь звёзд. Человечество обустраивало свой новый мир. Но вызов, брошенный Вселенной, не умолкал…

Выдержка из предисловия к научно-популярной

электронной книге для детей

П.С. Охтина "Первая Галактическая Война".

Издание 40 года Реконкисты.

Земля. Русская Империя.

Великий Новгород.



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Страна Семи Рек


Глава 1

СНЕГ НАД ПЕТРОГРАДОМ

Всю ночь над городом валил снег.

Он падал с хмурого низкого неба медленно, в полном безветрии, плавно, но в то же время увесисто опускаясь на крыши, улицы, летнюю зелень и тротуары. На фонарных колпаках выросли белые папахи. Отовсюду капало — немолчными длинными струйками — в дренажных желобах сперва журчали, а потом начали взрёвывать и бурлить потоки, но снег словно не желал верить в своё бессилие и упорно падал, падал, падал…

Снег разбудил Дениса почти в три. Мальчишка спал, как обычно, с открытым окном и долго не желал просыпаться, хотя на подоконнике и вырос уже целый сугроб, часть которого в конце концов обвалилась на голову Дениса. Во сне на него рухнула лавина в горах; мальчишка проснулся со сдавленным воплем и сел.

В небольшой комнате царил загадочный «снеговой» полусвет. Предметы казались то излишне чёткими, то наоборот — теряли свои очертания. Плакат над кроватью обрёл реальную глубину и выглядел окном в увлекательный нездешний мир. Но снег, таявший на полу, подушке и подоконнике, быстро вернул Дениса к реальности.

— Ой ч-ч-чёрт… — процедил он, откидывая простыню и садясь. Сгрёб ладонью мокрые комья с

подушки, выкинул в окно, перевернул подушку и, подумав, встал. Скинул снег с подоконника и, опершись о него локтем, начал смотреть на улицу, приобрётшую не менее загадочный вид, чем плакат.

Вообще-то вчера, когда город с полудня прихлопнула тяжёлая непроницаемая духота, а небо задёрнулось сизыми тучами, уже было ясно, что случится нечто подобное. Снега летом не выпадало уже года три, не меньше. В детстве — Денис помнил это, хотя и смутно — такое было почти каждый год по несколько раз. И солнце то и дело пряталось за тучи — иногда на несколько месяцев. А как-то раз солнца не было целый год… Денису тогда было просто тоскливо, а многие взрослые ходили прямо пришибленные и то и дело смотрели на небо почти с ужасом. Денис сам видел, как на углу Невского стоял и плакал генерал имперской авиации. Просто смотрел в небо и шептал: "Опять, опять, опять… нет, не надо, не надо…" — а по щекам прямо текло… Денис тогда поспешил скорее уйти, убежать. Невыносимо и страшно было это видеть даже такому мелкому и несоображалистому сопляку, каким он тогда был.

Дед, к которому Денис часто ездил, рассказывал, что первый раз увидел солнце, когда ему было десять лет. Увидел и заплакал тогда — тоже впервые. Не от страха или там чего-то, а почему-

то очень стало больно в груди. Не физически больно, а… просто больно. И взрослые плакали, но от радости… Это было ещё в Безвременье, даже до Серых Войн. Тогда во всём Петрограде жило не больше десяти тысяч человек. Не то что сейчас — почти триста тысяч! Больше только в Великом Новгороде, да и то ненамного…

Денис иногда пытался представить себе этих людей всех сразу. И не мог, но каждый раз захватывало дух от грандиозности этой картины. Как на праздничных демонстрациях, когда видишь, как идут колонны, а ещё лучше — сам шагаешь в них и ощущаешь себя… Снова не получалось — но уже сказать, как ощущаешь. Или когда его принимали в пионеры — запели фанфары, внутри что-то оборвалось, но не больно, а сладко и жутко. Свой (и чужой) звонкий высокий голос: "Я, Денис Третьяков, вступая в ряды пионеров Империи…"

Снег падал. Но сейчас это было не страшно. Потому что — Денис знал — утром снова будет лето. Что погода налаживается. Потихоньку, но налаживается. Утихают чудовищные штормы, из-за которых надводное океанское сообщение было почти невозможным. Отступает к северу ледяная болотистая тундра, а на её месте встают леса (и люди им помогают…). Всё реже приходят с юга ураганы. В кинотеатре «Солярис» за два квартала от дома, куда Денис обожал ходить, перед фильмами часто показывали в журналах, как работают метеорологи, лесничие — иногда эти журналы смотреть было интереснее, чем сами фильмы. Даже если фильмы были про космос, войну или про Безвременье.

Хотя… Мальчишка оглянулся на плакат. На фоне дороги между мрачных развалин под угловатой надписью:


ЛЮДИ ДОЛГОЙ ЗИМЫ

стояли плечом к плечу два человека, два молодых парня — с оружием, в старой полувоенной форме. Это были офицер РА по прозвищу Генерал и казачий хорунжий Лёвка. Лёвка сначала был просто бандит, пока не познакомился с Генералом, которого сперва хотел даже убить. И они стали вместе сражаться за будущее — освобождать рабов, истреблять бандитов и людоедов, собирать людей, готовых тоже биться за справедливость… Когда в конце фильма Генерал сам подорвал себя с фугасом, спасая беженцев, захваченных бандой, в зале стояла такая тишина, что аж звенело. А Денис только потом с трудом разжал кулаки. А как сжал — и не заметил… И как было здорово, когда Лёвка с остальными бойцами привёл беженцев в какую-то долину — и оказалось, что там уже наша власть, что всё не так безнадёжно, как иногда казалось на заснеженных мёртвых равнинах, когда звучала негромкая и страшная песня про то, что никаких на небе звёзд нет, что это просто миллион дыр… Но потом — в момент гибели Генерала — песня вдруг менялась. И звучали слова, что "там, далёко, за стеной тьмы — несказанной красоты сад, где и встретимся с тобой мы, если вдруг не попадём в ад…" Эти слова были полны упрямой надеждой.

Конечно, смешно было бы даже думать, что тринадцатилетний пионер Денис Третьяков верит в бога. Но он знал, что в те далёкие и страшные времена многие ещё верили, и верили крепко. И так же крепко верил, что, будь на самом деле разные там рай и ад — Генерал, конечно, попал прямиком в рай. Туда, в "несказанной красоты сад". И это было справедливо. Так справедливо, что сжималось горло. Как-то раз Денис рассказал об этих своих мыслях Войко, своему лучшему другу. Они были на рыбалке, у вечернего костра, когда говорится легко. И Войко, подумав, сказал: "Да, я тоже так думаю…"

С таким фильмом ничего не сравнится, это точно! Даже кино про космос. И ведь это правда, настоящая правда, так было… Там в начале и было написано, что фильм основан на реальных событиях.

Хотя космос — тоже страшно интересно. В классе Дениса учились двое мальчишек, родившихся на Марсе, в Краснограде, и ещё один, который совсем недавно перебрался с родителями с лун Юпитера, почти совсем ещё не освоенных. А Кобрин, Пауэлл, Артамонов, Пащенко?!(1.) Да такими фамилиями любой мальчишка (и многие из девчонок!) будут сыпать час и не запнутся, и не повторятся! Раньше Денис хотел стать лётчиком — именно потому, что это первый шаг на пути в космофлот, что в военный, что в гражданский, что в исследовательский! Да, хотел стать лётчиком, хотел. До одного разговора с отцом…


1. Мирослав Александрович Кобрин в конце Серых Войн стал первым человеком, высадившимся на Луну на корабле «Прыжок». Джефри Рэнсом Пауэлл во 2-м году Реконкисты командовал кораблём Англосаксонской Империи «Воден», высадившим на Марс первых людей. Олег Сергеевич Артамонов в 7-м году Реконкисты командовал кораблём «Святогор», высадившим первых людей на Венеру; экспедиция трагически погибла при взлёте. Экипаж Юрия Тимофеевича Пащенко в 11-м году Реконкисты за пять месяцев совершил облёт Солнечной Системы на первом фотонном корабле "Хиус".


Раньше Денис часто огорчался, что его отец не дворянин. Не потому, что это дало бы что-то ему лично (не жить дома — это что, хорошо?! А ведь дети дворян все воспитываются в интернатах), а именно за отца. Но потом однажды он увидел, как эти самые дворяне — и не один, а несколько! — внимательно слушали его отца, кивали, а потом каждый пожал штабс-капитану ОБХСС руку.

ОБХСС. Денис рассеянно улыбнулся в окно. Он долго не знал, что означает эта аббревиатура. И строил самые разные предположения. Конечно, самые таинственные, вроде Организация Борцов Хитрого Союза Спасения. (Очень мешала «неудобная» буква "Х"). Самыми удачными вариантами он делился с одноклассниками и не раз дрался, отстаивая свою правоту. А как же иначе? Таинственная ОБХСС отца подчинялась МВД, а это — Денис знал точно — Министерство Внутренних Дел. Там же, где милиция и КГБ (2.)!


2. В указанный период Русская Империя имела следующие спецслужбы:

— Военное Министерство — разведка ОВИ (Отдел Внешней Информации) и контрразведка ОВБ (Отдел Внутренней

Безопасности);

— Министерство Внутренних Дел — внутренняя служба безопасности КГБ (Комитет Государственной Безопасности),

экономическая служба безопасности ОБХСС (Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности) и службу безопасности колоний и поселений вне пределов Земли ОКБ (Отдел Колониальной Безопасности);

— Министерство Иностранных Дел — разведка ДРУ (Дипломатическое Разведывательное Управление);

— Собственная Его Императорского Величества Канцелярия — личная служба Императора ООСЕИВК (Особый Отдел

Собственной Его Императорского Величества Канцелярии)

Координировал действия всех этих спецслужб (за исключением, как это ни смешно, ООСЕИВК) Второй Секретарь СЕИВК.


Но вот три года назад (как раз когда Денис познакомился с Войко) отец, узнав об этом, не стал смеяться, а почти час говорил с сыном. Оказалось, что отец не ловит англосаксонских или там бандитских шпионов. А ОБХСС — это Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности. Но это не просто важная работа — это очень важная работа. Потому что есть (в это Денис так тогда и не поверил до конца) люди, иногда не рядовые люди, которым не нравится, что в Империи недра, леса, вода, воздух, большие заводы, школы принадлежат всем. Народу. То есть — они хотят, чтобы было как тогда, до Третьей мировой и из-за чего она и началась, если подумать: им — всё, остальным — ничего. Власти у них нет. Они не могут всё это отнять. Для этого как раз и есть КГБ, например. Но они могут воровать. Не в карман залезть, как в исторической книжке, а воровать много и не у людей, а у страны — сразу у всех и помногу. Воспользоваться наворованным они тоже толком не могут, их сразу арестуют. Но всё равно воруют и иногда убегают на границу или даже в экваториальную зону, где ещё есть бандитские «государства». Вот с ними отец и воюет. И ОБХСС боятся все, кто нечестный. Потому что вот шпионы англосаксов, например — они враги, но они честные враги, они хотят принести пользу своим. А тех, с кем борется Борис Игоревич, даже людьми-то назвать трудно. Многие из них и есть сумасшедшие. От жадности.

Денис тогда долго размышлял над сказанным. Нет, он понял, как важна работа отца. Но думал о тех людях, с которыми воюет отец. Какие-то они и правда странные. Зачем тебе вещь, которую даже показать никому не можешь? И вообще — это ведь так здорово: делиться! Когда у тебя что-то есть, чего нет у других — это приятно. Но когда ты можешь сделать, чтобы это было и у других — это… Денис не мог тогда найти слово, но твёрдо знал: это здорово. И ещё. Как можно хотеть, чтобы лес или вода были у кого-то одного?! Даже смешно. А остальным что — не пить, в лес не ходить или правда покупать всё это? Ведь даже Император не может сказать про землю: она моя. Потому что она — всех. И его, Дениса, тоже. А как иначе-то?!

В его сознании не укладывалось, что могут быть люди — не в истории, а сейчас! — которые этого не понимают. А раз понимают, но всё равно хотят по-другому — значит, они и правда сумасшедшие.

Именно тогда он расхотел быть лётчиком. Потому что смутно ощутил, что есть вещи, с которыми нужно бороться немедленно и беспощадно.

Иначе — не будет космоса ни для кого. И получится, что правда никаких на небе звёзд нет…

…Снег шёл и шёл. Денис замер у окна, бездумно следя за падением больших медленных хлопьев. Красиво. Он не боялся снега, как многие из старших. Просто — красиво, и всё тут.

За воротами плавно скользнули лучи фар, послышалось урчание мотора. Денис насторожился — он мог поклясться, что это был отцовский служебный «волк»… точно! Угловатый силуэт легковушки проплыл за оградой и остановился около калитки. Хлопнула дверца, отец что-то сказал — и через несколько секунд уже входил во двор по заснеженной дорожке.

А Денис был уверен, что отец давно дома и спит.

Борис Игоревич шёл неспешно, чуть покачивая так не идущим к его форме возмутительно гражданским портфелем. Портфель злил Дениса. В школу даже первоклашки бегали с ранцами — копиями армейских рюкзаков или рейдовых рюкзаков космической разведки. Конечно, отец не будет ходить с рюкзаком. Но мог бы хотя бы взять "дипломат".

Правда когда-то именно с этим портфелем дед вошёл в бандитский штаб на берегу Московского моря и сказал: "Складывайте оружие, тут десять килограмм тротила — и палец у меня на кнопке."

И штаб последней в Центральной России бандитской армии сдался одному-единственному «витязю» с портфелем, в котором был речной песок. Так что отец, может, и прав…

Отец на ходу снял фуражку. Посмотрел в небо. И, опуская взгляд, увидел сына, глядящего на него из окна.

— Ну и как это понимать? — негромко осведомился Борис Игоревич, подходя ближе. Денис пожал плечами и спросил:

— Ты где был?

— Мать спит? — штабс-капитан Третьяков оперся локтем о подоконник небольшого окна.

— Все спят. Весь город спит. Один мой отец где-то…

— Я не где-то, — возразил Борис Игоревич. — Ну-к…

Повинуясь его жесту, Денис чуть отступил в сторону — и отец ловким движением проник в окно. Выпрямился и закрыл его, не глядя. Денис покачал головой:

— Ну и ну.

— То-то и оно, — Третьяков-старший поставил портфель на пол и увенчал его фуражкой. Расстегнул китель и подмигнул сыну: — Снег над всем северо-западом.

И какое-то предчувствие шевельнулось в Денисе. Не то чтобы нехорошее, недоброе. Нет. Но отчётливое предчувствие перемен — не просто перемен, а перемен абсолютных.

— Что случилось, па? — тихо спросил он, садясь на кровать.

— Сейчас поговорим, — рассеянно ответил Борис Игоревич. — Раз уж ты не спишь, то чего утра-то ждать?. Как думаешь, маму будить?

— Что случилось? — повторил Денис. — Па, ну не тяни пожалуйста.

— Ну что ж, — штабс-капитан Третьяков сел на кровать рядом с сыном. — Поговорим.

Глава 2

КОМАНДИРОВКА В ПРОШЛОЕ

Нельзя сказать, что отец заговорил сразу. Он довольно долго просто сидел, думая о чём-то своём — и, похоже, то ли сложном, то ли неприятном. Денис тоже молчал. Предчувствие перемен нарастало и становилось непереносимым, как физический позыв, но он молчал. Ждал. Отец должен был заговорить, как обещал.

Штабс-капитан ОБХСС Третьяков повернулся к сыну и посмотрел ему в глаза:

— Сын, ты слышал, что такое Семиреченская республика?

