Book: Талисман из Ла Виллетт



Талисман из Ла Виллетт

Клод Изнер

Талисман из Ла Виллетт

Виктор Легри – 6

Талисман из Ла Виллетт

Автор: Клод Изнер

Название: Талисман из Ла Виллетт

Издательство: АСТ, Астрель

Год: 2011

Формат: fb2

ISBN 978-5-17-075014-6 , 978-5-271-36604-8

Аннотация

Исторические детективы Клода Изнера завоевывают мир. В романе «Талисман из Ла Виллетт» читатель вместе с уже полюбившимися ему героями вновь оказывается в Париже конца XIX века.

Ранним утром 1894 года неподалеку от знаменитых парижских боен Ла Виллетт найден труп задушенной женщины. Виктор Легри и его помощник Жозеф Пиньо расследуют это дело, имея в руках лишь одну улику — диковинный медальон с изображением головы единорога…

Клод Изнер

«Талисман из Ла Виллетт»

Прошлое и будущее спят в глазу единорога.

Средневековая пословица

Голос старой шарманки

То плачет, то ранит.

То щекочет, то кусает.

Он кажется печальным

И бесцветным голосом

Безумца, который

то глумится, то рыдает

На смертном одре.

Моей любимой мамочке

Моник, которая останется с нами навсегда

Тысяча благодарностей Жаку Ружмону за его бесценный архив

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Воскресенье 7 января 1894 года

На побережье Нормандии бушевал яростный шторм. Он зародился на Британских островах, навел страху на Па-де-Кале и Котантен, а теперь бесновался в районе Ла-Аг.

Корантен Журдан лежал одетый на кровати под балдахином и слушал, как ураганный ветер сотрясает стены его жилища. В камине потрескивали дрова, полотняная простыня прикрывала его колпак, не давая дыму расползаться по комнате. Летучие искры огня танцевали вокруг медного кувшина и тяжелых ходиков. Казалась, что птицы, украшавшие оковки шкафов, вот-вот взлетят и выпорхнут в окно. Внезапно сквозь шум бури Корантен расслышал хриплое рычание и понял, что обезумевший от ужаса кот скребется снаружи в сделанную специально для него лазейку, прикрытую перевитыми соломой ветвями дрока. Корантен приподнял голову и увидел, как в лазейку пулей влетел грязный пушистый шар с розовым носом и торчащими усами, одним прыжком преодолел расстояние до кровати и забрался под одеяло.

— Разве так ведет себя кот отставного капитана, Жильятт? Ну чего ты так всполошился, разве это гроза? Пустяки, ничего особенного!

Мощный раскат грома опроверг его слова: соломенная крыша пристройки с грохотом обрушилась. Раздосадованный Корантен Журдан слушал, как дождь барабанит по поленнице дров, и мысленно подсчитывал убытки. Придется звать на помощь папашу Пиньоля, он тот еще мошенник, зато лучший кровельщик в округе. Из конюшни послышалось ржание: Флип нервничал. Только бы конь не сорвался с привязи!

Кот залез подмышку хозяину и громко мурлыкал, как будто жалуясь на непогоду. Корантен улыбнулся.

— Крепись, Жильятт! Это всего лишь ливень!

Он видал бури и пострашнее, когда ходил на «Мари-Жаннетон» вдоль англо-нормандского побережья! И когда б не тот проклятый удар о рангоут, покалечивший ему ногу, ни за что бы не бросил свое дело.

Корантен тяжело вздохнул. Его дом стоял в пятистах метрах от берега, но шум прибоя звучал в комнате, как рычание своры адских псов. Монотонный рокот волн убаюкивал.

Он проснулся с ощущением смутного страха и вспомнил, как это было ужасно — лежать прикованным к больничной койке, зависеть от доброй воли посторонних людей, знать, что никогда больше не вдохнешь йодистый соленый воздух морских просторов… Ему пришлось собрать все свое мужество, чтобы справиться с вынужденным бездельем и физическими страданиями. Корантен вернулся мыслями в прошлое. Он спрашивал себя, в чем была его ошибка, которая привела к этому глупейшему несчастному случаю. Ему сорок, две трети жизни позади и будущее неопределенно. Корантен сознавал, что ни один судовладелец не доверит штурвал калеке, и тосковал по морю.

Занимался желтый болезненный рассвет. В комнате стало светло, и Корантен заметил сидящего на буфете Жильятта с предательскими крошками паштета на усах.

Корантен потянулся и вспомнил свой сон. К нему снова приходила Клелия, неуловимая, призрачная. Образ единственной женщины, которую он любил и единственной, которой не обладал, не позволял ему обрести спасительный покой. Других — кухарок, горничных, уличных девок — он забывал, едва успев утолить желание. Корантен прекрасно понимал причину такой забывчивости: только недоступная женщина способна надолго завладеть мыслями мужчины.

Он решил прогуляться. Может, кому-то из соседей требуется помощь? Корантен вовсе не жаждал общения, но старался быть вежливым и любезным, раз уж ему пришлось похоронить себя в этом Богом забытом месте.

Струи дождя хлестнули его по лицу, он поглубже натянул картуз, бросил взгляд на свинцово-серое небо и толкнул дверь конюшни. Порыв ветра растрепал гриву и хвост Флипа. Пировавшие в соломе мыши с испуганным писком разбежались в разные стороны. Корантен зажег фонарь.

— Привет, Флип! — поздоровался он.

Конь вздрогнул, услышав голос хозяина. Корантен похлопал его по крупу, протянул на ладони кусок сахара.

— Гостинец от конюха, старый брюзга. Ну же, успокойся, буря уже стихает.

Флип потерся мордой о наличник стойла и только после этого соблаговолил принять лакомство.

— Черт побери, Флип, кончай дурить! — рявкнул Корантен, открывая ларь с овсом.

Флип довольно фыркнул и ткнулся мордой в плечо хозяина.

— Жуй спокойно.

Корантен погладил коня по шее, насыпал сена в кормушку и задул фонарь.

— Будь умником и ничего тут не круши, договорились?

По холмам гулял ледяной ветер. Корантен миновал притаившуюся за бугром ферму Шолара. Стекла дрожали в оконных рамах, стены сотрясались и угрожающе скрипели. Вокруг не было ни души.

Корантен спустился по крутому склону. Именно в такую погоду он сильнее всего тосковал по своему кораблю. В море он был со стихией на равных, не то что на суше.

Серебристые блики играли на гребнях волн. Корантен перешел на другой берег реки. Юбилан превратился в бурный поток: прибрежные скалы скрывали брызги водяной пыли. Главная улица Ландемера петляла между рыбацкими хижинами и несколькими богатыми виллами, которые каждое лето превращались в семейные пансионы. Дом государственного комиссионера — он каждый день ездил в Шербур, где занимался закупками продовольствия, — утратил прежний блеск, обломки вычурного керамического декора валялись посреди двора. У трактира «Вуазен» Корантен замедлил шаг и поднял воротник бушлата. Обычно в этот час здесь шла бойкая торговля рыбой и ракушками, но сейчас опустевшая деревня выглядела пугающе ирреальной, и Корантен невольно поежился.

Крутые буруны образовали на оставшемся после отлива песке галечную запруду и нехотя откатились обратно. Зоркие глаза Корантена разглядели справа от форта какое-то белое пятно. Что это, птицы? Когда-то он с наслаждением наблюдал за буревестниками и чеканами, залетевшими с Оркад.

Корантен прошел еще метров сто вперед. Ему нравилось гулять по пустынному берегу, и он проводил здесь много времени, любуясь птицами, разглядывая коряги причудливой формы и странные камни. Он вообще мало общался с людьми, разве что с мамашей Генеке, которая приходила к нему убирать и готовить, и только в одиночестве чувствовал себя в безопасности.

Вдоль горизонта неслась вереница свинцовых туч. Порывы шквалистого ветра атаковали дюны, сдувая их верхушки. Корантен прищурился. Нет, это не птицы, тут что-то покрупнее. Должно быть, снесенная волнами к рифам шхуна напоролась днищем на острые камни и ударилась о скалы, сломав углегарь, бушприт и форштевень. Сломанная фок-мачта под углом нависала над палубой, с нее бросали лини, чтобы снять с судна экипаж. Рыбаки из Ландемера и Юрвиля помогали, чем могли, но им и самим требовалась помощь: пенистые валы уже лизали палубу.

Корантен подумал, что капитан этого суденышка слишком самоуверен, если решился выйти в море такую погоду. Впрочем, в свое время он и сам считал себя непобедимым.

У Гревиля становились на якорь баркасы. Корантен прибавил шагу и вдруг застыл на месте, вглядываясь в воду у берега. Секунд пять или десять он стоял, приложив руку к глазам, потом неожиданно все понял и бегом бросился туда. В пене прибоя, словно сирена, запутавшаяся в водорослях, лежала какая-то девочка или женщина.

Он с трудом дотащил недвижное тело до полосы гальки, заглянул в лицо сирене и вздрогнул. Клелия? Нет! У этой молодой женщины тоже были нежные, тонкие черты, но это была не Клелия. Клелия умерла двадцать лет назад. Он черенком трубки разжал незнакомке губы, сунул два пальца в горло, чтобы вычистить слизь, и приложил ухо к груди. Сердце ее едва билось. Корантен опустился на колени, схватил женщину за запястья и начал делать ей искусственное дыхание. Он действовал автоматически — как-никак, у него была двадцатипятилетняя практика.

Наконец тело женщины выгнулось в судороге, она закашлялась, сплюнула, снова упала на спину и замерла. Корантен снял куртку, закутал ею женщину и вдруг заметил у нее на запястье кожаный мешочек на шнурке.

Шатаясь под порывами ветра, он шагал по пляжу, неся на руках хрупкое тело в тяжелой, насквозь промокшей одежде. Дорога до дома оказалась долгой и трудной, в дюнах клубился густой туман. На полпути Корантену пришлось остановиться, опуститься на одно колено и перекинуть ношу через плечо. Дождь усилился, и Корантен понял, что буря вот-вот разыграется с новой силой. Во рту у него пересохло, поясницу ломило, но он наконец добрался до дома и ввалился в дверь. Женщина совсем окоченела.

Корантен со вздохом облегчения уложил ее на кровать. Теперь надо как можно скорее развести огонь! Тяжело прихрамывая, он кинулся под навес за дровами и обнаружил, что все поленья мокрые.

Он вернулся в дом и, не обращая внимания на возмущенное мяуканье голодного Жильятта, принялся рубить топориком два стула с соломенными сиденьями. Огонь быстро разгорелся, и тут Корантен вспомнил, что оставил на конюшне, в глубине стойла, две охапки хвороста. Он принес его в дом, захватив заодно и ящик из-под бутылок с сидром: теперь топлива должно хватить на час.

Женщина тихо постанывала, не открывая глаз. Левую мочку ее уха украшала серьга с синим кабошоном,[2] другой не было — наверное, унесло волной. Корантен взял незнакомку за руку — пульс по-прежнему был очень частым. На лбу у нее выступил пот. Нужно раздеть ее и крепко-накрепко растереть, чтобы разогнать кровь по жилам. Он снял с женщины свою куртку, отложил в сторону ее сумочку и замер в нерешительности, глядя на изорванное платье. Вот ведь чертова прорва пуговиц! Он оторвал одну, расстегнул другую, потом решил не церемониться и разрезал платье ножом. На пол полетели обрывки юбки, корсажа и нижних юбок. Он словно снимал слои шелухи с луковицы. Наконец лезвие наткнулось на непреодолимую преграду — жесткий, как панцирь, корсет. Корантен неумело развязал шнуровку, одним рывком раскрыл полы «кирасы», и его взгляду открылись нежные, округлые, полные груди. У Корантена задрожали руки, но он продолжил свое дело, стянув с женщины кружевные панталоны и превратившиеся в лохмотья чулки. Лодыжки у незнакомки были в царапинах и ссадинах, ребра корсета отпечатались на коже, но она все равно была красивейшей из женщин, которых ему доводилось видеть. Не сразу решившись прикоснуться к ее обнаженному телу, Корантен начал растирать ей заледеневшие ноги.

Жильятт ткнулся носом в пушистый лобок, Корантен раздраженно отпихнул его, и кот стремительно взлетел на балдахин.

Корантен откупорил бутылку крепкой сливовой водки, которую держал для особых случаев, намочил ладони и начал растирать женщине живот. Он задержался на бедрах, не решаясь двинуться выше, и Жильятт мяуканьем призвал хозяина к порядку. Корантен снова смочил ладони и удвоил усилия: он растер грудь, действуя невозмутимо и методично, так, словно нагота женщины нисколько его не волновала. Потом с усилием перевернул ее на живот и залюбовался нежным затылком, изящным изгибом спины, тонкой талией, упругими ягодицами и стройными ногами…

Бутылка опустела. Расслабленная, порозовевшая незнакомка лежала на боку, благоухая самогоном. Корантен промыл ей раны, смазал их заживляющим бальзамом с сильным запахом мяты, достал из шкафа простыню, завернул в нее пациентку, а сверху прикрыл несколькими стегаными одеялами.

Огонь в очаге догорел, и Корантен пожертвовал третьим стулом, а потом кинулся на конюшню — за остатками хвороста и двумя последними ящиками. Он сложил все в тачку и завернул под навес, чтобы взять несколько поленьев. Хворост и разломанные ящики он сложил на подставку перед очагом, а дрова прислонил к чугунной плите, чтобы подсохли.

Корантен устал, покалеченная нога разболелась, и он присел на край стола, растирая колено. Нервное напряжение отпустило. Он наконец и сам переоделся в сухое, отрезал ломоть хлеба, подбросил в очаг досок от ящика, а когда огонь разгорелся, налил себе сидра и устроился у изголовья кровати.

Женщина была молода, от силы лет двадцати пяти. Судя по загорелой коже, она много времени проводила на солнце. Интересно, глаза у нее такие же черные, как волосы? И каковы на вкус ее губы? Он едва не поддался искушению прикоснуться к ним, но устоял, позволив себе любоваться ее нежным лицом. Потом вдруг опомнился и резко вскочил, уронив табурет.

Что за безумие! Он отгородился от мира стеной безразличия, замкнулся в себе и научился обходиться без близости с женщиной. Незваная гостья нарушила его душевный покой впервые после исчезновения Клелии. Что ж, видно, усилия, затраченные в борьбе с собой, стоили ему куда дороже, чем он готов был признать.

Корантен поднялся по крутой, почти отвесной лестнице в мансарду, которую оборудовал для себя, обосновавшись на суше. Здесь вкусно пахло табаком, яблоками и чернилами. В чемоданах лежали акварели и блокноты с путевыми заметками. Два набитых соломой чучела — хохлатый баклан и красноклювая клушица — взирали стеклянными глазами на коллекцию разнородных предметов, собранных за годы странствий. На столе валялись разрозненные листы бумаги, на которых Корантен записывал воспоминания о том, как молодым матросом ходил в Северную Африку и на Ближний Восток. На маленьком бюро высилась стопка тетрадей в молескиновых обложках, рядом с керосиновой лампой лежали две камеи. Секстант и подзорная труба соседствовали с гербарием и маринованным саликорном[3] в жестяных банках. На брезентовой складной кровати валялись книги, напротив несло вахту чучело совы. На саманных стенах висели рисунки Жана-Франсуа Милле[4] — наследство дядюшки Гаспара, который купил их у художника, когда тот вернулся в Грюши, на свой родной хутор близ Ландемера. Больше всего Корантену нравилась картина с пастухом и бредущими под звездным небом овцами. Любил он и планисферу,[5] которую сам скопировал с Меркаторской проекции[6] и раскрасил. Десятки морских карт заполняли шкаф, но карта Ла-Аг ему не требовалась: подобно герою «Тружеников моря»[7] — этому роману был обязан своим именем Жильятт, — Корантен Журдан «родился с картой дна Ла-Манша в голове».

Корантен закурил трубку, и в его мысли снова без спроса явилась Клелия. Почему он не женился на своей обожаемой кузине? Ее соблазнил проезжий шербурский кукольник, она последовала за ним в Париж, там он ее бросил, у нее случился выкидыш, и она умерла от послеродовой горячки. Так, во всяком случае, было написано в официальном заключении, которое Корантен получил после длившегося целую вечность расследования. Где похоронили Клелию, он так и не узнал.

— Не все ли равно! — пробормотал он и подошел к окну.

Сильный восточный ветер гнул стволы яблонь в саду. Аспидного цвета небо сливалось на горизонте с морем.

Корантен спустился на первый этаж. Женщина металась по кровати и что-то бессвязно бормотала, видно, ее мучил жестокий кошмар. Корантен погладил ее по щеке, потрясенный силой нахлынувшего на него чувства. Неужели эта встреча предопределена судьбой? Он слишком много пережил, чтобы верить, что ходом событий управляет слепой случай. Корантен не сводил с незнакомки глаз. Он поклялся себе никогда больше не любить — уж слишком горьким был опыт. И все же… Он чувствовал, как рушатся защитные барьеры, возведенные за годы одиночества и отчаяния. Да, он правильно поступил, когда принес эту женщину в свой дом.

Веки незнакомки дрогнули.

— Вы в безопасности.

Кто это сказал? Неужели качка никогда не прекратится? Вокруг царила серая мгла, пузырящаяся пена забивала нос и рот, она задыхалась. Женщина напряглась, вслушиваясь в звук доносившегося издалека голоса, шевельнулась и застонала от боли в затекших руках. Боже, да где же она очутилась?

— Вы спасены.

Голос прозвучал, как зов в пустом доме. Нужно бороться, она должна выжить. Высокая мужская фигура, бакенбарды… Судовой врач? Ей стало жарко, накатила дурнота, скручивая пространство комнаты в спираль, где сверкали зеленым фосфоресцирующим огнем кошачьи глаза.

— Вам лучше? — спросил склонившийся над ней мужчина, и она вдруг осознала, что слышит его вполне отчетливо.



— Мы в Саутгемптоне?

— Нет, во Франции.

Женщина попыталась приподняться, но чья-то рука помешала ей. Она решила воспротивиться, но была слишком слаба и так устала…

— Отдыхайте, — приказал тот же голос.

Она притворилась, что засыпает, и бросила осторожный взгляд из-под ресниц, чтобы оглядеться. Очаг, прямоугольный стол со скамьями, на столе оловянный котелок с горячими углями, на полках расписные тарелки. Мужчина поднял масляную лампу, и она разглядела подвешенный к потолочной балке окорок. Обрешетка потолка отбрасывала узорчатые тени на желтый глинобитный пол. Толстый серый кот, уютно развалившись перед очагом, смотрел на огонь.

В ее мозгу теснились смутные обрывки воспоминаний. Благополучное путешествие из Сан-Франциско в Нью-Йорк и мирное прибытие в Южную Англию. Потом — посадка на «Игл» в порту Саутгемптона, где она встречалась с нотариусом мужа. Приземистый толстячок-капитан, все норовивший прижаться к ней. Он клялся, что никакой шторм не помешает ему довести судно до французских берегов. Страх, который она испытала, оказавшись в воде среди бушующих свирепых волн…

Корантен сидел у изголовья кровати и рассеянно чистил трубку над фаянсовой плошкой. В голове у него бродили невеселые мысли. Каждому мужчине необходимо то, что заполнит пустоту его жизни. Любовь женщины? У него эту любовь украли. Душа Корантена иссохла, он уподобился Робинзону, наевшемуся копченой селедки и страдающему от жажды при полном отсутствии пресной воды.

Он было задремал, но тут дверь распахнулась, впустив в комнату порыв ветра. На пороге стояла матушка Генеке. Эта крепкая пятидесятилетняя вдова винодела кормила свою семью, убирая дома зажиточных горожан.

— Мое почтение, капитан, простите, что опоздала — уж больно страшно было выходить в такую бурю. Сейчас вроде бы прояснилось, только надолго ли… Вот уж беда так беда! Лодок сколько перевернуло — ужас, и только. Почитай, три дня море никак не успокоится!.. Ух ты, а у вас, оказывается, гости?

— Я нашел эту женщину на рассвете, на берегу, она была без чувств. Наверное, пассажирка с разбившейся шхуны. Я пытался ее отогреть.

Матушка Генеке закрыла рот, захлопнула дверь и засеменила к кровати, чтобы рассмотреть нежданную гостью. Она заметила валявшуюся на полу разорванную в спешке одежду, и ее морщинистое лицо осветилось лукавой улыбкой.

— Решили отогреть — и ободрали как луковицу?

— Выбирать не приходилось, она могла умереть. Вот тогда я бы вволю нагляделся на ее прелести!

— Ну же, не сердитесь, я ничего такого…

— Вы спросили — я ответил, — примирительным тоном бросил Корантен. — Выпейте-ка лучше кофе.

Женщина не заставила себя уговаривать.

— Что это вы со стульями сотворили? Вот ведь страсти Господни! Дамочка что, останется здесь?

— Я ждал вас, чтобы сходить в монастырский лазарет, пусть сестры пришлют за ней кого-нибудь.

— На вашем месте я бы не торопилась. Когда мой бедный муженек нырнул головой в чан с сидром, товарищи его выловили — и ну трясти, пока не отплевался. Да только сердчишко все одно не выдержало.

— Я ухожу. Разожгите огонь. Если она проснется и захочет есть, в буфете есть яйца и свежая колбаса.

— Не тревожьтесь, с голоду она точно не помрет. Сейчас займусь супом. — И матушка Генеке закатала рукава, бурча себе под нос: — Будь мужчина хоть трижды отшельник, против естества не попрешь.

Корантен Журдан вдохнул полной грудью влажный воздух, радуясь, что вырвался из заточения. Ураганный ветер не пощадил розы и мальвы, поломал ветви деревьев. Там и сям по земле важно разгуливали вороны. Крыша пекарни протекла, в загаженном пометом дворике сердито гоготали гуси.

Корантен отвязал Флипа и надел на него упряжь. Крутолобый жеребец англо-нормандской породы радостно замотал головой. Корантен сел в седло — левую ногу он в стремя не вставлял, и Флип понес его вдоль песчаного берега, вторя веселым ржанием заунывным крикам чаек.

Они въехали в Бьяль под колокольный звон. Молчаливая толпа собиралась у паперти собора Святого Мартина. Очень скоро юрвильским могильщикам придется копать новые могилы.

Корантен постучал тяжелым кольцом в дверь, и окошко распахнулось. Он изложил молоденькой монахине суть дела, и та обещала помочь, как только представится возможность, — сейчас все койки заняты пострадавшими от шторма и бури. Корантен не отступался:

— У этой женщины сильный жар. Одному Богу известно, сколько она пробыла в воде, чудо, что вообще выжила.

Пожилая Монахиня отстранила послушницу, поправила очки и оглядела Корантена.

— Сестра Урсула сказала вам правду, капитан Журдан. У нас нет ни одной свободной койки. Но я пошлю с вами сынишку садовника Ландри, и мы устроим вашу гостью в часовне.

Он рассыпался в благодарностях. Настоятельница питала слабость к черноглазому капитану: как-то раз, зимой 1892 года, он помог отремонтировать осыпающийся фасад больнички, попросив в качестве оплаты лишь чашку кофе и два гренка.

Обещание настоятельница выполнила: пять минут спустя рыжеволосый Ландри уже направлялся на монастырской двуколке в Ландемер.

Укрывшись за конюшней, Корантен Журдан наблюдал, как паренек и матушка Генеке переносят в повозку закутанную на манер мумии незнакомку.

Как только Ландри с ценным грузом скрылся за поворотом, Корантен расседлал Флипа и отпустил его пастись.

— Вы разминулись, — доложила ему матушка Генеке, помешивая суп. Из подвешенного над огнем котелка вкусно пахло овощами и шкварками. — Бедняжка глаз не открывала и словечка не промолвила.

Матушка Генеке закончила прибираться на первом этаже и надела пелерину. Вход на чердак ей был заказан, так что удовлетворить любопытство она могла лишь в отсутствие хозяина.

— Я ухожу, мне пора к папаше Пиньолю.

— Напомните ему про крышу. Шторм вот-вот утихнет, и все же…

— Ни о чем не тревожьтесь. Увидимся в среду, капитан. И найдите лохань, нужно перестирать кучу белья. — Она кинула сердитый взгляд на развалившегося на простынях Жильятта.

Корантен Журдан тяжело вздохнул, подумав, как легко незнакомка нарушила мирное течение его жизни, и улегся рядом с котом.

В середине ночи он поднялся, чтобы помешать угли. Подбросил в огонь обломки ящика, налил себе тарелку супа и сел у очага. Жильятт пристроился у ног хозяина и с аппетитом доедал остатки хлебной похлебки. Движения острого розового языка вызвали у Корантена чувственный отклик, и он вспомнил свой сон: обнаженная русалка зовет его в свои объятия, длинные черные волосы отливают синевой.

Да что это с ним творится? Впервые за двадцать лет он утратил самообладание и ведет себя, как влюбленный юнец. Устыдившись, Корантен встал и решительным шагом направился к лестнице, но тут его внимание привлек валяющийся в углу предмет. Он наклонился и подобрал сумочку своей недавней гостьи: видно, матушка Генеке не слишком усердствовала, подметая полы.

Корантен зажег свечу и поднялся на чердак. Он долго не мог решить, что делать с находкой. Открыв сумочку, он рискует узнать больше о женщине, от которой только что избавился, и привязаться к ней. А ведь он давным-давно принял решение никогда не покидать эту деревню и свое скромное жилище: собственные скудные сбережения и дядюшкина рента обеспечивали ему независимость, почти богатство. Он наслаждался полным покоем, с окружающими он почти не общался, и заботило его лишь здоровье лошади да кота.

Интересно, есть ли у нее муж?

Не в силах бороться с искушением, Корантен открыл сумочку. Тетрадь, пухлый бумажник и связка писем, упакованные в тройной слой клеенки, не пострадали от воды. С чего начать? Корантен достал голубую, исписанную изящным почерком тетрадь, устроился на брезентовой койке и погрузился в чтение.

На рассвете он вернул тетрадь на место и подошел к окну. Тень от каминной трубы, освещенной тусклым лучом солнца, падала во двор, вдалеке виднелась зеркальная гладь моря. Корантен размышлял, зажав в зубах трубку. Очистившееся небо показалось ему добрым предзнаменованием, и он решил отправиться к монахиням и отдать им сумку.

Сестры сообщили, что, по мнению доктора, опасность миновала и жизни Софи Клерсанж ничто не угрожает. Матрос с «Игла» доставил в монастырь ее чемодан, в нем оказалось несколько красивых платьев. Бедняжка еще очень слаба, но все-таки съела несколько ложек бульона. Корантен может с ней поговорить.

Он отказался и попросил ни в коем случае не называть Софи Клерсанж его имя, если та вдруг спросит. Монахиня удивилась, но пообещала.

Корантен отправился в Юрвиль, купил свежий номер «Лантерн Маншуаз» и прочел заметку о потерпевшей кораблекрушение шхуне: к счастью, никто из пассажиров не погиб. Газета сообщала, что во время бури в Шербуре было вырвано с корнем несколько больших деревьев, и это замедлило работы по прокладке дороги.

Покончив с чтением, Корантен вернулся домой.

Среда 10 января

— Ну, и где же лохань? — ворчливо поинтересовалась матушка Генеке, заметив, что ее распоряжение не выполнено.

Корантен покорно отправился на поиски. Куда она, к черту, подевалась? Ах да, под кроватью. Он схватил наполненную стружкой коробку и поднял крышку. Четыреста двадцать франков. Этого должно хватить: билет в оба конца в третьем классе стоит меньше сорока франков. Значит, до Шербура он доберется задешево, да еще и Ландри облагодетельствует: тот с удовольствием потратит деньги в ближайшем к порту бистро. Нужно будет найти приличное жилье — хватит ли двадцати франков в месяц? — и экономить на еде. К счастью, он никогда не отличался хорошим аппетитом.

Париж! Шумный, кишащий людьми, таинственный, как океан… там так легко потеряться.

Корантен убрал деньги в карман, сунул несколько смен белья в вещевой мешок и спустился, волоча за собой лохань.

— Вот что, матушка Генеке… У меня возникло срочное дело в Париже, так что я уеду на несколько недель. Как только где-нибудь поселюсь, сообщу адрес, чтобы вы, в случае надобности, могли со мной связаться.

— Да ведь я ни писать, ни читать не умею.

— Попросите сестер, они вам помогут.

— Ну, вы меня и удивили, мсье Корантен. Сидели сиднем на своей кухне, как кролик в норе, и вдруг — нате вам! Смех, да и только!

— Полагаюсь на вас во всем, матушка Генеке, уж вы сумеете заткнуть рот шутникам. И проследите, чтобы кузнец перековал Флипу левую заднюю ногу. Но главное — прежде чем задавать ему корм, поите водой и чистите каждый день.

Женщина лукаво улыбнулась.

— Знаю, капитан, знаю. Не зря говорят: хочешь откормить скотину, приласкай ее. Париж, Париж… медом, что ли, там намазано? Вот и дамочка, что вы давеча спасли, тоже туда собирается. Доктор говорит, чтобы не торопилась, но она упряма, как ослица! Вы, часом, не вместе едете? — с подозрением в голосе поинтересовалась она.

— Что за глупости! Я ничего не знаю об этой женщине, понятия не имею, кто она и где живет… Говорю вам, у меня важное дело, это касается дядиных финансовых вложений.

— Ладно-ладно. Я позабочусь о животинке, буду приходить по утрам, но…

— Я оставлю вам сорок франков. Если не вернусь к Сретенью, сообщу, как вам быть дальше.

— Можете быть спокойны. Сорок франков мне ох как пригодятся! — воскликнула женщина и мгновенно спрятала деньги.

Корантен мимоходом погладил Жильятта, похлопал по крупу Флипа и вернулся в дом, сжимая в руке найденный под столом синий кабошон. По небу бежали черные тучи, дул сильный ветер, но буря уже ушла на юг.

Черт его дернул открыть эту проклятую тетрадь. Теперь ему известно то, чего лучше было бы не знать. Нужно все обдумать, иначе его жизнь станет невыносимой. Он не успокоится, пока не отыщет хозяйку сумочки в огромном городе, где ей грозят опасности пострашнее бури и кораблекрушения.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Пятница 9 февраля 1894 года

Было около пяти. Париж медленно тонул в сумерках. Город-спрут с большими доходными домами, ярко освещенными проспектами, подозрительными кварталами, оживленными улицами, темными улицами, пустынными улицами. Океан камня, роскоши, трущоб, подонков общества, богачей, бедняцкого люда… Корантен Журдан точно знал, как будет действовать. Женщины могут покинуть дом вместе или поодиночке. В зависимости от того, будет это брюнетка или блондинка, он поступит в соответствии с планом.

Из мансарды была хорошо видна анфилада улицы Альбуи,[8] но его интересовал только павильон на углу улицы Винегрие. Если брюнетка — Софи Клерсанж — появится, он вполне успеет дойти до конюшни. Стоянка фиакров находится на бульваре Мажента, женщина будет там через пять минут, и он ее легко догонит.

Случай, судьба и удача оказались на его стороне. Все концы сошлись, и он преуспеет. Удобнее всего добывать информацию, когда живешь уединенно и держишься скрытно.

Он понимал, что ему, возможно, придется вести слежку за фиакрами или омнибусами, а значит, понадобится транспортное средство. Нанять коляску не по карману: двадцать пять — сорок франков в день быстро опустошат его карманы. Удача снова улыбнулась ему: грузчик, живший в соседнем доме, за весьма умеренную плату сдал Корантену внаем вполне резвую кобылу и двуколку. И тем и другим тот мог распоряжаться круглосуточно.

Выйдя из поезда на вокзале Сен-Лазар, Корантен отправился по адресу, указанному в голубой тетради спасенной им молодой женщины. Маленькая, выкрашенная в кричащий синий цвет лавчонка сразу бросилась ему в глаза. Вывеска гласила:

У СИНЕГО КИТАЙЦА

Вдова Герен

Изысканные кондитерские изделия

Торговый дом основан в 1873 году

Сердце бешено заколотилось, он скинул с плеча вещевой мешок. Теперь нужно найти гостиницу или меблированные комнаты — любое жилье по соседству с магазином — и ждать. Корантен взглянул на выстроившиеся по ранжиру на полках банки: карамельки, драже, пралине, помадка, анис, постный сахар, леденцы, драже, маршмеллоу,[9] лакрица. Разноцветье красок вызвало в памяти ароматы детства, свободы, беззаботности. Окружающая действительность расплылась, и Корантен как наяву увидел бегущую ему навстречу по пляжу грациозную девушку.

Луч заходящего солнца вернул его к реальности.

Клелия мертва. Ты ищешь Софи Клерсанж.

Она была там, в кондитерской, стояла у прилавка рядом с пожилой женщиной. Толкнуть дверь и войти? Нет. Он так к этому стремился, цель совсем близко, можно дотронуться до нее рукой. Терпение! Нельзя совершить ошибку, объявившись раньше времени.

Корантен сел у стойки в кафе «Якорь фортуны», примыкающем к булочной на улице Винегрие, — в этом крошечном заведении на окраине столицы он чувствовал себя как дома, в Шербуре. За стеклом витрины, в чахлом палисаднике, стоял сарайчик из просмоленных досок. В свете газового рожка к ручейку, на берегу которого резвились два веселых пса, тянулись тонкие тени. Мальчонка со взлохмаченными волосами нес в руке литровую бутыль дешевого пива. Вокруг было тихо, только пыхтели поезда на Восточном вокзале.

— Не знаете, где бы мне поселиться? — спросил Корантен у хозяина кафе.

— Надолго?

— На месяц-другой. Плачу вперед.

— Матушка! — позвал мужчина. — Тут у нас клиент.

Из кухни выглянула старушка.

— Если вы не привередливы, могу предложить мансарду. Колонка во дворе. С отоплением разберетесь.

— Согласен. Сколько?

Вечер он провел в мечтах: решив не думать о завтрашнем дне, лежал и любовался небом над высоким темным строением. Вдалеке зажигались окна, свет, отражаясь от черепичных крыш, рассыпался разноцветными бликами. Его сирена была совсем рядом: за шторами мелькали зыбкие тени.

За две следующие недели Софи Клерсанж ни разу не вышла из дома. Корантен Журдан расспросил местных торговцев и выяснил, что мужчина с саквояжем, каждое утро переступавший порог павильона, — врач: новая обитательница недомогала.

Однажды вечером он заметил Софи в окне. Она поправилась! У Корантена от сердца отлегло.

Теперь нужно быть настороже и действовать стремительно. Он не знал всей последовательности событий, и воображение дорисовывало детали. Кто та блондинка? Сиделка или подруга?

Корантен смотрел на освещенное окно на третьем этаже и думал о Софи Клерсанж, о ее молодом теле и о тайнах голубой тетради.

Пьянчужка, сидевший на скамье в кухмистерской «С утра пораньше» на Немецкой улице,[10] со всхлипом икнул и произнес в пространство:

— А ты недоливаешь!

Мартен Лорсон жевал жилистое рагу, уставясь невидящим взглядом в календарь «Самаритен» на растрескавшейся стене. Он не обращал внимания на окружающих, ему ни до кого не было дела. Сосед слева, бывший проповедник с бородой, испачканной яичным желтком, цитировал Экклезиаста: «Что было, то и будет», соседка справа, худенькая молодая мать лет шестнадцати, играла в ладушки со своим малышом: «Чьи это ручки?». Мужчина с деревяшкой вместо ноги улыбнулся младенцу беззубым ртом и воззвал к посетителям:

— Средневековье — вот это была эпоха! Щедрая, великодушная! В пятницу я грелся у печки в церкви Святого Евстафия. Появляется ризничий и начинает орать: «Что это вы здесь делаете?» — «Греюсь», — отвечаю я. — «Здесь вам не котельная, а дом нашего милосердного Господа, вы должны уйти», — говорит он.



— Средневековье? Ты бредишь! — прошамкал экс-проповедник.

— Храмы тогда давали людям убежище, господин церковник! Я человек образованный, хоть и впал в бедность!

Мартен Лорсон пришел в отчаяние и резко отвернулся к нише в мавританском стиле, где под звуки «Наслаждения любви» крутилась на одной ножке восковая египетская танцовщица. На одно короткое мгновение он сбежал от повседневности, мысленно заключил красавицу в объятия и забыл об уродстве окружающего мира.

— «Нет ничего нового под солнцем!» Я далек от того, чтобы обвинять в своих бедах общество, но это немыслимо, когда человек моего положения вынужден кривляться в Шатле! Пять переодеваний за вечер за сорок су! Экклезиаст прав: «Что пользы работающему от того, над чем он трудится?»

Хозяин заведения, желчный сухой человек в лихо заломленной кепке, косоротый, с цепким взглядом, раздраженно собрал тарелки, дал тычка Мартену Лорсону и вмешался в беседу:

— Ему вот тоже не повезло. Я прав, трудяга? Так его называли, когда он просиживал штаны в Министерстве финансов. Сами видите, до чего его это довело.

Взгляды присутствующих обратились на объект презрительной насмешки хозяина — полного лысеющего мужчину лет сорока с приплюснутым носом в обтрепанном грязном костюме.

— Знаете, что с ним случилось? — продолжил хозяин кухмистерской. — Долги! О, мсье не ленился, лет этак через восемь-десять мог бы стать начальником отделения. То-то была бы синекура: почитывай газетку да перебирай бумажки! Так бы все и случилось, кабы не жена!

Скомканная тряпка шлепнулась на стойку. Мартен Лорсон поспешно расплатился, надел потертый шапокляк и знававший лучшие времена редингот. Толстозадый, с огромным животом, он двигался медленно и неуклюже, втянув голову в плечи, как побитая собака.

— Мадам захотелось трехкомнатную квартирку в Пантене.[11] Она не могла потерять лицо перед людьми своего круга. Туфельки, платье, горничная, ложа в театре! — ядовито бросил хозяин заведения в спину Мартену. — Возьмем, к примеру, меня — я себе такой роскоши позволить не могу. Ну, ясное дело, мсье наделал долгов, кредиторы явились в министерство — раз, другой, десятый кассир выдал аванс, а на одиннадцатый… пинок под зад!

Мартен был уже у двери, когда заметил, что забыл шарф. Пришлось вернуться, несмотря на душивший его стыд. Проповедник неожиданно повеселел и проникся непривычным самоуважением. Юная мамаша укачивала малыша и думала, что уж с ним-то точно никогда такого позора не случится.

— «Суета сует, — сказал Экклезиаст, — суета сует, — все суета!» — рявкнул проповедник.

— Дайте выпить! — зарычал пьяница.

— Стоило мадам Лорсон узнать, что ее муженек попал в опалу, как она выгнала его из дома. Счастье, что у них не было детишек! — заключил хозяин кухмистерской, глядя на девушку с ребенком.

— И что теперь? — поинтересовался любитель Ветхого Завета.

— Теперь? Нищий в черном сюртуке!

— «Все — суета и томление духа! Кривое не может сделаться прямым».

Громкие возгласы из булочной напротив нарушили тишину ночи. Корантен Журдан привстал взглянуть, что происходит. На тротуаре лежал отсвет тускло-оранжевого света. Молодые, голые по пояс подмастерья месили тесто, напевая и пританцовывая, как дикари вокруг костра. Корантен взглянул на часы: было восемь утра. Он вернулся на свой пост у окна и продолжил чтение.

— Недурное место этот остров, — сказал он. — Недурное место для мальчишки. Ты будешь купаться, будешь лазить на деревья, ты будешь охотиться за дикими козами. И сам, словно коза, будешь скакать по горам.[12]

Корантен закрыл книгу. Он постоянно читал и перечитывал ее, и всякий раз на этом месте у него сжималось сердце. «Лазить по деревьям… скакать по горам…» Ему самому такое больше не светит. Впрочем, то, чем он занят сейчас, очень похоже на поиски сокровища по карте острова в южных морях. Он — Джим Хокинс, плывет вместе с Джоном Сильвером на яхте «Эспаньола»…

Какой-то скрип вывел его из задумчивости. Он отодвинул занавеску. Калитка павильона отворилась. Женщина в накидке с золотыми блестками и бархатной шляпке на темных, высоко взбитых волосах семенила в сторону улицы Ланкри. Корантен схватил куртку, нахлобучил кепи, не обращая внимания на резкую боль в покалеченной ноге, сбежал вниз и кинулся во двор. Лошадка тихо фыркнула в знак приветствия.

Корантен догнал женщину на бульваре Мажента: она села в фиакр и поехала в сторону набережной Вальми.

Корантен пустил лошадь рысью, стараясь соблюдать дистанцию. На берегу канала, в слабом свете сигнальных огней выделялось цилиндрическое здание, похожее на античный памятник.

Ночь темным покрывалом нависала над рынком Ла Виллетт, царством бифштексов, фрикандо, жито и потрохов. Мартен Лорсон шел мимо бойни, пытаясь успокоиться и забыть колкости хозяина кухмистерской. «Рыба гниет с головы, плюнь на всех этих слабоумных, они не стоят и одной твоей слезинки».

Мартену казалось, что он слышит жалобные стоны обезумевших животных, которых погонщики оставили у входа на главную парижскую бойню, на самом же деле это кровь стучала у него в висках. Воздух в этом жутковатом месте, где разделывали туши, чтобы жители столицы могли купить себе мясо на обед, был пропитан ужасом жертв. С тех пор, как Мартен Лорсон оказался на улице, страх не покидал его ни на минуту. В сочетании с озлобленностью и ощущением полного одиночества он был неистребим, этот страх, не имеющий ничего общего с бьющим по нервам испугом, когда рядом неожиданно с грохотом переворачивается тележка с углем или фуражом. Страх лежал у Мартена на душе тяжким грузом, и лишь иногда отступал ненадолго, чтобы тут же вернуться и нанести предательский удар из-за угла. Но Мартен был упрям и твердо верил, что в один прекрасный день избавится и от страха, и от камня на сердце.

Фонарщик зажигал фонари: приподнимал газовый вентиль, нажимал на резиновую грушу на запальной трубке, и стеклянные колпаки загорались желтым светом. Мусорщики с грохотом опустошали баки. Мартен Лорсон потуже завязал шарф: зима в этот год выдалась не слишком холодной, но сырой, и он продрог до костей.

Он перебирал в голове дела на ближайшие сутки.

«Подменить Гамаша. Выспаться. Поваляться подольше. Подскочить на фабрику музыкальных инструментов и подменить Жакмена. Перекусить в „Дешевых обедах“ на Нантской улице. Подменить Бертье, Норпуа и Коллена на бойнях. Поужинать в „Пти Жур“. Вернуться к Гамашу».

Отлаженная как по нотам работа «на подхвате» была предметом его гордости. Приятели, которых он отпускал перекусить и выпить стаканчик вина, платили ему немного, но на еду и курево хватало. Проблема с жильем разрешилась благодаря Гамашу. Ну разве не отличный выход? Беспечальная жизнь — ни тебе начальника, ни продвижения по службе, ни жены, ни дома, ни обстановки, ни собственности — кроме небольшой кучки спрятанной в хибаре одежды. Независимость, самая что ни на есть настоящая. Так не все ли равно, что там болтает хозяин кухмистерской? Теперь, вкусив прелесть такого существования, Мартен не променял бы его на все сокровища мира. Пусть бывшие коллеги по министерству каждый месяц думают, как свести концы с концами, пытаются подработать, где только удастся, и сражаются с женщинами — конкурентками на их должности.

Внезапно им овладело смутное беспокойство. Он выкурил сигарету перед зданием общественных бань, где можно было помыться за 20 сантимов, и пошел дальше.

Здание таможенного поста в центре круглой площади Ла Виллетт напоминало укрепленную гробницу с круговой галереей, сорока колоннами и аркадами. В этом мавзолее, выстроенном Клодом Николя Леду,[13] хранились взятые под залог товары. Здание давно и безнадежно обветшало и выглядело очень мрачно. На треугольном фронтоне над ржавыми решетками висела табличка с надписью «Вход воспрещен».

В свете фонаря Мартен Лорсон разглядел человека в кепи с клинковым штыком в руках, который совершал обход территории, то и дело подкручивая пышный рыжий ус. Завидев Мартена, он накинул пелерину и передал своему «сменщику» портупею и головной убор, где на темном фоне был вышит красный охотничий рожок.

— Я уже начал терять терпение, у меня времени в обрез!

— А у меня всего две ноги.

— Ладно-ладно, извини. Я могу слегка задержаться, у меня свидание с одной потаскушкой, она подвизается на вторых ролях в театре Ла Виллетт. Я пообещал ей угощение, а там, глядишь, она меня и в постель пустит. Эта Полина — просто персик! — Он смачно поцеловал сложенные пальцы, но Мартен только неодобрительно хмыкнул. Ему не было дела до сердечных тайн сторожа Альфреда Гамаша, он жаждал остаться в одиночестве и насладиться ромом, купленным в полдень.

Первым делом Мартен отставил подальше штык, утолил заветное желание и впал в состояние восхитительного блаженства.

На бульваре Ла Шапель шарманка тихо играла мелодию из «Дочери Мадам Анго».[14] Мартен Лорсон задремал, привалившись к прутьям решетки. Вокруг было пусто, лишь время от времени слышался звук шагов по тротуару. Канал спал, отдыхая от утюживших его поверхность барж, груженых материалами для портовых доков и товарами для владельцев складов.

Одурманенный ромом Мартен Лорсон не заметил, как на площадке, отделяющей ротонду от канала, остановился фиакр. Из него вышла женщина в бальном платье и нарядном плаще. Она отпустила кучера и огляделась. Лицо ее скрывала черная бархатная маска. Со стороны улицы Фландр подъехал второй фиакр, и на этот раз Мартен Лорсон проснулся, но не увидел экипаж, который остановился под газовым фонарем, вне поля его зрения. Седок, мужчина в мягкой широкополой шляпе, некоторое время курил, наблюдая за женщиной в маске, и только потом решил к ней присоединиться.

— Будет весело поглазеть на грязные игры аристократишек, — проворчал Мартен Лорсон, но почти сразу понял, что эти двое — не любовники. Иначе как объяснить их холодность — ни нежных объятий, ни поцелуев?

Мужчина и женщина разговаривали, но слов было не разобрать. Потом женщина достала из сумочки конверт, мужчина попытался выхватить его, она со смехом увернулась и побежала в сторону улицы Фландр. Дальнейшее происходило так стремительно, что Мартен Лорсон даже не успел дотянуться до штыка. Мужчина набросился на женщину, схватил за шею и сжимал до тех пор, пока она не дернулась в последней судороге и обмякла. Тогда он опустил бездыханное тело на землю, несколько мгновений смотрел на него, потом наклонился, схватил сумочку и скрылся. Вскоре затихло и цоканье копыт по мостовой.

Шарманка на бульваре Ла Шапель теперь играла «Дочь тамбурмажора».[15] Из-за ротонды снова появился мужчина.

«Я пьян, — подумал Мартен Лорсон. Сердце у него колотилось, как обезумевший от страха кролик. — У меня начались видения… Неужто мне конец?»

Но это было не видение. Убийца вернулся. Опустился над женщиной на одно колено. Снял с нее маску. Замер, вгляделся, снова надел ей маску и исчез в глубине здания.

Мартен Лорсон онемел. Он не мог ни шевельнуться, ни даже сглотнуть, уверенный, что незнакомец подкарауливает его, как кот воробья, и упивается его ужасом. С какой стороны он нападет? С той или с этой? У Мартена скрутило внутренности, он словно врос в землю. Что-то скрипнуло. Неужели сейчас?.. Эта тень — уж не занесенный ли для удара кулак?

Мартен закрыл глаза и стиснул зубы, он дышал тяжело, со всхрипами. Через пятнадцать минут — ему показалось, что миновал целый час, — он наконец убедил себя, что рядом никого нет, и, не переставая оглядываться, подкрался к женщине. Толкнул носком ботинка тело, жадно, со свистом, втянул в себя воздух. Его внимание привлек застрявший между булыжниками медальон. Мартен присел на корточки, поднял вещицу, сунул в карман, увидел брошенный убийцей окурок и, схватив его, жадно закурил. Ротонда смотрела на Мартена пустыми глазницами, словно приказывая вернуться на пост. Что ему делать — ждать, пока Гамаш вернется от своей девки? Нет, ни за что. Мартен хлебнул рома, и тут его осенило: он оставит кепи и штык на посту под перистилем,[16] хитрец Гамаш увидит покойницу, догадается, что приятель счел за лучшее смыться, вызовет полицию и, конечно же, не станет сообщать легавым о том, кто был свидетелем убийства, — ведь тогда ему придется признаться, что он отлучился со своего поста.

Пошатываясь, Мартен Лорсон добрался до набережной Луары: там стояла сколоченная из досок хибара, где хранились конфискованные за неуплату пошлины посылки. Среди нагромождения коробок и корзин лежал простой соломенный тюфяк, служивший Мартену постелью. Набитая конским волосом подушка, два стеганых одеяла, печурка, кувшин и миска составляли все его имущество. Мартен не раздеваясь рухнул на жалкое ложе, закутался в одеяло и захрапел.

Улица Винегрие тонула в вечерней темноте. Часы на фасаде кафе мелодично пробили десять раз, и хозяин зажег вторую лампу. Корантен Журдан сидел спиной к стойке — так ему был хорошо виден павильон на улице Альбуи. Ему казалось, что игроки в кости изъясняются на каком-то чужом языке. По его телу то и дело пробегала нервная дрожь, он выпил две рюмки коньяку, но так и не успокоился и решил пересесть поближе к двери.

Он чувствовал себя совершенно разбитым, но все же расседлал лошадь, обтер ее пучком соломы, задал корма и рухнул на стул в кафе в нескольких метрах от павильона с закрытыми ставнями.

Внезапно его осенило: это ошибка! Кто мог знать, что блондинка перекрасит волосы в черный цвет?

Корантен рассчитался, перешел улицу, освещенную рдеющим пламенем из отдушины булочной, поднялся на четвертый этаж и лег, но от усталости не мог заснуть. Происшествие у заставы Ла Виллетт не укладывалось в хронологию событий. Он много дней подряд следил за Софи Клерсанж. Так когда же?.. Что, у него выпадение памяти, что ли… Сначала она отправилась к церкви Сен-Филипп-дю-Руль. Остановила фиакр и оглядела фасад, не выходя из экипажа. То же повторилось у частного особняка на улице Варенн и в третий раз — на улице Мартир, рядом с доходным домом. Корантен записал все три адреса, решив, что потом установит личности хозяев и сопоставит с данными из голубой тетради.

Свисток паровоза разорвал тишину, и Корантен Журдан вдруг ощутил щемящее чувство одиночества. Он скучал по Жильятту, по Флипу, даже по матушке Генеке. В этом опасном предприятии он мог рассчитывать только на себя, но должен был любой ценой выполнить задуманное. Когда Корантен наконец заснул, ему приснилась Клелия.

На рассвете Мартена Лорсона разбудил бешеный стук в дверь. Он зевнул, с трудом поднялся — с похмелья кружилась голова — и открыл: на пороге стоял разъяренный Альфред Гамаш.

— Такова твоя благодарность? Да если бы не я, ты ночевал бы на улице! Ты меня подставил! Полицейские нашли на берегу канала труп, явились за мной — и что обнаружили? Мои кепи и оружие лежат на земле, а меня нет на посту! Хорошо еще, что я появился почти сразу и объяснил, что отошел по нужде, а символы власти оставил поддерживать порядок, так что бедняжку задушили в мое отсутствие.

— Они тебе поверили?

— Очень на это надеюсь, потому что иначе я попал в тот еще переплет! На днях меня вызовут на допрос в участок!

— Ты… ты про меня не скажешь?

Тугой комок скакнул из желудка Мартена Лорсона прямо в горло, он запинался на каждом слове, с ужасом осознав, что убийство не привиделось ему по пьянке, а произошло на самом деле.

— Не скажу, старый ты осел, но, уж конечно, не ради твоих прекрасных глаз. Если я признаюсь, что надолго оставил пост, лишусь работы. А теперь колись.

— Ты о чем?

— Не морочь мне голову, расскажи, как все произошло.

— Ну… Я задрых. Промочил глотку и отрубился. А когда проснулся, заметил какого-то типа рядом с лежащей на земле женщиной. Она не шевелилась, и я так перепугался, что…

— «Промочил глотку»… Так я в это и поверил! Да ты был мертвецки пьян!

— Да нет же, клянусь, я сделал всего несколько глотков… Обещаю, больше такое не повторится!

Гамаш пожал плечами.

— Ладно, успокойся. Один из легавых — мой бывший однополчанин. Трупы тут находят часто, так что одним больше, одним меньше… Ладно, старина, спи дальше и держи рот на замке. Это будет наш секрет, понял? Мы ведь с тобой старые друзья и не станем портить себе кровь из-за какого-то убийства на почве страсти!

Гамаш ушел, но Мартен Лорсон больше не мог сомкнуть глаз. Убийство на почве страсти? У него не шел из памяти мужчина в фетровой шляпе и бездыханное тело женщины, лежащее на земле.

Что-то тут было не так.

Мартен Лорсон пытался привести мысли в порядок. Сделать это оказалось непросто, но в конце концов пасьянс все-таки сошелся. Женщина в маске прохаживается перед зданием таможни. Невидимый фиакр останавливается за зданием. Пассажир выходит, вступает в бурный, но короткий спор с женщиной, после чего душит ее и исчезает: «Тагада-тагада-тагада» — стучат копыта по булыжнику мостовой.

«Так, в этом я уверен… Но как объяснить почти мгновенное возвращение убийцы?»

Мартен Лорсон высосал из бутыли последние капли рома, и его вдруг осенило: убийца не мог раздвоиться, значит, в засаде сидел второй разбойник. Точно! Именно он и вернулся, чтобы заглянуть в лицо убитой.

«Если только… А что, если душитель вообще не садился в тот проклятый фиакр?.. Что, если он меня видел? Если он меня видел…»

Мартен Лорсон сунул задрожавшую руку в карман, нащупал там медальон и с трудом сдержал проклятье.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Среда 14 февраля

Перед домом номер 18 по улице Сен-Пер стоял человек в пальто с ратиновым воротником и в черном бархатном берете а-ля Ван Дейк. Он делал вид, что разглядывает витрину книжного магазина «Эльзевир». Слева были выставлены книги, посвященные расследованию криминальных тайн, в том числе, полное собрание сочинений Эмиля Габорио. Справа — старинные иллюстрированные гравюрами тома и современные английские издания: «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда, «Тэсс из рода д’Эбервиллей» Томаса Харди и «Приключения Шерлока Холмса» Артура Конан Дойла.

Утро выдалось хмурое, мелкий дождик моросил не переставая. Тротуары опустели, а вот книжную лавку оккупировали четыре светские дамы в зимних туалетах. Компанию им составлял старичок, похожий на мечтательно-грустного поэта: глубокие морщины на лбу, горькая складка у рта, щегольская бородка.

Морис Ломье прижался носом к витрине: на середине лестницы, ведущей в комнаты второго этажа, стоял Кэндзи Мори, один из владельцев магазина, а приказчик Жозеф Пиньо читал газету, прислонившись спиной к каминной полке с бюстом Мольера. Компаньона Кэндзи, Виктора Легри, нигде не было видно.

Морис Ломье перебрался под козырек подъезда соседнего дома, помедлил несколько мгновений и постучал в стекло привратницкой. «Шевелись, черт бы тебя побрал, ты не можешь просто взять и отступиться!»

Мишлин Баллю бросила чистить морковку и репу. Век подходил к концу, умножая мерзости жизни. Вокруг было полно чудаков, но Мишлин ничему не удивлялась с тех пор, как они с ныне покойным мужем Онезимом переехали в квартал литераторов и студентов. Она едва обратила внимание на хлыща, который мок под дождем. «Наверное, раздает проспекты, — подумала она. — Мог бы выбрать денек получше!»

— О, хранительница прохода, богиня вестибюля, снизойдите до меня, укажите, где живет почтенный мсье Легри.

Мишлин Баллю приготовилась дать нахалу от ворот поворот, но обращение «богиня» прозвучало нежной мелодией для слуха той, которая втайне от всех называла себя Балкис, царицей Савской. Как тут устоять? Она торопливо развязала тесемки фартука, поправила непокорную прядь и указала — пожалуй, слишком торопливо — пальцем на лестницу:

— Второй этаж, слева.

Фатоватый тип, не поблагодарив, начал взбираться по ступеням, и Мишлин рявкнула ему вслед:

— Вряд ли они вас впустят, эти глухие тетери! А ковер тут постелен не для всяких грязных псов!

Кипя от ярости, достойная дама вернулась к своим овощам.

— Старая дура, вот ты кто, Балкис Баллю, чокнутая простофиля, и все тут.

Морис Ломье нерешительно топтался у дверей квартиры. Его отношения с Легри были далеко не самыми теплыми, и Морису было нелегко заставить себя обратиться к Виктору за помощью. Он сделал глубокий вдох и позвонил.

На пороге возникла приземистая матрона с половником в руке. Собранные в пучок волосы держало устрашающее количество шпилек. Остолбеневший Ломье отпрянул назад и заголосил:

— О, незаменимая Амальтея, фея этого дворца, я жажду поговорить с мсье Легри, у меня к нему личное дело.

Эфросинья Пиньо нахмурилась и попыталась вспомнить, где и когда видела этого бесноватого.

— Живет он здесь, но в этот час всегда находится внизу, в магазине, где же еще ему быть! — гаркнула она и, не дав визитеру времени задать следующий вопрос, захлопнула дверь.

«Что это еще за тип? До чего же странные бывают люди! О-хо-хо, грехи мои тяжкие, мало мне других забот, теперь вот еще и дворецким приходится служить! Неужто мсье Мори вообразил, что я превращусь в восьмирукого идола, вроде той гадкой статуэтки, что красуется у него на столике? Я, мать его зятя! Ну уж нет, пусть даже не надеется!»

Эфросинья заперла дверь. Когда она колдовала над кастрюлями, поминая вслух этапы крестного пути Спасителя, никто, даже самые близкие, не имели права ее отвлекать. В результате теперь Кэндзи готовил себе чай в гостиной, на спиртовке. А Эфросинья, которая собиралась в скором времени стать бабушкой, надзирала за невесткой почище попечительницы беременной вдовы в эпоху Капетингов. Мысль о том, что будущий внук унаследует дурную кровь Айрис Пиньо, в девичестве Мори, приводила Эфросинью в бешенство. Каждый вечер, закрывшись в своей двухкомнатной квартирке на улице Висконти, где она теперь жила одна, Эфросинья придумывала сбалансированные меню, ловко маскируя мясо и рыбу в овощных пюре, слоеных пирожках и крокетах. Она старалась для продолжателя знаменитого шарантского рода, японские предки внука (в том, что родится мальчик, достойная матрона не сомневалась!) ее мало волновали. Времени на раздумья у Эфросиньи хватало: после женитьбы сына она больше не отвечала за порядок в квартире на улице Сен-Пер и в жилище Виктора и Таша Легри на улице Фонтен. Мсье Мори нанял для этой работы Зульму Тайру. Юное бестолковое создание отличалось ловкостью слона в посудной лавке, и хозяева давно перестали считать количество разбитых новой служанкой ваз, стаканов и тарелок. Мсье Мори горько сожалел, что сменил мадам Пиньо на неуклюжую недотепу, но молчал — ведь Эфросинья только и ждала, чтобы он вслух признал свою ошибку! Она с первого взгляда раскусила ни на что не годную девицу, но мсье Мори считал себя умнее всех и нанял Зульму, поддавшись на ее чары. Все мужчины одинаковы, думают не головой, а…

— Тем лучше! Пусть хоть все разворотит, так ему и надо! Но к малышу я ее и близко не подпущу! — ворчала Эфросинья, нарезая говяжью печенку под аккомпанемент «Отче наш» и «Богородице Дево радуйся…».

Она записывала в дневник все прегрешения и недостатки окружающих и теперь вознамерилась дополнить характеристику Зульмы Тайру, а также описать смешного надоеду в берете, которого только что выпроводила вон.

Никто не вышел на звяканье колокольчика, когда Морис Ломье переступил порог книжного магазина. Он схватил со столика, где были выложены новинки, «Сказки из хижины» Октава Мирбо и спрятался за книгой, а потому не увидел раздраженного лица Жозефа Пиньо.

— Прошу вас, мсье Пиньо, продолжайте! — воскликнула похожая на козу дама.

И Жозеф продолжил чтение вслух:

После того как следователь и руководитель экспертной лаборатории закончили осмотр места происшествия, кафе «Терминюс» снова принимает посетителей. Часть дня и весь вечер любопытные стеклись на улицу Сен-Лазар и отирались среди завсегдатаев в надежде узнать детали. Людской поток подхватил нас, внес в одну дверь и вынес из другой. Агент Пуассон пытался заступить дорогу террористу, и тот ранил его двумя выстрелами в грудь. Префект Лепин посетил мужественного агента у него дома на улице Сен-Луи-ан-л’Иль и вручил ему Орден Почетного легиона.

— Этот человек — герой, ему нужно поставить памятник! — звенящим от волнения голосом объявила дама в репсовом платье цвета баклажан с меховой муфтой в руках, из которой свисали поводки шипперке[17] и мальтийской болонки.

— Вы слышали, Рафаэль, на вокзале, где я была несколько часов назад с мадемуазель Хельгой Беккер и моей кузиной Саломэ, произошло покушение! — простонала пухленькая дама.

— Анархисты, что тут скажешь! Счастье, что взрывное устройство, скорее всего — котелок, начиненный порохом и пулями, — угодило в люстру, изменило траекторию и упало на столы, иначе было бы не двадцать раненых, а Бог знает сколько убитых! — воскликнула Бланш де Камбрези, получившая от Жозефа Пиньо прозвище Коза.

— Продолжайте, мсье Пиньо, — приказала величественная дама с мучительно перекошенной половиной лица.

Морис Ломье потерял терпение и решил привлечь внимание Жозефа, но не успел — тот откашлялся и продолжил чтение:

Также весьма похвально действовали агенты Биго и Барбесу; анархист напал на них на Римской улице, завязалась схватка, и они скрутили преступника. Помощь им оказали прохожие. Напомню, дорогой читатель, что наш горе-подрывник — явный меломан, ведь он решился действовать в тот момент, когда оркестр исполнял «Марту» Флотова.[18] Хлыщеватый молодой человек лет восемнадцати с жидкими усиками и светлой бородкой отказался сообщить свое настоящее имя. «Я — Икс из Пекина»,[19] — заявил он. — Больше вам ничего знать не нужно.

— Наглец! Я бы не дожидался судебного процесса, а просто отрубил бы этому «жителю Пекина» голову! Или обвязал его динамитом и послал на передовую! Рано или поздно мы возьмем под контроль Мадагаскар! — проблеял старичок.

— Мадагаскар? — переспросила пухленькая дама. — Значит, вы разделяете убеждения полковника де Реовиля?

— Я никогда не бросаю слов на ветер, дорогая мадам де Флавиньоль. У меня есть связи в министерстве. Мадагаскар без труда офранцузится, как только мы станем там хозяевами.

— И непокорный Индокитай тоже будет нашим, если мы вырвем с корнем «желтую» культуру и заменим французским языком все аннамские диалекты. Таково мнение знаменитого исследователя Габриеля Бонвало, — важно заявила дама с перекошенным лицом.

— Весьма похвально, что вас так волнует продвижение нашей культуры по миру, дорогая мадам де Бри, — похвалил старичок.

— Конечно, заботит. Я пережила инсульт, сочеталась браком с полковником де Реовилем и теперь решила создать художественный салон в своем особняке на улице Барбе-де-Жуи. Я устраиваю ужины и принимаю членов Комитета Дюплекса,[20] а они весьма осведомлены в этом вопросе. Мой четвертый муж не устает повторять: «У Поднебесной Империи нет языка, значит, мы должны дать его этой стране!».

— Браво!

Жозеф, который был доведен до исступления болтовней «бабищ» (так он называл толпившихся вокруг него трещоток), и прекрасно видел Мориса Ломье (который год назад пытался соблазнить Айрис), решил укрыться за газетой и вдруг наткнулся взглядом на заметку внизу полосы.

СОВРЕМЕННО! НЕСЛЫХАННО!

«Пасс-парту», пребывающая в постоянном поиске самых захватывающих романов, счастлива сообщить, что получила эксклюзивные права на публикацию второго произведения мсье Жозефа Пиньо. Наши читатели будут иметь удовольствие прочесть первые главы уже в следующем месяце. Те из них, кто по достоинству оценил «Странное дело Анколи» (роман издан у Шарпантье и Фаскеля), смогут насладиться готическими приключениями бесстрашной Фриды фон Глокеншпиль и ее пса Элевтерия, ищущих проклятый янтарь. Повествование понравится господам, дамам и девицам с нежной душой.

У Жозефа перехватило дыхание, он сложил газету, положил ее рядом с бюстом Мольера, почесал в затылке и пробурчал себе под нос:

— Вот подлецы! А ведь я с октября жду от них ответа! Мы же даже договор не обсудили! Аванс в двести франков — пустяк! На сей раз я потребую тысячу! Клюзель упрется, это ясно. Я уступлю, соглашусь на восемьсот, иначе… — Он потер руки. — Меня ждут слава, почести и все такое прочее! Нет, ну что за негодяи! Задержали публикацию моего шедевра, чтобы потешить самолюбие этого жалкого писаки Пеллетье-Видаля! Стиль — ужасный, интрига — пошлая! Зато он обедает с Полем Бурже!

Морис Ломье направился к камину, но тут в магазин ворвалась дама в шляпе с перьями, оттолкнула его и ринулась к Жозефу.

— Олимп, какой приятный сюрприз! — прощебетали «бабищи».

— Мсье Пиньо, будьте так любезны принести мне «Несчастья Софи» графини де Сегюр, урожденной Ростопчиной, я собираюсь читать ее близнецам моей племянницы Валентины — Гектору и Ахиллу.

— Эта книга, должно быть, на складе.

— Так не медлите, молодой человек, сбегайте за ней, и поживее!

— А кто будет стеречь лавку?

— От кого, от нас? Неужели вы усомнитесь в нашей честности? — воскликнула Олимп де Салиньяк.

Рафаэль де Гувелин — дама с собачками — бросив на Жозефа заговорщический взгляд, проговорила:

— Чудесная история! Весьма поучительное чтение! Все мы плакали над главой, где Софи хочет вылечить свою куклу от ужасной мигрени, прописывает ей горячую ножную ванну, и восковая любимица остается без ножек. Так трогательно!

— Дорогая, а вы уверены, что пересказываете близко к тексту?

— Совершенно уверена, Олимп. Я до сих пор вздрагиваю, вспоминая то место, когда наивная Софи отрезает головы несчастным золотым рыбкам.

— Хм… Пожалуй, я лучше я куплю мальчикам оловянных солдатиков. Да, именно так, это поможет воспитать в них чувство долга и любовь к родине. Вы идете, мадам?

Зашелестели шелка, по залу пробежал сквознячок, и дамы, не попрощавшись с Жозефом, покинули магазин, прихватив с собой старичка, отиравшегося рядом с госпожой де Реовиль.

Взгляды Мориса Ломье и Жозефа схлестнулись, как у двух дуэлянтов, готовых драться насмерть, вот только поединок вышел словесный.

— Кого я вижу! Кабацкий Рубенс!

— Будь я проклят, если это не Дюма для бедных! Как поживает ваша Дульсинея?

— Не тешьте себя иллюзиями, Айрис теперь — госпожа Пиньо.

— Париж кишмя кишит одинокими музами. Передайте вашей супруге мои соболезнования.

— По какому поводу?

— Она променяла драгоценную свободу на суровые будни супружества. Сожалею, что побеспокоил вас…

— Именно что побеспокоили! Убирайтесь!

— Не раньше, чем поговорю с мсье Легри, у меня к нему важное дело.

— В таком случае, я буду избавлен от вашего присутствия: мой шурин сейчас находится на улице Фонтен.

— Неужели милейший Легри позволяет вам, своему зятю, оставаться простым приказчиком? Это же эксплуатация!

— Я запрещаю вам…

— Прощайте, о счастливейший из супругов! — пропел Морис Ломье, приподнимая берет. — И передайте вашей достойной половине, что я готов запечатлеть ее в профиль в анфас, в фате или без фаты — как она того пожелает!

Пока Жозеф поискал глазами, что бы швырнуть нахалу в голову, Ломье испарился.

Гнев Жозефа стих, но его одолели черные мысли. Да, он действительно ничтожество — и в книжном деле, и в литературе. Айрис его не любит, а младенец родится горбатым.

— Малыш, я приготовила на ужин твое любимое блюдо, тебе пора подкрепиться, — громогласно заявила, входя в лавку, его мать. — Я поставлю его в буфет, тебе останется только разогреть.

Мысль об ужине вернула Жозефу жизнелюбие.

«Блеск! Сочный ростбиф с жареной картошкой!»

Таша задумчиво покусывала ноготь большого пальца, размышляя, какую из двух картин выбрать: портрет обнаженного мужчины со спины или парижские крыши в сумерках. Ей хотелось посоветоваться с Виктором, но тот проявлял снимки, закрывшись в лаборатории, и она удержалась от искушения.

— Пусть будут крыши.

Осенью 1893 года, в присутствии ближайших родственников, они поженились в мэрии Девятого округа, после чего уговорились не мешать друг другу в работе. По утрам каждый отдавался своей страсти: он — книготорговле и фотографии, она — живописи и иллюстрированию. Если удавалось выкроить свободный часок, они вместе обедали на улице Фонтен. Хозяйством в доме ведал бывший метрдотель Андре Боньоль, избавивший супругов от услуг Эфросиньи Пиньо, которая всюду совала любопытный нос.

Если днем встретиться не получалось, супруги ужинали вдвоем, хотя Таша часто задерживалась в городе: ей приходилось встречаться с заказчиками и коллегами, а еще она давала уроки акварели в студии своей матери Джины. Она испытывала вину по отношению к Виктору, и хотя он уверял ее, что не обижается, старалась хотя бы по воскресеньям уделять мужу внимание. Они подолгу нежились в постели, гуляли по набережным Сены или отправлялись наслаждаться природой за город.

Таша очень боялась официального статуса супруги, но после замужества ее независимость ничуть не пострадала. Виктор был как никогда заботлив и внимателен, а их взаимное влечение ничуть не слабело с годами.

«Супружеская жизнь подобна процессу топки печи: если тяга слишком сильная, разгорается пожар, а если кислорода не хватает, начинается чад», — утверждал Кэндзи. Но Таша опасалась, что совместный быт может породить опасную для любви скуку.

«К черту! Ты должна доверять любимому человеку. Он, как и ты сама, ненавидит правила и плюет на условности! Carpe diem![21]» — сказала себе она.

Владелец «Ревю бланш» Таде Натансон,[22] с которым она недавно начала сотрудничать, прислушался к совету Жана Вюйара[23] и согласился в конце месяца выставить двадцать работ Таша на улице Лаффит.

— Двадцать, вы поняли? И отберите лучшие! — сказал он ей.

Она не должна ошибиться, а значит, придется просмотреть все парижские крыши, мужскую и женскую обнаженную натуру, античные сюжеты и ярмарки.

Таша поставила рядом «Семью канатоходцев» и «Укротительницу хищников». Кажется, этот тигр похож на чучело толстого кота. Грудное мяуканье подтвердило ее сомнения. Полосатая кошка, год назад подобранная Жозефом на улице, которой хозяева не удосужились придумать кличку и так и звали Кошкой, нетерпеливо помахивала пушистым хвостом, требуя, чтобы ее выпустили погулять.

— Ты права, моя красавица, голосуем за икарийские игры.[24]

Таша приоткрыла дверь мастерской, смотрела, как кошка перебегает через двор, и задумчиво мяла в руках кружевные перчатки, борясь с искушением отправиться в фотолабораторию к Виктору.

Кошка с трудом протиснулась в свой лаз и потрусила в сторону кухни. Справив нужду, она принялась шумно скрести когтями пол, давая хозяевам знать, что все в порядке и за ней нужно убрать. Виктор промыл снимки в цинковой ванночке, повесил их сушиться, погасил керосиновую лампу с замазанным красной краской колпаком и покинул лабораторию.

Она располагалась прямо в квартире. Там еще имелись кухня, туалетная комната и просторная спальня, куда при переезде с улицы Сен-Пер Виктор ухитрился втиснуть свой письменный стол с откидной крышкой и конторку. На стенах висели акварели Констебля, два портрета Гейнсборо и наброски тушью фаланстеры Фурье. Выполненный сангиной портрет матери Виктора, Дафнэ, в овальной раме соседствовал с изображением Таша в костюме Евы и портретом Кэндзи. Виктору пришлось расстаться с массивным столом и шестью стульями, но застекленный книжный шкаф он сохранил. Открыв дверцу, он взял с полки «Галантные празднества» Верлена, улегся на кровать и стал перелистывать томик в поисках любимого стихотворения:

Каблук высокий спорил с юбкой длинной,

Да так, что то ветер, а то косогор

Порой лодыжкой голой радовали взор

Наш на лету. И наслаждались мы игрой невинной…[25]

Чувство эротического наслаждения медленно погружало Виктора в сладостную истому, из которой его вывела Кошка: она вдруг решила, что ей совершенно необходимо размять лапки.

— Ах ты гадкое животное! — ойкнул Виктор. — Прекрати вертеться! — шепнул он и протянул руку, чтобы погладить пушистую красавицу, к которой успел привязаться.

Когда она окотится? Таша уверяет, что со дня на день. Что они будут делать с выводком котят? Неужели придется обратиться к милосердному Раулю Перо, секретарю комиссариата Ла Шапель, покровителю бездомных собак и оставшихся без хозяев черепах?

Он представил себе беременную Таша. Фигура Айрис уже заметно округлилась, что давало повод подозревать, что она и Жозеф нарушили запрет Кэндзи и познали друг друга задолго до того, как их благословил кюре прихода Сен-Жермен-де-Пре. Сам Виктор не принимал никаких мер предосторожности в интимных отношениях с женой, но Таша оставалась хрупкой и тоненькой, как девочка. Виктор был доволен — перспектива стать отцом его пока что не воодушевляла.

— Я не готов поступиться своим внутренним «я», — сказал он блаженно мурлыкавшей Кошке.

Да, ему уже тридцать четыре. С чувством собственника по отношению к Таша он кое-как справился, но что будет, если у них появится ребенок? Когда жена сказала ему о выставке, организованной «Ревю бланш», он ее поддержал, хотя это предприятие его вовсе не обрадовало — он был уверен, что все посетители-мужчины будут вертеться возле Таша, раздевая ее взглядами. Виктора не успокаивал даже тот факт, что вместе с картинами Таша будут выставлены три его фотографии.

А еще его угнетала необходимость постоянно врать Кэндзи. Он вел себя как лицеист, сочиняющий небылицы, чтобы оправдать свои прогулы.

— Давно пора признаться, что я сыт магазином по горло и хочу заниматься фотографией! — в сердцах сказал себе Виктор.

В дверь постучали — коротко, три раза. Кошка мгновенно скрылась под кроватью.

— Открыто! — крикнул Виктор.

На пороге стоял высокий бородач в бархатном берете. Виктор не удержался от язвительной реплики:

— Увы, я вас разочарую — Таша тут нет.

— Вот и хорошо, у меня к вам конфиденциальный разговор, Легри. Сожалею, что прервал вашу сиесту, но я на ногах с самого утра, так что… вы позволите?

Не дожидаясь ответа, Ломье плюхнулся на кровать рядом с Виктором. Мужчины обменялись неприязненными взглядами, Виктор сделал попытку подняться, и Морис Ломье насмешливо ухмыльнулся.

— Поторопитесь, Легри, вдруг войдет Таша? Что скажет эта невинная душа, если застанет нас в такой позиции?

До крайности раздраженный Виктор вскочил, разгладил костюм и закурил, забыв об обещании жене не дымить в комнатах.

— Успокойтесь, — бросил Ломье, кивнув на кресло.

Но Виктор садиться не пожелал, и Ломье тоже встал, уронив разложенные на столике фотографии.

— Надо же, какие сюжеты! Потрясающе! Кто бы мог подумать, что вас так заинтересует изнанка жизни нашего современного Вавилона! Я думал, вы более легкомысленны.

— А вы все так же привержены темной гамме?

— Мой бедный друг, в том, что касается живописи, вы безнадежно отстали от жизни. Знаете, что Ренуар проповедует юным умникам, которые выбрасывают в Сену тюбики с черной гуашью? «Черный — очень важный цвет. Возможно, самый важный». Ничего удивительного — с его-то фамилией…[26]

— Я с ним совершенно согласен, потому и люблю темные стороны жизни столицы.

— Ошибаетесь, вас интересует не черный, а… серый. А это всего лишь оттенок, согласны?

— Прошу вас, довольно об этом! Что вам нужно?

— Вот это рассудительность! Ну и хладнокровие! Я потрясен, я…

— Выкладывайте!

— Ой-ой-ой, как вы меня напугали! Ладно, — Ломье опустился в кресло. — Меня привело к вам деликатное дело, за которое я не очень-то хотел браться. Если бы Мирей Лестокар не заставила меня…

— Мирей Лестокар?

— Ну же, Легри, вспомните: два года назад вы любовались ею на улице Жирардон. Брюнетка с пышными формами. Мими! Моя модель, моя муза, моя цыпочка. О, женщина, счастье художника!

— И чего ждет от меня эта самая Мими?

— Света, дорогой друг. Она усердно читает отчеты о ваших расследованиях — слишком опасных, на мой вкус. Вы стали ее кумиром. К счастью, я не ревнив. Вы не нальете мне выпить?

— Могу предложить только воды из-под крана. Так вы будете говорить или нет?

Ломье поудобнее устроился в кресле.

— Буду краток. У Мими есть кузина, Луиза Фонтан, — Мими зовет ее Лулу. Три недели назад Лулу исчезла, будто испарилась — не появляется ни на работе, ни дома. И Мими каждый день терзает меня просьбами: «Пойди к мсье Легри! Уговори его взяться за это дело! Он ее найдет, я в это верю». В конце концов я сдался. Заплачу, сколько скажете — в разумных пределах… Не расстреливайте меня взглядом! В нашем материалистическом обществе у каждого есть цена. Я спрашиваю, сколько стоите вы. Я бы никогда не стал злоупотреблять вашим драгоценным временем, не предложив взамен скромного вознаграждения.

— Что вы такое говорите?

— Вы ведь частный сыщик?

В комнату вошла Таша.

— Я обещала не мешать тебе, дорогой, но мне очень…

Она замолчала на полуслове, заметив Ломье.

— Приветствую тебя, о соблазнительная сестра по цеху. Слышала, что говорят на Монмартре? Это сенсация! Будто бы великолепная и талантливая Таша Херсон ответила «да» книготорговцу, увлекающемуся раскрытием преступлений. Она спутала любовь с иллюзией безопасности и — хлоп, птичка в клетке! Я, конечно, все опровергал.

— Как ты узнал?

— «Бибулус» на улице Толозе — прибежище болтунов. Хозяин заведения Фирмен водит дружбу с заместителем мэра Девятого округа, а тот — завсегдатай биллиардного зала в «Поддатой собаке». Не переживай, моя птичка, какая разница, кто прочел объявление о бракосочетании в мэрии. Кстати, могла бы пригласить меня, я бы осыпал тебя рисом, выпили бы шампанского… — И, довольный произведенным впечатлением, Ломье принялся рассматривать свои ногти.

— Так что же ты не кричишь об этом на всех углах?

— Я? Закладывать товарищей? За кого ты меня принимаешь!

— Ты спустился с Холма, чтобы сообщить мне эту новость? Что ты тут забыл?

— Тебя, прелестное дитя.

Таша унюхала запах табака, хотя Виктор успел незаметно спрятать окурок за книгами, и окинула мужчин подозрительным взглядом. Что замышляют эти двое? Они ведь терпеть друг друга не могут!

— Дорогой, когда освободишься, удели мне немного времени, я хочу с тобой посоветоваться, — сказала она Виктору и вышла, сопровождаемая вылезшей из укрытия Кошкой.

— Вы счастливчик, Легри, у вашей маленькой женушки есть характер. Ох уж мне эти пылкие чувства! Лекарство от одиночества или гиря на ноге? Что скажете?

— Нет, нет и нет!

— Странный ответ, Легри.

— Нет — это ответ на просьбу мадемуазель Лестокар.

— Мими — и никак иначе. Она будет страшно разочарована и превратит мою жизнь в ад.

— Зачем вы с ней живете, если так плохо думаете о супружестве?

— Привычка, лекарство от одиночества и гиря на ноге — до тех пор, пока не наскучит, а тогда — adios, епе maitia,[27] уезжаю в Испанию, пришлю тебе кастаньеты. Подумайте, Легри, плачу вам двадцать франков, я продал картину.

— Дело не в деньгах, они для меня не проблема.

— Вам везет, мне они тяжело достаются. Прощайте, Легри, еще увидимся. И улыбнитесь, ведь жизнь — забавная штука! — Ломье бросил взгляд на маленький портрет Таша, который он сам написал, — задолго до того, как она вышла замуж за Виктора. — Признайте, Легри, я не самый плохой художник на свете! А уж модель до чего соблазнительная…

Оставшись наконец в одиночестве, Виктор приоткрыл окно, дрожащими пальцами достал из пачки вторую сигарету и закурил.

Морис Ломье пробежал через садик с чахлыми розами. Бродячие кошки порскнули в разные стороны, когда он вставил ключ в замок своего жилища на первом этаже. Мими куда-то исчезла, и он надеялся добавить кое-какие штрихи к портрету Жоржа Оне, который обещал закончить к концу месяца. От этого заказа зависело его финансовое благополучие.

Ломье напевал, пытаясь довести до совершенства не желавший закручиваться ус. Дрова в печи потрескивали, а значит, пышная брюнетка, изображенная на всех пятнадцати портретах, скоро появится. Так оно и случилось: Мими вернулась с горшком супа и газетой четырехдневной давности, которую стащила у торговца фруктами с улицы Норвен.

— Ты с ним поговорил? — дрожащим голосом спросила она.

Морис Ломье вытер руки о фуфайку, перелил суп в кастрюльку и поставил на огонь.

— Он отказывается.

— Даже если ему заплатят?

— Особенно если заплатят — от этого пострадает его самолюбие. Меня это вполне устраивает! Пока не получу деньги за картину, мы будем на голодном пайке.

Мими нервно рвала газету, комкала ее и кидала в огонь, а потом вдруг замерла, словно окаменела, не в силах оторвать взгляд от какой-то заметки.

— Это она, я уверена! Какой ужас!

— Что стряслось, моя курочка? — поинтересовался Ломье, разливая суп по тарелкам.

— В Ла Виллетт нашли задушенную девушку. Тело в морге. Нужно туда сходить! — воскликнула Мими, схватила любовника за плечо и тряхнула так сильно, что он чуть не подавился супом.

— В Ла Виллетт? Мими, подумай сама: в этом городе полным-полно юбок, почему ты решила, что это Лулу?

— Интуиция. И потом, она никогда не исчезала без предупреждения. С тех пор как я в Париже, мы виделись каждые две недели. Мы ведь вместе росли и были друг другу как сестры!

— «Родственные души находят друг друга, если умеют ждать»… Хорошо сказано, правда, милая? Увы, это не я — Теофиль Готье. Успокойся и пусти эту газетенку на растопку.

Мими топнула ногой, схватила кисть, ткнула ею в палитру, обвела красным статью, сложила листок вчетверо и накинула теплую шаль поверх широкой шерстяной пелерины.

— Как это на тебя похоже! — раздраженно воскликнула она. — «В этом городе полным-полно юбок!» Признайся, стоит мне отвернуться — и ты во всех подробностях изучаешь чужое белье. А девять из десяти натурщиц вообще позируют тебе без ничего!

— Полно тебе, полно! На что мы станем жить, если я не буду зарабатывать на хлеб? Хочешь вернуться на пан…

— Мне что же, упасть на колени и благодарить тебя за то, что пустил в свою постель? Да ты совсем сдурел от этой мазни! — Она махнула рукой в сторону стоявших у стены полотен.

— Ты тоже раздевалась, когда позировала мне, Мими!

— Ты меня не любишь! — со слезами в голосе крикнула она.

— Черт, а суп? Да что с ними со всеми такое? Любовь, любовь! Куда ты помчалась, идиотка?

— Сам ты кретин! В морг.

Ломье натянул на голову берет, надел пальто с ратиновым воротником и кинулся следом за Мими по улице Жирардон.

— В морг, в морг… Миленькое дельце! — бурчал он, пытаясь догнать подругу.

Погода испортилась. Ветер усилился, пошел снег, и видимость ухудшилась. Виктор задержался в книжной лавке «Эльзевир» — нужно было закончить инвентаризацию — и теперь медленно брел по улице, опустив голову и мысленно обзывая себя дураком. Надо было сочинить для Кэндзи какую-нибудь правдоподобную историю и остаться в уютной квартире! Ему все труднее выполнять обязанности компаньона, и это при том, что, к вящей радости Жозефа, он в последнее время все чаще спихивает свою работу на него.

Виктор едва не столкнулся с выходившей из ворот парой.

— Мсье Легри, умоляю, помогите! — со слезами в голосе воскликнула женщина, схватив его за рукав.

— Лулу мертва, ее убили. Мы только что из морга. Ужасное зрелище, — подхватил мужчина. — Мими в ужасном состоянии, а я… Будьте великодушны, Легри, угостите нас выпивкой, я чертовски замерз.

В желтом свете газовых фонарей лицо Мориса Ломье выглядело непривычно серьезным. Виктор встревожился и повел их в винную лавку на улице Дуэ.

Они устроились за столом у печки и заказали красного вина. Виктор быстро вспомнил спутницу Ломье, знаменитую Мими: ее пышное тело красовалось почти на всех его полотнах. Она комкала в руках мокрый от слез платок и то и дело подносила его к глазам. Кое-как справившись с рыданиями, Мими проговорила:

— У меня есть бабушкина серебряная брошка, я заложу ее и заплачу вам, сколько скажете.

— Ты ставишь мсье Легри в неловкое положение, — шепнул Ломье.

— Плевать, раз это единственный способ убедить его! Так вы согласны, мсье Легри?

Виктор молчал, разглядывая содержимое стакана.

— Нам вот что непонятно, — продолжил Ломье. — Лулу сидела без гроша, а нам сказали, что на ней было роскошное платье. А еще она почему-то покрасилась в брюнетку.

Виктор поднял голову и понял, что проиграл. Невозможно упираться, когда у женщины покраснели от слез глаза, губы распухли, а на лице полное отчаяние. Будь с ним Таша, она бы наверняка его приревновала.

— А какого цвета они были прежде? — поинтересовался он.

— Лулу была рыжевато-золотистой блондинкой, чистый Боттичелли! Рядом с телом валялась бархатная маска. В этой мизансцене есть аромат тайны, способный вас привлечь, Легри.

— Считаете меня садистом? В убийстве женщины нет ничего привлекательного, — кислым тоном произнес Виктор.

— Золотые слова, мсье Легри! — воскликнула Мими. — Произошла трагедия, а этому бесчувственному болвану, — она показала на Ломье, — хоть бы хны!

— Ты не права, козочка моя, меня чуть не стошнило.

— Но уж точно не из-за трупов, все дело в запахе фенола. А я, как увидела, что моя бедная Лулу лежит голая с лиловой шеей… Боже милосердный! — Мими спрятала залитое слезами лицо в шаль.

Виктор протянул руку, чтобы похлопать ее по плечу, она ухватилась за нее и рассыпалась в благодарностях.

— Благодарю вас, мсье, вы способны сочувствовать чужому горю!

— У меня тоже есть сердце! — проворчал Ломье и поцеловал Мими в лоб. Она прижалась к его плечу.

— Вы заявляли об исчезновении подруги в полицию? — спросил Виктор.

— Да вы с ума сошли, Легри! — воскликнул Ломье. — Мы и в морге не признались, что знаем ее. Полиция! С ними свяжешься — жди беды. Я чист перед законом, но Мими… Прежде чем мы сошлись, она торговала своими прелестями и состоит на учете в префектуре. Так да или нет?

— Да, мадемуазель, я берусь за расследование, — кивнул Виктор, высвобождая из пальцев Мими свою руку. — Мне нужен адрес вашей подруги. И адрес места, где она… работала.

Он деликатно кашлянул и полез в карман за карандашом.

— О, она была честной девушкой, работала на мануфактуре по пошиву готового платья, на улице Абукир, 68. А жила на улице Шофурнье, 8 — в двух минутах ходьбы от Компании по прокату легких экипажей, в меблированной комнате.

— Где ее нашли?

— Перед ротондой Ла Виллетт. Вот, здесь написано.

Мими протянула Виктору номер «Энтрансижан» за 10 февраля. Он пробежал обведенный красным текст.

— Я могу взять эту газету с собой?

— Да, конечно. Вы сделаете все, что нужно?

— Постараюсь.

— Во сколько это нам встанет?

— Сохраните брошь вашей бабушки, мадемуазель Мирей. Ломье мой давний приятель, мы познакомились в 1889-м, на выставке в кафе «Вольпини». Чего не сделаешь для друга, так ведь, Морис? — ответил Виктор и заплатил по счету.

— Вы настоящий джентльмен! — восхитилась Мими, сверкнув глазами.

Ломье встал и подал ей руку.

— Очень благородно с вашей стороны, Легри. Если я чем-то могу отблагодарить вас…

— Можете. Таша не должна ничего знать об этом деле, так что держите рот на замке.

— Буду нем как рыба, дорогой Виктор.

Они дошли до улицы Дуэ, где какой-то бедолага сгребал лопатой снег с тротуара.

— Буду держать вас в курсе, — пообещал Виктор и коснулся пальцами шляпы. — До свидания, мадемуазель Мирей.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Четверг 15 февраля

Впервые в жизни Альфред Гамаш был так встревожен. Не помогала даже мысль о пышногрудой Полине, расстегивающей корсаж прямо у него перед носом. Знай он, какие неприятности повлечет за собой это свидание, легко бы без него обошелся. И все из-за Никодима,[28] не способного проявить ни малейшей инициативы!

Альфред прищурившись смотрел, как двуногие муравьи разгружают кирпичи из брюха баржи, перегородившей водоем Ла Виллетт. Его внимание привлек направлявшейся к нему мужчина: молодой, с правильными чертами лица и тонкими черными усиками, в твидовом костюме и сдвинутой на затылок мягкой шляпе.

«Новые неприятности на горизонте», — подумал он, когда незнакомец спросил:

— Скажите, вы не знаете, кто нашел задушенную женщину?

— Ну вот, сначала инспектор в опереточном доломане. Потом смуглолицый хромой. Теперь вы. Все его ищут. Жаль, что он смылся!

Виктор вздрогнул: слово «доломан» вызвало в памяти образ его вечного конкурента — инспектора Лекашера. «Значит, он уже вышел на охоту!»

— Простите, не улавливаю. Мсье Гамаш отсутствует? — спросил он человека в униформе.

— Гамаш — это я.

— Ах вот как! Значит, это вы охраняете таможню и, насколько мне известно, отлично справляетесь со своими обязанностями!

Альфред Гамаш колебался. Этот штатский держится по-свойски, но вдруг он — птица высокого полета, кто знает? Разве легко представить, как выглядят живущие на Олимпе боги! В таком случае глупо покрывать болвана Лорсона и рисковать своим местом.

— Я только констатировал смерть, а о том, другом — свидетеле преступления — никому ничего не сказал: он наивный простак, и я не хочу его подставлять. Бедняга Лорсон напуган до полусмерти.

— Лорсон?

— Мартен Лорсон. Он жил тут неподалеку, теперь ночует на бойнях. А днем шастает по городу! Думаю, он сейчас у своих дружков.

— Кто они?

— Бертье, Норпуа и Коллен. А может, добрался до Жакмена, тот работает на улице Фландр, на фабрике Эрара, где делают пианино. Эй, а зачем вы все записываете? Кто вы такой?

— Виктор Легри, к вашим услугам. Моя жена работает в газете «Пасс-парту», иллюстрирует для первой полосы политические и криминальные события. Она художница и сейчас готовится к выставке, вот и поручила мне собрать информацию.

— Так она художница! — воскликнул Альфред Гамаш: у него камень с души упал, и он даже прислонил штык к пилястру ротонды. — У меня тоже есть друг-художник. Вообще-то, на самом деле он сборщик налогов в таможне у заставы Ванв и малюет только на досуге. Я от его картинок не в восторге. У него есть «Артиллеристы», «Карманьола» и что-то там еще, но все здорово смахивает на пачкотню рекламщика, вроде этого: «Вы кашляете? — Пастилки „Жеродель“!» или «Консоме Жюлиуса Магги».

— Правда? Как интересно… — промычал Виктор, который уже выяснил все что хотел, и ему не терпелось уйти.

— Ну да. Мы с моей половиной ходим на все его выставки. В прошлом году были в Салоне независимых. Вот это был настоящий цирк! Знаете Анри Руссо? Его еще называют Таможенник Руссо?[29] С цветом и пропорциями у него явно не все в порядке!

— Моя супруга знакома с его работами. Что ж, благодарю вас за информацию, мне…

— Постойте, мсье! Прошу вас, не выдавайте журналистам Лорсона, вам ведь все равно, а он, бедняга, может совсем рехнуться от страха!

— Не бойтесь, если он расскажет мне свою историю, я подпишу ее «Аноним». А моя жена проиллюстрирует статью… импрессионистической композицией!

Альфред Гамаш вернулся на свой пост. Он был очень доволен собой: ему удалось усыпить бдительность важной шишки и поучаствовать в создании произведения искусства.

С серого неба сыпал мокрый снег, который таял, не успевая долететь до мостовой. Виктор осторожно шел по улице Фландр, боясь поскользнуться, и хвалил себя за то, что не взял велосипед. Утро было сумрачным, прохожие прятали носы в кашне и шарфы. По мокрой мостовой медленно ехали телеги с грузом, заляпанным грязью из-под колес омнибусов и фиакров, которые, впрочем, редко попадались в этом рабочем квартале. Все вокруг склоняло к меланхолии, но Виктора уже охватил знакомый азарт расследования.

На подходе к бойням, на первом этаже каждого дома, были кабачок или кафешка: «У адмирала», «У золотого тельца», «У белого барашка», «У серебряного барана». Возле карусели с уродливыми коровами и петухами из папье-маше играла шарманка, грохотали вагончики круговой железной дороги.

Виктор шел вдоль огромной площади. От столба с часами брали начало пять широких аллей. Он был в замешательстве. Что выбрать? Проспект свинарников? Северную, Центральную, Южную или Подъездную аллею? Окунуться в адское смешение криков, стонов, мычания, рева, щелкающих бичей? Какие ненасытные демоны правят этой геенной? — Люди, обычные люди, работники бойни в сабо, окровавленных фартуках, с деревянными кувалдами и тесаками.

Он миновал камеры для убоя и разделки скота: на каждой был номер, как на доме или квартире. Мясники подвешивали освежеванные туши на стальные крюки, и начинался кровавый балет, как на кухне людоеда.

Виктор опустил глаза, задержал дыхание и двинулся вперед. Его толкали, бранились ему вслед, но он шел и шел, стараясь не смотреть на горы мяса и потрохов. Он выдохнул только на пороге зала с низким потолком. То, что происходило внутри, потрясло и ужаснуло его. Пятеро крепких парней с засученными рукавами суетились вокруг длинного стола, и их руки — какой кошмар! — были по локоть в крови. Виктора затошнило, он отвернулся и тут же об этом пожалел. С деревянного подноса на него смотрели бараньи головы. Ужас в мертвых глазах теперь долго будет преследовать его по ночам. Он попятился, не в силах отвести взгляд от отрубленных голов, поскользнулся и едва не упал на землю рядом с потрошильщиками, извлекавшими из голов языки и мозги. Казалось, Виктор на машине времени переместился во времена Инквизиции, в камеру пыток, где мучили ни в чем не повинных жертв. Прошла минута, прежде чем он с грехом пополам собрался с мыслями и произнес бесцветным голосом:

— Норпуа, Коллен, Бертье?

— В требушином цехе! — гаркнул один из рабочих.

Виктор развернулся и пошел прочь. Ему хотелось как можно скорее забыть увиденное.

В первом цеху работницы сортировали рога и копыта, которые превратятся в расчески или пуговицы. Щетина из бычьих хвостов пойдет на подушки и султаны военных касок. Из ушной щетины изготовят тонкие кисточки.

Виктор вдруг подумал, что человечество строит свое благополучие, каждый день уничтожая миллионы живых существ. Ни одному историку не пришло в голову посчитать эти жертвы. Цивилизация покоится на Гималаях страдания и страха.

Он бы все отдал за то, чтобы оказаться подальше от этого места, но не сдался, не отступил.

Удача улыбнулась ему в третьем по счету цехе. Человек двадцать рабочих обрабатывали рубец — на будущие тапочки и бинты. Другие колдовали над зародышами овцы, которым суждено было стать хозяйственным мылом.

— Мсье Норпуа! Мсье Бертье! Мсье Коллен! — выкрикнул Виктор.

Один из рабочих указал ему на рыжего гиганта, полоскавшего под краном внутренности.

— Бертье вон там.

— Вы господин Бертье? Я ищу Мартена Лорсона, это очень важно.

Гигант кивнул и повел его во двор, по периметру которого стояли маленькие лачуги.

— Третья слева.

Виктор долго стучал, пока трухлявая дверь наконец не приоткрылась.

— Мсье Лорсон? Мартен Лорсон?

Человек с огромным животом и таким же толстым задом таращился на Виктора из-под линялого шапокляка.

— Я друг мсье Гамаша. Я ищу вас, чтобы вы описали мне ту ужасную сцену, свидетелем которой недавно стали… Тогда я, как детектив, смогу вас защитить.

Мартен Лорсон смотрел недоверчиво и ногой придерживал дверь.

— С чего бы мне вам верить? Покажите значок.

— Я частный сыщик, работаю по найму, мсье Лорсон, и к префектуре не приписан, но вы можете навести справки, вот моя карточка.

— Вы торгуете книгами?

— Да. Вот мой адрес, мсье Лорсон. Прощайте. — Виктор приподнял шляпу.

— Мсье, подождите! Вернитесь! — крикнул Мартен Лорсон.

В хибаре стоял полумрак и сильно воняло навозом. Виктору очень хотелось прикрыть нос платком, но он удержался.

— Гамаш и вправду за вас поручился?

— Говорю вам, он мой друг.

— Назовите его по имени.

— Альфред.

Мгновенный ответ Виктора развеял сомнения Лорсона. Он тяжело вздохнул и спросил, понизив голос:

— А вы не донесете легавым?

— Клянусь, что не донесу.

— Сигаретки не найдется?

— Конечно, найдется.

— Душу продам за несколько затяжек. — Мартен Лорсон протянул руку, но тут же спохватился. — Простите мне дурные манеры, я остался без денег, потерял работу и последние четыре дня побираюсь. Можно?

— Берите всю пачку.

— Простите за любопытство, мсье… Легри, но почему вас заботит моя безопасность?

— Вы, возможно, удивитесь, но я не только держу книжный магазин, но и пишу романы, поэтому меня интересуют преступления. Я их расследую — для себя, и платы, конечно, никогда не беру.

— Премного вам благодарен, — сказал Мартен Лорсон.

— А теперь позвольте мне задать вопрос.

— Слушаю вас.

— Что именно вы видели?

Мартен Лорсон закурил вторую сигарету.

— Я должен облегчить душу. Расскажу, как запомнил. Это не значит, что все произошло именно так — я много выпил и было темно…

Он описал женщину в маске, рассказал, как появился тип в мягкой шляпе, задушил ее, потом сбежал и почему-то вдруг вернулся. Мартен запинался, глотал половину слов, а в самом конце рассказа полез в карман мятого сюртука и достал серебряную цепочку с медальоном, на котором был покрытый эмалью стоящий на задних ногах единорог.

— Я подобрал это рядом с телом. Заберите его, он жжет мне руку. Этот талисман приносит несчастье, — шепотом сообщил он.

— Почему вы так считаете?

— С тех пор, как я его нашел, мне не везет.

Медленно, сгорая от желания стать единоличным владельцем материальной улики, Виктор сунул украшение в карман.

— Вы останетесь здесь?

— А вам что до того? — к Мартену Лорсону вернулась подозрительность.

— Вы можете мне еще понадобиться, ведь расследование только началось.

— Я сам с вами сам свяжусь.

— Я побеспокою вас только в крайнем случае, — настаивал Виктор. — Возможно, это вам пригодится… — и он протянул Мартену пять франков.

Тот поколебался мгновение, потом все-таки взял деньги, но тут же застыдился и решил вернуть монету.

— Нет-нет, оставьте себе, — сказал ему Виктор.

— Спасибо. Чертова жизнь… Знаете, мсье, я не всегда был таким…

— Догадываюсь. Прощайте.

— Совместители и бабы — вот погибель министерств! — проорал Лорсон в спину Виктору.

На выходе тот натолкнулся на толпу людей и остановился, не веря своим глазам: мужчины стояли отдельно от женщин, и все по очереди пили что-то красное и жидкое, принимая кружку из рук мясника.

Виктора прошиб холодный пот. Это было уже выше его сил.

— Встаньте в очередь! — приказал ему полицейский.

Он отрицательно покачал головой. Чувство реальности ускользало от него. Он прислонился к решетке и закрыл глаза. До него доходили слухи об этом обычае: считалось, что теплая свежая кровь исцеляет от астении и туберкулеза.

Дрожа всем телом, задыхаясь от запаха крови, он прошел через морозильный цех и оказался на берегу канала Урк. Бродячий пес равнодушно взглянул на него и вернулся к изучению помойного бака. Снег перестал.

Кэндзи ничем не выдал своего раздражения, когда его компаньон уже в который раз явился в лавку только к полудню. Он сел за стол и принялся невозмутимо редактировать весенний каталог. Но, внешне спокойный, кипел от гнева. «Никакого чувства долга! Меня воспринимают как предмет мебели! Все меня бросили!»

Айрис, его драгоценная девочка, центр его вселенной, совсем отдалилась: увлеклась Жозефом, этим самовлюбленным приказчиком, и вышла за него замуж. Тот после свадьбы стал просто невыносимо дерзок. А вскоре покой в доме будет нарушен воплями и капризами младенца. Эфросинья Пиньо — просто деспот. Виктор выполняет свои обязанности спустя рукава. Воистину, стареть — все равно что пить слишком горький чай. Или дело в том, что он слишком долго один? Кэндзи ощущал некую интеллектуальную расслабленность: груз прожитых лет гасил эмоции, но ему все еще хотелось заглянуть «за горизонт».

Внутренний голос нашептывал ему: «Живи своей жизнью! Ничто не мешает тебе снять квартиру в городе». Кэндзи разрывался между привязанностью к семье и жаждой независимости и не мог решиться покинуть дом номер 18 на улице Сен-Пер и книжный магазин «Эльзевир», которому отдал многие годы упорного труда.

Идея бегства пришла ему в голову накануне Нового года, когда он получил письмо от соблазнительной Эдокси Аллар, бывшей Фифи Ба-Рен, а ныне княгини Максимовой. Она уверяла, что не забыла о Кэндзи в ледяном Санкт-Петербурге и вскоре вернется в Париж. Впрочем, Эдокси больше не занимала мыслей Кэндзи, он мечтал о матери Таша Джине Херсон, воображая, как она переступит порог гарсоньерки,[30] которую он пока еще не решился снять.

«Но под каким предлогом заманить ее к себе? Как соблазнить умную, образованную и благочестивую женщину, уже немолодую, но выглядящую так молодо? Женщину, которая примет меня таким, каков я есть?»

Для начала он попросит ее совета насчет совершенно безобидных вещей — как отделать квартиру, какого цвета занавески выбрать. Потом откроет ей парочку секретов и заставит смеяться…

Кэндзи нравилось сочинять прелюдию к любовным отношениям, обещавшим наслаждения, сильные чувства и надежды на будущее.

Скудная дневная трапеза заставила его принять решение. Виктор остался завтракать, и раздраженная Эфросинья, которая терпеть не могла подобные сюрпризы, объявила, что урежет порции, потому что готовила на четверых, а не на пятерых. Достойная матрона подала салат из стеблей сельдерея и бобы под соусом бешамель. Овощное меню вполне подходило Айрис, но не могло утолить голод мужчин. Не желая навлечь гнев Эфросиньи, которая отказывалась присесть, пока они не опустошат тарелки, Виктор, Жозеф и Кэндзи отдали дань ее стряпне и надеялись насладиться апельсиновым бланманже, но тут Айрис перестала жевать, незаметно вытащила пальчиком изо рта какой-то кусочек и принялась его разглядывать.

— Кажется… Кажется, это сало!

Эфросинья взревела, как разъяренный бык:

— Скажите еще, что я вас травлю! О Боже, Боже, какой тяжкий крест я несу!

Айрис ждала, что Кэндзи и Жозеф ее поддержат, но они предпочли хранить нейтралитет, хотя тоже опознали среди зелени ароматные шкварки.

— И эти люди считают себя мужчинами! — возмутилась Айрис. — Ни на кого нельзя положиться!

Она вскочила из-за стола, убежала и закрылась у себя в комнате. Жозеф сказал матери:

— Зачем ты это делаешь, знаешь ведь, что Айрис не ест мяса!

— Это не мясо, а жир! А она худая, как щепка! Я должна помочь несчастному малышу!

— Если бы любители мяса хоть раз сходили на бойни, они бы навсегда избавились от пристрастия к сочным бифштексам. На их счастье, они не любопытны! — вмешался Виктор.

— Вот, значит, как? Иисус, Мария, Иосиф и святые угодники! — воскликнула Эфросинья. — Ладно, вот вам мой фартук, готовьте сами! — И вышла, хлопнув дверью.

Побелевший от гнева Кэндзи аккуратно сложил салфетку.

— Поздравляю вас, Виктор, это было очень умно, — проворчал он. — Я ухожу. Вернусь поздно.

— Я спущусь в магазин, — сообщил Виктор.

Несколько минут Жозеф вслушивался в шумные рыдания Айрис и проклятья матери, потом бесшумно приоткрыл дверцу буфета, где томились ростбиф и несколько холодных картофелин. С наслаждением жуя мясо, он обдумывал вторую главу своего романа «Букет дьявола», в которой гнусный подлец Зандини должен был убить несчастную Кармеллу. Только творчество поможет ему пережить сложные перипетии бытия.

Вторая половина дня обошлась без конфликтов. Эфросинья, как королева, чье величие оскорбили недостойные подданные, удалилась к себе на улицу Висконти. Айрис оставалась в своей комнате.

Виктор обдумывал версии убийства Луизы Фонтан, поигрывая талисманом с единорогом, когда в лавку буквально ворвался букинист с набережной Малакэ Орас Тансон, он же Здоровяк, он же Малый Формат.

— Легри, я принес вам петицию против распространения велосипедов. Это транспортное средство губит книготорговлю! У любителей езды на велосипедах просто не остается времени на то, чтобы насладиться печатным словом! Надеюсь, вы согласны и подпишете!

— Конечно, подпишу и скреплю печатью.

Удовлетворенный ответом Орас Тансон оседлал стул и принялся излагать душераздирающую историю о судьбе рукописи «Племянника Рамо», которую Жорж Монваль тремя годами раньше купил у одного из коллег.[31] Жозеф за это время дважды поговорил по телефону с графиней де Салиньяк и пообещал ей заказать книгу доктора Лесгафта, которую та собиралась подарить своей племяннице Валентине.

— Да, госпожа графиня, «О воспитании ребенка в семье и его значении», нет, я не забыл. Да, все записано. До свидания, госпожа графиня.

Он повесил трубку, пробормотав себе под нос, что «бабища», похоже, впадает в детство. Виктор в ответ лишь молча поднял бровь, не решаясь прервать излияния Ораса Тансона.

Жозеф услышал шаги над головой и решил закрыть магазин, обуреваемый страстным желанием воссоединиться с супругой. Он ставил на окно первый ставень, когда появился Кэндзи.

— Уже закрываетесь? Не рановато ли?

— Осталось всего пять минут…

— Ну что же, продолжайте. — Кэндзи кивнул и насвистывая прошел в заднее помещение.

Раздался грохот.

— Виктор, сколько раз я просил вас не оставлять велосипед в лавке!

Виктор смущенно кашлянул, Тансон на мгновение онемел, потом вскочил и смерил собеседника презрительным взглядом.

— Предатель! — гаркнул он и величественно удалился, провожаемый насмешливым взглядом Кэндзи.

— Кажется, я совершил промах, — с иронией в голосе заметил тот.

— Вы сделали это намеренно.

— Конечно, намеренно, только так можно было избавить вас от этого сутяги. Он таскается со своей петицией по всем книжным лавкам, и я уже имел честь подписать ее. Держу пари, он пересказал вам сагу о «Племяннике Рамо».

— У вас, кажется, прекрасное настроение, — сказал Виктор, глядя на седеющего приемного отца.

— Именно так. Утром я пребывал в черной меланхолии, но к вечеру моя душа как по волшебству исполнилась радости. Я и сам не понимаю причин столь внезапной перемены.

Кэндзи беззастенчиво лгал, не чувствуя при этом ни малейших угрызений совести. Он прекрасно знал причину — ее звали вдова Дюверже и она была хозяйкой трехкомнатной квартиры в доме номер 6 по улице Эшель. Он начал переговоры и рассчитывал назавтра получить согласие.

«Он стареет, — думал Виктор. — Изображает веселость, но меня ему не провести, слишком давно мы знаем друг друга… У него душа и глаза мальчишки, но за ним нужен глаз да глаз…»

Виктор откашлялся, пытаясь справиться с волнением, и впервые в жизни осмелился положить приемному отцу руку на плечо. Кэндзи вздрогнул, растроганный этим жестом, и со странным удовольствием оглядел сына покойной Дафнэ Легри, которую когда-то так сильно любил. Он ухаживал за мальчиком, когда тот болел, заразил его любовью к литературе, научил бороться со страхами и наваждениями, привил вкус ко всему таинственному…

— Скажите мне, о сосуд знаний, — легкомысленным тоном спросил Виктор и незаметно убрал руку, — какая символика связана с единорогом?

Боровшийся с последним ставнем Жозеф замер и весь обратился в слух. Кэндзи поднял голову, легкая усмешка тронула уголки его губ, и он перевел взгляд с Виктора на Жозефа и обратно.

— Вы мне льстите, — произнес он, — но кое-какие идеи у меня есть. Единорог… Единорог… Некоторые утверждают, что это всего лишь носорог или благородный нарвал. Я видел его изображение… кажется, в иллюстрированной Библии… Да, именно так! В Библии Петрюса Коместора.[32] Редкое издание, настоящая жемчужина, изданная в 1499 году.

— Ну, и?

— Коместор называет его Однорогом. Он изображен рядом с Адамом и Евой под древом познания. Есть изображения единорога и на гобеленах в музее Клюни.[33]

— И это все?

— Кажется, алхимики связывали это мифическое животное с серой и ртутью. Я удовлетворил ваше любопытство? На сем прощаюсь, спокойной ночи, я очень устал — старый приятель недавно вернулся из Японии, он демонстрировал мне новую технику боя.

— Но вы уже не в том возрасте, чтобы…

— Да вы шутите! — бросил Кэндзи, направляясь к лестнице. — Я юн — душой и телом!

Жозеф ждал ухода шурина, чтобы закрыть магазин, но когда Виктор выкатил велосипед на порог, заступил ему дорогу:

— Патр… Мсье Легри, я слышал ваш разговор. В Париже есть два места, где вы можете добыть нужные вам сведения: книжный магазин Шамюэля на улице Тревиз, он называется «Либрери дю Мервейё», и магазин «Независимое искусство» на Шоссе-д’Антенн.

— Спасибо, Жозеф, подождите минутку.

Виктор дал Жозефу подержать велосипед, опустошил содержимое карманов, нашел блокнот и записал в нем адреса.

— Но почему вас вдруг заинтересовал этот рогатый зверь? — не удержался от вопроса Жозеф.

— Так, нипочему, просто странный сон приснился… Прощайте, Жозеф, до завтра.

— Вы только посмотрите, как улепетывает! Ему сильно повезет, если он не свалится со своего драндулета и не сломает челюсть. Он что-то от меня скрывает, руку даю на отсечение, — буркнул Жозеф, подходя к прилавку.

Виктор забыл у телефона ручку и сложенный вчетверо листок. Жозеф был заинтригован: листок оказался страницей из «Энтрансижан». «Надо же, что он теперь читает! Посмотрим?» Одна из заметок в разделе «Происшествия» была отчеркнута красным.

— Черт возьми! — воскликнул Жозеф.

Сегодня утром, на рассвете, два сержанта, совершавшие обход в Ла Виллетт, обнаружили бездыханное тело элегантно одетой молодой женщины лет двадцати пяти, рядом с ней лежала черная бархатная маска. Женщина была задушена на площадке перед ротондой, недалеко от канала. Личность убитой не установлена. Во второй половине дня комиссар допросил Альфреда Гамаша, охранника таможенного склада, который заявил, что ничего не видел. Тело доставили в морг.

На полях заметки рукой Виктора были записаны имена:

Морис Ломье. Мирей Лестокар. Луиза Фонтан, ее кузина, блондинка, перекрасившаяся в брюнетку. Альфред Гамаш. Мартен Лорсон — на бойнях или на фабрике пианино Эрара.

«Готов поспорить на что угодно — этот Тартюф начал новое расследование! На сей раз мы будем сотрудничать с самого начала, я заставлю его — не мытьем, так катаньем! Больше на подножку уходящего поезда я впрыгивать не намерен!»

Жозеф взглянул на дату: суббота, 10 февраля 1894 года. След совсем свежий!

Развеселившись, он поднялся по лестнице и вошел в кухню. За столом сидели Айрис и Кэндзи и с аппетитом поглощали салат из одуванчиков. Жозеф целомудренно поцеловал жену в лоб.

— Ложись, малышка, я вымою посуду и присоединюсь к тебе.

После ухода Айрис он и Кэндзи отодвинули в сторону салат и воздали должное заливному из белого мяса.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Пятница 16 февраля

Виктор припарковал велосипед у книжного магазина в тот самый момент, когда Жозеф отпирал дверь.

— Вижу, вы спешили как на пожар. Не стоило. Я должен тут еще подмести и вытереть пыль. Обычно этим занимается мама, но после вчерашней «сцены у фонтана» она осталась в своей квартире на Висконти. Некоторым везет — могут уединиться, когда пожелают.

— Вам тоже никто не мешает оставаться дома! — бросил Виктор. Он поставил велосипед в кладовку и теперь что-то искал на полках и столах.

— Спасибо за совет, сам бы я ни за что не догадался. Вы что-то потеряли?

— Одну бумажку. Должно быть, выронил, когда записывал адреса книжных магазинов.

— Это, случайно, не страница «Энтрансижан»? Она лежит под Четвертым томом «Истории Франции» Анкетиля.[34]

— Как, черт возьми… Это вы…

— Да. И, к вашему сведению, я ее прочел. Итак, дорогой шурин, наслаждаемся описанием гнусных преступлений? Или… — Жозеф сделал многозначительную паузу, делая вид, что сосредоточился на изучении своей метелки, — или вы уже ведете расследование, а меня решили в игру не брать?!

— Откуда такие мысли?

— Я не вчера родился! Вы записали на полях имена…

— Имена друзей, которым я собираюсь нанести визит.

— Морис Ломье — ваш друг? Да неужели? Вы мне…

Жозеф не договорил — раздался звонок телефона.

— Это меня! — крикнул со второго этажа Кэндзи.

Он прямо в халате сбежал по ступеням вниз, схватил трубку и тут же заулыбался.

— Замечательно, дорогая, до вечера, — сказал он, повесил трубку и насвистывая пошел наверх, не замечая иронических ухмылок Жозефа и Виктора. На середине лестницы он остановился и сообщил нарочито безразличным тоном:

— Я снял в городе кабинет, чтобы при необходимости иметь возможность поработать в тишине и покое. Ничего особенного, маленькая комнатушка, спартанские условия — стол, стул и койка. Само собой разумеется, когда я буду там работать, одному из вас придется заменять меня здесь. — И Кэндзи легкой походкой проплыл в туалетную комнату, пробормотав себе под нос старинную японскую пословицу: «Самый плохой чай сладок, если заварен из свежих листочков».

Жозеф и Виктор были так ошеломлены, что отреагировали не сразу, а потом Виктор расхохотался.

— Чертов Кэндзи! «Замечательно, дорогая, до вечера»! Должно быть, снова объявилась его танцовщица.

— Кабинет, как же! Не кабинет, а гарсоньерка с двухспальной кроватью и всем прочим!

— Нашему другу, Жожо, пришла в голову та же идея, что и вам, но он вас опередил.

— Не называйте его больше уменьшительной кличкой, это непочтительно, — произнес недовольный голос.

Мужчины расступились, пропуская Эфросинью. Облаченная в кроличье манто и шляпу с перьями, достойная матрона напоминала могиканина, вышедшего на тропу войны. В обеих руках у нее было по тяжелой кошелке с капустой, тыквами разной формы и топинамбуром.

— Как раз наоборот, мадам Пиньо, — не согласился Виктор, — такое обращение говорит, что ваш сын — член нашей семьи. И вы тоже, — поспешно добавил он. — Вы сегодня на редкость элегантны.

— Гм… Не пытайтесь меня умаслить. Я притащила в этот дом столько овощей, что вы можете переименовать свою книжную лавку в зеленную! Посторонитесь!

Появился одетый с иголочки, благоухающий лавандовой водой Кэндзи.

— Даже монахи нуждаются в независимости, — пробормотал он, устраиваясь за столом.

— Не всяк монах, на ком клобук, — тихо парировал Жозеф и продолжил, повысив голос: — Мсье Мори, мсье Легри хочет послать меня оценить библиотеку в Вожирар, что очень некстати — у меня много работы, а это займет три или даже четыре часа. Будьте так добры, предупредите Айрис.

Кэндзи кивнул.

— Отправляйтесь. Слава богу, клиентов сейчас немного. Но не задерживайтесь, я должен буду уйти.

Жозеф надел клетчатый пиджак и кепи.

— Идемте, Виктор, это на другом конце города!

Виктор чертыхнулся, но подчинился.

— Вы совсем обезумели! — возмущенно воскликнул он, когда они вышли на улицу.

— Вовсе нет! Вы взяли след, и я тоже хочу участвовать в охоте. Пойдем, я сегодня добрый, угощу вас чашкой кофе в «Потерянном времени», и вы введете меня в курс дела. И помните, вы — будущий дядюшка моего ребенка.

Виктор бросил на него незаметный взгляд. Жозеф взрослеет, с ним придется считаться как с равным. Он предпринял последнюю попытку:

— Айрис Пиньо вряд ли понравится…

— Как и вашей супруге Таша Легри. Но мы вовсе не обязаны ставить их в известность. Поклянемся молчать, как доблестные рыцари, чтоб мне провалиться на этом месте.

Виктор сообщил Жозефу всю имевшуюся у него информацию, и они решили отправиться на улицу Абукир — до нее с улицы Сен-Пер было ближе, чем до улицы Шофурнье.

Фиакр высадил их на площади Побед с конной статуей Людовика XIV. Многочисленные вывески с крупными золотыми буквами портили величественный вид фасадов с аркадами, увенчанными ионическими пилястрами. На углу улицы Этьен-Марсель Виктор брезгливо отвернулся от двух новых зданий, выстроенных по соседству со старинным домом. Париж XIX века незаметно проникал в историческую часть города, и можно было не сомневаться, что со временем бесценный декор, столь дорогой сердцу иллюстратора Альбера Робида, исчезнет без следа, а его место займет шумный муравейник без души и сердца.

Они свернули к улице Абукир, где соседствовали магазины, торгующие дорогими тканями, шелками, кружевом и тюлем, и скромные пошивочные ателье. Между фабрикой искусственных цветов и лавкой модистки стоял шестиэтажный дом под номером 68. Виктор и Жозеф вошли в располагавшийся на первом этаже магазин.

Освещение было тусклым, в темную глубину зала уходила вереница столов с нагроможденными на них стопками одежды, стены были обтянуты серой тканью. Комиссионеры, поглаживая рулоны ткани, вели переговоры с приказчиками.

Виктор представился хозяину, забавному толстяку с родимыми пятнами на щеках.

— Мы с моим другом пишем книгу о моде и сочли нужным поинтересоваться ценами. Нас удивило, что изделия из прочного на вид драпа стоят так дешево: брюки — два с половиной франка, костюмы — девять. Как производителям удается держать такие цены?

Польщенный хозяин пригласил гостей на экскурсию по магазину.

— Все пять этажей забиты товаром, мы уже боимся, что тюки начнут падать нам на головы. В этом главное неудобство парижских помещений. Приходится двигаться вверх, а не вширь.

Они прошли по коридорам, поднялись по лестницам, то и дело уступая дорогу приказчикам, перетаскивающим с места на место тяжелые рулоны и отрезы, и попали в мастерские. Тут обстановка напоминала улей. Одни швеи строчили, другие занимались отделкой, третьи обметывали петли, четвертые трудились исключительно над фальцовкой.

— Эти женщины заняты монотоннейшим трудом, — высказал свое мнение Виктор. — И сколько же они получают?

— Три франка в день, и это совсем неплохо по нынешним временам. Нужно просто правильно распределять бюджет.

— И экономить на еде, нарядах и развлечениях, — прошептал стоявший поодаль Жозеф.

— Сколько часов длится их рабочий день? — спросил Виктор.

— Четырнадцать. И виноваты в этом не производители и не оптовики, а клиентура больших магазинов. Мы вынуждены все время понижать цены, что сказывается на жалованье служащих. К тому же лето — мертвый сезон.

Прозвучал звонок на обеденный перерыв. Девушки разошлись кто куда. Виктор и Жозеф откланялись и проследовали за стайкой юных мастериц до дома под номером 60, где располагалась дешевая столовая, открытая прихожанками протестантской церкви. За девяносто сантимов здесь подавали мясное блюдо, овощи и десерт плюс вино, пиво или молоко. Большинство девушек — швеи, закройщицы, портнихи, брючные мастерицы и жилетницы — довольствовались супом за пятнадцать сантимов и рагу за тридцать.

Жозеф приметил банкетку, на которой сидели рыжая веснушчатая болтушка и жеманная девица, которая то и дело смотрелась в висевшее на стене зеркало И поправляла свои светлые букольки. Он увлек за собой Виктора, и они устроились на свободных стульях напротив.

— Вы позволите, мадемуазель?

Рыжая хихикнула, а блондинка воскликнула:

— До чего галантные господа!

— Мы будем рады угостить вас, если вы, конечно, не против, — вступил в разговор Виктор.

Девушки молча переглянулись.

— Что тут такого, Петронилла? — визгливым голосом произнесла рыжая.

— Петронилла… Прелестное имя!

— Я — Жозеф, а он — Виктор.

— А я — Флорина. Гарсон, четыре комплексных обеда, хлеба и вина! Что на десерт?

— Воздушные пирожные с кремом! — гаркнул пробегавший мимо официант.

— Мы выпьем кофе. Согласны, господа?

— Конечно, — кивнул Жозеф. — Мы друзья Луизы Фонтан, вы ее знаете?

— Лулу? Она три недели как уволилась. Заявила, что с рабством покончено, что она сыта по горло и больше не будет обметывать подкладку и портить себе зрение. Я бы тоже хотела так поступить.

— Наверняка заарканила какого-нибудь богатея! — безапелляционным тоном объявила Флорина и принялась за салат из помидоров с петрушкой.

— Лулу повезло больше. Ее наняла подруга детства, та приехала из Америки и дала ей непыльную работенку — за хорошие деньги. Не бог весть что, конечно, зато прощай, проклейка! Чудесный салат, обожаю помидоры!

Виктор спросил:

— А как зовут эту подругу?

— Понятия не имею. Лулу послала куда подальше Лионеля — это наш мастер, мерзкий старикашка с шаловливыми ручонками. Да уж, она не упустила счастливый случай! Вот бы мне так повезло…

— А где она живет?

— Подруга из Америки? Ты не знаешь, Флорина?

Та покачала головой.

— Она мне не сказала.

— А Лулу где живет?

Виктор хотел пнуть Жозефа ногой под столом — Ломье уже дал ему адрес девушки, но наткнулся на туфельку Флорины, и она фыркнула.

— А говорили, что ее знакомые. Вы, часом, не сутенеры? Пытаетесь нас облапошить?

В этот момент гарсон принес вареную свинину с чечевицей, и девушка смягчилась. Жозеф поспешил ее успокоить.

— Я молочный брат Лулу, мы вместе росли в Шаранте.

— А она говорила, что в детстве жила в квартале Фландр, — бросила Петронилла, с вожделением косившаяся на тарелку Виктора.

— Позже, после того как ее мать переехала в Париж, — подтвердил Жозеф.

— Невкусно, мсье Виктор?

— Просто нет аппетита. Если хотите…

Петронилла не заставила себя уговаривать. Ее аппетит говорил о полной лишений и вечно голодной жизни.

Обольстительная улыбка Жозефа и щедрость Виктора прогнали последние сомнения рыжеволосой швеи.

— Лулу живет на улице Шофурнье, 8, в меблирашках. Я была там всего раз и больше не пойду ни за какие коврижки! Видели бы вы, какая там грязь! А соседи…

Виктор понял, что вытянул из девушек все что возможно, и встал из-за стола.

— Нам пора, Жозеф.

— Как, уже? — воскликнула Флорина. — А десерт? А кофе?

— Я заплачу по счету и попрошу, чтобы вам принесли наши порции.

— Ну же, останьтесь, нам с вами весело, вы такие приличные господа! — Флорина мяла в руках салфетку, взволнованная знаком, который Виктор, как она решила, подал ей под столом.

Жозеф догнал Виктора у кассы.

— Приходите завтра! — крикнула им вслед Петронилла.

Мужчины вышли из столовой и остановились на тротуаре. Секретарши, модисточки, телефонистки возвращались на свои рабочие места. Виктор принял решение, как действовать дальше.

— Езжайте в магазин, Жозеф, а я отправлюсь к Лулу и присоединюсь к вам позже.

— А почему не наоборот?

— Таша проведет весь день в «Ревю бланш». А вас ждет Айрис, — объяснил Виктор и огляделся в поисках фиакра.

Улица Шофурнье примыкала к улице Боливар и поднималась к заросшим кустарником контрфорсам холмов Шомон, где и заканчивалась подковообразным тупиком. В сточной канаве плескалась грязная жирная вода, в воздухе стояли резкие запахи — кислые и сладковатые винные пары отравляли атмосферу. Здесь навеки поселились скорбь и отчаяние. Мальчишки залезали в поломанные коляски, разгонялись, на полном ходу неслись мимо облезлых фасадов и тормозили у кабачка мистера Смита, а потом поднимались обратно пешком, таща свой транспорт на вытянутых руках.

Появление фиакра привлекло внимание завсегдатаев бара. Любопытные потянулись к ветхому зданию, где располагалась лавка ростовщика, — местные проститутки закладывали здесь за два су всякий хлам. Булочник, прачка, торговец железным ломом, их детишки и соседи окружили Виктора.

У дома номер 8, меблированного пансиона, сулившего постояльцам все современные удобства, крепкая тетка со щетинистым подбородком сообщила Виктору нужные сведения.

— Лулу? Она внесла плату три недели назад. Эта девушка не из тех, что сбегают тайком. Я не пускаю одиноких, но о ней ничего дурного не скажу. Ей покровительствовал отец Бонифас, так что волноваться было не о чем!

— Где она теперь поселилась?

— Она не сказала, а я с расспросами не лезла.

— А отец Бонифас может знать адрес?

— Наверное, ведь он ей помогал. Раньше Лулу жила в общежитии для швей у сестер-благотворительниц, на улице Мобёж. Ей надоело спать в дортуаре, она мечтала снять дешевую комнатку, франков за десять в месяц, вот и обратилась к отцу Бонифасу. Он защищает бедняков, помогает им, чем может.

— Где мне его найти?

— Плевое дело. Пойдете по улице Аслен,[35] только поторопитесь, это опасное местечко, попадете на улицу Бюрнуф, а там идите в диспансер рядом с бульваром Ла Виллетт.

Виктор углубился в грязный, узкий, не больше метра в ширину, проход. Справа был палисадник со сгнившим заборчиком, слева — мрачные лачуги без окон и дверей с грудами мусора вокруг.

На пересечении улиц Аслен и Монжоль «Отель дю Бель Эр» предлагал комнаты любителям женской ласки, пожелавшим воспользоваться услугами местных Венер.

Над лестницей Аслен стояли два здания примерно одинакового вида — «Отель де Бухарест» и «56 ступеней», нависавших над земляной площадкой. Какой-то безумец нагромоздил тут кучу лачуг, грязных и трухлявых домов, вряд ли спасавших своих обитателей от ветров и непогоды. Тупики и немощеные улочки захлебывались в грязи и нечистотах. В этой клоаке в ужасной тесноте жили бледные дети, голодные псы, публичные девки, сутенеры, безработные, старики, старухи и клошары.

Виктор прошел мимо выводка проституток: все они — тучные, с дряблыми телами, и худые, как сама смерть, — были в пеньюарах, не скрывавших их сомнительные прелести.

— Привет, красавчик-брюнет, пойдешь со мной? Я в минуту тебя ублажу, увидишь небо в алмазах! Оставайся, за двадцать су и полштофа получишь все, что захочешь!

Виктор повернул обратно. Вслед ему раздавались сальные шуточки, но он не реагировал и уже решил было, что опасность миновала, когда дорогу ему заступил апаш в красном шейном платке и картузе.

— Мне нужен карточный партнер. Решай сам, милорд. Либо играешь со мной, либо уважишь одну из этих дам. Рекомендую выбрать Марго — ее прозвище Депозитная Касса. Хотя резвушка Жижи ничуть не хуже. Товар хорош, так что раскошеливайся!

— Вы очень любезны, но я ни в чем не нуждаюсь, — спокойно отвечал Виктор.

Негодяй замер, перенеся вес тела назад, в ладони блеснуло лезвие ножа, но тут в грудь ему уперся чей-то кулак.

— Спрячь-ка нож, Малыш Луи, и думай, что говоришь. Высланному реклама не нужна. Будь тише воды, ниже травы и пойди сосни часок! А этот нож я заберу.

Эту тираду произнес здоровяк с тонзурой и веселым загорелым лицом. Под белой, знававшей лучшие времена сутаной на нем было латаное-перелатаное пальто, оттопыривавшееся на солидном животе. Он взял Виктора за плечо и отвел в сторонку.

— Послушайтесь доброго совета, мсье, избегайте наших мест: вы слишком хорошо одеты, это вызывает зависть. Здесь живет не только шпана, но временами люди приходят в возбуждение, и тогда случаются прискорбные инциденты.

— Отец Бонифас?

— Верно, друг мой, я — отец Бонифас.