Денис на секунду задумался — и перед глазами словно сама собой встала карта из учебника

географии:

— Семиреченская республика? — переспросил он. — Ну, это такое государство у западных

берегов моря Балхаш. Между Балхашем и хребтом Голодный. Главный город — Верный. Три четверти территории — субтропический лес. Миллиона три населения, кажется. Ну… — он ещё честно подумал и пожал плечами: — Всё, больше ничего не знаю… У нас политическая география только на будущий год начнётся.

— Четыре, — дополнил Борис Игоревич. — Четыре миллиона населения, и ещё ты забыл добавить,

что оно возникло в самом конце Безвременья и в период Серых Войн было нашим союзником. Раньше такие государства были полезны. Как крепостная стена… Их было штук десять — Желтороссия, Крымское княжество… ну, ты учил. Но сейчас многое изменилось. Осталось всего несколько; Семиречье — одно из них. Начать с того, что туда свалила всякая шушера, которую здесь прижали. От обычных жуликов до рыбки покрупнее. Мы, соответственно, постепенно присоединяем эти земли. Но стараемся делать это осторожно. Всё-таки там живут наши сородичи, пусть и немного с другими взглядами на мир, — Борис Игоревич над чем-то задумался и тяжело вздохнул. — Вот и с Семиречьем та же история. Живут те же самые русские. А в головах… В общей сложности в Семиречье насчитывается восемь партий. На мой взгляд — это на восемь больше, чем нужно. Далее. В этих партиях состоит около пяти миллионов человек…

— Погоди, — Денис захлопал глазами. — Как — пяти? Ты же говорил, что там всего четыре…

— Ну, это, сын, и есть одна из главных загадок демократии, — невозмутимо ответил Борис

Игоревич. — Это ещё не всё. На последних выборах эти партии в сумме набрали пятьсот шестьдесят процентов голосов избирателей, что составило порядка семи миллионов голосов…

Денис ошалело помотал головой. Отец засмеялся:

— Что, дикая арифметика? То-то… Идём дальше. Три партии из восьми к нам настроены

абсолютно враждебно…

— Па, но там же тоже русские! — возмутился Денис.

— Во-первых — не только. Там есть восемь автономных немецких деревень, но немцы политикой

не занимаются. А во-вторых — а ты что думаешь? Есть русские и есть русские. И кое-какие русские не очень-то хотят, чтобы там наступила наша власть. Потому что тогда очень многое уплывёт в руки государства, а значит — всей нации. Добывающие комбинаты, например. И ещё до фига всега, как вы выражаетесь.



Денис распахнул глаза так, что они стали вдвое больше:

— Там частная собственность на природные ресурсы?!

— Молодец, — похвалил Борис Игоревич, — хорошо знаешь историю. Самая настоящая частная

собственность. Как в учебнике.

Денис молча открывал и закрывал рот, пытаясь осмыслить сказанное. Партии, выборы правительства, частная собственность на полезные ископаемые — всё это было действительно как будто из истории, из времён до Безвременья. Как из смешной и нелепой сказки. Может, там и капиталисты есть?! Настоящие… Но спрашивать об этом было как-то даже неудобно. Да и стыдно — получалось, что он никогда не задумывался о том, что рядом существует совершенно другой мир! Отец же продолжал:

— И есть там, конечно, РА. Но наших «витязей» мало. И всё-таки за прошлый год из них

убили двадцать семь человек. Это радует. А почему радует? — Борис Игоревич испытующе посмотрел на сына.

— Значит — боятся… — медленно сказал Денис. — Да?

— Да, — удовлетворённо кивнул отец. — Боятся, потому что знают: их проигрыш

неизбежен. А смириться с этим не могут — жадность мешает. И пугающая мысль, что потеряют то, что имеют сейчас.

Денис сел удобнее. Поставил подбородок на кулаки. И спросил:

— Так. Ладно. А к чему вообще этот разговор? — хотя уже, кажется, начал догадываться

— к чему. И очень не хотел, чтобы его догадка сбылась, оказалась верной…

— А к тому, — Борис Игоревич обнял Дениса за плечи, — что ближайшие два года как

минимум мы все трое проведём именно в Семиречье.

Денис поперхнулся воздухом.

Он угадал.

Отец и раньше ездил в командировки, в том числе — довольно длительные и явно небезопасные. Но такое… И Денис задал первый вопрос, который пришёл ему в голову, чтобы успеть собраться с духом для дальнейшего разговора:

— Ну а ты что там собираешься делать? ОБХСС — это же не спецслужба…

— Да понимаешь… — отец довольно долго смотрел в окно, потом покривился: — Семь

месяцев назад президентом Семиречья стал наш человек. Он собирается издать указ о национализации добывающей промышленности. Реакция местных воротил предсказуема. А своя налоговая полиция в Семиречье во-первых очень слабая, а во-вторых — довольно продажная. Тебе это, конечно, трудно представить… но вот такая командировка в прошлое…

Он ещё что-то говорил. Но у Дениса уже появился — а точнее, оформился — второй вопрос, и вопрос этот был тяжёлым. Таким тяжёлым, что глаза защипало, как ни смешно это звучит и выглядит по отношению к тринадцатилетнему пионеру.

— А как же Войко? — спросил Денис, перебив отца. — Па-а?

Борис Игоревич замолчал. И молчал довольно долго. Денис глотал эти дурацкие неожиданные слёзы и ждал.

— Да, — отец вздохнул. — Войко… Я понимаю.

Денис промолчал сперва. Казалось бы — что на это было сказать?.. Но потом молчание прорвалось:

— Па… — выдохнул Денис. — Но друг — это же не просто слово…

— Мы уезжаем через три дня, — ответил Борис Игоревич. — И тут ничего не поделать. Но с Войко вы успеете попрощаться по-настоящему.

Меньше всего Денису хотелось прощаться. Потому что его слова "друг — это же не просто слово" — тоже не были просто словами.

Он не очень-то любил бросаться словами, Денис Третьяков. И от этого сейчас было только хуже. И, чтобы как-то справиться с собой, он встал и сказал, глядя в окно:

— Па, я пойду в отряд. Может, Войко там. Я хочу… поскорее.

— Иди, — негромко ответил отец и тоже поднялся. — А я немного посплю.

* * *

Пятая городская школа, в которой учился Денис, располагалась в трёх кварталах от дома Третьяковых. Сунув руки в карманы форменной куртки, мальчишка медленно шагал по улице, слушая, как хлюпают под ногами лужи стремительно тающего снега. Поднялся тёплый ветер с Ладожского залива, и высокие сосны размахивали кронами в покрытом стремительно уносящимися на север клочковатыми облаками ночном небе.

Сосны по рассказам вымахали за несколько лет. Ещё полвека назад тут, на месте этих кварталов, был настоящий лес, выросший в годы Безвременья и поглотивший руины. Когда людей стало больше и они принялись вновь расселяться по городу, то лес не стали рубить совсем, а лишь проложили в нём просеки, превратившиеся в улицы — такие, как Бассейная, родная улица Дениса. Он раньше часто думал — почему Бассейная? Даже узнать пытался, но узнал лишь, что так улица называлась век назад, до войны. Почему?

Редкие дежурные фонари горели цепочкой посреди проезжей части. Город был пустынен и спал, только далеко-далеко, над Парголовским лунадромом, стояло вечное синеватое зарево. Денис прошагал мимо «Соляриса» — и остановился. Отсюда было видно его школу и чудовищное колесо ветряка-генератора, неутомимо вращающееся над нею. Ветроэнергетика была широко распространена на Земле, но не слишком надёжна из-за непредсказуемости вихрей — поэтому везде вместе с ветряками стояли мощные аккумуляторы. Ну и, конечно, все очень надеялись на космическую разведку и на учёных — первые неустанно искали по всей системе трансураниты, вторые — так же неустанно изыскивали новые способы сделать более компактными и доступными пока что очень громоздкие генераторы искусственного вихря. Денис не раз представлял себе, как это будет — электростанция в каждом доме…

Но не сейчас. Мальчишка ссутулился. И необычайно тяжёлым шагом, медленно, пошёл к школе. Пока я иду, думал он, Войко ничего не знает. Он думает, что у нас впереди — много-много дней. Ну и пусть — пока буду знать о плохом только я. Пока иду… пока иду…

Он протянул руку и повёл пальцами по начавшейся школьной ограде — живой изгороди из можжевельника, за которой ухаживали всей школой, у каждого класса был свой участок. Ободрал пальцы и, неожиданно улыбнувшись, вспомнил, как познакомился с Войко.

Вон там, наискось от школьных ворот, есть магазинчик "Находка".

Этот магазинчик Денис знал хорошо с первого класса. Тут торговали всякой всячиной, которую находили в ещё заброшенных кварталах и вообще в окрестностях города. Принимали всё, кроме исправного оружия, взрывчатки и всего такого. Магазин был непритязательный — так, длинное помещение, столы поперёк, а на них небрежно лежали вороха чего угодно с наклеенными ценниками. Цены были смешные; кроме того, хозяин магазинчика почти никогда не был против, если мальчишки не покупали, а меняли. Денис с друзьями не чурался обшарить окрестности, чтобы совершить мену — и даже когда многие из них стали пионерами, то не оставляли промысла. Да и, если честно, не ради покупки-размена они этим занимались. Просто… просто это было интересно: копаться где-то, поднять своими руками вещь, которая… в общем, кто делал, тот поймёт. Правда, бывало, находили такие вещи, что от поисковиков оставались куски по округе. Мальчишки обмирали, родители сатанели, власти и общественность усиливали контроль… но только на время. Желание ощутить дыхание тайны прошлого оказывалось сильнее «мер» и собственного страха.

У Дениса дома стоял проигрыватель для найденных или выменянных лазерных дисков — почти таких же, как современные у отца на работе, только больше. Вот только слушать или смотреть их удавалось нечасто. Свет с центральной электростанции в жилые дома давали централизованно пока только с семи утра до четырёх вечера…

…Он остановился в воротах школы, глядя, как развевается на флагштоке чёрно-жёлто-белый флаг Империи — знак того, что в школе есть люди. И среди них Войко.

Магазинчик «Находка». Да, с него всё и началось… Точнее…

Глава 3

НЕ ПРОСТО СЛОВО

Ни один нормальный мальчишка не может дожить до десяти лет без друзей. Это совершенно противоестественно, да и просто невозможно. Денис Третьяков не был исключением. Он вполне искренне считал, что у него "друзей — полный класс". Ещё друзья были везде, куда Денис приезжал хотя бы на неделю. В "Блокноте пионера" на специально отведённых страницах были записаны полтора десятка адресов мальчишек из Владивостока, Магадана, Варшау, Тегерана и ещё чёрт-те-откуда — следы летнего пребывания в «Орлёнке», "Таёжном" и "Киваче".

Но встретив Войко, Денис понял, что немного ошибался.

Можно знать человека с рождения и даже искренне считать его своим другом — но не испытывать особых сожалений, если он, например, уезжает на лето или даже переезжает в другой го-род. А можно узнать человека три года назад — и ощущать его даже недолгое отсутствие, как отсутствие воздуха.

Так было у Войко и Дениса. Практически всё время мальчишки проводили вместе. Денис не мог сказать о Войко, но сам он буквально обомлевал при мысли, что мог не познакомиться с сербом — трудно было представить, как бы он тогда вообще жил?! Конечно, эту дружбу то и дело омрачали споры, ссоры, а то и драки по самым разным поводам (если Войко не удавалось навалять Денису сразу, с ходу, то победителем как правило оказывался именно Денис), но поссориться по-настоящему им не удалось ни разу. Кстати, курить Войко всё-таки бросил, когда они с Денисом вступили в пионеры. Как-то так получалось, что совпали их интересы, желания, взгляды на жизнь и своё место в ней… По мнению обоих девчонки "не стоили внимания", а что до места в жизни — ни тот, ни другой не сомневались, что займут хотя бы по паре строчек в учебниках истории.

Ну и конечно, не подвергалось сомнению, что расставаться им не придётся.

До сегодняшней ночи.

А тогда — три года назад — было утро…

* * *

…С Войко Денис познакомился три года назад, когда ещё не был пионером. И произошло это при весьма приключенческих обстоятельствах, связанных именно с самовольными поисками-раскопками, которые Денис учинил на восточной окраине Петрограда, среди руин Кольцевой Зоны…

…В самом начале Третьей мировой враг хотел бомбить Санкт-Петербург — так тогда назывался Петроград. Но наши лётчики отбили атаку. И тогда по городу выпустили ракеты.

Не все долетели. Но одна боеголовка упала именно сюда. И в какую-то минуту разом сгорели больше миллиона человек… Так и появились эти развалины, к которым ещё только-только подбирались даже не строители — команды очистки, потому что в руинах было наверняка много такого, что лучше сначала вытащить и отвезти подальше. Рук не хватало.

Именно поэтому мальчишки обожали бывать среди развалин, про которые ходили самые разные слухи. Говорили, что тут можно увидеть кусочки тогдашней жизни — какой она была до той войны. Но это было просто интересно. А были слухи жуткие. Что погибшие там люди ходят, например. Глупости, конечно… когда слушаешь это на школьном подоконнике. А когда пробираешься среди этих самых руин, то порой накатывает такое…

Поэтому Денис предпочитал бывать там с приятелями. Когда все вместе — то как-то спокойнее. Говорили, что кое-кто — из самых отчаянных — рисковал в Кольцевой ночевать. Денис не очень-то верил. И вышло так, что в тот день пошёл на поиск один.

Планы Кольцевой Зоны если и имелись, то во всяком случае не у десятилетнего мальчишки. А старые планы города не годились. Он привычно обошёл вдоль Невы кордоны и оказался в царстве развалин и перепутанных улиц-переулков, полагаясь лишь на своё чутьё. Впрочем, Денис не очень боялся. Потому что понимал: как ни крути, а те сотни тысяч давно погибли. Да и не осталось от них ничего, даже костей… Вот это было грустно — не страх, а грусть ощущалась. Как будто вся их боль насквозь пропитала развалины и застыла в них навсегда. Денис, может, даже повернул бы. Но совершенно неожиданно проехали несколько грузовиков с весёлыми парнями и девчонками, они рассыпались, попрыгав наземь, среди развалин и принялись, перекликаясь, за разборку. От этой картины стало поспокойнее. Но встречаться с ними в планы мальчишки не входило — и он уже повеселее полез дальше.

Вскоре кончилась та территория, которую он более-менее знал. За площадью, окаймлённой развалинами, с остатком какого-то памятника в середине, виднелись деревья — то ли сквер был и уцелел, то ли позже проросли. Прямо из-под стены одного из домов пробивался ручеёк. Вода в нём была холодной и чистой, Денис напился и наполнил прихваченную с собой фляжку. На стене виднелась табличка с предупреждением об опасности обстрела. Такие таблички были даже не с Третьей, а со смутной Второй мировой, почти сказочной, когда воевали русские и немцы — непонятно даже, из-за чего. Из-за сквера доносился мерный шум — там начинался Невский пролив, протока в Ладожский залив Балтики.

Там Денис ещё никогда не был и, посидев минутку у ручья, решительно направился через сквер.

Решительность была вознаграждена почти тут же. За крайними деревьями Денис буквально наткнулся на самолёт.

Это была машина времён войны, а точнее — её остатки. Время слизало с металла краску, он тускло блестел окислившимся сплавом. Фонарь кабины был вырван — лётчик катапультировался.

— F/А-18, палубный истребитель-штурмовик ВМС США, — шёпотом сказал Денис, касаясь сломанного крыла рукой. Любой мальчишка в школе мог с ходу перечислить с десяток марок самолётов той войны — наших и вражеских. Но Денис, мечтавший тогда стать лётчиком, считал себя обязанным знать больше остальных. Он стукнул по крылу кулаком и добавил: — Так тебе и надо!

На всякий случай мальчишка вскарабкался в кабину. Внутри она была почти цела. Но сидеть там и играть в лётчика было противно, потому что самолёт — вражеский. Денис спрыгнул наземь и уже уверенно зашагал дальше.

Несколько домов за парком, на берегу хмурого пролива, были почти целыми. На нижних этажах сохранились кое-какие вывески, почему-то через одну на английском. Они звучали, как магические заклинания, но не переводились, хотя в свои десять Денис знал английский совсем неплохо. Правда, он знал и то, что это названия торговых корпораций того времени — огромных промышленных империй, более могучих, чем правительства большинства стран. Но это тоже звучало, как сказка, причём сказка глупая — как могут торговцы быть сильнее воинов; ведь правитель — всегда воин! В это почти не верилось, хотя Денис знал, что это правда и так было. Он рассеянно почитал вывески. В таких магазинах сохранилось немало аппаратуры, но смысла в её использовании не было. Ну притащишь ты домой телевизор. И что будешь принимать, а главное — как, если он работает совсем не так, как немногочисленные нынешние аппараты видеосвязи? В журналах Денис читал, что со временем у каждого дома будут похожие и даже лучше, но пока только видел их несколько раз.

Иногда Денис удивлялся: люди того времени жили в окружении необычной и зачастую, по мнению мальчишки, ненужной техники (унитаз на фотоэлементах!!!), но не могли летать в космос, или, например, сконструировать универсального робота, который заменил бы две трети всей той ерундистики, которой они напичкали свои дома. Вот оружие бы найти — это да! Но в те времена оружие имели только бандиты, военные и милиционеры, а обычный человек должен был исписать гору бумаг, чтобы купить его. И это тоже было смешно: мужчина — без оружия! Да и редко попадалось оно среди руин — оружейные магазины вымели ещё в начала Безвременья. Конечно, среди мальчишек ходили слухи, что "такой-то нашёл там-то то-то…" но на поверку почти всё это оказывалось выдумкой, а реальные случаи почти всегда заканчивались двумя вещами:

а.) изъятие;

б.) порка.

Он заглянул в один из подъездов — осторожно, вполне реальной опасностью тут были не призраки, а падение балки или стены. Тут оказался уже рухнувший потолок — здание виделось целым только снаружи. На полу среди штукатурки и проросшей травы и деревьев лежали полуистлевшие листы порнографических журналов. Порнографических — это когда женщин фотографировали голыми. Иногда эти журналы было интересно посмотреть, но чаще всего они вызывали брезгливость — женщины были некрасивые и какие-то неестественные, как надписи английскими буквами в русском городе, которые даже по-английски не читались.

Денис без интереса попинал журналы и опять вышел наружу…

…Минут через десять он добрался до берега. Когда-то пролив был рекой Невой, но с тех пор превратился в часть моря. На берегу лежали несколько кораблей — на боку. Подальше проходили остатки моста. В те давние времена он был разводным — делился на две половинки, которые поднимали на ночь. В этом было что-то романтичное. Да и сейчас мост выглядел солидно. Старшие мальчишки иногда забирались на мощные взметнувшиеся в небо фермы и ныряли с них. Или загорали на второй половинке — поднимавшейся подальше над водой примерно на высоту одноэтажного дома.

А что если… Денис покусал губу, пострелял глазами из-под пушистых коротких ресниц, как будто кто-то мог оказаться рядом и запретить ему. Ну, подумал он, я же просто так… я просто думаю, а делать, конечно, не буду. Но пойти-то посмотреть можно? Можно, разрешил мальчишка сам себе и стал спускаться на древнюю набережную.

Тут он никогда ещё не был. Скользя кедами по густой, яркой, хотя и короткой траве, которой порос склон между вставших дыбом, налезших друг на друга и съехавших к воде плит облицовки, мальчишка почти поехал вниз, тормозя рукой.

И, доехав до низа, вскрикнул, не удержался на ногах и сел, замерев в ужасе.

Вдоль высоких бетонных блоков — ими когда-то, в годы Безвременья, уцелевшие люди пытались укрепить берега, но потом бросили — лежали груды костей.

Человеческих костей…

…Несмотря на свой тогдашний возраст, Денис уже знал страшную статистику. Во время Третьей мировой — за какие-то полгода — погибла треть из стасорокамиллионного населения Российской Федерации. В последующий год погибло ещё шестьдесят миллионов, и за следующие четыре года до нового появления Солнца — двадцать миллионов. Был момент, когда всё население на территории бывшей РФ составляло едва три миллиона человек.

Впрочем, русским ещё повезло. Их спасли сразу несколько факторов — невероятная неприхотливость, почти полное отсутствие крупных поселений по берегам взбесившихся океанов (тогда как в большинстве других стран люди селились гуще всего именно там), огромная территория… Се-верная Америка, например, практически начисто вымерла южнее 50-й параллели — континент стал кладбищем почти трёхсот миллионов человек. В первый же год полностью обезлюдел почти полуторамиллиардный Китай. Сохранившиеся от тех времён немногочисленные хроники не показывали даже старшеклассникам на уроках истории — не из соображений какой-то секретности, а просто в силу их непереносимости. Операторы — частные лица и офицеры РА — бесстрастно фиксировали кошмарные пандемии тифа, мутировавшего гриппа-огневика и чумы, массовое людоедство и суициды целых населённых пунктов, безжалостные бойни по серьёзным и несерьёзным причинам и вообще без причин, замёрзшие города-"миллионеры", невероятных масштабов голод…

Но одно дело читать или даже смотреть отрывки хроник. А другое…

Поёживаясь, Денис рассматривал скелеты. Их было непредставимо много. Сотни. Или тысячи. Кости перепутались, скалились черепа, белесый острый забор рёбер не имел конца. Денис различил, что среди скелетов много детских.

Земля была усыпана проеденными временем гильзами — шелестящим ковром. Людей привозили или приводили сюда и резали из пулемётов. Потом — новых… И это была не бандитская расправа. Наоборот. Денис знал, что это, потому что не скрывалось: такое было.

Тут «витязи» РА расстреливали пленных бандитов и людоедов, смертельно больных, сумасшедших, неполноценных по каким-либо причинам людей. Именно так — приводили и привозили со всего Северо-Запада — и…

Дед рассказывал, как это было. Что у пулемётов плавились стволы. Их меняли и стреляли снова. Деду было двенадцать лет, и он, кадет школы РА, как раз и менял стволы одному из расчётов. Не здесь, но в таком же месте.

Но благодаря вот таким бойням, в которых погибли десятки тысяч, уцелели сотни людей. Сотни — зато здоровых, нормальных, целеустремленных, которые в противном случае потонули бы в диком потоке больных, сумасшедших, «идейных» преступников.

Уцелели — и дали начало новой цивилизации. Ему, Денису, дали начало.

Но представлять себе то, что тут происходило, всё-таки было страшно. Так страшно, что внутри всё сжималось и в рот текла кислая слюна. И он знал: увиденная картина будет сниться. Долго.

Денис заставил себя пройти мимо этого жуткого вала — не глядя в ту сторону. И с облегчением, не оглядываясь, припустил вдоль набережной, едва скелеты кончились. Страх отставал — он не мог бегать так же быстро, как мальчишка — и к тому месту, где начинался мост, Денис подбежал уже почти спокойный. Призраки прошлого остались позади…

Правда, теперь рядом был ещё один призрак. Но не страшный, а угрюмо-величественный.

Мост поднимался в высоту с берега. Рыжий от ржавчины, он отбрасывал холодную тень.

— Ого, — сказал мальчишка и шлёпнул по основанию — балке толщиной в десять таких, как он, десятилетних пацанов. Внезапно ему стало жалко мост. Что с ним будет? Разберут на металл, наверное… Здорово было бы, если б восстановили, но зачем? Давно превратился в море другой берег древней Невы…

Ещё минуту назад Денис уверял себя, что идёт "просто посмотреть". А теперь, глядя в облачное небо, которое поддерживал мост, мальчишка уже примеривался — а вот туда вполне можно… и туда… и будет даже не очень и высоко…

Он огляделся. Щёлкнул пальцами на левой и на правой руке — так полагалось делать "на удачу", если что задумал. Сдёрнул нога об ногу незашнурованные кеды. Подпрыгнул, ухватившись за балку — и, коротко качнув гибкое тело, забросил себя на неё.

Металл был холодный, почти жёг пятки. Зато на балке, оказывается, можно было удобно стоять — она была намного шире, чем казалась снизу, целый стол, а не балка. Денис, ободрённый этим, легко поднялся до того места, которое наметил снизу — на высоту примерно трёхэтажного дома. Физически очень крепкий, не страдавший никакими древними «фобиями», упрямый мальчишка встал на балке, придерживаясь одной рукой за несущую. Посмотрел вверх. А ведь и дальше совсем не трудно… Можно будет залезть во-он туда. И там нацарапать на ржавчине что-нибудь… такое. Такое, вроде "Денис Третьяков. Я люблю свой город!" Конечно, сто раз можно сказать, что этой надписи никто не увидит — разве что рабочие на заводе, когда будут плавить металл… Ну и что? Они-то увидят! И, может, будут гадать, кто был Денис Третьяков, расписавшийся… во-о-он там, на высоте примерно девятого этажа.

И он, полюбовавшись на пролив, полез дальше.

Лезть было по-прежнему легко, хотя немного начало саднить пальцы рук. Добравшись до загаданного места, Денис постоял, удивляясь тому, какая панорама открывается — к тому, что он видел, подходило только это громоздко-величественное «взрослое» слово. А потом решил пройти по перпендикулярной балке до фермы, которая когда-то была нижней опорной, если мосты сводили.

Она была толстенная, в пятерых Денисов. И со всех сторон шли другие, на которые можно было опереться и за которые можно было ухватиться. И что с того, что внизу — тридцатиметровая пропасть?

Правда, когда мальчишка наступил на неё, стало чуть-чуть не по себе. Самую капельку. Ветер какой-то начался — несильный, но холодный, неласковый. И вообще казалось, что мост немного шатается… Но всё это было мелочами, на которые не стоило обращать внимания.

Денис и не обращал. Пока на середине балки вся конструкция разом не поехала куда-то в сторону. От скрежета заложило уши… мальчишка не успел испугаться, когда схватился за первое, что попалось под пальцы…

Испугался он потом. Когда, подтянувшись, сел на балку… и понял, что выбраться отсюда не сможет.

Он сидел на похожем на трапецию дрожащем куске, от которого до основной массы моста было метра три в сторону. Три метра Денис мог перепрыгнуть запросто… с разбега.

А там, где он сидел, и шагнуть-то просто было негде.

Когда до Дениса дошёл весь ужас его положения, он первым делом пустил слезу. В первый раз за два года. Но ревел он недолго, потому что это не имело смысла, да и ветер, раскачивавший его на трапеции, сушил слёзы быстро.

Прыгнуть? Мальчишка посмотрел вниз, и пустота злорадно загудела и стала раскачивать мост. Денис плавал хорошо, и нырял хорошо… вот только с такой высоты о воду хрястнешься — и скорее всего гроб.

Со своего места Денис хорошо видел не только панораму разрушений. Он видел и то, как среди развалин тут и там движутся люди и техника, слышал шум работ… Оставалось одно — орать.

И Денис угрюмо понял, что орать не будет, даже если полетит вниз. Потому что, когда его спасут… что его выпорют — это ладно. Но как над ним будут смеяться в школе!!! Потом!!! Полез за приключениями — и его снимали спасатели!!! Смотрите, ха-ха, герой-поисковик! А в кого ты играл? А кто тебе стирал трусишки? Девчонки, смотрите, вон тот сопляк, которого…

Нет уж.

Лучше вниз головой.

Хмурая решимость умереть, но не сдаться была вознаграждена тут же.

Денис услышал свист — и, судорожно клюнув головой, увидел внизу, на набережной, маленькую фигурку.

— Э-эй! — донеслось снизу приглушённое, но явно невзрослое. — Ты что там де-ла-е-е-ешь?!

Мальчишка!!! От облегчения Денис чуть не спикировал с насеста на автопилоте. Но тут же подумал — ещё какой мальчишка. скажешь ему, что к чему, а он запаникует — и рванёт за взрослыми… Поэтому Денис ответил тонким спокойным голосом:

— Пейзажем любую-у-усь!

Мальчишка внизу потоптался. Потом крикнул:

— А к тебе можно-о-о-о?!

Денис возликовал.

— Залеза-а-а!.. — он подавился воздухом и икнул: — Й!..

…Наверное, ни за одним спортивным соревнованием, ни за одним фильмом в своей десятилетней жизни (а если подумать, то и меньшей — уберите годы младенческой несознанки…) Денис не следил так напряжённо и заинтересованно. И с удивлением и даже завистью какой-то понял, что мальчишка лезет ловчей, быстрей и уверенней его самого.

Вскоре Денис уже различал своего спа… нового знакомого. И, грешным делом, как говорил дед, подумал: мальчишка не настоящий. В смысле — не нынешний. А из того, прошлого времени…

Армейскую куртку перетягивали ремни — широкий поясной с ножом и лопаткой, узкий плечевой с фляжкой и большой сумкой. Драные джинсы подкатаны под колено, тоже босиком — но, судя по цвету его ног, он не разулся где-то тут, как Денис, а и шастал тут босой. Малчьишка был повыше Дениса, но ещё тоньше, смуглый, черноволосый, а глаза — когда он посмотрел на Дениса с соседней уже балки и подмигнул — оказались большущие и синющие.

— Ну и как пейзаж? — спросил мальчишка, усаживаясь на балку верхом и болтая ногами.

— Нормально, — улыбнулся Денис. Улыбка получилась кривой и дрожащей, и он это понял. Но мальчишка не стал смеяться.

— Может, назад полезем? — поинтересовался он, быстро и ловко разматывая с пояса репшнур — потёртый, как и его хозяин.

— Я согласен, только б не полететь… — ответил Денис, и голос всё-таки сорвался.

— Да нормально всё будет, — спокойно сказал мальчишка, умело крепя верёвку за балку сбоку от себя булинем. Денис только теперь сообразил, что его спаситель (ох, хоть бы!..) говорит с каким-то акцентом — лёгким и приятным. — Ты же высоты не боишься, иначе как тут оказался?

— Лучше бы боялся, — отозвался Денис. — Не полез бы.

— А, никуда не лазить неинтересно, — легко ответил мальчишка, делая из второго шнура «беседку» и завязывая свободный конец за ту же балку. — На, под мышки пропусти… и это держи, крепи у себя. — Киповым, знаешь?

— Знаю, — кивнул Денис. Он усердно готовился к сдаче пионерминимума и узлы уже знал.

— Вот и крепи, а то шнур жалко терять. Там длинно, хватит с запасом.

От его спокойствия и даже какой-то весёлости Денис тоже успокоился. Совсем как-то. Как будто ничего и не происходило особенного — так, школьный скалодром…

Он ловко завязал узлы, держась ногами. Мальчишка напротив что-то насвистывал — весёлое и безалаберное. Потом, увидев, что Денис пропустил под мышками «беседку», придвинулся ближе и протянул руку:

— Ну давай.

Денис хотел гордо сказать: "Я сам!" — но духу не хватило. Он кивнул, прополз до края висящей конструкции, зажал в зубах свободный конец кипового узла и, помедлив всего миг, переполз на верёвку.

Ух, вот когда стало страшно!!! Повиснув спиной к пропасти, мальчишка, стиснув зубы и почти жуя шнур, перебирал руками. "А если я киповый неправильно завязал… он сейчас…" — бессвязно подумал Денис, но вокруг запястья уже сомкнулись твёрдые, сухие, горячие пальцы — и пацан неожиданно сильно почти втащил Дениса на балку.