— Спасибо, что вмешались, я… А что такое «высланный»?

— Тот, кому запрещено жить в столице. Малыш Луи далеко не ангел, но сердце у него доброе. В прошлом году он спас лошадь, тонувшую в канале Сен-Мартен. Прыгнул в воду и с помощью веревки вытянул ее на берег. Но потом он пырнул ножом соперника и стал парией.

— Вы дали ему убежище?

— Так велит моя вера. Меня здесь побаиваются, потому что я умею урезонивать упрямцев.

Он показал Виктору огромные кулаки.

— Не беспокойтесь, я редко пускаю их в ход. Предпочитаю лечить себе подобных — в юности я изучал медицину. Что до морали, то ее я оставляю имущим, они любят о ней поговорить, а здесь людям не до нее — они редко когда едят досыта. Мы пришли, вот мои владения, мой диспансер.

Они вошли в чистенькую комнату с побеленными известью стенами. Своей очереди ждали три пациентки. У одной был подбит глаз, другая кормила грудью тщедушного младенца, третья, голубоглазая девочка, укачивала одноногую куклу.

Отец Бонифас вздохнул.

— Года через два этот выросший на навозной куче цветок станет одной из ста тысяч проституток, удовлетворяющих животную страсть мужчин всех сословий.

Священник сделал женщинам знак подождать и провел Виктора в тесную смотровую.

— Здесь я практикую и по мере скромных сил пытаюсь утишать несчастья и боль моих пациентов. Из лекарств у меня мало что есть.

Виктор подошел к застекленному шкафчику. Огуречник, сухая горчица, настойка йода, перекись водорода, банки, вата, бинты, борный спирт и арника составляли арсенал, с помощью которого отец Бонифас боролся с туберкулезом, недоеданием, язвой и прочими недугами бедняков.

— Ну и как прикажете лечить сифилис и принимать преждевременные роды? Я выслушиваю несчастных женщин и делаю, что могу.

— Они могли бы выбрать более почтенную профессию.

— Друг мой, с какой планеты вы свалились? Законы писаны для богачей. Гражданский кодекс запрещает девушке выходить замуж до пятнадцати лет, зато уголовный дозволяет выйти на панель в тринадцать! Женщина из народа впадает в нужду, если ее бросает муж, но развестись с ним не может. А дети — легкая добыча, любой негодяй легко подчинит их своей воле. Когда рождается первенец, муж начинает поколачивать жену, а после рождения второго ребенка уходит из семьи.

— И тогда его место занимает сутенер. Но почему женщина идет на это?

— Ей же надо на что-то жить! Вот вам пример. Одна из моих пациенток добилась предписания суда на содержание для дочери, но у той нет отца, и мать ничего не получит.

— Я не понимаю.

— Фактический отец не есть отец юридический: гражданский кодекс запрещает устанавливать отцовство.

Отец Бонифас пожал плечами, взял флакон арники и вышел в предбанник.

— Итак, Фернанда, ты снова ударилась об дверцу буфета? Хорошенький же у тебя синяк! — Он говорил мягко, его слова звучали успокаивающе.

Фернанда только моргнула в ответ.

— Держи, сестрица, будешь делать примочки три раза в день. Только помни, настойка щиплется, так что покрепче закрывай глаз. Посиди тут, я сейчас вернусь.

Он улыбнулся и едва заметно нахмурился, но, когда вернулся к столу, снова был сама невозмутимость. Виктор знал этот обычай: военный вождь никогда не показывает истинных чувств своим людям и все переживает в одиночку, укрывшись в стенах палатки.

— Вы принадлежите к миссионерскому ордену?

— Когда-то давно я жил в Африке. Работал в больнице. Теперь служу сирым и бедным, пытаюсь облегчить страдания тех, кого отвергло общество, и… Впрочем, историю своей жизни я вам пересказывать не стану! Чем могу быть полезен, мсье…

— Виктор Легри.

— Вы хотите пожертвовать денег на мою деятельность?

— Как раз собирался предложить, — откликнулся Виктор, доставая бумажник.

— Очень великодушно. Думаю, вас привел сюда не только альтруистический порыв?

— Вы правы. Мне назвали ваше имя, когда я наводил справки о кузине одной моей хорошей знакомой, Луизе Фонтан.

— Лулу? Она прелесть. Серьезная, работящая. Я забочусь о ней с тех пор, как ей стукнуло двенадцать лет.

— Три недели назад она…

Скрипнула дверь, и на пороге возникла женщина с ребенком на руках.

— Минутку, Марион.

Отец Бонифас повесил на шею стетоскоп.

— Продолжайте, мсье.

— Лулу переехала.

— Знаю, она меня предупредила. Надеюсь вскоре ее увидеть, она собирает для меня лекарственные травы.

— Больше на нее не рассчитывайте… Лулу задушили у таможни Ла Виллетт.

Несколько секунд отец Бонифас стоял, склонившись над хромированным подносом с пузырьками, а когда повернулся к Виктору, лицо у него было до крайности расстроенное.

— Вы уверены?

— Да. Ее кузина официально опознала тело в морге. Хотя Луиза Фонтан выкрасила волосы в черный цвет.

— Многие мои пациенты умирают, хотя я мог бы их спасти. Большинство из них уходят тихо, просто не хотят больше жить. Но Луиза… Лулу…

Его голос дрожал, в глазах стояли слезы. Виктор удивился такой чувствительности в жестком, больше похожем на грузчика с рынка, чем на священника, человеке.

— Да покоится она с миром, и свет Господень пребудет над ней вечно, — прошептал отец Бонифас и перекрестился. А потом пристально посмотрел на Виктора. — Мсье Легри, мне кажется, вы не были со мной полностью откровенны. Что вам от меня нужно?

— У вас есть адрес последнего места жительства Лулу? — спросил Виктор.

— Нет… Какое несчастье! Она была хорошей девочкой!

В комнате повисла гнетущая тишина. Секунд тридцать отец Бонифас стоял неподвижно и молча смотрел на Виктора.

— Нет, мсье, — твердо повторил он. — Лулу ничего не рассказала мне о своих планах, а я не расспрашивал, хотя, наверное, должен был. Она казалась очень счастливой.

— Сожалею, что принес дурную весть, — тихо произнес Виктор. — Не буду вам больше мешать.

У выхода он столкнулся с Марион. Она схватила его за руку.

— Я слышала ваш разговор. Кое-кто может быть в курсе насчет Лулу. Элиана Борель, она живет на улице Монжоль, все называют ее Моминетта. Вы найдете Элиану у кафе «Под вывеской л’Элизе», сошлетесь на меня.

Виктору очень не хотелось возвращаться на улицу Монжоль.[36] Это место напоминало ему населенные хищниками джунгли. По небу плыли разноцветные облака, за треснувшими во многих местах стеклами зажигались керосиновые лампы. В воздухе звучала мелодия:

Когда все возрождается для надежды,

И зима уходит далеко-далеко…[37]

Виктор заметил кабачок на углу и вошел. Головы посетителей повернулись к нему, и он не на шутку испугался, но все тут же вернулись к своим разговорам.

— Да пошла ты, он отказался платить за ночь!

— …Укокошила сенатора в этот самый момент… Аневризма… ее прозвали Жницей.

Здоровяк в вязаной фуфайке угощался у стойки дешевым красным вином.

— Не скажете, где живет Моминетта? — спросил у него Виктор.

Любитель пикета дважды сплюнул и ответил со смешком:

— Мсье знаток! Напротив, на шестом, справа.

Я снова увижу Нормандию!

Этот край дал мне жизнь.

Коридор дома напоминал то ли пещеру, то ли вход в подземелье. Виктору пришла в голову мысль о Дворе чудес из «Собора Парижской Богоматери» Виктора Гюго. Отхожие места были устроены прямо на лестничных клетках и издавали ужасающее зловоние. Виктор задыхался и шагал через две ступени, торопясь добраться до шестого этажа. Наверху вонь оказалась еще сильнее — тут пахло еще и из выставленных к лестнице помойных ведер. На шестом этаже Виктора едва не сбил с ног полуголый, весь покрытый татуировками верзила. Виктор постучал в дверь.

— Входите, свободно.

В первый момент ему показалось, что он ударится головой о низкий потолок. Унылый полумрак зимнего вечера просачивался через окно в грязное помещение, воздух был тяжелым, атмосфера удушающей. Виктор разглядел грубую железную кровать со сбившимся в комок тюфяком, от простыней пахло ландышем, с балок свисали какие-то тряпки, на полу стоял таз. Обнаженная женщина поливала себя из кувшина с выщербленным носиком.

— Располагайся, сейчас закончу мыться и буду вся твоя.

Виктор замер. Близость этой девушки пробуждала давно забытые юношеские эмоции, у него зачастил пульс.

— Я пришел не за пустяками, мне нужно с вами поговорить.

Она была очень молода и, пожалуй, привлекательна, хоть и сильно накрашена.

— Вы только посмотрите на него! Ты ошибся адресом, здесь не исповедальня!

— Я вам заплачу.

— Деньги вперед, — мрачно потребовала она.

Виктор положил на кровать пять франков.

— Меня прислала Марион. Знаете, где обосновалась Луиза Фонтан?

— Лулу? Она верная товарка! Когда меня вышвырнули из мастерской, дала в долг, а на такое мало кто способен. Младенец Иисус вернул ей все сторицей, она теперь живет, как буржуазна, на улице Винегрие, у мадам Герен, сама мне сказала перед тем как уйти. — Она прикусила губу. — Черт, я же обещала хранить секрет… Вы ведь не сделаете ей ничего плохого?

Девушка подошла очень близко к Виктору, он вздрогнул от неожиданности, по телу прошел спазм. Она выглядела такой беззащитной. Он вдохнул ее запах, она прижалась к нему упругой грудью, и ее нежные плечи разбудили в нем желание.

— Я друг.

Девушка вгляделась в лицо Виктора.

— Да, я тебе верю, чувствую, какой ты романтичный. Уверен, что не хочешь меня? Это бесплатно…

Она подталкивала его к кровати. Хрупкая, соблазнительная… Внутренний голос увещевал: «Неужели ты не устоишь? Разве у тебя нет иных желаний, кроме плотских?»

— Я тебе не нравлюсь? — шепнула она.

— Нравитесь. — Он сделал над собой усилие и мягко высвободился. — Но я женат и влюблен в свою жену.

— Ты странный тип, но твоей жене повезло! Ладно, исчезни.

— Тысячу раз спасибо, мадемуазель, желаю вам удачи.

Виктор вышел за дверь, услышал плеск воды и вдруг понял, что вся его одежда пропиталась ароматом ландыша.

«Придется принять ванну».

Он подумал о Таша и почувствовал стыд.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Суббота 17 февраля

В то утро парижское небо было расцвечено оттенками грязно-белого, сизого и мышино-серого. Таша встала очень рано, чтобы отнести гладильщице сверток с бельем и бархатное розовое платье с коричневато-серой отделкой — свадебный подарок Виктора.

Она поднималась по бульвару Клиши, и ее душа полнилась радостью, словно многоцветный радужный пузырь, скрывающий в себе тайну жизни. Но не успела она выйти на улицу Фонтен, как пузырь лопнул и радость сменилась сомнениями. Таша вспомнила визит Ломье и смущенное лицо Виктора. Что они замышляют? Она вдруг представила Виктора раненым, убитым…

Войдя в дом, Таша кинулась в объятия мужа. Виктор едва успел положил бритву.

— Спасите, на меня напала амазонка! — Он вытер мыльную пену со щек мятым платком и поцеловал жену. — Что с тобой, моя красавица?

— Я соскучилась, — шепнула она, подталкивая мужа к кровати.

Ей хотелось сказать Виктору: «Подозреваю, что Морис втянул тебя в какую-то аферу. Ты не признаешься ни за что на свете, но я читаю тебя, как открытую книгу», но вместо этого она обняла мужа, скинула кофту и прижалась к нему. Он страстно поцеловал ее в губы и обхватил ладонями нежные груди. Она коротко вскрикнула и запрокинула голову. Он уложил ее на кровать и принялся раздевать.

Когда их дыхание успокоилось, они не разомкнули объятий. На кровать вспрыгнула Кошка, разлеглась на стеганом одеяле и принялась вылизывать себе живот.

— Пошла вон, наглая толстуха!

— Она проголодалась, — сказала Таша, — и я тоже. А ты?

— Я опоздаю, радость моя.

— Ты уже опоздал.

Она взъерошила ему волосы, вскочила с кровати и побежала на кухню. Дверцы буфета хлопнули, и Таша закричала на кошку:

— Ах ты воровка! Если бы кот сапожника не оставил тебя в интересном положении, ты сидела бы у меня на хлебе и воде! Виктор, она слопала сыр!

— Ничего, зато ты сохранишь осиную талию.

Виктор говорил с ней, как с ребенком, и Таша это нравилось.

Когда она вернулась с кофе и тостами, Виктор курил, сидя в подушках.

— Ты обещал больше не дымить в доме, — с укором напомнила она.

— Человек, способный пообещать, способен и забыть. Иди ко мне. Как ты собираешься провести день?

— Я обедаю с Таде Натансоном. Он милый, хотя и страшноватый — со своей черной блестящей бородой и горящими глазами. Но благодаря тебе я буду в форме, — шепнула она.

— Эгоистка! Мсье сама-знаешь-кто снова обзовет меня лодырем!

— Твой отец слишком снисходителен к тебе… Но он так красив…

Таша кивнула на портрет, написанный четыре года назад: Кэндзи сидел, удобно устроившись в кресле, и едва заметно улыбался.

— Он тебе нравится? — спросил Виктор.

Таша одарила мужа лукавым взглядом.

— Кто знает, начни он ухаживать за мной первым, я бы, возможно, не устояла. Мне очень хочется написать его обнаженным.

Виктор вдруг смутился: он боялся неосторожным словом выдать, какому искушению едва не поддался у Моминетты.

Таша решила, что он тревожится о выставке, и мягко сказала:

— Твои фотографии будут иметь успех у Натансона, дорогой.

— Что ты наденешь?

— То роскошное платье, твой подарок…

— Нужно было купить тебе рубище!

— Успокойся, Таде женат на прелестной молодой женщине, он ее просто обожает.[38]

Виктор вспомнил Моминетту и подумал, что самая пылкая страсть к супруге не помешает мужчине изменить ей.

— Ответь-ка мне, Виктор Легри, что там вы с Ломье замышляете?

— С этим щеголем? Можешь не волноваться, с ним у меня не может быть ничего общего. Вставай, долг зовет! — воскликнул он и почесал Кошке шею, чтобы закончить разговор.

Пушистая красавица сладострастно заурчала.

Айрис приоткрыла один глаз и увидела одевавшегося у окна Жозефа. Сквозь щели в закрытых ставнях в комнату проникал сероватый свет. Одно плечо у Жозефа было намного выше другого, но Айрис всегда находила это ужасно трогательным. Отец ее будущего ребенка такой хрупкий! Она чувствовала себя более зрелой и сильной, чем ее горбатенький муженек с наивными глазами. Он много читал, успел кое-что написать и мнил себя зрелым и умудренным опытом человеком, но Айрис считала разумным началом их союза себя.

Она поудобнее устроилась на постели и обняла руками животик, где обреталось существо, бывшее для них с Жозефом одновременно и мечтой и явью. Очень скоро малыш появится на свет и займет главное место в жизни окружающих его взрослых. «Мальчик это будет или девочка? Какое у него будет лицо? А характер? А недостатки?» — размышляла Айрис.

Жозеф склонился к ней с поцелуем. Его переполняли любовь, благодарность и удивление: он, конечно, обязательно станет великим писателем, но до сих пор не может поверить, что такая красавица согласилась разделить с ним, жалким горбатым приказчиком, жизнь.

Появившаяся на пороге Эфросинья прервала его размышления. Она поставила поднос с завтраком на столик.

— Я вот что тебе скажу: нам нужно хорошенько ухаживать за нашей малышкой. Иисус-Мария-Иосиф, носить ребенка — это не шутка! Помню, как была беременна тобой, мой зайчик: ты весил целую тонну! И все время капризничал. Мне частенько хотелось кровяной колбасы с картошкой среди ночи!

— Никогда не предлагай этого Айрис!

Айрис забавляли такие разговоры. Характер у Эфросиньи был невыносимый, она привыкла всеми управлять, но Айрис уважала и почитала ее. Она потеряла мать в три года и ценила заботу зрелой женщины о своем здоровье, пусть даже временами эта забота становилась чрезмерной.

Айрис дождалась ухода Жозефа и села на постели.

— Хочу перед вами извиниться, Эфросинья. Я понимаю, что вы за меня переживаете, и предлагаю компромисс. Я буду есть ветчину раз в неделю, рыбу по пятницам и время от времени белое куриное мясо, как советует доктор Рейно.

— Вот и славно! Я просто счастлива. Надеюсь, вы ничего не имеете против яиц, я сварила два всмятку. Вы наверняка проголодались, ешьте. Вот гренки, домашний сливовый конфитюр от Мишлин Баллю, круассаны, бриоши, взбитый шоколад и апельсиновый сок.

Айрис затошнило, но она позволила свекрови взбить ей подушки и поставить поднос на кровать.

— Ешьте, пока не остыло, а я открою окна — здесь нужно проветрить.

Пока Эфросинья раздергивала шторы, Айрис успела спрятать круассаны, бриошь и хлеб в пустую коробку из-под печенья, которую специально для этого держала в ночном столике.

— Хочу попросить вас, Эфросинья, никого не лишайте мяса из-за меня. Мы ведь теперь одна семья и должны есть все вместе, за одним столом.

— Славная малышка, — пробормотала Эфросинья, прослезившись. — Хочет облегчить мне мой крест. О, вы съели весь хлеб! Сейчас я принесу еще.

Войдя в кухню, она увидела спину Кэндзи, направлявшегося к себе с чайником в руке. Он был в синем с красными горохами халате.

— Какова дочь, таков и отец, — буркнула она. — Только и делает, что пьет чай!

На первом этаже Жозеф распевал национальный гимн Савойи.[39]

Привет тебе, гостеприимная земля,

Ты, что дала защиту от несчастий;

Славлю народ, поднявший

Знамя свободы.

Сняв ставни, он прокричал припев:

Доблестные аллоброги!..

Зазвонил телефон, положив конец его звонким вибрато. Графиня де Салиньяк желала знать, доставлен ли ее заказ — книга о воспитании детей, которую она хотела подарить племяннице.

— Автор — доктор Лесгафт, — отчеканила она с немецким акцентом. — Я на вас рассчитываю!

— Яволь, госпожа графиня! — рявкнул Жозеф и, повесив трубку, проворчал: — И нечего на меня лаять, будет вам ваш учебник!

Он еще раз записал заказ в книгу Кэндзи, и перед его мысленным взором предстал угловатый силуэт Бони де Пон-Жубера, супруга его первой любви — Валентины.

«Этот король хлыщей, щеголь, позер… Нет уж, своего сына я буду воспитывать без всяких английских бонн, гувернанток и прочей челяди! Впрочем, дело не в национальности — вздумай я нанять любую няньку, мама разорвет меня на части!»

В магазин вошел коротышка с помятым лицом и газетой подмышкой. Он положил ее на томе Литтре[40] и начал рыться на полках. Жозеф стянул газету.

— Вот черт! — воскликнул он, дрожащими руками вырезал одну из статей и убрал в заветный блокнот. Коротышка тем временем украдкой спрятал в карман книгу.

В магазине было полно покупателей. Это был один из тех дней — возможно, причиной тому стало неожиданно выглянувшее солнце, — когда каждый считал своим долгом пролистать или даже купить книгу.

Человечек с помятым лицом свернул газету и уже собирался шагнуть за порог, когда его остановил спешившийся с велосипеда Виктор.

— Простите, мсье, но вы случайно сунули в карман пальто книгу. Мой помощ… мой зять проводит вас к кассе, — строгим тоном произнес он, наставив указательный палец на Жозефа.

Вор послушно оплатил томик Ронсара, взял сдачу и как ни в чем не бывало покинул магазин.

— Каков наглец! — пробормотал Жозеф.

— Я видел через стекло витрины, как вы увлеченно кромсали газету, так что удивляться нечему, — съязвил Виктор.

Он раскланялся со знакомыми и вернулся к прилавку.

— Не расстраивайтесь, такое всегда случается в самый неподходящий момент, — шепнул он Жозефу и подмигнул.

— Дело того стоило, взгляните, что тут пишут, — ответил Жожо и протянул ему вырезку.

НА АЛЛЕЕ БУЛОНСКОГО ЛЕСА

ТЯЖЕЛО РАНЕН МУЖЧИНА

Маркиз Сатюрнен де Ла Пикадьер, как всегда, ехал в фаэтоне в клуб, когда вдруг заметил лежавшее на обочине аллеи тело. Это был барон Эдмон де Лагурне. Видимо, он упал со своей лошади вюртембергской породы по кличке Приам, которую позже нашли разгуливающей по Елисейским Полям. На затылке у барона зияла кровавая рана. Пострадавшего немедленно доставили домой. Его здоровье внушает серьезные опасения, хотя господа с медицинского факультета полагают, что опасность кровоизлияния устранена.

Напоминаем нашим верным читателям, что барон де Лагурне — друг Жана Лоррена, чью пьесу «Жантис» сегодня впервые сыграют в театре Одеон. Несколько лет назад барон основал известное всему Парижу оккультное общество «Черный единорог», которое ставит своей целью «проникнуть в царство невидимого и осветить сумрачный лабиринт, ведущий к философскому камню». Очень жаль, что оно не «отворило вежды» самому несчастному барону, и он не избежал падения с лошади…

— И что? — поинтересовался Виктор.

— Как это «что»?! Тот медальон с единорогом, что отдал вам толстяк на бойнях… Он подобрал его у трупа Лулу, ведь так? Может, она встречалась с бароном…

— Тсс! — шикнул на Жозефа Виктор, услышав на винтовой лестнице знакомые шаги Кэндзи.

— Как приятно вас видеть, мсье Мори! — трубным гласом воскликнула пышная дама в буклях. — Вы наконец получили «Песни крестьянина» Деруледа? Книга месяц как вышла, и вы обещали…

Укрывшегося за стеллажом Жозефа спасла трель телефона, заглушившая ответ Кэндзи.

— Алло, Легри? Это я…

Жозеф мгновенно узнал голос ненавистного Ломье и понял, что тот спутал его с Виктором.

— В магазине много народу, — тихо ответил он.

— Вы подумали? Я могу на вас рассчитывать? Мими меня совсем измучила…

— «Терпение и время дают больше, чем сила или страсть».

— Не тратьте попусту слов, Легри, выражайтесь яснее!

— Это из Жана де Лафонтена, куда уж яснее! — Жозеф бросил трубку на рычаг и пробормотал себе под нос: — И ради этого кретина мы из кожи вон лезем…

— Что вы записали в моей книге учета, Жозеф? Я не могу разобрать ваш почерк, — сказал Кэндзи.

— Всего лишь учебник по воспитанию для мадам де Салиньяк. Эта бабища заказала его повторно.

— Я, кажется, запретил вам употреблять по отношению к графине это слово.

Виктор поспешил вмешаться.

— Помните книжные лавки, о которых вы мне говорили? — сказал он, обняв зятя за плечи. — Нужно сходить туда и узнать насчет заказа барона де Лагурне.

— Какого заказа? — хором удивились Жозеф и Кэндзи.

— Того, что передал нам маркиз де Ла Пикадьер, — ответил Виктор, выразительно помахав перед носом у Жозефа газетной вырезкой.

— Ах да, — наконец сообразил тот, — конечно, уже бегу!

— Куда он бежит? Разве маркиз де Ла Пикадьер наш клиент? Вы постоянно о чем-то шушукаетесь, — посетовал Кэндзи. — Ну вот, он снова исчез. А как насчет вас — останетесь или снова скажете, что вам пора проявлять пленки?

Виктор огляделся. Большинство посетителей удалились, и лишь несколько библиофилов аккуратно перелистывали страницы книг.

— Вам не кажется, Кэндзи, что Жозефу не пристало быть приказчиком? В конце концов, он теперь ваш зять.

— Не напоминайте, не бередите мне душу.

— Значит, вы со мной согласны?

— Но Жозеф сам настаивает, чтобы все осталось как прежде! Я уже собирался найти ему замену, но он категорически воспротивился! При этом его мамаша возомнила себя гувернанткой!

— Я возьму на себя закупки, а он займется продажей и доставкой — в обмен на долю в прибыли.

— Если бы на яблонях росли золотые яблоки, человеческая жадность превратила бы все рощи в мертвый лес. Иными словами — деньги не растут на деревьях! — раздраженно бросил Кэндзи и отправился беседовать с клиенткой.

— Новый приказчик обошелся бы нам дороже, — заметил ему вслед Виктор, но решил на время отступиться. «Хуже глухого лишь тот, кто не желает слышать», — подумал он.

Жозеф сел в омнибус на улице Бержер и вскоре оказался на улице Тревиз. Виктору пришло в голову продолжить их расследование в «Либрери дю Мервейё». Магазин располагался в доме номер 29, его хозяин, уроженец Вандеи Люсьен Шамюэль был издателем и организовал в помещении за лавкой что-то вроде зала заседаний. За пятьдесят сантимов в день здесь можно было насладиться классиками герметизма.[41]

Величественный бородатый персонаж в нелепом, отделанном мехом одеянии, встряхивая темными волосами, декламировал текст собственного сочинения:

Слава тебе, неосязаемый Эрос!

Уранический Эрос, слава тебе!

О, исцелитель пошлых ласок,

Могущественный алхимик несовершенного желания,

Атанор великого творения в мире душ,

Слава тебе, о Андрогин!

Жозеф едва удержался от смеха, глядя на почтительно аплодирующих слушателей.

В магазин вошел приземистый весельчак с курчавой бородой. Оратор гордо отвесил ему поклон и удалился в сопровождении свиты обожателей. Вновь пришедший хитро прищурился, постучал в дверь и, услышав приглашение войти, вошел.

Жозеф не знал, что делать, и решил попросить помощи у молодого красавца с золотистыми локонами, читавшего тонкую книжечку стихов. Он подошел и кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание.

— Извините, что отрываю, но кто этот болван?

— Как, вы не узнали Сара Пеладана?[42]

— Сира?

— Да нет же, Сара, этот титул носили правители Ассирии. Он знаменитый писатель, его «Маг Меродак» меня просто потряс, а еще рекомендую прочесть «Последний порок», книга вышла десять лет назад и до сих пор актуальна.

Жозеф вспомнил, что расставлял романы этого автора по стеллажам в зале книжной лавки «Эльзевир», но сам читать их не стал, уж больно витиеватым показался ему стиль.

— А другой, тот, что прогнал… Сара?

— Доктор Анкосс, его чаще называют Папюс,[43] патроним духа из «Никтамерона» Аполлония Тианского. Они с Пеладаном враждуют со времен Войны Роз.

— Той, что была в Англии? — невинным тоном поинтересовался Жозеф, знакомый с краткой историей дома Ланкастеров.

Его собеседник поставил книгу на полку и снисходительно посмотрел на Жозефа.

— Вовсе нет. Думаю, имя Станисласа де Гуайты[44] говорит вам так же мало, как имена Пеладана и Папюса?

Жозеф уныло кивнул.

— Станислас де Гуайта, угодливый обожатель Пеладана, шесть лет назад предложил тому стать соучредителем каббалистического ордена Розы и Креста. Тот согласился, однако 14 мая 1890 года решил создать собственное братство и назвал себя «магистром и высшим иерархом третьего ордена католиков-розенкрейцеров». Папюс занял его место при Станисласе. Отсюда и вражда. В прошлом году Высший совет назвал Пеладана узурпатором, схизматиком и отступником. Это весьма досадно, потому что я считаю всех их талантливыми исследователями. Взять хотя бы детище Пеладана — салоны Розенкрейцеров. В 1892 году в галерее Дюран-Рюэля собралось более двадцати тысяч зрителей, и шестьдесят трубачей играли «Парсифаля». Да вы наверняка об этом слышали! А «Элементарный трактат оккультной науки» возводит Папюса на уровень Калиостро… Боже, если бы только исполнилось его страстное желание найти философский камень!

Жозеф сделал стойку.

— О, да этот ваш Папюс наверняка просветит меня насчет «Черного единорога»!

Модой человек оттопырил верхнюю губу и стал похож на волосатого уистити.[45]

— «Черный единорог»? Да это сборище болванов!

— Но они тоже ищут философский камень!

— И еще долго будут искать. Не хотите ли выпить со мной рюмочку абсента? Или насладиться парами эфира в моем скромном жилище? — Он приблизился к Жозефу почти вплотную. Тот перепугался и, забыв о намерении встретиться с доктором Анкоссом по прозвищу Папюс, сбежал.

Взволнованный, Жозеф миновал улицу Лафайетт, вышел на шоссе д’Антенн и увидел книжный магазин «Независимое искусство». Он вырвал из блокнота листок, нацарапал на нем «Последний порок» и предъявил в качестве пароля одному из продавцов, согбенному лысому старику с белоснежными усами и растрепанной бородой. Тот посетовал — Жозефу не повезло, он разминулся со Стефаном Малларме и Клодом Дебюсси — они друзья Сара Пеладана и страстно увлечены эзотерикой. Жозеф, уже успевший оправиться от покушения на свою мужскую честь, нисколько не расстроился и спросил о «Черном единороге». И тут вдруг неожиданно выяснилось, что старик туговат на ухо.

— Говорите громче! — крикнул он.

— Е-ди-но-рог, — произнес по слогам Жозеф.

— Ах, единорог… Чудесное животное. Три тысячи лет назад китайцы почитали единорога под именем Килин. На санскрите его называли Экасринга, на Тибете — Цо-По, во Вьетнаме — Ки-Ла, а арабы — Куркаданн. В Индии это Сарабна, что пасется на заснеженных вершинах. В Палестине он звался Реэм, у ассирийцев — Риму, — проблеял старичок.

— Я интересуюсь «Черным единорогом»! — проорал Жозеф.

— Фи! Секта шарлатанов! Возомнили себя наследниками великого дела и заявляют, что откопали на Балканах кусок рога Тюссона, или Тексона.

— Что это такое — Тюссон?

— Единорог! Они утверждают, что изготовляют из этого рога порошок, берут щепотку, смешивают с серой и ртутью и используют на церемониях для посвященных. На самом же деле просто бессовестно обирают доверчивых простаков и набивают свои карманы.

— Кто эти «они»? — рявкнул Жозеф.

— Откуда мне знать? Спросите у мсье Сати. — Старичок кивнул на стоявшего у полок посетителя. — Он регент часовни Розенкрейцеров, автор звонов и вообще осведомленный человек.

На вид Сати было лет тридцать — бесформенная шляпа, длинные светлые волосы, бородка, закрученные кверху кончики усов, улыбчивый рот и темные глаза за стеклами пенсне. Он стоял, опираясь на зонт, и внимательно рассматривал Жозефа.

— Я знакомый мсье Пеладана…

— Вам нравится моя музыка?

Жозеф смущенно теребил вырванный из блокнота листок.

— Ну, я… Да, ваши звоны!

— Мои звоны? А как же три моих прелюда из «Сына звезд» и «Готические танцы»? А «Гипнопедии» и «Гносиенны»? Не лгите, я знаю, что ни Пеладан, чьи идеи я, кстати, разделяю, ни его окружение не являются ценителями моих опусов. Моя судьба трагична. «Я так юн в этом старом мире».

— По правде говоря, мсье, я… Я пытаюсь добыть адрес одного алхимика, барона Эдмона де Лагурне, мне нужно передать ему сообщение.

— Де Лагурне, — повторил Эрик Сати, поглаживая бороду. — Он из тех, к кому более чем применима острота кого-то из великих: «Чем лучше я узнаю людей, тем больше люблю собак». Этот честолюбец мнит себя алхимиком! Шарлатанский порошок и секреты Полишинеля… Я был однажды на приеме в его доме вместе с Дебюсси и Гюисмансом… чудовищная скука! Он живет на улице Варенн, 34-бис. Особняк совсем обветшал, того и гляди обрушится. Слуг в доме почти не осталось, он им не платит, вот они и разбежались. Что до мадам де Лагурне, то она лакомится отнюдь не духовной пищей. Ничего удивительного — ее благоверный «балуется» хлоралом. Их дом весь провонял эфиром и морфином.

— Но почему? Для дезинфекции после падения с лошади?

Эрик Сати весело оскалился.

— Вы либо очень наивны, либо наделены весьма своеобразным чувством юмора. Я склоняюсь ко второму предположению. Надеюсь, что помог вам, мсье. — Сати приподнял шляпу и отошел к полкам в глубине магазина.

«Что его так рассмешило?» — недоумевал Жозеф, трясясь в фиакре на Левый берег.

Экипаж остановился, немного не доехав до места: участок деревянной мостовой был выложен охапками соломы.

— Богатеи оберегают свой покой, — хрипло пробормотал кучер.

По фасаду дома на улице Варенн змеились трещины, краска на ставнях облупилась, но в целом здание не производило впечатления древних руин.

Жозеф долго звонил в колокольчик, прежде чем на пороге возникла хрупкая изящная женщина с бледным лицом в широком бархатном манто цвета фуксии и шляпе с желтой райской птицей.

— Добрый день, мадам. Я от мсье Шамюэля, он книготорговец, барон де Лагурне заказывал ему книги.

— Мой муж? Он очень плох, — равнодушным тоном сообщила баронесса, но взяла колокольчик и нетерпеливо позвонила. На зов явилась служанка с одутловатым лицом и бородавками на подбородке.

— Проводите этого господина к моему мужу, Оливия. Я ухожу, сегодня журфикс у моей подруги Бланш, потом я отправлюсь на примерку к Дусэ.

— Мадам поедет в тильбюри?

— Нет, Приам перенервничал. Я возьму фиакр.

Она коротко попрощалась с Жозефом и удалилась, а он поднялся по ступеням к двери, провожаемый хмурым взглядом служанки в черном платье, грязном фартуке и стоптанных туфлях.

— Мадам Клотильда совсем рассудок потеряла! Думает, у мсье сегодня гости. У него уже час сидит какой-то чудак! Я бы на ее месте выгнала вон всех этих типов, что надоедают бедному мсье, в его-то нынешнем состоянии!

Служанка произнесла эту тираду «в никуда», словно Жозефа и вовсе не существовало. Продолжая сердито бормотать себе под нос, она провела его через просторный, выходящий окнами во двор холл, где стояли поросшие мхом статуи. Стены холла потрескались, мебель была старомодная. Ступени массивной мраморной лестницы нуждались в ремонте. Из дальней комнаты слышались звуки фортепьяно.

Они шли через анфиладу тесных комнат: плотный слой вековой пыли покрывал угловые камины, гипсовые бюсты, кресла, гобелены и драпировки, как будто никто никогда не наводил здесь порядка. Семейные портреты над бюро в стиле Людовика XVI сурово взирали на окружающую обстановку, мерно тикали бронзовые часы.

Доведя гостя до совершенно обветшавшей передней, Оливия наконец снизошла до разговора с ним.

— Тот чудак все еще там — сидит у изголовья хозяина. Когда он уйдет, зайдете, но не задерживайтесь, врачи запретили мсье переутомляться! — надменным тоном произнесла она и удалилась, шаркая подошвами по паркету.

Оставшись один, Жозеф испустил глубокий вздох и оглядел шаткие стулья и потертые персидские ковры. Кроме двери, через которую он сюда пришел, и другой, ведущей в покои барона, была еще одна. Именно она заинтересовала Жозефа. Он открыл ее и вышел в коридор, который вел к винтовой лестнице. Обстановка напомнила ему дом Фортуната де Виньоля. Он уже собирался обследовать коридор, но услышал чей-то голос и, вернувшись, осторожно приоткрыл дверь в покои барона.

— Мне это необходимо, чтобы облегчить боль! — умолял кто-то, срываясь на визг.

— Это безумие! Снова окунуться в кошмары, разрушить душу и внутренности… Лучше последовать совету Лоррена: сульфанол и бромид вылечат тебя, — прогудел в ответ чей-то бас.

— Глоток хлорала, умоляю, я так страдаю! — отвечал первый голос.

— Опасность… Кровь! Мои куклы, они погибли! — рокотал бас. — Необходимо проверить твою… повсюду кровь.

Жозеф приоткрыл дверь еще чуть шире и увидел человека во фраке, склонившегося над кроватью, где лежал барон. Голова несчастного была забинтована.

— Глоток, всего один… Бутылка в секретере, — умолял больной.

Человек во фраке распрямился, и Жозеф тихонько прикрыл дверь, а когда решился снова заглянуть в комнату, в ноздри ему ударил запах карболки.

— Где ты спрятал ключ с единорогом? — вопрошал гость, склонившись к лицу барона. — Ключ от твоего личного кабинета, он мне нужен. Эдмон, ключ… Будет довольно одного твоего жеста…

— Прошу тебя…

— Ответь, я должен знать, залили твою коллекцию кровью или нет! Говори, черт бы тебя…

— Вы его прикончите! — произнес за спиной Жозефа пропитой голос. Он перепугался, отскочил в коридор, обернулся и увидел сиделку: женщина была такого огромного роста, что он едва доставал ей до плеча. Жозеф поспешно отступил в тень.

— Служанка правильно сделала, что предупредила меня. Эй, вы, убирайтесь оттуда, и поживее! — рявкнула она, врываясь в покои барона. — У больного травма головы, и отдых для него — первейшее дело! Мало нам легавого, так еще этот устроил тут допрос с пристрастием безо всякого разрешения… Пшел вон!

Спрятавшись за дверью, Жозеф наблюдал, как посетитель ругается с сиделкой. У него было квадратное, гладко выбритое лицо с узкой щелью рта, в руке он сжимал замшевые перчатки. Спор закончился не в его пользу, и он вынужден был уйти. После чего сиделка извлекла Жозефа из его укрытия и вытолкала взашей.

— Уносите ноги, пока целы, — напутствовала она его.

Жозеф взглянул на ее мужеподобное лицо и молча подчинился.

У подножия лестницы, уперев руки в боки, его ждала довольная Оливия.

Убаюканный тряской дорогой — из-за гололеда он предпочел велосипеду фиакр, — Виктор боролся со сном. Поскольку Таша сказала, что будет занята весь день, он принял приглашение на семейный обед — Эфросинья пообещала приготовить картофель «дофин». Жозеф сгорал от нетерпения дать Виктору отчет о своих утренних передвижениях, но в присутствии тестя вынужден был держать рот на замке. Поговорить им так и не удалось, и после десерта Виктор удалился, вызвав живейшее неудовольствие Кэндзи.

Фиакр попал в пробку, и кучер высадил его на бульваре Мажента, в начале улицы Ланкри. Виктор прошел через набережную Вальми на улицу Винегрие и заглянул в маленькое кафе под вывеской «Якорь Фортуны». В тесном зальчике, за столом напротив старого зеркала, сидел единственный посетитель.

Виктор заказал у стойки вермут с кассисом, завязал разговор с хозяином и вскользь упомянул имя мадам Герен.

Одинокий посетитель вздрогнул и посмотрел на Виктора.

— Вдова Герен? — воскликнул кабатчик. — Как же, как же, знаю! Она всегда жила в нашем квартале. У нее кондитерская чуть выше по улице, мадам Герен назвала ее «У Синего китайца» — в память о своем отце, погибшем в Паликьяо.

— Паликаьяо? Где это? — вежливо поинтересовался Виктор, не выпуская из поля зрения входную дверь.

— В Китае. Он служил под командованием генерала Кузен-Монтобана.

Корантен Журдан чуть не подпрыгнул. Он вдруг почувствовал опасность: так заяц в чистом поле инстинктивно вострит ухо, почуяв браконьера. Любитель вермута исчез. Корантен заплатил по счету и снова занял свой наблюдательный пост под козырьком булочной.

Виктор вошел в кондитерскую «У Синего китайца». Хозяйка обслуживала какую-то женщину с маленькой девочкой — серебряным совочком насыпала сладости в пакетики.

— Это не просто крестины, у мадам Эрманс будет настоящий семейный праздник, — говорила покупательница. — Мои племянники обожают ваши мятные пастилки и постный сахар. А Бастьенна без ума от миндальных коржиков.

— Хочу помадку, мамочка, — прошепелявила девочка.

Торговка взвесила покупки. Из-под ее черного кружевного чепца выбивались волнистые пряди рыжеватых с проседью волос, обрамлявших милое, простодушное лицо. Глаза у нее были ярко-голубые, как у фарфоровой куклы, но сеточка морщин на щеках выдавала почтенный возраст.

Когда покупательница вышла, она обратилась к Виктору на удивление молодым и звонким голосом:

— А вы что желаете, мсье?

— Я пришел не за конфетами, мадам. Меня зовут Морис Ломье, и я хотел осведомиться у вас о Луизе Фонтан, она кузина моей невесты Мирей Лестокар, и та поручила мне ее разыскать. Товарки Лулу по мастерской на улице Абукир рассказали, что три недели назад она переехала к вам. Но я узнал, что произошло несчастье — девушку задушили.

Виктор давно занимался расследованием трагических смертей, повидал немало подозрительных субъектов и научился различать нюансы их поведения. Мадам Герен выслушала его тираду бесстрастно, но невольно моргнула и сжала челюсти, что было равносильно признанию. Она без сомнения знала Луизу, но заявила в ответ кислым тоном:

— Это имя мне ничего не говорит.

Виктор протянул ей вырезку из «Энтрансижан». Пока она читала обведенные красным строки, у нее дрожали руки, что подтверждало подозрения Виктора: женщина ему солгала.

— Я только что из морга и вынужден — увы! — подтвердить: убитая — действительно Луиза Фонтан.

— Повторяю, мсье, я с ней незнакома. Вас либо ввели в заблуждение, либо вы что-то не так поняли. Герен — распространенная фамилия. У меня много клиентов, они покупают сласти на праздник по поводу первого причастия, свадьбы, другие церемонии и просто чтобы полакомиться. Я продаю свой товар обеспеченным людям, на Рождество и в Новый Год торговля идет особенно хорошо. Вам нужен кто-то другой. Нет, я никогда не встречалась с этой… как вы ее назвали?

— Луиза Фонтан.

— Сожалею, мсье, ничем не могу помочь. — Возвращая ему вырезку, пожилая женщина уже полностью владела собой.

Город погружался в сумерки. Виктор курил, стоя под козырьком, и наблюдал за кондитерской.

Это привлекло внимание Корантена Журдана, и он остался у булочной, пытаясь получше разглядеть лицо незнакомца. На вид тому было лет тридцать. Корантен видел, как он вошел в кондитерскую, протянул хозяйке листок, минут через десять вышел, ничего не купив, но не ушел, а остался наблюдать за лавкой. Когда вдова Герен задвинула изнутри засов и повесила табличку «Закрыто», незнакомец прижался к перилам лестницы, чтобы его не заметили.

Хозяйка кондитерской в накинутом на плечи плаще помедлила на пороге, как любой выходящий на холод и дождь из теплого уютного помещения. Оглядев окрестности, она поспешила на угол улиц Винегрие и Альбуи, толкнула калитку обнесенного решеткой садика и вошла в узкое строение с закрытыми ставнями на окнах.

Виктор выбросил окурок, надвинул шляпу на лоб и направился туда же. Когда он проходил мимо Корантена, тот мельком увидел его лицо: правильные черты, черные усики, вид по-юношески беззаботный. «Он явно следит за старухой, — подумал Корантен. — Но зачем? Остановился под фонарем, делает вид, что читает газету. Кто он? Отвергнутый поклонник? Шпик? Сумасшедший? Этот город кишмя кишит психами!»

Корантен решил размять ноги — купил круассан и поболтал с булочницей, не спуская глаз с типа в шляпе. Тот свернул газету и посмотрел на часы.

Корантен не раздумывая кинулся к сараю и запряг лошадь в двуколку с надписью «Перевозки Ламбера». Сердце у него колотилось, неожиданно, как бешеный пес из-за угла, возник полузабытый образ Клелии. Почему каждый день несет с собой новые опасности? Корантен был обречен не бездействие, и это сводило его с ума. Он едва устоял от искушения вломиться в убежище прекрасной сирены из Ландемера. Утрата Клелии много лет причиняла ему жестокие страдания. Он постарался изгнать ее образ из памяти и убедить себя, что время все лечит. Увы, оно над ним посмеялось: боль притупилась, но не ушла, и в этом было нечто устрашающее. Корантен терял аппетит и начинал опасаться за свой рассудок. Чтобы обрести свободу, нужно покончить с этим раз и навсегда.

Виктор мысленно прикинул конфигурацию павильона, размышляя, что предпринять. Выждать? Тогда он рискует появиться на улице Сен-Пер после закрытия, что затруднит разговор с Жозефом. Тем временем пошел дождь со снегом, и он принял решение: ни к чему спорить со стихией, одному Богу известно, сколько продлится ожидание в засаде.

«Будем надеяться, что завтра погода улучшится», — постановил Виктор, вернулся на бульвар Мажента и взял фиакр.

Следом, на небольшом расстоянии, ехала двуколка «Перевозки Ламбера».

В ярко освещенном зале книжного магазина Кэндзи беседовал на философские темы с профессором Сорбонны. Виктор сделал знак Жозефу и прошел в фотолабораторию. Как только над бюстом Мольера зажглась красная лампочка, Жожо схватил стопку книг и отправился следом за шурином. Конспираторы вполголоса обменялись информацией.

— Держу пари, вы ничего не знаете о Войне Роз.

— Ошибаетесь, Жозеф, я рос в Англии. Эта война, если мне не изменяет память, началась в 1450 году. Ланкастеры — у них на гербе была красная роза, и Йорки — у тех роза была белой, боролись за корону. Победил Генрих II Тюдор — он принадлежал к роду Ланкастеров — и взял в жены Елизавету Йоркскую.

— Неувязочка, патр… Виктор! — торжествующе воскликнул Жозеф и поведал шурину о ссоре между сторонниками Станисласа де Гуайты и Сара Пеладана, а потом описал все, что увидел и услышал у барона де Лагурне.

— Он упал с лошади, но сиделка уверяет, что ему проломили башку. Там был еще один тип — странный такой, похоже, колдун. Он говорил что-то про кукол, кровь и ключ с единорогом!

Виктор с трудом сдержал раздражение. Ну что за напасть — снова оккультисты! Он уже сталкивался с одним ясновидящим, неким Нумой Виннером,[46] и до сих пор помнил переданное им сообщение от покойной матери: «Ее смерть освободила нас с тобой. Любовь. Я ее нашел. Ты поймешь. Нужно… Подчиняйся своему инстинкту. Ты возродишься, если разорвешь цепь. Гармония. Скоро… Скоро…».

— В любом случае, — продолжал Жожо, — дражайшей баронессе нет дела до несчастного супруга.

— Мы на этом не остановимся. Необходимо нанести еще один визит.

— Хорошо, это вы возьмете на себя, а я займусь служанкой и сиделкой — она настоящий унтер-офицер. А что с кондитершей?

— За ней тоже необходимо понаблюдать.

— Плохо, что завтра я занят: Айрис хочет, чтобы я присутствовал во время визита доктора Рейно.

— Ничего не поделаешь, как-нибудь сам разберусь.

— Но вы потом все мне подробно расскажете?

— Не беспокойтесь, дам полный отчет, как всегда, — рассмеялся Виктор.

«Точный, так я и поверил… Если он полагает, что я соглашусь на вторые роли, то сильно ошибается!» — подумал Жозеф.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Воскресенье 18 февраля

На углу бульвара Мажента и улицы Винегрие стоял фонарь, у которого поднимали лапу все окрестные собаки. Поблизости от фонаря, в мутно-серой утренней мгле, посверкивала оранжевыми проблесками жаровня, и закутанная в шаль старуха предлагала прохожим кофе. Виктор медленно отхлебывал крепкий горячий напиток, согревая замерзшие руки о фарфоровую чашку. Подкрепившись и воспрянув духом, он дошел до «Синего китайца», дабы убедиться, что хозяйка уже там. Дама в кружевном чепце сидела у печки и вязала коричневый шарф.

Виктор немедленно отправился к павильону, куда накануне «довел» эту женщину, и позвонил. Минут через пять дверь скрипнула и приоткрылась.

На пороге стояла чумазая девочка лет тринадцати-четырнадцати. Она исподлобья разглядывала незнакомца, накручивая на палец выбившийся из-под чепца локон.

— Здравствуйте, мадемуазель, мне необходимо поговорить с дамой, которая здесь живет.

— С мадам Герен? Так она в магазине.

— Нет, не с мадам Герен, а с молодой американкой.

На детском личике служанки отразилось замешательство. Виктор снял шляпу и улыбнулся — он ни в коем случае не должен был напугать девочку.

— Вы гувернантка?

Она приосанилась, исполнившись осознанием собственной значимости.

— Навроде рабочего ослика.

— Что, простите?

— Я Алина, служанка!

— Могу я войти?

— Не можете. Мадам Герен рассказывала мне историю о козе и семерых козлятах: волк показал им обсыпанную мукой лапу, они его впустили, а он их сожрал.

— Мое имя Морис Ломье, я известный художник, — успокоил девочку Виктор, пытаясь поверх ее головы разглядеть полутемную прихожую и примыкающую к ней кухню.

— Волк из сказки тоже вывалялся в муке.

Виктор вздохнул, с трудом сдерживая желание встряхнуть девчонку за плечи. В любой момент могла появиться мадам Герен.

— Я жених американки, о которой спросил вас.

— Вы, наверно, заблудились, у нас тут никакой американки нет, только мамзель Софи, но она в отсутствии.

— А как фамилия Софи?

Девчушка сильно дернула себя за волосы и попыталась заложить непокорную прядь за ухо.

— Не знаю.

— Попытайтесь вспомнить, куда отправилась мадемуазель Софи.

— Даже если вспомню, вам не скажу.

Упрямство девчонки бесило Виктора, но он справился с собой, изобразил удивление и достал из кармана монетку.

— Я восхищен вашей исполнительностью и верностью, Алина. Позвольте вас отблагодарить.

Детское личико просияло.

— Меня?

— Вас, милая.

Девочка зажала монету в кулаке и задумчиво переступила с ноги на ногу, крутя торчавшими из-под длинной холщовой блузы юбками. В конце концов чаша весов склонилась в пользу «волка».

— Мамзель Софи болела целых две недели. Приходил доктор, ставил ей горчичники — ужас как жгло. Я за ней ухаживала.

— Вы просто молодец.

— Угу. Обычно-то я только убираюсь, глажу, хожу за покупками и готовлю. А мамзель подарила мне красивую цепочку с медальоном, — похвасталась девочка, прижав кулачок к груди. Виктором овладел охотничий азарт: он с трудом сдержался, так ему хотелось схватить ее за руку и взглянуть на медальон.

— Моя невеста очень щедрая и добрая, — заметил он, — она любит делать подарки друзьям. Покажете мне цепочку?

Девочка колебалась, не зная, как поступить. Она не сводила глаз со своих раскачивающихся юбок, и выглядела отстраненной, как готовящийся к левитации йог. Ее ужимки окончательно вывели Виктора из себя.

— Все это очень серьезно, мадемуазель. Невеста и мне подарила медальон, так что, если наши медальоны похожи, все будет ясно.

Она вытащила из-под рубахи цепочку, Виктор увидел… нет, не единорога, а всего лишь доллар, и возликовал: очень скоро он поймет, что связывает Луизу Фонтан, загадочную американку и вдову Герен.

— Где сейчас мадемуазель Софи? — спросил он дрогнувшим голосом.

— Сегодня рано утром мсье Брикар запряг свою тележку и погрузил все ее вещи, только один чемодан остался в подвале.

— И куда он их повез?

— В гостиницу у вокзала.

— У Восточного вокзала?

— Да. Я слышала название то ли города, то ли страны, когда мадам Герен говорила с мсье Сильвеном.

— С Сильвеном? Кто такой Сильвен?

— Ну как же, миллионер!

— Кто миллионер?

— Да говорю же — мсье Брикар. Я его боюсь, он все время ругается, кричит: «Пошла вон, прилипала!», а когда никто не видит, зажимает меня у туалетной и щиплется. Один раз позвал на танцы в Тиволи-Воксхол,[47] да я не пошла — там бывают плохие женщины. Больше он мне горячих булочек не приносит.

— Вы знаете, как называется гостиница?

— Одно вам скажу: как только мсье Брикар заявился, мамзель Софи прыгнула в фиакр и уехала. Мадам Герен его чмокнула, а он ее по спине похлопал и сказал, что потолстела. Потом они перетаскали чемоданы в тележку, вот тогда-то она и сказала название, да я не разобрала… Ну ладно, пойду работать, не то хозяйка задаст мне трепку!

И она скрылась за дверью.

Виктор шел по направлению к улице Ланкри и напряженно размышлял. Потом вдруг остановился у плавильни Барбедьен и, не обращая внимания на окружающих, записал в блокнот рассказ служанки.

Миновав бульвар Мажента, он свернул на бульвар Страсбур, вдоль которого стояли пестрые торговые палатки и дешевые пивнушки. Остановился напротив улицы Страсбур,[48] пропуская омнибусы, фиакры и велосипедистов. Ругань извозчиков, скрип колес, свистки и кваканье клаксонов оглушили его. Прямо перед ним, в глубине полукруглого, обнесенного решетками двора, высился треугольный фронтон Восточного вокзала. Здание напоминало одновременно тюрьму и суд. Циферблат часов с аллегорическими фигурами, символизирующими Сену и Рейн, усиливал это сходство.

Виктор с детства испытывал к вокзалам двойственное чувство: они и пугали его и манили, казались границей, отделяющей реальность от таинственного путешествия на пороге сна. Стоило войти в зал ожидания, где суетились носильщики, «бегуны»,[49] отъезжающие и прибывшие пассажиры, и повседневная действительность начинала расплываться. Виктор терпеть не мог прощаний, но не раз махал платком вслед отходящему от перрона поезду. Он был очень привязан к приютившему его городу, однако часто мечтал о далеких странах. Теперь ему не было нужды ограждать себя от магии поездов. Он купил в киоске «Ревю бланш» и принялся громко жаловаться, призвав на помощь все свое актерское мастерство:

— Ну что я за дурак! Заблудился! У меня встреча с племянницей, а название гостиницы вылетело из головы. Помню только, что это город, а может, страна…

Проходящая мимо торговка провела указательным пальцем по подбородку, проверяя, не выросло ли чего лишнего, и сказала:

— Выбор тут богатый! В самом начале улицы Страсбур — «Отель де Франс и де Сюис», в двух метрах от него — «Отель де л’Ариве», чуть выше — «Отель Франсе», на улице Святого Квентина — «Отель Бельж», а на бульваре Мажента — «Отель де Бельфор».

Виктор поблагодарил и начал обходить все гостиницы подряд. Удача улыбнулась ему в «Отель де Бельфор».

Декор холла являл собой смешение старины и модерна. Над камином в средневековом стиле висело огромное полотно с изображением замка графов Бар-ле-Дюк, справа стояла уменьшенная копия патриотической скульптуры Мерсье «Вопреки всему!», слева — «Лев» Бартольди.

Виктор подошел к стойке и произнес заранее заготовленную тираду:

— Моя племянница поселилась у вас сегодня утром. Она должна была оставить записку для Мориса Ломье. Это я.

Портье, которого Виктор оторвал от пасьянса, с недовольным видом заглянул в книгу записи постояльцев.

— Ломье? Сожалею, мсье, дама с такой фамилией у нас не зарегистрирована.

— Вот как? Ну, дела! Она же сама сказала — «Отель де Бельфор», как замок! Вы уверены, что ее здесь нет?

Портье кивнул.

— Софи ужасная растяпа! Я всегда считал брата и его жену никудышными воспитателями.

— Вы назвали ее Софи? Мадемуазель Софи Клерсанж? Молодая дама предупредила, что ей должны доставить чемодан, вы не…

— Вовсе нет! Я говорю о мадам Софи Ломье! Л.О.М.Ь.Е., — возмутился Виктор. — Она замужем за старшим сержантом Ломье! Проверьте еще раз.

— Она не останавливалась в этом отеле, мсье. Среди наших постояльцев всего одна дама без спутника — мадемуазель Софи Клерсанж. В остальных номерах и апартаментах живут господа и семейные пары. Справьтесь в других местах. — «И идите к черту», — недвусмысленно говорил его взгляд.

— Спасибо за совет. Я могу отсюда позвонить?

— Телефон в том конце холла, — буркнул портье и вернулся к пасьянсу.

Корантена Журдана лихорадило и мутило. Его сердце билось как сумасшедшее. Его охватил не объяснимый страх. Что этот тип делает в гостинице? Надо успокоиться и подумать. Заметить Корантена он не мог, он вообще не подозревает о его существовании. Накануне, на Левом берегу, Корантен поостерегся покидать двуколку: хромота могла его выдать. Тот, за кем он следил, вышел из фиакра у дверей какого-то магазина и скрылся внутри. Корантен прочитал вывеску на витрине:

КНИЖНАЯ ЛАВКА «ЭЛЬЗЕВИР»

В. ЛЕГРИ — К. МОРИ

Основана в 1835 году

Корантен прождал полчаса, а потом рискнул заглянуть в лавку. Он увидел, как его потенциальный противник поговорил с кем-то в зале магазина и начал подниматься по винтовой лестнице. Видимо, он — один из хозяев «Эльзевира». Легри или Мори? Таких имен в голубой тетради не было, однако этот тип ходил по пятам за прекрасной сиреной из Ландемера. С какой целью?

Корантен устроился в кресле рядом со «Львом» Бартольди, спрятал лицо за газетой и увидел, что книготорговец спешит к телефонной будке.

— Наряженная в переливчатые крылья Кармелла порхала по сцене, как обезумевшая стрекоза…

Тик-ток-тик-ток-цзинь! — отбивали ритм клавиши пишущей машинки.

— Она готовилась танцевать страстное, чувственное фанданго…

— Слишком быстро, я не успеваю! — пожаловалась Айрис и перестала печатать.

Расхаживавший по гостиной Жозеф остановился.

— Что-то не так, дорогая? — встревожился он.

— Наряженная… не то слово, правильней будет сказать украшенная .

— И все?

— Нет. Обезумевшая стрекоза — нехорошо! Я бы предложила стремительная или неудержимая стрекоза .

Жозеф стоял под портретом своей жены в полный рост, который написала Таша.

— Твоя логика как всегда безупречна.

— И еще: как в водевиль, действие которого происходит в Италии эпохи Возрождения, попало фанданго?

— Да какая разница? Мне нравится это слово, все андалузское нынче в моде, отсюда и имя моей героини.

— Пусть твоя Кармелла танцует бранль.[50]

— Согласен на бранль. Она готовилась станцевать бранль… Кто-то звонит! — И Жозеф побежал на первый этаж.

Корантен Журдан наблюдал за человеком, безуспешно сражавшимся с телефоном. С третьего раза его наконец соединили, и теперь он разговаривал, постукивая кончиками пальцев по стеклу кабины. Черт, умей Корантен читать по губам, смог бы понять, насколько опасен этот тип!

Объект слежки повесил трубку, направился к стойке и заплатил. Может, пойти за ним? Но Корантен не решился покинуть свой пост и остался сидеть в кресле.

Айрис тихонько подошла к лестнице, но не разобрала ни одного слова из телефонного разговора Жозефа. Когда он вернулся, она уже снова смирно сидела на стульчике у журнального стола перед пишущей машинкой «Ремингтон». После того как доктор Рейно осмотрел Айрис, Жозеф успокоился, но ему не хотелось оставлять ее одну.

— Виктор требует, чтобы я сейчас же отправился в Бург-ла-Рен, к коллекционеру старинных изданий Громье и Гувенена…

— Значит, тебя не будет весь день. Странно, я думала, мой брат и Таша не любят разлучаться.

— Я тоже не хочу покидать тебя, дорогая, но это особый случай: клиент просто замучил Виктора, — невинным тоном пояснил Жозеф и сам почти поверил в эту спонтанную ложь.

— Тогда поторопись.

— Ужасное невезение — у Зульмы выходной, твой отец куда-то ушел… Может, позвать мою матушку?

— Только не это! Не волнуйся. Я перечитаю начало «Букета дьявола», выпью цикория со сливками и съем кусочек орехового пирога — Эфросинья утром все приготовила, а потом прилягу отдохнуть.

— Ты права, родная, сон пойдет тебе на пользу.

Жозеф поцеловал жену чуть более долгим, чем обычно, поцелуем, и не удержался, чтобы не забраться рукой под черное шелковое кимоно.

— Ты опоздаешь, — прошептала она.

— Да, но…

Она мягко отстранила его, он послал ей воздушный поцелуй и поспешил уйти.

Наконец-то она осталась одна! Айрис встала и с удовольствием потянулась. Как хорошо хоть ненадолго почувствовать себя хозяйкой квартиры. В какую авантюру снова ввязался Виктор? Следует ли ей предупредить Таша? Не угрожает ли опасность Жозефу? А Кэндзи заделался искателем любовных приключений, в его-то возрасте! Впрочем, почему бы и нет? Любовь — сладкий дар! Как и свобода. Пусть одни ищут-рышут, а другие соблазняют. В любом случае, возможность провести день в одиночестве — подарок небес.

Айрис достала из корзинки для рукоделия дорожку, которую собиралась подарить свекрови на день рождения: Эфросинье исполнялось сорок четыре. При мысли о том, что мать Жозефа родилась в год Дракона, Айрис фыркнула: властный характер госпожи Пиньо полностью соответствовал этому знаку. Эфросинья тоже рано стала матерью — она родила Жозефа в семнадцать лет, а Айрис сейчас двадцать. Она решила вышить дракона среди вытканных на холсте хризантем. Ребенок шевельнулся, и Айрис решила ненадолго прерваться.

Она мечтательно взглянула на заправленный в машинку лист бумаги. Писательство напоминало игру: найти нужные слова, включить воображение и сплести из них пестрый ковер повествования. Айрис схватила карандаш и набросала на листке бумаги: «Жила-была на свете стрекоза, и влюбилась она однажды в мотылька… »

Виктор проголодался и озяб. Он зашел в кухмистерскую Дюваля, подкрепился яичницей-глазуньей и жареной картошкой и теперь в ожидании Жозефа лениво наблюдал за посетителями. Мужчина апоплексической наружности с бакенбардами с вожделением взирал на рюмку московской анисовки, которую налила ему официантка в темном шерстяном платье. Наконец появился до крайности возбужденный Жозеф. Он плюхнулся в плетеное кресло и выхватил из кармана иллюстрированное приложение к «Пти журналь».

— Между Сциллой и Харибдой! — громогласно объявил он. — Вот, читайте!

Виктор нетерпеливо протянул руку за газетой.

ЗАГАДОЧНАЯ СМЕРТЬ

Как только что стало известно, г-н барон де Лагурне, член клуба по улучшению лошадиной породы «Пегас», владелец нескольких чистокровок и соучредитель эзотерического общества «Черный единорог», скончался вчера вечером в результате падения с лошади. По заключению врачей, травма черепа могла быть получена в результате удара по затылку тяжелым предметом. Пока неизвестно, были ли действия преступника намеренными. Вдова барона госпожа Клотильда де Лагурне отказалась от вскрытия. Начнет ли полиция следствие по делу, которое рискует оказаться крайне непростым?..

Мужчина с пушистыми бакенбардами закурил кубинскую сигару. Ароматный дым достиг ноздрей Жозефа, и он поспешил защититься носовым платком. Виктор сложил газету.

— Что ж, если его убили, нам следует всерьез задуматься, не связана ли эта смерть с гибелью Лулу. Однако нить, связывающая обе жертвы, весьма эфемерна. Единственное, что подкрепляет наше смелое предположение, это слово «единорог».

— Меня мутит от дыма, — пробормотал Жозеф.

— Вы проголодались, вам нужно поесть.

Жозеф начал изучать меню, а Виктор достал блокнот. «Сладкое или соленое?» — думал один, пока второй обдумывал версии.

Жозеф подозвал официантку.

— Желе из айвы и чашку кофе, пожалуйста.

— Какая умеренность! Думаю, нам стоит нанести еще один визит в особняк де Лагурне, но мы отложим его на завтра, сегодня есть более срочные дела.

И Виктор описал Жозефу утренние события.

— Жившая на улице Винегрие американка маскируется под французскую гражданку Софи Клерсанж.

— Доллар на цепочке ничего не доказывает, — с полным ртом возразил Жозеф. — Держу пари, такую цацку можно достать у любого парижского антиквара-перекупщика. Если мне не изменяет память, Петронилла упомянула о приехавшей из Америки подруге, но не утверждала, что та — гражданка Соединенных Штатов.

— Петронилла?

— Ну да, одна из девиц, которых мы угостили дешевым обедом на улице Абукир!

— Ах да… Вы придираетесь к мелочам, Жозеф. Между прочим, мадам де Лагурне ведет себя подозрительно, вы не можете этого отрицать. Предлагаю следующий план: вы дежурите у «Отель де л’Ариве» и следите за каждой женщиной, которая в одиночестве покинет гостиницу. Возможно, так нам удастся вычислить Софи Клерсанж. Наблюдение, само собой, ведите скрытно.

— Мне не привыкать, патр… Виктор! Я — король сыщиков!

— И хвастунов. Я только сейчас понял, что рассказ Мартена Лорсона об убийстве Лулу дает повод к сомнениям. Он был сбит с толку тем обстоятельством, что убийца вскоре вернулся на место преступления. Но что, если мужчин было двое? Предположим, барон де Лагурне — а это вполне возможно — задушил Лулу, а его сообщник затем устранил самого барона.

— Мы блуждаем в тумане!

— Процитирую нашего дорогого Кэндзи: «Лучший способ выйти к свету — идти на ощупь сквозь мрак».

— Ну а я, как профессор Лиденброк,[51] предпочитаю вооружиться лампой Румкорфа. Чем больше улик, тем яснее я вижу. Как зовут хозяина тележки?

— Брикар, Сильвен Брикар по прозвищу Миллионер.

— Почему так?

— Не знаю. Со слов малышки-горничной я понял, что он в более чем дружеских отношениях с вдовой Герен.

— А вы знаете, где живет Лорсон?

Виктор кивнул и расплатился по счету.

— Будет лучше, если я позвоню вам сегодня вечером в магазин. Надеюсь, Айрис ничего не подозревает, она ведь совершенно не способна держать язык за зубами…

— Не беспокойтесь, она думает только о будущем ребенке, — уверенно ответил Жозеф и с наслаждением вдохнул аромат лошадиного навоза, смешанный с запахом пыли.

Джина Херсон расставляла в вазе цветы из букета, доставленного посыльным. Подбор цветов был явно неслучайным, но она не была уверена, что разгадала код. Кажется, белые розы означают «Я вас достоин» — так, во всяком случае, написано в одном английском журнале. Лист папоротника — «ослепление», красные гвоздики… — «любовь»! А вот и лилии. Придется проверить. Букет был очень красив. Джина прочла приложенную к нему карточку.

«Цветок, на божественном наречии — дочь утра, очарование весны в сердце зимы, источник жизненных соков», — писал Шатобриан. Мне никогда не сравниться талантом с поэтом, но я могу быть приятным собеседником. Не согласитесь ли выпить со мной чашечку чая у Глоппа на Енисейских Полях? Буду ждать Вас у входа.

Преданный Вам

Кэндзи Мори.

Записка вынуждала Джину принять решение: отказываться глупо, она горько об этом пожалеет. Они с Пинхасом официально не разведены, но его отъезд в Нью-Йорк разрушил их союз. Свидание с Кэндзи Мори ни к чему не обязывает и не может считаться изменой супругу, отцу ее дочерей и сердечному другу. Они с Пинхасом редко ссорились, но их мнения по многим вопросам расходились. С годами политика развела их в разные стороны. Оба осуждали еврейские погромы и антисемитизм царского правительства, но Пинхас возводил в абсолют революционные идеи, а Джине всего лишь хотелось найти уголок, где можно жить достойно и в безопасности. Она надеялась, что ей, как и Таша, будет хорошо во Франции, и горевала, что ее младшая дочь Рахиль вышла замуж за врача по имени Милош Табор и поселилась в Кракове.

Возможно, они с Пинхасом и остались бы вместе, но Джина не могла не признать очевидного: в личном плане их супружеская жизнь обернулась катастрофой. Придя к этому выводу, она прямо сказала Пинхасу, что им надо расстаться.

Она осталась в мастерской, где вечно царил веселый беспорядок, Пинхас покинул конуру на Хестер-стрит и снял квартиру на Манхэттене. Дела у него шли настолько хорошо, что он время от времени переводил жене деньги, и она была ему за это благодарна, хотя и не понимала, как можно заработать на эксплуатации кинетоскопов. Виктор, зять Джины, недавно рассказал ей, что знаменитый Томас Эдисон изобрел машину, позволяющую показывать движущиеся картинки. Джина считала эти большие прямоугольные ящики непристойным развлечением, уместным разве что на ярмарке. На кинетоскопе была оборудована щель-приемник для денег и два отверстия с окуляром. Вращая ручку, зритель мог увидеть петушиные бои, боксирующих котов, бойцовских псов, танцы островов Самоа… Но наибольшей популярностью пользовались раздевающиеся потаскухи и подглядывающие за ними шалуны-любовники. К счастью, пленка кончалась до полного «разоблачения». Джина не понимала, как Пинхас мог увлечься подобной порнографией?

Она вернулась в комнату и спрятала в шкатулку последнее письмо с американскими штемпелями. Муж оставался за океаном, и она вольна была отправляться на свидание с мсье Мори.

«Нужно принарядиться».

Джина посмотрелась в зеркало, поправила золотисто-каштановые с проседью волосы.

«Ты похожа на старую ведьму, милая моя! Морщины, складки на шее… Воистину, кто-то опоил этого обольстительного азиата волшебным любовным напитком, как Тристана и Изольду. Ты сошла с ума! В твоем возрасте…»

Она умылась, накрасилась и надела классический туалет: платье из зеленовато-синей муаровой тафты с темно-розовой отделкой, которое вполне сочеталось с ее единственным манто. Рукава обтрепались, и их пришлось замаскировать кружевом. Глядя на тюлевую, украшенную примулами шляпу, Джина вдруг вспомнила, что символизирует лилия, — чистоту. Какая ирония! Она ведь почтенная мать семейства! Он что, смеется над ней? Она снова посмотрелась в зеркало: разоделась в пух и прах и готова бежать на свидание к мужчине, с которым обменялась несколькими ничего не значащими фразами и множеством волнующих взглядов! Джину мучил стыд, но она была не в силах справиться с возбуждением, словно юная девушка, взволнованная комплиментами первого в жизни воздыхателя. Много лет она в одиночку боролась, мечтала и душила свою мечту… Джина решительно повернулась к зеркалу спиной.

Поездка в фиакре оказалась бесконечно долгой. Судя по размеру зданий под номерами 110 и 112 по улице Фландр, поиски Мартена Лорсона будут ничуть не легче разгадки квадратуры круга. Но совесть Виктора была чиста — Таша пригласили к Натансонам, так что ему не пришлось вешать ей лапшу на уши — и теперь он мог полностью отдаться своему любимому занятию — расследованию.

Надпись на мемориальной доске гласила:

ДОМ ЭРАР

ПЕРВАЯ МАНУФАКТУРА

ПО ИЗГОТОВЛЕНИЮ ПИАНИНО И АРФ

Основана в 1780 году в Париже

братьями Эрар[52]

Ситуация осложнялась. Откуда начать? С мастерской, где изготавливают рояли, с механического цеха или оттуда, где собирают пианино? А может, с крытого склада?..

Виктор стоял в воротах огромного двора. Перед ним было несколько пяти- и шестиэтажных построек и сушилки с подогревом, где были сложены доски, багет, рейки и разнообразные емкости, видимо, с жидкостями для обработки дерева. Виктор остановил подростка, тащившего огромный кленовый брус.

— Не подскажете, где мне найти мсье Жакмена?

— В его штанах, где же еще! — воскликнул подмастерье и дал деру.

К Виктору подошел пожилой рабочий.

— Глуп, как пробка, да еще и дерзит, но вы на него не сердитесь, у нас здесь работает не меньше пятисот человек. Я вам помогу: Жакмен работает с роялями. Вы музыкант?

— Именно так. Ищу инструмент — с такими же резвыми клавишами, как… гоночный велосипед.

— Точное сравнение, мсье. Наши модели отличаются качеством, вы не пожалеете о потраченных деньгах.

Виктор ограничился общим осмотром фабрики. Благодарение Небу, здесь не воняло ни мертвечиной, ни сигарами. Он переходил из одного помещения в другое, пробирался мимо верстаков и ящиков, с удовольствием вдыхая запах свежей стружки. Все продолжали заниматься своим делом, никто не обращал на него внимания. Виктор миновал цеха, где делали каркасы, потом мастерскую, где склеивали отдельные части инструментов. Он всюду задавал вопрос о Жакмене, и ему советовали идти дальше. Наконец Виктор спустился на первый этаж, где плакировщики облицовывали каркасы кленом, красным деревом, туей и палисандром, но и тут не нашел Жакмена.

Вспотев и запыхавшись, Виктор шел мимо рабочих, натягивающих струны. Он и не представлял, сколько сложных операций нужно произвести для изготовления слоноподобного инструмента, из которого музыкант-виртуоз извлекает волшебные звуки. Он остановился посмотреть, как команда из семи лакировщиков наводит глянец на дюжину готовых инструментов, и залюбовался кабинетным роялем — шедевром Шарпантье и Беснара. Один из рабочих с удовольствием объяснил Виктору, что над инструментом трудились целых два года — это заказ богатого иностранца, заплатившего за работу кругленькую сумму в тридцать тысяч франков. Виктор присвистнул и сказал, что ищет своего друга Жакмена.

— Он на складе, на другом конце двора. Идите на звуки.

Виктор толкнул дверь, и на него обрушился водопад звуков. Гаммы. Он сразу вспомнил, как ребенком сидел на вертящемся табурете перед ненавистной клавиатурой, и отец, никогда не посещавший концертов, пытался вдолбить ему азы сольфеджио. Всякий раз, нажимая на клавишу, Виктор воображал, что обезглавливает невидимого врага. Он с сочувствием взглянул на девушек, которые опробовали пианино с только что натянутыми струнами. Как же мало эта какофония походила на «Арабеску» Шумана!

Высокий мужчина в халате со всклокоченными волосами и растрепанной бородкой надзирал за «пианистками».

— Господин Жакмен? — проорал Виктор.

Мужчина указал пальцем на себя, потом махнул рукой в сторону отгороженного закутка.

— Из-за этого шума я стал глухим, как тетерев. Чем могу быть полезен?

— Мне поручили встретиться с Мартеном Лорсоном.

Жакмен помрачнел.

— Вы найдете его у входа, он оборудовал себе конуру в одном из ангаров, где мы храним древесину. Смотрите, не проболтайтесь: если узнают, что я его приютил, мне попадет. Я не мог ему не помочь: как-никак, мы вместе учились в колледже. Бедняга совсем обнищал.

Пришлось начать поиски сначала. Виктор переходил из одного пакгауза в другой, пока не услышал, как кто-то фальшиво распевает пьяным голосом:

Друзьям плевать на воду, мы выберем вино…

На перегородке в свете керосиновой лампы колыхалась тень: в ширину она была явно больше, чем в высоту. Виктор обогнул баррикаду из мешков и досок и наконец-то увидел Мартена Лорсона: тот поджаривал над углями сосиску, прижимая к груди литровую бутыль рома, из которой периодически отхлебывал. Сделав очередной глоток, Мартен перешел к припеву:

И пусть главный тупица станет географом![53]

Появление Виктора прервало эту оду алкоголю.

— Кто здесь? Жакмен? — рявкнул Мартен Лорсон.

— Легри, книготорговец. Мы с вами разговаривали на бойнях.

— Книжник-детектив?.. Вы совсем чокнутый, раз притащились сюда средь бела дня! Когда вы наконец отвяжетесь от меня?

— Я купил вам сигарет.

Мартен Лорсон смягчился, снял с огня котелок и поставил его перед собой, прежде чем взять у Виктора пачку.

— Я не отниму у вас много времени, — сказал Виктор. — Мне не дает покоя одна деталь. Вы рассказали, что убийца сбежал и почти сразу вернулся — неизвестно зачем.

Мартен Лорсон громко икнул.

— Вы достаточно трезвы, чтобы отвечать? — уточнил Виктор.

— Будь я пьян, и двух слов не связал бы.

— Тогда скажите, но сначала подумайте: это мог быть другой человек?

Мартен Лорсон потирал ладони, держа их над жаровней.

— Странно, что вы заявились с этим вопросом именно сегодня. Я чуть не рехнулся, пока перебирал в уме подробности. И теперь уверен: молодчиков было двое!

— Спиртное не повлияло на ваше мнение?

— Нет, вовсе нет. Дело в их шляпах! Они были разные. Тот, что задушил девушку, был в фетровой шляпе, а второй — в картузе.

— Убийца мог сменить головной убор.

— Но зачем? Он не знал о моем присутствии, иначе вряд ли рискнул бы вернуться.

— В подобных обстоятельствах люди часто теряют голову.

— А вы, как я погляжу, знаток… — хмыкнул Мартен Лорсон. — Коли вы заявились в эту нору, значит, мои слова чего-то стоят, пусть я сто раз пьянчужка. Доверьтесь моему чутью. Пожмем друг другу руки и разойдемся. Я не хочу, чтобы вы навлекли на мою голову неприятности, мне их и без того хватает.

Виктор удалился, очень довольный тем, что Лорсон подтвердил его догадку.

Джина вышла из омнибуса. Кто-то толкнул ее, она извинилась. Город наступал на нее со всех сторон. По Елисейским Полям от Триумфальной арки катил океан экипажей. Шумное зрелище напоминало возвращение победителей после битвы.

У Джины закружилась голова, все поплыло перед глазами, и она прислонилась к дереву. Она не могла заставить себя влиться в толпу, лучше вернуться домой, где ей ничто не угрожает. Джина увидела свое отражение в витрине ювелирного магазина и показалась себе уродиной. По тротуару мимо нее шли элегантные, ухоженные женщины в сопровождении молодых и не очень мужчин, но все с пресыщенным выражением лиц. Ей показалось, что она читает их мысли: «Никто тебя не знает. Никто не знает, кто ты, никому не ведомы твои желания и твое одиночество. Тебе здесь нет места». Она вдруг устыдилась своего наряда и того, что дожила до зрелых лет, но так и не набралась опыта.

Кондитерская «Глопп» напоминала сказочный дворец. Джина запаниковала. Она никогда не осмелится переступить порог подобного заведения!

«Не стану бояться, — подумала она и сделала глубокий вдох. — Будь что будет».

Она стояла, пытаясь совладать с чувствами, и чувствовала себя какой-то мидинеткой.[54] И все же как хорошо, что есть такой человек, как Кэндзи Мори, и как приятно думать — пусть это всего лишь иллюзия! — что она ему нравится.

— Вы заблудились? Мне очень жаль. Здесь слишком людно — победители и проигравшие возвращаются со скачек в Лоншане. — Кэндзи стоял перед ней и улыбался — так мило, так искренне. Он ее не обманывает. От него исходит умиротворяющее благоразумие, он ничем не выдает своих чувств. — Я очень рад вас видеть, дорогая, — сказал он. — Позвольте предложить вам руку.

Жозеф мерз у входа в «Отель де Бельфор». Он прохаживался по тротуару и то и дело поглядывал на часы, изображая нетерпеливого поклонника. Надо было «заправиться» поплотнее у Дюваля, есть ему хотелось ужасно, а уж за сортир он бы сейчас душу продал. Его убьет голод или холод, но прежде он опозорится, намочив штаны. Нет, он все выдержит. Уже дважды к стойке подходил, прихрамывая, какой-то человек и о чем-то разговаривал с портье. На третий раз он написал записку кому-то из постояльцев — судя по тому, что портье позвонил и вызвал грума. Хромой торопливо покинул холл. Жозеф принялся насвистывать, делая вид, что рассматривает витрину мебельного магазина. Хромой отошел на несколько метров и притворился, что его ужасно заинтересовала витрина другого, писчебумажного магазина. На вид ему было немного за сорок. Приятное лицо, разве что чуточку жесткое, густая шевелюра, бакенбарды… «Красивый мужчина», — машинально отметил Жозеф.

Он небрежной походкой вернулся обратно и задержался у входа: посреди холла с растерянным видом стояла очаровательная смуглая брюнетка. Она развернула записку, прочла, резко вскинула голову и побледнела, словно увидев призрак.

Заинтригованный Жозеф решил продолжить слежку. Неужели это и есть Софи Клерсанж?

Софи подошла к стоявшему у лифта груму.

— Кто оставил эту записку? — спросила она.

— Один господин.

— Как он выглядел?

— Не знаю, мадам, записку вручили мсье Делору, а он уже ушел.

— Где я могу его увидеть?

— Мсье Делора? О, мадам, он живет далеко, в Аржантейе.

У Софи подкосились ноги.

«Как они меня нашли?»

Она перечитала записку:

Вы в опасности, остерегайтесь, за вами следят. На вашем месте я бы убрался подальше от этой гостиницы. Не медлите, прошу вас. И главное, прервите на некоторое время все сношения с внешним миром.

Друг

Кто может быть автором предупреждения? Эрманс? Нет, она бы подписалась… Друг… Что еще за друг? Вон тот толстяк, который пьет джин с тоником? Или худой, как скелет, хлыщ, что болтает всякий вздор хихикающей индюшке?

Софи поднялась на лифте на четвертый этаж и заперлась у себя в номере. После убийства Лулу ее жизнь превратилась в кошмар. Кто же все-таки автор записки? Софи сменила адрес, успокоилась, а теперь все началось снова.

Кто-то хотел убить ее, но ошибся в выборе жертвы. Который из троих?

Жозеф заметил, что хромой вернулся в гостиницу и теперь стоял у лифта. Дверь открылась, появилась давешняя молодая женщина в теплой накидке. Коридорный нес за ней чемоданы. Незнакомка подошла к стойке, оплатила счет. Мальчик погрузил ее вещи в подъехавший к тротуару фиакр и крикнул кучеру:

— «Отель де л’Ариве»!

Дама села в экипаж.

Хромой перегнулся через стойку и выложил перед портье несколько монет. Тот что-то сказал, хромой кивнул, огляделся и направился к вращающейся двери.

Жозеф выждал пять минут, выхватил из кармашка часы и ринулся к стойке.

— Это уже слишком! Все женщины одинаковы, все не в ладу со временем! Соблаговолите сообщить мадемуазель Клерсанж, что клерк мэтра Пиньо желает немедленно ее видеть.

— Не могу, — невозмутимо сообщил портье.

— Это почему?

— А потому, что она съехала, муж, видите ли, тоже пожелал ее видеть. Стоило брать номер на один день!

— Муж? И куда же она отправилась?

— К нашим конкурентам.

На счастье Жозефа, на улице Страсбур имелся общественный туалет. Он облегчился и вернулся на свой пост к гостинице. Присутствие в холле хромого ничуть его не удивило. Неужели это и есть супруг Софи? Нет, не может быть — с чего бы ему тогда прятаться? Кроме того, его записка вынудила Софи срочно съехать из отеля, хотя, судя по ее растерянному виду, она явно не знала того, кто ей писал. Неужели хромой предупредил ее о том, что за ней по пятам ходит молодой блондин? В таком случае, сейчас все разъяснится: Жозеф увидел, что хромой идет прямо на него, и приготовился отразить нападение, но тот, даже не взглянул на Жозефа, направился к бульвару Страсбур.

Жозеф согрелся, но голод мучил его все сильнее. Он брел за хромым мимо ярко освещенных окон ресторанов и кипел от злости. Кто этот человек? Несчастный влюбленный? Сыщик? Бандит? Убийца Лулу?

Они свернули на улицу Винегрие. На бульвар Мажента опустились сумерки. Жозеф увидел кондитерскую и с волнением прочел название:

У СИНЕГО КИТАЙЦА

ВДОВА ГЕРЕН

Он замедлил шаг. Хромой вошел в обшарпанный дом напротив бистро. Слежка становилась все более утомительной, но Жозефу повезло: хромой пробыл внутри недолго, сменил редингот на коррик[55] и направился в сторону бульвара Мажента. Боже, неужто он собрался вернуться в отель? Только не это…

— Говорю же вам, хромой рванул к «Отель де л’Ариве» на такой скорости, словно от этого зависела его жизнь, подкупил портье и уселся на стул, как прилип. Готов побиться об заклад, он там и заночует! Я выдохся, у меня больше нет сил! — через некоторое время по телефону сообщил Виктору Жозеф.

— Сочувствую, но мы не должны его упустить. Завтра отправляйтесь туда как можно раньше, с Кэндзи я все улажу. Он дома?

— Еще не вернулся. А что я скажу вашей сестре?

— Что-нибудь придумайте.

— Полагаете, ее легко обмануть?

— Ну, она хотя бы делает вид, что обманывается. Так да или нет?

— Да.

Жозеф осторожно положил трубку и едва не подпрыгнул, когда у него за спиной раздался голос Айрис:

— Ну что, старинные фолианты стоили поездки в Бург-ла-Рен?

Виктор задумчиво смотрел на телефон и гладил вспрыгнувшую ему на колени Кошку. Ему не давало покоя слово «хромой». Он прогнал Кошку, и она принялась оскорбленно вылизывать пушистую грудку. Виктор достал из кармана блокнот. Ага, вот оно: Альфред Гамаш упоминал про высокого хромого мужчину мрачной наружности. Тот ли это человек, которого видел Жозеф?

— Мы у цели, — объявил он Кошке, и та, решив, что ее сейчас накормят, помчалась на кухню.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Понедельник 19 февраля

Жозеф размышлял, стараясь как можно медленнее жевать круассан. Кто придумал пословицу: «Кто спит — ест»? Он отлично выспался, а потом позавтракал вместе с Айрис, но не сказать, чтобы досыта наелся. Может, причина в холодной погоде? Хорошенькая же идея пришла в голову Виктору — послать его на улицу Страсбур топтать тротуар под пронизывающим северным ветром! Интересно, купился ли Кэндзи на историю о выставке книг по искусству в Друо? Что до Айрис, то она пожаловалась на мигрень и снова легла.

Устав наблюдать за дверями «Отель де л’Ариве», куда входили только поставщики, Жозеф перебирал в уме народные поговорки. Большинство из них казались ему идиотскими. Взять хоть эту: «Кого люблю, того и бью». Вряд ли его тесть и шурин оценили бы порку розгами — пусть даже из лучших побуждений, в воспитательных целях.

Он передернул плечами от холода, завидуя своей нежнейшей «половине», которая сейчас нежится под одеялами. Но ведь она в положении, а подобный опыт ему ни к чему. Жозеф представил себя беременным и посмеялся нелепости этого видения. Минутой позже он задумался о посетителях заведения, наслаждающихся вкуснейшей едой в жарко натопленном зале. Интересно, хромой тоже там? Накануне вечером он долго торчал в холле и, судя по всему, собирался задержаться до утра.

Пока Жозеф предавался этим размышлениям, к тротуару подкатил тележку с нарисованным на ней трехцветным флагом немолодой мужчина. Он выглядел довольно экстравагантно: помятый цилиндр, изношенный черный редингот, широкий синий пояс и красные сабо. Тяжелые веки и выдающиеся вперед челюсти делали его похожим на бульдога. Он постоял перед входом, разминая натертые лямками тележки плечи и лопатки, и вошел внутрь. Жозеф проскользнул следом и услышал раскатистый голос незнакомца:

— Тьфу, пропасть! Скажите, что пришел Брикар, Сильвен Брикар, дядюшка Брикар! Я попусту потратил время, притащил ее сундук в «Де Бельфор», а там сказали — вези в «Де л’Ариве». Ладно, так тому и быть, но теперь всё, точка, конечная остановка, слезай — приехали! Я же не чемодан Гуффе[56] притаранил, а бабьи тряпки! Разбирайтесь сами!

Он вышел на улицу и принялся снимать ремни с сундука с медными окантовками, стоявшего на тележке, на которой было написано оранжевыми буквами:

ТОЛЬКО СВЕЖИЕ ОСТАТКИ

— Вам помочь? — предложил Жозеф.

— Не откажусь, — буркнул Брикар. — Хозяин этой ночлежки глуп, как пробка! Я уже голос сорвал, но никак не могу объяснить этому дураку, что Софи Клерсанж ждет меня. Он твердит, что она никого не принимает. Деревенщина неотесанная!

Под высокомерно-неодобрительным взглядом швейцара в адмиральской униформе они изловчились занести сундук внутрь и поставили перед стойкой портье.

— Вот вам вещи дамочки, делайте с ними, что хотите, а я умываю руки, — заявил Сильвен Брикар.

— Я тоже хотел встретиться с Софи Клерсанж, она заказала мне книгу… Но эта женщина неуловима, — сообщил ему Жозеф, когда они вернулись к тележке.

— Она и впрямь изменилась с тех пор, как вышла замуж за американского богатея и уехала из Калифорнии.

— Она замужем? И как же фамилия ее мужа?

— Мэт-как-то-там, слышится, не как пишется, язык сломаешь! Вообще-то, могла бы отблагодарить меня и получше.

— Вы с ней родственники?

Сильвен Брикар досадливо сплюнул.

— Родственники? Да я качал Софи на коленях, и она сосала мой палец. Я много лет заменял ей отца, родной-то папаша был в отсутствии, а я хотел угодить моей тогдашней цыпочке. Потом мы с малышкой потеряли друг друга из виду, но когда у нее случились неприятности, я тут же пришел на помощь. Извините, мне пора, надо забрать товар от церкви Святого Иоанна Крестителя. На тамошнего сторожа надежды мало, он недотепа, того и гляди, раздаст хлеб беднякам из своего прихода! Нужно успеть отвезти товар на склад на Эншевальской дороге.

— Простите мое любопытство, но как вам удается сохранять остатки хлеба свежими?

— Это только так говорится. Остатки уступают мне булочники или их подмастерья. Я получаю бриоши, хлебцы из теста на молоке с маслом, ячменные булочки, хлебцы из крупчатки, и все — твердое, как булыжник, такое не продашь, разве что в качестве оружия. Но я кое-что придумал: сажаю их в печь, потом складываю в корзины, гружу корзины в повозку и прикрываю шерстяным одеялом, чтобы не остыли, а потом продаю клиентам… как свежий хлеб! Ну, прощайте. — Он кряхтя взялся за ручки тележки.

— Еще минуту! — взмолился Жозеф. — Вы говорили о неприятностях, которые были у… Софи… да, у Софи Клерсанж. Она не поладила с полицией?

— Это давняя история, в процессе были замешаны светские дамы и не очень, и губки, и свечи, и рожь со спорыньей и все такое прочее. Всё, я снимаюсь с якоря, нужно успеть к окончанию уроков…

Уже отойдя прочь, Брикар обернулся и крикнул:

— Сегодня меня ждет лучшая выручка за всю зиму!

— Замужем! Мэт-как-то-там еще. Рожь со спорыньей, — бормотал себе под нос Жозеф, — дрожжи и пшеничная мука… Этот плут, похоже, повредил себе мозги. И это он — миллионер? Тогда я — король Пруссии!

Мелкий град барабанил по мостовой круглой площади Ла Виллетт. Альфред Гамаш пытался очистить окоченевшими пальцами теплые каштаны, купленные у араба в лавочке рядом с пожарным насосом. Рекламный проспект зазывал на новое ревю в «Фоли-Бельвилль» с забавным названием «Вот ползет фуникулер».[57] Гамаш обещал Полине, что придет поаплодировать ее выкрутасам в трико телесного цвета. Он положил в рот золотистый шарик и принялся с наслаждением жевать его, вспоминая юные годы: зимой, по воскресеньям, его мать — она была маникюршей — всегда покупала ему кулек жареных каштанов. Он пытался ее угощать, но она отказывалась, уверяя, что совершенно сыта, хотя была худа как щепка.

Рядом кто-то кашлянул, прервав его размышления.

— Добрый день, вы меня помните? Моя жена — художница, она работает для…

— «Пасс-парту», помню, как же. Я его прочитал: ничегошеньки там не написали! Сдается мне, вы все наврали, — с полным ртом процедил Гамаш.

— Ошибаетесь. Я все время думаю о том хромом, которого вы описали в нашу прошлую встречу.

— Я что-то говорил про хромого? Ну надо же… Я тут прочел в одной газетенке занятную вещь: если столбик термометра опускается ниже нуля, у людей случаются галлюцинации — в точности как в тропиках. Вы бы сходили к доктору.

Гамаш продолжил жевать каштаны, а Виктор аккуратно сложил вчетверо банкноту и сунул в щель в облупившейся стене ротонды. Альфред Гамаш и глазом не повел.

— Кто вы?

— Помощник высокого сыщика в доломане, который все время сосет леденцы.

— Легавый, черт бы вас подрал!

— Вы рассказали инспектору Лекашеру про хромого?

— Допустим, хромой и вправду существует: но мне было бы затруднительно сообщить о нем вашему шефу.

Виктор закурил и выпустил дым в лицо Гамашу.

— Почему?

— Слыхали о таком: сначала — причина, затем — следствие. Пример: предположим, вы стали жертвой призраков, притворившихся людьми. Как их опишешь, если не видел? Может, я грезил наяву, а может, и был какой-то тип, он вроде как припадал на одну ногу, — и спроси кто, не заметил ли я чего в ночь преступления, я, может, и ответил бы: «Милейший, я свечку не держал…» Так оно все и случилось после беседы с вашим инспектором.

— А как оно выглядело, это ваше наваждение?

— Брюнет с бакенбардами, без усов и без бороды.

— Одежда?

— Я смылся. Решил поостеречься. Сказал себе: «А если этот легавый или, того хуже, журналист пудрит тебе мозги?». Так что рассматривать его я не стал. Глядите-ка, что растет на стенах, — хмыкнул Гамаш и сунул в карман купюру.

— Я ничего не заметил. Вы бы поостереглись, вдруг это оптический обман…

— Это вряд ли. Хотите каштанчик?

…По залу пронесся ледяной сквозняк, Кэндзи чихнул, поймал едва не слетевшие на пол бумаги и рявкнул:

— Закройте дверь!

Хельга Беккер со своим неразлучным велосипедом столкнулась с выходившими покупательницами, и они так и стояли бы в дверях, если бы не Эфросинья. Она твердой рукой отодвинула в сторону даму в галифе с железным конем, а библиофилок вытолкала на улицу.

— Как жаль, мадам Пиньо, что в жандармы берут только мужчин, — буркнул Кэндзи, — из вас вышел бы отличный страж порядка.

— Зато повариха из меня вышла не хуже! Это к сведению тех, кто что-то имеет против мерланов с томленой в сале чечевицей!

Кэндзи снова чихнул и высморкался. Из льняного платка выпали крошки пирожного, он подцепил одну указательным пальцем и лизнул.

— Тарталетка с малиной.

Какой милый вышел вечер у «Глоппа»! Кэндзи был в восторге от Джины. Обычное чаепитие превратилось в захватывающее, просто головокружительное приключение. На нежном лице его спутницы было одновременно и смущение и влечение, которое она тщетно пыталась скрыть. Их пальцы соприкоснулись, когда он разливал чай, она покраснела и отвела взгляд. Покоренный Джиной, Кэндзи прислушался к себе. После смерти Дафнэ он всегда общался с женщинами в покровительственно-непринужденной манере, но теперь все изменилось. Он отвез Джину домой, на улицу Дюн, поцеловал ей на прощанье руку и понял, что пленен. Душа его оживала, но он надеялся скрыть свои чувства от Джины.

— Я, как Исав, охотно продала бы право первородства за тарелку чечевичной похлебки, мадам Пиньо, — хихикнула Хельга Беккер.

— Я думала, у вас нет ни братьев, ни сестер.

— Я выразилась фигурально. Сегодня утром я ощущаю такую легкость! Мой соотечественник доктор Отто Лилиенталь[58] сделал новую попытку и одержал победу! В октябре прошлого года ему удалось подняться в воздух и спуститься вдоль склона одного из холмов Риноу. Теперь он прыгнул с платформы в Штиглице — это недалеко от Берлина — и приземлился в двухстах пятидесяти метрах!

— Этот ваш Отто вообразил себя птицей?

— Именно так! Он десять лет изучал пернатых, в том числе аистов, и твердо уверен, что мы научимся летать, как они. Аисты — птицы крупные и тяжелые, но это не мешает им лететь, планируя. Все дело в том, что крылья у них вогнутые. Когда они полностью развернуты, ветер толкает их вверх, а хвост служит рулем!

Хельга Беккер раскинула руки, рискуя смахнуть на пол книги, и Эфросинья преградила ей дорогу.

— Значит, если привязать к слону двух жирных гусей и выпустить их, задав направление на юг, они перелетят через Пиренеи? Чушь собачья!

— Да как вы можете высмеивать технический прогресс! Unverstӓndig! [59]

Кэндзи не смог не вмешаться.

— Я сторонник прогресса, но согласен с госпожой Пиньо. Того, что мы уже имеем в области воздухоплавания, более чем достаточно: монгольфьеры, воздушные шары, дирижабли…

Ноздри Хельги Беккер раздулись, она встала на цыпочки и устремила гневный взгляд на верхнюю ступеньку лестницы.

— А я утверждаю: сегодня — ведущее колесо, а завтра — полет!

— Что случилось? — воскликнул Жозеф, который, разрумянившись от холода и спешки, в этот момент вошел в лавку.

— О чем вы? У нас разве что-то украли? — Кэндзи недоуменно поднял брови.

— О нет, видите ли…

Эфросинья бросилась сыну на помощь:

— Вообрази, цыпленочек, что предсказывает госпожа Беккер: нам приделают крылья и заставят махать ими до тех пор, пока мы не оторвемся от грешной земли!

— Раз так, я ухожу, — объявила Хельга Беккер и, повернувшись, столкнулась с Виктором и его велосипедом.

Удар металла о металл, натянутые улыбки, извинения и наконец — блаженное затишье.

— Тевтонка ретировалась, а меня ждет плита, — буркнула Эфросинья и скрылась на кухне.

Жозеф нашел Виктора в задней комнате, где тот полировал замшевой тряпочкой руль своего велосипеда.

— Нужно было взять фиакр, мостовая превратилась настоящий в каток. Но дело того стоило: Гамаш подтвердил, что видел хромого на месте преступления. Ну, а что у вас, почему так рано вернулись?

— Задание выполнено, шеф. А вернулся я потому, что Софи Клерсанж доставили ее вещи, следовательно, она твердо решила остаться в «Отель де л’Ариве». Насчет хромого — никаких следов. Но не беспокойтесь, у меня есть его адрес. А еще я…

— Притормозите, Жозеф! Я вами горжусь, отличная работа, вы — первоклассная ищейка.

Жозеф скромно перевел взгляд на застекленный шкаф с колчанами и духовыми ружьями, но его лицо сияло гордостью.

— Теперь нам нужно сходить на улицу Варенн и выразить соболезнования мадам де Лагурне, а еще я хочу попытаться выяснить личность мордатого, — пробормотал себе под нос Виктор.

— Не забудьте, что у этого чудака был ключ с единорогом и он хотел получить доступ к коллекции барона, чтобы проверить, не залили ли ее кровью, как его собственных кукол. Надо же — куклы, и это в его-то возрасте! Хотите, я все запишу?

— Это ни к чему, Жозеф, я все запомнил. — Виктор постучал пальцем по виску.

— Когда мы отправляемся?

— Я пообедаю с Таша — постараюсь управиться побыстрее — и побегу.

— Где встречаемся?

— Я пойду один и потом позвоню вам.

Жозеф застыл, словно не понял смысла сказанного, глаза у него округлились, дыхание перехватило от возмущения.

— Чем я провинился? — прошептал он, морща лоб.

— О, ничем, — язвительно-приторным тоном ответил Виктор. — Всего лишь оставили свой пост, хотя должны были следовать за Софи Клерсанж по пятам, и выставили меня дураком перед мсье Мори, которому я сказал, что послал вас на выставку в Друо и вы пробудете там целый день. Знаете, Жозеф, вы меня огорчаете. Засим позвольте откланяться.

Виктор толкнул дверь, ведущую в лавку, поскользнулся на паркете, с трудом удержался на ногах и вошел внутрь.

Жозеф был вне себя.

— Он вконец обнаглел! Что ж, тем хуже для него: не узнает, что наболтал мне Брикар. Ничего не узнает, ни единого словца, я все приберегу для себя! Рожь со спорыньей, губка, свеча, процесс и все-все-все! Катитесь к черту, дядюшка Легри!

— Заткнись! — взревела Эфросинья.

Виктор мял в руках шляпу, уставясь на носки своих ботинок: он был смущен ничуть не меньше, чем при встрече с Моминеттой. Служанка с усыпанным бородавками лицом провела его в гостиную, задрапированную темными, поглощающими свет гардинами. На стоящих полукругом козетках полулежали дамы, на их бледных, с темными кругами под глазами, отрешенных лицах лежала печать вселенской усталости. В трепещущем пламени свечей Виктор разглядел туалетные столики между диванами: среди флаконов с духами и пудрениц валялись золотые и серебряные шприцы в кожаных, инкрустированных драгоценными камнями чехлах.

Одна из дам протяжно вздохнула и тут же расхохоталась как безумная.

— Клотильда, к вам прекрасный незнакомец. Не знала, что вы снова интересуетесь сильным полом!

Она села, нисколько не смущаясь, задрала юбки, спустила черный чулок и сделала себе укол в бедро. Мадам де Лагурне медленно встала, поправила вдовий чепец и разгладила гренадиновое платье и мантилью. Баронесса была одного роста с Виктором. На ее бледном как мел лице выделялись глаза с расширенными зрачками, выдававшими пагубное пристрастие.

— Дорогая мадам, я глубоко опечален вашей утратой. Какая несправедливость! Прошу вас…

— Это плеоназм, мсье: смерть — всегда несправедливость, — ровным тоном ответила она, и Виктор понял, что действие морфина уже проходит. — Вы меня удивили: оказывается, у Эдмона, несмотря на все его выходки, еще оставались друзья. Вы ведь его друг, я не ошиблась?

— Конечно, мадам, я доставал для него книги по алхимии, мы познакомились…

Она подняла руку, не дав ему договорить.

— Не трудитесь, мсье, меня совершенно не интересуют дела покойного мужа. Если хотите с ним проститься, Оливия проводит вас на второй этаж.

Она позвонила в колокольчик. Шаркая стоптанными туфлями по паркету, появилась горничная. Очнувшиеся от дурмана гостьи баронессы встретили ее веселыми смешками.

Они миновали длинный коридор и оказались в знакомой Виктору по описанию Жозефа прихожей. Оливия застыла на месте и подняла взгляд на Виктора. Черная траурная лента, приколотая к воротничку, придавала ей еще более суровый, неприветливый вид.

— Мадам слишком увлекается этим снадобьем. Уверяет, что оно помогает от нервов, но если будет продолжать, скоро превратится в развалину. Она то спит часами, то бродит всю ночь по дому, ничего не ест и все забывает!

— Мне показалось, что смерть супруга ее совсем не расстроила.

— Да плевать она на него хотела. В этом доме только я одна о нем и заботилась. Но не решилась позвать священника, чтобы он соборовал барона и отпустил ему грехи. Благодарение Господу, наш добрый кюре в последний момент прислал своего кузена, и он помолился, так что хозяин, может, и попадет в рай, несмотря на все свои прегрешения. На мадам и ее болвана-сына нечего рассчитывать… Нечестивцы! Они его бросили. Заниматься музыкой в день траура! У этого юноши нет сердца.

Где-то в дальних комнатах горе-пианист терзал полонез Шопена.

— Барон оставил большое наследство?

— Сущие пустяки! Состояние растрачено, а долгов — вовек не расплатиться. Дом заложен и перезаложен. Хорошо еще, что семья хозяина — они живут в Орлеане — согласилась приютить мадам с сынком. А вот я уже в таком возрасте, что на мои рекомендации никто и не взглянет… — Служанка замолчала, не договорив, но намек был вполне прозрачен, и Виктор сказал:

— Я всего лишь скромный книготорговец, но попробую…

— О, мсье, благодарю вас, благодарю! — воскликнула Оливия и провела его в помещение, где лежал покойник.

Виктору стало не по себе: атмосфера в комнате с закрытыми ставнями была мрачная. Усопший лежал на кровати в костюме для верховой езды и казался огромным. Его руки были сложены на крупном распятии из слоновой кости. Горящие свечи отбрасывали на стены причудливые тени.

— Это правда, что ему проломили череп? — спросил Виктор у Оливии, которой явно не терпелось поскорее уйти.

— Врачи в конце концов согласились с тем, что с самого начала говорила сиделка: кто-то столкнул несчастного с Приама. Целились не в лицо, а в затылок. И ведь даже бумажник не взяли!

И Оливия удалилась, бормоча что-то о предателях и трусости.

Оставшись наедине с Эдмоном де Лагурне, Виктор зажег керосиновую лампу. Труп приобрел нормальные пропорции, а костюм стал выглядеть почти гротескно: шелковая шляпа, куртка, брюки со штрипками. Сапоги и стек лежали на коврике. Неужели и лошадь тихонько пофыркивает в коридоре?

Виктор обескуражено обвел взглядом комнату, загроможденную мебелью в стиле Людовика XVI. Где искать ключи? Он начал с секретера, из которого на пол вывалилась гора писем и счетов, потом присел на корточки перед книжным шкафом, почувствовал судорогу в правой икре и подумал: «Неужели старею?». Не без труда распрямившись, он стоял, сдвинул шляпу на затылок, и задумчиво чесал висок. Тут и за три дня не управиться.

Он попытался сосредоточиться.

«Загляни в глубины памяти», — всегда советовал Кэндзи. Ладно, заглянем. Куда его отец обычно прятал ключ от кладовой, чтобы сын не воровал сахар и яблоки? Виктор нахмурился, и перед его мысленным взором возникла большая ваза в узорах-завитушках, стоявшая на углу каминной полки в столовой. Батюшка явно недооценивал его сметливость. Виктор почти сразу вычислил тайник, но не воспользовался находкой: слишком силен был страх перед наказанием.

В комнате было три китайских вазы: ключ оказался во второй. На крученом кольце висел крошечный золоченый единорог. Виктор преисполнился почти детской радости, но тут же задался вопросом: ключ у него есть, но к какому замку он подходит?

Мебель обступала его враждебной стеной. Неужели придется-таки обшарить все углы и закоулки? Виктор уныло кружил по последнему обиталищу покойного барона. Какая бы участь ни ожидала того, кто носил в этом мире имя де Лагурне, пережитые им муки, пристрастие к эфиру, оккультизму и деньгам и даже побудительные мотивы преступления, положившего предел его дням, вместе с последним вздохом стали достоянием потустороннего мира. А что, если насмешливый призрак наблюдает сейчас за Виктором, который, как белка в колесе, мечется по комнате?

На переднем плане гобелена Жуи[60] были изображены пастушки с бледно-голубыми овечками, из уходящей к горизонту рощи выезжали на опушку влюбленные мушкетеры. У Виктора закружилась голова, и он замер. Что-то тут было не так. Он вгляделся в стену напротив окна и наконец понял, что именно привлекло его внимание: одна из овечек отражала свет. Он подошел, не сводя глаз с блестящего предмета. Замочная скважина! Он поднял лампу, кончиками пальцев обвел прямоугольник размером метр пятьдесят на семьдесят сантиметров, простучал его и понял, что с другой стороны — пустое пространство.

Виктор повернул ключ, увидел перед собой коридор, взял свечу и головой вперед шагнул в темный проход. Метра через два он наткнулся на перегородку. Огонек свечи вздрогнул и погас. Виктор решил вернуться, но понял, что попал в ловушку. Чтобы снять напряжение, он соскользнул на пол и тут же почувствовал тошноту.

Ему тогда было семь лет. Отец стоял над ним — огромный и грозный. Приговор был вынесен и обжалованию не подлежал. За какое преступление его могли посадить в подвал? Подвал, темнота, одиночество. Он этого не вынесет, он умрет.

Виктор сидел, упираясь подбородком в колени, и судорожно шарил по карманам в поисках зажигалки. Фитиль свечи загорелся, закоптил, и пламя метнулось из стороны в сторону. Легкое дуновение воздуха коснулось лба Виктора.

— Боже, сделай так, чтобы…

Воздух проникал через щель в деревянных панелях. Виктор приложил руку к стене и услышал щелчок. Панель отъехала в сторону.

Пригнувшись, Виктор пересек тамбур и оказался в кабинете, заваленном грудой разнородных предметов. Свет проникал в это помещение через слуховое окно. Первым, что бросилось в глаза незваному гостю, были книги и бесчисленные единороги из бронзы, мрамора, аметиста, хризопраза и глины. Постепенно глаза Виктора привыкли к тусклому свету, и он заметил, что некоторые статуэтки разбиты. Его затошнило от какого-то странного запаха. Уж не попал ли он, часом, в брюхо переваривающего обед единорога? Тут он заметил коричневатые пятна: они были повсюду — как проказа, как оспины на лице. Виктор пригляделся и понял, что это запекшаяся кровь. Горло у него перехватило спазмом. Брызги были повсюду — на полу, на ковре, на стенах… Виктор посветил свечой на переплеты книг: «Основы алхимии» Бертело, трактаты Николя Фламеля, Альберт Великий, Элифас Леви, Роджер Бэкон, Бэзил Валентайн, Парацельс, Гельвеций — все в омерзительных бурых пятнах.

— Какая жалость, это оригиналы, и они погибли, — пробормотал Виктор.

Пламя свечи отразилось от поверхности овального зеркала в раме, украшенной листьями аканта, и на миг ослепило Виктора. Он моргнул и прочел написанные печатными буквами слова:

В память о брюмере и ночи мертвых

Луиза

Он случайно задел столик, и единороги посыпались на пол. Виктор поймал несколько медальонов: все они были точной копией талисмана Мартена Лорсона. Зловещая тайна, которую они с Жозефом никак не могли разгадать, начинала проясняться: медальон из Ла Виллетт — явно из коллекции убитого Эдмона де Лагурне, а вот Луиза… Нет, она не могла оставить это непонятное послание. Так кто же написал слова на зеркале? Загадочная мстительница Софи Клерсанж? Эрманс Герен? Хромой? Миллионер? Человек с квадратным лицом? Виктор взглянул на ключ от кабинета, словно опасался, что и на нем окажется пятно крови, как в сказке о Синей Бороде, потом сунул его в карман и попытался открыть слуховое окошко, чтобы глотнуть свежего воздуха. Шпингалет заело, он отступил назад, наткнулся спиной на дверь, через которую вошел, и она захлопнулась, прежде чем он успел ее придержать. Виктор собрался с духом и начал методично обыскивать комнату в поисках скрытого механизма. Задев ногой кочергу, он нагнулся и увидел под одной из полок деревянные стружки. Там оказалась вторая дверь, замаскированная фальшь-переплетом. Он надавил ладонью, и она сразу поддалась.

Виктор оказался у винтовой лестницы в коридоре, провонявшем цветной капустой. При мысли о еде его снова затошнило. В полубессознательном состоянии он спустился по ступеням и вышел к кухне, где возилась служанка. Девушка схватилась за сердце.

— Как вы меня напугали…

— Предупредите вашу госпожу, что я ухожу.

Баронесса де Лагурне не захотела беседовать с гостем в присутствии подруг и увлекла его на лестничную площадку. Она припудрила лицо и выглядела почти нормально: только вялые интонации выдавали ее нездоровое пристрастие к наркотику.

— В то утро у вашего мужа было много посетителей?

— Три или четыре человека, — уклончиво ответила она.

— Я прочел в газетах, что вы отказались от вскрытия. И правильно сделали.

— Я также не желаю, чтобы полиция обыскивала дом.

— Вот это я нашел рядом с кроватью, — сказал Виктор, протягивая ей ключ. — Пожалуй, будет разумно закрыть доступ в комнату.

— Тайный кабинет… Спасибо, — прошептала она.

— Я бы хотел прийти на похороны.

— Погребение состоится завтра, в десять утра, на кладбище Монпарнас, в семейном склепе. Соберутся все верные соратники мужа, будут плакать, произносить высокопарные речи, хотя ни один не питал к нему искренне дружеских чувств. Все они безумцы, и худший из всех — Гаэтан.

— Я приду с Софи… Софи Клерсанж.

— Софи? Одна из ваших побед? Или ее сердце покорил Эдмон?

Виктору показалось, что баронесса искренне удивлена, и он откланялся, но прежде все же счел нужным уточнить:

— Это молодая дама, она интересуется «Черным единорогом».

— Буду рада снова вас увидеть, мсье. Вы не похожи на… других.

Виктор направился к стоянке фиакров. «Печально, — думал он, — что морфий оказывает на европейцев, особенно на женщин, влияние столь же пагубное, как опиум на китайцев». Неожиданно он заметил толстяка в старом коричневом костюме и потертом котелке, который неторопливо шел по тротуару, переваливаясь с ноги на ногу. Это был Исидор Гувье, флегматичный, но проницательный репортер «Пасс-парту».

— Мсье Гувье! — крикнул Виктор.

— Мсье Легри! Вот так встреча! Сколько же мы не виделись, года два? Как я рад! Что поделываете? Все сочиняете детективные истории?

— Это не я, а Жозеф Пиньо, мой приказчик.

— Он, кажется, женился, а его счастливая супруга — ваша сводная сестра.

— Как вы узнали?

— У меня есть привычка заглядывать в раздел свадебных объявлений и некрологов газеты, где я имею честь служить. А как насчет вас?

— Я вполне доволен жизнью. Выпьете со мной?

— Благодарю, но у меня свидание с дамой. Не подумайте чего такого, это задание редакции, — пояснил Гувье, кивнув на обшарпанный особняк барона де Лагурне.

Виктор принял молниеносное решение сказать полуправду.

— Какое совпадение! Я только что навестил вдову. Усопший был нашим клиентом. Кажется, он упал с лошади и ударился затылком.

— Так говорят… Хотя врачи уверены в обратном. Поговорите с ними, если не боитесь получить головную боль от их ученой тарабарщины! Я в недоумении — барон считался одним из лучших наездников… Попытайтесь что-нибудь разнюхать. Вам хорошо известен мой патрон. Когда Антонен Клюзель чует скандал, он желает получить пикантные детали. Упоминание тайного общества «Черный единорог» мгновенно повысит тираж газеты.

— Я что-то об этом слышал, но детали мне неизвестны.

— Сборище чокнутых последователей Николя Фламеля. Ищут философский камень, будь он неладен!

— Госпожа де Лагурне та еще штучка. Думаете, полиция захочет вмешаться?

— Кто знает? Судя по моим источникам, в префектуре пока не приняли никакого решения. В этом оккультном обществе состоит много влиятельных особ, так что нужно проявить деликатность. Барон был одним из трех основателей «Единорога».

— Не знал…

— Теперь делом заправляют двое, а их паства — человек двадцать крупных промышленников, мелких дворян, модных актеров, политиков, чиновников… есть даже один инвалид с Моста Искусств!

— Кто-кто?

— Академик. Вам наверняка знакомы их имена.

— А компаньоны барона вам известны?

— Председатель общества — Ришар Гаэтан.

— Кутюрье с улицы Пэ?

— Он самый. Конкурент Уорта. Оборки, воланы, перья и пайетки! Правая рука Гаэтана — звезда Зимнего цирка Франкони,[61] виртуоз прыжков и трюков, любитель экзотики. Наряжается то черкесом, то китайцем, то японцем, то марокканцем, то индусом. Его зовут Абсалон Томассен. Он исполняет фантастический номер: совершает сто оборотов, вися на проволоке.

— Великий Абсалон, — пробормотал себе под нос Виктор. — Собираетесь упомянуть в статье их имена?

— А то как же! За это мне и платят. А если на газету подадут в суд, Клюзель решит проблему.

— Очень досадно.

— Почему?

— Не самая лучшая реклама для книжной лавки «Эльзевир». Эти люди — наши постоянные клиенты.

— Ошибаетесь, Виктор, покупателей у вас станет только больше. Кстати, как продвигается ваша детективная деятельность?

— После женитьбы на Таша я остепенился.

— Браво, хороший выбор. Вы меня успокоили — я не раз опасался за вашу жизнь. Мне пора, мсье Легри. Заходите в редакцию и передайте от меня поклон жене.

Жозеф без сна лежал рядом с Айрис. Загадочные слова торговца черствым хлебом крутились в голове, как рой светлячков.

«Процесс, в котором были замешаны светские дамы, и не очень светские, и Софи Клерсанж-Мэт-как-то-там! Что за процесс? Когда он состоялся? Будь у меня дата, всего лишь дата, я бы проверил по своим записям!»

Внезапно он вспомнил, что его мать превратила сарай на улице Висконти в комнату для будущего внука, и пришел в ужас: кипы газет и журналов валялись теперь прямо на полу в подвале книжной лавки, да и на это мсье Мори не сразу согласился.

«Можно спросить у Бишонье… Нет, он будет копаться неделями… Что же делать?»

Айрис перевернулась на другой бок, стянув с Жозефа одеяло. Он встал, зажег свечу и на цыпочках отправился в кухню. Хлеб, сыр и яблоко подхлестнут его воображение.

В час ночи он вернулся под бочок к благоверной, так ничего и не решив. У него образовалась серьезная проблема: что надеть на похороны барона де Лагурне? Жозеф осторожно отвоевал у Айрис краешек одеяла и отключился. Ему снилась морская губка, представшая перед судом колосьев пшеницы и свечей в цилиндрах.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Вторник 20 февраля

Жозеф и Виктор медленно шли по центральной аллее некрополя. Траурные сюртуки жали в пройме, а цилиндры на голове и вовсе были китайской пыткой. Лакированные ботинки хлюпали по лужам. Казалось, что сыпавший на симметричные ряды могил мелкий дождик заказан специально по случаю похорон. Жозеф выглядел довольным, но твердо решил не делиться с Виктором сведениями, почерпнутыми из разговора с Сильвеном Брикаром, пока шурин перед ним не извинится. Шесть слов неотвязно крутились у него в голове: пораженная спорыньей рожь, свечи, губки, процесс. Очередной ребус. Бред сумасшедшего или криптограмма? Он бы охотно посмотрел на склеп Ги де Мопассана, похороненного год назад на кладбище Монпарнас, но не решился предложить это Виктору. Они миновали украшенную пальмами могилу историка Анри Мартена и вышли на северную аллею, где в нескольких метрах от места упокоения издателя Пьера Ларусса собрались одетые в черное люди.

— Тот, что в центре, с выпученными глазами и перстнями на пальцах, — писатель Жан Лоррен, денег у него куры не клюют, — шепнул Виктору Жозеф. — Остальные — я почти со всеми встречался — это Папюс и Сар, чокнутый музыкант…

— А мужчина с квадратным лицом тоже здесь?

— Да, крайний справа.

Собравшиеся выстроились в колонну и медленно направились к могиле. Каждый получал от служителя красную розу из корзины, бросал ее на гроб и крестился. Потом все целовали руку вдове — она стояла в позе античной плакальщицы, скрывая безразличие под плотной вуалью, пожимали руку прыщавому молодому человеку с лицом мученика и отходили, втянув голову в плечи. Виктор обогнал одного из присутствующих и ухватил за рукав в тот самый момент, когда тот предстал перед вдовой.

— Позвольте выразить вам мои самые искренние соболезнования, мсье…

— Гаэтан, Ришар Гаэтан, — не слишком приветливо буркнул тот, нетерпеливо высвобождая руку.

— Морис Ломье. Надеюсь, еще не слишком поздно…

— Поздно? Но для чего?

— Примкнуть к «Черному единорогу» — теперь, когда его основатель умер.

Ришар Гаэтан расслабился и изобразил безгубым ртом подобие улыбки.

— За внесение в список отвечаю я. Вступительный взнос, увы, достаточно высок, но ведь и трат у нас немало: мы снимаем зал для собраний, обеспечиваем членов общества значками и инструкциями, оплачиваем обеды и ужины…

«Мошенник», — подумал Виктор и весело поинтересовался:

— И дорого приходится платить?

— Тысячу франков в год.

— Кругленькая сумма, черт побери! Впрочем, не все ли равно, на что тратить деньги… Я слышал много лестного о вашей организации.

— Вот моя карточка, мсье Ломье, поторопитесь сделать вступительный взнос, вы не единственный соискатель, а количество мест ограничено.

— Разве не в ваших интересах собрать толпу побольше? За такую цену…

— Толпу? Мы ее презираем. Наша цель — объединить элиту, занимающуюся высокоинтеллектуальной деятельностью! — широкое лицо Гаэтана презрительно сморщилось, и он отошел, не дожидаясь ответа.

— Атака удалась! — воскликнул Жозеф. — Вы получили адрес?

Виктор показал ему визитную карточку:

РИШАР ГАЭТАН

КУТЮРЬЕ ДЕЗ ЭЛЕГАНТ

Париж, Второй округ, улица Пэ, 10

Бюро: Париж, Седьмой округ,

улица Курсель, 43-бис

— Первостатейный прохвост, — прокомментировал он.

— А вон Жан Лоррен, мы с ним общались! — воскликнул Жозеф. — Я рассказал, что пишу и издаюсь, он пригласил меня к себе и обещал прочесть мой роман.

— На случай, если вы не в курсе, он предпочитает мужчин.

— Не считайте себя самым умным! Я в курсе — как и весь Париж. Но все равно это лестно: автор «Прибрежного цветка»[62] снизошел до беседы со мной!

И Жозеф принялся напевать, подражая игривой интонации Иветт Гильбер:

Вечерами, в «Золотом льве», в снежную пору,

У жаркого огня,

Я испробовала на нем свои чары…

— Ну и дела… И это отец моего племянника!

— Не изображайте скромника, дорогой шурин. Мне отлично известно, что вы цените куриозы,[63] не забыли?

— Ну да, конечно… Но мы отвлеклись.

— Вы позвали меня на похороны, но ничего не рассказали о посещении мадам де Лагурне.

— Я ждал удобного момента. Как насчет плотного обеда? Я знаю маленький ресторанчик, где подают изумительное филе по-беарнски. Мы подведем промежуточные итоги и избежим овощного меню. Мне есть что рассказать. Плачу, конечно, я.

Благие намерения Жозефа испарились.

— Мне тоже, я много чего нарыл. Софи замужем, Сильвен Брикар рассказал, что она…

…Корантен Журдан сидел у окна и смотрел на запруженный экипажами бульвар Страсбур. Счет за номер он оплатил заранее. Одной ночи будет довольно. Он снова перечитал статью.

Сегодня утром на кладбище Монпарнас состоялись похороны барона Эдмона Ипполита де Лагурне. Присутствовали доктор Жерар Анкосс, он же Папюс, писатели г-да Гюисманс и Малларме, композиторы Клод Дебюсси и Эрик Сати, а также г-н Ришар Гаэтан, знаменитый кутюрье с улицы Пэ. Баронесса Клотильда де Лагурне отказалась сделать заявление…

«Одним меньше, — подумал он. — Осталось двое. Я не должен торопиться, нельзя допустить ошибку. Главное — защитить мою сирену. Потом…»

Он был возбужден, но не утратил способности рассуждать здраво и прекрасно понимал, что ему лучше было бы сесть в поезд и уехать домой, вместо того чтобы нестись на всех парах навстречу неизбежному провалу.

«Ну что за глупышка! Почему она не покинула этот квартал? Это облегчило бы мне задачу. Время поджимает, у меня скоро закончатся деньги… — Он взглянул на часы. — Будь что будет, рискну: теперь или никогда».

Корантен встал, разорвал свою рубаху, взлохматил волосы, накинул куртку и приоткрыл дверь: коридор был пуст. Он запер замок на два оборота и на цыпочках дошел до дверей номера 14, ее номера. Сделал глубокий вдох и со всего размаха врезался о створку, даже не пытаясь смягчить удар. Потом упал на колени и скорчился на полу.

Дверь открылась. На пороге стояла женщина в облегающем воздушном платье. Она на мгновение застыла в нерешительности, потом тенью проскользнула между мужчиной и канделябром. Корантен неловко распрямился, упершись головой в стену. Она здесь, наконец-то здесь, совсем близко. Стоит, слегка наклонив голову, и молчит, затаив дыхание. Он моргнул — свет резал ему глаза.

— Что вы здесь делаете? — спросила она дрожащим голосом.

— На меня кто-то напал, — хрипло произнес он. В голову пришла нелепая мысль: «Мне следовало податься в актеры!»

— Не шевелитесь, мсье, вам нужен врач.

— Нет, никаких докторов!

— Но вы ранены!

Кровь застучала в висках Корантена, он схватил женщину за руку. Она испугалась и попыталась высвободиться.

— Помогите мне встать. Ваше появление спасло меня от худшей участи, я отделался несколькими царапинами.

Он вцепился в ее локоть.

— Слушайте очень внимательно. Вы должны мне доверять. Вы в опасности: возьмите только самое необходимое и покиньте гостиницу, но не берите фиакр.

— Кто вы?

— Друг.

— Записка в «Отель де Бельфор» была от вас?

— Да. Больше я ничего сказать не могу. Возвращайтесь в павильон на улице Альбуи, там вы будете в безопасности. Запритесь, никого не впускайте, еду пусть оставляют перед дверью. Я с вами свяжусь.

— Но… Да вы сумасшедший!

— Вовсе нет. Все, что я сказал, правда! — почти выкрикнул Корантен. — Заклинаю вас, послушайтесь меня.

— Назовите мне ваше имя.

— Я тот, кто спас вас — в январе, в Ландемере. — Он отпустил ее руку. Ему вдруг стало не по себе, он ощущал неодолимую тревогу: как она поступит и как далеко способна зайти в своем безрассудстве. — Вы должны мне верить!

Он, пошатываясь, поднялся с пола и исчез, завернув за угол коридора.

Софи вернулась в номер и заперла дверь на ключ. Ей было страшно, она не знала, что делать. Кто он, этот незнакомец, так страстно моливший ее бежать? Друг? Кто на него напал? И почему? Правда ли, что он спас ее в Ландемере? А вдруг он собирался ее убить?

«Ты бредишь, если он — убийца, ты была бы уже мертва… Голубая тетрадь… Он прочел ее или нет?.. Довериться ему? Нет, это безрассудно…»

Впрочем, павильон на улице Альбуи явно безопаснее этого враждебного отеля.

День клонился к закату. Всю дорогу она почти бежала: стремглав преодолела садик, опасаясь нападения со спины, добралась до двери и повернула ключ в замке. Пять минут спустя за ставнями одного из окон второго этажа мелькнул свет.

Корантен Журдан замер у окошка булочной. Благодарение Богу, она его послушалась.

Погода улучшилась, потеплело, и на улицу Пэ высыпали клерки и продавщицы. В тот момент, когда из ворот дома номер 10 выпорхнула стайка девушек, пытавшихся успеть на омнибус, во двор незаметно проскользнула тень. Никто не обратил внимания на человека, скрывшего лицо за рулоном ткани, который кто-то оставил у двери. Тень метнулась к лестнице черного хода, укрылась в стенном шкафу среди швабр и затаилась.

Консьерж тушил в мастерских печи. По паркету простучали каблуки, зазвучали юные звонкие голоса:

— Что, папаша Мишон, кота ищете?

— Глядите в оба, папаша Мишон, обожжетесь — никто в мужья не возьмет!

Работницы дружно подсмеивались над консьержем, шустрым, то и дело распускавшим руки вдовцом. Папаша Мишон, хлебнув самогона, сдобренного перцем и луком, всегда горько жаловался, что с ним обращаются хуже, чем с подстилкой, и не только эти неотесанные соплячки, но и сам хозяин. Тридцать лет беспорочной службы — и ни тебе почета, ни уважения, одни оскорбления.

Забившаяся в узкий шкаф тень, затаив дыхание, прислушалась. Раздался резкий стук — это консьерж удалился к себе. Уборщица, что-то монотонно бормоча, подмела магазин — так происходило каждый вечер, а в швейных мастерских она наведет порядок ранним утром, перед открытием.

Дышать становилось все труднее, тело затекло, хотелось немедленно размять руки и ноги. От шкафа до лестницы на антресоли — всего несколько шагов. Оттуда можно будет наблюдать за первым этажом и последним пролетом лестницы. Начать сейчас, возможно, опасно — наблюдение, которое он вел несколько дней, позволило установить, что командующий, распустив войска, частенько задерживается, да не один, а с пленницей. Раздавшийся наверху скрип подтвердил это: кто-то спускался по ступеням, останавливался, делал следующий шаг, издавая неясные звуки — то ли смех, то ли плач.

Спрятаться — хоть сюда, за фикус в горшке.

В сером рассеянном свете возникла девушка. Она остановилась, вцепившись рукой в перила, и из ее груди вырвалось отчаянное рыдание, перешедшее в долгий стон. Свет фонаря проникал в окошко над дверью, освещая кафельный пол вестибюля, и отражался в висевшем на стене зеркале в человеческий рост. Молоденькая — на вид ей можно было дать лет пятнадцать, не больше — ученица швеи с растрепанными волосами, расцарапанными щеками, в перекрученных на лодыжках чулках подошла к зеркалу. Увиденное привело ее в отчаяние, она уронила на пол скомканную одежду, снова горько заплакала, разгладила ладонями мятую юбку, кое-как расправила изодранное в клочья белье, застегнула корсаж и накинула пелерину. Потом утерла слезы тыльной стороной ладони, нахлобучила задом наперед шляпку, всхлипнула и вышла на улицу. Консьерж не запер дверь на засов, что было на руку незваному гостю.

Тень убедилась, что кожаный мешочек и его содержимое на месте — так, на всякий случай, — и начала медленно подниматься по лестнице. Ступенька, еще одна, еще. Остановка. Отдых. Тень двигалась медленно и осторожно, пытаясь забыть про несчастную девочку.

Тень миновала первый пролет и стремительно, как проворный кот, закончила подъем: будто какая-то невидимая нить тянула этого человека вверх, помогая восхождению. Теперь нужно повернуть направо, миновать предназначенные для показа моделей салоны и туалетную комнату. Прекрасно, просто замечательно. За небольшое вознаграждение уволенная в прошлом месяце закройщица нарисовала ему подробный план помещений: анфилада комнат заканчивалась будуаром, куда главнокомандующий приглашал богатых заказчиц на рюмочку «Кюрасао». Осматривать ее нет никакой нужды: обиженная девушка во всех деталях описала, как однажды вечером ее позвали выпить ликера, как силой повалили на пестрый диван, как она отбивалась, дралась и царапалась. На консоли стоял фарфоровый кувшин для шоколада и покрытая золочеными сеточками тарелка со сластями, перед калорифером — два глубоких кресла, жардиньерка с искусственными цветами и китайская ширма. Дополняла обстановку танцовщица из терракоты на подставке, освещенная оранжевым светом лампы Рочестера. Он тоже был там — лежал на диване, как паук в центре паутины, насытившийся собственной жестокостью, и отдыхал: чтобы изнасиловать ребенка, требуется немало энергии, а подлый ловелас был уже немолод.