Они сидели друг против друга. Денис тяжело дышал, потом подёргал, выплюнув, шнур — киповый послушно распустился. Мальчишка помог Денису вылезти из «беседки», они отвязали шнуры от балки, смотали их и полезли вниз.

Когда они спустись, Денис сразу сел и спрятал голову в коленках, накрыл сверху руками. От страха всё тело дрожало, как студень. Мысли были ленивые и противные. Потом внутри всё туго сжалось; быстро выпрямившись, мальчишка вытошнил в сторону завтрак и опять спрятал голову, надеясь, что его спаситель уйдёт. Чтобы не смотреть на труса… и чтобы самому Денису не пришлось смотреть на него — трусу на смельчака…

Но, когда Денис поднял голову, мальчишка не ушёл. Он сидел рядом и смотрел на клубы облаков. Потом перевёл взгляд на Дениса — и во взгляде не было ни насмешки, ни даже превосходства.

— Пить хочешь? — мальчишка отстегнул от ремня фляжку. Денис мотнул головой, снял свою, прополоскал рот и напился. Встал, подобрал кеды. Хмуро сказал:

— Я… пойду…

Даже не сказал, а спросил, как будто мальчишка был тут полным хозяином и мог разрешать и запрещать что-то делать.

Тот поднялся тоже. Кивнул:

— Ага, пойдём… — и вдруг, задрав голову, признался: — Я туда не лазил никогда. Поднимался так, — он чиркнул в воздухе ладонью, — на один этаж, на два. А дальше гляну — страшно лезть.

— Врёшь, — недоверчиво сказал Денис. Мальчишка пожал плечами:

— Зачем мне врать? А сегодня иду, глянул — а там ты сидишь. Ну, думаю, вот это смельчак…

— Ага, — горько сказал Денис. — Смельчак. Повис, как попугай на жёрдочке…

— Ха, — ухмыльнулся мальчишка. — Можно подумать, ты виноват, что ферма лопнула. Это, если хочешь знать, форс-мажор. Непреодолимые обстоятельства.

— Я боялся, что ты за взрослыми рванёшь, — сказал Денис по-прежнему хмуро. Мальчишка изумился:

— Я что, контуженный?! Мне мой зад дорог, я на нём сижу часто. Меня отсюда и так гоняют, а дома вообще… Сказали бы: "Ах, слов не понимаешь?" — ну и… — и он звонко шлёпнул себя ладонью по мягкому месту. Поморщился: — Ой, больно…

Денис хихикнул. Посмотрел на мальчишку уже внимательно. Спросил с заминкой:

— А у тебя… ты… в общем, у тебя дом есть?

— А как же? — удивился мальчишка. и засмеялся: — А! Ты думал, что я как в книжке — этот, беспризорник?!

— Ну, — признался Денис. — Вернее… я сперва подумал, что ты… призрак, что ли.

— Не, я не призрак, — мальчишка опять засмеялся. — Я Войко. Войко Караджич, мы сюда в начале лета переехали. А так я хожу, — он потоптался на месте, — потому что так удобнее… и вообще, я всё равно изгваздаюсь весь. Я эту одежду и домой-то не ношу…

— А, вот почему я тебя не знаю! — обрадовался Денис. — Денис… Третьяков, — он протянул руку, перепачканную ржавчиной. — Ой, вот это я… — он оглядел себя с головы до ног. — Мне тоже будет по попе… Пошли искупаемся?

— Пошли, — охотно согласился Войко.

— Погоди, а почему у тебя такое имя странное? — заинтересовался Денис. — Войко. Да ещё Караджич…

— А я серб, — просто сказал мальчишка.

— Се-е-ерб?!.

…Денис никогда в жизни не видел сербов. И всё, что он знал о них буквально до позавчерашнего дня — это что на юге, на Балконском полуострове (так он тогда называл Балканский полуостров), живёт такой народ. Несколько маленьких княжеств. Какие-то собираются присоединяться к Империи, какие-то чего-то медлят (хотя чего тут медлить?!). Но… бывают же в жизни такие совпадения! Как раз позавчера он пробрался на «взрослый» сеанс в «Солярис». На фильм "Люди из Чёрных Гор". Одноклассники, которым уже повезло, округляя глаза, рассказывали, что фильм "прямо страшный, но такой!.." — и малосвязно пересказывали содержание, захлёбываясь словами.

Да, фильм был такой. Денис понял, что он будет такой, ещё в самом начале, когда на фоне горящего дома стоял, стиснув кулаки, молодой мужчина и глядел остановившимися глазами на то, как у самого порога горят два лежащих в обнимку тела — женщины и ребёнка. И сквозь треск огня прорывалась рычащая песня про ненависть… Денис запомнил строчки:


Ненависть — юным уродует лица!

Ненависть — просится из берегов!

Ненависть жаждет и хочет напиться

Чёрною кровью врагов!


И страшным фильм был тоже. Конечно, там были объятья-поцелуи, но его сделали "для взрослых" точно не из-за этого. Денис, сидя в углу за верхним рядом с ещё несколькими такими же «зайцами», иногда зажмуривал глаза, не выдерживал. Всё равно никто не видит в темноте… Раньше он ни разу не попадал на такой фильм.

Фильм был про сербов. Как на них — тоже тогда, в начале войны, напали те, кому враг заплатил деньги. И начали жечь деревни и городки. Вот тут смотреть было почти нельзя. Зато потом!!! Денис захлебнулся от гневного ощущения справедливости, когда те, кто выжил, объединились вокруг главного героя — бывшего молодого инженера. Ух они дали бандитам! И потом ещё дали — когда высадились морские пехотинцы врага, понявшего, что наёмники сами не справятся. И пусть у тех была техника разная, и было их больше — сербы и их били. И про Россию там тоже было. Сербы иногда говорили про неё — как про старшего брата. И погибли за неё… Взорвали авианосец, который шёл вдоль их берегов в Крым. Могли не делать этого, потому что осталось мало людей и все очень устали и измучились воевать (такого тоже Денис не видел раньше в кино). Но, когда серая громадина поползла мимо их берегов — не выдержали. Разбили авианосец катерами со взрывчаткой и почти все погибли. А оставшиеся в живых ещё долго оборонялись на прибрежных скалах. И последняя картина врезалась в память — разрушенные позиции, лезущие со всех сторон вражеские солдаты, флаг на кривой палке и голос последнего оставшегося в живых — пацана-пулемётчика, немногим старше самого Дениса. Как он сидит около разбитого пулемёта, держит в руках по гранате с вырванными кольцами, улыбается и поёт — громко так, сильно:


— Марш! Марш,

Генерал наш…


Изображение смещается, враги с ликующими воплями прыгают в окоп сразу с нескольких сторон.

Двойной взрыв.

Флаг стоит.

На его фоне — всплывает надпись:


СЕРБСКИМ

БРАТЬЯМ,

В ГОДЫ

ТРЕТЬЕЙ МИРОВОЙ

СТОЯВШИМ ПЛЕЧОМ К ПЛЕЧУ

С НАМИ


Всё. Экран чернеет. Надпись: КОНЕЦ. И почему-то нет обиды за погибших героев…

… - Серб?! — повторил Денис и недоверчиво оглядел мальчишку. Войко был совсем обычный. Не киношный. Хотя… и там люди тоже были обычными и часто совсем не героическими на вид. Вот и Войко — какой бы ни был, а залез-то на мост он. — А как же ты здесь?

— А мы в начале лета приехали, — ответил Войко. Мальчишки как-то незаметно уже шагали вдоль реки, выискивая место для того, чтобы окунуться. — Ойце… отец приехал учиться.

— Учиться? — захлопал глазами Денис. — Это как это учиться, он же…

— Ну да, он у меня уже старый, — подтвердил Войко, хлопая ладонью по фляжке. — Ему сорок почти. Да, учиться. У нас инженеры нужны, гидроинженеры, которые с водой работают, — неуверенно пояснил Войко. — Отца сам князь Лазар попросил, они друзья, с детства. Поезжай на Россию и учись сам, заодно за молодыми присмотришь. Человек двадцать наших приехало, но семья у одного отца — я и майка… мама… — видно было, что, несмотря на правильный русский, эти слова — отец и мать — Войко привык произносить на родном языке. — Есть ещё две сестры, но они уже взрослые совсем, замужем, в Београде живут… А твой ойце кто?

— Он… — Денис понял, что не знает толком, как объяснить. — В общем, он жуликов ловит.

— А, милиционер, — кивнул Войко. — Я тоже хотел милиционером стать. Смотрел "Рысёнок"?

— Конечно! — фыркнул Денис, запнулся о какой-то камень и, сказав "уй-а!", пару шагов пропрыгал на одной ноге. Кто же не смотрел многосерийку про весёлого и бесшабашного подпоручика милиции Яроша Таркириана по прозвищу «Рысёнок»? Денис, ступая на пятку и шевеля рыжими от ржавчины пальцами, совсем хотел уже начать разговор про фильмы вообще, но заинтересовался: — А сейчас кем хочешь быть?

— Косморазведчиком, — сказал Войко. — Ты думаешь, чего я тут брожу? Готовлюсь… А ты?

— Кем стать хочу или что тут делаю? — уточнил Денис. — Вон место хорошее… Стать хочу как папка. А тут я так. Разное ищу. На продажу, на обмен или просто… так. Для интереса.

— А кому ты продаёшь? — удивился Войко.

— А ты не знаешь?! — удивился в ответ Денис. — Есть магазинчик такой, так покупают. Хочешь, потом покажу?

— Конечно… — Войко осмотрелся. — А тут можно купаться, дно какое?

— А тут сразу обрыв, — со знанием дела пояснил Денис, уже вылезая из маскировочных штанов. — Бух, и двадцать этажей. Ты как плаваешь?

— Нормально, — Войко положил на землю свою сбрую. Гремнул ножом о лопатку. Он был такой же коричневый от загара, как и Денис, только Денис — белокожий от природы — был золотисто-коричневый, а Войко — смуглый — оказался именно ореховый.

Мальчишки с внезапным смущением поглядели друг на друга. Денис не знал, что думает Войко, а он сам подумал: "Ну вот, и что теперь-то? Мы кто? просто пацаны встретились — или уже что-то больше?" Ну, может он и не так думал — в десять-то лет. Но суть быстрых мыслей была именно такова. И так продолжалось не меньше полуминуты. А потом Войко вдруг крикнул:

— Смотри, вот как! — разбежался, прыгнул, собрался в тугой комок и уже перед самой водой резко выпрямился и ушёл в воду стрелой, без брызг, только бухнуло утробно. И тогда Олег тоже коротко разбежался и прыгнул следом, выкинув впереди сложенные «лодочкой» руки и ощущая в мгновения полёта, как мгновенно и сладко захватывает дух — у-у-у… рраЗ!..

…Они никуда не пошли, когда накупались и вылезли на берег. Если честно, Денис почему-то очень-очень боялся — вылезут, и Войко оденется, кивнёт дружелюбно — и пошагает куда-то домой и… и всё кончится. Как будто надломится что-то тоненькое, только-только появившееся. Поэтому Денис дурачился, плескался, бултыхался, пока не заломило плечи и дрожь от холодной водички не проникла уже до самого сердца.

А Войко никуда не ушёл.

Они сели на каменные плиты и долго весело тряслись, косясь друг на друга и сдувая с губ и носов капли, пока мелькающее в быстрых тучах солнце не заставило их обоих распрямиться и растянуться в рост, блаженно щурясь в небо. Войко подтащил свою сумку. Денис посмотрел с интересом. Спросил:

— А там у тебя что?

— Находки, — значительно ответил Войко, ложась на живот. — Вот, смотри…

…Находки оказались и правда значительными. Небольшими, но ценными по мальчишеским понятиям Петрограда. Металлическая тяжёлая зажигалка, совсем не потемневшая, с выпуклым рисунком-рельефом — распростёрший крылья орёл. Браслет с чеканными стеблями трав и цветов, пара серёжек — серебряных, с алыми камешками (я маме подарю, без смущения признался Войко). Набор солдатиков — пластмассовых, довольно аляповатых, но интересных незнакомой формой. Две модельки машинок (это «волга», я знаю, ткнул Денис в одну пальцем, и Войко уважительно спросил: "Да?"). Совсем целый набор цветных открыток с видами того, старинного Петрограда-Петербурга, только было написано даже «Ленинград» — так город назывался совсем-совсем давно. Ещё разное, много — мелкие, но ценные находки, некоторые из которых вызвали у Дениса лёгкую зависть.

— Слушай, — Денис вытянулся на животе нос к носу с Войко. — Давай зажигалку менять? У меня есть солдатики, только не такие, а оловянные, там всё прямо точно-точно, как скульптуры маленькие. Как сейчас делают, но они правда-правда тогдашние, я нашёл прошлой осенью… Выберешь, какого хочешь. Будешь?

— Она не работает, — предупредил Войко, но в глазах серба зажёгся интерес.

— Ну и что? — Денис провёл пальцем по орлу. — Вон какая… Будешь?

— А когда? — Войко явно заинтересовался.

— А завтра заходи, я тебе покажу, где живу… — казал Денис и смутился. Но Войко кивнул легко:

— Ладно, я приду… — и подтянул к себе открытки. Разложил их веером. Перебрал. — Жалко, — неожиданно сказал Войко, срывая проросшую в щели плит травинку и закусывая её. Денис понял, о чём он говорит и ответил негромко:

— Ну… они сразу сгорели. Раз — и всё… Это ведь не больно…

— Я не про это, — Войко поморщился. — Это… понимаешь… это нечестно! — он

посмотрел на Дениса потемневшими глазами. — Это подлая война. Вот какой бы ты не был сильный, смелый, как бы ты ни готовился — раз — и всё, как ты говоришь. Огонь — и никого нет. Нечестно… По-моему, честней десять миллионов человек убить в бою, чем миллион вот так… подло сжечь.

Денис задумался. И неожиданно понял, что Войко прав. Да, прав. Было что-то в такой войне… что было хуже любых убийств.

— А наши? — осторожно спросил Денис. — Ведь это наши… первыми…

— Наши, — согласился Войко. — Но они, во-первых, не по городам сначала

стреляли, ты же знаешь. А во-вторых, их же вынудили. У них хотели отобрать Родину и честь. А они просто защищались. Не сделай они так, сейчас на планете жило бы не триста миллионов, а семь миллиардов человек. Но что это была бы за жизнь? Тюрьма…

И опять Денис подумал с уважением, что Войко говорит правильно. И у него это получилось так просто и естественно, про Родину и честь… Денис и сам про это думал, но вслух говорить не осмеливался — боялся, что прозвучит смешно. Скажут: сопляк десятилетний расфилософствовался! А у Войко — ничего смешного.

"Родина и честь. За это не страшно…" — отрывисто не додумал Денис и отвернулся в сторону воды, чтобы не показывать новому знакомому глаз.

Войко лениво дотянулся до своих штанов и достал пачку сигарет — синюю, с белой надписью:


ГЕРЦЕГОВИНА ФЛОР


и зажигалку. Денис с интересом и недоумением наблюдал, как его новый знакомый, ловко выбросив из пачки коричневую палочку — неуловимым движением кисти — поймал её зубами, запалил и с явным удовольствием затянулся. Выдохнул струйку дыма — сладковато пахнущего, синеватого. Покосился на Дениса и протянул пачку:

— Хочешь?

— Не, спасибо… — Денис опасливо отодвинулся. — Ты куришь?

— У нас почти все курят, — Войко снова выцедил из ноздрей уже две струйки.

— А у нас почти никто, — Денис продолжал наблюдать за этим процессом, испытывая

острейшее желание попробовать.