На сей раз он сумеет прицелиться и метнуть свое орудие. Главнокомандующий не будет страдать, он даже ничего не почувствует, а когда перейдет на ту сторону, поймет, как легок был его конец по сравнению с грузом грехов. О, как же приятно прикосновение к тяжелому шару, который вот-вот выдаст злодею билет в один конец!

Ришар Гаэтан потянулся и зевнул. Боже, как же он устал! Нет, подобные экзерсисы ему больше не по возрасту, да и сердце сдает. Черт, повсюду пятна, нужно оставить записку, чтобы чехол отнесли в прачечную еще до открытия мастерской. Плевать, два-три дня он вполне обойдется без светло-желтого бархатного покрывала, на котором одержал столько побед. Старшая мастерица Соланж состроит гримасу, но он знает, как купить ее забывчивость. Швею уволят, она получит пухлый конверт и не раскроет рта. Боже, как скучно — и все это за несколько жалких мгновений удовольствия!

Он заправил полы рубашки в брюки, застегнул ремень и причесался перед зеркалом с гипсовыми ангелочками на раме. Рука со щеткой замерла в воздухе. Ему вдруг почудилось, что из темноты выступает чье-то лицо. Ерунда, эта дуреха ни за что не посмела бы вернуться. Он взял миндальное печенье. Принять ванну, переодеться, поужинать на Бульварах и спать, спать… Он провел расческой по волосам.

Тень прицелилась. Раздался короткий свистящий звук. Ришар Гаэтан получил удар по затылку и тяжело рухнул на пол, не успев проглотить печенье.

Тень наклонилась к своей жертве: тело оставалось неподвижным. Дело сделано. Он достиг значительных успехов в обращении с оружием. Воистину: «Хочешь стать кузнецом, работай в кузнице». Куда он закатился? Вот, рядом с расческой.

Тень подняла свинцовый шар, задула фитиль. Оставалось лишь исчезнуть и сосредоточиться на следующем шаге.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Среда 21 февраля

Главная мастерица «Кутюрье дез Элегант» Соланж Валье могла быть довольна. Заказанный госпожой де Камбрези туалет для визитов выглядел просто отлично. Она расправила надетую на плетеный манекен черную юбку, отделанную по бокам подхватами из зеленого бархата. Присборенный у круглого воротничка корсаж с сужающимися к запястьям рукавами-буфами чудо как хорош. Оставался последний штрих — добавить пышный атласный бант жемчужного цвета, и костюм станет совершенным.

Швеи, позевывая, рассаживались на свои места. Соланж послала одну из девушек убедиться, что в будуаре царит полный порядок и патрон сможет принять там клиентку, чтобы выслушать похвалы и благодарности.

— И не забудьте про миндальное печенье и тарталетки, Маргарита, он их обожает. Коробки на жардиньерке.

Кудрявая ученица вскочила со стула, воодушевленная возможностью попасть в святилище, где перебывала вся парижская элита.

— Мне нужен фонарь, там совсем темно!

— Вечно вы копаетесь! Ну же, поторопитесь!

Маргарита переступила порог верхнего этажа дома и застыла, предвкушая волшебное приключение. Из рабы иголки она ненадолго превратилась в героиню трагедии, в тезку королевы Марго: мать читала ей иллюстрированное издание Александра Дюма, где описывались бурные любовные приключения прекрасной Маргариты. Девушка миновала склад, где бархат, шелк, блестящая тафта, индийские тюсоры и сюра[64] ожидали, когда великий мэтр превратит их в туалеты для светских приемов или торжественных обедов. Девушка спустилась по ступенькам и через скрытую в стене дверь вышла к парадной лестнице. Будуар примыкал к примерочным салонам и туалетной комнате. Девушка залюбовалась расставленными на полках сокровищами, осторожно трогая каждый понравившийся ей предмет. Ей представилась чудесная возможность — прикоснуться к вещи, владеть ею, пусть лишь мгновение, касаться пальцами поверхности жирного мыла и осторожно класть его на место. Это было волшебное ощущение: она воистину была королевой.

Маргарите хотелось задержаться в туалетной, но мысль о штрафе отрезвила ее. Она толкнула дверь будуара, и — снова волшебство: повсюду были роскошные наряды, а на диване спал принц. Завороженная девушка зачем-то поклонилась терракотовой танцовщице и вдруг окаменела.

«Кто-то за мной наблюдает».

Она опустила глаза. На полу, вытянувшись на боку, лежал Ришар Гаэтан. Шея у него была как-то странно вывернута, на губах застыла коричневая жидкость. Он смотрел на Маргариту одним глазом, в котором отражался янтарный свет из окна. Девушка отпрянула. Внутренний голос истерически кричал: «Притворись, что ничего не видела!» Нервы у нее сдали, она круто повернулась, оступилась, ухватилась за терракотовую статуэтку… Та упала и разбилась вдребезги.

«Чертовы бабищи! Похоже, по ночам они превращаются в летучих мышей и висят вниз головой на водосточных трубах, а по утрам, к открытию магазина, снова принимают человеческий облик», — думал Жозеф, глядя, как Матильда де Флавиньоль и Рафаэль де Гувелин обметают промокшими плащами книжные полки. Будь благословенно Небо, наславшее на Париж непогоду: нахалки оставили дома шипперке и мальтийскую болонку!

— Да уж, хороший хозяин, как говорится… — буркнул себе под нос Жозеф.

Матильда де Флавиньоль критиковала торжества по случаю двухсотлетия со дня рождения Вольтера, Рафаэль де Гувелин расхваливала устроенную в Девятом округе благотворительную лотерею. К счастью Жозефа, раздался спасительный звонок телефона. Исидор Гувье хотел поговорить с мсье Легри.

— Он пока не пришел, — сообщил Жозеф, — но я могу его заменить. Да, я женат и скоро стану отцом… Что?.. Убит?.. Когда?.. Вот черт!.. Да, я ему передам… Вы правы, он был нашим постоянным покупателем. Спасибо, мсье Гувье, до скорого.

Не успел он положить трубку на рычаг, как «птичий двор» всполошился.

— Убийство? — прокудахтала Рафаэль де Гувелин.

— Что за постоянный покупатель? — взвизгнула Матильда де Флавиньоль.

— Успокойтесь, дамы, дело грязное, особа высокопоставленная. Преступление на почве страсти. Пресса в скором времени разъяснит, что и как. Оставляю вас за старших! — И Жозеф выбежал из зала.

Рты у женщин округлились, они дружно кивнули. Жозеф постучал в дверь Кэндзи, и тот появился на пороге в синем, в красный горох, халате.

— Меня вызывает Виктор, намечается фантастическая покупка! Не сочтите за труд, предупредите Айрис, я туда и обратно. Ба… Дамы де Гувелин и де Флавиньоль жаждут вас видеть!

Глаза Кэндзи сузились от ярости, он собрался дать зятю гневную отповедь, но Жозефа уже и след простыл. Провожаемый изумленными взглядами покупательниц, он сорвал с вешалки редингот и котелок и опрометью выскочил на улицу.

День, о котором Таша мечтала много недель, наконец наступил. Через несколько часов Таде Натансон откроет выставку в «Ревю бланш» — ее выставку. Публика увидит работы, которым она отдала пять лет жизни. Какой реакции ждать? Похвал, критики или безразличия? Сумеет ли она поразить воображение хоть кого-нибудь из любителей живописи? Ее мечты выглядят самонадеянными, если вспомнить, что Винсент Ван Гог продал при жизни всего одну картину. Таша теперь замужняя дама и не стеснена в средствах, но зависимость от мужа ранит ее самолюбие, хотя Виктор считает такое положение дел вполне естественным. Он до конца своих дней останется ревнивым собственником, но так предупредителен и бескорыстен, что Таша готова на все, чтобы он мог ею гордиться.

Она взглянула на себя в зеркало. Как совладать с этой непокорной рыжей гривой? Гребенки то и дело выскальзывают. Она застегнула вышитый корсаж розового бархатного платья. Придется втянуть живот — Таша считала корсет орудием пытки и никогда его не носила. Она натянула кружевные перчатки, припудрила носик и надушилась капелькой росного ладана, чувствуя на себе восхищенный взгляд Андре Боньоля.

Бывший метрдотель, забавно сочетавший деловитость и чопорную степенность, наводил в мастерской порядок.

— Мы почти готовы: мы потушили рагу с душистыми травами, нам осталось только вытереть пыль.

Поначалу его манера говорить очень удивляла Таша, но со временем она привыкла.

— Андре, мы уходим: сначала к окантовщику, а потом а «Ревю бланш», я обещала появиться там до полудня.

Бо льшая часть отобранных для выставки картин была развешена накануне, но четыре самых крупных полотна еще ждали своей очереди.

Таша погладила нежившуюся у печки Кошку. Виктор проявляет снимки, потом он отправится в магазин, а во второй половине дня они встретятся на улице Лаффит. Его прощальный поцелуй принесет ей удачу! Таша поспешила в квартиру и, к своему неудовольствию, столкнулась с Жозефом.

— А вы что тут делаете?

— Меня вызвал Виктор, нам нужно взглянуть на собрание одного коллекционера…

— Где он?

— В лаборатории.

— Я спрашивала о коллекционере, — уточнила Таша.

— Улица Курсель, 43-бис, — сообщил Жозеф и тут же пожалел о сказанном: он назвал первый пришедший на ум адрес, чего делать не следовало. — И он умильно улыбнулся, надеясь умаслить Таша.

Она колебалась, зная, что хотя Жозеф почти наверняка соврал ей, давить на него бессмысленно. У них с Виктором бывают разногласия, но когда ведут расследование, они стоят друг за друга горой. Очевидно, теперь как раз такой случай. Или нет? Таша предпочла отложить выяснение отношений на потом, тем более, что она могла ошибиться.

— До вечера, дорогой! — крикнула она Виктору.

— Удачи, любимая! — весело отозвался он.

Выходя, она бросила в сторону Жозефа грозный взгляд.

— Кажется, ваша жена о чем-то догадывается, — шепнул он Виктору, когда тот вышел из гардеробной.

— Но пока, слава Богу, молчит и не вмешивается… Повторите мне слово в слово рассказ Гувье, — велел Виктор, решая, какой надеть жилет.

Владение Ришара Гаэтана выделялось среди соседних зданий своим неоготическим стилем, стрельчатыми сводами и гаргульями. Худой, как журавль, лакей в сюртуке, полосатых брюках и белом пикейном галстуке переводил взгляд с одного незваного гостя на другого, и губы его едва заметно подрагивали. Когда Виктор сообщил ему об убийстве хозяина, старик не выказал особого волнения, но долго молчал, пытаясь справиться с тиком.

— Господа полицейские желают меня допросить?

Они не стали выводить его из заблуждения и прошли следом за ним в библиотеку. Жозеф стоял, заложив руки за спину, и рассматривал красные и зеленые переплеты с золотым обрезом. Большинство из корешков оказались «обманками». Жозеф презрительно фыркнул и отвернулся.

Лакей машинальным жестом смахнул пыль с фарфоровой вазочки.

— Хозяин часто не ночует дома, в этом нет ничего необычного, но на этот раз я почему-то беспокоился и не спал до рассвета.

— Сколько в доме слуг? — спросил Виктор.

— Домработница Сидони Мандрон, она приходит каждое утро и убирает в комнатах. Мадам Купри, кухарка, эта не бывает в жилых помещениях. Я двенадцать лет на службе у мсье, но никогда видел его в таком состоянии, как в тот день…

— Что вы имеете в виду?

— Девятого числа этого месяца, в пятницу — я помню, потому что мадам Купри женила своего сына Арно. Он мясник, а его невеста — дочь торговца рыбой, белоручка, неспособная вести дом, и я уверен, что ничего хорошего из этого не выйдет. Мадам Купри приготовила холодные закуски, и я сервировал для мсье Гаэтана карточный столик у камина. Он вернулся довольно поздно и выглядел уставшим. Я подал ужин и направился в кабинет, где мы ведем учет и бухгалтерию, и тут мсье закричал: «Дидье! Дидье! Вернитесь немедленно!» Меня зовут Дидье Годе. Я прибежал и увидел мсье, он был белее снега. Казалось, с ним вот-вот случится удар.

Лицо старика исказила судорога, но он сделал над собой усилие и преодолел волнение.

— Хозяин указал мне на приоткрытую панель между Бальзаком и Бомарше. Он спросил: «Это вы повернули механизм?» — и голос его дрожал. Я воскликнул: «О боже, нет, мсье Гаэтан, я и не знал о существовании потайного кабинета». Мы вошли. Там царил полный кавардак. По комнате будто смерч пронесся. Дюжины и дюжины кукол разного размера, одетых, как модели из модных журналов, валялись на полу — без рук, без ног, разбитые, раздавленные. Но ужасней всего была…

Он замолчал, пытаясь справиться с дурнотой.

— Прошу меня простить… Можно было подумать, что это Арно Купри вылил на кукол целое ведро!

— Крови или красной краски?

— Крови, господа, крови! Ее ни с чем не спутаешь: густая, липкая жидкость с особым, душным запахом, который я не выношу. По этой самой причине я и вспомнил про молодого Купри, парень весь пропитался ею. Когда он приносит нам мясо, я потом всегда проветриваю помещение.

Лакей вытер лицо платком и долго откашливался.

— Продолжайте, — властно потребовал Виктор.

— На одной из стен была надпись зеленым мелом. Я не успел прочесть — мсье Гаэтан стер ее так быстро, словно узрел адские врата, но одно слово я запомнил: Анжелика . Мы с ним полночи собирали разбитых кукол, отмывали кровь, скребли и чистили. Потом мсье Гаэтан закрыл проход и заставил меня поклясться самым дорогим, что есть на свете, что я буду молчать. Я поклялся именем тети Аспазии: когда мои родители погибли — они угорели из-за неисправности системы отопления, — она стала мне настоящей матерью, вырастила меня и…

— Не отвлекайтесь.

— Моя должность требует преданности и умения держать язык за зубами, но теперь, когда хозяин нас покинул… Он был так талантлив! Мсье Гаэтан предложил мне сесть и выпить рюмку коньяка. Я отказался, сочтя это неуместным, но все равно выслушал его. Он рассказал, что эти куклы были для него как родные дети. Торговцы модной одеждой и кутюрье отсылают такие за границу, чтобы привлечь внимание к своим творениям. Это давняя традиция. Королева Изабелла Баварская посылала королеве Англии алебастровых кукол, одетых по французской моде. Они пользовались такой популярностью при европейских дворах, что в XVII веке воюющие стороны подписали конвенцию об их свободном обороте. Мсье Гаэтан собирал свою коллекцию годами и дорожил куклами, как бесценным сокровищем. Он говорил, а я чувствовал себя виноватым: мне следовало удвоить бдительность, ведь к мсье приходило много народу, мужчины и женщины. Они пользовались служебной лестницей, звонили — два длинных звонка и один короткий, и он сам их впускал, так что мне эти люди были незнакомы. Иногда — редко — клиенты являлись через главный вход, и это были весьма респектабельные особы, так что у меня не было причин их опасаться. Я заявил мсье, что прошу отставки, потому что считаю, что все это случилось по моему недосмотру, но он ее не принял. «У меня есть враги, Дидье, много врагов, люди не прощают успеха!» — так он сказал. Все это очень печально. Мне остается только одно — начать подыскивать новое место. Но я буду вечно сожалеть о мсье Гаэтане.

— Вы впускали кого-то в его отсутствие?

— Женщину, в тот самый день, когда случился этот ужасный погром. Было уже поздно. Она ждала в гостиной — я полагал, что хозяин вот-вот вернется: обычно он ужинал около восьми. Дама заявила, что условилась с ним о встрече, и я на четверть часа удалился на кухню, чтобы проверить, готов ли ужин. Она ушла, не предупредив.

— Как она выглядела?

— Как любая светская дама — шляпа с вуалью, дорогие украшения.

Резкий звонок прервал беседу. Виктор был настороже и подал знак Жозефу: пора было уходить. Спускаясь по лестнице, они услышали недоуменный возглас лакея:

— Полиция? Но они уже здесь!

За чем последовала хриплая тирада инспектора Лекашера про доверчивых простаков, которых ничего не стоит обмануть.

Виктор и Жозеф добрались до прачечной, где хмурая девушка разбирала грязное белье.

— Сидони Мандрон? Инспектор Лекашер. Мы проверяем выходы. Откройте это окно!

Метром ниже находился навес. Виктор перешагнул через подоконник и прыгнул, уверенный, что либо вывихнет лодыжку, либо проломит черепицу, но упал на колени и остался цел и невредим. Рядом приземлился Жозеф. Они подбежали к краю крыши, съехали по водосточной трубе и оказались на газоне. Невдалеке садовник подстригал изгородь.

— Полиция! Мы преследуем вора! — рявкнул Виктор и ринулся к калитке.

Забег закончился близ церкви Сен-Филипп-дю-Руль. На них оглядывались прохожие. Жозеф подозвал фиакр. Они сели и всю дорогу до Елисейских Полей пытались отдышаться, глядя на подпрыгивающую впереди спину кучера в накидке.

— Вы заметили, Жозеф? Я все еще в хорошей форме, — сказал Виктор, растирая уставшие ноги.

Их экипаж протиснулся между двумя омнибусами. Жозеф устало вздохнул.

— Ну, что сказать… Когда я соберусь сочинить роман о ворах и взломщиках, опишу все, что видел собственными глазами!

— Кэндзи вечно твердит мне о том же: опыт — нектар для творцов!

— Бывают дни, когда я мечтаю умереть невежей.

Они переглянулись, зашлись безумным смехом и все смеялись и смеялись, не в силах совладать с собой.

— Их уже двое! Нет, трое! — заикаясь, произнес Жозеф.

— О ком вы?

— О покойниках!

— Проявите хоть немного уважения, Жозеф, ведь они такие же люди, как мы с вами, и это жизнь, а не роман.

— Простите, патрон, уж слишком много всего случилось! Смех — это защитная реакция организма. Не считайте меня бесчувственным. На самом деле у меня есть сердце.

— Знаю, Жозеф, знаю. Хотите, чтобы мы прекратили расследование?

— Ничего подобного! Но я скоро стану отцом…

— Мы доведем это дело до конца — во всяком случае, попытаемся…

— Согласен. Итак, к чему вы пришли, патрон?

— Убийства Гаэтана и барона очень похожи. Обоим проломили череп. Похожи и мизансцены: разлитая кровь, желание разрушить все, что было дорого убитым. «Подписаны» преступления женскими именами: Луиза и Анжелика .

— Ни черта не понимаю!.. Лакей Гаэтана не видел надписи, но, возможно, там тоже было слово Луиза ?

— В призраков мы не верим, так что этот след — фальшивка, он никуда не ведет: Луиза Фонтан мертва. Убийства и погромы совершил тот, кто знал, как попасть в тайные комнаты… Тот, кто был близко знаком с жертвами. Эта гипотеза возвращает нас к Софи Клерсанж.

— Не увлекайтесь, патрон, имена могли написать специально, чтобы увести следствие в сторону. Вспомните, что мне рассказал Мартен Лорсон: в вечер убийства Лулу у ротонды Ла Виллетт было два человека. Один из них хромал. Либо это и есть преступник, либо Софи Клерсанж и хромой — сообщники.

— Придется все начать сначала: допросить с пристрастием торговца черствым хлебом и вдову Герен, схватить хромого…

Фиакр остановился у дорогого каретного магазина, примыкавшего к манежу барышника. Лошадиное ржание мешало Виктору думать: сейчас ему хотелось оказаться на необитаемом острове.

— Стоило бы поставить памятник тишине, — недовольно буркнул он.

Оскорбленный в лучших чувствах Жозеф немедленно надулся.

— Итак, подведем итоги, — продолжил Виктор. — Лагурне и Гаэтан возглавляли оккультное общество. Когда кукол Гаэтана уничтожили, в полицию он заявлять не стал. Значит, подозревал кого-то конкретного. Остался третий руководитель общества, и Гувье назвал мне его имя: Абсалон Томассен, акробат, звезда цирка Франкони. Его жизнь в опасности? Или он и есть преступник?

Жозеф продолжал дуться, и Виктор примирительно похлопал его по плечу.

— Мы учиним допрос всем и каждому и раскроем тайну! — пообещал он.

— И действовать нужно быстро, пока никого больше не убили!

— Легко сказать! В сутках всего двадцать четыре часа! Таша рассчитывает на мое присутствие, Айрис — на ваше. Так что на сегодня с делами покончено. Призна юсь вам, иногда мне хочется, чтобы время текло быстрее!

— Ну уж нет, иначе я стану дедушкой, не успев понянчиться с детьми!.. О, черт… Дама, что посетила Гаэтана… Получается, что она пришла к нему вечером 9-го числа, в день смерти Луизы Фонтан!

Софи Клерсанж все утро наводила порядок в своей комнате — нехитрая домашняя работа отвлекала ее от поселившейся в душе тревоги. Она словно вернулась в прошлое, перестав быть богатой плантаторшей, повелевающей толпой слуг в богатом калифорнийском имении, засаженном апельсиновыми рощами. Комната, оформленная в желтых тонах, выглядела довольно уныло и навевала печальные мысли. Софи не была поклонницей декора в стиле Генриха II, однако узкое пространство между кроватью, над которой висели старинные гобелены, и буфетом, «разжалованным» в комод, символизировало оазис покоя, откуда изгнано всякое зло. Что до посредственной гуаши с изображением старушки перед очагом, дующей на угасающие угли, то она навевала ощущение покоя и мысли о доме, в котором жизнь течет по раз и навсегда заведенному порядку. Где-то далеко, на заднем плане, маячил прозрачный силуэт Сэмюеля Мэтьюсона. Она никогда не испытывала любви к мужу, но этот порядочный, добрый человек обеспечил ей комфортное существование, которое теперь, после его смерти, казалось счастьем. Софи питала безграничную благодарность к ниспосланному Провидением мужу.

Она бесшумно вышла на лестничную площадку: на полу перед дверью стоял поднос с холодными закусками и свежей газетой. Внимание Софи привлек напечатанный крупными буквами заголовок:

УБИТ КУТЮРЬЕ РИШАР ГАЭТАН!

Она прочла всю статью, от первого до последнего слова, а потом, нарушив запрет покидать комнату, сбежала по лестнице вниз.

Эрманс Герен сидела в гостиной. В комнате с витражными окнами царил полумрак. Женщина дремала в глубоком кресле с кретоновой обивкой перед пианино с мраморными часами и подсвечниками в стиле Ренессанс на крышке. Ее чепец съехал набок, вязанье соскользнуло с колен на войлочный коврик. Софи нагнулась, чтобы поднять клубок, и разбудила ее.

— Ты обещала оставаться наверху.

— Я прочла газету.

— Я тоже. Он получил по заслугам.

— Я больше не выдержу! Сколько еще мне сидеть взаперти?

— Потерпи. Дело нужно довести до конца, дорогая. Поешь, ты плохо выглядишь.

Софи сидела, уставясь в черно-белый ромбовидный узор пола. Ее мучили сомнения.

— Если кто-то рылся в моей сумке…

— Успокойся, тебе нечего бояться.

Для пущей убедительности Эрманс снова взялась за спицы.

— Во время моей болезни…

— Я присматривала за доктором, когда он приезжал с визитом.

— А Сильвен?

— Сильвена интересуют только его торговля и кокотки. А Алина — совершеннейшая дурочка, из всего алфавита она знает лишь те буквы, без которых не обойтись на рынке.

— А как быть с тем, кто якобы спас меня на пляже? Он все еще в Париже, бродит где-то рядом.

— Не терзай себя, никто тебе ничего плохого не сделает, я же с тобой, — улыбнулась Эрманс.

Клубок снова упал на пол и закатился под канапе. Софи погналась за ним, как кошка за мышонком, и улыбка Эрманс сменилась горькой гримасой, а взгляд стал жестким.

Джина отменила занятия под предлогом похода в Лувр и велела каждой ученице выбрать картину для копирования акварелью.

Сиесту она не любила, но сейчас ей вдруг захотелось немного полежать. Она бросила на ночной столик записку Кэндзи, доставленную курьером, закрыла глаза и как наяву услышала его голос:

Не будете ли Вы столь любезны сопроводить меня в магазин между двумя и четырьмя часами? Мне необходим Ваш совет по части приобретения штор. Потом мы вместе отправимся на выставку, чтобы полюбоваться картинами Вашей дочери…

Джина сама не заметила, как заснула. Она шла по лесу между деревьями в мелких соцветиях, захотела сорвать красный цветок и вдруг ощутила жар желания. За завесой листвы неясно вырисовывался силуэт, до которого ей непременно нужно было добраться, но она никак не могла этого сделать, и была одна, и чувствовала тоску и влечение, а тянуло ее к заснеженному мостику, куда она не решалась ступить, потому что была совершенно обнаженной. Потом она нырнула в потайную дверь, увидела на полу ворох вещей, поспешно оделась, но одежда мгновенно исчезла, словно растаяла в воздухе, и осталась только обтягивающая ночная кофта.

Джина очнулась и вдруг со стыдом осознала, что ее правая рука нырнула под юбки и скользит вниз по атласной коже бедер. Она справилась с желанием и взглянула на будильник: было около двух часов.

В дверь позвонили. На пороге стоял Кэндзи в темно-сером сюртуке и лиловом галстуке бантом, в руке он держал трость с нефритовым набалдашником. Джина вышла из квартиры и начала спускаться по лестнице, «не заметив» предложенной Кэндзи руки. В фиакре, который вез их на Севастопольский бульвар, они почти не разговаривали: Кэндзи пытался завязать беседу, но Джина отвечала коротко и неохотно, отодвинувшись от него на сиденье как можно дальше. Кэндзи это ничуть не обескуражило: главное, что она согласилась сопровождать его.

Выбрал ли он магазин с названием «У Пигмалиона» с намеком, желая показать, что, подобно большинству мужчин, собирается, как знаменитый создатель Галатеи, лепить Джину по своему вкусу? Нет, Кэндзи не таков: он объяснил, что этот просторный торговый двор на углу улиц Риволи, Ломбар и Сен-Дени потряс его воображение, когда они с Виктором переехали в Париж и он покупал там постельное белье для квартиры на улице Сен-Пер. Он рассказал Джине о классических концертах по пятницам в примыкающем к базару зале «Эдан-Консер», где исполнялись старинные французские песни. Там он наслаждался пением Иветт Гильбер, пока она не сменила репертуар на более «откровенный».

На фасаде, к вящей радости детворы, все еще красовался огромный рождественский Полишинель. Джина залюбовалась куклой, расслабилась и с удовольствием оперлась на руку своего спутника. Так, рука об руку, они вошли в тяжелую дверь под бронзовой люстрой.

Покупательницы под раздраженными взглядами продавщиц рассматривали лежащие на длинных прилавках рулоны тканей.

— Не станем уподобляться тем, кого бесценный Лабрюйер критиковал в одной из глав «Вольнодумцев»: «Они не уверены в выборе тканей, которые хотят купить: большая часть образцов, которые им предлагают, оставляют их равнодушными, они ни на чем не могут остановиться и уходят без покупки», — процитировал Кэндзи.

— Браво, у вас отличная память.

— Профессия обязывает, — ответил он, напустив на себя скромный вид. — Я вас обманул, идея у меня есть, посмотрим, согласитесь вы со мной или нет. Я отделаю квартиру, руководствуясь вашим вкусом. В этом пристанище я стану редактировать каталоги и — если вы окажете мне честь — принимать вас, а значит, вы на совершенно законных основаниях можете высказать свои предпочтения.

Кэндзи высказал свою просьбу так весело, что заподозрить его в хитрости было совершенно невозможно, и Джина послушно проследовала за ним в отдел дамастовых тканей. У лестницы с чугунными коваными перилами стоял приказчик с набриолиненными, расчесанными на прямой пробор волосами и внимательно наблюдал за ними сквозь полукруглые стекла очков. Кто эти двое — придирчивые зануды, клептоманы или настоящие покупатели?

— Взгляните, я колеблюсь между вот этим вышитым дамастом с цветочным узором и другим, полуматовым, цвета нильской воды, — сказал Кэндзи.

— Какого цвета обои в комнате? — спросила Джина, поглаживая ладонью рулон набивного кретона.

— Слоновая кость, — тихо произнес Кэндзи, как бы невзначай коснулся рулона, провел ладонью по ткани и осторожно накрыл пальцы Джины своими.

— В таком случае, будет правильно выбрать вот этот теплый свежий цвет, — посоветовала Джина. Сердце у нее колотилось, она не могла поверить в собственное безрассудство.

Кэндзи кивнул — со значением, словно собеседница высказала драгоценную истину, — и сделал знак приказчику.

— Мсье предполагает заказать пошив штор? Вы сняли мерки? Два окна? Я позову продавщицу.

Появилась девушка с сантиметром и ножницами, отрезала четыре куска дамаста и аккуратно их сложила.

— А что с подхватами? — спросила она.

— Та же ткань, но однотонная, кольца и штанга медные, — распорядилась Джина, не глядя на Кэндзи: уж слишком прозрачен был тайный смысл этой покупки.

Они прошли за продавщицей к кассе. Замыкал процессию приказчик, подсчитывавший в блокноте цену покупки. Кэндзи заплатил по счету, копию чека накололи на железный штырь. Приказчик упаковал дамаст, сообщил, что все будет готово через два дня, и поинтересовался, по какому адресу доставить пакет.

— Улица Эшель, 6, мсье Кэндзи Мори, второй этаж, слева, — ответил Кэндзи, бросив выразительный взгляд на Джину.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Тот же день, вечером

Эфросинья Пиньо и Айрис помирились и теперь проводили время в доме номер 18 по улице Сен-Пер за шитьем приданого для будущего наследника. Решено было не полагаться на предположения касательно пола ребенка и выбрать белый цвет. Эфросинья неукоснительно следовала всем правилам и предусмотрела мельчайшие детали. Крестным отцом первенца станет дед по материнской линии, крестной матерью — бабушка по отцовской. По поводу имени она пришла к компромиссному решению: Дафна, Эфросинья, Жанна для девочки и Габен, Виктор, Кэндзи для мальчика.

Покупателей в лавке не было, и Жозеф ничего не продал. Через час он вместе с матерью должен был идти на выставку Таша. Айрис ввиду своего положения не хотела показываться на публике.

Жозеф понуро сидел у прилавка и предавался печальным мыслям. Задачка оказалась слишком сложной. Будет лучше, если он посвятит все свое время жене и перестанет ломать голову над делом, которое, тем не менее, питает его творческое воображение. Вдруг он понял, что больше не в силах сдерживать возбуждение.

6 марта! Еще две недели ожидания! На второй странице «Пасс-парту» будет опубликован «Кубок Туле» Жозефа Пиньо! Он представлял лица домашних: Айрис возгордится, мама скупит почти весь тираж, а мадам Баллю оповестит квартал. Он точно знал, что подумают Виктор и мсье Мори: «Стиль никуда не годится, воображение бедное, автор велеречив, короче, чтение этого опуса — пустая трата времени». Они ставят его творчество ниже дамских романов. Плевать, ведь Оллендорф поставил на него.

Жозеф не рискнул потребовать большой аванс из страха получить отказ и даже согласился кое-что поправить, лишь бы потрафить вкусу Антонена Клюзеля, второго после Бога человека в газете. «Милейший Пиньо, действие вашего романа разворачивается в Трансильвании, но никто не знает, где она находится. Будьте проще, дайте читателям то, что они любят, — сентиментальность и тайны, а описания и психологию сократите».

Ничего, его время придет, и все увидят, что никакая критика не лишит настоящего художника присутствия духа.

Он перелистал блокнот.

Брикар Сильвен, торговец всегда свежим черствым хлебом. Рожь со спорыньей, свеча, процесс…

Злосчастный процесс! Ах, если бы он мог добраться до своих бесценных архивов, так некстати оказавшихся в подвале!

— Прошлое мертво, — мрачно пробормотал он, и тут же в его сознании забрезжил слабый лучик света.

«Что-то ты сегодня плохо соображаешь, старина! У тебя нет подшивок за 1891-й. Ты перестал их собирать, когда поступил на работу в магазин, то есть в 1885-м, несчастный кретин!»

Ясности прибавилось, и природный оптимизм Жозефа взял верх над самоуничижением. Для него это расследование — дело чести, и он найдет способ вытащить ответ из глубин своего мозга, даже если придется применить акушерские щипцы. Итак…

Жозеф нахмурился и склонился над своими заметками.

19 февраля. Виктор отправился без меня на улицу Варенн, и я зол на него, как черт. Он встретил Исидора Гувье, когда выходил от мадам де Лагурне. Гувье собирается писать статью о…

— Будь я неладен! — воскликнул Жозеф.

Он выскочил и кинулся к телефону.

— Алло, мадемуазель, я хочу поговорить с мсье Исидором Гувье, он репортер «Пасс-парту», улица Гранж-Башельер, 40.

После десятиминутного разговора он занялся ставнями и закрыл магазин.

Два смежных выставочных зала в «Ревю бланш» были невелики по размеру, но Таша удалось развесить картины именно так, как она хотела. В первом зале парижские крыши соседствовали с натюрмортами и мужскими ню (не было только портрета Виктора), второй был отдан современным сюжетам, написанным под влиянием Николя Пуссена, и сценам ярмарочных праздников. Рядом висели фотографии Виктора, навеявшие эти сюжеты.

Тема бродячих акробатов позволила Таша обрести яркую индивидуальность, свой неуловимый стиль, в котором смешивались мечта и реальность.

Среди посетителей выставки было много художников — никому не известных и прославленных, снисходительно-спесивых и нарочито-доброжелательных. Эдуар Вюйар и Морис Дени наперебой хвалили чувство ритма и богатый колорит композиций. Лотрек, вернувшийся накануне из Бельгии и Голландии, где они с Анкетеном воздали должное пиву и насладились походами по музеям, был более сдержан.

— Слишком слащаво, — шепнул он карикатуристу Морису Донне, но тот упрекнул его в излишней суровости.

— Ничего не поделаешь, я только что получил блестящие уроки от великих учителей — Рембрандта и Хальса, — прогнусавил Лотрек. Тем не менее, он сказал Таша несколько теплых слов, надеясь если не соблазнить ее, то хотя бы уговорить ему попозировать.

Появился Пьер Боннар и принес печальную весть: три дня назад Гюстав Кайботт простудился в собственном саду, и врачи не оставляют ему надежды на выздоровление.

— Такой сердечный, милый, самоотверженный человек… И такой молодой — ему всего сорок шесть! Воистину, судьба ополчилась на искусство. Папашу Танги мы уже потеряли, — посетовал Лотрек.

— Что будет с коллекциями, если Кайботт не поправится? — спросил из-за спины Боннара Морис Ломье.

— Собрание Танги наверняка продадут.[65] Что до Кайботта, то ходят слухи, что он назначил своим душеприказчиком Ренуара…

Таша поискала глазами Виктора: она была разочарована тем, что его снимки вызвали всего лишь вежливый интерес. Ее муж разговаривал с Жозефом, потом тот исчез в толпе, а ему на смену явились расфуфыренные, в воланах и перьях, Эфросинья Пиньо и Мишлин Баллю. Публика встретила их тихими смешками и еще больше развеселилась при виде Хельги Беккер в шевиотовом костюме, шотландской пелерине и шляпе, украшенной гроздью винограда. Элегантные Матильда де Флавиньоль и Рафаэль де Гувелин щеголяли модными юбками в серебристых пайетках. Они отошли в сторону, чтобы вволю посплетничать.

— Вы слышали, дорогая, какая ужасная история произошла с полковником де Реовилем? Вчера утром он свалился в воду в Кийбёфе, куда они с Адальбертой отправились полюбоваться волнами! — прошелестела Матильда де Флавиньоль.

— Он утонул? — поинтересовалась Рафаэль де Гувелин.

— Нет, только нахлебался воды и заработал насморк.

Взволнованная Хельга Беккер наблюдала за Лотреком.

— Я аккуратненько сняла его рекламный плакат Мулен-Руж с колонны Морриса. Как вы думаете, он согласится дать мне автограф? Я коллекционирую все его афиши, какие удается достать, у меня их уже шестьдесят, — шепотом сообщила она Матильде де Флавиньоль. Та не спускала глаз с Виктора, чья обезоруживающая улыбка пробуждала в ней странное волнение.

Виктор переходил от одной группы посетителей к другой, чтобы послушать разные мнения. Он остановился рядом с картиной, на которой были изображены женщины за столом в кабачке.

— Боже, какая вульгарность! А цвета… Чудовищно!

Виктор заметил графиню де Салиньяк с племянником, Бони де Пон-Жубером. Он предполагал, что их все в этой картине шокирует. Они не чувствовали скрытой мощи произведения и не понимали, что именно вульгарность определяет силу ее воздействия.

— О, снова этот человек. Наглец! Получить развод и красоваться на публике!

— О ком вы говорите? — шепнула Хельга Беккер.

— Об Анатоле Франсе, романисте. В прошлом году[66] он расстался с женой — она устала терпеть его связь с Леонтиной де Кайаве. Суд, естественно, принял ее сторону! Теперь романист живет на Вилле Саид, что на улице Перголезе, но бывает там только по утрам. Во второй половине дня он творит на авеню Ош, у любовницы, она устроила ему кабинет на третьем этаже своего особняка. Потом они вместе обедают.

— А что же ее муж?

— Господин Альбер Арман де Кайаве? Он делит с ними хлеб! Этот гасконец — философ, он так хорошо уживается с соперником, что ему дали прозвище «администратор французского сожительства»!

Виктора возмутил подслушанный разговор — он был почитателем автора «Харчевни королевы Педок»[67] — и счел нужным вмешаться:

— Супруги Кайаве давно подали бы на развод, если бы не боялись испортить карьеру своему сыну Гастону.

Защитив Анатоля Франса, Виктор пошел встречать Кэндзи и Джину.

— Меня не удивляет, что мсье Легри взял на себя роль адвоката дьявола, его образ жизни ни для кого не тайна! А его компаньон-японец установил у себя в квартире ванну, это возмутительно!

— Ну почему же, в ванне всего лишь моются, — не согласилась Рафаэль де Гувелин.

— О да, но при этом снимают всю одежду, — отрезала графиня.

Анатоль Франс придвинул свое ассиметричное лицо с лукавыми глазами поближе к холсту, на котором был изображен эквилибрист на проволоке над оживленной улицей, и подкрутил седой ус.

— Очень тонко подмечено, вы писали с натуры?

— Только фон. Сюжет взят вот с этой фотографии, — доверительным тоном сообщила Таша.

— Великолепно. Я покупаю обе, — объявил писатель и отправился поприветствовать Таде Натансона.

Порозовевшая от удовольствия Таша поспешила сообщить эту новость Виктору, который только что подслушал разговор, из которого узнал, что в январе Лотрек вынужден был переехать с улицы Фонтен на улицу Коленкур.

«Вот и прекрасно! Будешь реже докучать Таша», — подумал он.

— Куда подевался мой сын? — воскликнула Эфросинья.

— Отправился к клиенту. Он просил сказать, чтобы вы возвращались домой с мадам Баллю.

— Мог бы со мной попрощаться! — буркнула мать Жозефа.

Виктор вполне одобрял инициативу зятя и охотно составил бы ему компанию, но не мог оставить Таша. К нему подошел Морис Ломье.

— Блестящая идея, Легри, — повесить фотографии рядом с художественными полотнами, они демонстрируют, как художник творчески преображает реальность.

— Я счастлив помочь Таша, — сухо ответил Виктор.

— Бросьте, Легри, я ценю ваши работы, вы явно растете.

— Рад, что угодил вам.

— А ваше рассле…

К ним подошла Таша, и Ломье не договорил. Он порывисто обнял ее, заслужив в ответ ироническую улыбку.

— Прелестная коллега, я как раз объяснял твоему мужу, что Лотрек и Боннар высоко оценивают твои работы.

— Замолчи, коварный искуситель, пока я не утонула в потоке твоих комплиментов.

Стоявшая неподалеку графиня де Салиньяк чуть не задохнулась от изумления. Матильда де Флавиньоль тоже была потрясена.

— Ее муж? Ее муж? — повторяла она. — Значит, они женаты?

— В церкви эти нечестивцы точно не венчались! — прошипела графиня, нервно обмахиваясь веером.

— И все же, согласитесь, Олимп, они красивая пара.

— Если бы не моя любовь к чтению и не изысканная учтивость мсье Мори, я бы бойкотировала эту книжную лавку. Мы уходим, Бони.

Она так стремительно направилась к выходу, что едва не столкнулась с Таша и Джиной.

— Тебе действительно нравится, мама?

— Очень нравится, детка. Поразительно, как много тебе удалось сделать за эти шесть лет, какие мастерство и зрелость ты обрела…

— Нужно было затянуть стены тканью нейтрального цвета, эти ужасные лиловые драпировки убивают контрасты. И штору с цветочным узором, наверное, нужно снять?

Вопрос Таша был адресован Кэндзи, который стоял перед портретом обнаженной натуры, восхищаясь красотой сильного юного тела. Они с Джиной переглянулись, улыбнулись и едва сумели сдержать смех: объяснить Таша, что их так развеселило, было бы непросто.

«Я заразилась скоротечной штороманией . Хорошо еще, что Кэндзи все-таки не решился показать мне японские эстампы!» — подумала Джина и закашлялась.

— Что тут смешного? — с недоумением спросила Таша и, не получив ответа, отошла. Недовольный женский голос у нее за спиной произнес:

— Хорошо бы твой друг Легри оказался на высоте, я на него рассчитываю, так что пусть пошевеливается, потому что Лулу уже похоронили в общей могиле — и легавым на нее плевать!

— Съешь пирожное, моя козочка, — предложил в ответ на эту тираду мужчина.

Таша обернулась и успела увидеть, как Морис Ломье с такой поспешностью сунул бисквит в рот Мими, что та едва не подавилась. Он попытался увести подругу, но она увернулась и схватила Виктора за руку.

— Когда вы раскроете тайну, мсье Легри?

— Дайте мне время, я ведь обещал, что…

Мими сильнее сжала его руку.

— Вы — лучший, я в вас верю и сделаю все, что вы захотите!

На сей раз Ломье с такой силой потянул Мими прочь, что она едва устояла на ногах.

— Ты совсем рехнулась? — рявкнул он.

— А она хороша! — с видом знатока произнес Лотрек.

— Кто такая Лулу? Что вы с Ломье замышляете? И что ты пообещал этой шлюхе? — накинулась на Виктора разъяренная Таша.

Она говорила так громко, что это привлекло внимание окружающих. Раздосадованный Виктор увлек жену к выходу.

— Ты все неправильно поняла, дорогая. Кузина этой женщины недавно умерла в больнице от туберкулеза, Ломье мой старинный знакомый, и…

— Ты, наверное, забыл, что я сама представила тебе Мориса, и ты терпеть его не можешь!

— Я переменил мнение, он не так уж и плох. Я взялся вернуть вещи бедной Лулу, их, видимо, украла санитарка или кто-то из больных.

— Думаешь, я куплюсь на твои выдумки? Вы с Жозефом наверняка снова ввязались в какое-то расследование. Куда ты его послал?

Таша разозлилась и была твердо намерена уличить мужа во лжи. Он придал лицу кроткое выражение и кивком указал ей на зал.

— Никуда. Я люблю тебя, и это главное. Сегодня твой день, я внес в это свою лепту и совершенно счастлив. Не порти момент своего торжества.

Виктор умел увиливать от прямого ответа. Таша могла бы попытаться вытащить из него признание, но решила на время забыть о Ломье и Мими. Не зря ведь говорят: «Многие знания — многие печали».

Они вернулись в зал и столкнулись с Эфросиньей Пиньо и Мишлин Баллю, которые торопились на омнибус.

Поездка вышла утомительная — они сидели на империале,[68] других свободных мест не оказалось. Ледяной ветер проникал под одежду, пощипывал щеки. Стиснутые новыми ботильонами ноги мадам Баллю молили об отдыхе. Когда омнибус подъехал к углу ее родной улицы, она испытала чувство, сравнимое разве что с восторгом умирающего в пустыне при виде оазиса. Радость ее была бы полной, если бы у тротуара напротив книжной лавки не стояла двуколка с табличкой «Перевозки Ламбера».

— Это подозрительно, — сказала она Эфросинье. — Вон та повозка приезжает сюда уже третий раз за последнюю неделю, останавливается на одном и том же месте, и возница просто сидит, натянув кепку поглубже на уши. Причем в двуколке ничего нет. А еще этот тип в кепке хромает, я заметила, когда он вышел, чтобы выкурить трубку.

Эфросинья подняла глаза к небу.

— А что, хромать — это грех? Мсье Виктор и вас заразил подозрительностью, не только моего Жозефа! Это же надо — мой сын даже не посадил нас в фиакр, забыл, что дома его ждет беременная жена, и куда-то усвистал. У него, видите ли, клиент! И это в такой-то час! Ну, просто эпидемия полицейской лихорадки…

— У меня своя голова на плечах, — проворчала оскорбленная госпожа Баллю. — Один раз этот тип даже шел за мной до самого нашего двора.

— Что-о-о?

— Да, он за мной… он…

Мишлин Баллю не договорила — уж слишком недоверчиво смотрела на нее Эфросинья Пиньо — и пожалела, что вообще коснулась этой темы.

— Что он сделал? Бедняжка Мишлин, у вас, наверно, галлюцинации или вы принимаете желаемое за действительное. Вы уже не в том возрасте! Зачем мужчине преследовать вас? Мне кажется, вы зря волнуетесь!

— Я знаю то, что знаю.

— Нет, вы только посмотрите на эту недотепу! — воскликнула Эфросинья при виде Зульмы Тайру, увидев у той в руках корзинку с осколками фарфора.

— Я не виновата, мадам! Я убиралась в комнате мсье Мори, книга свалилась на пол, я нагнулась, чтоб ее поднять, и споткнулась об ночной горшок, хорошо еще, что он был пустой…

— Да вы просто притягиваете неприятности! Учтите — у вас вычтут за разбитый фарфор из жалованья!

Зульма разрыдалась и побежала к Сене.

— Какая вы злюка! И все из-за жалкой ночной вазы, совершенно, кстати, бесполезной, поскольку ваш хозяин оборудовал личный ватер-клозет!

— Мой хозяин? Вернее будет сказать — отец моей невестки. Хочу напомнить — мы с ним теперь на равных. И, если ему угодно держать под кроватью горшок, это касается только его и уж никак не привратницы, вообразившей, что в нее влюбился незнакомый мужчина!

Мишлин Баллю показалось, что ураганный ветер повалил с пьедестала статую царицы Савской и та рухнула в грязь, разбившись вдребезги. Поверженная Балкис превратилась в обычную простолюдинку. Ее лицо исказилось от злости, и она прошипела:

— Да пошла ты к черту, старая перечница!

— На себя посмотри, мадам Мафусаил! — не растерялась Эфросинья.

Мишлин Баллю забаррикадировалась в привратницкой.

«А я-то повела себя по-христиански и проводила эту мерзавку до дома!», — думала Эфросинья по пути на улицу Висконти. Она забыла, что собиралась поговорить с Айрис про Жозефа. Перебранка с подругой выбила ее из колеи.

— Старая перечница? Да мне всего сорок два, и я отлично выгляжу для своих лет! — бормотала она, закрывая за собой входную дверь.

Шляпка и накидка полетели на кресло, Эфросинья расстегнула платье с воланами и ощупала свою грудь.

«Да, я женщина в теле, но уж никак не хуже толстомясых амазонок из музеев! Я на них нагляделась, когда мадам Таша таскала меня по Лувру. Ляжки, как бараньи окорока, упругие груди и крепкое сложение. Я из той же породы. А у Баллю один жир!»

Она вздохнула и бросила горестный взгляд на висящую над комодом фотографию Габена Пиньо: букинист с набережной Малакэ добродушно улыбался в объектив. Счастливчик, он навсегда остался тридцатилетним.

«Ну почему мужчинам вечно во всем везет? Мсье Мори, дамскому угоднику, уже за пятьдесят, а он продолжает одерживать победы. Кто это придумал, чтобы женщины с возрастом увядали, а мужчины только хорошели?»

Эфросинье не терпелось записать это в свой дневник. В рубрике «Зульма» она зафиксировала:

Зульма разбила ночной горшок и заплатит за это. Она ужасная недотепа. Баллю ее защищает, а про уборку мест общего пользования и думать забыла. Это тоже не останется безнаказанным!

Внезапно ее мысли приняли иной оборот. Куда исчез Жожо? Неужели пошел к девкам? Боже, Боже, как тяжело ей нести свой крест! Эфросинья подняла голову и повлажневшими от слез глазами взглянула на Габена Пиньо, любовь всей ее жизни, отца Жозефа, которого Господь призвал прежде, чем он успел на ней жениться.

Трамвай, следовавший по маршруту «Насьон — мэрия Монтрёя», катил по рельсам мимо заводов, строек и складов. Сонный возница подстегивал двух лошадок, которые с трудом тащили вагон с полудюжиной пассажиров. Позади осталась мануфактура «Бебе Жюмо» по производству фарфоровых кукол.

«Как сказал Гувье — спуститься по улице Дюпре, между огородами?».

Уже почти совсем стемнело. Желтые газовые фонари отбрасывали на фасады домов длинные зыбкие тени.

Жозеф сдвинул котелок на лоб, сунул кулаки в карманы и углубился в хитросплетенье улиц.

«Четвертый павильон справа. Должно быть, вот эта одноэтажная хибара».

Домик достался Исидору Гувье от родителей, мелких лавочников, которые всю жизнь копили на клочок земли. Тут он родился, рос и старел. Жозеф прошел через крошечный заросший садик со вкопанными в землю столом и скамьями. Летом здесь можно было предаваться блаженному безделью, попивая аперитив.

Гувье осторожно открыл трухлявую дверь, и Жозеф вошел. На вешалках в прихожей висел ворох одежды. Кухня была чисто прибрана. Хозяин провел Жозефа в кабинет: там на полках, на столе, под столом лежали стопки книг.

— Книжные шкафы с дверцами хороши для тех, кто ничего не читает, — заметил журналист, пожевывая сигару.

Повсюду валялись безделушки и фотографии в рамках, сотни папок с подборками документов лежали на полу. Молчащие старинные часы затыкали одно из окон.

— Они отсчитывали время для моих стариков, а теперь отдыхают, — сказал Гувье Жозефу, поймав его взгляд. — Устраивайтесь, мсье Пиньо, я готовлю рагу. Понюхайте, какой аромат.

И он отправился на кухню. Походка у него была нетвердая: в бытность агентом уголовной полиции ему во время одного из задержаний сломали голень. Жозефу невольно вспомнился хромой тип из «Отель де л’Ариве». Он огляделся. На углу буфета, среди груды принадлежавших знаменитым взломщикам фомок и отмычек, а также полицейских наручников с цепочкой и без цепочки стояла керосиновая лампа. Жозеф и мечтать не мог о том, чтобы попасть в подобное местечко: для писателя это была просто золотая жила.

Они поужинали, выпили вина, и пребывающий в радужном настроении Жозеф начал задавать вопросы.

— Вы хотите знать, что означают рожь со спорыньей, свеча, губка, процесс? Я правильно понял, мсье Пиньо? — уточнил Гувье.

— Да.

— Рожь со спорыньей… рожь со спорыньей… Ну как же! Пораженную спорыньей рожь пускают в ход, чтобы избавиться от нежеланного ребенка. Губка и свеча также могут вызвать выкидыш.

— Какой ужас! — воскликнул Жозеф.

— О да. И этот «ужас», как вы изволили выразиться, происходит каждый день. Что до процесса… Мне кажется… Минутку. — Гувье наклонился, чтобы разобрать даты на корешках папок. — Я помню, что это было недавно. Два-три года назад… Сейчас проверим. — Он извлек из стопки несколько пухлых папок. — Я храню всё. Не могу заставить себя выбросить ни одну бумажку… Вспомнил! Это было в год расстрела Фурми! Мой мозг подобен воску мсье Эдисона, запечатлевает малейшую деталь! Вот нужный нам год: 1891-й. Процесс освещал Клюзель. Все газеты об этом писали. Странно, что вы ничего не слышали. Чем вы занимались в ноябре девяносто первого?

Вопрос застал Жозефа врасплох, он попытался вспомнить, но не смог.

— Не помню… Это было давно.

— Развлекайтесь, а я иду в «Пятнадцать-двадцать».[69]

Жозеф отодвинул тарелки, смахнул крошки и водрузил папки на стол. Заметки были подобраны в хронологическом порядке. Первая вырезка была из «Ла Жюстис».

15 ноября 1891 г.

Завтра, в понедельник, суд департамента Сена под председательством мэтра Робера начнет рассматривать дело об абортах, которое может растянуться на пятнадцать заседаний. На скамью подсудимых сядут пятьдесят два человека. […] Среди женщин-подсудимых — служанки, торговки, работницы, разносчицы хлеба…

«Фигаро» от 16 ноября писала:

ПРОЦЕСС О ДЕТОУБИЙСТВЕ

Они занимают три ряда, некоторым не хватило места, и их посадили в ложе прессы. Одни во всем черном, но большинство надели самые нарядные туалеты. Шляпы с перьями, лентами и цветами, вышитые черным стеклярусом, переливающимся в полумраке зала заседаний. Некоторые совсем молоды, но есть и шестидесятилетние. Жеманная блондинка, называющая себя художницей-миниатюристкой, соседствует с кухаркой, чуть дальше — слуги из хорошего дома: приличный чисто выбритый муж, тощая жена в старой каракулевой шубе с хозяйкиного плеча. Что вы хотите? Они работали у буржуа, не желавших видеть у себя никаких детей… И она отправилась к Тома…

Жозеф быстро пробежал заметку из «Тан» от 18 ноября:

В урну опустили бумажки с именами тридцати шести кандидатов, из которых были выбраны двенадцать присяжных и два запасных. Ни художник Жан Беро, ни скульптор Огюст Кэн, ни адвокат Клеман Руайе, возглавляющий комитет бонапартистов, в их число не попали…

Вырезок было много. Процесс стал лакомым куском для любителей сильных ощущений, из него получился настоящий роман с продолжением в духе Эжена Сю: мрачный и сентиментальный. Жозеф взял наугад «Газетт де Трибюно» за 16-е и 17 ноября:

Заседание началось в двенадцать тридцать. Ввели обвиняемых. […] Уродливые и заурядные, все они принадлежат к одной социальной группе: большинство служанки и мелкие работницы. Есть среди подсудимых и мужчины. Г-н председатель задает им обычный вопрос, и они поочередно называют свои имена: Тома Мари Констанс, сорок шесть лет. Флури Абеляр-Севрен, тридцать один год. Дельфина Селин, привратница, пятьдесят два года. Наис Мари, приходящая домработница, тридцать восемь лет. Дюваль Мари Онорина, прислуга, двадцать два года…

Жозеф читал полный список обвиняемых, пока не споткнулся на одной фамилии. Он чертыхнулся, подвинул поближе лампу и задумался.

— Куда я задевал мое вечное перо? Мне нужна бумага, ну же, скорее!

Он склонился над столом и начал торопливо записывать…

— Трудитесь?

Жозеф вздрогнул от неожиданности и поставил кляксу. Гувье втиснулся в старое кресло.

— У меня бессонница. Сегодня двенадцать лет с тех пор, как меня бросила жена.

— Мне очень жаль, я не знал, — пролепетал Жозеф.

— О, она ведет себя как ангел с тех пор, как вышла замуж за мясника. Ненавидела беспорядок, ей хотелось иметь чистенький, аккуратный домик. Заставляла меня ходить в тапочках и все время что-то чистила и драила. Мы только и делали, что ругались. Вот, поглядите.

Гувье достал из пиджака бумажник и протянул Жозефу плохой снимок, сделанный на ярмарочном празднике. На фоне задника с заснеженными вершинами замерли по стойке «смирно» перед объективом мужчина и женщина.

— Это вы? — изумился Жозеф, которому и в голову не приходило, что у Исидора Гувье тоже была своя любовная история.

— Да, мой мальчик. Это я, собственной персоной, только на тридцать лет моложе. Удивлены? Время никого не щадит. — И он продекламировал:

Стареть! Разгромное поражение,

Уродство и оскорбление,

Все больше морщин на лбу

И все меньше волос на голове…[70]

— Не знал, что вы философ, мсье Гувье.

— Это сочинил мой приятель, не я. Вы нашли, что искали?

— Еще как нашел! Не знаю теперь, что и думать.

— Не паникуйте, мсье Пиньо, оцените ситуацию спокойно. Поиск информации требует терпения. Лично я провожу в редакции немного времени. Нет ничего скучнее бесконечных летучек, которые проводит Клюзель. Атмосфера там такая же, как на корриде: никогда не знаешь, чьей смерти жаждет публика — быка или тореадора. Скажу вам честно и без малейшего стыда — я болею за победу быка. Только бессердечный человек может наслаждаться страданиями животного. Выпьете кофе?

— Не откажусь.

— Зачем вам утомлять себя переписыванием? Можете взять эту папку, потом вернете. Сейчас одиннадцать, трамваи уже не ходят, так что ложитесь на диванчик и спите. Я встану на рассвете и разбужу вас.

Но Жозеф долго не мог заснуть. Беспрестанно ворочаясь с боку на бок, он вдруг вспомнил надпись в кабинете барона де Лагурне, которую видел Виктор: «В память о брюмере и ночи мертвых»…

Он почувствовал возбуждение. Процесс состоялся в ноябре 1891 года. Лулу и какая-то Софи были на нем обвиняемыми… Как и Мирей Лестокар!

— Брюмер — это ноябрь! А ночь мертвых — День всех святых, ведь его отмечают как раз в ноябре! Да мой драгоценный шурин рот разинет от изумления!

Около полуночи Виктор и Таша съели, не разогревая, рагу, приготовленное для них Андре Боньолем. Выставка прошла более чем успешно, посетители рассыпались в комплиментах, кажется, вполне искренних. Продались три полотна, одно из которых купил Анатоль Франс. Матильда де Флавиньоль пришла в восторг от фотографии с каруселью и изъявила желание приобрести ее в самое ближайшее время.

Таша поставила тарелку мелко порубленного мяса перед Кошкой, лежащей в корзине рядом с кроватью, но та едва удостоила еду взглядом.

Виктор разделся, как всегда аккуратно сложил вещи и нырнул под одеяло во фланелевых кальсонах. Таша расплела косу, бросила одежду на пол и улеглась рядом с мужем. Их любовная игра была недолгой, оба слишком устали. Виктор нежно ласкал грудь Таша, а она прикрыв его руку своей, бессвязно лепетала:

— Три продажи, нет, пять — вместе с твоими фотографиями… только ярмарочные сцены, досадно, что…

Ее рассуждения прервал хриплый стон. Таша так резко села на кровати, что ударилась о спинку.

— Что это?

— Кошка, — буркнул Виктор.

Таша на ощупь добралась до лампы, дважды едва не упала, запутавшись в подоле ночной рубашки, нащупала коробок и поднесла спичку к фитилю.

— О Боже, нет, только не это! Я весь мокрый!

Лампа высветила растянувшуюся на ногах хозяина виновницу преступления: у Кошки отошли воды.

— Она сейчас родит! — воскликнула Таша.

Виктора едва не стошнило. Он выскочил из-под одеяла и скрылся в туалетной. Кошка жалобно мяукала, хозяйка утешала ее, ласково поглаживая.

— Я с тобой, кисонька, ну же, давай, поднатужься, скоро все закончится.

Кошка, прижав уши, прерывисто дышала, зрачки у нее были расширены, бока тяжело вздымались и опадали.

Появился Виктор и, стараясь не смотреть на кошачьи страдания, начал одеваться.

— Сколько их будет?

— Не знаю, два, а может, три…

Виктора посетило ужасное видение: Таша лежит в подушках с обнаженной грудью, а из ее чрева выходят три орущих младенца.

— Отправляйся в мастерскую, — сказала она ему, — я приду, как только все закончится.

— Это надолго?

— Откуда мне знать? Я впервые принимаю роды.

Виктор удалился, радуясь, что ему есть где укрыться. В четыре утра Кошка произвела на свет первого, черно-белого котенка.

— Я была права, ты согрешила с котом сапожника, — прошептала Таша.

Двадцать минут спустя взволнованная хозяйка увидела второй мокрый комочек, на сей раз — полосатый. Через четверть часа третий, черный как смоль детеныш оказался на кровати.

Измученная переживаниями Таша решила умыться, а когда вернулась, Кошка вылизывала котят, жадно припавших к соскам.

— Они как будто нажимают на педаль швейной машинки, того и гляди проткнут тебе брюшко.

Кошка, как будто услышав слова хозяйки, встала на дрожащие от слабости лапы, взяла зубами полосатого сына, спрыгнула на пол и замерла перед гардеробом Виктора.

— Ты уверена, что это курорт твоей мечты? Папа вряд ли одобрит такой выбор, — заметила Таша.

Кошка не двинулась с места. Оставшиеся на кровати котята отчаянно пищали.

— Ладно, выступлю на твоей стороне.

Оставив молодую мать заниматься переездом, Таша поменяла белье на постели, подобрала выпавшую из сюртука Виктора газету, оторвала от нее листок, скомкала его и вдруг остановилась. Ей бросилось в глаза слово «Убит» на сгибе, и она разгладила бумажку.

УБИТ КУТЮРЬЕ ГАЭТАН

Полиция обыскала дом № 43-бис

по улице Курсель в надежде…

— Сорок три бис, улица Курсель, — задумчиво пробормотала Таша. — Кто-то называл при мне этот адрес. Но кто? Андре? Эфросинья? Айрис?

И тут она вспомнила: это сказал Жозеф сегодня утром. Он собирался поговорить с Виктором. Ее подозрения превратились в уверенность. Убийство. Или даже два убийства, если принять в расчет Лулу, о которой говорила Мими.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Четверг 22 февраля

Всю дорогу от Шатле до улицы Сен-Пер невыспавшийся Жозеф вполголоса жаловался на свою тяжелую долю. На его несчастье, Эфросинья появилась там раньше и не преминула устроить ему выволочку.

— Кого мы видим! Мсье изволил вернуться домой! Ты не слишком торопился! — рявкнула она. — Веселая была ночка? Я бы на твоем месте сгорела со стыда! Каков тесть, таков и зять!

Жозеф не стал отвечать — ему нужно было попасть в магазин, прежде чем там появится Кэндзи. Он выбежал, устояв перед искушением хлопнуть дверью, чтобы не разбудить Айрис. В лавке он поспешно снял ставни, отпер дверь, «проигнорировал» метелку для пыли и ринулся в свою вотчину в подвале, где хранил личные бумаги.

Там он выложил на стол пронумерованные блокноты. Жозеф завел их в 1889-м, когда они с Виктором вели первое расследование. Ему нужны записи за 1891 год.

«Вот, нашел! Что со мной такое, как я мог забыть? В ноябре 1891-го мы с Виктором…»

Он вздрогнул, почувствовав, что за ним кто-то наблюдает, резко обернулся и стукнулся носом об стеллаж с энциклопедиями.

— Это вы, Виктор?

— Я. Что вы там задумали?

— Очень умно! Больше так не делайте! Теперь нос распухнет, и меня будут принимать за пьянчужку!

— Высморкайтесь и рассказывайте.

Жозеф покраснел.

— Я нашел разгадку: процесс состоялся в 1891-м, в год нашего расследования убийства на перекрестке Экразе.[71]

— Какой процесс?

— У вас плохо с памятью? Тот самый, о котором бормотал чокнутый, что собирает черствые булки. Процесс об абортах, он наделал много шума. Его освещала вся пресса, начиная с «Газетт де Трибюно» и заканчивая «Пер Пенар». Большинство попавших в затруднительное положение женщин были служанками, портнихами, женами ремесленников или служащих с годовым доходом в тысячу пятьсот франков. Гражданка Тома квартировала у торговки вином в Клиши, там она и открыла свой «кабинет». Ее сожитель Абеляр-Севрен Флури был моложе на пятнадцать лет. Он тоже участвовал в деле — избавлялся от плодов. Не стану пересказывать ход заседаний — они длились две недели — и перейду сразу к приговору. Тома приговорили к двенадцати годам каторжных работ. Флури получил десять лет. Остальные сорок пять обвиняемых были оправданы присяжными. Среди них я нашел имена Луизы Фонтан, Мирей Лестокар и трех Софи, работавших у одного и того же патрона: Софи Дютийёль, Софи Гийе и… Софи Клерсанж, портнихи.

— Чертова Мими мне об этом не рассказала.

— Может, барон и Гаэтан — совратители? А их убийства — месть соблазненных ими девушек?

— Думаете, один из них убил Луизу Фонтан?

— Она могла шантажировать своего обидчика.

— Два с половиной года спустя? А загадочная Софи Клерсанж… А хромой? Придется допросить с пристрастием мадемуазель Лестокар.

— А мне чем заняться?

— Сразу же после закрытия магазина отправляйтесь в «Отель де л’Ариве» и убедитесь, что Софи Клерсанж по-прежнему там.

Швейцар «Отель де л’Ариве» — широкоплечий гигант двухметрового роста — взглянул поверх головы Жозефа. Его приветствие «Добрый день, мсье» прозвучало монотонно, как голос ручного скворца, приученного повторять этот рефрен при каждом обороте вращающейся двери.

Жозеф подошел к стойке портье.

— У меня назначена встреча с мадемуазель Клерсанж.

— Ее нет, мсье. Горничная сообщила, что мадемуазель не ночевала в гостинице.

— Она выехала?

Портье одарил Жозефа снисходительной улыбкой.

— Вещи мадемуазель в номере, она оплатила проживание до конца недели.

— Значит, она вернется?

— Не знаю, мсье. Наши клиенты вольны поступать по собственному разумению. — И стоявший навытяжку портье принял расслабленную позу, показывая, что разговор окончен.

«Мне снова утерли нос!» — подумал обескураженный Жозеф.

Неожиданно ему в голову пришла идея: он попросил у портье конверт, написал на нем «Для мадам С. Клерсанж», покинул холл гостиницы, прошел по улице Страсбур, свернул на бульвар Мажента и огляделся. На скамейке сидел хлыщ лет пятнадцати с сигаретой во рту и глазел на проходивших мимо девушек. Жозеф подсел к нему и завязал разговор. Тот кивнул, взял деньги и конверт и небрежной походкой направился в сторону улицы Винегрие. Жозеф шел за ним, в нескольких шагах позади.

Госпожа Герен стояла за прилавком кондитерской. Парнишка отдал ей конверт и исчез. Она вскрыла конверт, не обнаружила внутри никакого послания, подбежала к двери и с озабоченным видом вгляделась через стекло витрины в улицу. Приняв какое-то решение, женщина выключила газ, вышла, закрыла ставни и вернулась в павильон на улице Альбуи. Через минуту горевший на втором этаже свет погас, и Жозеф заметил два женских силуэта в одном из нижних окон.

Проведя вечер в «Бибулусе», куда он приходил каждый вечер общаться с собратьями-художниками, Морис Ломье вернулся домой на улицу Жирардон. Свет на кухне не горел. Морис заглянул в спальню и в мастерскую, но никого не обнаружил: Мими куда-то ушла. Он разжег огонь и продолжил работу над портретом Жоржа Оне, который обещал закончить к началу марта.

Прошло полчаса, потом час, и Морис забеспокоился, перебирая в голове причины, по которым Мими могла задержаться, но ничего не придумал. В четверть восьмого он не выдержал и отправился на улицу Норвен к зеленщику, но тот сказал, что не видел Мими. Морис решил, что произошло несчастье, и ринулся в комиссариат, но и там ничего не узнал. Вернувшись к себе на улицу Жирардон, он почему-то проверил почтовый ящик. Там обнаружилась записка:

Прощай, я ухожу. Наслаждайся обществом любовниц и не пытайся…

Дальше Морис читать не смог. Он упал на кровать и разрыдался, уткнувшись лицом в подушку — в ее подушку!

В дверь постучали. Он вскочил, решив, что Мими передумала и вернулась, но на пороге стоял Виктор Легри.

— Что стряслось, Ломье?

— Мими меня бросила.

— Куда она могла отправиться?

— Уж точно не к кузине, сами знаете — Лулу погибла. Разве что к подруге, к той, что позирует Лотреку.

— Где живет эта подруга?

— Улица Сен-Венсан, 10, четвертый этаж, слева.

— Я верну вашу Мими домой. Будьте к ней повнимательней и бросьте свои донжуанские замашки.

— Мими все выдумывает. С тех пор как мы сошлись, я ни разу ей…

— А как же моя сестра Айрис?

— О, это так, легкий флирт.

Виктор шел по извилистым улочкам мимо разросшихся палисадников и почерневших от времени стен, покрытых любовными признаниями и непристойными рисунками. Над ветхими лестницами и заброшенными садиками свисало с веревок белье. Грязные тротуары были пустынны: навстречу Виктору попались лишь несколько тепло укутанных домохозяек да парочка длинноволосых художников. Тонкий слой снега покрывал крыши домов, мерцали слабым светом окна кабачков. Фонарь на доме номер 10 — это оказалась гостиница — напоминал ночник у изголовья больного. Виктор поднялся на четвертый этаж и постучал. Девушка в пеньюаре открыла дверь, и он увидел узкую клетушку, обставленную простой, грубой мебелью. Хозяйка, не обращая внимания на Виктора, вернулась к стоявшему на огне рагу.

— Мими? Найдете ее у Адели, улица де Соль, 4.

На склоне холма, нависавшего над кружевом Сакре-Кёр, находилась бывшая «Харчевня убийц»,[72] сменившая «кровавое» название на вполне уютное «У моей подружки». Позади террасы, на которой росла акация, прятался двухэтажный домик с плоской черепичной крышей. Виктор взглянул на нарисованную прямо на стене вывеску: художник Андре Жило изобразил вылезающего из кастрюли кролика с бутылкой вина под мышкой. Именно этот пушистый зверек дал название кабаре — «Кролик Жиля», переделанное позже в «Ловкого кролика». Танцовщица Адель, подруга шансонье Жюля Жуи,[73] вкусно кормила посетителей и развлекала их исполнением народных французских песенок.

Виктор вошел в небольшую комнатку с баром, примыкавшую к главному залу, где стояли навощенные дубовые столы, скамьи и пустые бочки. В очаге с навесом горел жаркий огонь. Местные торговцы, нищие поэты, простоволосые девушки играли в манилью[74] и попивали грог. Атмосфера в кабачке была совершенно семейная. Виктор знал, что очень скоро сюда придет публика с бульвара Ла Шапель и с улицы Гут д’Ор, и все станут дружно подпевать куплетам Адели.

Виктор сел напротив Мими, устроившейся у самого очага.

— Мсье Легри! Как вы меня нашли?

— Ломье мне…

— Вы парламентер?

— Нет. Вы попросили меня расследовать убийство вашей кузины Луизы Фонтан, но рассказали не все. Если хотите, чтобы я добился результата, помогите мне.

— Что вы хотите знать?

— Процесс некоей Тома, 1891 год.

— Какая тут связь?

— Любое имя или какая-то деталь могут иметь решающее значение для поимки убийцы Луизы. Доверьтесь мне и не тревожьтесь, я буду нем как могила. Вы знали Ришара Гаэтана?

— Красивый мерзавец. Он насиловал своих работниц, самых молоденьких, и прогонял прочь! Я знаю, о чем говорю, потому что работала на этого человека. Одна из подруг Лулу после такого едва не погибла. Я тоже прошла через «кабинет» Тома. Теперь вы довольны? Когда одна из пациенток умерла, Тома арестовали, и она нас выдала. Я жила впроголодь, мне было не на что растить ребенка, а как относятся к несовершеннолетним матерям, вам известно не хуже моего!

— Вы работали на улице Пэ?

— Сначала мы с Лулу были на побегушках в «Ла Рив», это дом моды на улице Мадлен. Вечно были на ногах, носились из одного конца Парижа в другой. На первые заработанные деньги купили по шляпке — чистое безумие, но у нас никогда не было ни одной красивой вещи, а ведь на улице на нас оглядывались, мужчины говорили комплименты.

— И там вы…

— Уступили мужу одной клиентки, тот еще был бабник. О, не одновременно, по очереди! Его жена направила нас к Тома.

— Как звали того любвеобильного господина?

Мими залилась румянцем.

— Мне бы не хотелось называть его имя, баронесса хорошо с нами обошлась, дала рекомендации в «Кутюрье дез Элегант».

— Эту даму зовут Клотильда де Лагурне?

— Вы ясновидящий?

— Почему вы мне это сразу не рассказали?

— Да потому что тут нечем гордиться. Сколько несчастных женщин я повидала — работниц, портних, вышивальщиц, служанок. У всех была трудная жизнь, я многое могла бы вам порассказать! Были и другие, из богатых — некоторые и дня в жизни не проработали! — но их тоже было жалко. Им захотелось капельку счастья, и я никого не осуждаю. Мы вляпались в неприятности, но судить нужно было не только нас, но и наших любовников и мужей: они нас обрюхатили и сами же посоветовали избавиться … Но закон писан только для мужчин! Да, я побывала у Тома и не умерла. Разве что помучилась… самую малость.

Мими вдруг осознала, что плачет, и принялась сердито утирать слезы.

Виктор попытался найти слова утешения — и не смог.

— Как долго вы оставались у Гаэтана?

— Я продержалась год, а потом нашла место в одной мастерской, делала бумажные цветы для шляп, а в бумаге содержится свинец. Работницы там надолго не задерживались — заболевали и умирали. Хозяин мог спасти много жизней, если бы позаботился об их здоровье, он не хотел терять часть прибыли. Когда я поняла, что меня ждет, ушла и стала натурщицей, зарабатывала неплохо. Потом встретила Мориса, он попросил меня ему позировать и хотя он был беден, как церковная крыса, я согласилась. Со временем мы сошлись. Жизнь у нас была нелегкая, но я не жаловалась, потому что Морис был мил со мной. Делал для меня все что мог, хоть и посматривал на сторону. Он мужчина, а вы все… Но теперь я сыта его фокусами по горло и хочу стать респектабельной дамой.

— Вы не знали молодую женщину по имени Софи?

— У Лулу была подружка, они вместе росли, кажется, ее звали Софи.

— Софи Дютийёль, Клерсанж или Гийе?

— Клерсанж, да, именно так: Софи Клерсанж, она была хорошенькая, тоже работала у Гаэтана и едва там не погибла.

— Каким образом?

— Все из-за ночной работы. Сидишь десять часов над шитьем, не имеешь ни минуты отдыха, устаешь, как собака, глаза устают от газового освещения, зимой мерзнешь, хочется свежего воздуха и свободы. Вы даже не представляете, каким потом и кровью создаются наряды для богатеев! И вот на часах семь тридцать, конец мучениям! Все надели шляпки, и тут нам объявляют: «Ночная смена». Четверть часа на легкий перекус — прямо в мастерской, на уголке стола. Мы скидываемся на хлеб и колбасу, кто-нибудь идет в лавку, едим всухомятку и вкалываем до полуночи, а то и дольше. А как потом добраться на Монмартр, в Батиньоль или Леваллуа? Омнибус уже не ходит. Фиакр не по карману. Идешь пешком по темным улицам. Как-то раз я попросила жандармов проводить меня, так они сказали, что честные девушки в такой час сидят дома, а не шляются по городу.

— Вы не утолили моего любопытства. Как случилось, что Софи Клерсанж едва не погибла?

— Говорю же, из-за ночных смен! Однажды вечером неожиданно заявилась инспекторша по труду. Софи не было восемнадцати, и ее спрятали в шкафу. Инспекторша была в дурном настроении, они со старшей мастерицей начали ругаться, и мы потихоньку смылись, а про Софи забыли. Мастерица спохватилась только рано утром, и ей пришлось врать доктору, а тот даже не был уверен, что сумеет спасти Софи. Потом патрон вызвал ее к себе и…

— Ришар Гаэтан?

— Собственной персоной. Что там с ней произошло, догадаться нетрудно.

— Не понимаю…

— Ну… Да ладно вам! Не притворяйтесь. Он откупился и… нужно продолжать?

— Вы потом ее видели?

— Софи? Да, на процессе. Не знаю, что с ней стало дальше. А нет, вспомнила! В нее влюбился какой-то старик-американец, и она уехала с ним за океан.

— А Луиза?

— Нашла работу на улице Абукир, я уже говорила. Мы с ней встречались раз в две недели, ходили вместе потанцевать. Летом ездили в Ножан, ели жареную картошку, катались на лодке по Марне.

— У Луизы была семья?

— Ее мать умерла, когда Луизе исполнилось двенадцать, но ей повезло: нашелся благодетель, устроил ее белошвейкой.

— Недавно Луизу наняла на работу некая американская подруга. Это может быть Софи Клерсанж?

— Почем мне знать. Мы с Лулу последний раз виделись за месяц до ее смерти. Так Софи Клерсанж в Париже?

— Похоже на то.

— Думаете, ее возвращение и убийство Лулу как-то связаны?

— Может, и так. Пойдемте.

— Куда это?

— Морис убит горем. У него есть недостатки, но он вас любит. Почему вы покинули улицу Жирардон?

— Мы поссорились.

— Он очень переживает.

— Правда? Бедный мой котик!

— Последний вопрос: вам что-нибудь говорит слово «Анжелика»?

— Не знаю… Так называют цукаты из листьев дягиля…

Таша сняла трубку. Звонил Жозеф.

— Это твой зять, — сообщила она Виктору. — Что ему от тебя опять нужно? Когда наговоритесь, приходи в мастерскую.

Виктор взял трубку, но прежде чем ответить Жозефу, дождался, пока Таша выйдет во двор.

Жозеф сообщил, что Софи Клерсанж спешно выехала из гостиницы, но он сумел выяснить, что она вернулась на улицу Альбуи.

— Отлично, Жозеф, вы подали мне идею. У вас есть карандаш? Записывайте.

В городе, пятница 23 февраля

Дорогая мадам, нам необходимо обменяться некоторыми сведениями, речь идет о вашей безопасности. Будьте в полдень в буфете Восточного вокзала. Наденьте шляпу без вуалетки и приколите к платью белую розу.

— Положите записку в конверт, напишите на нем фамилию Клерсанж и завтра, как можно раньше, передайте малышке-горничной. Всё, возвращается Таша, — шепнул Виктор и повысил голос: — Сколько раз вам повторять, Жозеф! Завтра утром я заскочу к мадам Альбуи. Если мсье Герен спросит про книгу о путешествиях «Синий китаец», скажете, что я надеюсь договориться с продавцом. Увидимся завтра, в магазине.

Пятница 23 февраля

Настенные часы в зале Восточного вокзала отсчитывали секунды, тут стоял непрестанный ровный гул голосов. Носильщики в каскетках и халатах, подпоясанные ремнями с логотипом Восточной железной дороги, сражались с чужаками за груды багажа. По мраморной лестнице беспрерывно стекал поток пассажиров. Виктор занял наблюдательный пост на террасе буфета. Он мог назначить встречу с Софи Клерсанж в более спокойном месте, но решил, что на вокзале легче укрыться от любопытных взглядов. Позиция оказалась удобной: весь огромный зал лежал перед ним как на ладони, у хромого не было шансов остаться незамеченным.

Корантен Журдан шел быстро, насколько позволял ему костыль, стараясь не потерять в толпе объект слежки. Его сирена дважды скрывалась из виду, но он догонял ее, энергично работая локтями. Она вошла на террасу буфета и оглядела посетителей, стараясь держаться как можно незаметней. Корантен Журдан прибавил шагу. Он сильно хромал, и с трехдневной щетиной на щеках, в покрытой засохшей грязью одежде выглядел, как старый забулдыга. Миновав билетные кассы, он остановился перед газетным киоском. Какой-то мужчина подошел к сирене и начал что-то шептать ей на ухо. Это тот самый тип из книжной лавки! Неужели Софи расскажет ему о происшествии в Ландемере? Что делать? Пространства для маневра не оставалось. Разве что… Да, у Корантена есть козырь: третий соблазнитель.

Софи направилась к стоявшему в отдалении столу, поправила белую розу в бутоньерке и сняла перчатки. Виктор внимательно оглядел ее: изящная брюнетка среднего роста с вьющимися волосами и смуглым лицом. Очень соблазнительная. Колец на пальце нет — ни обручального, ни венчального. Он подвинул ей стул и сел сам.

Софи Клерсанж посмотрела ему прямо в глаза.

«Выскочка, — подумал он, — высокомерная, полная презрения к окружающим. Хочет произвести впечатление. Ладно, начнем издалека».

— Надеюсь, мы правильно поймем друг друга, мадам, — сказал он спокойным тоном и улыбнулся. — Не буду ходить вокруг да около: вам угрожает опасность, вы напуганы, и я предлагаю вам помощь.

— Да как вы смеете? Думаете, я приму помощь от совершенно незнакомого человека?

Виктор продолжил, не повышая голоса:

— Ради вашей же безопасности будет лучше, если вы воспримете мое предложение всерьез.

— Вы начитались романов, мсье не-знаю-как-вас-там.

— Вы попали в точку, мадам, я книготорговец, мое имя Виктор Легри, и я успешно расследовал немало уголовных дел. Вот мои рекомендации.

Он протянул ей стопку газетных вырезок, и она внимательно их просмотрела.

— Это не объясняет ваше поведение. Я не нуждаюсь в помощи, и мне нечего опасаться.

— Буду с вами откровенен, мадам, и жду от вас того же. Меня заинтересовала смерть одной вашей знакомой, Луизы Фонтан, она была убита — задушена.

— Знаю. Некто — возможно, это были вы — сообщил об этом госпоже Герен, не потрудившись проявить хоть капельку деликатности. Луиза была моей подругой детства, и ее гибель меня очень опечалила.

— Мадам Герен, между тем, отрицала, что знает Луизу.

— Она хотела сначала поставить в известность меня. Я не желаю быть замешанной в эту историю.

Виктор положил на столик пачку сигарет и поднял глаза на собеседницу. Она смотрела на него с насмешкой.

— Луиза жила у вас, на улице Альбуи?

— Верно.

— Почему вы скрыли этот факт от полиции?

— Я встретилась с вами из чистого любопытства, мсье, потому что была заинтригована. Да, когда-то я общалась с Луизой Фонтан, но мы не виделись три года. Она была без работы, и я оказала ей гостеприимство, что совершенно естественно, согласитесь. Можете на меня донести, полиция вряд ли найдет в моих действиях злой умысел.

«Ты лжешь, крошка, — подумал Виктор. — Работа у Луизы была, и ты уговорила ее уволиться».

— Не пытайтесь обмануть меня, мадам, — сказал он, пораженный самообладанием Софи. — Мне многое о вас известно, и, думаю, не мне одному. Так что давайте начнем с начала. Вы работали на улице Пэ, не так ли? В «Кутюрье дез Элегант».

— Зачем спрашивать, если ответ вам известен?

— Как ваша фамилия по мужу и что вы делаете в Париже?

Она покраснела от гнева, но на вопрос ответила:

— Мой муж Сэмюель Мэтьюсон умер полгода назад. Он владел апельсиновыми плантациями в Калифорнии. Я уладила там все дела и решила вернуться во Францию, потому что скучала по дому.

— Где вы были в вечер убийства Луизы?

— Дома, на улице Альбуи, и у меня есть свидетели.

Виктор закурил, не спросив у нее разрешения.

— Я не сообщил вам одну деталь. Мне известно, что в ноябре 1891 года вы были обвиняемой на процессе некоей Констанс Тома вместе с Луизой Фонтан и Мирей Лестокар.

— Мирей Лестокар? Кто это? Да, меня судили. Но оправдали, как и всех остальных.

— Кто был отцом вашего ребенка? Ришар Гаэтан или барон де Лагур…

Он не договорил, но в этом и не было нужды.

— А вы сами сколько любовниц бросили, не озаботившись их положением?

— Ришар Гаэтан и барон де Лагурне убиты.

— Вы подозреваете меня? Ошибаетесь. Все знают, что Ришар Гаэтан вел себя со всеми работницами как феодал, а барон де Лагурне вечно торчал в кулуарах домов моды, Оперы и Фоли-Бержер!

— Что вам известно о Ришаре Гаэтане?

— Только то, что написано в колонках светской хроники. Он был закройщиком в магазине готового платья, потом стал портным в доме моды «Ла Рив» на улице Мадлен.

— Полагаю, название «Черный единорог» вам знакомо?

— Все слышали об этом обществе. Его основали Ришар Гаэтан, барон Эдмон де Лагурне и Абсалон Томассен.

— Великий Абсалон из Зимнего цирка?

— Да.

— Как Гаэтан добился известности? Дом моделей на улице Пэ упал ему в руки с неба?

— В 1888 году, в «Ла Рив», он познакомился с Абсалоном Томассеном: тот вернулся из Индии, куда ездил учиться у местных акробатов. Ришар Гаэтан мечтал сместить Уорта, и сноровки ему хватало, а вот фантазии — нет. Абсалон Томассен согласился отдать ему свои эскизы экзотических костюмов, сделанные во время странствий. Ему не было равных по части акварельных набросков и выбора тканей. Ришар Гаэтан создал платье по эскизам Томассена, следуя его советам… Довольно, с меня хватит!

— Продолжайте.

— Ладно, будь по-вашему… В августе 1889-го, на приеме у персидского шаха — среди приглашенных были президент Республики, послы и сливки парижского общества — появилась госпожа Клотильда де Лагурне. Ее выход был впечатляющим — в роскошном туалете от Гаэтана из синей с золотом парчи. Это «Платье цвета времени» было навеяно сказкой Шарля Перро «Ослиная шкура» и произвело сенсацию. Имя Гаэтана передавалось из уст в уста. Баронский титул де Лагурне обеспечил дому моды «Кутюрье дез Элегант» успех. Помню, как Томассен однажды сказал: «Надеюсь, я не стану ослом, который вместо навоза производил блестящие на солнце экю». Я достаточно ясно выразилась?

— Вовсе нет.

Она покачала головой и невесело рассмеялась.

— У вас есть сборник сказок Перро, господин книготорговец? Беднягу осла принесли в жертву, его прикончили. И вы еще считаете себя опытным сыщиком! Все ваши предположения не имеют ничего общего с действительностью. Подумайте сами — их было трое, теперь остался один. Истинным создателем моделей был Абсалон, но он не получил ни гроша: Гаэтан поспешил «застолбить участок».

— Вы подозреваете Томассена?

— Швейная мастерская — то же самое, что большая семья: чтобы не потерять работу, приходится хранить секреты.

Такую гипотезу Виктор не рассматривал, поэтому следующий вопрос задал не сразу:

— Расскажите о хромом мужчине, который следует за вами из одного отеля в другой.

Взгляд Софи Клерсанж-Мэтьюсон на мгновение затуманился, но она быстро взяла себя в руки.

— Хромой? А разве это не один из ваших подручных? Откуда мне знать, тот ли вы, за кого себя выдаете?

— Вы, кажется, раздражены?

— Раздражена? Да вы наглец! Врываетесь в мою жизнь, копаетесь в моем прошлом… Вам больше нечем заняться?

Она не сводила с него глаз, довольная произведенным впечатлением.

— Прощайте, господин книготорговец, мне пора.

— Подождите, мадам… — Виктор решил выложить козырной туз. — Известно ли вам, что драгоценная коллекция единорогов барона де Лагурне была варварски уничтожена?

— Какое мне до этого дело?

— Злоумышленник оставил на зеркале надпись: «В память о брюмере и ночи мертвых».

— Напоминает реплику из мелодрамы!

— Послание на зеркале было подписано именем Луиза.

— Все это чушь, мистификация! Луиза погибла за неделю до барона.

Софи произнесла эти слова совершенно невозмутимым тоном, но лицо ее стало мертвенно-бледным.

Виктор взял ее за руку.

— Вам что-нибудь говорит имя Анжелика?

Она вырвалась и исчезла в толпе, забыв на столике перчатки.

Выйдя с вокзала, Софи Клерсанж-Мэтьюсон сделала над собой усилие и справилась с гневом. Нужно бежать, выкинуть этот разговор из головы. Ей не о чем беспокоиться, все устроится, иначе и быть не может.

На улице Фобур-Сен-Мартен было шумно, но звуки доносились до нее как будто сквозь вату. События принимали опасный оборот. Внезапно Софи всё поняла, и у нее перехватило дыхание. Она прислонилась к стене, потрясенная очевидностью происходящего. Никому нельзя доверять. На бумаге ее план выглядел безупречным, на деле все вышло совсем не так, и события начали развиваться сами собой.

Старик-инвалид на костыле обогнал Софи, свернул на улицу Реколле и пошел следом за сплавлявшейся по реке барже. Корантен Журдан смотрел на баржу и размышлял о прожитой жизни, которая была так похожа на волнующуюся воду канала Сен-Мартен. В каком незнакомом порту он бросит якорь?

Виктор толкнул дверь магазина и тут же оказался на поле боя: Кэндзи схлестнулся с багровой от гнева Эфросиньей. Отступивший — от греха подальше! — к камину Жозеф наблюдал за происходящим, кусая губы, чтобы удержаться от смеха.

— Значит, Зульма заваривает чай лучше меня? — кричала Эфросинья. — Не уточните, в чем именно она меня превосходит, мсье Мори? Может, скажете, куда должен смотреть носик вашего чайника — на север, юг, запад или восток? Или чайные листья следует собирать в полнолуние? И уж будьте так любезны, откройте мне тайну: вы предпочитаете сливки от нормандских коров или от беррийских?!

— Пусть с молоком пьют англичане, — ровным тоном ответил Кэндзи.

— Ах так? Виновата, вы пьете а-ля рюс, как княгиня Фифи Максимова! Сколько сахара? Один или два куска?

— Мне кажется, вы сегодня в дурном настроении, мадам Пиньо, — констатировал Кэндзи, устраиваясь за столом.

— Есть от чего! Эта притворщица Зульма Тайру посягнула на составление меню! Хотите, чтобы она вас отравила? Ну что же, я умываю руки!

— Не драматизируйте, мадам Пиньо, вы отсутствовали, и я всего лишь попросил ее вскипятить воду.

— Не имеет значения, это моя епархия!

— Что тут стряслось? — спросил Виктор у Жозефа.

— О, ничего серьезного! Зульма поспешила проникнуть на кухню, когда мама ушла на рынок. Вы встретились с Софи Клерсанж?

— У нас состоялся весьма содержательный разговор. Я снимаю шляпу перед этой женщиной, у нее стальные нервы: она наговорила много чего, но не ответила ни на один мой вопрос.

— Вы ее подозреваете?

— Думаю, она в любом случае замешана в этой истории. Ее мотивы очевидны.

— Она чудо так хороша!

— Жизнь часто нас удивляет, Жозеф. Внешность обманчива. Она вдова, живет под фамилией Мэтьюсон и потеряла самообладание всего один раз — когда я упомянул о надписи на зеркале в доме Лагурне.

— Ух ты… Тайна «Мэт» раскрыта! Брикар был прав: слышится не так, как пишется! Мы точно установили, что между тем процессом об абортах и убийствами существует связь. Ноябрь 1891-го… Брюмер, ночь мертвых… Хорошее название для романа… И все же проблема остается, патр… Виктор. Почему убили Лулу?.. Она слишком много знала? Была нежелательной свидетельницей? Вся эта история дурно пахнет. Может, уступим право разгадать шараду инспектору Лекашеру? Я не хочу оставить своего будущего сына сиротой.

— Неужто вы готовы полюбить мещанский уют, Жозеф?

— Не смешите, патрон, я устал быть сторонним наблюдателем в этом деле! А какова роль хромого?

— Госпожа Софи Клерсанж-Мэтьюсон уклонилась от ответа на этот вопрос.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Суббота 24 февраля

За окном рассвело. Заспанный Корантен Журдан выбрался из постели и бросил взгляд в выщербленное зеркало. На него смотрел усталый человек с трехдневной щетиной на щеках. Он собрался с силами, налил в тазик воды из кувшина, схватил помазок, поднес его к лицу и вдруг замер.

«Я несчастный Бен Ганн. Три года я не разговаривал ни с одним человеком».[75]

Корантен сознавал, что его удел — одиночество. Он покачал головой, чтобы избавиться от наваждения, чувствуя себя одновременно актером на сцене и зрителем в зале: ни тому ни другому сюжет пьесы не нравился. «Возвращайся домой», — сказал он себе. Он мог сколько угодно уговаривать себя — но желание довести дело до конца было сильнее. Он, как герой Достоевского, попал в безвыходную ситуацию и не ждал ничего хорошего. В его одержимости было нечто загадочное: он хотел разорвать порочный круг, собрать вещи и вернуться домой, но не мог — сначала нужно было найти третьего мерзавца.

Крики бегущих вниз по лестнице ребятишек оглушили Корантена. Улица внизу под окнами оживала, начинался новый день. Торговцы открывали лавки, хозяйки отправлялись за покупками, шли на работу мужчины. Простой люд жил привычной, нормальной жизнью, в которой ему, Корантену Журдану, не было места.

Кучер не желал возвращаться на улицу Бельвиль, но щедрые чаевые убедили его, и Жозеф мысленно поблагодарил Виктора, велевшего ему нанять фиакр. Дорога была забита бродячими торговцами, Жозеф крутил головой по сторонам, разглядывая квартал. Он был разочарован: это местечко с его прачечными, травяными аптеками, галантерейными лавками, слесарными мастерскими и мелкими магазинчиками ничем не отличалось от других районов, населенных простым людом. Надежда Жозефа увидеть что-нибудь новое и необычное вроде Американского квартала[76] не оправдалась.

Пыхтя, как омнибус маршрута «Бельвиль — озеро Сен-Фарго», он вскарабкался на вершину холма, где тянулась двумя шпилями к небу церковь Святого Иоанна Крестителя.

Перед стрельчатым порталом здания, выстроенного по образцу святилища XIII века, человека в красных сабо и синем кушаке не оказалось. Жозеф справился о нем у мастера по склейке фарфора на Эншевальской аллее, и тот махнул рукой в сторону Палестинской улицы.

Жозеф обогнул школы, о которых говорил ему Сильвен Брикар, и попал на улицу Солитер, но сориентироваться не сумел и спросил дорогу у двух молоденьких прачек с корзинами белья. Они рассмеялись ему в лицо и убежали. Следуя указаниям, полученным от глуховатой старухи, которая плела сиденья для соломенных стульев, и стоявших у бистро подмастерьев, он наконец попал на улицу Ла Виллетт, где пухлощекая консьержка в фартуке в горошек и с забранными в большой пучок волосами направила его в заканчивающийся тупиком переулок. Ему показалось, что он попал в какую-то заморскую страну, но это была явно не Америка. Жозеф поднялся по лестнице в четыре ступени и увидел перед собой сколоченные из досок лачуги, разделенные ручейками грязных сточных вод. Обитатели этих, с позволения сказать, домов, были, наверное, самыми сирыми и убогими из всех парижан. Оборванные ребятишки носились между домами, петухи и куры выискивали корм, лаяли собаки, мычала корова. Воинственный петух напал на Жозефа и несколько раз пребольно клюнул его в лодыжку, так что тому пришлось искать спасения в первом же дворе. У колонки закоченевшие от холода женщина и две девочки накачивали воду в ведро, чтобы напоить корову, пегую нормандку.

— Ваша корова просто красавица, — заметил Жозеф.

— Она наша спасительница, без ее молока мы с малышками умерли бы с голоду.

— Вода хорошая?

— Уж получше, чем в сернистом источнике на улице Атлас! Ту мы берем только для полива огорода. Налить вам стаканчик?

— Спасибо, я не хочу пить. Не знаете, где живет Сильвен Брикар?

— Миллионер? В конце прохода, сразу увидите: самый большой дом, каменный, на засовах и замках — дядюшка Брикар страсть как боится воров.

Корова стояла неподвижно, шустрый петух осмелел и решился снова напасть на Жозефа, но девочки отбили атаку и загнали наглеца в курятник.

— Думаю, вы преувеличиваете его богатство, ведь он торгует черствым хлебом, — пробормотал Жозеф, посматривая на закрывавших дверцу курятника девочек.

— Да он в золоте купается, уж будьте уверены, — возразила женщина. — Вообще-то он человек неплохой. Часто выручает нас с тех пор, как моего Теодюля уволили из мастерской и он вынужден подрабатывать в порту на разгрузке и истопником на вокзалах. Вчера Сильвен принес нам целый мешок зачерствевших хлебцев. Мы размачиваем их в молоке, и выходит очень даже вкусно. Булочник и угольщик в кредит отпускать не хотят, а я заложила уже почти все, что было.

— Значит, он добрый малый, этот Брикар.

— Как посмотреть… — И женщина поведала Жозефу, что у Миллионера есть замок в Берри, куда он вскорости уедет и будет жить там в свое удовольствие.

— По трудам и честь, Брикар надрывается на работе, а лишних ртов у него нет. — Женщина взглянула на дочек.

Жозеф распрощался со словоохотливой кумушкой и пошел вниз по улице.

— А тетка была права, это не дом, а чистой воды форт, — пробурчал себе под нос Жозеф, глядя на бетонный куб с железной дверью.

Стучать пришлось долго: хозяин явно разглядывал незваного гостя в глазок.

— А, это вы, — прошамкал Сильвен Брикар. Он высунул голову за дверь, убедился, что Жозеф пришел один, и только тогда впустил его.

— Вы чего-то опасаетесь?

— Осторожность не помешает, миром движет зависть.

В доме аппетитно пахло выпечкой. Жозеф представил себе печь с марципанами и пряниками, сглотнул слюну — он был сладкоежкой — и достал из кармана завернутую в мятую бумагу книгу.

— Это заказ мадемуазель Софи Клерсанж — вернее будет называть ее Мэтьюсон. Помните, вы назвали мне первый слог ее фамилии? Так вот, я узнал остальное!

Сильвен Брикар почесал седеющую голову. Одет он был по-домашнему — в блузу, заплатанные штаны и старые сапоги — и весь выпачкался в муке.

— А мне она зачем? Отнесите ее в гостиницу!

— Мадемуазель Клерсанж выехала «по-английски», никому ничего не сказав.

— В таком случае, доставьте книгу в кондитерскую.

— В какую именно?

— «У Синего китайца», что на улице Винегрие. Хозяйка — вдова Эрманс Герен.

— Мой патрон рассердится, я обещал ему обернуться по-быстрому.

— А у меня, знаете ли, хлеб в печи, так что выметайтесь отсюда и катитесь на улицу Винегрие! По правде говоря, тамошняя хозяйка не слишком меня жалует, может и выгнать. Что вы хотите — возраст, к старости у женщин портится характер. А что за книга, роман?

— «История преступления» Виктора Гюго.

— А, Гюго! Как-то раз меня из-за него целую ночь продержали в участке. Мы студентами схлестнулись с полицией, власти ведь запретили играть пьесу «Рюи Блаз».[77] Подрались, попинали друг дружку. В пьесе и впрямь были смелые строки:

Приятный аппетит, сеньоры!

О, прекрасно!

Так вот, правители Испании несчастной!

Министры жалкие, вы — слуги, что тайком

В отсутствие господ разворовали дом![78]

К великой досаде Жозефа, продекламировав отрывок из пьесы, Сильвен Брикар вознамерился вернуться к своей выпечке. Нужно было немедленно «взбодрить» разговор.

— Эти стихи по-прежнему актуальны. По правде говоря, шишки, которые нами правят, все так же обирают народ… Ну и память у вас, мсье, вы наверняка были очень молоды, когда заучивали эту роль!

Миллионер поддался на лесть.

— У меня врожденный актерский талант. Нужно было поступить на сцену, мог бы играть любовников и мерзавцев. Я тогда вкалывал у кондитера, зарабатывал гроши и был влюблен в продавщицу. Ей было всего восемнадцать — просто милашка и вовсе не задавака. Но она предпочла мне моего дружка. Такова жизнь, ничего не поделаешь.

— Как ее звали?

— Эрманс.

— Как хозяйку «Синего китайца»?

— Это она и есть, только потолстела, да морщин у нее теперь прибавилось.

— Она вышла замуж за вашего друга?

— Спрашиваешь! Он успел ее обрюхатить, а потом — малышке был всего месяц — его забрили. Вперед, в Седан! Война хороша в патриотических куплетах, как послушаешь, так прослезишься, а подранят на поле боя — вмиг протрезвеешь. Я-то поступил, как наши «неподкупные» министры, спрятался у матери в Бордо и затаился, пока все не улеглось.

— А ваш друг?

— Сгинул в заварухе, с концами сгинул. Хотел сравняться с Вельпо, но погиб.

— Вы женаты?

— Шутите? На свете полно женщин, если бы я на всех женился… Ладно, мой мальчик, мне пора собираться, время первого тура.

— Можно мне с вами?

— Я думал, вас ждет патрон.

— Подождет. К дьяволу всех хозяев вместе взятых!

— Вот это по-нашему! Но имейте в виду: хожу я быстро, так что ноги у вас завтра будут ныть. Посидите здесь, я переоденусь.

Через несколько минут Брикар появился в своем нелепом черно-сине-красном наряде и надвинутом на брови цилиндре. Он погрузил в тележку корзины с «освеженным», подрумяненным товаром, заботливо укутал толстым одеялом, и они отправились в путь.

Час спустя обессиленный Жозеф плелся далеко позади похожего на бульдога торговца. Тот совершил несколько выгодных сделок, хорошо заработал и распродал почти весь товар. Можно было не сомневаться, что вскорости Сильвен Брикар пристроит к своему «дворцу» еще одно крыло.

— Пойдем выпьем, мой мальчик, я угощаю! — предложил Миллионер. — Могу себе это позволить!

Они завалились в кабачок, где хозяйка подала им две кружки пива, бросая томные взгляды на торговца хлебными корками.

— Ей не я нравлюсь, а мои деньги! — фыркнул Сильвен.

— Вам в голову пришла грандиозная идея. Торговать черствым хлебом — отличное ремесло, — ответил Жозеф, отогреваясь. — Зависишь только от себя, никому не кланяешься.

— О да, я свободен, как ветер. Я завел свое дело сразу после войны, когда в семьдесят втором вернулся в Париж. Работы в кондитерской для меня не нашлось. Хозяин, Марсель Герен, тогда только-только женился на Эрманс. Она, само собой, ко мне охладела. Беззаботная молодость миновала! Потом папаша Герен дал дуба, оставив после себя только долги, и Эрманс пришлось заложить лавку. Мы с ней случайно встретились на Центральном рынке, и она принялась жаловаться мне на жизнь, ну, я и поплыл. Выкупил лавку, оплатил ее ремонт и обновление и собственноручно раскрасил новую вывеску — Эрманс непременно хотела, чтобы кондитерская называлась «У Синего китайца».

— А почему синего?

— В честь ее отца, который умер в 1860 году в Поднебесной, на берегах Янцзы, Синей реки! Денег я потратил немало, но Эрманс утешил, и мы стали жить вместе, как настоящая семья. Так что Софи мне вроде как дочь.

— Но почему она носит фамилию Клерсанж, если ее мать — мадам Герен?

— Это девичья фамилия Эрманс, Марсель Герен отказался удочерить малышку.

— Вы больше не живете вместе?

— Можно подумать, вы собрались писать мои мемуары! Мы с Эрманс прожили вместе десять лет, когда плутовка решила наставить мне рога. Тут уж я не выдержал и отчалил. Но мы остались друзьями, так тоже неплохо.

— А что это за процесс, на котором вы помогли Софи?

— Гнусное было дело! Правосудие возмутилось тем, что женщины — богатые и, главное, бедные — посмели восстать против нежеланного материнства. Я защищал Софи и горжусь этим, обо мне даже в газетах писали!

Брикар достал растрепанный блокнот с вклеенными в него вырезками. Его имя фигурировало в числе свидетелей защиты рядом с именами миссионера, покровителя сирот, и молодой швеи, утверждавшей, что видела, как изнасиловали ее подругу.

— Ну, а теперь мне предстоит второй рейс, так что я отправляюсь домой. Ваше здоровье, мой мальчик! — воскликнул Сильвен Брикар и залпом допил свой стакан.

Жозеф последовал его примеру, и у него все поплыло перед глазами. Он пожал руку Миллионеру, выбрался на улицу, шатаясь добрался до улицы Ла Виллетт, остановил фиакр и велел ехать на улицу Винегрие.

«Надо ковать железо, пока горячо. Расспрошу эту мадам Герен. Она утаила от нас, что Софи Клерсанж — ее дочь, значит, покрывает ее или даже сама в чем-то замешана».

Алкогольный дурман перенес его на поле боя, где чудовищных размеров петух по имени Вельпо гнался за гнусным Зандини, переодетым нормандской коровой.

— Кончайте вопить, приехали! — объявил кучер, дергая Жозефа за рукав.

Тот расплатился, забыв о чаевых, и кучер грубо выбранил его.

«Синий китаец» светился на унылой улице Винегрие, как фонарь в ночи. Лепнина, мрамор и зеркала создавали утонченное обрамление для выставленных на прилавках разнообразнейших лакомств. Сидевшая за кассой хозяйка в черном кружевном чепце склонилась над вязаньем. Жозеф порадовался, что в лавке нет покупателей, и толкнул дверь. Зазвенел колокольчик, Эрманс Герен подняла простосердечное, как у постаревшей куклы, лицо. Ее голубые глаза моргнули, словно она вернулась в реальный мир откуда-то издалека.

— Что желаете, мсье?

— Мне нужен подарок для жены, она ждет ребенка, и ей все время хочется сладкого. Что вы мне посоветуете?

— Я наберу для вас ассорти. Пралине, помадку и берленго.[79] Ей нравится мята?

— Кажется, да.

— Тогда положим еще мятные пастилки и маршмеллоу. И несколько фиалковых конфеток. Когда вы ждете?

— Что? — удивился Жозеф, завороженный вазой с карамелью.

— Роды.

— Не раньше июля.

— Имя уже выбрали?

Эрманс Герен задавала вопросы не из интереса, а из соображений профессиональной вежливости.

— Если будет девочка, то Эванджелина, а если мальчик — Сагамор.

— Это христианские имена? — удивилась кондитерша.

— Мои тесть и теща — американцы. Боже, какой же я болван, забыл про цукаты! У вас они есть? — спросил он.

— Цукатами торгует пирожник.

— Моя матушка собралась печь торт, и если я не добуду для нее цукаты…

— Мне очень жаль, мсье, но у меня они кончились. Больше ничего не желаете?

— Да, это все, а за драже для крестного отца я приду потом.

— Вы живете в нашем квартале? — спросила мадам Герен, отсчитывая сдачу.

— В прошлом месяце переехали на бульвар Мажента. Там немного шумно, но зато очень удобно. И передайте привет вашей дочери Софи от моей жены.

Удар был нанесен так внезапно, что Эрманс Герен на мгновение утратила невозмутимость. Она почти сразу взяла себя в руки, но, когда ответила Жозефу, голос ее звучал неуверенно:

— Вы ошибаетесь, у меня нет дочери.

— Ну как это нет? Старик Сильвен был трезв, когда дал мне ваш адрес. А моя супруга — давняя подруга вашей Софи.

— Повторяю, мсье, это ошибка.

— Понимаю, вам не хочется признаваться из-за шумихи вокруг «процесса детоубийц», но, раз уж мы заговорили о прошлом, моя сладчайшая половина тоже была в числе обвиняемых. Так что мы с вами в одной лодке.

Побледнев как полотно, Эрманс дрожащей рукой тщетно пыталась убрать под чепчик невидимую прядь.

— Кто вы? — прошептала она.

— Друг хромого.

Она покачала головой.

— Оставьте меня в покое, уходите.

— Вы приютили свою дочь Софи, мадам Герен, признайте это. Мы знаем, почему она вернулась из Америки. Передайте ей это. Спасибо за конфеты! — произнес он и помахал пакетиком, перевязанным розовой шелковой ленточкой.

«Патр… Виктор будет мной доволен, я провел допрос на высшем уровне!» — похвалил себя Жозеф, шагая к омнибусу.

Его надежды, вопреки ожиданиям, не оправдались. Виктор выслушал доклад в подвале книжной лавки и недовольно нахмурился.

— Вы разворошили муравейник, теперь все всполошатся — вдова, ее дочь, хромой и бог знает кто еще. Вы поступили крайне необдуманно!

— Так я и знал! Вскочил ни свет ни заря, помчался в Бельвиль, выудил у Миллионера первоклассные сведения, а вы…

— Признаю, вы добыли ценнейшую информацию, — с натужной улыбкой признал Виктор. — Браво, Жожо.

Жозеф счел похвалу шурина слишком скупой и решил подняться к Айрис. Он пообещал Кэндзи, что через пять минут вернется в магазин. Наверху он столкнулся с Зульмой, которая боязливо отступала к лестнице под натиском Эфросиньи. Мадам Пиньо гневалась. Держав одной руке нож, в другой морковку, она грозно рычала:

— Можете на меня жаловаться, мне все равно, здесь я командую! Если понадобится, я молотком вобью эту истину в вашу дурацкую башку!

Жозеф поцеловал мать, надеясь ее успокоить, и решил от греха подальше покинуть кухню, но на пороге обернулся и спросил:

— Тебе, случайно, ничего не говорит слово Вельпо?

Эфросинья выронила морковку.

— Ты смеешь обзывать собственную мать старой шкурой?[80] Иисус-Мария-Иосиф!

Жозеф поспешил смыться. Когда он вошел в спальню, Айрис незаметно спрятала под подушкой тетрадь, в которой записывала сказку о стрекозе и бабочке.

— Я закончила печатать третью главу «Букета дьявола», — сообщила она мужу.

Оставшийся на складе Виктор мысленно подводил итоги.

— В бессвязном рассказе Жожо было нечто принципиально важное, но что? Миллионер участвовал в процессе вместе с миссионером, покровителем сирот. Мирей Лестокар тоже говорила о человеке, который заботился о детях и пристроил Лулу на работу белошвейкой… Кто говорил тебе, что работал в африканской миссии?.. Отец Бонифас! Да, и он же защищал Луизу Фонтан. Чертов кретин, почему я раньше о нем не подумал?

— Виктор, вы не знаете, куда мы поставили «Политические портреты» Ипполита Кастийя? — крикнул сверху Кэндзи.

Виктор поднялся в зал и откопал связку томов под произведениями Мармонтеля. Кэндзи не терпелось сбыть с рук залежавшиеся книги, и он принялся соблазнять парочку рантье, которые жаждали за небольшую плату составить библиотеку — не для чтения, а для красоты и престижа. Тома в кожаных переплетах как нельзя лучше подходили для этой цели.

Когда спустился Жозеф, Виктор отвел его в сторонку и шепнул на ухо:

— Я ухожу, извинитесь за меня перед Кэндзи, придумайте что-нибудь… Мне нужно на улицу Монжоль. Ваша информация навела меня на кое-какие мысли, придется снова побеседовать с отцом Бонифасом.

— А я что буду делать? Бить баклуши?

— После обеда отправитесь на разведку в Зимний цирк и раздобудете адрес Абсалона Томассена.

— Велосипед не возьмете?

— Нет.

«Зимний цирк… Отличное место действия для моего романа, — подумал Жозеф, затосковав по своему литературному детищу. — Так что там с Вельпо? Кто он — путешественник? Ученый?»

Он уже собрался заглянуть в словарь, но его подозвал Кэндзи.

Резкие порывы ветра гнали по небу свинцовые облака, но квартал Монжоль выглядел празднично. Свет горящих за стеклами керосиновых ламп отбрасывал золотые блики на узкие улочки, провонявшие жареной селедкой, алкоголем, табаком и нечистотами. На темном, защищенном от ветра перекрестке улиц Монжоль и Аслен ватага сорванцов стреляла из рогаток по пустым бутылкам, звенело разбитое стекло, разлетались в стороны осколки. По тротуару вдоль жалких домишек и пользующихся дурной славой гостиниц в ожидании субботних клиентов из Ла Виллетт и Бельвиля прохаживались проститутки в сопровождении сутенеров. Одна из них сделала знак Виктору: это была Марион, он видел ее с ребенком на руках у отца Бонифаса.

— Вы вернулись?

Виктор не успел ответить — за его спиной раздался визгливый голос:

— А ну-ка, отвали, этот красавчик мой!

Виктор повернулся. Перед ним стояла Моминетта в обтягивающем шерстяном платье с большим вырезом. Ее глаза были жирно подведены, губы накрашены яркой помадой. Марион и не подумала уступать.

— Только тронь, я позову на помощь! — взвизгнула она.

Виктор примиряющим жестом развел девиц в стороны.

— Я здесь не для… того. Мне нужен отец Бонифас.

Женщинам стало стыдно, они переглянулись и отступили к темно-красной стене «Отель дю Бель Эр»: точь-в-точь неистовые вакханки с греческой амфоры.

— Он пошел навестить Жирафу. — Марион указала пальцем на гостиницу «56 ступеней» — чтобы добраться до нее, надо было подняться по трем лестницам улицы Аслен.

Виктор не понял, как такое огромное животное могло протиснуться на этот Двор Чудес. Моминетта догадалась, о чем он подумал, и пояснила:

— Это прозвище Жозефины Пегрэ, она длинная, как голодный день, и худая как палка!

— С тех пор, как сутенер променял ее на молоденькую гибкую Равиньольшу, она шатается без дела и ничего не ест. Если так пойдет и дальше, скоро станет совсем прозрачной, — добавила Марион.

Виктор попрощался с девицами и поспешил уйти, чтобы не привлечь внимания сутенеров. Тяжело пыхтя, он быстрым шагом прошел по улице и начал подниматься по ступеням отеля мимо сводников, фальшивых калек и нескольких безработных.

Услышав звучное «Можно!», он вошел в убогое жилище: всю обстановку составляли таз — его явно использовали для самых разнообразных нужд, и набитый морскими водорослями тюфяк на полу, на котором лежала прикрытая несвежей простыней женщина с изможденным лицом. В ноздри Виктору ударил резкий запах, и он тут же расчихался.

— Простите, мсье… забыл ваше имя, я переборщил с уксусом Бюлли, борюсь с клопами, но пока безрезультатно, они тут повсюду, — сообщил отец Бонифас, отходя от больной.

— Ничего, — успокоил его Виктор, прикрывая нос платком. — Меня зовут Виктор Легри.

— Да, конечно, теперь я вспомнил, вы сообщили мне о смерти Лулу.

— Именно по этому поводу я и решил вас снова побеспокоить. Во время расследования я выяснил, что Лулу жила у свой давней подруги на улице Альбуи, они когда-то вместе работали.

— Я этого не знал.

— Я также выяснил, что эта подруга, Софи Клерсанж, и Лулу были обвиняемыми на процессе, а вы выступали свидетелем защиты.

Отец Бонифас наклонился, чтобы вытереть женщине губы, и медленно распрямился, морщась от боли.

— Поясница ноет, сил моих нет. Да, все точно, это был процесс против мамаши Тома. Мне хотелось помочь несчастным, особенно Лулу, я потом пристроил ее работать белошвейкой.

— Странное отношение к абортам — для священника.

— Возмущение общественным лицемерием не есть оправдание греха. Меня учили состраданию. Я долгое время жил в Африке. Жизнь там сурова, здесь она гнусна.

— Лулу — это уменьшительное от Луизы?

— Я всегда знал эту девушку как Лулу. Когда я подобрал ее, свидетельства о рождении при ней не было. — Отец Бонифас открыл слуховое окно, чтобы хоть немного проветрить помещение. — Уверен, наш милосердный Господь ни за что не осудил бы девушек, ставших жертвами мужской похоти и жестокости.

— Простите мне мое любопытство, отец, но где вы учились медицине?

— Учился? — Отец Бонифас расхохотался. — По книгам и на практике, уважаемый, ни одного официального диплома у меня нет.

— Разве закон не запрещает…

— …попрошайничанье, бродяжничество, проституцию, детоубийство, аборты, самоубийство. Он много чего запрещает. Я же, по мере своих скромных сил, пытаюсь врачевать беды. Если нищета губит человека, нужно протянуть ему руку помощи, разве не так? — Отец Бонифас с насмешкой взглянул на Виктора. — Значение имеют только упорство и опыт, — бросил он. — Я хотел помогать ближнему. Мечтал стать хирургом, делать трепанации черепа… Но мои родители были бедны, мне рано пришлось начать вкалывать, потом я уехал и оказался на другом берегу Средиземного моря.

— Это случилось после войны 70-го?

— Нет, намного раньше, мне повезло — я не участвовал в той бойне.

— А вот Сильвен Брикар уверял, что знавал вас в те времена.

— Сильвен Брикар? — Отец Бонифас закрыл окно и почесал щеку. — Решительно, память стала совсем никудышная, имя Брикар ничего мне не говорит.

— Это тем более странно, что он тоже свидетельствовал на том процессе. Брикар был любовником Эрманс Герен, а она ведь, кажется, — мать Софи Клерсанж.

Отец Бонифас покачал головой.

— Сожалею, мсье Легри, но я и правда не помню этих людей. Что вовсе не означает, будто я их никогда не встречал. Стареть чертовски неприятно. Возможно, в конце концов я вспомню, так что не стесняйтесь спросить снова. А теперь я должен сделать еще одну попытку накормить Жозефину — она ничего не ела со вчерашнего дня.

Виктор понял, что дальнейшее присутствие в этой жалкой комнатушке бессмысленно, откланялся и, минуя улицу Монжоль, добрался до улицы Боливар. Он собирался зайти за Таша в «Ревю бланш» и отвести ее пообедать в ресторан, но сначала нужно было позвонить в магазин и кратко пересказать Жозефу разговор с отцом Бонифасом. Необычный человек… Чистосердечный. Всегда готовый помочь тем, кто ему доверился. Но делать хирургические операции, не имея врачебного диплома… Бред какой-то! Кому верить? Ему или Сильвену Брикару? Рядом с Виктором остановился фиакр, он сел на скамью, сделал кучеру знак трогаться и подумал: жаль, что сейчас он не может помочь Жозефу. Главное, чтобы тому удалось поговорить с Великим Абсалоном…

Забыв о желудке, бунтовавшем после приготовленной Эфросиньей дорады с турецким горохом, Жозеф любовался ротондой Зимнего цирка, украшенной двумя фризами с барельефами во славу искусства верховой езды. Гнусный Зандини тоже едва не свернул шею, разглядывая стоявшую слева от входа бронзовую амазонку. Он отвлекся всего на мгновение, но Кармелла успела раствориться в толпе прохожих на бульваре Тампль. В животе у Жозефа громко заурчало, но он презрел эти звуки и подошел к двери дирекции двух цирков, что на улице Крюссоль. Слуга с внешностью императора Августа, которому Жозеф отрекомендовался журналистом, пригласил посетителя в маленькую гостиную, попросил подождать, очень скоро вернулся и провел его в кабинет господина Франкони. Директор восседал за огромным столом, на зеленом сукне лежал ворох пожелтевших афиш. Он жестом пригласил незваного гостя сесть в кресло красного дерева, подпер подбородок руками и сделал страдальческое лицо, давая понять, что готов к самым нелепым вопросам.

— Я не отниму у вас много времени, мсье, мне всего лишь нужно встретиться с Абсалоном Томассеном, — пояснил Жозеф, чем несказанно порадовал директора.

— Он завтра возвращается с гастролей по провинции и утром будет у меня. Мы должны обговорить последние детали вечернего представления. Вам лучше всего отправиться домой к Абсалону — на улицу Мартир, 2.

Виктор Франкони явно надеялся, что обрадованный посетитель немедленно исчезнет, но Жозеф словно прирос к стулу, не обращая внимания на досаду собеседника. Не каждый день удается встретиться с директором цирка, нужно расспросить его и выведать секреты, которые могут пригодиться в писательском деле.

— Читатели «Пасс-парту» жаждут узнать подробности закулисной жизни артистического мира. Не будет ли дерзостью с моей стороны попросить вас поведать детали будущего номера великого Абсалона? Наши подписчики — и особенно подписчицы — обожают этого гениального акробата.

— Вы правы, акробат он великолепный. И все же рискую разочаровать его поклонниц: я не знаю никаких деталей, Абсалон со мной не откровенничает. Наша звезда весьма капризна — этого не пишите! Взять хотя бы его контракт: костюмы должна была заказывать дирекция. Так вот, он настоял на изменении этого пункта: ему самому нравится играть в кутюрье! Да, Абсалон талантлив, но публика начинает уставать от его опасных прыжков, она жаждет чего-нибудь новенького. Наши несчастные львы и лошади ей уже тоже наскучили. Трудно соперничать с мюзик-холлами! Вот вам «Мирлитон», взгляните сами: «Олимпия» обещает зрителям Белони, Мариетту и их попугаев-акробатов, а еще стрелка кабальеро Гарсиа с ассистентом — псом по кличке Вильгельм Телль!

— Вам нужна Анни Оукли! Но ее — увы! — уже нанял Буффало Билл.[81] Она так управляется с карабином, что сам Ситтинг Балл прозвал ее Ватанайя Чичилия — «Та, что никогда не промахивается»!

— Браво, молодой человек, вы отлично владеете языком сиу, — насмешливо заметил директор. — Но я вряд ли соберусь в ближайшем будущем на берега Миссисипи, где, по слухам, имеет огромный успех плавучий цирк.

— Жаль, — совершенно серьезно отвечал Жозеф. — Можно мне — для репортажа — одним глазком заглянуть за кулисы?

— Да хоть двумя, если пожелаете! — воскликнул Виктор Франкони, мечтавший как можно скорее закончить разговор.

Чтобы попасть к артистическому входу, требовалось пересечь двор. Директор проводил «журналиста» до дверей реквизиторского цеха и оставил одного.

Жозеф шел по узкому проходу мимо вонючих клеток, где дремали хищники, над головой у него раскачивались трапеции и кольца. Неожиданно тигр с грозным рыком бросился на прутья решетки. Жозеф ринулся в коридор, где резвились ребятишки и разминались наездницы в трико. На ковровой дорожке китайские жонглеры в кепи и куртках репетировали пантомиму. В красно-золотом стойле два английских клоуна резались в домино. На одном были пышные панталоны и камзол конюха, на другом — шелковый костюм фисташкового цвета, затянутый в талии, и маленький заостренный колпачок. Жозеф подошел к ним.

— Вы знаете Великого Абсалона?

«Пышные панталоны» пожал плечами, давая понять, что не понимает. «Колпачок» произнес на ломаном французском:

— Слыхал, он очень… very good, but we… лучше! — Он подмигнул в сторону своего партнера, без предупреждения вспрыгнул ему на плечи, оттолкнулся и перелетел через дверцы стойла на арену, где выдал каскад прыжков на зависть обезьянке. Партнер поймал его, и они сделали несколько виртуозных кувырков.

— Школа коверных… — сообщил, пытаясь отдышаться, «Колпачок». — Настоящий акробатика!

«„То, что гимнасты вытворяют с помощью своих тел, сын мой, вы должны сотворить разумом“, говорил Барбье д’Оревильи, — напомнил себе Жозеф в омнибусе. — Он был чертовски прав, однако если я буду пользоваться чернильницей так же, как эти двое скачут по манежу, получатся одни только кляксы!»

Неприветливый консьерж дома номер 2 по улице Мартир пробурчал, что мсье Томассен часто отсутствует, а возвращается, как правило, в неурочный час, что неудивительно для человека, который проводит жизнь, болтаясь на веревке. Но в данный момент мсье Томассен отсутствует.

Жозеф обещал вернуться в магазин сразу же после того, как оценит — якобы! — партию книг у букиниста. Разочарованный неудачей с Абсалоном, он побежал к омнибусу: тот остановился, пропуская повозку с надписью «Перевозки Ламбера».

Корантен Журдан считал фиакры: это помогало забыть о ледяном ветре, гуляющем в окрестностях церкви Нотр-Дам-де-Лоретт. Желтый фиакр с кучером в белом котелке и светло-бежевой куртке стал девятнадцатым, повозку молочника, мчащегося во весь опор по улице Сен-Лазар, он не засчитал. Двадцатым номером прошла фура Компании мини-экипажей с кучером в зеленой куртке и кожаном картузе. Ну когда же тот паяц вернется наконец в претенциозное здание, которое выбрал для своего проживания? Как там было сказано на афише — «Абсалон, король акробатов и акробат королей»? Жалкий шут!

При виде омнибуса, следующего по маршруту «Пигаль — Винный рынок», который с лязганьем катил по рельсам в конце улицы Мартир, сердце Корантена сжалось. Он дважды видел, как кучер впрягал пристяжную лошадь, чтобы помочь двум першеронам втащить тряский вагон на Монмартр. Корантена ужасала страшная участь парижских лошадей. Порочность людская воистину безгранична — объявляют себя защитниками животных, а сами мучают их, эксплуатируя в хвост и в гриву. Взять хотя бы этих пристяжных: почему бы не взять и не отменить движение омнибусов по крутым холмам? Пусть пассажиры карабкаются вверх на своих двоих! Корантен вспомнил своего Флипа и разозлился еще больше. И хотя судьба животных никак не сопрягалась с тем, что он задумал, гнев укрепил его решимость. Он должен во что бы то ни стало преуспеть — во имя любви к Клелии, которую погубило лицемерное общество, ради…

Из подъехавшей двухместной кареты вышел нарядный денди в визитке и клетчатых брюках, прервав размышления Корантена. Это был Абсалон Томассен, Корантен узнал его по тонким усикам и бородке. За хозяином следовал слуга с чемоданами. Они вошли в подъезд дома под номером 2.

Корантен Журдан едва сдержал порыв броситься следом за ними. Нельзя пугать этого жалкого скомороха раньше времени. Нужно дать ему время расслабиться, а потом войти через черный ход и довести задуманное до конца.

А пока он будет считать — нет, не фиакры, а, для разнообразия, ноги прохожих. Пара мышино-серых ботинок с квадратными носами. Пара лакированных, итого — четыре. Еще одна пара в засохшей грязи — шесть. Два грубых растрескавшихся башмака — восемь. Пара легких туфелек, явно не по погоде. Два ямщицких сапога…

Абсалон Томассен аккуратно поставил цилиндр на столик рядом с кроватью, после чего с наслаждением переобулся в подбитые мольтоном[82] домашние туфли. Закрыв за собой дверь квартиры, он испытал облегчение, но глухая тревога его так и не оставила. Она поселилась в душе Абсалона, как только он узнал из газет об убийстве Эдмона де Лагурне и Ришара Гаэтана. Только в своей огромной четырехкомнатной квартире он ощущал покой и чувство безопасности, которых ему так недоставало во время долгого пребывания в Шантийи: там, в старом семейном пансионе, где жили тени прошлого и горькие воспоминания, он оттачивал новый сложнейший номер.

Абсалон закрыл глаза и мысленно представил опасные трюки, которые ему удалось просчитать с точностью до секунды. На следующее утро в Зимнем цирке начнутся репетиции, он добьется успеха и станет звездой нового сезона.

Вошел слуга, разложил на кровати любимый халат своего господина и доложил, что отправляется за продуктами.

Абсалон Томассен снова погрузился в раздумья и принялся ходить по гостиной, украшенной восточными коврами и мебелью. Он рассеянно погладил ладонью декоративное наргиле.[83] В прессе упоминалось о послании, оставленном в тайном кабинете Гаэтана, где тот хранил свою коллекцию кукол. Оно было подписано именем Анжелика. Что это, месть какой-то женщины? Вполне вероятно, особенно если учесть склонности Ришара. А убийство Лагурне и вовсе могло быть делом рук какого-нибудь злокозненного шутника. Да, два убийства последовали одно за другим, но это просто совпадение, а вовсе не заговор. Значит, Абсалона сие никак не касается, он даже остался в выигрыше, став единственным председателем «Черного единорога». Нужно навестить Клотильду, лично выразить ей соболезнования и выяснить подробности обстоятельств смерти ее мужа. Ни одна газета ни словом не обмолвилась о том, что коллекции единорогов нанесен ущерб. Насколько Абсалон помнил, в тайной комнате хранились еще и очень редкие старинные манускрипты и трактаты. Бедняжке Клотильде эти ценности совершенно неинтересны, и она наверняка за гроши их ему уступит. Абсалон не сомневался, что баронесса отдаст в его полное ведение не только эзотерическое общество, но и свои прелести. Он может жениться на ней, у него достаточно средств, чтобы расплатиться с кредиторами покойного барона и даже выкупить его титул. Барон Абсалон Томассен… Звучит красиво.

Он достал из портфеля наброски, сделанные во время добровольного заточения в Шантийи. Три рисунка особенно нравились ему: костюм со стразами, который он наденет для исполнения прыжка ангела, ярко-красные с серебром костюмы в псевдокавказском стиле для наездников и платье индийской заклинательницы змей из расшитого шелка для выступающей в «Фоли-Бержер» Налы Дамаянти. Рисунки дополнят коллекцию, которую он хранит в кладовой, переделанной под кабинет.

Какой-то шум привлек его внимание.

— Это вы, Леопольд? — окликнул он.

Ответом ему был шум улицы. Абсалон забеспокоился и прошел в длинный коридор, в конце которого, рядом с комнатами слуг, находился его кабинет.

Он вошел и с трудом удержался от крика. Словно пунцовый дождь пролился на папки с рисунками, на пришпиленные к стенам эскизы, на два манекена в переливающихся туниках, на блокноты и тетради с акварельными набросками жонглеров, клоунов и храбрых наездников.

Абсалон тронул указательным пальцем корешок папки и с отвращением понюхал его. Кровь. Он прошел к окну и выглянул наружу. Какой-то человек вышел из двери черного хода и, тяжело прихрамывая, бросился наутек. Абсалон хотел было крикнуть: «Держите его!», но сдержался: слишком поздно. Он повернулся и только тут заметил на отливающем синевой каминном зеркале сделанную белым мелом надпись:

Ты позволил погубить семя.

Готовься к неприятностям!

Луиза

— Какое семя? Какая Луиза? Кто такая Луиза? — пролепетал Абсалон срывающимся голосом.

У него, как и у всех, были любовницы. В памяти всплыли имена: Катрин, Джорджина, Алиетта… Шотландская укротительница… как ее звали, ах да, Хелен Мак-Грегор. Софи, Филомена, Сесиль… Но ни одной Луизы в его прошлом, насколько он помнил, не было.

…Жозеф подхватил первый ставень и попрощался с Виктором. Мадам Баллю, стоявшая на посту под козырьком подъезда, рассеянно поприветствовала его, когда он шел мимо нее вниз по улице в сторону набережной Малакэ, и снова обратила взгляд на стоявший на другой стороне фиакр.

«Сначала двуколка, теперь коляска! Что им всем от меня нужно?»

Давешнее оскорбительное замечание Эфросиньи все еще звучало у нее в ушах: «Бедняжка Мишлин, вы уже не в том возрасте! Зачем мужчине преследовать вас?»