Мальчишки долго сидели молча. Войко курил, потом сунул в трещину плиты окурок. Денис смотрел, как с запада над проливом идёт туча, потом поднялся:

— Давай одеваться, и пошли, сейчас будет дождь…

…Дождь их всё-таки достал — тёплый и бурный, с ветром. Улица, по которой они мчались, за секунду превратилась в бурлящую белую реку, и мальчишки, чувствуя, как у них из-под ног вырывает землю, с хохотом влетели в какой-то полуразрушенный дом, где, в подвале, Войко, оказывается, содержал "базу".

Пока Войко переодевался, превращаясь во вполне обычного мальчишку, а Денис выжимал одежду, дождь кончился и стало душно, жарко и туманно — от земли, как от мокрой тряпки под утюгом, пёрли вверх испарения.

Войко как-то притих и поскучнел и, когда Денис показал ему свой дом и повторил приглашение заходить завтра, серб только кивнул, бросил: "Ну, пока," — и зашагал по улице…

…На следующий день Денис мучился с самого утра. А вдруг Войко не придёт?! Он, Денис, даже не спросил его адрес, постеснялся. Поди найди в четвертьмиллионном городе одного-единственного мальчишку! Нет, конечно, найти можно, тем более такого необычного — серба. Но найдёшь, а дальше что? Вдруг Войко и не хочет больше знаться с Денисом. Глупо получится и… и стыдно.

Он так и метался. С утра и до полудня. Поминутно бегал к окнам, выскакивал на улицу. Перебирал всё, что хотел показать Войко. И уже совсем отчаялся, когда мама вдруг сказала, заглядывая в комнату:

— Дениска, а к тебе какой-то мальчик. Я такого не знаю.

— Мам! — Денис метнулся мимо неё — наружу. Но Войко, оказывается, уже вошёл в коридор и стоял там, оглядываясь. Денис затормозил и смущённо улыбнулся.

А Войко улыбнулся тоже и сказал, поправив на плече сумку:

— Вот, я пришёл…

Сумка — это всё, что осталось в нём от вчерашнего. Войко совсем не был похож на себя. в чёрной жилетке на белую рубашку, в чёрных брючках, в чёрных туфлях… И Денис, ещё больше смутившись, сказал:

— Ну это… проходи…

…Когда через полчаса Валерия Вадимовна, мучившаяся удивлением и любопытством — уж больно не похож был на приятелей сына этот аккуратный тоненький мальчик, говоривший с приятным акцентом — уже совсем собралась «невзначай» заглянуть в комнату Дениса, там ахнуло, бухнуло — и женщина, быстро вошедшая на шум, увидела, что аккуратный гость сыночка, пробравшись ползком за двумя опрокинутыми креслами, как раз размахивается, чтобы метнуть в Дениса, сидящего за письменным столом, муляж гранаты. По столу были разбросаны разные мальчишеские сокровища, а на постели явно проходил чемпионат по вольной борьбе (вообще-то это была борьба "рванье за надлакитцу", как позже объяснил Войко, и именно ей он учил нового русского друга).

В общем, всё было нормально.

Валерия Вадимовна кашлянула и сказала строго:

— Ну вот что, юноши…

… - А ты завтра придёшь? — спросил Денис, когда они — уже в сумерках — шли по улице.

— Приходи ты ко мне, — предложил Войко. И Денис просиял:

— Ага, я приду!

Глава 4

НАШ ГОРОД

Вот так они и стали дружить.

Пришла осень, потом зима, весна, лето… И снова — осень, зима, весна, лето… И опять — осень, зима, весна, лето… Кстати, Денис знал, что ещё два года — и семья Караджичей вернётся в Београд. Но два года — это уйма времени. Это почти столько, сколько они уже дружили, а дружили они вечность. Так казалось обоим. Да и потом — они к тому времени как раз закончат школу и будут почти взрослыми. Во всяком случае, им исполнится по шестнадцать, и они смогут сами распоряжаться собой. Нет, ни Войко не передумал стать косморазведчиком, ни Денис — офицером ОБХСС. Но оба училища — в Рязани. Так что ж думать о расставании? Тем более, что обе семьи — так получилось — тоже сдружились, хотя первый раз родители встретились друг с другом, когда разыскивали — через полмесяца после знакомства чад — этих самых чад, которые решили посмотреть, как выглядят Балтийские Острова с развалинами древнего Дальринга и, пробравшись вместе с грузом в транспортный самолёт… ну и так далее. Поскольку выяснить, кто был зачинщиком, не удалось, выпороли обоих одинаково. Ну а дальше было первое приглашение на совместный праздник (это был День Солнца) и ещё, и ещё, вплоть до прошлогодних двух недель в июле, вместе проведённых Третьяковыми и Караджичами на Урале, в горах.

Мальчишки менялись — в смысле, росли, но, как казалось родителям, ничуть не умнели. Сами они так не считали. Да и, пожалуй, делали в жизни не больше глупостей, чем любые другие мальчишки. Когда же оба стали пионерами, то их глупости обрели твёрдую идеологическую основу. Попробуй запрети «ребёнку» явиться домой в три утра, если он ясно и точно рапортует, что они собирали стереоколлекцию для пионеров Тегерана. Или как отнестись к тому, что сын троё суток напролёт пропадает в Кольцевой, если было официально сказано — отряд работает на разборке завалов?..

…Денис грустно улыбнулся и вошёл в ворота школы…

…Хотя пионерский отряд и располагался в здании школы — к школе как таковой он не имел никакого отношения. Пионерами в Русской Империи была примерно треть мальчишек и четверть девчонок 10–16 лет; остальные почти все хотели этого неистово, но отбор был очень серьёзен, учитывалась масса критериев. Поэтому в отрядах имени Жени Арефьева и Лены Тарьянен (1.) были мальчишки и девчонки со всего юга Петрограда, в большинстве своём даже учившиеся не в пятой школе.


1. Женя Арефьев — в самом начале ядерной войны тринадцатилетний питерский беспризорник Женя Арефьев в течение нескольких дней уводил в отлично изученные им подземные лабиринты города не успевших выбраться за его пределы детей и взрослых. Умер от лучевой болезни после одного из рейдов, которые не прекращал даже после того, как спасённые им люди его пытались оставить «внизу» силой.

2. Лена Тарьянен — пятнадцатилетняя карельская девочка, в период наземных боёв после ядерной войны расстреляла из брошенной установки ЗСУ 23-2 колонну прибалтийских оккупантов недалеко от Парголова. Погибла в этом бою.


Денис обогнул главный школьный корпус по аллее, обсаженной всё теми же соснами и можжевельником — и оказался у парных дверей, фосфоресцирующие таблички над которыми утверждали, что именно здесь и нигде более располагаются вышеуказанные отряды и что время работы круглый год с 8.00 до 19.00 Ниже было подписано:


Хе-хе


и


и с 19.00 до 8.00

Ещё ниже — нарисован символ пионерорганизации — золотая прямая ладонь, только вместо горящего на ней огня с тремя лепестками было написано:


Подайте будущему нации на новые спальники

Надпись про спальники была относительно свежей. У Дениса при виде её даже слегка исправилось настроение. Он даже хотел почитать, что там прибавилось на большущей доске объявлений справа от входа, но потом как-то сразу вспомнил, что пришёл сюда не за этим…

…Внутри становилось совершенно ясно, что официальная надпись на двери и правда «хе-хе» для здешних обитателей. Черные береты, алые галстуки плюс нашивки всех рангов и специальностей кишели прямо с вестибюля; островок спокойствия был лишь у знамени отряда и Стенда Славы, возле которых с палашами наголо замерла дежурная смена с горнистом. Дня явно не хватало; впрочем, если бы кто-то предложил мальчишкам растянуть сутки на 26 часов и выключить сон — они бы с радостью согласились. Денис отлично знал, что такое эти ночные смены, хотя ему лично лучше работалось днём.

Войко следовало искать на подземном этаже, скорее всего — в мастерской, где создавался образец вездехода для разведчиков Марса. То приветствуя салютом знакомых, то отмахиваясь от других очень похожим жестом, Денис пробился к лестнице и спустился по ней в обычной манере — через три ступеньки. Мало ли что горе. Это не причина для того, чтобы наступать на каждую ступеньку… В третьей школе в прошлом году сконструировали воздушный лифт — кто-то прочитал где-то, что такое вроде бы возможно, и лифт склепали, и он даже месяц исправно работал, доставляя всех с этажа на этаж слегка потрёпанными, но зато весёлыми и быстро… Накрылся лифт когда в него заманили школьного заведующего учебной частью по воспитательной работе. О подробностях тамошние пионеры умалчивали.

Нижний этаж был не такой шумный. Вернее, шум тут был деловитый, а кое за какими дверями, снабжёнными изоляцией, вообще царила суровая тишина. Денис остановился перед дверью, на которой висела исполненная рукой Войко табличка: "Не входить! Идут ходовые испытания!"

Ниже всё ещё покачивалась ещё одна: "Второй год. Продукты, воду, гигиенические пакеты оставлять у двери, условный стук три раза."

Улыбнувшись, Денис постучал три раза…

* * *

— Уезжаешь, — сказал Войко.

— Да, — вздохнул Денис, не глядя на друга. — Вот так… Но ещё целых три дня есть…

Мальчишки сидели на краю затопленной части моста. Вставало солнце — в окружении причудливых облаков, похожих на раскинутые крылья. С моря дул сильный тёплый ветер, отшвыривал назад волосы мальчишек и раскачивал свисающие над водой ноги. Срывал с идущих волн высокие брызги, и Денис с Войко были мокрыми до колен.

В море опять ураган, — сказал Войко, глядя вперёд. — Драже там где-то… мать беспокоится очень.

— Да всё нормально будет, — бессмысленно сказал Денис и, поняв, что сейчас разревётся,

пружинисто встал и беззаботно сказал: — Искупаюсь.

Он вскинул над головой руки и без разбега прыгнул вверх. Сделал сальто и без брызг вошёл в воду — как брошенное копьё.

Он погружался, пока хватало инерции, потом отчаянно заработал руками и ногами, стремясь уйти ещё глубже. Вода была тёплой; говорят, когда-то в Балтике всегда была холодная вода, но вот уже лет тридцать здесь даже зимой не видели льда.

Мальчишки часто ныряли здесь. В километре от берега лежало на дне трёхсотметровое чудовище — остов американского авианосца, потопленного в самом конце Третьей мировой. Громада отталкивала и притягивала одновременно. Правда, всё мало-мальски ценное с корабля давно было снято и сейчас вроде бы стоял вопрос о поднятии огромного корпуса…

"Буммм!" — грянула вода. В подсвеченной алым рассветом толщи Денис увидел отвесно уходящего вниз Войко — руки прижаты к бокам, только ступни работают, да извивается всё тело. Денис остановил погружение — Войко упрямо проплыл мимо него, мелькнуло лицо со стиснутыми губами. Денис поймал серба за щиколотку, показал глазами — вверх! Тот мотнул головой, рывком выдернул ногу, пошёл ещё глубже. Денис извернулся всем телом — и ринулся за ним.

Мальчишки достигли дна и встали там, держась за какие-то ржавые конструкции — кажется, фонарные столбы. Стояли друг против друга, чуть поводя свободными руками. Лёгкие Дениса начали гореть, он поднял руку. Войко повернул голову — нет. Тогда Денис силой оторвал его руку от скользкого и колкого чугуна — и они вместе ринулись вверх…

…На поверхность Денис поднялся слепой от красных кругов в глазах. Когда проморгался, то увидел Войко — серб плавал рядом, из носа текли и тут же размывались водой струйки крови. Пролив разбушевался не на шутку, за какую-то минуту, пока мальчишки были под водой, расходились тяжёлые валы.

Не сговариваясь, оба поплыли обратно к мосту — к берегу, где осталась одежда. Швыряло всё сильней, пока наконец не приложило последний раз об облицовку набережной — вышвырнуло, прокатило, обдирая кожу. Денис первым встал на ноги, втащил выше Войко, и они рухнули на траву возле своего барахла, тяжело дыша.

— Ты чего фокусничаешь? — выдохнул Денис, приподнимаясь на ободранных локтях. Все ссадины начало печь морской солью, в голове и горле плескалось пол-пролива. — А не выплыли бы?!

— А… — Войко отмахнулся. — Выплыли же.

— Дубина балконская, — улыбнулся Денис, снова падая животом на траву. До них долетали брызги мгновенно разбушевавшегося моря.

— Поедем завтра на Васильевский полуостров? — спросил Войко. — Туда. Помнишь, в прошлом году?

— Конечно! — обрадовано кивнул Денис, привставая на локте снова…

…Прошлой весной мальчишки синхронно, как у них всегда бывало, увлеклись пением. Петь ни тот ни другой и раньше не стеснялись, а тут оказалось, что у обоих хорошие голоса, но ни тот ни другой категорически не пожелали петь в хоре — их не устраивала тамошняя форма для выступлений, а главное — репертуар. Подумав немного, они решил делать не что-нибудь, а сольную программу из старых песен. Песни надёргали откуда попало, а в качестве костюмов выбрали джинсы и жилетки. Жилетки вообще были сербские национальные, но, вывернутые, сошли за жилетки просто. После того, как мальчишки решили выступать босиком, волосы подвязали золотисто-чёрными лентами и повесили гитары на мохнатые ремни-самоделки, получилось нечто неопределяемое точно, но у публики с завидной согласованностью ассоциировавшееся с чем-то средневеково-первобытным, неуловимым, но романтичным. Это парни поняли, когда на репетицию к ним просочились в совершенно неприличном количестве «соседки» и просидели до конца, явно не слушая, а глядя. Ну… не сказать, что это было неприятно. Скорей наоборот. Почему и решено было закрепить имидж.

Первое же выступление — в стенах родной школы — прошло "на ура". Как и последующие несколько — у соседей. А потом — уже осень была и они слегка подзабыли про увлечение — их просто пригласили от городской Думы на Васильевский полуостров — как раз на празднование Дня Мальчиков, 14 сентября.

Конечно, ни о каком отказе речь не шла — для отряда это был плюсик во весь фасад, да и мальчишкам захотелось "тряхнуть стариной", как серьёзно выразился под общий смех Денис. Правда выяснилось, что за два летних месяца мальчишки подросли и раздались в плечах, так что пришлось повозиться с одеждой — но эти заботы взяли на себя девчонки, сочтя это почти за честь.

Да и репертуар пришлось припомнить.

Если честно, Денис не взялся бы сказать, хорошо или плохо они выступали. Да он и не претендовал ни на что такое — на празднике было полно разных коллективов. С тех пор, как профессиональная эстрада канула в Лету вместе с прежним миром, глупый и нездоровый ажиотаж-скандал вокруг искусства закончился раз и навсегда. Люди — и взрослые и нет — хотели именно выступать, даря свои выступления будущему Родины — растущим мальчишкам.

Просто они оба ещё никогда не выступали перед такой большой аудиторией. Распорядитель указал одну из площадок, объявил номер очерёдности и скрылся, бросив мальчишкам: "Не робеть!" А они и не робели. Стояли за сценой и смотрели, как переливается вокруг море разноцветных огней и всё ещё горят вдали линии огромных факелов — там, где днём проходил парад и приём в пионеры. В прошлые разы они начинали с "Песня моя, Россия". Но тут вдруг Войко сказал:

— Денис, давай споём первой "Роль"?

Денис подумал — и согласился. Они оба не знали, кто автор этой песни, да вроде бы она и не очень подходила к празднику… Но сейчас просто кивнул. «Роль» так "Роль".

У Дениса голос был пониже, у Войко — повыше. Этим мальчишки вовсю пользовались для создания гаммы оттенков. Поэтому, когда на табло показался их номер и прозвучал голос, объявивший их выступление (снаружи активно зашумела группа поддержки), мальчишки вышли оба. Но Денис встал чуть в стороне, опираясь на гитару, как на меч и опустив голову. А Войко, подойдя к самому краю сцены, вскинул гитару, как винтовку наперевес… Но запел тихо и задумчиво — почти заговорил…

Вот уже который год

Сам себя, как роль, играю…

То смеюсь — то умираю,

Выходя на эшафот…

Он поднял взгляд от струн:

— Дубль первый!