— И почему это, скажите на милость, мужчина не может мной заинтересоваться? Неважно, сколько мне лет! Женщина способна соблазнить мужчину в любом возрасте! Эта бывшая зеленщица просто задирает нос с тех пор, как ее сын женился на дочери патрона, и корчит из себя буржуазку. Меня преследуют — и точка. И мне это нравится, — пробурчала мадам Баллю себе под нос и скрылась в привратницкой, решив, что не помешает выпить глоток хорошего портвейна, оставшегося от ее покойного супруга Онезима. Достойная женщина не видела, как фиакр медленно тронулся с места.

Погруженный в свои мысли, Виктор шел мимо кафе «Потерянное время», когда к его ногам упала белая роза. Он стремительно обернулся. У тротуара стоял фиакр. Дверца открылась, и женский голос окликнул его:

— Садитесь, мсье Легри, мне нужно с вами поговорить.

Он замер в нерешительности.

— Я одна. Не бойтесь, я вас не заколдую!

Виктор вспрыгнул на подножку.

— Добрый вечер, мадам Клерсанж… или Мэтьюсон? Это похищение? Здесь не Дикий Запад!

— Мне не до шуток, мсье. Садитесь. Не знаю, почему вы так упорно меня преследуете, но умоляю — перестаньте докучать моей матери. Сегодня после обеда ваш приспешник…

— Ответьте на один вопрос: почему вы лжете? Мне известно, что это вы убедили Лулу бросить работу на улице Абукир. С какой целью, позвольте спросить?

В Софи была очаровательная смесь невинности и дерзости. Она молчала, пустив в ход весь арсенал улыбок и взглядов из-под ресниц и не переставая играть перчатками. Даже опытному мужчине нелегко было перед ней устоять.

— О, мсье Легри, вы единственный, к кому я решилась обратиться! — воскликнула она. — Вы обещаете не вмешиваться, если узнаете мою тайну?

— Возможно. Мне не терпится услышать…

Он замолчал на полуслове, не уверенный в том, что поступает правильно. Софи прерывисто вздохнула и постучала в окошечко, давая знак кучеру.

— Закройте дверцу, мсье Легри, мы немного покатаемся, — прошептала она.

Виктор отвернулся к окошку. Он знал, что Софи все точно рассчитала и внимательно и холодно наблюдает за ним из-под ресниц.

— Бедняжка Лулу! — произнесла она. — Во всем виновата я одна. Это может показаться невероятным, но поверьте, я говорю правду. После смерти моего мужа Сэмюеля Мэтьюсона я решила отомстить двум людям, укравшим у меня молодость, и записала в дневнике свой план. Я хотела отплатить Ришару Гаэтану и Абсалону Томассену их же монетой. Первый изнасиловал меня, второй бросил и прогнал прочь, узнав что я беременна.

— А третий? Барон де Лагурне?

— Он спал с моей лучшей подругой Лулу, и она тоже забеременела. Я хотела испортить им репутацию, но не планировала убивать.

— Насколько я знаю, Абсалон Томассен еще жив!

— И надеюсь, доживет до глубокой старости.

Виктор вздрогнул. Странно было слышать эти слова от женщины, чья честь была так жестоко поругана. Софи смотрела на него с тревожным ожиданием.

— Позвольте рассказать вам мою историю без прикрас и умолчаний, — попросила она, — не хочу, чтобы вы сомневались в моей искренности. План был прост. Я предложила Лулу поселиться у меня, на улице Альбуи, все ей рассказала, и она согласилась участвовать. Я убедилась, что все три негодяя живут по прежним адресам, написала Гаэтану: «Я в Париже, если хотите избежать неприятностей, выполняйте данные в письме указания», и подписалась «Анжелика».

— Почему Анжелика? И что за указания вы ему дали?

— У него была мания — давать своим жертвам ласковые прозвища. Я была Анжеликой, других он звал Мирабелла, Шукетта, Клементина, Вишенка, Брюньон, Амандина… Настоящий безумец! Мы с Лулу были очень похожи — за исключением цвета волос. Оставалось перекрасить ее в брюнетку, и она вполне могла сойти за меня. Мы выбрали день и назначили Ришару Гаэтану встречу в безлюдном месте. Нам было необходимо выманить его из дома, чтобы я могла действовать спокойно. Лулу выступит в роли меня, и он ничего не заметит. Она встретилась с ним в ротонде Ла Виллетт, а я отправилась в его дом на улицу Курсель. Отослала под каким-то предлогом лакея, вошла в тайную комнату, где он хранил коллекцию кукол, и от души позабавилась.

— То есть все разгромили?

— Да. А потом написала предупреждение на стене — хотела, чтобы он знал, кто нанес удар. Надумай Гаэтан подать жалобу, никто бы не связал имя Анжелика со мной.

— Что именно Лулу должна была сказать Гаэтану?

— Что откроет всем, кто на самом деле создает модели для его дома мод, и весь Париж будет над ним смеяться. Это была всего лишь игра, мы не собирались никого убивать! Я вернулась на улицу Альбуи и стала ждать возвращения Лулу. На следующее утро в газетах напечатали о девушке, задушенной на пустыре в Ла Виллетт. Я все поняла и очень испугалась. Негодяй! Думаю, он запаниковал, когда Лулу назвала его обманщиком, и задушил ее, приняв за меня.

Софи промокнула слезы. Виктор слушал и взвешивал все «за» и «против». Ему хотелось поверить ей, но он сомневался, потому что не любил слишком дерзких женщин. Возможно, все дело в ее внешности чувственной брюнетки и высокомерно-снисходительной манере поведения. Куда подевалась его хваленая проницательность? Нет, в женщинах он ценит сдержанность и скромность.

— На месте преступления был второй человек, — тихо произнес он, — хромой, мне это достоверно известно.

— Клянусь, я не знаю, кто это. Я много страдала, мсье, а страдание способно толкнуть человека на опасную стезю, но вы должны мне поверить: я непричастна к убийствам: кто-то узнал о моих намерениях и привел план в исполнение, на что я сама никогда бы не осмелилась.

— Вы наверняка с кем-то поделились.

— Мой план знала только Лулу, но она погибла раньше, чем убили барона де Лагурне и Ришара Гаэтана.

— Тогда как вы объясняете эти…

— Моя голубая тетрадь, личный дневник… Кто-то мог прочесть его без моего ведома.

— Кто именно? У вас есть предположения?

— В январе шхуна, на которой я плыла во Францию, потерпела кораблекрушение. Меня спас какой-то мужчина. Я провела в его доме всего один день и почти ничего не помню. Возможно, он прочел мой дневник. Монахини в Юрвиле отказались назвать его имя. Позже я виделась с ним в «Отель де л’Ариве». Он назвался моим спасителем, и я ему поверила. Этот человек был в ужасном состоянии, на него напали у дверей моего номера. Он сказал, что хочет защитить меня, и убедил укрыться на улице Альбуи. В тот же вечер убили Ришара Гаэтана.

«Почему незнакомец, которого она встретила при столь романтических обстоятельствах, вдруг превратился в поборника справедливости? — подумал Виктор. — Кто она, эта темноволосая красотка: сообщница, преступница, лицемерка?»

— Кто еще из вашего окружения мог иметь доступ к дневнику? — спросил он.

— Вскоре после приезда в Париж я заболела воспалением легких и много дней металась в горячке. Меня навещал друг матери.

— Как его имя?

— Сильвен Брикар.

— Приходил только он?

— Нет, конечно, регулярно бывали врач и мама, но они вне подозрений.

— Мать способна на все ради своего ребенка.

— Вы с ума сошли!

— Вы правы, мы уходим в сторону. Забудем о вашем дневнике, этой таинственной голубой тетради. Вчера, в разговоре со мной, вы предположили, что Томассен был бы рад видеть своих компаньонов мертвыми.

— Совершенно верно, к тому же, он должен был знать о существовании Лулу. А ее ведь никто не опознал.

— И быть в курсе преступления Ришара Гаэтана.

— Смехотворная мысль! Гаэтан никогда бы не доверился шантажисту.

— Надо же, вы и об этом умолчали. Значит, Томассен шантажировал Гаэтана?

— Это очевидно. Как вы думаете, почему «Кутюрье дез Элегант» существует столько лет? Итак, мсье Легри, что вы решили?

— Я должен подумать. Свяжусь с вами позже. Я выйду здесь.

Фиакр остановился на углу моста Конкорд.

— Я могу вас отвезти…

— Благодарю вас, я хочу размять ноги.

Он шел по мосту на другой берег Сены, пинал носком ботинка камешки и напряженно размышлял.

— Чистой воды небылицы, — бормотал он себе под нос. — Эта женщина морочит мне голову.

Его быстрый, цепкий ум прокручивал разные варианты развития событий, он перебирал имена тех, кто мог прочесть личный дневник Софи Клерсанж, где она якобы изложила свой оригинальный план, говорил сам с собой, умолкал, рассуждал снова и снова.

— Мать, мадам Герен — возможно, Сильвен Брикар, что тоже вполне вероятно. Хромой: какой у него мотив? И почему две разных подписи: Анжелика и Луиза? Не понимаю. Жозеф прав: предоставим это дело Лекашеру… Нет, слишком рано, остается еще Томассен. Он замешан в убийстве? Или сам потенциальная жертва? Нужно встретиться с ним как можно скорее.

На улице Риволи Виктор свистом подозвал свободный фиакр.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Воскресенье 25 февраля

Как высвободиться из объятий Таша, не разбудив ее? Виктор осторожно пошевелился и тут же замер: дыхание жены участилось, она что-то тихо пробормотала во сне. Шелковистые простыни обвивали их тела. Он спустил ноги на ледяной пол и оглянулся: Таша спала и видела сон, содержание которого он никогда не узнает. Ее тело вздрагивало, влажные губы шевелились, словно она вела с кем-то диалог.

Виктор торопливо оделся и написал ей покаянную записку: он вынужден уйти из дома, у него деловая встреча, о которой он забыл ей сказать, но обещает вернуться еще до полудня. Если задержится, придется придумать какую-нибудь отговорку.

Он прихватил с собой горбушку хлеба и яблоко. Угнездившаяся в глубине его гардероба кошка, громко мурлыкая, облизывала своих котят. Она проводила хозяина, тихонько мяукнув ему вслед.

Улица Фонтен медленно стряхивала с себя ночное оцепенение. Редкие прохожие брели по тротуару, сгибаясь под порывами ветра. «Сегодня воскресенье, и ты мчишься в цирк, совсем как в детстве, — сказал себе Виктор. — Но ты всегда ненавидел клоунские эскапады, над которыми хохотали другие мальчишки, они казались тебе вульгарными и даже опасными…»

Абсалон Томассен заперся в гримерке, надел сценический костюм, нанес на лицо крем и загримировался. На репетиции долгожданного номера должны были присутствовать директор Зимнего цирка, несколько машинистов, любопытствующие собратья по цеху и молодой акробат Василий, ученик Томассена.

В ротонде пахло опилками, навозом и пылью. Привычный запах помог Абсалону расслабиться, противный комок под ложечкой сразу же исчез. Но когда он снова поднял глаза к зеркалу и вгляделся в свое отражение, то почувствовал, как возвращается терзавший его всю ночь страх. Ужасное воспоминание об залитых кровью рисунках и надписи на трюмо удавкой стискивало горло, мешая дышать. Он сделал глубокий вдох, шумно выдохнул через рот и почувствовал нестерпимую жажду. Но ни дыхательные упражнения, ни глоток свежей воды не помогли ему успокоиться.

В дверь постучал Василий: директор Франкони начал проявлять нетерпение. Абсалон сделал последнюю попытку прогнать из головы все мысли, как это делают пловцы перед прыжком в воду, но не сумел избавиться от ощущения, что с ним вот-вот случится удар.

Виктор без труда проник в цирк, прокрался к лестнице, которая вела к скамьям под конным фризом, и выбрал место у самой арены, чтобы оказаться как можно ближе к Абсалону Томассеном, когда тот закончит номер.

Свет свисающих из-под свода люстр освещал только нижнюю часть зала и арену, над которой реквизиторы натягивали страховочную сетку. Колосники оставались в тени, из которой выступали лишь кресла первых рядов с белыми деревянными спинками и красными бархатными сиденьями.

Человек во фраке и котелке уселся в одно из них. Виктор предположил, что он и есть директор, о котором говорил Жозеф. Потом его внимание переключилось на арену, над которой крутился на тросе артист, больше напоминавший марионетку, чем человека. «Странно, что не звучат фанфары», — подумал Виктор. Акробат с набеленным лицом зажимал зубами прицепленную к тросу пробку и крутился все быстрее и быстрее, его украшенное стразами трико сверкало разноцветными отблесками, превращаясь в огненную черту. Постепенно вращение замедлилось, акробат замер и перехватил трос мускулистой рукой, отведя его в сторону. В тот же момент молодой ассистент с силой толкнул к центру две трапеции, и они начали раскачиваться. Великий Абсалон находился метров на двенадцать выше. Когда первая из трапеций оказалась перпендикулярно полу, акробат нырнул в пустоту, ухватился за нее и снова полетел, потом мгновенно перехватил руки, сделал полуоборот и оказался лицом ко второй скользившей к нему трапеции. Он раскачался, выбросил тело вперед и на мгновение замер. В воздухе что-то мелькнуло, черный шар врезался ему в затылок, и Абсалон Томассен рухнул в страховочную сетку. Зал замер в изумлении, кто-то закричал, началась паника. Виктор вскочил, обшаривая взглядом трибуны, увидел метнувшийся к выходу силуэт и кинулся в погоню, расталкивая артистов и машинистов сцены. Он выбежал на бульвар Фий-дю-Кальвер, где оставил велосипед у будки контролера фиакров, и успел заметить хромого: тот вскарабкался на сиденье двуколки с надписью «Перевозки Ламбера» и послал лошадь в галоп.

«Хромой! Значит, это он», — подумал Виктор, подпрыгивая на сиденье велосипеда по булыжнику мостовой.

Погода, на его счастье, стояла сухая, экипажей было немного, и он не терял повозку из виду. Она свернула налево в первую же улицу и покатила в сторону бульвара Ришар-Ленуар.

Знает ли хромой, что за ним следят? Похоже, нет. Убийца пытается скрыться с места преступления, что вполне закономерно. Шлюзы моста Жеммап мелькали мимо один за другим, но натренированный глаз фотографа машинально отмечал детали, достойные быть запечатленными на пленке: хлопающее на ветру белье на веревке, шарманщик, ругающий пса, задравшего ногу на его инструмент, военный в красных брюках, обнимающий полногрудую дамочку.

Двуколка свернула на улицу Эклюз-Сен-Мартен. Виктор, стараясь держать дистанцию, обогнул тележку угольщика и съехал в водосточный желоб. Метров через двадцать у велосипеда лопнула задняя шина. Виктор чуть не задохнулся от злости, решил искать помощи на почте и тут заметил паренька лет двенадцати — тот стоял, сложив на груди руки и привалясь спиной к стене, и с любопытством наблюдал за происходящим.

— Эй, парень, хочешь заработать пять франков?

— Надо подумать.

— Половина сейчас, остальное — когда вернешься.

— Откуда?

— Видишь двуколку «Перевозки Ламбера», что застряла на перекрестке? Беги за ней следом, а если остановится, запомнишь название улицы, вернешься к почте и скажешь мне. Поторопись!

Мальчуган зажал в кулаке монетки и стартовал со скоростью, удивительной для столь юного создания. Виктор подумал, что вряд ли снова его увидит: даже если предположить, что мальчишка захочет получить остаток денег, преследование хромого может увести его аж до самого Пантена, если не дальше. Еще пять франков — так недолго и разориться — помогли ему уговорить торговку скобяным товаром присмотреть за его велосипедом.

«Нужно немедленно вызвать Жозефа, пусть даже ситуация выглядит безнадежной».

Кэндзи в крайнем раздражении повесил трубку. Когда же графиня де Салиньяк запомнит, что по воскресеньям книжный магазин закрыт? Дама, которую он втайне от Жозефа тоже называл «бабищей», жаждала сию же минуту получить книгу о воспитании, которую не единожды заказывала. «Она так настойчива, потому что сама не получила никакого воспитания», — подумал Кэндзи, поднимаясь к себе. Его дочь и зять еще спали, а может, просто нежились в постели. Эфросинья — благодарение Небу! — отправилась со своей товаркой по Центральному рынку в театр Шатле на представление «Сокровища раджей», избавив Кэндзи от своего присутствия.

Он лег в горячую ванну, расслабился телом и душой и попытался представить, как Джина раздевается в его холостяцкой квартирке на улице Эшель, для которой идеально подошли подобранные ими шторы. Вот сейчас упадет последнее препятствие из тончайшего батиста, и он увидит корсет на китовом усе, облегающий бедра и приподнимающий грудь (он уже успел украдкой полюбоваться глубокой ложбинкой в магазине на Бульварах!). В дверь постучали. Он решил не отвечать. Стук повторился. Кэндзи кинул на пол махровое полотенце, надел халат и открыл дверь.

— Сегодня воскресенье, — рявкнул он в лицо Жозефу. Тот был полностью одет и почему-то выглядел озабоченным. — Что-то случилось? Айрис?

— Я промучился всю ночь. Как одержимый. Вы, случайно, не знаете, кто такой Вельпо?

— Вы что, издеваетесь?

— Да нет, что вы, клянусь, у меня и в мыслях ничего такого не было. Я просто не решился идти среди ночи на склад, а вы ведь ходячая энциклопедия, вот я и подумал…

Польщенный Кэндзи сдержал раздражение.

— Он был знаменитым хирургом, специалистом по трепанации черепа. Почему, черт побери, вы им интересуетесь?

— Это для моего романа. Премного вам благодарен.

— Тогда ответьте на звонок, — буркнул Кэндзи и закрылся в ванной, совершенно уверенный, что снова звонит графиня де Салиньяк.

Жозеф медленно спускался по винтовой лестнице. Его мысли были заняты не имеющим решения математическим уравнением. Звонила Таша, она была недовольна и исполнена подозрений. Неужели обязанности книготорговца действительно обязывают Виктора отлучаться из дома в воскресное утро? В полумраке торгового зала перед мысленным взором Жозефа возник Зимний цирк. Он кашлянул и прикинулся несведущим, а потом крикнул — так, чтобы было слышно на другом конце провода:

— Да, дорогая, уже иду! Извините, мадам Таша, меня зовет Айрис.

Не успел он положить трубку, как раздался новый звонок. Это был взволнованный до крайности Виктор.

— Я уже час не могу дозвониться, у вас все время занято! Вы меня слушаете? На Абсалона Томассена покушались во время репетиции, он ранен, возможно, даже умер. Я проследил за нападавшим, это хромой. Мне пришлось выйти из игры — я проколол шину и… Подождите.

Жозеф услышал, как его шурин что-то с кем-то обсуждает. Голос у его собеседника был высокий и визгливый.

— Мальчишка довел его до улицы Бюрнуф, — возбужденно сообщил Виктор, — это рядом с улицей Монжоль! Бегу туда, присоединяйтесь.

— Улица Монжоль? Не там ли живет… — Туман рассеялся, и уравнение явилось Жозефу во всей своей красе. — Виктор! Думаю, я нашел…

Но тот уже повесил трубку.

— Черт возьми! — воскликнул Жозеф. — Никогда меня не дослушает! Если я не вмешаюсь с револьвером, этот шут попадет в переделку… Куда он его подевал?

Жозеф помнил, что после батиньольского расследования[84] застукал Кэндзи, когда тот прятал оружие в один из ящиков бюро. Он начал обыскивать ящики один за другим, с трудом сдерживая желание вывалить их содержимое на пол. В конце концов пистолет обнаружился под книгой счетов за 1890 год. Жозеф схватил его, волнуясь, как новичок во время первой в жизни перестрелки. Одно плохо — он не умеет обращаться с этой игрушкой. Ну почему нельзя на время превратиться в гнусного Зандини, который так ловко владеет оружием!

— Будет драчка, — прошептал он, словно эти простые слова могли наделить его храбростью и меткостью.

Жозеф отодвинул засов, надеясь, что ни один вор не воспользуется моментом, чтобы стянуть несколько книг, пригнулся и выскользнул на улицу, не потревожив колокольчика.

Айрис переживала кошмар наяву. Она стояла на верхней ступеньке лестницы и слышала часть разговора, а потом, не в силах двинуться с места, наблюдала за поисками Жозефа и его поспешным бегством. Она уже некоторое время догадывалась, что ее муж и Виктор ведут расследование, но не хотела вмешиваться. Как же теперь исправить ошибку? Она босиком, прямо в ночной кофте и юбке, подбежала к телефону и назвала телефонистке номер. Таша ответила почти сразу, и, выслушав Айрис, страшно разозлилась:

— Так я и знала! В день моей выставки любовница Ломье произнесла в разговоре с Виктором загадочные слова. А Жозеф выдал себя, назвав мне адрес убитого кутюрье. Они на улице Монжоль? Где это?

— Таша, Жозеф взял папин пистолет…

— Кто это тут покушается на мое оружие? — поинтересовался Кэндзи, незаметно подойдя к Айрис со спины.

Она вздрогнула и выронила трубку.

— Жозеф. Боже мой! А что, если их обоих ранят?

— С кем ты говоришь?

— С Таша.

Кэндзи отобрал у дочери трубку.

— Таша, это Кэндзи. Я предупрежу полицию. До свиданья. — Он посмотрел на дочь. — Улица Монжоль, ты уверена?

Айрис кивнула. Кэндзи набрал четырехзначный номер.

— Мадемуазель, соедините меня с кабинетом инспектора Лекашера, бульвар Пале, семь, это вопрос жизни и смерти. — Кэндзи ждал, нервно постукивая кончиками пальцев по краю бюро. — А ты, детка, возвращайся в постель и думай о ребенке, — велел он Айрис. — Алло, инспектор Лекашер? Кэндзи Мори у аппарата.

Виктор добрался до улицы Монжоль быстро. Он надеялся, что ноги его больше не будет в этом сомнительном квартале, и вот теперь снова бежал по грязным тротуарам в сторону улицы Бюрнуф. На глаза ему попались два сорванца: они пытались попасть из рогаток в голубя. Виктор пришел в негодование.

— Как вам не стыдно!

— А что такого, мсье, мы тренируемся. Отец Бонифас рассказывал нам о Давиде и Голиафе! Это из Библии!

Виктор побежал дальше, пока не заметил двуколку с надписью «Перевозки Ламбера»: он был на месте. Постучал в дверь, но ему не ответили. Он повернул ручку и вошел. В приемной не было никого, кроме прелестной голубоглазой девчушки с одноногой куклой, с которой они познакомились, когда Виктор впервые посетил это сомнительное местечко.

— Ты видела отца Бонифаса?

— Ну да, он ужас как спешил, снял сутану и закрылся вон там — в комнате, где нас лечит, а другой как ударит, и вломился, но отец Бонифас выпрыгнул в окно, а тот тоже прыгнул и едва челюсть не своротил, нога-то у него хромая.

— Куда они побежали?

Девчушка пожала плечами.

— Они мне не сказали.

Обескураженный Виктор полез в карман.

— Вот, держи, купишь себе конфет, — сказал он и протянул девочке последнюю монетку.

— Ой, спасибо, мсье. На вашем месте я бы сходила в грот.

— В какой грот?

— На холмах Шомон. Когда легавые устраивают облаву, отец Бонифас велит нам прятаться в гроте, — пояснила она, перебирая грязными пальчиками волосы куклы. — Это хорошее укрытие, с водопадом. Летом там здорово купаться. А зимой никто туда не ходит, только бандиты разбираются друг с другом, потому что легавые…

Она подняла глаза и увидела, что ее собеседник исчез.

Корантен Журдан был близок к цели: не зря он уже много недель рыскал по залитому дождем, грязному городу. Нога смертельно болела, но он не останавливался ни на секунду. Тот, за кем он гнался, был немолод и грузен, но передвигался на редкость шустро. Этот человек стремительно преодолел лестницу на улице Аслен и помчался по улице Боливар. Ногу свело судорогой, и это заставило Корантена остановиться. Он перевел дыхание и ринулся влево.

Незнакомец намного опередил его и продолжал бежать, ни разу не обернувшись. Корантен ускорил шаг и увидел, как тот перепрыгнул через решетку на пустырь. Тяжело дыша, прижав локти к телу, Корантен устремился следом. Пока он путался в высокой траве и спотыкался на камнях, здоровяк исчез из виду. Корантен выругался, поскользнулся и полетел вперед, едва успев выставить руки, чтобы смягчить падение. Потом с трудом поднялся на ноги, взобрался на горку и увидел озерцо, окруженное валунами, на вершине которых был сооружен маленький храм в греческом стиле. Чуть ниже начинался металлический мостик. Корантен словно оказался далеко от Парижа. Незнакомец испарился. Где его теперь искать? Он мог как спрятаться где-то поблизости, так и уйти дальше.

«Ты где-то там, — думал Корантен, — ты измотан не меньше меня. И не рассчитывай, я не отступлюсь».

Он опустился на скамейку, чтобы дать себе передышку, и стиснул зубы, пытаясь отвлечься от ноющей боли в ноге. Отступиться, почти добравшись до цели, означало бы нарушить данное себе слово, а он поклялся довести дело до конца, чего бы это ему ни стоило. Значит, нужно наплевать на боль и обследовать весь парк с упорством, которое когда-то помогало ему справляться с волнами.

Тяжело хромая, он обошел вокруг озеро с утками, потом взобрался на поросший кедрами холм. Заросшая мхом тропинка привела его к пустующему ресторанчику. Расставленные среди деревьев бронзовые скульптуры словно следили за его передвижениями. Внезапно в воздухе разлетелся сноп искр: из туннеля выкатился локомотив, волоча несколько вагонов. Ну вот: беглец наверняка воспользовался кольцевой железной дорогой.

Оказавшись на верху каменной арки, Корантен вдруг увидел вход в искусственный грот: в заросший папоротниками овраг низвергался водопад, тут стоял влажный полумрак, с потолка свисали гроздья сталактитов, создавая впечатление сказочной пещеры. Лиловый верхний свет отбрасывал светлые блики на стены колодца, где с выступов свисали лианы и торчали корни. Глаза постепенно привыкали к полумраку. Справа раздался какой-то скребущий звук, рядом как из воздуха материализовалась темная фигура, и Корантен инстинктивно, не глядя, парировал удар. Цепкие руки обхватили его за пояс и оттолкнули. Корантен бешеным усилием вырвался, повернулся лицом к противнику, но удар кулаком тут же отбросил его к шероховатой стене. Он упал. Враг сдавил сильными руками его шею, но он выгнул спину и высвободился, не собираясь сдаваться.

Вокруг гостиницы «Бухарест» прохаживались жрицы любви и сутенеры с бандитскими рожами. Гнусный Зандини обменялся с ними парочкой сомнительных шуток, достал нож и принялся небрежно ковырять в зубах. Жозеф молился только об одном: как можно скорее разыскать Виктора и сообщить, о чем он догадался. Он ощупал лежавшее в кармане оружие и, поклявшись дорого отдать свою жизнь, наконец собрался с духом и спросил у наименее отвратительной из девиц:

— Я ищу улицу Бюрнуф…

— На что она тебе сдалась, малыш? Тут вовсе не хуже! Ну разве он не милашка, девочки?

Она погладила его по щеке. Жозеф отшатнулся и покраснел как рак. Девицы окружили его, подмигивая и пытаясь украдкой прикоснуться к спине.

— Всегда мечтала приласкать горбуна! Может, наконец повезет! — выкрикнула одна и вцепилась Жозефу в плечо.

— Не раскатывай губы, Чарлина, «буфера» у тебя такие, что красавчик в койке не уместится! — взвизгнула другая.

— Не слушай их, — посоветовала третья, — надушились, разрядились, рожи размалевали, а приглядеться — отрава отравой!

— Заткнись, Ринсетта! Сама-то ты не сильно корячишься, все больше дрыхнешь!

Беседа принимала опасный оборот, дамы распалились, каждая тянула несчастного Жозефа к себе, и он боялся, что его разорвут на части. Толстяк с красным шарфом на шее решил вмешаться.

— Довольно, девочки, этот господин тут не ради ваших прекрасных глаз, оставьте его в покое!

Жозеф удивился, когда девицы, пусть и нехотя, но подчинились, и испугался, что попал из огня да в полымя.

— Вот что, паренек. Мы с тобой раздавим бутылочку — ты платишь! — а потом сыграем в бонто.[85] Но чтобы без фокусов — сдается мне, что ты нечист на руку. Я — Огюст Баландар, старьевщик, пират и печник. А ты кто будешь?

— Жо… Жозеф Пиньо, книготорговец.

— Привет, Жожо, ты мне нравишься, готовь деньги, заплатишь за красненькое.

Жозеф покорно полез в карман за монеткой — он был слишком хорошо воспитан, чтобы отказать, но тут раздалась трель свистка, и все вокруг пришло в волнение.

— Легавые! — крикнул кто-то, и тротуар мгновенно опустел. Девки, сутенеры, прочая шантрапа и даже случайные прохожие — все предпочли смыться, лишь бы не иметь дела с представителями власти.

Жозеф не сильно расстроился, когда его несостоявшийся собутыльник сиганул через ограду палисадника, скрываясь от облавы. Обрадовавшись, что его не облапошат в бонто, он выхватил пистолет и начал размахивать им, как если бы в одиночку отбил пиратскую атаку.

Чей-то голос с иронией произнес у него за спиной:

— Будьте осторожны, мсье Пиньо, с этим пугачом нужно обращаться аккуратно. Если он заряжен… — Инспектор Лекашер с задумчивым видом поглаживал обшитые шнуром петлицы своего доломана.

Его подчиненные тем временем пытались изловить сутенеров. Звенело разбитое стекло, в воздухе летали табуретки и стулья. Полицейские оскальзывались на объедках, злобно рычала собака, беззубая седая старуха вопила, потрясая над головой суковатой палкой. И только Лекашер сохранял полную невозмутимость.

— Итак, мсье Пиньо, не желаете ли объясниться? Думаю, должно было случиться нечто из ряда вон выходящее, чтобы мсье Мори попросил меня немедленно вмешаться. Он заявил, что вы и мсье Легри якобы находитесь в смертельной опасности. Где, кстати, ваш товарищ?

Жозеф спрятал, оружие и, проигнорировав вопрос инспектора, Принялся приглаживать растрепанные белокурые волосы.

— Вы, часом, не онемели, мсье Пиньо?

Голубоглазая девочка протиснулась между дерущимися, подошла к Лекашеру и сообщила, раскачивая за волосы одноногую куклу:

— А я знаю, куда они пошли.

…Виктору казалось, что сердце у него вот-вот выскочит из груди, и он горько сожалел о своем велосипеде. Интересно, если его хватит удар, устроят ему пышные похороны? Кто придет поплакать над гробом? Таша, конечно, Кэндзи, Жозеф, Айрис… Кто еще?..

Вопреки опасениям, до грота он добрался живым, только ноги дрожали от напряжения. Виктор прищурился и различил вдалеке две расплывчатые фигуры: один человек лежал на земле, другой не давал тому подняться, поставив ему ногу на грудь. Виктор собрал последние силы, ринулся в драку, замахнулся для удара, не попал, ему двинули в челюсть, он вцепился обидчику в волосы и дернул что было сил. Противник пошатнулся, но успел еще раз ударить, после чего тяжело шлепнулся на землю и уже не встал. Губы у него распухли, глаз заплыл, рубашка была разодрана в клочья.

— Я вас узнал! — крикнул Виктор.

Отец Бонифас распрямился, его лицо побагровело от ярости, но, к своему удивлению, Виктор разглядел на нем иронию.

— Кто бы мог подумать, мсье Легри! О, да у вас кровь идет из носа, я, кажется, перестарался. — Он кивнул на лежащего без чувств человека. — Не беспокойтесь, он скоро очухается, я его только оглушил. Нечего было путаться у меня под ногами! Самое забавное, что я даже не знаю его имени.

— Возможно, Ламбер, так написано на его тележке. Итак, пастух своих овец, будущий царь Давид — это вы?

— Я вас не понимаю…

— «И опустил Давид руку свою в сумку, и взял оттуда камень, и бросил из пращи, и поразил филистимлянина в лоб»,[86] — процитировал Виктор.

— Браво, мсье Легри, вы отлично знаете Ветхий Завет.

— Мой батюшка был весьма строг в вопросах религиозного воспитания.

— Как давно вы меня подозреваете?

— С недавних пор. Я встретил ватагу мальчишек, сражающихся с голубями. Вы прирожденный учитель фехтования.

— Тут нет моей заслуги, я вырос в деревне. — Без сутаны отец Бонифас выглядел моложе. — Я очень любил Лулу, она была моей протеже. Я знал, что она и Софи играют с огнем, но и вообразить не мог… — Его голос звучал спокойно, даже обыденно.

— В вас есть что-то, чего я не могу разгадать, — сказал Виктор.

— Я должен был предвидеть, что мне не победить хорошего шахматиста в этой партии. Вы, без сомнения, лучше меня разбираетесь в природе человека, мсье Легри. Наверное, жаждете узнать мои мотивы? — Отец Бонифас широко улыбнулся, но Виктор понял: у лжемиссионера есть какой-то план. — Эрманс Герен попросила у меня совета. Во время болезни Софи Клерсанж она поддалась искушению — прочла ее дневник — и встревожилась. Я счел, что речь идет о шутке, о желании взять реванш. К тому же не мог поговорить с Софи, не нарушив тайну исповеди доверившейся мне женщины. Кто знал, какой ужасный оборот примут дальнейшие события.

— Так вы знаете мадам Герен! А ведь утверждали обратное!

— Мне требовалось время, чтобы помочь Томассену исполнить последний трюк! Эрманс Герен мой друг, мы сблизились во время процесса 1891 года. Она позвала меня, когда Софи заболела, все-таки я врач, хоть и без диплома, да ведь ставить горчичники — невелика наука. Во всем виноваты вы, мсье Легри, ничего бы не случилось, не расскажи вы мне об убийстве Лулу. Именно вы разворошили муравейник. Я не знал, кто из троих негодяев совершил то гнусное злодеяние, и убрал их всех, чтобы уберечь Софи. С Лагурне я оплошал, видно, утратил навык, но в конце концов все вышло так, как я задумал.

— Но вы — слуга Господа… Как вы могли дойти до такой крайности?!

— Все мы Божьи твари, мсье Легри. Вот вы — умный человек, а тоже судите по внешности. Чтобы усыпить бдительность простых смертных, достаточно надеть сутану!

— Так вы не священник!

У вас есть дети, мсье Легри?

— Нет… То есть, пока нет.

— Наступит день, когда вы поймете, что отеческая любовь способна толкнуть человека на преступление. Я не увлекаюсь цитированием, но питаю слабость к Лактанцию,[87] этому «христианскому Цицерону». Знаете, что он написал более полутора тысяч лет назад? «Некоторые люди, весьма немногочисленные, начали прибирать к своим рукам все, что было жизненно необходимо человечеству… они возвысились над всеми остальными и стали отличаться от них одеянием и оружием».

Отец Бонифас смотрел победителем.

— Мне надо было выжить. Война разлучила меня с женой и дочерью, и между нами выросла темная, глухая стена. Все годы изгнания я мечтал только об одном — увидеть их снова. Пусть морализаторствуют те, кто творит неправедное правосудие, надев маску законника.

Пока они вели тихую беседу у входа в грот, Корантен Журдан очнулся и встал на четвереньки. Опустив голову, постоял так несколько секунд, потом медленно распрямился и отступил в темноту.

— Но почему вы подписали послание в комнате барона именем Луиза? — спросил Виктор.

— До чего же вы педантичны, мсье Легри! Таков был план Софи, и я в точности ему следовал. Я знал, что она хочет уничтожить сокровища этих милых господ под псевдонимом «Анжелика», но не мог угадать, с кого девочка решит начать, вот и прикрылся именем «Луиза», чтобы замести следы.

— А как вам удалось проникнуть на улицу Варенн?

— Это было просто. Я отрекомендовался кузеном приходского кюре и сказал, что пришел соборовать барона. Он указал мне, где находится ключ от тайного кабинета.

— Полагаю, в доме Ришара Гаэтана вы действовали так же?

— Нет, мне помешала полиция.

— А у Томассена?

— Это было рискованно и заняло много времени. Я открыл дверь черного хода цирка отмычкой. В тот момент, когда я уносил оттуда ноги, появился этот… Куда он подевался?

Они обернулись: грот был пуст.

— Он не мог далеко уйти, — пробормотал отец Бонифас.

— Не думаю, что стоит тратить время на его поиски! — раздалось совсем рядом. На них холодно взирал окруженный свитой полицейских инспектор Лекашер, а из-за его широкой спины торжествующе улыбался Жозеф.

— Я все понял, когда вы позвонили, пат… Виктор! Студент-медик плюс Вельпо плюс трепанация равно отец Бонифас! Изящная формула, правда? Священник — родной отец Со…

Виктор грозно взглянул на Жозефа, и тот замолчал.

— С вами мы побеседуем в префектуре, господа, — объявил инспектор Лекашер, кинув в рот горсть карамелек. — Вперед!

На отца Бонифаса надели наручники и усадили в тюремную карету.

Голубоглазая девчурка замерла перед входом в грот, укачивая на руках одноногую куклу.

— Их было трое…

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Четверг 1 марта

— Я бы сейчас охотно выпил коньяку, — объявил Виктор.

— А я ограничусь вашим любимым коктейлем. Вермут с кассисом, пожалуйста, побольше кассиса и поменьше вермута, — попросил Жозеф, обращаясь к хозяйке «Потерянного времени».

Виктор попросил его как можно подробнее рассказать, какие показания он дал в полиции.

— Говорю же вам, я целиком и полностью подтвердил ваши слова! Не беспокойтесь, я быстро выучил урок!

— Вы упоминали про Лулу?

— Да, и сказал, что ничего на нее не нарыл. Остается надеяться, что ни Мирей Лестокар, ни этот, как его… Ганаш не опровергнут мои показания.

— Гамаш. Его фамилии Гамаш. Им нет никакого резона это делать. Мими боится полиции, Альфред Гамаш рискует потерять работу, а Мартен Лорсон и вовсе будет вести себя тише воды, ниже травы. Итак, вы все взяли на себя?

Жозеф с притворно сокрушенным видом поднял стакан.

— Я пожертвовал собой. Заявил Лекашеру, что прочел в газете, в разделе криминальной хроники, сообщение об убийстве молодой женщины у заставы Ла Виллетт. Детали этого дела были необходимы мне для нового романа, и я против вашей воли вовлек вас в расследование. Но вам ничего не удалось разнюхать, и тогда я переключился на несчастный случай с бароном де Лагурне в Булонском лесу… Словом, всему виной моя дурацкая привычка делать вырезки из газет!

— Значит, вы по собственной инициативе вели расследование в эзотерических кружках, связанных с «Черным единорогом», — заключил Виктор, потягивая коньяк.

— Угу. Слушайте дальше. Мы пошли на похороны барона, но ничего полезного я там не выведал, и интерес к убийствам заставил меня обратить внимание на историю с кутюрье Ришаром Гаэтаном. Приятели-журналисты держат меня в курсе событий, и я раньше, чем полиция, узнал, что этот тип отправился в мир иной не без посторонней помощи.

— Полагаю, вы решительно отрицали, что посетили дом номер 43-бис по улице Курсель?

— О да! Зато я поведал Лекашеру, как обнаружил, что этот самый Гаэтан был напрочь лишен творческого таланта, а модели на самом деле создавал его друг Великий Абсалон, и предложил вам отправиться в Зимний цирк и побеседовать со знаменитым акробатом. Так вы и оказались там в тот самый злополучный для Томассена день.

— И погнался за человеком, который тюкнул его по затылку, то есть за отцом Бонифасом, а тот привел меня в квартал Монжоль, куда я вызвал на помощь вас.

— Лекашер устроил мне такой разнос!..

— Мне тоже досталось, хотя только благодаря нам ему удалось схватить преступника. Из нас вышла славная парочка лжецов, Жозеф.

— Что да, то да, только ведь правда может завести далеко — даже в тюрьму. Но что будет с нами, если Сильвен Брикар или Эрманс все-таки расколются?

— Брикар — тертый калач, он никогда не скомпрометирует себя, чтобы не лишиться кругленькой суммы пенсионных выплат. Вдова будет защищать свою дочь Софи, а та, я уверен, предпочтет остаться в стороне.

— А хромой?

— Скорее всего, он любовник Софи, по части тайн эта дамочка даст нам сто очков вперед.

— Вы забыли о баронессе Клотильде!

— Вовсе нет, — возразил Виктор. — Она не дала согласия ни на вскрытие мужа, ни на обыск в особняке. Видимо, ее не волнует, как умер барон, и она хочет мирно доживать свой век в обществе сына и заветного шприца в кругу семьи невестки, которая готова оплачивать ее долги.

— Значит, дело закрыто! Да уж, повезло с нами отцу Бонифасу! Мы умеем запудрить людям мозги!

— Надо отдать ему должное — он ни словом не обмолвился о нашей роли в этом деле.

— Но ведь мы скрыли подробности убийства Лагурне!

— Незачем добивать отца Бонифаса. Я понимаю его мотивы.

— Вечно у вас убийцы оказываются правы! Вы и впрямь странный человек: сначала загоняете их в угол, а потом только что не оправдываете! Этот старик прикончил троих!

— Он защищал дочь, которую любит, хотя не растил и не воспитывал, и хочет, чтобы она была счастлива. Я нанял для него одного из лучших адвокатов. Тот сумеет растрогать публику, заявив, что, узнав о смерти Лулу…

— Эта версия не пройдет, — перебил его Жозеф, — ведь никто не востребовал тело девушки с крашеными волосами!

— …Узнав об убийстве Лулу, — невозмутимо продолжил Виктор, — за которой скрытно наблюдал, наняв для этой цели типа из квартала Монжоль, отец Бонифас решил применить ветхозаветный закон: око за око, зуб за зуб.

— А вы умеете подать факты! Что-то мне расхотелось пить. — Жозеф отставил стакан — у него и от нескольких глотков закружилась голова. — Уф, хорошо… Можно наконец вернуться домой, к тихой и спокойной семейной жизни.

— Воля ваша, а мне нужно нанести последний визит.

— Кому?

— Мадам Герен. Я, конечно, записной лжец, но при этом редкий педант. Некоторые детали этой истории остались невыясненными, и кондитерша может меня просветить.

Жозеф колебался не больше пяти секунд: он догнал Виктора на набережной Малакэ.

— Шикарный горошек по пять су за ливр!

— Куча салата за восемь су! На выбор!

— Э-ге-гей! Вы только взгляните, какая картошечка! Купите пять кило — получите котелок масла!

Прилавки тянулись вдоль улицы Ланкри по обе стороны мостовой. Жозеф с вожделением вдыхал запахи жареных каштанов и ванили. Из шарманки лились звуки мелодии из оперетты «Дочь тамбурмажора»,[88] какой-то старик, держа подмышкой два альбома с золотым обрезом, яростно бранился со старьевщиком:

— Десять су за Поля Феваля?![89] Да это чистое безумие!

— Побереги красноречие! Сам знаешь, больше откладывает вовсе не тот, кто больше зарабатывает!

«Нужно запомнить это выражение, пригодится для следующего романа, — подумал Жозеф. — Нет ничего лучше таких вот подслушанных диалогов!»

— Прибавьте-ка шагу, — поторопил его Виктор. — Мы должны застать птичек в гнездышке.

Но когда они добрались до улицы Винегрие, их ждало разочарование.

— Закрыто. Никого… — констатировал Жозеф, кивнув в сторону «Синего китайца».

— Что ж, тогда отправимся на улицу Альбуи.

Они долго звонили в дверь, прежде чем створка окна на первом этаже приоткрылась. Вид у Эрманс Герен был враждебный.

— Чего вам надо? Мало того, что уже натворили? — буркнула она.

Виктор снял шляпу и незаметно ткнул локтем Жозефа, чтобы тот последовал его примеру.

— Мадам Герен, — начал он, — мы здесь, чтобы принести вам свои извинения. Произошло досадное недоразумение. Мы бы очень хотели побеседовать с вашей дочерью Софи.

— Ее здесь нет. Уходите!

— Я настаиваю, мадам. Я нанял знаменитого парижского адвоката мэтра Массона защищать отца Бонифаса. Все расходы, разумеется, беру на себя.

Эрманс Герен только еще больше нахмурилась.

— Мадам Герен, нас направил к вам отец Бонифас. Он рассказал нам про дневник. Прошу вас, впустите нас, это очень важно. Клянусь: ни вы, ни ваша дочь не будете втянуты в судебное разбирательство.

— Почему я должна доверять вам? — бросила она.

— Вот письмо от мэтра Массона, и другое, от отца Бонифаса, его почерк вам знаком… У полиции нет против него ни одной реальной улики, одни лишь подозрения. Он совершил ошибку, признав, что убил Ришара Гаэтана и Абсалона Томассена.

— Что ему грозит?

— Учитывая обстоятельства, присяжные наверняка будут к нему снисходительны. Ни вас, ни вашу дочь свидетельствовать не заставят, ваши имена не будут звучать на процессе. Мы — лишь посредники. Но ваши анонимные показания помогут отцу Бонифасу.

Эрманс Герен несколько секунд смотрела на листки в руках Виктора, потом закрыла окно и распахнула дверь.

Они вошли в тесную гостиную, где мирно тикали мраморные часы. Хозяйка жестом пригласила их устроиться на козетке, а сама присела на краешек глубокого кресла.

— Все же странно, знаете ли, — произнесла она, постукивая пальцем по конвертам, — когда больной сам просится в больницу. Это дурной признак.

— Не будьте пессимисткой, мадам. Расскажите нам все.

— Вас и вправду интересует история моей жизни?

На нее неожиданно нахлынули воспоминания: вот ей семнадцать, она наивная, восторженная девушка… Эрманс машинальным движением схватила вязанье, спицы замелькали в ее руках.

— Я почти не знала своего отца, он умер, когда мне было восемь лет. У матери на руках осталось пятеро детей. Друг отца Марсель Герен, кондитер из Латинского квартала, дал мне работу продавщицы — у него была еще одна лавочка на улице Винегрие. В молодости не боишься никакой работы, но и развлекаться умеешь. Мы с компанией друзей встречались по вечерам и веселились от души. Я встретила Жюльена Колле, красивого двадцатилетнего парня. Его лучшим другом был Сильвен Брикар, служащий с улицы Винегрие. Он тоже за мной ухаживал, но я выбрала Жюльена. Он хотел стать врачом, но был беден и ночами учился сам, по книгам, а днем работал у стеклодува. В конце 1869 года мы стали жить вместе. Я забеременела. Софи родилась через несколько дней после начала войны с Пруссией. Жюльен завербовался…

Вязанье напоминало лохмотья с обтрепанными рукавами.

— Я получила от него всего одно письмо, перед капитуляцией императора. А потом ждала, тоскуя, — год, другой… Он исчез. Так что, когда Марсель Герен сделал мне предложение, я согласилась. Он позволил Софи жить с нами, но удочерить ее не захотел — надеялся, что я рожу ему наследников. В марте 1873-го с Марселем случился апоплексический удар, и я осталась вдовой с кучей долгов. Пришлось продать квартиру, лавку в Латинском квартале и заложить магазин на улице Винегрие. Выручил меня Сильвен Брикар. Он нашел нам скромное жилье в проезде Дюбай. Я его не любила, но нуждалась в защите и заботе. По Жюльену я траура не носила, потому что продолжала надеяться. Всегда продолжаешь надеяться, если нет никаких доказательств смерти.

Вязанье ожило и зашевелилось, словно потягивающийся после сна кот. Спицы в руках Эрманс так и мелькали.

— Софи исполнилось двенадцать лет, пора было подумать о ее образовании, и я отправила дочку в монастырь в Эперноне. Там жил один из моих братьев. Мне тяжело было расставаться с Софи, но что уж тут поделаешь… Жила я экономно и со временем сумела скопить на садовый домик на улице Альбуи. Как-то раз, утром, мне принесли письмо. Речь в нем шла о Жюльене, меня приглашали на свидание. Я было решила, что это чья-то злая шутка, но все-таки пошла. Я не сразу узнала ожидавшего меня мужчину, так он изменился. Располневший, в белой миссионерской сутане. Но это был он, мой Жюльен. Он сказал, что долго колебался, прежде чем связаться со мной, — не хотел нарушать мирное течение нашей с Софи жизни. Прошло тринадцать лет, и вот он стоял передо мной, мой Жюльен! Все вмиг вернулось — близость и страсть… Оказалось, что он дезертировал, отправился на юг, в Марсель, нанялся коком на рыболовное судно и добрался до Алжира. Там он прожил целый год, работал, где придется, и мечтал вернуться в Париж, чтобы разыскать меня. Но из-за Коммуны и того, что случилось потом, возвращаться во Францию было опасно. Жюльен решил затаиться где-нибудь в захолустье. Часть пути он проделал вместе с одним миссионером, который направлялся в пустыню. Однажды того священника — его звали Анри Бонифас — укусила змея. Жюльен пытался его спасти, но не преуспел — отец Бонифас умер. И тогда мой Жюльен решил: он наденет сутану и станет другим человеком. Никто его за это не упрекнет, ведь отец Бонифас был одинок как перст.

Эрманс Герен подняла вязанье, встряхнула, как тряпичную куклу, положила на колени и разгладила ладонями.

— Жюльен добрался до миссии и не нашел там никого, кроме чернокожих рабов. Он остался с ними, построил больничку, жил там и работал. Прошло много времени. Однажды появились французские солдаты, и Жюльен узнал от них об амнистии. Он решил поехать во Францию и взглянуть на дочь, не объявляя ей, кто он. Жюльен поселился в квартале Монжоль, там живут люди нелюбопытные. Он посвятил себя беднякам и детям. Мы встречались у него. Брикар меня бросил — не знаю, из ревности или ему просто надоела такая жизнь.

Вязанье соскользнуло на пол, но Эрманс не стала его поднимать.

— Когда в 1891-м судили Софи и ее подружку Лулу, Жюльен, ну, то есть отец Бонифас, давал свидетельские показания. Сильвен ни о чем не догадался, а Софи так и не узнала, что этот священник — ее отец. Он же лечил ее, когда она заболела после приезда из Америки. Приходил в гражданском платье и осматривал ее. Потом я прочла дневник моей девочки и ужасно испугалась. Я рассказала все Жюльену, он тоже его прочел и сказал, что все это чепуха, но он проследит, чтобы наша дочь не натворила глупостей. Вот только Софи и Лулу его опередили и…

— Дневник у вас?

— Да. Но я вам его не отдам.

Виктор напустил на себя безразличный вид, а Жозеф опустил глаза, словно его внезапно заинтересовали узоры на ковре.

— Вокруг Софи и вас, мадам Герен, все время ошивается какой-то человек, он хромой, — тихо произнес Виктор. — Какова его роль в этой истории? Он тоже читал дневник?

Кукольно-голубые глаза Эрманс блеснули.

— Очень может быть, — ответила она. — Иначе зачем бы ему следить за Софи? Похоже, это он спас ей жизнь.

— А можно хотя бы взглянуть на дневник? Ведь именно с него все и началось.

— Нет, это личное.

— Мадам, я чувствую свою ответственность, больше того, отчасти даже вину в том, что произошло. Разумеется, вы не обязаны показывать дневник, можете сжечь его прямо сейчас, но мне очень важно узнать правду, ведь именно я заварил всю эту кашу, пусть и ненамеренно.

Эрманс Герен бросила на него насмешливый взгляд, подхватила юбки, на удивление резво взобралась на стул, пошарила на буфете и спрыгнула на пол с голубой тетрадью в руке.

— Возьмите, господа, но, когда будете читать, помните: у каждого есть тайны, а жизнь похожа на пряжу — одна петля лицевая, другая изнаночная.

Она протянула Виктору потрепанную школьную тетрадку: некоторые странички были скреплены заколками для волос. Виктор пристально взглянул на мадам Герен и кивнул. Она успокоилась и добавила:

— Это я уговорила Софи завести дневник, сказала — так будет легче разобраться в своих чувствах. Моя дочь похожа на отца, такая же импульсивная, и я надеялась уберечь ее от беды… На тех страницах, что скреплены, — ее размышления о себе, они не имеют отношения к интересующему вас делу. Можете читать вслух, мсье, чтобы он тоже слышал. — Эрманс кивнула на Жозефа.

Виктор так и поступил. Первые страницы тетради были вклеены совсем недавно.

1893.

Я начинаю с конца.

30 июля

Облака напоминают большие белые волны. У подножия горы растут апельсиновые рощи, в воздухе стоит цветочный аромат. Такой покой… Эта тишина утоляет мою печаль. Я потеряла друга. Где ты, Сэм? Плывешь в вечерней синеве между двумя мирами?

2 августа 1893

Наконец-то все закончилось. Я выслушала приличествующие случаю соболезнования, похороны были пышными и торжественными, как того хотел Артур Мэтьюсон. Я мужественно перенесла встречу с родственниками Сэма, нацепившими маски вселенской скорби (вообще-то, они всегда так выглядят!). Дорогой Сэм, если бы ты нас видел, этот маскарад тебя бы очень повеселил.

4 августа

Я больше не могу оставаться одна в этом огромном доме, пусть Мэтьюсоны распорядятся им как хотят. Я не возьму отсюда ничего — все самое важное останется у меня в сердце. Касательно квартиры на Риджент-стрит и денег, что хранятся в Лондоне, нужно телеграфировать мистеру Осборну и условиться встретиться с ним в Саутгемптоне.

Первая заколка скрепляла тонкую стопку листочков с описанием событий, датированных летом 1889 года. Почерк Софи слегка изменился.

Июль 1889

Маме удалось купить маленький домик на улице Альбуи. Торговля у нее идет ни шатко, ни валко, и я решила пойти работать, чтобы не сидеть у нее на шее. Мама предлагала, чтобы я помогала ей в магазине, но мне хотелось независимости, и она сдалась. Меня взяли подручной мастерицы к «Кутюрье дез Элегант», что на улице Пэ. Я очень старалась, ведь сестра Жанна всегда говорила: «Добиться успеха гораздо труднее, чем попасть на Небо». На небо мне плевать! Я хочу жить, хочу влюбиться — и не так, как принцесса Клевская или госпожа Бовари.

20 сентября 1889, улица Альбуи,

моя комната, девять вечера

Сегодня во второй половине дня, выходя со склада, я столкнулась с мсье Томассеном, он компаньон мсье Гаэтана. Он мне улыбнулся и приподнял шляпу, словно я клиентка, а не мастерица. Я покраснела и убежала. Он такой красивый, такой элегантный!

22 сентября

В пять часов я подстроила так, чтобы старшая мастерица мадемуазель Валье послала меня на склад. Я надеялась увидеть мсье Томассена. У меня все получилось, но я так растерялась, что даже не сумела улыбнуться в ответ. Я дрожала, сердце у меня колотилось, как сумасшедшее. Он догнал меня на верхней ступеньке лестницы, где я намеренно уронила рулон ткани, и сказал, что будет ждать меня вечером в фиакре у выхода из мастерской. Он отвез меня на улицу Альбуи и попросил позволения увидеть снова. Я не спала всю ночь.

25 сентября

Мсье Томассен попросил меня называть его Абсалон. Я на такое никогда не осмелюсь. Мама ни о чем не догадывается, мы с ним встречаемся в фиакрах.

10 октября

Я сказала маме, что у нас будет ночная смена и я останусь в мастерской, а сама поехала к Абсалону на улицу Мартир.

Дальше снова шли скрепленные страницы, за ними следовала запись:

2 ноября 1889

Мне грустно. Абсалон уезжает на несколько недель. Вчера вечером Лулу ночевала у нас, на улице Альбуи. Я все ей рассказала. Она умоляла меня быть осторожной и рассказала, что на самом деле модели создает не Ришар Гаэтан, а Абсалон, только это секрет.

8 ноября

Я в отчаянии. Позавчера у нас снова была ночная смена. Неожиданно заявилась инспекторша по охране труда, и меня спрятали в шкафу. На следующий день меня вызвал мсье Гаэтан. Я вошла в его красивый будуар. Села. Он угостил меня сластями и сказал, что я аппетитнее миндальной тарталетки с цукатами. Потом налил в два стаканчика зеленого ликера и захотел со мной чокнуться. Ликер был крепкий и терпкий. Мсье Гаэтан положил мне на колени конверт. Сказал: «Купишь себе каких-нибудь милых пустячков». У меня кружилась голова. Он становился все настойчивее, шептал, что, если я буду с ним мила, меня не уволят. Я слышала, как девушки собираются и выходят из мастерской, а папаша Мишон проверяет, погас ли огонь в печах. Я встала. Мсье Гаэтан как-то странно посмотрел на меня, подошел и повалил на диван. Я начала кричать, но он зажал мне рот ладонью и взял силой. С тех пор я все время плачу.

25 ноября 1889

Что будет, если я откроюсь Абсалону?

30 ноября

У меня задержка на три недели.

15 декабря

Мсье Гаэтан угрожал мне, что если я не приду к нему на улицу Курсель, меня уволят. Пришлось пойти — мне нужна работа. Он показывал мне свою коллекцию кукол. Этот человек — одержимый, он мне отвратителен.

20 декабря

Все еще ничего. Уже почти шесть недель. Нужно решиться и сказать Абсалону.

22 декабря

Абсалон больше не хочет меня видеть. Никогда. Он наговорил мне ужасных вещей, сказал, что я наивная дура, что таких, как я, полным-полно на улицах — выбирай любую. Я была просто уничтожена. Плакала, умоляла его простить меня. Он запретил мне приходить к нему на улицу Мартир и сказал, что уезжает — далеко, очень далеко, на другой конец света.

10 января 1890

Я не ем и не сплю. Я даже не знаю, кто отец. Я пошла к Лулу на улицу Абукир, и она сразу заметила, какой у меня похоронный вид. Я рассказала ей все. Она меня утешила: «Восемь недель — это еще не катастрофа. Только поклянись, что будешь молчать, это очень серьезно, понимаешь? У меня могут быть неприятности с полицией. — Лулу помолчала и добавила: — Когда женщины по разным причинам не хотят или не могут позволить себе иметь ребенка, они делают аборт. Я и сама делала, в прошлом году. Хочешь, помогу?» Я согласилась. Мне было очень страшно, но я не колебалась. Когда мы пришли к Констанс Тома, я целый час не могла заставить себя лечь на кровать. Мадам Тома велела мне зажать зубами платок, чтобы соседи не услышали криков. Лулу держала меня за руку. Было очень больно.

Виктор пропустил скрепленные листки и перешел к чтению следующего отрывка.

Ноябрь 1891

Какой ужасный процесс! Газеты только об этом и пишут. Крестный Лулу, он бывший миссионер, сказал все что думает, не стесняясь, и его речь произвела на всех очень сильное впечатление.

Один американский господин прислал мне цветы прямо перед тем, как должны были объявить приговор. Его зовут Сэмюель Мэтьюсон, он владелец апельсиновых плантаций, очень предупредительный, но пожилой и мог бы быть моим отцом, которого я, кстати, никогда не видела.

Нас оправдали. Но моя репутация запятнана навсегда, и теперь у меня случаются такие сильные мигрени, что я готова биться головой об стену, только бы стало легче.

Снова «запретные» страницы, и дальше:

10 января

Сэмюель хочет на мне жениться и увезти далеко-далеко, в Калифорнию.

Еще несколько пропусков — и наконец исписанная фиолетовыми чернилами страница.

Сан-Франциско, гостиница

20 ноября 1893 года

Завтра я сяду в поезд и отправлюсь в долгое путешествие по Соединенным Штатам. Я снова чувствую себя живой. Говорят, деньги дают все. Это правда, и я сведу счеты с тремя негодяями. Я хочу испортить им жизнь. Они пройдут через это, один за другим: Абсалон Томассен и Ришар Гаэтан заплатят за то, что сделали со мной, барон Эдмон де Лагурне — за то, как поступил с Лулу. Я готова действовать, план продуман до мелочей, Лулу согласна. Мы уничтожим то, чем они больше всего дорожат. Хотела бы я посмотреть на их лица, когда они увидят учиненный нами разгром! На время «боевых действий» Лулу переселится на улицу Альбуи. Вот как мы поступим…

Последние страницы, к великому разочарованию Виктора, были вырваны. Ни слова о хромом. Он протянул тетрадь Эрманс Герен и сказал, кивнув на печку:

— Сожгите ее!

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Суббота 3 марта

Жозеф прижался к Айрис. Она спала, свернувшись калачиком. Накануне они проговорили до поздней ночи. Объяснения, извинения, обещания никогда больше не подвергать себя опасности, прощение, утешения, ласки…

— Разумно ли это… — прошептал он, когда она укрылась в его объятиях и начала покусывать ему мочку уха.

— Доктор Рейно говорит, что никакого риска нет, — конечно, если мы будем осторожны.

Жозеф хотел было сказать, что тогда не стоит с ним заигрывать, но решил промолчать, чтобы не обидеть Айрис.

Ему так хотелось поваляться в постели подольше! Но увы, он торжественно пообещал Кэндзи доставить срочные заказы и был намерен сдержать слово. Тесть ясно дал понять, что теперь Жозефу придется изменить свое поведение.

— Летом вы станете отцом. Неужели вы хотите, чтобы ребенок осиротел, не научившись произносить слово «папа»? А моя дочь, о ней вы подумали? Мое терпение на исходе. Во время последнего расследования вы с Виктором вели себя как последние безумцы: гонялись за прохвостом, переодетым в священника, и угодили в лапы полиции, причем где вас взяли — в бандитском притоне! Отличная реклама для книжной лавки, одним из совладельцев которой вы вот-вот станете!

— Все это чудовищное недоразумение, я всего лишь собирался обследовать живописный квартал Монжоль, а… Что вы сказали?

— Мы станем компаньонами — вы, я и Виктор. Он на этом настаивает. Я долго колебался, но теперь мне совершенно ясно, что вразумить его не удастся. Остается надеяться на ваш здравый смысл. Следующей осенью мы наймем нового приказчика, и плевать, во сколько это нам обойдется.

— Клянусь, вы не пожалеете о таком решении! — вскричал Жозеф, задыхаясь от восторга.

Вечером он поцеловал жену в лоб и поведал ей:

— Я начну с дамочек: Салиньячка прочтет-таки наконец свою книгу о воспитании. А потом, дорогая, ты только представь, я заберу у издателя Фаскеля сборник статей о Риме и доставлю его Эмилю Золя лично в руки!

Когда имя знаменитого писателя слетело с его уст, Жозеф нахмурился. Как совместить литературное творчество с управлением книжным магазином? Айрис, конечно, поможет ему, но большую часть времени ей придется посвящать их наследнику.

— Тот, кто хочет, сможет, — пробурчал Жозеф себе под нос и направился в туалетную комнату.

Айрис что-то пробормотала во сне и перевернулась на другой бок.

Час спустя она проснулась, подняла руки над головой, ухватилась за прутья спинки кровати и сладко потянулась. Ребенок слабо шевельнулся, подавая знак, что тоже пробудился. Она проголодалась сильнее обычного. Дверь распахнулась, и на пороге появилась хмурая Эфросинья с тяжелым подносом в руках.

— Будете завтракать в постели? Тогда я подоткну вам подушки.

— Спасибо, не надо, я уже встаю. Вы чем-то расстроены?

— Разве может быть иначе, когда мой мальчик заставляет меня так волноваться?! В его возрасте и положении драться с бандитами в квартале, где живут одни только бродяжки, а потом — вот ведь ужас! — угодить в полицию. Его фотография наверняка появится во всех газетах!

— Зато скоро выйдет его новый роман «Кубок Туле». Вы можете гордиться своим сыном!

— Гордиться! Ну да, конечно, его романы издают, и многие именно поэтому покупают «Пасс-парту». Но что подумают читатели, если узнают, что автор побывал под арестом и у него был при себе пистолет?

— Я уверена, всем понравится его храбрость, и его сочинения будут пользоваться еще большим успехом.

— Какая же вы легкомысленная! А ведь могли стать вдовой! Я уже не говорю, что было бы со мной, потеряй я сына! — Щеки Эфросиньи раскраснелись, в глазах блестели слезы, она ломала руки, совсем как героиня «Сокровища раджей» в сцене, где ту связывают и ведут на костер.

— Но ведь Жозеф с нами, он жив и здоров. Он обещал мне угомониться и впредь заниматься только писательством.

— Его романы… Вздор! Пусть лучше займется вами и малышом!

— Или малышкой. Мне кажется, это будет девочка. И я уверена — Жозеф успокоится, как только она родится.

— Вы оптимистка. А я думаю, они с мсье Виктором неисправимы. Иисус-Мария-Иосиф, ох, как же тяжел мой крест! Хотите еще тостов?

Айрис покачала головой.

— Тогда я побегу, мне нужно успеть сходить за покупками, пока Зульма убирает у мсье Мори. Вернусь и проверю, как справилась эта недотепа!

— Ты выглядишь франтом! У тебя свидание? — спросила Айрис у завтракавшего на кухне Кэндзи. Он облачился в белую шелковую рубашку, шерстяные брюки, двубортный жилет и серый галстук. Кожаные ботинки были начищены до блеска, он надушился лавандовой водой.

Кэндзи поставил чайник и пиалу на соломенную подставку, торопливо надел замшевые перчатки и взял свою любимую нефритовую трость.

— Я назначил кое-какие встречи в кабинете на Правом берегу. А ты прелестно выглядишь.

На Айрис было просторное платье фиалкового цвета с ярко-лиловой отделкой.