Дай господь…

Я закона не нарушу…

Выкорчёвываю душу,

Замурованную в плоть…

Мне сегодня казнь приснилась…

И душа со мной простилась,

А потом у пьедестала

Птицей чёрною летала…

За грехи, видать,

За несмирение

Получил под стать

Оперение…

Дубль третий!

Дайте свет!

Бьётся грешная в запоры

И, просачиваясь в поры,

Обретает

Белый цвет…

Из гримёрной смрад вина,

А из ложи — смрад "шанели".

Для продажи на панели

Подходящая цена…

Он ударил по струнам, и тут же вступила гитара Дениса, который, играя, широким шагом подошёл и встал рядом с Войко, незаметно подменив его голос своим в следующих куплетах:

На груди рвану рубаху

Перед выходом на плаху!

Там уже стоят с мечами

Прокуроры с палачами —

Вон вчера как сцену раскурочили…

Да вы ж мне сами цену напророчили!

Удар по струнам, взмах головой, всё громче и громче голос и гитара:

Снова — жест!

Пригублю свой нательный крест

И красиво шагну вперёд…

Эх — раздайся, честной народ!

Пятый дубль, прощальный взор,

Бабий крик и толпы напор,

Крупным планом пошёл топор…

— почти выкрикнул Денис и замолчал. А Войко тихо сказал:

…Мотор. (1.)


1. Стихи В.Третьякова.


…Мальчишки не очень понимали, о чём песня. Вряд ли так уж поняли и слушатели. Но хлопали им здорово. Хлопали им на 10 баллов (так и табло показало). И другие их песни встерчали такими же аплодисментами.

Приз — гитару из хрусталя с оборванными серебряными струнами — они по очереди хранили друг у друга дома. По неделе.

* * *

— А как же та гитара? — спросил Войко. — Ну, приз?

От ночной непогоды и утреннего шторма не осталось и следа. Дул тёплый ветер, светило солнце на необычайно безоблачном небе… Вагон струнника скользил над проливом — в сторону Васильевского полуострова. Мальчишки устроились на заднем полукруглом сиденье пустой прозрачной капли. Обычно они в таких случаях прилипали к окнам и восторженно обменивались впечатлениями. Смотреть на город не уставали ни его уроженец Денис, ни приезжий Войко. Да город и не был никогда одинаковым. Он менялся каждый день — и менялся только к лучшему. И мальчишки радостно отмечали — а вон там ещё кусочек Кольцевой превратился в стройку… или в парк… а там — новые мачты струнника… а вон — гляди, гляди! — новая башня связи… О, глянь — новая облицовка на набережной у сфинксов!

Но не сегодня.

— Приз тебе, — твёрдо сказал Денис. — Это ты придумал тогда петь сначала "Роль".

— Ладно, — кивнул Войко. — Знаешь… мне не верится, что ты уедешь послезавтра. Правда.

— Мама тоже не очень верит… — хрюкнул Денис. — Что было-о-о-о… Бой за Севастополь. Я из дому-то так рано смылся, чтобы взрывной волной не зацепило.

— Да ну? — Войко хихикнул. — Ну и что?

— Да что, что… Куда она денется? Пошумела, а потом собираться станет, точно. Думаешь, ей нравится в городской лаборатории сидеть? Она же полевой врач, — гордо сказал Денис. — А там, в Семиречье — развернись рука!

— Развернись плечо у вас говорят, — поправил Войко. — А вообще знаешь, я тут смотрел литературу… Там и правда развернуться есть где. Если не убьют.

— Нас этим не остановишь, — объявил Денис. — Да, Драже вернулся?

— Они в Хельсинфорсе отстаиваются. Сообщили… Ребята говорят, чтобы ты непременно пришёл сегодня вечером, будет сбор. Специально по тебе.

— Конечно, приду, — Денис недовольно нахмурился. — Мне о таких вещах напоминать не надо. и писать буду. Подробно. Пусть публикуют в «Колючке», раздел "Наши зарубежные друзья".

Мальчишки рассмеялись. «Колючкой» называлась еженедельная отрядная газета, которая вполне оправдывала своё название. Но мысль о том, что он станет "зарубежным другом", Дениса тут же опечалила снова, и он уставился в пол.

— Там и пионеров нет, — пробормотал он.

— Ну, наши же живут, как же нет? — возразил Войко.

— Да это ты не знаешь… Наши живут, да. Но мы-то едем знаешь куда?! Какой-то Седьмой Горный посёлок. Рядом с хребтом Голодный. Шахты, лес, поля, ближайший другой посёлок — казачья станица Лихобабья.

— Как? — Войко разинул рот.

— Лихобабья… Там пока вообще никого наших нет. Откуда там пионеры?

— Будешь первым, — заметил Войко, и Денис перестал сетовать. В какой-то степени это было даже заманчиво. Антон Ковалёв тоже был один и первый. И Жан Саймонс… хоть он и не пионер, а скаут.(2.) Но всё равно.


2. Антон Ковалёв с родителями — витязями РА и мелиораторами — приехал в разгар Серых Войн в окрестности Тегерана, где проживало большое количество русских, беженцев с севера и их потомков. Заправляли всем в их среде полубандитские «конторы». Именно Антон организовал среди детей Тегерана первый пионерский отряд, который сыграл большую роль в борьбе за подрастающее поколение. Во время покушения на него Ковалёв был тяжело ранен, но выжил и в описываемый период является городским головой Тегерана. Примерно так же складывалась несколько раньше судьба канадца Жана Саймонса, который жил и действовал в районе Венесуэльского Залива — с поправкой на то, что его родители и старший брат были рыцарями «Фирда», профессиональными военными, и его «достать» боевикам наркокартелей так и не удалось. Но позже уже взрослый офицер исследовательского космофлота Англо-Саксонской Империи Жан Джереми Саймонс погиб во время экспедиции в Пояс Астероидов.


— Ну, может и так… — он хотел добавить "эх, если бы ты со мной поехал!" но промолчал. Такое и правда бывает только в самых детских книжках…

…Мальчишки вышли на Большом Проспекте. На том месте, где они когда-то выступали, вот уже полгода высилась спираль Дворца Молодёжи, которую немного портили кружащиеся ветряки. Но это было временно, дураку ясно.

Около входа, рядом с флагштоками, на которых развевались имперские флаги, стояли статуи — мальчишки их ещё не видели, подошли ближе. Статуи были в натуральный человеческий рост. Слева — группа юношей и девушек, справа — медведь, рысь, волк… Мальчишки постояли минутку. Статуи были красивые, но какие-то безотносительные друг к другу, непонятно, зачем…

— Смотри, — вдруг сказал Войко, тронув локоть Дениса, — а они похожи.

— А? — удивился Денис. И неожиданно понял…

Молодые люди слева — именно люди, сильные, красиво одетые, с уверенными благородными лицами — были людьми вне всяких сомнений. Красивые, настороженные звери справа — вне всяких сомнений зверями. Но скульптор как-то добился сходства. Ничего похожего!!! И — сходство.

— Правда, — пробормотал Денис.

— А вы кто, молодые люди? — раздался сиплый мужской голос. Мальчишки обернулись.

Прямо на них смотрел высоченный мужчина. Нестарый, прямой. С неприятным лицом — острым, каким-то тёмным. Седой, коротко стриженый. В чёрной куртке, в серых брюках, в чёрных мощных ботинках. С тяжёлой палкой в левой руке. И вопрос был задан грозно.

Вот только в глазах — прищуренных, серых — у мужчины было доброжелательное любопытство.

— Мы? — удивился Войко. — Я — Войко, а он…

— Я, наверное, медведь, — сказал Денис, перебивая друга. Войко замолчал, быстро покосился на Дениса, на статуи… широко улыбнулся и сказал, вскинув глаза на мужчину:

— А я, наверное, рысь.

— Угу, угу, — мужчина покивал. — Сразу углядели?

— Нет, — покачал головой Денис. — Это Войко увидел. А я уже потом разглядел… ой! — вырвалось у него совсем по-детски. — Это… ваши скульптуры?!

Войко подтянулся. Мужчина оперся на палку. Кивнул:

— Мои… не подумайте, — он словно бы спохватился, — я не скульптор… почти. Не знаменитый. Даже не известный. Просто как раз вернулся в город и подал заявку на конкурс. Сам удивился, когда выиграл.

— А кто вы вообще? — спросил Войко.

— А вообще я космонавт, — как-то неохотно ответил мужчина и поднял голову, глядя на скульптуры. Улыбнулся. — Хорошо получилось. Честное слово, сам не ожидал, как хорошо!

Секунду мальчишки, не отрываясь, глядели в улыбающееся лицо. Потом переглянулись. Снова уставились на мужчину.

— Вы… — начал Войко изумлённо.

— Капитан Крапивин! — почти крикнул Денис, опять перебив и опередив друга.

* * *

Мороженое было вкусным. Мальчишки съели по две порции — с малиновым сиропом и с лимонным. А Петр Владиславович неспешно ел первую порцию и посмеивался.

— Не умеете вы есть вкусные вещи, молодые люди.

"Молодые люди" опять засмущались, как в тот первый момент, когда Пётр Владиславович пригласил их в «Прибрежное». Это их даже оглушило. Пётр Владиславович Крапивин, капитан исследовательского «Рубина»! Скульптуры были мгновенно забыты, куда там! Если бы в тот момент Крапивин пригласил их изображать зайчиков, прыгая по газонам, они бы согласились немедленно и с радостным визгом. Капитан «Рубина»! Орбита Нереиды! Высадка и закладка поселения на Тритоне! Бросок к Плутону! Город Рейнджеров на Хароне! Сенсационное возвращение! А они его не узнали сразу, не узнали, пока он не улыбнулся и не сделал глаза, как на знаменитом фото!

Войко немного смущённо, но весело, ответил:

— А вы в детстве мороженое ели так же медленно? — Денис под столом пнул его кедом в щиколотку, но Петр Владиславович сказал, улыбаясь:

— А я в детстве мороженого не ел. Первый раз — уже когда в Гагарин приехал поступать.

— Не ели?! — потрясённо выдохнул Войко и широко облизнулся. — Ой, извините…

— Не ел, — подтвердил капитан Крапивин. — Мороженую картошку пробовать приходилось, она тоже сладкая!

И он искренне засмеялся.

— Вы в отпуске, да? — наконец осмелился спросить и Денис, выскребая металлической ложечкой стеклянную вазочку. Петр Владиславович на миг похмурел, но тут же снова улыбнулся и сказал:

— Ага. В длительном. Будете ещё? Только теперь я опять плачу.

Первую порцию — и себе и Крапивину — Войко и Денис купили на свои деньги. Второй угостил их уже он сам.

— Не, хватит, — покачал головой Войко. Денис тоже кивнул, и какое-то время все трое — мальчишки и мужчина — сидели, глядя на воду пролива. На небо опять быстро заходили облака, но ветер оставался тёплым.

— А знаете, люди… — начал капитан Крапивин и вдруг смутился, помолодел, — … я покаюсь. Есть у меня в нашем нежданном знакомстве корыстный интерес. Я к этим скульптурам часто прихожу с тех пор, как поставили их. Люди смотрят, любуются, да, всё так, всё приятно… и мне смотреть приятно, не скрою. Вот и сегодня… Только сегодня… вы как-то так стояли… Я плохо объясняю, — он поморщился. — Понимаете, я тысячу лет не разговаривал с… с людьми вашего возраста. Ну, если неофициально, так сказать… В общем, я посмотрел и подумал — вот мой город. Вот мои скульптуры. А вот ребята из этого города. Из нашего города, — сказал он с нажимом. — Что вы скажете, если я сделаю вашу скульптуру?

Мальчишки онемели, глядя на капитана Крапивина. Потом Войко коснулся своей груди — там, где под распахнутой лёгкой ветровкой на чёрной рубашке алел галстук:

— Нашу?!

— Ну да, — Петр Владиславович увлечённо оперся на палку, подался чуть в сторону от стула. — Прямо вот тут. На набережной. Стоят двое ребят и смотрят вдаль. И назову "Ребята из нашего города"!

— Денис! — Войко засветившимися глазами посмотрел на друга. А Денис, опустив глаза, провёл ложечкой по вазочке и сказал:

— Не выйдет ничего. Это ведь надо позировать. Долго. Я знаю. А я… — Денис поднял голову. — А я послезавтра уезжаю.

И задавил комок в горле. Но, наверное, по глазам капитан «Рубина» умел читать, как по книге — и как же иначе?

— Расскажи, — просто предложил он…

… - Значит, у вас послезавтра разлука, — подытожил Петр Владиславович.

Денис кивнул. Войко вздохнул, глядя в пол веранды, выложенный строгим геометрическим узором — синим на белом. Крапивин провёл палкой по плиткам вокруг своего тяжёлого ботинка. Сказал тихо:

— Да-а… Вот оно как бывает. Но это ничего, это ведь… — он оборвал себя, досадливо поморщился. — А. Глупость сказать хотел, — признался он поднявшим на него глаза мальчишкам. — Типичную взрослую глупость. Но знаете… — встал и тяжело оперся на палку, но глаза у Петра Владиславовича снова стали молодыми, весёлыми. — Знаете, кое-что я для вас сделать могу. Правда…

…Капитан Крапивин сделал всего четыре снимка — спереди, сзади и с боков, как Войко и Денис стоят на набережной. Потом качнул на ремне небольшой аппарат и сказал:

— Ну вот. Ребята по этим снимкам живо склепают трёхмерную модель. И я сделаю скульптуру с неё. Обязательно сделаю! — с нажимом добавил он, протягивая руку. — Вот тут поставят. Обязательно, — повторил он. — И будете вы всегда вместе и всегда в этом городе.

Мальчишки быстро переглянулись. И так же быстро — и вместе — посмотрели на Петра Владиславовича благодарными и удивлёнными глазами, как на волшебника.

— Это мало, но это хоть что-то, — словно оправдываясь, сказал капитан. — Раз вы разъезжаетесь.

— Это то, что надо, — твёрдо сказал Денис. Хотел подать руку капитану, но смутился. И Войко пожал руку первым — капитан Крапивин, то ли угадав желание Дениса, то ли собираясь это сделать давно, сам подал мальчишкам руку. И спросил, смутившись опять: — А вы успеете её сделать… ну, до отлёта?

— Успею, — кивнул Петр Владиславович. — Спасибо вам, мальчишки.

— За что?! — искренне изумился Войко. Крапивин улыбнулся. Двинул плечом:

— Так… И ещё вот.

Он достал из кармана своей чёрной куртки значок космической разведки — золотая молния и серебряная восьмиконечная звезда в синем круге.

— Держите. Один, правда… Это мой.

Видя, что ребята медлят, Петр Владиславович засмеялся, взял руку Войко и вложил в неё значок. Потом повернулся и пошёл, постукивая палкой и не оглядываясь.

— До свиданья! — крикнул Войко и разжал кулак. Удивлённо сказал: — Во да-а-а… А как…

— Как делить? — усмехнулся Денис. — Бери себе. Ты же будешь разведчиком…

Он видел, что Войко не находит душевных сил спорить. И улыбнулся — стало вдруг очень хорошо и тепло.

— Ладно, — сказал Войко. — Но тогда наш приз ты возьмёшь!

— Возьму, — кивнул Денис. — Пошли ещё мороженого съедим?

— Пошли, — Войко уже спрятал значок…

…Капитан Петр Владиславович Крапивин уходил по набережной.

Уже не капитан, подумал он спокойно. Покачал головой, думая о мальчишках — Войко и Денисе.

Успею, подумал он. Скульптуру сделать успею. Точно. Не могу не успеть. Я им должен. Они и сами не понимают, наверное, но я им должен.

Жаль, что…

Успею, оборвал он себя. И перестал постукивать палкой, хотя в ноге росло проклятое онемение…

… Петр Владиславович Крапивин умрёт от неизлечимой прогрессирующей лучевой болезни — памяти о внезапном ударе с Солнца, пришедшемся по «Рубину» в последней экспедиции — через двадцать семь дней.

Скульптуру "Ребята из нашего города", которую он закончит за день до смерти, поставят у древнего разводного моста, законсервированного, как памятник — там, где уже начали разбивать большой городской парк.

Войко будет на похоронах. А Денис узнает об этом лишь из газет.

Глава 5

ПОЕЗД ИДЁТ НА ЮГ

Денис проснулся посреди ночи.

Вагон раскачивало — нехорошо как-то, тяжело. Пожалуй, даже страшновато, с сильным креном влево-вправо. За чёрным окном летела глубокая темнота. Как будто в батискафе, который погрузился на самое дно Нью-Йоркской впадины и исследует руины разрушенного и затонувшего го-рода. Только с чего батискаф так качает? Денис представил себе огромного кальмара, схватившего аппарат щупальцами (он читал, что ещё есть такие, архитойтисы называются) — и сам испугался, жутко стало смотреть в темноту. Он отвернулся от окна и только сейчас понял, что внизу горит свет — синеватый ночник — и слышатся негромкие голоса.

Отец и мама не спали.

Денис чуть выдвинул голову над краем полки.

Мама сидела, поджав ноги и прислонившись виском к вздрагивающей стене вагона, в углу и смотрела, как Борис Игоревич разбирает на разостланном большом носовом платке пистолеты. Один — хорошо знакомый Денису табельный отцовский «бердыш» — был уже весь разобран. Но на той же салфетке лежали ещё аж два, и третий отец держал в руках, снимая затвор. Денис хорошо знал эти модели: на платке — восьмизарядные курносые «байкалы-442», а в руке маленький «байкал-441». Отдельно в ряд стояли поблёскивающие золотом патрончики: девятимиллиметровые и шесть-тридцать пятые.

— А стоило ли? — спросила мама, явно продолжая начатый раньше разговор.

— Работа там и для тебя есть, — отец снял со ствола боевую пружину, посмотрел сквозь неё

на жену. — Не беспокойся.

— Ты же знаешь, о чём я.

— У меня приказ.

— Я не о тебе. И даже не о себе. Я о Дениске. Тебе ведь предлагали его оставить.

— Он не имперский дворянин, чтобы в интернате воспитываться. Жирно будет.

Новости, обеспокоено подумал Денис. Ну, мамочка… Он внимательно прислушался — конечно, подслушивать нехорошо, но… в конце-то концов, тут дело касается его напрямую!

Борис Игоревич довольно долго молчал, даже пистолет бросил крутить. Потом тихо заговорил:

— Лера… Понимаешь, я ведь не просто так его с собой везу. Если хочешь знать — это жест политический.

— Политический? — сделала ударение на этом слове мама.

— А ты зря иронизируешь, — Борис Игоревич, кажется, рассердился. Денис тихонько поёрзал на полке — разговор был интересным, даже очень. — Зря! Именно политический. Как ты не поймёшь, Лер — я как бы показываю: вот он, я — и мы ничего не боимся и это наша земля, раз уж семью с собой привожу! Да и ты сама много думала о своей безопасности, когда в семнадцать лет поехала на юга — с холерой бороться?

— Мне почти восемнадцать было, — поправила женщина, и Денис по голосу понял, что мама улыбается. — И потом, я сама за себя решала.

— Думаешь, Денис решил бы по-другому?

— Ещё бы его спрашивать. Им дай делать, что они хотят — так от подвигов не продыхнёшь.

— Да, это есть… Да и потом — всё не так страшно, как может показаться. Не посмеют нам ни-

чего сделать… — он помолчал и добавил: — Я скорей боюсь, что наш сын начудит. У него это хорошо получается, тут ты права.

Потом внизу стало тихо, и Денис услышал звук поцелуев. Осторожно перевёл дух, медленно вытянулся на полке. Улыбнулся.

Он всё понимал. И очень хотел, чтобы мама родила ему брата. И ещё — знал, что это невозможно.

Там, на юге… в Крыму. В какой-то дикой деревне… где была холера и почти первобытные от ужаса и жизни вокруг люди, непохожие на людей. Там восемнадцатилетнюю Лерку Исаеву — тогда ещё не Третьякову — ударили вилами в пах. Ударил один из тех, кого она спасала от холеры.

Денис видел это иногда, как наяву. Как девчонка в защитной форме Медкорпуса с алым крестом на повязке хватается за вилы и падает под стену на пыльной кривой улице. Не выхватив пистолет. Не потому что не успела, а потому что она приехала спасать, а не убивать. Как разбегаются опомнившиеся люди. Как девчонка, которая станет его, Дениса, мамой, сдерживая стоны, ползёт ближе к стене, садится, бинтуется… и сидит, глядя на лужу крови, к которой собираются мухи…

Когда в деревню влетел отряд местных драгун, первое, что попросила почти умершая фельдшер было: "Не трогайте их. Они просто испугались. Они не виноваты…"

Когда Денис был помладше, он очень хотел как-нибудь найти того гада, который… Но прошло полтора десятилетия. Всё там изменилось, и Крым уже давно не вечевая республика, а часть Империи… Денис подрос и понял, что это не будет местью. Это будет просто убийством. Убийством человека, который, наверное, и сам уже сто раз себя наказал…

Когда мама рожала Дениса, она чуть не умерла второй раз. И… и всё.

Когда-то раньше в таких случаях детей брали из специальных организаций — приютов. Но таких уже давно нет.

И у Третьяковых есть один Денис.

Он уже снова спал, думая про это…

* * *

Оказывается, долгая поездка на поезде — вещь довольно скучная.

Всего три дня назад Денис со сдержанным интересом рассматривал локомотив на Южном вокзале Петрограда. Это был не привычный ему паровоз, на каких он не раз ездил, а мощнейший электровоз марки "Россия ЭЛ-1" — обтекаемая машина, позволявшая буксировать сцепку из двадцати пассажирских вагонов со скоростью около 100 км/ч без дозаправок или чего-то подобного. Сердцем электровоза был таинственный вихревой генератор — чудесная машина, изобретённая ещё до Третьей мировой, фактически вечный двигатель. Производство таких двигателей было ограничено голодом в необходимых материалах, который испытывала не только Империя, но и вся Земля. Экипаж локомотива — четыре человека в тёмно-синей с золотом форме гражданского Инженерного корпуса, облокотившись на перила, смотрели сверху на пассажиров и здание вокзала с лёгким чувством превосходства. Их можно было понять — они соединяли мир там, где ещё не протянулись стройные мачты опор струнных дорог Юницкого. А это не везде было возможно пока… Вот и до Семиречья они пока что не дотянулись.

Правда, на этот раз сцепка составляла всего двенадцать вагонов, из них четыре — багажные. Рейс Петроград-Владивосток шёл на юг в обход Уральского хребта, через джунгли хребта Голодный, берегом моря Балхаш и дальше насквозь через леса Южной Сибири до конечного пункта. Среди пассажиров большинство составляли такие же, как Третьяковы, командированные на долгие сроки. И вещей они с собой везли немало.

Денис здорово взгрустнул, когда на дверь их петроградского дома повесили табличку: "ДЛИТЕЛЬНЫЙ ОТЪЕЗД. ОХРАНЯЕТСЯ ГОСУДАРСТВОМ." Дом тоже выглядел грустным — все окна забраны изнутри и снаружи щитами, в комнатах всё зачехлено, отключены все системы. Мальчишке даже совсем расхотелось уезжать. Войко — он пришёл с утра и помогал грузиться, молча, хотя Денис порывался заговаривать — смотрел понимающе, и Денис почти уже решил взмолиться, чтобы его оставили у Караджичей. Почему-то мальчишка был уверен — отец и мать согласятся, стоит ему лишь попросить.

Но он перетерпел секундную слабость. А потом на улице появилась целая делегация.

Отца и мать никто не провожал. Друзья, начальство — все они побывали дома вчера, на небольшой вечеринке — и всё. А Денис вроде бы со всеми попрощался в отряде ещё днём, предупредил, что никакая помощь не нужна и проводов не нужно тоже. И совершенно не ожидал появления почти десятка человек — из их с Войко отряда и из отряда имени Лени Тарьянен. Причём, судя по лицам, настроены все были серьёзно.

— Чего пришли? — угрюмо сказал Денис, спускаясь с крыльца и чувствуя, как возвращается желание остаться — не такое сильное, как раньше, но явственное.

— Слушай, — решительно сказала Инга Брондукова, протягивая большой тяжёлый пакет. Лицо у неё было суровое и решительное. — Вот тут номера «Пионера» и «Костра», последние — по три штуки. Восемь Уставов. И плёнка с нашим фильмом — ну, ты помнишь, про «Кивач». Возьмёшь с собой?

— Конечно, — кивнул Денис. Он не представлял себе, зачем это ему может понадобиться, но правда хотел взять всё это с собой. Не так уж тяжело это, а…

Что «а» — он и сам не очень понимал. Делегация сдержанно сопела. Больше всего Денис боялся, что сейчас кто-нибудь что-нибудь ляпнет про наше знамя и про благородную миссию. Станется ещё… Но все промолчали, и Денис вдруг искренне сказал то, что чувствовал:

— Спасибо, ребята, девчонки. Я постараюсь…

Он снова не договорил, что он "постарается"-то?..

…Войко провожал его на вокзал. Они ехали в кузове грузового «Лося» и молчали. В голове у Дениса кипела сумятица мыслей — ну же, ну же, надо что-то сказать, что-то самое. Самое… самое… Ведь он сейчас уедет, насовсем же уедет!!! Но Денис с ужасом понимал, что сказать нечего.

Войко тоже молчал. Глядел по сторонам и молчал. И когда помогали грузить вещи в багажный вагон — молчал. И на перроне, когда Денис отвлёкся от печальных мыслей и стал разглядывать ЭЛ-1 — молчал. И только когда послышался низкий гудок сирены — минута до отправления, все занять свои места — Войко посмотрел в лицо Денису почерневшими синими глазами и сказал:

— Знаешь, я тогда сразу понял — вот друг на всю жизнь.

— На мосту? — спросил Денис и охрип. Войко кивнул. — Я сразу адрес пришлю. Как только приедем. И на каникулы приеду.

— Конечно, — сказал Войко. Мальчишки несколько секунд разглядывали друг друга в упор, потом крепко обнялись и расцеловались. — Иди, — попросил Войко. — Не оглядывайся. Я тоже сразу уйду и не оглянусь. Всё будет хорошо. Будь готов.

— Всегда готов, — прошептал Денис, повернулся и забрался в вагон.

Он не оглянулся. И знал, что Войко не оглянулся тоже. Это было тяжело. Но легче, чем долгое прощание…

…Это было три дня назад. А сегодня поезд пересекал границу Семиречья… ого, через двадцать минут!

Лёжа на полке, Денис сонными глазами смотрел на наручные часы. И только через какое-то время понял, что из динамика в коридоре раздаётся песенка про с добрым утром и ещё что-то. И что правда пора вставать. И ещё — что в купе никого нет.

Мальчишка соскочил со второй полки на мягкий коврик. Потянулся, потом несколько раз подтянулся на скобе для одежды. В четвёртый раз скоба предупреждающе хрустнула, и Денис, приземлившись на ноги, с опаской на неё посмотрел. Потрогал — вроде держится. Мальчишка вздохнул, пожал плечами и, откинув умывальник от стены, занялся туалетом. Потом стал одеваться, невольно подпевая динамику в коридоре.

Уделять много внимания своей внешности в среде пионеров Петрограда считалось дурным тоном. Таких называли непонятным, но обидным словом «кутюрье» — кажется, из французского языка. Правила хорошего тона требовали, чтобы в одежде наличествовала некоторая небрежность, как бы подчёркивающая устранённость хозяина от мелких бытовых проблем.

Но форма — это не одежда. Кроме того, в какой-то степени, размышлял Денис, причёсываясь перед зеркалом, он не просто приезжий, а, как точно сказали, "посол доброй воли". А послу не пристало выглядеть перекошенным.

Защитного цвета рубашка, забранная в синие шорты. Широкий ремень, на котором висит пионерский нож в чехле. Портупея с набедренной сумкой. Алый галстук с трёхцветным эмалевым зажимом. Защитные гетры. И высокие коричневые ботинки — лёгкие и прочно облегающие ногу. Синий берет с кокардой — под левый погон.

Денис ещё раз собирался осмотреть своё отражение, когда услышал голос отца:

— Хорош.

Чувствуя, что краснеет стремительно и неудержимо, мальчишка повернулся. Но отец был серьёзен и официален, в бутылочного цвета мундире ОБХСС, даже с пистолетом в кобуре на поясе. Денис мгновенно вспомнил про пистолеты, которые видел ночью, хотел было задать вопрос, но в дверях, оттеснив отца, появилась мама — ёлочки зелёные, тоже в парадной форме, бело-алой.

— Идут, — объявила она. И Денис сообразил, что поезд уже стоит. — Вот ведь… — Валерия Вадимовна неловко улыбнулась. — Знаю же, что ничего противозаконного не делаю, а всё равно… — она хмуро уселась к окну. Денис не понял, что она имела в виду, но тоже сел ближе к окну, а отец, чему-то усмехаясь, устроился у дверей, поставив рядом свой портфель, на который Денис покосился неодобрительно, как только мог.

За окном был лес. Точнее — лес и угол какого-то белого здания. И всё. Ни людей, ни надписей, ни знаков каких-то — ни даже просто ветра, листья могучих лип были неподвижны. А по коридору приближались с двух концов сухие деловитые голоса. Денис уже даже различал повторяющиеся одни и те же вопросы — цель приезда, предметы, запрещённые к ввозу и вывозу… Глупость. Он невольно скривился. Нет, чем скорей закончится эта ерунда с границами поперёк одного народа…

— Что кривишься? — поинтересовался отец. И подмигнул. Денис ответил подмигиваньем — и в открытых дверях купе появились двое.

— Поручик Дягилев, пограничные войска Русской Империи.

— Хорунжий Мигачёв, погранстража Семиреченской Республики.

Пока отец передавал документы и отвечал на дежурные вопросы, Денис разглядывал первого человека Семиречья… и испытал лёгкое разочарование.

Правда рядом с простой табачно-зелёной формой и ярко-зелёной фуражкой имперского пограничника семиреченец казался ярким и нарядным: фуражка с синим верхом и жёлтым околышем, синий френч, синие штаны с алым лампасом, начищенные сапоги… На плече висел стволом вниз короткий АК-74 со сложенным рамочным прикладом, а не «сотка», как у имперца. Но в остальном — человек, как человек, с загорелым лицом, лет тридцати, усы — щёткой. Выглядел семиреченец устало, но Денису вдруг улыбнулся и спросил:

— Пионер?

— Пионер, — немного вызывающе ответил Денис. Хорунжий козырнул, потом ещё раз — отцу и сказал:

— Хорошо поработать у нас.

— Спасибо, — кивнул Третьяков-старший. И обернулся к жене, едва пограничники вышли: — Вот и всё. Мы в Семиречье.

— Незаметно, — осторожно сказал Денис. Борис Игоревич поднял брови:

— А ты чего ожидал? Оркестра — или наоборот, протестной демонстрации? Ну извини…

— Даже про оружие не спросили, — напомнил Денис.

— Мил друг, — хмыкнул Борис Игоревич, — да ты что думаешь, они не знают, кто мы? Это так. Чтобы не зря хлеб есть. Может, ещё отпечатки пальцев надо было снять — вдруг мы не мы, а надевшие наши личины вражеские агенты?

— А что, так не бывает? — уточнил мальчишка.

— Так — нет, — подвёл черту Третьяков-старший. — Ибо дураки вымерли как вид в начале Безвременья. Кстати, — он запустил руку в портфель, достал и передал Денису, держа за ствол, 442-й «байкал», потом — два магазина, уже снаряженных патронами. — Твоё имущество.

Стараясь ничего не показывать, небрежным движением бывалого человека Денис зарядил пистолет, передёрнул затвор, поставил на предохранитель, убрал со второй обоймой в набедренную сумку. Всё это время он косился на мать, но Валерия Вадимовна разложила на своём краю стола какие-то бумаги и на оружие посмотрела лишь мельком. Впрочем, у неё на ремне тоже висел 442-й «байкал» в белой кобуре. А 441-й, надо полагать, у отца под формой…

Отец между тем уже разложил на столе свой бумажник. Денис с интересом сунулся ближе. Оказалось, что отец обналичил где-то выданный ему аккредитив — и мальчишка с ещё большим интересом, чем форму семиреченца, рассматривал здешние деньги.

Деньги тут тоже назывались рубли — копеек и вообще металлических монет не было. Но здешние рубли здорово отличались от привычных Денису имперских. Во-первых, они были квадратные и большие, а не прямоугольные и всего с ладонь (и это был как раз минус — Денис недавно обзавёлся бумажником, очень им гордился, а теперь получалось, что купюры не полезут туда). А во-вторых — были куда красочнее имперских рублей, выдержанных в сумрачной сине-вишнёвой гамме, со строгим геометрическим орнаментом, стилизованными "под кириллицу" цифрами и надписями и хмуро-медальными фасами Петра I, Екатерины II, Жукова, Пушкина, Ломоносова, Столыпина… Здешние рубли были разноцветные, как калейдоскоп: ярко-жёлтые, огненно-красные, густо-синие, да ещё и в переливчатых разноцветных разводах и пятнах, вместо портретов — красивые сочные пейзажи, имевшие стереоскопическую глубину. Смешили цифры — ни одной бумажки ниже ста рублей, были по миллиону и по сто миллионов!!!

— Рассматриваешь? — спросил Борис Игоревич, присаживаясь рядом с сыном. — Не удивляйся.

Это вот, — он тронул "миллион", — всего лишь один "жук"(1.). Средняя зарплата здесь.


1. На денежных купюрах Русской Империи ещё с середины Серых Войн (до этого деньгами служили «чеки» — расчётные обязательства РА) изображены:

1 рубль — мужчина, женщина, два мальчика и девочка (как символ русской семьи)

3 рубля — А.С.Пушкин

5 рублей — предприниматель Демидов

10 рублей — М.В.Ломоносов

25 рублей — П.А.Столыпин

50 рублей — Г.К.Жуков

100 рублей — Екатерина II

200 рублей — Александр II

500 рублей — Петр I

1000 рублей — Птица Рух и Хадарнави (персонажи арийской мифологии, известные в наше время как "двуглавый орёл" и "Георгий Победоносец")

Соответственно, русский народ, склонный к неизлечимой самоиронии, окрестил купюры (по порядку): «пикничок», "Саша", «Дёма», "нос", «Аркашка», "жук", «Катя», "Шура", «Петя» и "штука".

Купюры в 1000 рублей используются, как правило, в расчётах между структурами (не людьми) внутри страны и для международных расчётов. Сама денежная система Империи жёстко привязана к золотому стандарту и не подвержена инфляции.

Монеты — медные копейка, две, три и пять копеек — помечены Хадарнави, алюминиевые десять, пятнадцать, двадцать и пятьдесят копеек — Птицей Рух. Рублёвая алюминиевая монета помечена профилем князя Святослава Отважного. Помимо этого как раз в описываемый период стал выпускаться золотой червонец — средство денежного накопления, международных расчётов и знак престижа Империи. Он котировался на 30 % выше номинала (официально = 10 рублей или 20 грамм чистого золота) и был помечен Птицей Рух.


— Мало, — пробормотал Денис. Отец получал жалованье в 220 имперских рублей, мать — 170.

Считалось, что это очень много. Большинство родителей Денисовых одноклассников получали 100–150 рублей и жили вполне в достатке.

— Мало, — подтвердил отец. — Средняя зарплата для тех, у кого есть работа.

— А почему нет мелочи, пап? — Денис посмотрел на просвет одну из купюр.

— А потому что нет смысла её штамповать при таких цифрах. Тем более, что металлы у них

дороги. А так привыкай, нам долго такими пользоваться.

— Мы теперь миллионеры, — уныло сказала мама, поднимая голову от своих бумаг. — Всю жизнь

мечтала сорить миллионами.

— А что, — охотно подтвердил Борис Игоревич, обнимая жену за плечи, — тут на базарах даже

песенку такую поют… — он прокашлялся и дурашливо пропел:

Кого бы осчастливить миллионом?!

Купить коробку спичек иль пару

папирос…

— и ещё:

Да здравствует страна миллионеров,

Где временные беды

переживаем мы…

Дай бог нам до начала новой эры

Не сдохнуть от холеры

или ещё какой чумы…

Преувеличено, конечно, но, по-моему, отличная песня.

— Отличная, — охотно согласился Денис, — если ты мотив не переврал.

— Никакого почтения к отцу… — Борис Игоревич щёлкнул сына по уху и снова взял одну из купюр. — Д-да-а, защита очень неплохая. И всё-таки подделывают.

— Подделывают деньги? — недоверчиво спросил Денис. Отец кивнул. Потом посмотрел в окно и сказал: — Анна твоём месте, сын, я бы пошёл в коридор и посмотрел. Там скоро будет примечательное зрелище — море Балхаш.

* * *

Море, скользящее за окнами поезда, казалось бесконечным и завораживающим в своей однообразности. На его поверхности не было ничего — ни кораблей, ни лодок — кроме мелкой ровной ряби, да ещё где-то вдали порой смутно угадывались очертания островов. Или, может, это были просто тучи над горизонтом?

Тем не менее, Денис смотрел на море достаточно благосклонно. Может быть, потому что оно напоминало ему Балтику.

— Впечатляет, не так ли?

Мальчишка излишне резко повернулся на прозвучавший рядом густой мужской бас. И столкнулся взглядом с глазами, глядящими на него из зарослей рыжих с проседью волос, казавшихся сплошной массой — борода-усы-шевелюра… Впрочем, серые глаза глядели вполне благосклонно, и Денис кивнул:

— Да, — а затем внимательней присмотрелся к их обладателю.

Грузный высокий мужчина лет сорока подошёл, тем не менее, совершенно бесшумно и теперь стоял у соседнего окна, так же, как и сам Денис, облокотясь на перильца. Он был одет в серый костюм-тройку — такие Денис видел только в кино и на картинках — и зеркально сверкающие туфли с тупыми квадратными носами; по солидному пузцу пролегала золотая цепочка карманных часов.

— Меня тоже, — сообщил сосед. — Сколько раз проезжаю вдоль этих берегов — каждый раз восхищаюсь и ужасаюсь.

— Почему ужасаетесь? — полюбопытствовал Денис.

Рыжебородый повёл рукой:

— По площади — половина территории Европы. Там, под водой — города Талды-Курган, Усть-Каменогорск, Семипалатинск, Урумчи… весь восточный Тянь-Шань, самые высокие пики которого стали островами… пустыня Такла-Макан с древним Кашгаром… А там, где были пески Бетпак-Дала и Муюнкума — горы Голодные и субтропические леса… И это произошло по вине человека… — он с непонятной строгостью взглянул на заворожённого его речью — какой-то распевной и плавной — Дениса и улыбнулся: — Лет сорок назад, когда я был помладше тебя, то нырял к развалинам посёлков…

— У вас была экспедиция? — Денис с нетерпением ожидал продолжения рассказа. Рыжебородый неожиданно спросил:

— Ты из Империи? — и, ничего не пояснив, покачал головой: — Нет, не экспедиция. Просто многое из найденного там, на дне, можно было продать за хорошие деньги. За относительно хорошие, конечно — человек, которому мы сдавали найденное, получал за это в десять раз больше. Но всё-таки и это было подспорьем. И неплохим… — он улыбнулся уже каким-то своим мыслям и тряхнул головой: — Да, неплохим.

— Я тоже так делал. В смысле — искал старые вещи. Но просто потому, что интересно искать, — сказал Денис доверительно. И спохватился: — Сорок лет назад, тут же ещё война была?!

— Да и позже… и сейчас не очень-то спокойно, — подтвердил рыжий. — А ты что, один едешь?

— Нет, с родителями, — Денис кивнул на приоткрытую дверь купе. Отец не делал секрета из поездки, и Денис продолжал: — Отца перевели в Семиречье. По просьбе президента. Их. В смысле, вашего.

— Он строитель?

— Он офицер ОБХСС, будет бороться с капиталистами, — гордо ответил Денис.

— Бороться с капиталистами? — рыжий широко улыбнулся, зубы у него были отличные, только один клык сломан пополам. — Неплохо… Тогда позволь представиться, — он протянул широкую короткопалую руку. — Смаль, Игорь Иванович. Владелец строительной компании «Обслуга» и серии магазинов стройматериалов "2И+С". Самый настоящий капиталист, и не из мелких.

— Капиталист? — Денис обалдело уставился на мужчину, забыв представиться. А тот явно забавлялся недоумением мальчишки и продолжал:

— Капиталист и большой почитатель вашей империи.

— П-почему? — выдавил Денис. Игорь Иванович вздохнул:

— Трудно объяснить… Самым простым объяснением будет вот какое: я не сырьевик, я производитель. А насколько мне известно, по вашим законам преступлением считается частный сырьевой бизнес на полезных ископаемых или перепродажа не тобой произведённых товаров. Понимаешь? — Денис кивнул, он действительно понимал, о чём речь. — Ну вот. Это первое. А второе — там, где Империя — там сплошные стройки. Где стройки — там мой товар… Хотя… — он смерил Дениса взглядом. — Твоему отцу будет нелегко. Вот около этого моря кормятся не меньше десятка фирм-перекупщиков. Оно снабжает рыбой не только нашу республику, но и пограничные районы Империи. Так вот: в переводе на ваши цены при вылове килограмм окуня стоит сорок семь копеек…

— Ну и у нас столько же, — пожал плечами Денис. — В смысле, не окунь, окунь дороже, кажется, а вот селёдка даже сорок три…

— Не перебивай, — покачал головой рыжий. — А до покупателей окунь доходит по рублю двадцать за килограмм. Представляешь, какие деньги на этом делаются?

— И следовательно, это нужно принять, как данность и ничего нельзя изменить — даже учитывая, что тридцать процентов ваших детей недоедают, а сорок процентов населения живёт ниже далеко

не шикарного прожиточного минимума?

Денис с досадой вздохнул — теперь он не заметил и своего собственного отца.

— Третьяков, Борис Игоревич, — представился офицер, становясь рядом с сыном и кладя ему руку на плечо. — Капитан ОБХСС, как уже успел сообщить мой сын, которого, кстати, зовут Денис.

— Смаль, Игорь Иванович, — рыжеволосый внимательно рассматривал отца.

— Я слышал… Так как с этим, господин капиталист? — голос отца был не неприязненным, но насмешливым.

Смаль какое-то время молчал. Потом покачал головой:

— Вы уже почти сорок лет строите новое общество. Небезуспешно, надо признать. Вы смогли победить организованную преступность внутри страны и разгромить бандитские «государства» за её пределами. Смогли выйти в космос. И тем не менее, ваша служба всё ещё существует и не бездействует. Так, может быть, то, что вы считаете преступлением, в природе человека? Кто-то стремится в космос, а кто-то — в собственную виллу с мраморной лестницей. И можно лишь уменьшить причиняемое этим зло… — он помедлил. — На моих предприятиях работают восемь тысяч человек. У всех есть семьи. Я трачу большие деньги на бесплатное образование, лечение, отдых, досуг тех, кто дорог моим рабочим.

— Фирма «Энергия» добывает в горах хребта Голодный дешёвые трансурановые элементы, — сказал Борис Игоревич, и Денис удивлённо посмотрел на отца: голос того стал странным. — Более дешёвые — пока более дешёвые — чем Империя добывает на Венере. Год назад совет директоров «Энергии» предложил Его Величеству контракт. Очень выгодный контракт. На тридцать процентов более дешёвое сырьё, чем привозят наши корабли. Его Величество мог согласиться, и по крайней мере в большие города свет подавали бы круглосуточно. Но Император отказался. Он вообще объявил представителям «Энергии» запрет появляться в Империи. Потому что в шахтах фирмы…

— Я знаю, — поморщился Смаль.

— Вот именно — знаете, — жёстко сказал Третьяков. — Знаете, что туда вербуют детей из нищих семей. Платят им сдельно за добытое сырьё. По системе «давай-давай». И через год умирает две трети, а треть возвращается домой искалеченными лучёвкой и тратит заработанное на то, чтобы протянуть ещё года три. Знаете, что пять лет назад наш ТочМаш предложил «Энергии» скафандры высшей защиты. Мы готовы были сделать их… нужного размера. Но это оказалось слишком дорого. Слишком дорого, — повторил Третьяков и бессознательным жестом погладил волосы сына. Денис замер. — И ещё вы знаете, куда уходит значительная часть добытого — в район Золотого Треугольника! — отец почти крикнул это. — Туда, где кучка ненормальных тщится вернуть прошлое и отравить вот его! — он тряхнул Дениса за плечо. — Его отравить своим ядом! А ваши деловые люди снабжают их энергией! Их, а не нас, потому что там всё понятно: ты мне, я тебе! Вы правы, мы уже много лет строим нового человека. И поверьте — у нашего человека хватит сил разрубить тот узел проблем, который кажется вам неразрешимым… — отец улыбнулся. — Извините, Игорь Иванович. Я сорвался. Просто…

— Я понимаю… — Смаль покачал головой. — Я вот рассказывал вашему мальчику… про своё детство. Почти каждую неделю кто-то из нас тонул. Захлёбывался. Я… я знаю, что это такое, о чём вы говорите. Но мы бессильны, — лицо Смаля стало горьким. — Мы в самом деле бессильны. Если у вас получится — в добрый путь. Но… — он безнадёжно покачал головой опять и вздохнул. — И тем не менее я рад знакомству. И всегда готов помочь — в любой момент по мере сил.

— Вы можете помочь прямо сейчас, — предложил Третьяков. — Время завтрака. Давайте пройдём в вагон-ресторан и поговорим за едой.

— С удовольствием, — в голосе Игоря Игоревича прозвучало облегчение. — Но… вы едете с женой и сыном. Могу ли я пригласить и их…

— Никого не надо приглашать, Игорь Игоревич, — улыбнулся Третьяков-старший. — Мы идём есть. Вы — есть. И мы — есть. А не угощать друг друга, чтобы потом говорить о полезных связях. Ведь так?

Смаль несколько секунд смотрел в лицо офицера. Потом кивнул:

— Ну что ж. Значит, так. А кормят в ваших поездах вкусно.

* * *

Вообще-то странный капиталист был прав. Коромили и правда вкусно, но… но, если честно, Денис не знал, что ему делать — есть или вслушиваться в разговор отца и Смаля.

...

Купить книгу "Горны Империи" Верещагин Олег


Initiatory fragment only
access is limited at the request of the right holder
Купить книгу "Горны Империи" Верещагин Олег

home | my bookshelf | | Горны Империи |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 29
Средний рейтинг 4.4 из 5



Оцените эту книгу