— Меня беспокоит, что ты слишком много работаешь, — заметила она.

— В этом доме хватает других причин для беспокойства!

Кэндзи перекинул через руку черный редингот и попытался проскользнуть мимо Айрис, но она ему не позволила:

— Папочка, тебе не стоит переутомляться. И, кстати говоря, не я одна беспокоюсь. Таша тоже переживает за свою мать.

— А я нахожу, что эта дама чудесно выглядит. Ей не дашь ее лет, она похожа на старшую сестру своей дочери! — пылко воскликнул Кэндзи.

— Вот как! Значит, вы недавно виделись?

— Да, на вернисаже на улице Лаффит.

Айрис была потрясена. Она уже некоторое время догадывалась, что между ее отцом и Джиной возникла симпатия, но считала, что в возрасте старше тридцати пяти лет любовь невозможна, тем более плотская. Разве мужчина с седеющими висками и лицом, на котором уже появились первые морщинки, способен внушить желание почтенной матери семейства? Неужели и он испытывает к Джине глубокое чувство? Айрис хотелось признаться отцу, что она в курсе их связи и не одобряет ее, но она сдержалась и только произнесла со значением:

— Не могу представить, что мне когда-нибудь тоже исполнится пятьдесят.

— Если это выпад в адрес мадам Херсон, то ей всего сорок восемь.

— Это начало старости.

— Спасибо, дорогая, ты, наверное, забыла, что мне вот-вот исполнится пятьдесят пять!

— Ты мой отец — это совсем другое дело.

— Открою тебе один секрет: твой отец — такой же человек, как и все остальные. И если внешне я изменился, то душой по-прежнему молод.

Айрис вдруг испугалась и прижалась к нему.

— Жизнь мчится во весь опор… Я не хочу стареть…

— Оставь свои страхи в гардеробной, — улыбнулся Кэндзи. — Когда Земля совершит сотню оборотов вокруг Солнца, ты, я и все, кто нам дорог, станут призраками в замке иллюзий, избавленными от забот и танцующими под музыку, недоступную слуху живущих. Вот почему бессмысленно думать о будущем. Я предпочитаю наслаждаться прекрасными мгновениями настоящего и никому не причинять боли. Тебя что-то смущает?

Кэндзи мягко отстранил дочь. На его лице читалась добрая насмешка, и он выглядел таким счастливым, что Айрис не решилась ответить.

— Спустись вниз, твой брат на посту до полудня, а потом отправится к жене, на улицу Фонтен. Надеюсь, к тому времени вернется Жозеф.

Кэндзи решил выйти через заднюю дверь, чтобы не встречаться с Виктором, чье поведение сурово осуждал. Однако ему не удалось избежать косого взгляда мадам Баллю, натиравшей ступени лестницы. После ссоры с Эфросиньей она ополчилась на всех родственников бывшей подруги. Кэндзи так торопился, что поскользнулся — к великой радости консьержки: она свято верила, что способна сглазить человека.

Джина спешила подняться по лестнице, пока ее не заметил кто-нибудь из жильцов. В тесной квартирке еще пахло свежей краской, поэтому, невзирая на холод, она распахнула окна. Прикосновение к шторам вызвало в ней чувственный отклик. Она повернулась и застыла, глядя на девственно-белую постель.

Наверное, она сошла с ума…

«Имей ты хоть каплю здравого смысла, унесла бы отсюда ноги, пока не поздно! Не снимай шляпку! Беги!»

Но Джина не стала слушать внутренний голос. Она бросила подаренную ей Таша шляпку с вишенками на тулье на столик и пригладила волосы. Интересно, что ею движет — любопытство или желание сблизиться наконец с внимательным и предупредительным мужчиной, пусть даже он может уделять ей всего один день в неделю? «Не выдумывай. Именно ты поставила условием вашей связи такое расписание свиданий. Правда, возражал он недолго и не слишком энергично…»

Джина вспомнила ключевой момент из своего прошлого, пережитый в Одессе. Она выходила из книжной лавки на Ришельевской, прижимая к груди папку с репродукциями Рембрандта. В дверях она столкнулась с Пинхасом и выронила папку. Он поднял папку, одобрил ее вкус и уговорил отправиться с ним в парк — выпить минеральной воды. Вечером они слушали концерт на открытом воздухе, а потом он взял экипаж и отвез Джину на Молдаванку, в дом тети Клары. Неделю спустя Пинхас сделал ей предложение. Она любила в нем художника, но характер у него был тяжелый — резкий и непредсказуемый.

Теперь все было иначе. Не стоит терзаться сомнениями: Кэндзи очень приятный человек, а решение на сей раз будет принимать она.

Джина сняла атласное покрывало цвета слоновой кости и поправила завернувшийся уголок простыни, на которой они с Кэндзи будут обнимать друг друга. Она попыталась представить себе эту сцену, и перед ее мысленным взглядом тут же возникли насмешливые глаза Кэндзи.

— Мой микадо! Как удачно, что мы встретились, я как раз собиралась тебя навестить.

— Рад вас видеть, дорогая! Вы в Париже проездом?

Хотя Кэндзи был серьезно увлечен Джиной, он все равно испытал приятное волнение при виде Эдокси Аллар, в прошлом Фифи Ба-Рен, а теперь княгини Максимовой. Они столкнулись на улице Риволи, под аркадами, когда Эдокси выходила из магазина с красивыми коробками в обеих руках.

— Пока не знаю, — ответила она. — Россия мне наскучила. Это не страна, а настоящий ледник. Как же там тоскливо! Я захандрила, и доктор прописал мне путешествие за границу. Сам видишь, как я ужасно выгляжу!

Цвет лица у княгини был изумительный, и бежевая шубка с воротником-пелериной ей очень шла. Кэндзи сказал, что тоска ее только красит.

— Ты все такой же льстец, негодник! Проводишь меня?

— Увы, меня ждут…

— Держу пари, у тебя свидание! Что ж, я никогда не была собственницей. На случай, если тебе интересно, я остановилась в гостинице «Континенталь», на улице Пастильоне, три. Мои апартаменты выходят окнами на сад Тюильри, тебе там понравится, мой микадо.

Он поцеловал ей руку и направился в сторону Пале-Рояль: ему не хотелось, чтобы Эдокси видела, куда он пойдет.

Она отдала покупки лакею, села в фиакр и, когда экипаж тронулся, почему-то пожалела, что не проследила за Кэндзи.

— Ничего, рано или поздно я все выясню, — пробормотала она себе под нос, зевнула и подумала, что отлично проведет время с франтом, которого подцепила накануне в Мулен-Руж. Как бишь его зовут? Амори де Шамплийё-Марей. Имя дурацкое, зато бумажник пухлый, глупо было бы не воспользоваться.

Она вышла на улице Лепик, где молодой хлыщ на родительские деньги снял уютную квартирку.

Морис Ломье торопливо карабкался вверх, мысленно проклиная крутой склон. Ему не терпелось сообщить Мими радостную новость: Жорж Оне не только щедро заплатил за картину, но и представил ему своих друзей — супружескую пару, которая недавно переехала в особняк в долине Монсо и пожелала заказать свои портреты «в рост» — чтобы производить впечатление на гостей. Глупцы, что тут скажешь, зато с деньгами. Впрочем, женушка очень даже недурна. Грудь небогатая, зато «круп» хорош. Судя по игривому взгляду, которым она одарила Ломье, на сеансах им скучать не придется.

И он замурлыкал куплет собственного сочинения:

Я богат

И хорош,

Я — артист,

Так-то вот!

Он ворвался в мастерскую с возгласом:

— Мими! Мы в порядке! — и тут же заметил записку, придавленную стаканом:

Котик!

Я у твоего друга Легри, хочу его поблагодарить. Целую миллион раз!

Твоя курочка

Ломье, не снимая ботинок, повалился на кровать и закурил. Дым от сигареты рисовал под потолком эротические извивы, достойные кисти Рафаэля.

— Надеюсь, я вас не разбудила?

— Не беспокойтесь, это моя рабочая одежда.

Таша приняла разряженную Мими в старой блузе и с распущенными волосами.

— Могу я повидаться с вашим мужем?

— Его нет дома, — сухо отрезала Таша.

— А когда он вернется?

— Виктора сейчас допрашивает полиция, мадемуазель, причем по вашей вине. Возможно, его даже арестуют.

— Черт возьми! Это уж слишком!

— Согласна.

Мими нервно теребила ленточку на пакете, не зная, на что решиться. Потом протянула подарок Таша.

— Это для него… в благодарность за Лулу. Вы тоже попробуйте, шоколад хороший — швейцарский, не какая-нибудь дешевка! Ладно, прощайте. Передайте мсье Виктору, что Мирей Лестокар очень ему благодарна. И еще — если его засадят, я принесу ему апельсинов.

Устыдившись своей вспышки, Таша спряталась в алькове. Она заметила немой укор на лице Андре Боньоля. Бывший метрдотель умел выражать свои чувства, не разжимая губ. Высокий рост, внушительная лысина, закрученные кверху усы и раздвоенная борода делали его похожим на министра, но за этой величественной внешностью скрывался человек, которому женщины внушали страх. Зато он обожал готовить и заниматься домом.

Таша бросила критический взгляд на предназначенные для Айрис иллюстрации акварелью. Удалось ли ей угадать настроение прелестной сказки «Стрекоза и бабочка», которую молодая женщина написала для своего будущего ребенка? Как жаль, что Айрис не дала прочесть рукопись ни мужу, ни брату! Увы, она, как и большинство женщин, считает, что не способна писать так же хорошо, как мужчины… «Я уговорю ее продолжать и добиться, чтобы сказку издали. Да, пожалуй, у меня получилось. Надеюсь, Айрис останется довольна».

Таша завернула рисунки в бумагу и подошла к Андре Боньолю.

— Хочу попросить вас об услуге. Нужно доставить этот пакет моей золовке, только ни в коем случае не входите через книжный магазин, позвоните прямо в квартиру. И возьмите фиакр…

— Мы исполним ваше поручение, мадам, как только заправим этот салат, — величественно кивнул Андре Боньоль.

Он ожидал увидеть лично мадам Пиньо, но его встретила веснушчатая девушка с огромными светло-карими глазами.

— Вы… вы кто? — запинаясь, спросила она.

— Ну что за дурочка! Подите прочь, Зульма! Чем могу служить, мсье? — жеманно поинтересовалась Эфросинья, приветливо улыбаясь.

— Мадам Легри поручила нам передать это ее золовке лично в руки.

— Нам? — завертела головой Зульма. — Кому это — нам? Здесь есть кто-то еще?

— Это такая манера выражаться, дурында. Доверьтесь мне, мсье, я все передам мадам Айрис, я ее свекровь.

Андре Боньоль лишь молча поджал губы.

— Ну что же вы, давайте пакет!

— Мадам Легри дала нам задание, и мы будем вам признательны, если вы поможете нам его исполнить, — с непреклонным видом изрек он.

— Ах, значит, вы нам не доверяете! Беги, зови мадам, растяпа, а я возвращаюсь к плите! — сдалась Эфросинья.

Зульма, не сводя с посетителя завороженного взгляда, сделала глубокий реверанс и на цыпочках удалилась. Вскоре к Боньолю вышла Айрис.

— Зульма сказала, что у вас для меня посылка от Таша?

Он с почтительным поклоном передал ей сверток, и Айрис, с трудом сдержав смех, ушла к себе.

Так и не вышедшая из благоговейного транса Зульма обмахивала метелкой стулья в гостиной и повторяла про себя: «Вот она, значит, какая, любовь с первого взгляда!». А Эфросинья на кухне пыхтела от злости:

— Вернусь домой и первым делом опишу в дневнике этого надутого холуя!

Айрис с восхищением рассматривала акварели Таша, в которых преобладали зеленый и голубой цвет. Ее книга получится такой же прекрасной, как те, что создавали мастера Средневековья, и она будет каждый вечер читать ее своей малышке. Услышав шаги Жозефа, Айрис поспешно спрятала иллюстрации под матрас, туда, где лежала тетрадь.

— Дорогая, он говорил со мной, как с равным, сказал, что я должен продолжать, и даже согласился, чтобы я подарил ему экземпляр романа с посвящением!

— Кто «он», любимый?

— Господин Золя! Когда я уходил, меня осенило: «Букет дьявола» закончится так: подлеца Зандини сошлют на каторгу в Тулон, а красавица Кармелла переоденется стражником и освободит его. Зандини влюбится в Кармеллу, откажется от намерения убить ее, и они вместе уплывут в Аргентину.

— Чудесно! Это достойно «Рокамболя»![90]

Супруги занялись каждый своими делами. Айрис решила написать вторую сказку — про ослика, который мечтал участвовать в дерби, а Жозеф думал о том, что зря не сделал свою героиню Кармеллу рыжеволосой красавицей наподобие Таша. Он почему-то вдруг вспомнил свою первую любовь — Валентину де Пон-Жубер, но тут же спохватился и решил написать Эмилю Золя. Увлекшись сочинением вступления, он не замечал, как чернила с ручки капают на бумагу, оставляя кляксы.

Мишлин Баллю метала громы и молнии. Этот тип с жандармской рожей затоптал грязными ботинками только что вымытую лестницу! Она постучалась в дверь к Пиньо и, когда на пороге появилась Эфросинья, начала горько сетовать на наплевательское отношение к ее труду и больной спине.

— Этот мерзкий бородач поднялся к вам!

— Лакей? Редкий болван! Они с нашей недотепой Зульмой — та еще парочка!

Повосклицав «вы сами это сказали» и «навязались же на мою бедную голову эти глупцы», достойные дамы помирились. А получив приглашение вместе читать по вечерам новую главу из романа Жозефа, мадам Баллю только что в объятия Эфросинью не заключила.

К моменту, когда Виктор вошел в квартиру, Таша уже успела переодеться и накрыть на стол. Она наградила мужа долгим поцелуем, а потом призналась, что отвратительно повела себя с Мими.

— Бедняжка разорилась на шоколад. Ты совсем вскружил ей голову.

— Да ты ревнуешь! Как мило, что на сей раз не я, а ты поддалась этому недостойному чувству.

— Твои прегрешения все равно куда хуже. Ты когда-нибудь прекратишь заговаривать мне зубы и вешать лапшу на уши? Лгун, обманщик!

— Мы не так долго женаты, чтобы ты устраивала мне сцены, дорогая.

Таша переключила внимание на Кошку, перетаскивавшую свое потомство из гардероба Виктора в туалетную комнату:

— Давай, давай, прячься, ты всегда так делаешь. Тебе повезло — ты не живешь со спесивым самцом, который относится к тебе, как к мебели! — воскликнула она.

Виктор обнял жену и прошептал ей на ухо:

— Кого мы облагодетельствуем нашими пушистиками?

— Инспектор Лекашер вполне достоин получить одного в подарок…

— Не уверен.

— А Рауль Перо?

— Рауля мы, пожалуй, сумеем уговорить, черепаха у него уже есть… Кто еще приходит тебе на ум?

— Кандидатов хоть отбавляй: Андре Боньоль, Мирей Лестокар — она нам обязана, мадам Баллю, Эфросинья, хозяйка «Потерянного времени»…

— Неужто на свете так много кошатников? Невероятно! В любом случае, надеюсь, это больше не повторится.

— О чем ты?

— О массовом нашествии хищников на наш дом.

— Придется что-нибудь придумать, — ответила Таша, покусывая ноготь большого пальца. — Бедная Кошка, будем запирать ее в «горячие» денечки.

— А как мы узнаем об их наступлении?

— Когда придет время, попробую тебе объяснить, — хихикнула Таша.

ЭПИЛОГ

Жильятт пулей вылетел из дверки кошачьего лаза во двор и долго принюхивался к сухому воздуху. Короткие ливни задержали приход весны, но она уже вовсю готовилась вступить в свои права. У подножия стены расцвел одуванчик. Жужжал какой-то жук. Бархатистый мох зазеленел на соломенной крыше, где кот проложил себе тропу на конек. В окруженном изгородью саду, на низкорослых кривых яблонях, набухли почки. А главное — вернувшийся домой хозяин трудился без устали, как пчела.

Да, работы Корантену Журдану хватало! Нужно было подрезать виноград и плющ на фасаде дома, убрать навоз, в котором с упоением копошились куры, вычистить конюшню и побелить в доме стены: сквозь растрескавшуюся штукатурку уже проглядывала обрешетка и желтая глина. Все эти хлопоты на время спасали его от мыслей о пережитом в Париже, однако воспоминания все равно возвращались, терзая душу.

Очнувшись после схватки в гроте, он укрылся за валуном и снова лишился чувств. Из забытья его вывели взволнованные голоса. Он открыл глаза, увидел перепуганную кормилицу с двумя малышами и с трудом поднялся на ноги. Отряхнул пыль с картуза, поднес ладонь к лицу и по ужасу в глазах женщины и детишек понял, что ссадины кровоточат.

— Ничего страшного, все пройдет, — пробормотал он, вернулся к пустому гроту и намочил платок в ручье, чтобы обтереть лоб и щеки.

Нужно, не заходя за вещами, бежать на вокзал и садиться в первый же поезд на Шербур, ведь полиция может обвинить его во всех убийствах, которые он не сумел предотвратить. Увидеть на прощанье свою сирену? Показаться ей избитым, в синяках, в грязной изодранной одежде, и прочесть на ее лице безразличие, насмешку, даже подозрения? Нет, это было выше его сил. Он вырвет ее образ из сердца, как поступил с Клелией, и не станет думать о ней при свете дня, а ночью… что же, пусть теперь в сновидениях ему являются обе.

Когда он приехал, матушка Генеке встретила его встревоженным кудахтаньем. В хорошеньком же виде он возвращается из столицы! Она настояла на том, чтобы смазать кровоподтеки маслом, и выместила гнев на мисках и котелках. Корантен едва дождался, пока она уйдет, чтобы принять ванну.

Утром он очистил от плесени гранитный желоб у колодца. Потом пообедал вареным мясом с хлебом, запил еду сидром, засучил рукава, поплевал на ладони и уже собирался продолжить свои занятия, как вдруг услышал стук колес. Он узнал серую кобылу папаши Пиньоля. Неужели старик собрался наконец починить кровлю? Двуколка остановилась возле калитки, из нее вышла женщина, кровельщик подал ей большой баул из жаккардовой ткани и махнул кнутом на прощание.

Корантен приставил ладонь козырьком ко лбу. Она шла к нему, закутанная в широкий плащ из темного бархата, с накинутым на голову капюшоном. Остановилась в двух шагах, опустила баул на землю и замерла.

Он не мог сдвинуться с места: на мгновение ему показалось, что воображение сыграло с ним злую шутку. Но это действительно была она — живая и возмутительно прекрасная.

— Мы так и будем тут стоять? Я продрогла до костей. И проголодалась.

Он поспешно подхватил ее баул.

Они вошли в дом, где в очаге догорал огонь. Софи Клерсанж обвела взглядом комнату.

— Значит, вот где вы обитаете? Настоящая берлога! Ну что же вы, подбросьте дров, согрейте гостью!

Не говоря ни слова, Корантен подложил в очаг поленья и через трубочку из бузины начал раздувать огонь. Когда пламя разгорелось, он подошел к двери, задвинул засов, приткнул к кошачьему лазу перевитые соломой ветви дрока и повернулся к Софи. Она стояла у огня, даже не сняв плаща, только откинула на плечи капюшон.

— Чего вы хотите? — тихо спросил он.

— Забрать синий камешек — если он у вас.

Корантен подошел к посудному шкафу, где среди трубок и кисетов стояла потускневшая серебряная коробочка для пилюль, и достал оттуда кабошон.

— Так я и знала, — прошептала она. — Но зачем?..

— Зачем я его сохранил?

— Зачем вы последовали за мной в Париж? Почему пытались предотвратить преступления?

— Я прочел голубую тетрадь. То, что вам пришлось вынести, задело меня за живое, потому что когда-то давно одна дорогая моему сердцу женщина погибла в результате аборта.

Он запустил пальцы в волосы, не в силах справиться с нахлынувшими чувствами. Гостья внимательно слушала. Он уставился невидящим взглядом на медный чайник и глухим голосом продолжил свой рассказ:

— Я поселился рядом с домом, где вы нашли убежище. Я знал, что вы задумали, опасался за вас и оказался прав. К несчастью, я опоздал: женщину, которая надела ваше платье и выкрасилась в брюнетку, задушили. Я видел, как она упала, как убежал убийца — но был не в силах пошевелиться. Я был уверен, что это вас задушили практически у меня на глазах. Какая-то неведомая темная сила высосала из меня всю энергию, и я отчетливо сознавал: вы погибли, все кончено.

Он поднял на нее глаза и вздохнул:

— Но я отказывался в это поверить. В убийстве, которому я не успел помешать, было столько странного и непонятного, что я растерялся. Признаюсь, увидев лицо задушенной женщины, я к своему стыду, испытал невероятное облегчение. Вы придумали нелепый, ребяческий план и не могли управлять событиями. Я попытался переиграть убийцу, но не сумел: он все время на шаг опережал меня.

— Неужто вы и впрямь считаете, что потерпели поражение? Эти трое заслужили такую участь. Я жива и здорова. Но вы не ответили на мой вопрос.

Он удивился и шагнул к ней.

— Я только что рассказал вам…

— Вы рассказали, что сделали, но не объяснили, почему. Странно так стараться ради незнакомой женщины.

— Я… В вашей судьбе много общего с участью Клелии…

— Когда я пришла в себя в Юрвиле, монахини рассказали, что меня нашел на пляже какой-то мужчина, отнес к себе и вернул к жизни…

Она погладила кровать под балдахином, покрытую стеганым одеялом, похлопала ладонью по пухлым подушкам в белоснежных наволочках.

— От меня пахло алкоголем…

Он слегка отстранился.

— Вы были такой беспомощной, такой нежной…

— Я была совершенно голой.

— Я должен был действовать без промедления, вы могли умереть от переохлаждения и были совершенно истощены.

— Почему вы не выразились яснее, когда в гостинице уговаривали меня немедленно съехать?

Она стояла так близко, что он мог бы до нее дотронуться.

— Не осмелился. Вы… Я боялся отказа.

Он подумал о Клелии. И эта мысль напомнила ему, какую горечь он испытал в тот день, когда понял, что она его не любит.

Софи Клерсанж смотрела на него с напряженным вниманием, словно пыталась ответить себе на какой-то очень важный вопрос.

— Вы были неправы, — прошептала она наконец.

— Неправ?

— Именно так, капитан. Думаете, я потеряла голову? Ошибаетесь.

— Не могу в это поверить, — отвечал он, — вы такая красивая, очень красивая, а…

Он замолчал.

— Очень мило с вашей стороны, капитан, — мягко произнесла она. — Мы с вами потерпели кораблекрушение, плывем на плоту и молимся, чтобы нас вынесло на сушу… Я пыталась забыть вас, но не сумела.

Он взял ее ладони в свои, но она вытянула руки, удерживая его на расстоянии.

— На этот раз мы поменяемся ролями, капитан. Мы наконец-то достигли неизвестной земли. Вас вынесло на берег. Вы без сознания, и я буду вас спасать. Но сначала воспользуюсь тем, что вы беспомощны, — так же, как вы поступили со мной.

Он не стал противиться, когда она расстегнула ему жилет, сняла и бросила на пол. Потом настал черед холщовой рубашки. Сабо он скинул сам. Она расстегнула ему брючный ремень из дешевой шерстянки. Он стоял с обнаженным торсом и не шевелился. Она улыбнулась — едва заметно, с оттенком торжества. Он наклонился и порывисто обнял ее. Они не могли насытиться друг другом, их губы снова и снова сливались в поцелуе. Они упали на кровать, он начал раздевать ее, а она дрожащими от нетерпения пальцами пыталась справиться с завязками его кальсон…

Жильятт пребывал в недоумении: его лаз снова был закрыт. Он мяукнул и поскребся в дверь. К нему подошла матушка Генеке с двумя корзинами в руках.

— Ну что, кот, домой не пускают? Небось, наказали за обжорство?

Она заглянула в замочную скважину.

— Надо же, у него гости. О! — Ее бросило в жар. Она распрямилась, потирая поясницу, снова посмотрела, проверяя, не ошиблась ли, и со смехом бросила коту: — Они там играют в зверя о двух спинах! Можешь злиться, сколько хочешь, но закончат эти двое не скоро! Пойду-ка я, отнесу припасы на конюшню.

Жильятт уселся и принялся вылизывать шкурку. Матушка Генеке бросила на него взгляд через плечо и проворчала:

— Лапа торчит выше уха! Не пройдет и трех дней, как снова зарядит дождь…

ПОСЛЕСЛОВИЕ

1894, год всех опасностей

В начале 1894 года Земля находится на самом отдаленном расстоянии от Солнца, то есть на расстоянии 150 997 километров вместо обычных 146 900 километров — сантиметрами астрономы пренебрегли. Изменила ли разница в 4 миллиона километров лицо мира? Никак, ибо год 1894-й будет таким же бурным, как предыдущий. Доказательство тому: в Париже женщины одерживают новую победу. Сенат во втором чтении голосует за их право участвовать в суде присяжных, а парижская мэрия предоставляет некоему концессионеру монополию на установление в общественных местах будок-уборных, доступа к которым до того слабый пол не имел. Мужчины же больше не смогут облегчаться бесплатно.

Положение женщины, тем не менее, не меняется. В замужестве она настолько бесправна, что даже не может свободно распоряжаться своим заработком. За ней признают право на труд, но не на вознаграждение за этот труд! Муж на совершенно законных основаниях может прийти к окошечку кассы и положить себе в кошелек зарплату своей благоверной.

Однако все это мелочи по сравнению с драматическими событиями грядущих двенадцати месяцев.

10 января в Африке, в Судане, город Тимбукту занят полковником Жоффром. Взятие этого таинственного города, где в 1828 году побывал Рене Кайе, а в 1853-м — немец Барт, вызвало небывалый энтузиазм: «Мы должны увековечить память об одном из величайших политических событий века», — писал «Магазен Питтореск». Ему вторит «Иллюстрасьон»: «Взятие Тимбукту обеспечит будущее Черного континента. Группа французских храбрецов, чьи имена останутся неизвестны большинству их соотечественников, совершила высочайший воинский подвиг, который дает нашей стране гораздо больше, нежели дискуссии политиков».

20 марта управление всеми французскими колониями, за исключением Алжира, переходит от Министерства военно-морского флота новому государственному органу — Министерству колоний.

В первую половину 1894 года во французском обществе сеют ужас покушения анархистов. Они исповедуют идеологию, близкую взглядам Прудона и Бакунина, которые ратовали за равенство и свободу путем ликвидации частной собственности и правительства, считая то и другое орудиями подавления. После разрыва с социалистами в 1879 году у этих идеалистов начинает преобладать доктрина «пропаганды действием», являющаяся, по сути своей, не подлинным анархизмом, но, тем не менее, насильственным методом борьбы. Горстка людей совершает покушения и теракты, некоторые интеллектуалы и представители художественной богемы одобряют такую форму протеста.

5 февраля на гильотине казнен Огюст Вайян, взорвавший 9 декабря 1893 года в Бурбонском дворце бомбу, начиненную гвоздями.

12 февраля взрыв в кафе «Терминюс» уносит жизни семнадцати человек. Террориста зовут Эмиль Анри. Он блестяще учился, получил степень бакалавра и был принят в Высшую Политехническую школу. Эмиль Анри заявляет, что он совершеннолетний и готов нести ответственность за свои действия. На суде он сказал следующее: «Мне говорили, что социальные институты основаны на справедливости и равенстве, а я видел вокруг одну только ложь и надувательство. […]Буржуазия должна понять, что те, кто страдал, наконец устали от своих страданий. […] Разве дети предместий, медленно умирающие от анемии из-за того, что им не хватает даже хлеба, не невинные жертвы? А женщины, работающие из последних сил в ваших мастерских за сорок су в день и благодарные Богу уже за то, что нищета не вынуждает их выйти на панель? А старики, которые трудились на вас всю жизнь, а когда обессилили, очутились на свалке или в больнице для бедных?»

19 февраля в комиссариат приходит письмо, где некий Роберти сообщает о намерении покончить с собой. Полицейские приезжают в меблированные комнаты на улице Сен-Жак, 69, взламывают дверь, и происходит взрыв. Итог: один убитый, один раненый.

20 февраля похожий теракт происходит в доме номер 47 в предместье Сен-Мартен. Специалисты обезвреживают бомбу на месте.

15 марта бельгийский анархист Пауэле, которому приписывают два вышеупомянутых теракта, погибает при взрыве бомбы, подложенной им в церковь Мадлен.

4 апреля взрывом в ресторане «Фуайо» тяжело ранены два посетителя, один из них, поэт Лоран Тайяд, теряет глаз. Когда Огюст Вайян бросил бомбу, Тайяд воскликнул: «Что значит гибель нескольких поколений рода человеческого, если благодаря ей утверждается индивидуум? Разве это важно, если последствия благотворны?»

27 апреля в Парижском Дворце правосудия начинается процесс над Эмилем Анри, «человеком, у которого руки по локоть в крови», пишет о нем в газете «Матен» Гастон Леру. Эмиля Анри приговаривают к смерти и казнят 21 мая. На следующий день «Жюстис» публикует статью Жоржа Клемансо «Гильотина»: «Мы идем по ночному Парижу, где гуляют девицы, чьи лица бледны от газового света, и припозднившиеся бездельники в поисках приключений. Мне не по себе в этом странном мире. Небо аспидного цвета с волнистыми облачками, тусклое, мертвенно-бледное. Дует ледяной ветер, сухой и резкий. И вот мы уже на улице Шато д’О, перед огромной статуей Республики во фригийском колпаке. Она держит в руке оливковую ветвь, якобы несущую людям мир. А как же нож гильотины? Почему она не держит в другой руке его? Я мысленно кричу ей: „Лгунья!“. А перед мэрией Фобур Ледрю-Ролен театральным жестом протягивает нам урну для всеобщего голосования: „В этом наше спасение“. — Конечно, друг мой, только вот наша жизнь слишком коротка, чтобы ждать так долго. Тебе и самому знакомо двадцатилетнее ожидание».

24 июня президент Сади Карно приезжает в Лион на открытие Всемирной выставки и празднование годовщины битвы при Сольферино. Город украшен флагами. Президент отправляется в Гран-театр на гала-концерт. Его коляска медленно едет мимо выстроившихся рядами людей. К коляске приближается человек и, выкрикнув: «Да здравствует революция!», тут же исчезает в толпе. Девять сорок вечера. На черном сюртуке президента расплывается большое пятно. Сидящий рядом генерал Вуазен осознает, что произошло. Кучер подхлестывает лошадей, чтобы как можно быстрее попасть к префектуре. Удар кинжала попал в печень и перерезал полую вену, врачи бессильны. Доктор Понсе делает операцию. Тщетно. Вскоре после полуночи Сади Карно умирает. Арестованный при попытке к бегству убийца восклицает: «Пусть теперь мне отрубят голову, это ничего не изменит!» Толпа готова линчевать преступника. Его зовут Санто Джеронимо Казерио, он уроженец Ломбардии, ему двадцать один год. Эмигрант, работал булочником. «Я стал анархистом в 1891 году, в Риме, после суда, где обвиняемые сидели в клетке, как дикие звери. Тогда я поклялся совершать покушения на важных шишек. Я хотел убить президента Карно за то, что он отказал в помиловании Вайяну».

На следующий день после смерти Сади Карно толпа громит и грабит магазины итальянцев. Начинаются демонстрации, люди кричат: «Долой Италию! Объявим ей войну!»

Большинство обеих Палат в качестве преемника Сади Карно видит Жана Казимир-Перье. 27 июня 457-ю голосами из 851-и его выбирают президентом Республики. Социалисты и радикалы находятся в оппозиции. Они заявляют, что новый президент, главный акционер шахт Анзена, является ставленником капитализма и реакции. Парламентская фракция социалистов выступает с обращением: «Парламент, состоящий из сторонников буржуазного центра и сенаторов-ретроградов, только что избрал президентом Республики Казимир-Перье, человека, связанного с реакционерами-орлеанистами… Мы от вашего имени реагируем на это скандальное голосование так: „Долой реакцию!“».

28 июля правительство, пользуясь негодованием граждан, спровоцированным убийством Карно, добивается от парламента принятия новых законов, «направленных на подавление анархистских выходок». В действительности же эти законы ужесточают введенные год назад ограничения свободы прессы, позволяют приговаривать к тюремным срокам за подстрекательство к краже и убийству и передают дела о нарушении закона о печати из суда присяжных в исправительный суд. Он имеет право приговаривать к пожизненной ссылке без лишения прав (уголовные суды такой приговор не выносят) и налагать запрет на публикацию судебных отчетов в газетах. Судьи могут не делать разницы между анархистами и социалистами, которые из опасения, что «предательские» законы будут использоваться для обуздания оппозиционной прессы, начинают бурную кампанию протеста. Жорес восклицает: «Вы хотите проявить суровость при подавлении бунтовщиков, так будьте же суровы и в отношении коррупционеров и взяткодателей! […]. Вы должны ясно показать стране — и сделать это в письменном виде! — что коррумпированного политика и бунтовщика-анархиста судят одинаково строго и по одним и тем же законам. Только в тот день, когда продажный политик и совершивший убийство анархист отплывут на каторгу на одном корабле, можно будет говорить о двух взаимодополняющих аспектах одного социального порядка».

Казерио судили в Париже, 2 августа, его интересы представлял старшина коллегии Дюбрей: ни один адвокат не согласился защищать этого человека. Казнили осужденного 16 августа в тюрьме Сен-Поль.

Несколькими днями раньше, 6 августа, в суде Сены состоялся «процесс тридцати». Правительство решило нанести решительный удар, объединив в одну «преступную» группу всех, кто — в большей или меньшей степени, тем или иным образом — мог быть связан с пропагандистами: «Одни подстрекают к преступлению словом или пером, другие его исполняют». Перед присяжными предстали: редактор и член правления «Ла Револьт» Жан Грав, лектор-анархист Себастьян Фор, редактор «Ревю анархист» Шарль Шатель, управляющий «Л’Ан-деор» Луи Мата, служащий Военного министерства, художественный критик и сотрудник «Ревю бланш» Феликс Фенеон, а также арестованные за грабеж Ортиз и Черикотти и другие.

Обвинение развалилось, 12 августа жюри присяжных оправдало всех подсудимых, за исключением Ортиза и Черикотти, которые получили пятнадцать и восемь лет каторжных работ.

В августе 1894 года покушения и террористические акты прекращаются. Руководители анархистских газет — а их насчитывается около шестидесяти — никогда не одобрявшие «пропаганды действием», призывали анархистов вступать в профсоюзы и бороться за новый социальный порядок легальными методами. 23 сентября, на Шестом профсоюзном конгрессе в Нанте, по предложению Аристида Бриана принято положение о всеобщей забастовке.

23 августа, ровно через год после выхода в свет романа «Малыш», не имевшего успеха у читателей, Жюль Верн публикует «Удивительные приключения дядюшки Антифера» форматом в одну двенадцатую листа. Второй том появится в продаже 19 ноября. В начале месяца в издательстве Шарпантье и Фаскеля выходит новый роман Эмиля Золя «Лурд», первый из трилогии «Три города». За ним последуют «Рим» и «Париж».

В октябре 1894 года население Парижа составляет 2 миллиона 424 тысяч 705 человек, живущих в 82 тысячах домов, то есть по 31 тысяче 89 человек на один квадратный километр. Плотность населения во французской столице больше, чем в любой из европейских. В Париже зарегистрировано 200 тысяч безработных (официальная цифра на январь 1894 года). Они соглашаются на любую работу, отчаянно пытаясь заработать хотя бы четыре су. Очередь в дворники нескончаема, ждать «метлу своей мечты» приходится невыносимо долго. Не менее востребованы профессии фонарщиков и расклейщиков афиш. Любая работа хороша, когда пояс затянут туже некуда и нужно кормить семью, но на беду, претендентов так много, что трудоустроить всех физически не возможно. Мужчины разгружают корабли в доках, перетаскивают багаж на вокзалах, идут в чернорабочие. Летом ночи коротки, и, если удается в четыре утра получить работу на Центральном рынке, это большая удача. Зимой — другое дело: безработные раздают на улицах проспекты, грамотные нанимаются в рекламные агентства надписывать адреса на конвертах. Манной небесной становятся снежные заносы: на расчистку улиц нанимают работников обоего пола. Самое страшное, когда нет вообще никакой работы: долг булочнику, долг угольщику, сегодня не обедаем, да и завтра, наверное, тоже… Последний отчаянный шаг — закладная, а потом наступает день, когда человек не может заплатить за жилье, и его семья оказывается на улице. «Хотя в большинстве бедных кварталов дома по-прежнему непригодны для нормальной жизни, их владельцы не постыдились поднять квартирную плату, как это сделали в богатых районах. […] Жажда наживы столь велика, что не стесняется рядиться в одежды филантропии. В Париже появляется так называемая „программа дешевого жилья“, которая призвана оказать помощь беднякам, предоставляя им чистые, оборудованные всем необходимым для жизни дома».[91] Один из павильонов Всемирной выставки 1889 года был посвящен жилью для рабочих. Однако по мнению Жюля Симона[92] программа дешевого жилья никогда не будет осуществлена. «Истина, — писал он в газете „Фигаро“ 16 марта 1894 года, — заключается в том, что в дешевых домах есть только самое необходимое, а плату за них взимают весьма высокую, что повышает их доходность на 3,5–4 %». О домовладельцах Жюль Симон выразился так: «Они становятся благодетелями лишь потому, что им это выгодно». 30 ноября 1894 года законодательство облегчает финансирование дешевого жилья. Инвесторы получают налоговые льготы, благотворительные общества могут принимать участие в финансировании.

В первые две недели сентября разворачивается шпионский скандал, который надолго разделит Францию на два враждующих лагеря. Уроженец Эльзаса Альфред Дрейфус, штабной офицер, еврей по национальности, арестован за передачу Германии секретных документов, касающихся безопасности страны. Обвинение основано на некоей записке, именуемой «бордеро» и адресованной полковнику фон Шварцкоппену: тот порвал ее и выбросил в корзину вместе с другими ненужными бумагами, откуда записку выудила завербованная французской контрразведкой горничная. Вот содержание бордеро: «Мсье, я не имею от вас известий, мне не назначена встреча, но я счел нужным сообщить вам несколько интересных сведений: 1. Описание гидравлической тормозной системы двигателя объемом 120 л/мин и хода его испытаний. 2. Заметки о войсках прикрытия (новым планом будут внесены некоторые изменения). 3. Сведения о новом порядке формирования артиллерийских частей. 4. О Мадагаскаре. 5. Проект Устава полевой артиллерии (14 марта 1894 г.). Последний документ крайне трудно достать, я смогу держать его у себя всего несколько дней. Министерство разослало по подразделениям строго ограниченное количество экземпляров, обязав каждого офицера вернуть их после учений. Итак, если вы хотите изучить интересующие вас моменты, а потом вернуть документ мне, я сделаю выписки, но могу скопировать его полностью и отослать копию вам. Вскоре я отбуду на маневры». Виновного ищут в штабе: нет сомнений, что записка написана офицером. Полковник Фабр узнает почерк капитана Дрейфуса. Он сообщает об этом вышестоящему начальнику генералу Гонза, тот докладывает генералу де Буадеффру, который, в свою очередь, информирует военного министра генерала Мерсье. Министр консультируется с майором Дюпати де Кламом: тот якобы обладает знаниями в области графологии. Но де Клам страдает болезненной шпиономанией и антисемитизмом: он заявляет, что Альфред Дрейфус виновен. Для пущей уверенности министерство привлекает к расследованию эксперта-графолога Банка Франции Гобера. 13 октября тот представляет заключение, в котором говорится о явных расхождениях между почерком, которым написано бордеро, и рукой капитана Дрейфуса. В тот же день повторная экспертиза поручается Альфонсу Бертильону, который возглавляет службу криминалистического учета в префектуре полиции и не имеет навыков подобного исследования. Бертильон изучает почерки, пользуясь изобретенной им самим системой. Вечером 13 октября он подает рапорт, в котором утверждает, что «почерки полностью идентичны».

Морис Палеолог[93] в «Хронике дела Дрейфуса» описывает свою встречу с президентом Республики Казимир-Перье. Тот поинтересовался его мнением: «Что вы думаете о Бертильоне?» — «Его очень уважают в префектуре полиции. Говорят, он изобретателен, проницателен, но немного чудаковат». — «Он не просто чудаковат, а совершенно безумен! Я до сих пор нахожусь под впечатлением от общения с ним. Он битых три часа доказывал, что Дрейфус сам подделал свой почерк, когда писал бордеро. Казалось, передо мной сбежавший из Сальпетриер или Вильжюиф пациент…»

Тем не менее, генерал Мерсье отдал приказ арестовать капитана Дрейфуса, что и было сделано 15 октября. Подозреваемого препроводили в тюрьму Шерш-Миди. Расследование поручили майору Дюпати де Кламу, заведомо убежденному в виновности Дрейфуса. Он приказал обыскать дом задержанного и угрожал его супруге, заявив несчастной женщине, что ее муж арестован за худшее из преступлений и что вина его доказана. Никаких улик при обыске не нашли. Обвинение основывалось исключительно на бордеро. Назначили трех новых экспертов. Ни один не согласился с мнением других. «Подобное расхождение в результатах экспертиз никак не подкрепляет обвинение, создается впечатление, что делу вот-вот будет дан задний ход[94]».

Утечки, между тем, продолжаются, пресса неистовствует. 29 октября газета Эдуара Дрюмона «Ла Либр Пароль» («Свободное слово») дает броский заголовок на первой полосе: «ГОСУДАРСТВЕННАЯ ИЗМЕНА. АРЕСТ ОФИЦЕРА-ЕВРЕЯ АЛЬФРЕДА ДРЕЙФУСА».

Все, что относится к армии, свято. В воздухе витает мечта о реванше. Поражение 1870–1871 гг. и потеря Эльзаса и Лотарингии в сознании граждан могли быть только результатом предательства. Теория заговора будоражит общественное мнение. К гипертрофированному патриотизму добавляется менее благородное чувство — антисемитизм. Его используют в политических целях все чаще, он отравляет все классы общества и подогревается прессой. Каждой день продается от миллиона до полутора миллионов газет.

Эдуар Дрюмон сделал антисемитизм своим коньком. Его газета «Ла Либр Пароль» (основана в 1892 г.) придерживается ультранационалистических взглядов и опирается на ненависть к евреям. Газета «Ла Круа», имеющая католическую направленность (основана в 1883 г. ассомпционистами[95]), не стесняется называть себя «самой антиеврейской газетой Франции».

Напомним, что в те годы евреев во Франции не больше 80 тысяч, то есть 0,02 % населения, и больше половины живут в Париже. Во всем офицерском корпусе, насчитывающем 40 тысяч человек, 1 % евреев, то есть не более 300 человек.

Травлю инициирует генерал Мерсье. 17 ноября он дает интервью «Матен», 27-го — «Фигаро», и в обоих случаях заявляет, что виновность офицера Дрейфуса не вызывает сомнений.

Таким образом, общественное мнение сформировано еще до начала процесса. Начинается разнузданная антисемитская кампания. В стороне от всеобщей истерии остаются немногие. К их числу принадлежит Сен-Жене (Эмманюель Бюшерон), военный хроникер «Фигаро». 19 декабря он пишет: «Во Франции сорок тысяч офицеров: этот капитан просто один из них. […] Будь он католиком или вольнодумцем, в его поступке усмотрели бы один из тех отдельных чудовищных случаев, какие происходят во все времена, и назавтра заговорили бы о чем-нибудь другом. […] А сейчас в стране только и разговоров, что об одном человеке и его предательстве, и все потому, что он — еврей».

В тот же день, 19 февраля, капитан Дрейфус предстал перед закрытым заседанием военного суда, где ему зачитали обвинение: «Господин капитан Дрейфус обвиняется в том, что в 1894 году по преступному умыслу вступил в сношения с одним или несколькими агентами иностранных держав и с целью предоставить им средства для совершения вооруженного нападения либо начала войны против Франции передавал им секретные документы. Обвинение, выдвинутое против капитана Дрейфуса, основано на деловом письме, написанном на бумаге „плюр“, не подписанном и не датированном, удостоверяющем, что конфиденциальные военные документы были переданы агенту иностранной державы. […] Доскональное изучение почерков всех работающих в Генеральном штабе господ офицеров позволило установить, что почерк капитана Дрейфуса весьма схож с почерком, каким написано вышеупомянутое деловое письмо».

Александр Зеваэс в «Истории Третьей Республики. 1870–1926» пишет: «Оправдательный приговор был более чем вероятен, и военный суд склонился бы именно к такому решению, если бы в совещательной комнате во время обсуждения не появился порученец Военного министра с папкой, которая хранилась в Генеральном штабе и не была предъявлена ни обвиняемому, ни его адвокату. В папке находился документ, где имелась следующая фраза: „Я виделся с этим негодяем Д.: он передал мне для вас двенадцать крупномасштабных карт“. Документ решил дело: еврей был осужден, публично разжалован из офицеров и отправлен на Чертов остров. Конец первого акта трагедии».

Во время суда над Дрейфусом правительство страны готовится послать войска на Мадагаскар. В 1868 году Франция признает главу Хова (класса внутри туземного общества) королевой Мадагаскара. В 1883–1884 гг. правительство Жюля Ферри, руководствуясь экономическими интересами и под влиянием католических священников, «конкурировавших» с английскими миссионерами-протестантами, направило к берегам острова экспедицию, что позволило занять порт Таматава, Маджунгуз и Диего-Суарес. В тот момент в Тонкине шла война, и начать еще одну операцию было затруднительно. В 1885 году было подписано соглашение, устанавливавшее власть королевы Ранавалуны III. Стороны по-разному интерпретировали статьи договора, что вызвало череду конфликтов. Правительство Хова создало собственную армию и заняло откровенно антифранцузскую позицию. В 1891 году французский резидент Шарль ле Мир де Вилье потребовал прекращения приготовлений к войне. 27 октября Хова объявили Франции священную войну. 23 ноября министр иностранных дел Габриель Аното ставит на голосование вопрос о выделении кредита в 65 миллионов франков и решает послать на остров экспедиционный корпус под командованием генерала Дюшена.

Незадолго до Рождества, в воскресенье 9 декабря, иллюстрированное приложение к «Пти журналь» (№ 212) пишет: «В скором времени начнется военная кампания против Мадагаскара, и весь мир признает, что мы не агрессоры и не руководствовались ни завоевательским духом, ни жаждой наживы, однако чувство собственного достоинства не позволяет нам терпеть нападки заморских дикарей. Что подумал бы мир, не прояви Франция твердость и не отомсти она за оскорбление? Мадагаскарцы грубо нарушили взятые на себя обязательства, затем дерзко отвергли предложения о примирении, а теперь, если верить сообщениям, шумно протестуют против присутствия на острове наших соотечественников. Они имеют наглость заявлять, что наши солдаты едят сердца Хова — тот еще деликатес! Раздаются призывы к священной войне. Об этом кричат на всех углах, пророча победу над „испорченной“, по их словам, расой. Наши солдатики очень скоро сумеют доказать, какое это жестокое заблуждение».

Несколько дней спустя «Журналь де Фам» — его главным редактором была Мария Мартен — опубликовал в № 36 письмо одной из своих читательниц: «Будь я депутатом, не стала бы голосовать ни за гибель четырех-пяти тысяч французов, ни за уничтожение пяти-шести тысяч мадагаскарцев. Нет, не проголосовала бы — ни за гибель десяти тысяч человек, ни за пустую трату шестидесяти пяти миллионов франков. Если бы мадагаскарцы не захотели меня больше видеть, я поставила бы свой шатер в другом месте и оставила в покое честь французского флага».

1894-й — особый год. Современники не подозревают, что присутствуют при поворотном моменте Истории. По их ощущению, все происходит, как и в предшествующие годы с их радостями, несчастьями, смертями, открытиями и рождениями.

В тот год русский царь Александр III умирает в собственной постели, передав трон сыну Николаю II. Уходят из жизни глава Парнасской школы Леконт де Лилль, композитор Эмманюель Шабрие, писатель Роберт Льюис Стивенсон и художник Гюстав Кайбот. Последний завещает свою коллекцию полотен импрессионистов государству, что вызывает в обществе ожесточенные споры. Они продлятся до 1896 года, когда Консультативный комитет национальных музеев получит право сделать выбор, кому передать коллекцию.

По инициативе барона де Кубертена собравшиеся в Сорбонне представители двенадцати стран принимают решение возродить Олимпийские игры.

В армии окончательно принимают на вооружение пушку калибром 75 мм.

Японцы воюют с китайцами, сюзеренами Кореи. В самой Корее находят золото, медь и уголь.

В Париже повсеместно внедряется канализация, начинается строительство моста Мирабо.

Ученик Пастера доктор Пьер-Эмиль Ру завершает создание вакцины от крупа — тяжелой формы дифтерии, поражающей маленьких детей. Удается снизить смертность с 63 % до 24 % и исключить проведение трахеотомии. «Острый скальпель больше не вонзится в горло обожаемого существа: один подкожный укол в бедро, даже не слишком болезненный, и через несколько мгновений мерзкие пленки рвутся, исчезают, воздух начинает проходить в горло, ребенок делает вдох, он спасен».[96]

В киоски поступает первый номер «Автомобильного движения». Первый этап гонки «Париж — Руан» со скоростью 21 км/час выигрывает паровой автомобиль фирмы «Де Дион Бутон», «Пежо» занимает второе и третье места на машине с бензиновым двигателем. Паровой трамвай начинает регулярно курсировать по маршруту «Париж — Арпажон». В январе, на Велосипедном салоне в зале Ваграм, публика восхищается новейшим велосипедом «Валер», в котором «для движения используются одновременно руки и ноги». С весны до осени хорошо раскупаются велосипедные костюмы. Девушка из богатой семьи катается в корсаже, панталонах до щиколотки из крепированного синего шелка, каскетке из того же материала, гетрах, белых перчатках и кожаных сапогах. Мещаночка надевает шевиотовую юбку оранжевого цвета, черные чулки, белые перчатки и канотье, украшенное голубиными крылышками. Дама зрелого возраста предпочитает серо-бежевый пиджак, широкие темно-синие шевиотовые панталоны, черные шелковые чулки, английские лакированные туфли и белую тирольскую шляпу. Аристократка наряжается в корсаж, повязывает шейный платок в стиле Марии-Антуанетты, натягивает белые замшевые перчатки, пышные брюки, открывающие ноги в лиловых шелковых чулках и ботинках из русской кожи на шнуровке. Распутница не стесняется демонстрировать свои формы, ее не смущают нескромные взгляды: обтягивающее трико, болеро серо-стального цвета, пышные рукава, очень короткие черные сатиновые бриджи, жемчужно-серые чулки и лакированные лодочки.

Главный инженер Адмиралтейства сэр Эдвард Рид хочет проложить туннель под Ла-Маншем с помощью двух стальных труб и электрических локомотивов.

Клод Дебюсси заканчивает прелюдию «Послеполуденный отдых фавна». Дворжак пишет симфонию «Из Нового света», Габриель Форе — Первый ноктюрн, Густав Малер — Вторую симфонию. Меломаны присутствуют на представлениях «Фальстафа» и «Отелло» Верди и «Тайс» Жюля Массне. Антуан ставит в Свободном театре «Кукольный дом» Генрика Ибсена. Верлен избран «принцем поэтов».

Любители литературных новинок выбирают между «Мортиколь» Леона Доде, «Последними опытами критики истории» Тэна, «Красной лилией» Анатоля Франса, «Рыжиком» Жюля Ренара, «Песнями Билитис» Пьера Луиса, «Пять су Лавареда» Поля д’Ивуа и «Концом света» Камиля Фламмариона. Владеющие английским упиваются «Книгой джунглей» Редьярда Киплинга. Выходит последний — посмертный — том «Капитала».

Моне пишет «Руанский собор», «Таможенник» Руссо — «Войну», Тулуз-Лотрек создает «Альбом Иветт Жильбер» с шестнадцатью литографиями; Вюйар — декорации для Натансона, а Мюша — афишу для пьесы Викторьена Сарду «Жисмонда», в которой блистает Сара Бернар. Роден лепит «Граждан Кале», органист, дирижер, педагог, музыкальный критик и публицист Венсан д’Энди основывает «Схола канторум».[97]

Пока разворачиваются эти события, на свет появляются будущие писатели, кинематографисты, фотографы, правители, актеры и ученые. Их зовут Джозеф фон Штернберг, Жан Ренуар, Луи-Фердинанд Селин, Дэшил Хэммет, Жак-Анри Лартиг, Эдуард VIII Английский, Мари Марке, Жан Ростан.

* * *

Процесс об абортах, описанный в этом романе, проходил в ноябре 1891 года. Дело слушалось в суде присяжных округа Сены. Пресса широко освещала ход заседаний. В газетах развернулась полемика: демографическое положение страны ухудшается, ежегодная рождаемость во Франции в два раза ниже, чем в Германии. Главными причинами такого положения дел называют проституцию — за честную работу женщинам слишком мало платят, что приводит у многочисленным случаям детоубийства и абортам. Аборты — это «проказа, разъедающая наше современное общество и ведущая к падению рождаемости», пишет на своих страницах «Ла Патри». В Париже аборты делают ежедневно, в провинции дело обстоит не лучше. Аборт — обычная практика не только в гражданском, но и в законном браке, и поражает все классы, но более всего — пролетариат. «Закон? Когда он обрушивается на тех, кто производит аборты, или на их сообщников, они чаще всего отделываются несколькими месяцами тюремного заключения. Вот вам и закон! Он неэффективен, а значит, необходимо действовать более жестко и сурово применять наказание».

Но «Ла Патри» в своей обличительной статье не упоминает о том, что женщинам, особенно представителям низших классов, закрыт доступ к образованию. Не пишет она ни о высокой смертности детей до пятимесячного возраста, ни о нищете, ни о низких зарплатах. И лишь журналистка Северин выступает от имени лишних людей: «Общеизвестно, что священный во время родов плод тут же становится ничтожной частичкой мыслящего, трудящегося, сознательного человечества! Досадно, когда девушка гибнет в нищете, старик умирает от голода, а юноша в расцвете лет лишается ног под колесами поезда или получает в живот осколок снаряда, но это присуще любой развитой цивилизации, подобные смерти неизбежны. Пагубно и достойно осуждения приближать час освященной смерти, укорачивать отмеренный свыше срок, убивать в материнской утробе девочку, покуда она сама не стала матерью, старика — до тех пор, пока он еще способен трудиться, юношу, который еще даже не начал работать! Поступать так — значит покушаться на кладовую войны, расхищать запас нищеты, обеспечивающий равновесие общественного процветания. Приходится признать, что сирые и убогие тоже имеют право на неповиновение, на отступничество, что они могут предпочесть страданию небытие…».

1

Жан Ришпен (1849–1926) — французский поэт, писатель и драматург, представитель натурализма в поэзии.

2

Кабошон — способ обработки драгоценного или полудрагоценного камня, при котором он приобретает гладкую выпуклую отполированную поверхность без граней.

3

Саликорн — трава, произрастающая на соленых песках залива, по вкусу напоминает корнишоны или маринованные огурцы.

4

Жан-Франсуа Милле (1814–1875) — французский художник, один из основателей барбизонской школы.

5

Планисфера — изображение сферы на плоскости в нормальной (полярной) стереографической проекции.

6

Равноугольная цилиндрическая проекция Меркатора — одна из основных картографических проекций. Разработана Герардом Меркатором для применения в его «Атласе».

7

Роман Виктора Гюго.

8

Ныне улица Люсьен-Санпе в Десятом округе Парижа.

9

Маршмеллоу — аналог пастилы, зефироподобные конфеты.

10

Ныне улица Жана Жореса в Девятнадцатом округе.

11

Район Парижа.

12

P. Л. Стивенсон. «Остров сокровищ». Пер. Н. К. Чуковского.

13

Клод Николя Леду (1736–1806) — французский архитектор. Упомянутая ротонда — все, что осталось от заставы Ла Виллетт и заставы Пантен, которые были сооружены в 1789 г. и сожжены в 1871 г., во времена Коммуны.

14

Комическая опера в трех актах, либретто Луи Клервиля, Поля Сиродена и Виктора Конинга, музыка Шарля Лекока (1872).

15

Комическая опера в трех актах, либретто Анри Шиво и Альфреда Дюрю, музыка Жака Оффенбаха (1879).

16

Перистиль — прямоугольные двор и сад, площадь, зал, окруженные с четырех сторон крытой колоннадой.

17

Шипперке — порода собак.

18

Фридрих фон Флотов (1812–1883) — немецкий композитор.

19

Его звали Эмиль Анри. Покушение состоялось в понедельник, 12 февраля 1894 года, в 20 часов 52 минуты, неделю спустя после казни анархиста Вайяна.

20

Организация, основанная в 1894 году следователем Туркестана и Тибета Габриелем Бонвало (1853–1933) с целью пропаганды иммиграции в колонии.

21

Carpe diem — латинское выражение, означающее «наслаждайся моментом» или «будь счастлив в эту секунду» (дословно «лови день»), часто переводится как «лови момент».

22

Таде Натансон (1868–1951) основал журнал вместе с братьями: Александр был исполнительным директором, Луи-Альфред писал под псевдонимом Альфред Атис.

23

Вюйар Жан Эдуард (1868–1940) — французский художник, представитель символизма и модерна, член группы «Наби».

24

Икарийские игры — жанр циркового искусства, в котором сочетаются элементы антипода и акробатики. Используя как трамплин ноги партнеров (нижних), лежащих на специальных приспособлениях, акробаты (верхние) перелетают от одного нижнего к другому.

25

Стихотворение «Простодушные». Пер. И. Толубова.

26

Игра слов: второй слог фамилии «Ренуар», нуар — означает черный .

27

«Прощай, любимая» (баскск.) .

28

Имя фарисея, задававшего наивные вопросы Христу. Синоним слова «дурачок».

29

Анри Жюльен Феликс Руссо (1844–1910) — французский живописец-самоучка, один из самых известных представителей наивного искусства, или примитивизма. Воевал в Мексике и запечатлел на полотнах свои воспоминания.

30

Гарсоньерка — однокомнатная квартира для холостяка.

31

Полный текст «Племянника Рамо» увидел свет в 1892 году стараниями архивиста Комеди Франсез Жоржа Монваля, откопавшего у букинистов сборник рукописей, где среди прочих находился и подлинник произведения Дидро.

32

Пётр Коместор (лат. Petrus Comestor, также известен под именем Пётр Едок) — французский католический богослов и церковный историк XII века, автор «Церковной истории», которая является систематическим изложением исторических фактов.

33

Шесть гобеленов, составляющих «Даму с горностаем», в 1835 г. обнаружила в замке де Буссак Жорж Санд. С 1883 г. они хранятся в музее Клюни.

34

Луи-Пьер Анкетиль (1723–1808) — французский историк.

35

Ныне улица Анри-Тюро.

36

Этот квартал был снесен в 1927–1928 гг.

37

Песня Фредерика Бера (1801–1855) «Моя Нормандия» имела огромный успех в эпоху Июльской монархии, за год было продано сорок тысяч экземпляров нот.

38

Мари Годебска, Мися (1872–1950) — великолепная пианистка, ученица Габриеля Форе, вышла замуж за Таде Натансона в пятнадцать лет.

39

Музыка Констерно, слова Жозефа Дессекса, впервые был исполнен в 1856 году в Шамбери.

40

Словарь французского языка, названный по имени составителя — Эмиля Литтре (1801–1881).

41

Учение алхимиков.

42

Жозеф, или Жозефен Пеладан (1859–1918) — автор эзотерических исследований и романов, в том числе большого цикла «Латинский закат».

43

Жерар Анакле Венсан Анкосс по прозвищу Папюс (1865–1916) — публиковал множество статей и трактатов по оккультизму и создал Орден мартинистов.

44

Станислас де Гуайта (1861–1897) — оккультист, французский поэт ломбардского происхождения, автор знаменитой книги «Мистическая роза», вышедшей в 1885 г.

45

Вид обезьян.

46

См. роман «Происшествие на кладбище Пер-Лашез».

47

Танцевальный зал на улице Дуан, 16. Днем там иногда проходили политические собрания.

48

Ныне — улица 8 мая 1945 года.

49

Так называли тех, кто бежал за фиакром, чтобы потом перенести багаж путешественников к дверям дома.

50

Бранль — старофранцузский быстрый народный танец, напоминающий хоровод.

51

Герой романа Жюля Верна «Путешествие к центру Земли».

52

В 1768 г. Себастьян Эрар, сын скромного страсбургского краснодеревщика, приехал в Париж, где сделал свое первое пианино.

53

Марк-Антуан Десожье (1772–1827), «Застольная песня».

54

Мидинетка — молодая парижская швея; в переносном значении — простушка, наивная, легкомысленная девица.

55

Коррик — мужское пальто с несколькими пелеринами.

56

В августе 1889 года, близ Лиона, был найден расчлененный труп судебного исполнителя по фамилии Гуффе. Полиция выяснила, что труп был отправлен из Парижа в Лион в чемодане.

57

Автор — М. Мейроне.

58

Немецкий инженер Отто Лилиенталь (1848–1896) изобрел аппарат, состоявший из двух крыльев, руля и хвоста, обтянутого кретоном. Назывался этот аппарат shirting . Во время двухтысячного полета Лилиенталь погиб.

59

Абсурд (нем.) .

60

Название набивной ткани, производившейся на мануфактуре под Парижем, в местечке Жуи-ан-Жоза.

61

Построенный в 1852 г. архитектором Хитторфом Зимний цирк вмещал до 5000 зрителей и был последним из столичных цирков, имевших постоянное здание. Виктор Франкони (1810–1897) руководил Летним и Зимним цирками Парижа.

62

Песня, с огромным успехом исполнявшаяся в 1893 году Иветт Гильбер.

63

Библиофилический термин, обозначающий литературу эротического содержания или книги «второго ряда».

64

Тюсор — шелк типа чесучи; сюра — шелковая ткань.

65

Так и случится в июне 1894 г.

66

2 августа 1893 г.

67

Роман вышел в 1893 г.

68

Второй этаж омнибуса.

69

На жаргоне — «пойти спать».

70

Отрывок из стихотворения Шарля Фремина «Сорокалетие» из сборника «Песни лета», вышедшего в 1900 г.

71

См. роман «Роковой перекресток».

72

Цыган по фамилии Зальц расписал когда-то стены харчевни сценами с изображением преступлений Ласнера и Тропмана.

73

Жуи Жюль (1855–1897) — французский поэт, выходец из пролетарской семьи, автор многочисленных народных песен на политические и общественные темы, которые распевали на улицах Парижа.

74

Карточная игра.

75

Р. Л. Стивенсон. «Остров сокровищ». Пер. Н. К. Чуковского. Гл. 15.

76

Этот квартал, расположенный между улицами Бельвю и Манен, был обязан своим названием старинным гипсовым карьерам. Камень, который там добывали, отправляли в Америку, в Нью-Йорке из него строили дома.

77

Эти события произошли 18 февраля 1868 года в театре «Одеон».

78

Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

79

Мятные леденцы на основе сиропа из цукатов в виде маленьких, покрытых белыми бороздками разноцветных пирамидок.

80

Игра слов: по-французски слова velpeau (Вельпо) и vieille реаи (старая шкура) звучат похоже.

81

Буффало Билл (1846–1917) — американский военный, охотник на бизонов, создатель шоу «Дикий Запад».

82

Толстая шерстяная материя вроде фланели.

83

Курительный прибор у восточных народов, сходный с кальяном, но имеющий, в отличие от него, длинный рукав вместо трубки.

84

См. роман «Леопард из Батиньоля».

85

Карточная игра, в которой нужно угадывать одну из трех перевернутых карт.

86

1-я Книга Царств, 17: 49.

87

Луций Целий Фирмиан Лактанций (Lucius Caecilius Firmianus Lactantius; около 250 — около 325) — ритор из Африки, принявший в 303 г. христианскую веру. За образованность и красноречие заслужил впоследствии от гуманистов эпохи Ренессанса почетное звание «христианского Цицерона».

88

Оперетта Жака Оффенбаха (1819–1880).

89

Поль Феваль (1816–1887) — французский писатель, автор популярных приключенческих романов (так называемых романов плаща и шпаги).

90

Популярный французский писатель Понсон дю Террайль (1829–1871), один из создателей жанра романа-фельетона (иначе — романа в выпусках, романа с продолжением), пытаясь превзойти успех Эжена Сю и в подражание ему написал приключенческий роман о разбойнике Рокамболе, давший начало саге «Похождения Рокамболя, или Драмы Парижа».

91

Фернан и Морис Пеллутье . «Рабочая жизнь во Франции» Книжная лавка Рейнвальда, братья-издатели Шлейхеры, 1900.

92

Жюль Симон (1814–1896) — французский философ, публицист, политик и государственный деятель, возглавлял кабинет министров Франции с 12 декабря 1876 года 17 мая 1877 года, член Французской академии.

93

Жорж Морис Палеолог (1859–1944) — французский политик, дипломат, занимавшийся на набережной Орсе так называемыми «спецрасследованиями» и финансированием секретных служб.

94

Александр Зеваэс . «История Третьей Республики. 1870–1926».

95

Орден, основанный в 1845 г.

96

«Пти журналь», 24 сентября 1894 года.

97

Школа канторов.


home | my bookshelf | | Талисман из Ла Виллетт |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу