Book: Ветер перемен



Ветер перемен

Корделия Биддл

Ветер перемен

ПРОЛОГ

ДНЕВНИК ЮДЖИНИИ ПЕЙН ЭКСТЕЛЬМ

29 декабря 1888 года, Филадельфия.


Дорогой дневник!

Сегодня день моего восемнадцатилетия! Наконец-то я взрослая и очень, очень счастливая.

Вчера вечером был восхитительный «послерождественский» бал у Экстельмов – Джордж (подумать только!) был ужасно внимателен и очарователен – Шелл сказала, что сгорает от ревности. Я сказала, что и сама не могу этому поверить, и мы обе рассмеялись и чуть не опрокинули чай на колени миссис Милбрей!

Но мне очень жаль Филипа. Наверное, может показаться, что я покидаю его из-за того, что у Джорджа такая красивая жизнь. О, я очень надеюсь, что Филип не считает меня легкомысленной, падкой на богатство и тому подобное, – если на то пошло, он мой друг с незапамятных времен. (С тех самых противных «Вечеров по вторникам», а это ведь было так давно!)

Произошло вот что: я стояла у столика с десертом и разговаривала с Нелл, улыбалась, ну, сам знаешь, как это бывает, осматривала комнату, притворяясь, будто знаю там буквально всех и будто чувствую себя лучше всех на свете, когда в комнату вошел Джордж и медленным шагом подошел к нам. Он что-то сказал Нелл – что-то очень негромко и мило – и потом просто встал там.

Тут откуда ни возьмись старый, добрый, верный Филип подходит и приглашает меня на танец, но я говорю: «Ах, Филип, это так любезно с твоей стороны! Но, кажется, меня только что пригласил на этот тур мистер Экстельм»!!!

Ты можешь себе представить такую наглость??? Два красавца соперничают из-за моей руки. Je suis la Belle de la belle Philadelphie![1]

A теперь побегу-ка я скорее, а то отец начнет бурчать, что мы опаздываем к бабушке (как будто мы когда-нибудь опаздываем).

Ой, вот что сказал отец в экипаже по дороге домой: «Приятный парень. (То есть Джордж.) Приятная семья».

Лучшей похвалы не придумаешь! И можно ли ждать лучшего?

Ююю.

26 января 1889 года.


Мой дорогой, дорогой дневник!

Я по-настоящему и искренне влюбилась! Я это знаю. Знаю! Джордж: удивительный. Само совершенство. Он читал мне мистера Готорна[2] и пытался развеять мои школьные представления. В следующем месяце мы беремся за мистера Мелвилла![3] Джордж считает, что к тому времени я буду готова воспринимать его. Он сидит и читает, а я вышиваю крестиком, мамины маленькие фаянсовые часы тикают на каминной полке, и мир становится уютным и безмятежным.

Я так полюбила гостиную и всегда одеваюсь в самое лучшее платье, когда к вечеру к нам заходит Джордж, – корсет и все такое. Нелл говорит, что я воображаю, но она ничего не понимает.

Думаю, если папа позволит, я взобью волосы вверх, как на картинке в книжке миссис Годи «Книга для женщин». Мне нужно выглядеть такой же женственной, какой я себя чувствую. Шиньон, может быть, челку вверх и зачесать на валик испанской гребенкой. Très à la mode, n'est-ce pas?[4]

Нужно бежать, хочу успеть сделать «домашнее задание» до прихода Джорджа. Мне столько нужно выучить.

Мадемуазель Ю.

3 февраля.


…Добавить к списку на Новый год:

1. Лепетать. Быть величественной.

2. Больше загадочности. (Достаточно одного короткого взгляда).

3. Ни в коем, ни в коем, ни в коем случае не хихикать. (Даже с бедненькой дорогой Нелл.) Хихикают только дети.

4. Не сутулиться. Женщина всегда держится уверенно.

Сегодня в доме Рени Паулса на Честнат-Хилл «dansante».[5] Уверена, мы с Джорджем будем у всех на виду, и все будут судачить о нас! Я надену бархатное платье цвета граната и темно-красные туфли. Вот так!

Остальное потом – от Ю.

14 февраля 1889 года.

День святого Валентина!!! Очень, очень поздно!


Вообще-то уже 15 февраля! Не могла дождаться завтрашнего дня. Джордж сделал предложение!

Я самая счастливая девушка на всем свете и ужасно влюблена. У нас будет дом на Честнат-стрит, следующий за домом «Турка» (можешь себе представить – все дети мистера Экстельма называют его этим жутким именем.) Но с меня достаточно, и вполне, мистера Экстельма, спасибо!

Вот как это произошло.

Джордж пришел вечером, после ужина, но сказал, что ему нужно поговорить с папой – знаешь, так серьезно, как будто речь шла о какой-то сделке – я чуть не рассмеялась – «кто только говорит, что мы, женщины, не всесведущие?

Мне показалось, что они разговаривали с папой много-много часов, а я сидела в гостиной и вышивала крестиком, словно от этого зависела моя жизнь. Потом вышел папа и очень официально говорит: «Оставляю вас, молодые люди, одних».

Вот так! Свершилось. И как только мог Джордж подумать, что я откажу? Я знала, что мы предназначены друг для друга, с самого начала, когда мы только встретились! Но он был таким робким, когда встал на колени, никак не решался сказать, был таким восхитительно неуверенным!

А потом он поцеловал меня! Мне понравилось, только я не знала, как при этом дышать. Меня еще никогда так не целовали (Филип не в счет). Я не знала, куда девать руки и что делать с шеей. Уверена, я этому научусь. К счастью, он поцеловал меня только один раз, и я не слишком смутилась (надеюсь, я не выглядела слишком большой дурой!). Поэкспериментирую с зеркалом, чтобы все правильно получалось. Наверное, при этом предполагается как-то впадать в экстаз.

Ах да, у меня обручальное кольцо с рубином! Рубин оправлен в золотой треугольник с брильянтами со всех сторон. Ничего более красивого я в жизни не видела. Я никогда, никогда, никогда не буду снимать его.

Нужно рассказать еще тысячу всяких вещей, но я так устала…

О, благодарю тебя, Господи! Благодарю вас, звезды, и солнце, и луна, и все облачка, блуждающие над Землей.

Будущая миссис Э.

17 февраля.


Дорогой дневник!

Извини, что не писала вчера вечером, но было столько дел. Каким же водоворотом будет весь этот период помолвки!

Вчера мы были на совершенно восхитительном обеде у мистера Экстельма. Собралась вся семья: Карл, Тони, его жена Кассандра, Мартин-младший с Изабель и, конечно, мы с Джорджем. Мы были гвоздем программы. Сколько было тостов, сколько самых лучших пожеланий. Все были такими добрыми, что я боялась, как бы у меня не потекли слезы.

Я смотрела на похожие и безошибочно экстельмовские лица сидевших за длинным столом и преисполнилась чувством принадлежности к одной семье. Просто поразительно, как они похожи друг на друга, должно быть, их связывает большая близость, чем всех нас, обыкновенных филадельфийцев. Бабушка с тетей Салли и все наши – такие холодные, такие мягкотелые. Мы похожи на куски нутряного сала.

А там мистер Экстельм, черноволосый, с бледным лицом и острым костистым носом (совершенно точеным и римским), там Джордж, унаследовавший те же серые глаза и смоляные волосы, но только ему они придают поэтический и застенчивый вид. Мистер Э., как коршун, нависший над пропастью, а Джордж, как орленок, с тревогой посматривающий вниз.

Джини.

19 февраля.


Дорогой дневник!

Только что вернулась после встречи с Филипом во «Фрит и K°» – судостроительной компании, где он работает. Я вовсе не ждала этой встречи с нетерпением! Я чувствовала себя настоящей предательницей – знаю, что между нами существовало детское «соглашение», но это было так давно. Ни от кого нельзя требовать, чтобы человек навечно оставался в одном и том же месте.

Что бы там ни было, я чувствовала себя отвратительно. Даже грубо обошлась с беднягой Томом, надевшим самую свою лучшую ливрею, чтобы отвезти «мистрис Юджинию» к «мастеру Филипу». Я сказала ему, что мы никогда не доедем, если Тоби так и будет топтаться на месте, когда все остальные лошади несутся вперед, – и он, конечно, подстегнул Тоби, и бедная старая лошадка была вся в мыле. А потом им обоим пришлось дожидаться меня на улице и дрожать от холода, пока я рассиживалась под теплой крышей и кушала жаркое и йоркширский пудинг.

Я гадкий, грубый, эгоистичный и злой человек. Порой сама не понимаю, почему я себя так веду.

Филип, конечно, был душкой, «в восторге от моих радостных новостей», и т. п. Я сказала ему, что Джордж хочет, чтобы он был шафером, и он был искренне тронут.

Все стены в комнате, где мы сидели, были увешаны жуткими картинами, изображающими корабли «Фрита и Кº». Филип страшно гордится судовыми конструкциями компании, но все это казалось мне таким скучным и каким-то филадельфийским. Мебель красного дерева, тоннаж, водоизмещение – какая тоска!

28 февраля.


В саду расцвели подснежники! Первый проблеск весны! Впервые за долгое-долгое время я вспомнила маму. Думаю, она выводила меня из дома сама, чтобы полюбоваться первыми цветочками. Мне очень остро, но как-то несвязанно вспоминается, как я держусь за теплую руку, ковыляю, стараясь не отстать, потом мне велят встать на колени и нюхать!

«Понюхай, Джини, это пахнет надеждой», – говорил невидимый голос.

Я вспомнила все это, и мне взгрустнулось. Интересно, как бы это было, если мама была жива. Была бы она довольна моим выбором Джорджа, что она сказала бы, о чем бы мы разговаривали или какие планы строили.

Потом я подумала о доме бабушки в Мэне, как я стояла у того огромного окна на третьем этаже и смотрела через бухту на далекие синие холмы. Помню, я думала, что я ангел, посланный охранять мир. Мне хотелось быть какой-то особенной.

Я пишу эти строки, а по всей улице зажигаются огни. Я вижу, как люди спешат домой после работы и как суетятся семьи, ожидая их у теплого домашнего очага. Думаю, я нарушу свое правило и спущусь на кухню, повидаюсь с Катериной и Мэри. Мне вдруг стало очень одиноко. Роль гранд-дамы стану отрабатывать завтра.

Э.

14 марта 1889 года.


Дорогой дневник!

Мисс Пейн шлет тебе привет и хочет, чтобы ты знал, как ей плохо!!!

Бедный Джордж. Это несправедливо. Его отец обещал ему работу в банке после нашей свадьбы, а теперь не хочет этого делать. Говорит, что у Джорджа голова не годится для бизнеса или что-то в этом роде. Но ведь это неправда. Он совершенно обворожительно держится с людьми. Все его обожают. (Уж я-то наверняка.) И он умеет рассказывать замечательные истории. И любит читать. Он же учил меня! У меня из-за него разрывается сердце, он так хочет завоевать отцовское уважение – наверное, ужасно быть самым младшим. Я помню, что когда был жив Ники, он иногда дразнил меня и заставлял чувствовать себя маленьким ребенком. Ну да ладно, к черту «Турка»! Но разве это не ужасно? А ведь я это переживаю.

Да, Джордж говорит, что когда потеплеет, он возьмет меня покататься на лодке в парке Фэрмаунт. Только он и я, и никаких сопровождающих!!!

15 марта


Только маленькое дополнение. Я разговаривала с папой по поводу «вопроса о Джордже». Он говорит, что уверен, что мистер Э. найдет что-нибудь для Джорджа и что мне не стоит об этом беспокоиться. Надеюсь, что это так. Мне очень хочется, чтобы все были счастливы.

Нужно бежать: первый сеанс для портрета – ну разве я не гранд-дама?

10 мая 1889 года.

Дом мистера Э., Линден-Лодж.


Дорогой дневник!

Сейчас очень поздно. Я слышала, как напольные часы в холле пробили три. Я, крадучись, слоняюсь по дому, чтобы меня не услышали ни папа, ни кто-нибудь другой. Что я могу сказать? Я так боюсь.

Ну разве я не глупая девчонка – боюсь выйти замуж за самого очаровательного, самого красивого во всей Филадельфии холостяка. Нелл подумала бы, что я спятила, а Мэри сказала бы, что у меня «не все в порядке с головой», но я боюсь – и все.

Вот какое стихотворение я написала:

О, дай мне сил,

Молю нелицемерно.

Не вправе тщиться счастья иль покоя,

И о любви я не прошу.

Я знаю,

Нас стерегут предательские скалы

И грозный рокот океанских бурь,

Но не ропщу.

Моля лишь дать мне сил,

Чтоб ими наделить моих любимых.[6]

Спокойной ночи, дневник. Сегодня утро моей свадьбы.

7 сентября 1890 года.


…Няня опять брюзжит, говорит, что зубки Лиззи сутками не давали ей покоя! Вот уж! Будто я в этом виновата. Ну и, конечно, няня поругалась с кухаркой, которая после этого удалилась в свою комнату, сославшись на привычную «боль в спине», и оставила бедную маленькую Анну, которая помогает ей на кухне, готовить ужин. Потом пришел Джон и пожаловался, что они с другим лакеем не потерпят никудышной еды. Ненавижу, когда Джорджа нет дома, мне кажется, что именно тогда и падают на мою голову все несчастья. Я знаю, он считает, что в доме плохо ведется хозяйство из-за меня.

Ах да, он сообщил, что покупает небольшую яхту и она будет в Ньюпорте, – в письме говорится, что она «достаточно вместительная для моей маленькой семьи». Ее длина 60 футов или что-то в этом роде, вполне подходящая лодка для пикников. Он назовет ее «Акбар», по имени индийского царя… Нужно бежать и переговорить с мисс Кросс Пэтч…

Ю.

27 января 1894 года.


…Не понимаю, почему мы вынуждены брать этих жалких немок-гувернанток. Джордж говорит, что они самые надежные няньки, но я-то знаю, что это слова его отца. Просто ненавижу этих женщин. Всем распоряжаются, командуют, дергают Лиззи за волосы, бранят маленькую (а она совсем крошечная, малюточка), и я чувствую себя перед ними совершенно беспомощной…

16 октября 1895 года.


…Сегодня было хуже, чем когда-нибудь. Фрейлейн Дорнер запрепиралась с фрейлейн Гертрудой и отказывалась повернуть назад коляску, и если бы не пошел дождь, то я знаю, куда бы они заехали – наверное, в Кэмден! Боюсь, опять пахнет крупом. В самом деле! И это, когда Джинкс только-только справилась с этой своей первой жуткой простудой – ее вообще не следовало выпускать на улицу, но попробуйте сказать этим валькириям что-нибудь про здоровье!

Заезжала Катерина, точнее, не заезжала, об ее приезде договаривались давным-давно, – она в совершенном восторге от моего нового дома. Ее приезд очень меня порадовал.

Как она говорит, самое темное время наступает перед рассветом. Мне достаточно было увидеть ее, чтобы в памяти всплыли уютные послеобеденные часы на кухне, когда мы были одни, а папа занят (и у меня не было занятий), от деревянных кухонных шкафов идет пар, в окна струится мягкий солнечный свет. Порой я так тоскую по прошлым дням, что хочется плакать.

Ну что же, вернемся к войне с пруссаками. Пожелай мне удачи. Нет, пожелай мне сил!

28 июня 1898 года.


Дорогой дневник!

Уже очень поздно, наверное, час или два ночи, и дом окончательно замер. Сегодня утром у меня родился маленький мальчик. Роды были нетрудными, но Джорджа не было со мной, а он был мне нужен здесь. Сама не знаю почему. Он бы не находил себе места, но был бы здесь. Где он находился, я не знаю. Я посылала в клуб и в дом его отца, но бесполезно. Сейчас он дома.

Мне бы следовало быть счастливой, а я чувствую себя дурочкой, хочется плакать. Маленький Поль – красивый мальчик, спокойный и крупный, и спит здесь рядом со мной. Я одержала победу над немцами (пожалуйста, поздравь меня), и малютку разрешили оставить в моей комнате, так что я могу сама его нянчить.

Прошу тебя, Боже, не оставь мою семью. Помоги мне в заботах о детях и сделай их сильными и добрыми.

И, Боже, употреби свои силы, чтобы помочь им найти радость в жизни. Аминь!

20 октября 1898 года, Ньюпорт.


Что за божественный осенний день! Я чувствую себя бабочкой, выпархивающей из своего укрытия. Ни у кого нет простуды, не режутся зубки, не высыпала сыпь, не вывихнута лодыжка, не болят уши, не мучает кашель, никто даже не хлюпает носом!!! Мы самая бодрая и здоровая четверка, какую только ты можешь себе представить. За ужином Касс пошутила, что трое детей вместе со мной выглядят, как реклама мыла «Пиарз»! Конечно, мистер Экстельм не знал, что такое мыло «Пиарз», и от этого все за столом весело расхохотались – эти Экстельмы могут быть очень веселыми, если только захотят.

Сейчас, прелестный осенний вечер – чайки, тихий ветерок и мягкий шелест жучков приглашают меня поднять сетку на окне и впустить их в комнату.

Завтра Джордж бросает якорь и забирает нас на неделю на свою новую яхту «Атриппа». Этим летом мы его почти не видели. Эта яхта типа «Цирцеи», но на этот раз в плаванье отправляемся мы все: одна каюта для медведя-папы, одна для медведицы-мамы, одна для двух маленьких девочек и одна для очень маленького мальчика…

10 мая 1899 года.


Дорогой дневник!

Десятая годовщина моей свадьбы! Отпраздновали короткой прогулкой вокруг парка в новом экипаже с четверкой лошадей. Джордж в Киле на соревнованиях яхт (он будет обедать с кайзером Вильгельмом и Вандербильтами!), но я отклонила предложение поехать в дорогую, старую Allemagne. (Я боялась, что звук этой речи заставит меня подумать, что я снова с Гертрудой и Дорнер, – Боже, спаси нас и помилуй! – Фрау Экстельм, где есть ваши дети?)

Я чувствую себя совершенно свободной, светской матроной старого склада, самостоятельно справляющей свою годовщину. По-моему, я достигла верха житейской умудренности.

Поль растет все больше и больше и с каждым днем становится все большим озорником. Он обнаружил, что можно дразнить Лиззи (которая терпеть не может становиться объектом насмешек). Иногда мне кажется, что иметь троих детей в семьдесят раз труднее, чем двух. Всегда кто-то распускает нюни, всегда кого-то забыли, а матерям не хватает соломоновой мудрости…

14 сентября 1902 года, Филадельфия.


…Мсье Фарриер сказал мне наконец сегодня (это надо же, именно сегодня!), что ему не удалось приобрести нужное количество мебельного ситца, которым я хотела отделать главный салон «Альседо», и что вместо него мне придется воспользоваться ситцем с розовым рисунком, впрочем, розовые вазы будут отлично смотреться с этим ситцем. Однако я не во всем полностью следую его советам и придерживаюсь своего мнения в отношении шелкового шнура и кистей для оттоманок.



Вчера привезли часть вышитого столового белья, оно оказалось даже лучше, чем я ожидала, – П. Я. (паровая яхта) «Альседо» вышито золотой нитью, а все вымпелы – их оригинальным цветом – хрустящее и такое совсем морское. Я сделала Джорджу сюрприз, и нам подали на нем обед.

Турок настоял на золотых водопроводных кранах для всех умывальников на яхте (ну, не для команды, естественно), и мы с Джорджем весело посмеялись, что перед чаем будем мыть руки под золотом. Я чувствую себя страшной транжирой, заказывая вещи одну за другой, но так мне велели поступать.

Ах да, и «Собрание сочинений» Готорна для кабинета Джорджа. Мсье Фарриер говорит, что нашел чудесное издание, прекрасно переплетенное в зеленый сафьян. Остается надеяться, что он не проговорится. Он бывает таким болтливым, этот французик.

Должна бежать… Пришел Джон и сказал, что привезли ящик с фарфором. Искренне надеюсь, что на этот раз вымпел яхты сделан верно…

10 мая 1903 года, Филадельфия.

(Догадайся, что это за дата?)


Ей дали имя!

Я произнесла речь, разбила бутылку шампанского. По правде говоря, с первого раза у меня не получилось, что очень огорчило Джорджа, поэтому он сделал это сам. Но лучше все по порядку.

День был прекрасный, просто великолепный. Только-только потеплело, с реки дул чудесный легкий ветерок. Мы приехали в десять, каждый в морском наряде – на мне был вышитый лазурно-голубыми нитками матросский воротник, на Лиззи, Джинкс и Поле точно такие же.

Церемония была назначена на одиннадцать, но Джордж настоял, чтобы мы еще до этого выпили шампанского, и я подумала: «О Боже, этот тост не предвещает ничего хорошего, – особенно когда здесь собирается все семейство».

Потом приехали Тони и Кассандра, за ними Мартин и Изабель и, конечно же, все дети. (Двое детишек Мартина и Изабель настоящие шельмецы, стоит им только скрыться с родительских глаз, и хорошо, что те их не видят!) Подумать только, Сара была девочкой с цветами рядом со мной на свадебной церемонии! Она теперь такая же высокая, как Касс, и почти такая же красавица. Потом приехали вездесущий Карл с моим отцом.

Мы переливали из пустого в порожнее, дожидаясь Турка (который должен был открыть церемонию), а потом занялись обычным в таких случаях делом, фотографировались для газет: Турок с Джорджем, со всеми сыновьями, с внуками, Джордж и я отдельно, затем с детьми и т. д., и т. п., и все это сопровождалось шутками, предназначенными специально для фотографов.

«Очаровательная жена, Джордж, очаровательная. Берегись!»

Подмигнут, кивнут зрителям, и все заливаются смехом. Почему, не представляю. От этих шуточек я чувствую себя совершенно скованной. И Джордж тоже.

Хорошо, что он взял меня за руку, это было очень приятно, и у нас был какой-то момент покоя посреди всего этого бедлама, всего этого сумасшествия (вот увидите, каким мощным будет этот «Альседо»!).

А потом Турка со всех сторон окружили дети, хвастались своими матросками, Джинкс продемонстрировала, как она научилась приседать (почти настоящий реверанс), а Поль просил Турка поехать с нами, что привело старика в дикий восторг. Просто странно, как может вот так растаять старая лиса.

Однако Лиззи почувствовала, что отца оставили в стороне, и протянула ему руку, спросив, может ли она помочь ему вести корабль. На что Джордж ответил: «Вот что я тебе скажу, Лиз. Когда капитан Косби даст мне поуправлять рулем, я позову тебя помочь». И мы снова стали семьей.

Потом наступило время мне произнести речь и дать судну имя. Вот моя речь:

«Альседо» – индейское слово и означает птицу зимородок, которая откладывает яйца только в тихую, спокойную погоду, когда дни ясные и безоблачные. Это время мы называем днями зимородка.

Пусть наше судно знает только такие дни.

И пусть все, кто плавает на нем, обретут мир и покой.

Я нарекаю тебя «Альседо».

Я ударила бутылку шампанского о нос яхты, но не разбила ее. Тут Джордж кинулся вперед и так трахнул бутылкой, что брызги стекла и шампанского разлетелись во все стороны.

Стоящий рядом Поль промок насквозь и был с ног до головы усыпан осколками стекла. Он здорово перепугался, по не поранился и чувствовал себя храбрецом в своем новом костюме. Пока мы его вытирали, Турок поддразнивал Джорджа: «Вот видишь! Даже не знаешь собственной силы! Ха! Ха!»

После этого у нас был роскошный ленч: креветки, холодные лангусты, белая спаржа с вкусным зеленым соусом и на десерт суфле из ревеня со взбитыми сливками.

«Дни зимородка» – я так надеюсь на это!

15 мая.


Дорогой дневник!

Только что заезжал отец с необычайной новостью. По-видимому, Турок договорился, чтобы его назначили в штат губернатора Тафта на Филиппинских островах, так что он будет в тех краях, когда мы отравимся на Борнео.

Он в таком восторге, что «снова попал в упряжку, ты не представляешь, Джини». Я смотрю на него с умилением. Он, кажется, в свое время был знаком с семьей Айвардов с Борнео – старые дипломатические связи…

В общем, ему даже дали секретаря. (Мистер Э. может быть очень внимательным – я бы не решилась отпустить папу одного в плавание через Тихий океан. Он становится таким рассеянным.) Фамилия секретаря Риджуэй – как его зовут, папа не запомнил!

Джордж отправился на «Альседо» проводить мореходные испытания судна и прислал записку, что оно ведет себя превосходно. Как бы мне хотелось, чтобы уже наступил июль…

5 июня.


…Вот список гостей.

Доктор Дюплесси, и конечно с женой, так что у нас сразу плюс и минус.

Затем молодой кузен Уитни в качестве домашнего учителя – надеюсь, нам нет необходимости набирать с собой кучу глупых девчонок.

Но самый сюрприз из сюрпризов! Никаких нянь! Только моя милая маленькая Прю. «Как удалось выиграть это сражение?» – спросишь ты. Знаешь, трудно сказать…

1 июля, около полуночи.


…Только что заходил Джордж и сказал, что отец хочет, чтобы он занялся на Борнео кое-какими делами, – открыл там металлургическое производство или что-то вроде этого. Я не очень поняла, но он так обрадован. Они обсуждали это с Турком и Огденом Бекманом весь день. Благодарю тебя, Господи, за то, что ты принес моему мужу такую радость…

24 июля 1903 года, Ньюпорт.


Последняя запись на суше. Почти все уже погружено, и мы готовимся к завтрашнему празднику. Приезжают Нелл, Фрэнсис и Уинн – будет целая компания. Но об этом сейчас не стоит распространяться.

Я вся дрожу от ожидания. Сама не понимаю, почему так радуюсь отъезду. Можно подумать, будто я живу здесь как в тюрьме, если мне так хочется уехать.

Какая замечательная звездная ночь! Я слышу, как кричат чайки, а через открытое окно до меня доносится запах моря.

Боже, не обдели вниманием мою семью в чужих странах! Защити и направь нас, укрепи и наполни любовью наши сердца. И приведи нас обратно домой в целости и сохранности с сердцами, полными твоих чудес. Аминь!

Пробило полночь. 25 июля. Сегодня мы отправляемся в плавание!

ГЛАВА 1

Огден Бекман был человеком Турка. Этим «титулом» он дорожил больше всего. От него веяло какой-то угрозой, как от волков на пастбище. «Только не забывайте, на кого я работаю», – тихо произносил он, и этого было достаточно. Мартин Экстельм, известный в финансовых кругах под прозвищем «Турок», может сидеть в своем личном железнодорожном вагоне, может разыгрывать из себя образцового, жизнерадостного патриарха, может курить любимые сигары и обсуждать новый мраморный вестибюль для дома в Ньюпорте, может обедать с сыновьями и их женами, устраивать для каждого внука необыкновенные феерии, его могут видеть в Мерионе на матчах поло или под полосатыми тентами Бейлиз-Бич, он может казаться беззаботным, аристократичным и великодушным. Бекман был его человеком, и Бекман никогда его не подводил.

– Почти за двадцать лет – ни разу, – произнес Бекман. Эта мысль понравилась ему, и он заставил свое широкое темное лицо расплыться в улыбке. Улыбка пропала, как бы растекшись по расправившимся плечам и спине. Одетый в свой привычный черный костюм, Бекман походил на медведя, расставившего лапы, чтобы обхватить полную меду колоду.

Бекман двинулся дальше и, оглянувшись через плечо, пошел по Эллин-стрит. Солнце только начало добираться своими лучами до грязных закоулков Ньюпорта, и отбросы на скользкой булыжной мостовой чавкали у него под ногами. Бекман твердо ставил ноги, и вызывающие шлепки кожаных подошв гулко разносились по улице, где не было никаких других звуков. «Почти двадцать лет назад, – подумал Бекман, – вот когда я стал джентльменом. Или из меня сделали джентльмена».

Бекман очень хорошо помнил осень 1883 года. Турок непринужденно перемещался по разным гостиным Филадельфии и Ньюпорта и всюду говорил: «Вы, конечно, знакомы с моим секретарем Бекманом. «Экстельм и компания» полагаются на его советы. У вас проблемы – вот вам человек, к которому можно обратиться».

При этом он непринужденно, весело, почти добродушно смеялся, и слушавшие его принимали все за чистую монету. «Но тогда они поверили бы всему, что говорил им Турок, – подумал Бекман, – в том-то и заключался задуманный план».

«Они, Огден, помпезны и глупы, – поделился однажды с ним Турок, – но я добился от них того, что хотел. «Экстельм и компания» играют важную роль в этой стране. Такую же важную, как Вандербильт, или Гульд, или любой из появившихся за последнее время нуворишей. Голубая кровь должна дать нам место в тверди небесной. Но всем нам известно, что торговцу не пробиться внутрь узкого круга. И вот здесь дело за тобой».

Таким образом Турок с Бекманом на буксире и ходил кругами по гостиным: «Вы помните моего секретаря Огдена Бекмана…» «…Если у вас есть вопросы относительно «Экстельма и компании» или треста Экстельма, боюсь, Огден единственный человек, который может дать вам исчерпывающий ответ…»

Одно и то же вступительное слово, один и тот же легкий смех повторялись снова и снова, сверкали бриллиантовые запонки, блестели накрахмаленные манишки, неслышно двигались между гостями официанты с подносами портвейна и мадеры.

– Я понимаю, леди и джентльмены, никаких серьезных разговоров за обеденным столом, – снова и снова улыбался Турок, – но мне, честное слово, хотелось познакомить вас со своей правой рукой. Финансовые механизмы семьи Экстельмов трудно охватить и понять. Даже мне. И, боюсь, они оставляют мне слишком мало времени для более возвышенной деятельности… например, ваше скромное предложение реставрировать штаб генерала Вашингтона в Вэли-Фордже… Я теперь заинтересовался им… Намного больше, чем скучной механикой функционирования какого-нибудь банка…

Речи выслушивались в подобострастном молчании, потом светская публика, смеясь, с выпученными глазами выражала согласие. Мужчины склоняли головы в знак того, что они всерьез восприняли сказанное, а их жены, болтая за чаем, придумывали прошлое для таинственного мистера Бекмана. Этот человек что-то вроде немецкого графа, возможно, даже дальний родственник великого фон Бюлова, – как предположила одна из женщин (это объясняет его акцент), чья семья обеднела (отсюда его положение наемного работника). Впрочем, как заметил один острослов, это случилось только после того, как он получил образование в Гейдельберге (загадка это или нет, но общение с чернью или необразованными людьми было немыслимо). Придуманная история была одобрена и принята, и курносые, розовощекие выпускники Принстона или Йеля вставали с места, чтобы, как в добрые старые студенческие времена, сдвинуть дружеские стаканы:

– За дворянина, переживающего трудные времена… – вторили они друг другу, – … да не столкнется он с сильными мира сего.

Последняя, присказка вызывала неизменный смех. В начале XX века в Ньюпорте, Саратога-Спрингсе, Бостоне или Филадельфии «сильными мира сего» считались две в равной степени зловредные вещи: богатый отец, отказывающийся умирать, или, еще хуже, отказывающийся умирать тесть. Для тех, кто существовал па истощающиеся средства, доставшиеся им по наследству, деньги были непреодолимым центром притяжения. Самые видные представители света (клявшиеся, что им виднее) втягивались в орбиту вокруг Турка, его сыновей и Бекмана.

– Да не столкнется он с сильными мира сего, – повторял Огден Бекман, прокладывая путь по Эллин-стрит. – На такой простой фразе держится мой статус. Теперь я делаю, что считаю нужным, и хожу туда, куда хочу. Мне сорок восемь лет, я почти, но еще не совсем, «принят». Пока что, во всяком случае.

Бекман улыбнулся и пошел дальше. «25 июля 1903 года, – напомнил он себе. – Теперь начинается настоящая работа. Остальное так, мелочь, перышки». Прежде чем вытащить из кармана часы, Бекман еще раз оглянулся через плечо. Единственными живыми существами на улице были трое мальчишек-нищих, которые шли за ним от экипажа. Бекман все время чувствовал, как они крадутся по улочке, стараясь держаться в тени, перепрыгивают через лужи. «Они обратили внимание на мой экипаж и на мою одежду, – подумал он, – и решили, что я какой-нибудь щеголь, которого можно либо ограбить, либо надуть. Их ждет большой сюрприз».

Бекман посмотрел на часы. Без десяти семь, еще рано. Он защелкнул крышку золотых часов, и на ней заиграл тот лучик света, который пробился в улочку. Звук был сильным, как от взрыва динамита.

– Ух ты! Видел? – услышал Бекман за своей спиной. – Настоящий господин. Видел, какие у него часы? Настоящее золото. А цепочка? Не меньше ярда.

Бекман и не подумал поворачиваться. «Нищие и животные, два совершенно одинаковых вида, они, не разбирая, бросаются на мясо, червя или дерьмо. Разносят гниение с такой же легкостью, с какой разбрасывают по городу отбросы, которые тащат из мусорных ящиков в кварталах, где живет публика почище».

Он отбросил ногой попавшийся на дороге затвердевший комок грязи. Во всяком случае, он подумал, что это грязь, но комок рассыпался с таким зловонием, что это было больше похоже на разложившийся трупик какого-то животного. Такой отвратительный запах может исходить только от останков живого организма.

Бекман потряс своей легкой на вид тросточкой из крепкого ротанга, рукой в лайковой перчатке ласково погладил ее золотой набалдашник. Это был внушающий уверенность символ того, кто он такой. Червоное золото с симпатичным дымчатым топазом, в который упирается ладонь, – богато, но не броско, напомнил он себе.

«Ты должен одеваться в соответствии со своей ролью, Огден, если мы хотим добиться успеха в задуманном», – так велел ему с самого начала Турок, и Бекман неукоснительно следовал его указаниям.

Еще больше распалившись, мальчишки подбирались все ближе, и вся четверка углублялась в темную Эллин-стрит с ее полуразвалившимися строениями.

Когда-то здесь процветала торговля с Китаем, и улица была респектабельным местом встречи шипчандлеров[7] и купцов. Она снабжала клиперы, плававшие из Новой Англии на Восток, и, жирея, становилась ленивой и богатой. Вместо разбитой глины ее замостили булыжником, по каменным ступеням поднимались к вращающимся дверям с зеркальными стеклами. Около домов устроили стоянки для экипажей, коновязи с бронзовыми кольцами для поводьев, вдоль дороги поставили указатели, имелось даже специальное место для деловых встреч. Но потом пришло время паровых судов, и центры торговли переместились в более глубокие и просторные гавани. И, наконец, в другие места перебралась китобойная промышленность со своими терпкими запахами, после чего Эллин-стрит стала постепенно погружаться в отчаянное забвение.

Бекман смотрел на почерневшие пустующие здания. Они жались один к другому, словно их надували изнутри, и единственным, что удерживало их в вертикальном положении, было врожденное чувство безнадежности. Одно распотрошенное здание наклонилось в сторону улицы и, казалось, держится только на тонких столбиках и картоне. Другое давно уже испустило дух, от него осталась только пыльная, изъеденная термитами куча деревяшек, которая при каждом дуновении ветерка выбрасывала тучу пыли.

«Совсем как аристократия на всей земле, – подумалось Бекману, – страшно жалеют себя и без конца повторяют: «Было время, и были мы красивы, было время, и мы правили миром. Было время, и мы…»

– Тошно смотреть на вас, – сказал Бекман, вложив в свои слова неожиданную горячность, и вдруг увидел, что добрался до цели. Это была кое-как сколоченная хибара среди развалюх того же рода, но Бекман сразу узнал ее. Ему нужно было найти там дверь и сырые комнаты за ее стенами.

– Как можно осторожнее, Огден, – велел ему Турок, и Бекман без лишних слов согласился. Его не нужно было предупреждать. Осторожность была свойственна всем предприятиям «Экстельм и Кº»: с мистером Гульдом, мистером Морганом, мистером Дрекселем, даже с мистером Вандербильтом – партнерство требовало особого искусства, но Бекман учился у хозяина.

– Щедрое сердце не приносит прибыли, – любил повторять Турок. – Запомни то, что я говорю сыновьям: «Берите что хотите, остальное пусть забирает дьявол».



– Да, и не бегай ко мне со всякой мелочью. Огден, я полагаюсь на твои суждения.

«Берите что хотите», – повторил про себя Бекман. – Вот зачем здесь я». «Не бегай ко мне» – имело совершенно другой смысл.

«Пора», – решил Бекман. Он оглядел улицу. Мальчишки-нищие никуда не девались, наоборот, подвинулись, насколько осмеливались, ближе. «Это им не впервой, – подумал Бекман, – они понимают, что я здесь не случайно. Ждут, что теперь будет. Но, боюсь, я их разочарую».

Неожиданно он повернулся и набросился на них. Быстрота и озлобленность нападения могли бы удивить даже, если бы это сделал человек более скромных габаритов. Бросок такого массивного тела, как у Бекмана, был ошарашивающим. Дети в испуге отпрянули назад, но сделали это недостаточно проворно. Тяжелые ботинки Бекмана сбили их с ног, а по головам загуляла трость с золотым набалдашником и большим топазом на нем.

Бекман не останавливался, пока детишки не встали на четвереньки и потом не захромали поспешно прочь по пустынной улице. Таких нужно учить, подумал Бекман, этих недоносков, этих подонков, эти отбросы, их нужно просто топить при рождении. Мир не настолько велик, чтобы оставлять в нем еще и бездельников с неудачниками. Они, как губки, оторванные от своей основы. Начинают гнить изнутри и заражают вонью все, к чему только притрагиваются. Бекман выпрямился, отряхнул пыль с плеч, почистил тонкое сукно пиджака на груди, спустил рукава и тряхнул манжетами. «Теперь я готов», – решил он.


У единственного в Ньюпорте глубоководного причала стояла готовая к отплытию огромная паровая яхта Экстельмов «Альседо». Это была самая большая из находившихся в частном владении крупных американских яхт и вообще самая большая в мире яхта. Ее построили по самым подробным планам в городе Бременхафене на Северном море, прославившемся дотошностью своих корабелов. Длина «Альседо» составляла почти триста футов – размер большинства торговых судов океанского плавания, при ширине тридцать один фут и водоизмещении свыше тысячи ста тонн. Команда судна состояла из сотни человек, на нем были салоны и каюты, обставленные мебелью в стиле Людовика XV, украшенные картинами, гобеленами, китайскими вазами, обюссонскими коврами. Специально для «Альседо» Веджвуду был заказан фарфоровый сервиз на восемьдесят персон с эмблемой яхты на каждом предмете. На судне было три кухни, радиорубка, библиотека, картинная галерея, салон-столовая с настоящей английской обстановкой чиппендейл и центральная лестница, которая пологой эффектной спиралью вела в главный салон. Гигантские двухдвигательные машины «Альседо» были закуплены в Германии на фирме «Дортмунд и сыновья». Электростанция судна зажигала семь тысяч лампочек и приводила в действие агрегат, производящий ежедневно тысячу фунтов льда, и все это поддерживалось в рабочем состоянии топками, в которых кочегары круглосуточно сжигали горы угля.

Корабль разукрасили вымпелами всех яхт-клубов восточного побережья Соединенных Штатов, а также флагами стран, которые он будет посещать. Ибо это было первое плаванье яхты, путешествие, которое продлится целый год и уведет ее в самые отдаленные уголки земного шара. В течение последнего месяца каждый дюйм металлической оснастки был дважды покрыт яркой белой эмалевой краской, все блестящие части отлакированы снова и снова, пока не стало казаться, что это горный хрусталь, а медные части полировали с таким усердием, что они чуть ли не дымились.

Паровая яхта «Альседо» отплывала 25 июля 1903 года. Это был ее день.

Преисполнившись чувством исключительности события, грузчики, стюарды, даже кочегары бегали туда-сюда, как на пожаре, от пакгаузов на пристани до двух трапов судна и обратно. Туда-сюда, туда-сюда торопливо тащили они шляпные коробки, чемоданы и саквояжи, квадратные пароходные кофры, высокие вертикальные чемоданы для одежды, кипы цветов, бочки и бочонки, фрукты, овощи, мясо – бесконечное количество всего, что требовалось судну. Ломовые лошади тащили огромные кубы льда на платформах, и они дребезжали и скрипели на неровно забитых сваях причала. В воздухе стоял страшный гвалт, всякий орал безумным голосом. Даже самые просоленные морские волки, поддаваясь общему настроению, начинали покрикивать на других, подгонять и требовать к себе внимания. Каждый считал, что только от его усилий зависит отплытие корабля.

– Осторожно сзади!

– Дорогу! Дорогу! Цветы для каюты миледи. Не бросать как попало!

– Ну вот еще!

– А как же!

День был ясным и ярким, и по всему фордеку до самого носа судна вспыхивали желтые солнечные пятна, делая приготовления к прощальной церемонии еще радостнее и торжественней. Начали настраивать свои инструменты музыканты, стюарды натягивали белые парусиновые навесы, расставляли блюда с горами устриц, других ракушек, уложенных на подносах в колотом льду, корытца с икрой севрюги, чтобы до них мог дотянуться любой сидящий за столом, ряд за рядом бутылки шампанского, и постепенно под неисчислимым количеством снеди почти исчезли скатерти из дамаста.

Солнце дарило улыбки всем, перескакивая с накрахмаленной белой спины одного стюарда на пуговицы с гербом Экстельмов другого, с хрустальных ваз ручной работы на шеффилдские чаши для пунша, с монограмм по краям круглых серебряных подносов на золоченые вилки и ножи с черепаховыми ручками. Солнечные лучи торопливо высвечивали то одно, то другое, словно спешили обязательно показать все, как будто могло не хватить времени и люди не увидят, с каким великолепием оборудован корабль, и не успеют позавидовать предстоящему плаванию.

Потом солнце устало от такого пышного великолепия и, скользнув по носу корабля, ослепило обветренные лица людей, карабкавшихся с причала на борт с невероятным количеством багажа. Оно осветило сосновые ящики, наполненные завернутыми во фланель дынями, малиной, персиками, сливами, и затем прыгнуло в море, которое заиграло на самом корпусе судна алмазными зайчиками.

В вантах загудел ветерок, но тут же, опрокинув четыре горшочка с гладиолусами, затих. Обломившиеся темно-красные цветы покатились под палубный такелаж, пометались по настилу и упали на причал, разлетевшись по серым бревнам, чтобы затем с солоноватым всплеском соскользнуть в ожидавшие их волны. На короткое мгновение показалось, будто корабль плавает в этой темно-красной заводи. После этого ветерок полетел дальше, похлопал полами длинных со множеством пуговиц сюртуков стюардов, пошлепал о мачту и трубу канатами и фалами, разнес вокруг гомон чаек, шепот скрипок и жаркий смолистый запах машинного отделения судна, готового выйти в море.


На Эллин-стрит Огден Бекман притворил за собой скрипучую дверь и подождал, пока глаза привыкнут к царившей внутри здания темноте. Дверь поддалась ему очень неохотно, издав при этом недовольный скрежещущий звук, и Бекману подумалось, кто еще мог услышать его. Он упорно всматривался в черноту перед ним, сжимая и разжимая кулаки, пока не разглядел свет, просачивающийся из-под второй двери. Он прошел через комнату, рванул дверь, вошел в нее и встал у стены. Каменная стена была неровной и сырой, от нее пахло плесенью и застоявшейся водой.

На простом деревянном столе стоял керосиновый фонарь и больше ничего. Огонь в лампе шипел и дергался, только что зажженный фитиль вспыхнул ярче и выхватил из тьмы контуры человека, и Бекман резко повернулся к нему. Тень была длинной, гибкой и двигалась с легкостью кошки. Свет заколебался, потом стал ярче. На этот раз показался молодой человек с загорелым лицом и поразительно голубыми глазами. Их-то и увидел в первую очередь Бекман. Они выглядели дерзкими – этого было мало для выполнения предстоящей миссии. Бекман выругался про себя, нужно было встретиться с этим человеком раньше. Нужно было знать наверняка.

– Я вас еще не ждал, – произнес Бекман. – Я всегда прихожу первым и удивляюсь, когда другие следуют моему примеру.

Человек ничего не ответил, и Бекман изучающе уставился на него. «По крайней мере, он пришел без опоздания, – сказал себе Бекман, – и одет в нужную форму, может быть, он опытнее, чем кажется. Прэтт знал, что мне нужно, он бы не послал того, кто не смог бы справиться с порученным делом».

– Форма подходит, – заметил Бекман. – Это Прэтт достал ее для вас?

– Прэтт меня в глаза не видел, – услышал он в ответ. – У меня свои поставщики. Человек, который может тебя узнать, всегда лишний. Я намереваюсь умереть тогда и так, как решу сам.

«Что же, – решил Бекман, – у него есть выдержка, и очень неплохая». Он внимательно рассмотрел форму. Она хорошо сидела, темно-синее сукно было отутюжено и выглядело безупречно, золотой галун, означавший, что хозяин тужурки лейтенант военно-морского флота Соединенных Штатов, ярко блестел. Кажется, все было в порядке, но Бекмана не оставляло чувство, будто что-то слишком легковесно. Он заметил, что начинает сердиться.

– Ваше имя будет Браун, – твердо проговорил Бекман. – Лейтенант Джеймс Арманд Браун. Военно-морская академия Соединенных Штатов, выпуск 1899 года. Это сделает вас на несколько лет моложе, чем на самом деле, как я подозреваю. По это не имеет значения.

Бекман подождал ответа. Когда его не последовало, продолжил:

– Ничего другого, помимо сказанного, вам не понадобится. Захотите что-нибудь добавить, спросите меня. Проблемы и вопросы – то же.

Говоря это, Бекман пристально вглядывался в молодого человека, ему не нравилось, как непринужденно он держит руки, не нравилась сила этих рук, о которой он догадывался.

– Отчего вы выбрали Брауна? – в конце концов задал вопрос молодой человек негромким голосом и даже весело.

– Вас это, мистер, трогает? – рявкнул Бекман, и на этот раз Браун не ответил.


Ровно в девять утра, когда музыканты и стюарды выстраивались у каждого трапа, где уже заняли место охранники из агентства Пинкертона, в самом дальнем конце причала вовсю кипела работа, и краны не успевали разворачиваться.

Ожидая погрузки, там стояли десятки белых ящиков в обрешетке с видными издалека крупными красными надписями «Экстельм и компания». Часть из них были высокими и квадратными, часть – плоскими, небольшой высоты, но все очень тяжелыми. Июльский день выдался жарким, возившиеся с канатами и грузом рабочие ругались. Они обдирали пальцы о пеньку, с их мозолистых рук слезала кожа. Потом кран наклонял шею, взвизгивали блоки, и еще один ящик исчезал в темном нутре парохода.

Среди готовых к погрузке ящиков появился Огден Бекман. Он вышел на свет из густой, все скрывающей тени, и его квадратная черная фигура наводила на мысль, что это солнце сотворило свою грубую противоположность. У Бекмана было сосредоточенное лицо, по нему нельзя было прочитать ничего, но он легонько потрогал один из ящиков и, наблюдая за происходящим на пристани, не сразу оторвал от него руку.

– Мистер Экстельм уже на борту? – тихо поинтересовался Бекман у второго помощника капитана, который подошел осмотреть груз.

От неожиданности помощник капитана вздрогнул. Он боялся Бекмана до дрожи в коленках. Тот вечно подворачивался там, где его меньше всего ждешь, и выискивал малейшие погрешности. «Тебе хотелось бы подловить меня, правда?»– подумал помощник капитана. – Тебе очень хотелось бы сказать, что мы небрежно обращаемся с этими чертовыми ящиками. Хотелось бы помчаться к старику и доложить, что мы не стараемся».

Но проявить к Огдену Бекману непочтение и остаться на своем посту нельзя.

– О нет, сэр, – ответил помощник. – Мистер Экстельм не любит начинать так рано. Полагаю, он с семьей не приедет до того, как мы будет почти готовы к отплытию.

Бекман продолжал смотреть на него в упор, и помощник поспешил добавить:

– Извините, сэр. Я думал, вы говорите о мистере Джордже. Турок уже на борту… – Он запнулся. – Я хотел сказать, мистер Экстельм-старший, сэр. Я не имел в виду ничего неуважительного, сэр. Просто мы всегда так говорим…

– Да, я знаю, – прервал на полуслове разговор Бекман и, повернувшись к нему спиной, направился к трапу.


Через полчаса в кабинете сына на борту судна Турок сидел, откинувшись на спинку кресла между высокими, блестевшими шелком боковинами. Бекман стоял рядом в почтительной позе. Старик поглядывал на него острыми, как у ворона, глазами, костистый нос и будто высеченные из камня челюсти находились в непрестанном движении и ни секунды не знали покоя. Дым от сигары лениво вился вокруг него, но никак не смягчал его черты. Не поворачивая головы, Турок внимательно осмотрел комнату и глубоко затянулся. Если и был на свете запах, который он любил не меньше запаха хорошей сигары, так это запах денег: неповторимый аромат сафьяновых переплетов бухгалтерских книг, обитых кожей рабочих столов, толстых ковров, полированной мебели и дубовых каминных досок. Турок одобрительно кивнул: в комнате было все, что ему хотелось, – это было место для избранных, для исключительных свершений, вдохновляюще приглушенных голосов и благоговейных взглядов. Мартин Экстельм, патриарх клана и глава «Экстельм и компания», был доволен. Корабль его сына Джорджа был именно тем, что он заказывал.

– Лучшее, что можно купить за деньги, Бекман, – тихо произнес Турок. – Еще один маленький урок. Запомни это. – Он поднял в воздух сигару и обвел комнату взглядом. – На мелочах никого не обманешь. Кроме тех, кому нравится, когда их обманывают.

– Сэр, – отозвался Бекман. Он сложил руки перед собой и потверже поставил ноги. Ни одному звуку не дозволено было проникать в святая святых, и Бекман счел за лучшее хранить молчание.

Турок полуприкрыл глаза, потом бросил взгляд на занавески и показал Бекману, чтобы тот их задернул. Когда его приказание было выполнено, Турок заговорил серьезно:

– Запомни, Бекман, – произнес он, – в этом деле я полагаюсь исключительно на тебя. Там не будет больше никого. Никого, кроме Джорджа, конечно. Это все равно, что никого. Младшие сыновья могут приносить разочарования. Ты понимаешь, что я имею в виду.

Бекман решил промолчать. Приказ есть приказ.

– Хорошо, – промолвил Турок. – Тогда мы договорились. Мы с Карлом можем управлять этим старым балбесом, Пейном, отсюда, хотя он может связываться и с тобой. С тобой может связываться и Риджуэй. У него есть расписание яхты. Ты же будешь иметь честь вести дело с самим Айвардами. Отцом и сыном. Père et fils. Сомнительная честь, сказал бы я.

Турок позволил себе коротенький смешок, переменил положение в кресле и принялся раскуривать погасшую сигару. Это означало, что деловой разговор окончен.

– Чертова штука, – сказал он, отвлекаясь. – Ну почему у мальчика нет приличной «Гаваны»? Если бы я знал, послал бы ему своих…

Здесь он прервал свою собственную мысль, что не дозволялось никому другому.

– Есть какие-нибудь признаки? – с неожиданной ворчливостью вдруг поинтересовался он. – Никогда не мог понять, почему Джордж так адски опаздывает. Уж в этом, конечно же, не Юджиния виновата…

Его голос немного смягчился, на лице появилась привычная маска.

– Как там говорят о детях, Огден? – спросил Турок. Надеюсь, ты не станешь повторять избитых слов о том, что яблоки не далеко от яблони падают…

Он закончил инструктаж и вернулся к прерванному разговору, поведя ту легкую беседу, которая позволяла ему вращаться в светских кругах Ньюпорта, Филадельфии и в сельской местности Пенсильвании. Обо всем и ни о чем. Джентльмен никогда на признается, что он чувствует на самом деле. Даже среди людей, которым доверяет.

– Ну, по крайней мере, мальчик нашел себе хорошую пару в Юджинии, – продолжал Турок с улыбкой, которую можно было принять и за выражение недовольства, и за выражение гордости. – Едва ли не единственная вещь, которую он сумел сделать нормально. Эти старые семьи бывают крепким орешком, даже когда бедны, как церковные крысы… Они не вступают в браки из-за денег, по крайней мере, им хочется, чтобы им в этом верили. Они утверждают, что не могут быть неразборчивыми. И среди них Пейны – хуже всех…

Турок рассмеялся собственной шутке. Бекман не поддержал хозяина. Достаточно было наклонить голову. Или чуть заметно улыбнуться в знак признания за Турком превосходства, признания его безусловной разумности.

– Но ведь он заполучил ее, когда она была молода и впечатлительна… Лучшее время для женщин, скажу я вам. Нет, не так, вернее, Огден, единственное время.

Турок опять захохотал, а Бекман раздвинул занавески – как раз вовремя, чтобы увидеть, как подъехал автомобиль с Джорджем, Юджинией и всем семейством. Темно-зеленый «даймлер», один из трех автомобилей ручной работы в Ньюпорте (единственном месте в стране, которое в состоянии позволить себе подобную новомодную роскошь), врезался в толпу стюардов, и вокруг купленных в последнюю минуту пакетов, собранных этой ночью ящиков, подхваченных мимоходом игрушек и четырех новых коробок для шляп из магазина мисс Геде поднялась невероятная суматоха. Из машины в ожидающие руки летели всевозможные предметы, и Бекман не сразу разглядел в куче пожиток самого Джорджа.

Выйдя из машины, младший сын Турка прикрыл рукой глаза от солнца и затем повернулся посмотреть на свое судно. На лице у него отразилась такая радость, будто он впервые увидел эту удивительную штуку. В свои сорок два года Джордж Экстельм сохранил почти мальчишескую живость и задор, и щеки у него были, как два румяных яблочка. Схватившись за козырек расшитой золотом фуражки, он лихо заломил ее набок и пригладил выскочившие из-под нее волосы. Бекману захотелось расхохотаться.

«Подходящий наряд, – подумал Бекман. – Такой моряцкий, будто адмирал прибыл делать смотр своему флоту. До чего же не похожи отец и сын, несмотря на близкое внешнее сходство, – то, что делает одного настоящей лисицей, другого превращает в полевую мышь. Трое старших сыновей не такие уж слабаки, но до отца им далеко, это верно. С отцом они никогда не сравняются, но их не назовешь жалкими губошлепами, как мастера Джорджа. Но что поделать, он же младшенький. Младшенький с новой игрушкой».

– Приехал ваш сын, – единственное, что сказал Бекман, наблюдая за сценой внизу на причале.

Юджиния вышла из машины вслед за мужем. Она была во всем белом, и стоило ей сойти с подножки автомобиля, как ветер тут же обратил на нее внимание и поднял вокруг нее вихрь полотна, кружев и тюля. Длинная юбка обвилась вокруг ног, а светлая вуаль на шляпке вокруг лица, как капризное облачко. По-видимому, она смеялась, хотя Бекман не слышал ни слова. Ее юбка слегка приподнялась, и он увидел носочки белых туфелек – туфелек, никогда еще не ступавших на мостовую. Потом Юджиния повернулась к яхте мужа, и на какое-то мгновение они оказались друг против друга – Юджиния, улыбаясь, задрала голову и смотрела на корабль, а «Альседо», стараясь не покачиваться на волнах, удерживал свою тень там, где она падала.

Затем к матери подошли две девочки с Полем, младшим братом, единственным сыном Юджинии. Одетый в белую матроску, малыш был почти не виден рядом со старшими сестрами. Он стеснялся своего наряда, ему не нравилось, что он так сильно подходит надушенным шелковым чулочкам, кружевным туфелькам и зонтикам от солнца, и он, не переставая, вертелся, испуганно взирая на пристань и пытаясь вырваться из-под опеки.

Лиззи, старшая сестра, с негодованием подростка состроила недовольную гримасу, показывая, что не имеет ничего общего с этими детьми, а в это время Джинкс, средняя сестра, незаметно двинула братца локтем, что уж совсем не годится для леди.

Юджиния покачала головой и, снова засмеявшись, принялась застегивать пуговки на перчатках. Когда она вывернула кисть сначала одной, потом другой руки, Бекман увидел голубоватую кожу ее запястий.

Затем Юджиния заботливым материнским жестом разгладила волосы на головке Поля и, нагнувшись, обняла сразу всех трех детей. Ничто не омрачало ее безмятежного, полного надежд лица.

Бекман отпустил занавески, и они опять закрыли окно. Он не шевельнулся.

– Юджиния с детьми тоже здесь, – сообщил он.

Что-то необычное в его тоне обратило внимание Турка, и он взглянул на Бекмана, чтобы увидеть, в чем дело. «У этого человека, оказывается, все-таки есть чувства, – отметил он про себя. – В этом мире никогда не перестаешь удивляться».

Бекман уже не видел, как семейство направилось к кораблю. Первым шел Джордж, кивая на ходу стюардам и матросам, выстроившимся на палубе. Его раздувало от сознания собственной важности и гордости.

– Прекрасный день для выхода в море, – повторял он как заведенный, и даже раз-другой попытался изобразить морское приветствие. Потом он решил, что более подходящей позой для современного яхтсмена будет засунуть руку в карман тужурки, а другой ритмично помахивать сбоку. Но только он начал, как подошла Юджиния и подхватила его под руку, так что пришлось спешно перестраиваться и теперь играть роль доброго супруга и семьянина.

– Мы чудесно проведем время, правда, Джордж? – прошептала она. – Я хочу сказать, никого больше. Только наша семья и все. Не будем ни от кого зависеть. Никаких дел. Никаких повелений из Линден-Лоджа…

«Никакого Огдена Бекмана», – чуть было не сказала Юджиния, но вовремя остановилась. Когда Джордж захочет, он может ничего не видеть и не слышать. Если отец что-то решил, Джордж ни за что не задавал вопросов.

– Конечно, конечно, дорогая, – неловко промямлил Джордж и так же неловко похлопал ее по руке.

Юджиния сделала вид, что ничего не заметила. Вместо этого она повернулась к нему и как можно радостнее улыбнулась.

– Только подумай, – проговорила она, – это же первый раз… Я имею в виду, это же первый раз, когда мы одни, совсем одни, Джордж!.. Ты и я, и дети… Знаешь, я вчера так разволновалась, что совсем не могла заснуть ночью. Мне кажется, я слышала, как часы били каждый час. Я уже собиралась прибежать к тебе…

При этих словах Юджиния рассмеялась и сжала руку мужа.

– А потом перед самым рассветом раскричались чайки, и мне подумалось, что этот звук я теперь буду слышать каждое утро. Я буду просыпаться под шелест волн и песни чаек. Знаешь, Джордж, я почувствовала себя такой счастливой, что захотелось плакать!

– Вовсе не обязательно плакать, отмечая радостное событие, моя дорогая, – ответил Джордж. Он стеснялся руки жены, обвившей его руку, это наверняка выглядело неприлично и попахивало мещанством. Уж слишком интимно.

– Где же мой Поль? Где же мой маленький Поль?

Оба – и Юджиния, и Джордж – вздрогнули, услышав этот крик, и повернулись к сходням, по которым стремглав сбегала Прю с развевающимися на ветерке медно-красными волосами и тесемками от передника.

– Где же мой лучший на свете мальчик? Где же мои две любимицы?

Угомонить Прю было выше человеческих сил, у нее почти совсем развязался чепчик, который носят все няни, и, по непонятным причинам не падая, плясал на копне волос, а ее ирландская физиономия искрилась неуемным восторгом.

– Одет, ну, совсем как матрос! Да я бы и не узнала вас, мастер Поль! Честное слово, не узнала бы. Я подумала, что это какой-то щеголь-моряк!

Юношеская жизнерадостность Прю заразительно подействовала на всех, находившихся на причале. На минуту растаяла даже непоколебимая чопорность Джорджа.

– И больше никаких немецких бонн! Ну, разве мы не самые счастливые?

Юджиния так близко прильнула к уху мужа, что он чувствовал ее дыхание. Теплое, влажное, пахнущее земляникой со сливками.

Джордж собрался было ответить, что отобранные его отцом для дома на Честнат-стрит гувернантки были превосходными женщинами. Затем он хотел высказать жене недовольство по поводу ее неблагодарности за такую щедрость, а потом напомнить ей, что, поскольку он сам имеет непосредственное германское происхождение, ее отношение к немкам, по меньшей мере, непонятно. И, наконец, Джордж готовился прочитать лекцию о пользе строгого воспитания в противовес сомнительным заботам необразованной девушки-ирландки, но тут поток его мыслей оборвал Поль:

– Ты только погляди на этот дурацкий костюмчик, Прю! Мама прямо силком надела его на меня!

– Поль! – Голос Джорджа прозвучал грубо и слишком громко. – Все, достаточно.

Однако унять собравшихся ему удалось только на короткое мгновение. Настроение у них все равно оставалось прекрасным, потому что мир был замечательным местом. На замечание Джорджа никто не обратил серьезного внимания. Лиззи и Джинкс с визгом носились по причалу, радуясь приезду Прю, кораблю, всему этому чудесному дню, и Лиззи моментально забыла, что ей тринадцать, что она почти леди, и с удовольствием тянула за собой нераскрытый зонтик, чтобы он стучал по настилу, как по забору из штакетника.

– Прю, нам разрешат быть па приеме! Так сказала мама. И мне разрешат попробовать шампанского. Ну, что ты скажешь?!

Джордж одарил жену гневным взглядом.

– Только попробовать, Джордж, – умоляющим, голосом проговорила она. – Ведь Лизабет тринадцать лет, и она почти с меня ростом. Ей пора привыкать к светской жизни. – «Не так нужно говорить, – сразу поняла она, – это очень похоже на укор». Она постаралась не вспоминать старое и замять сказанное. – Ради праздника, дорогой, не больше… Ну чуть-чуть, самую малость… Просто так, для интереса…

Джордж уловил невысказанные упреки жены. Ему хотелось заверить ее, что на этот раз все будет по-другому. Хотелось попросить прощения и помощи, но слова никак не складывались. Если вообще у него были эти слова. «Но на этот раз, – клялся он сам себе, – на этот раз я переменюсь».

– …Впрочем, если ты против, Лиззи не будет пробовать. В общем, это твой корабль. Твой красавец «Альседо»… – Юджиния попыталась улыбнуться своей самой красивой улыбкой. – …Ты хозяин судна.

– Думаю, один глоток вреда не нанесет, – ответил Джордж. Ничего другого ему не пришло в голову.

Если дети и знали о трениях между родителями, то по ним этого сказать было нельзя. Они гоняли повсюду, и ничто не могло их остановить, замечания слетали с них как с гуся вода, они делали страшные глаза и так, чтобы не видели взрослые, подбадривали друг друга. Джинкс хотелось узнать, распаковала ли Прю коллекцию жуков и какая у ее кукол будет кровать – такая, как у матросов, гамак? Лиззи не терпелось узнать, видела ли Прю все ее новые платья и согласна ли с тем, что платьице со светло-коричневым шарфиком – самое красивое. Ну, а Поль изо всех своих пятилетних сил сопротивлялся, когда Прю хотела взять его маленькую ручку в свою большую.

– Мне пять лет, – настаивал он снова и снова. – Мне не нужно держаться за чью-то руку.

Но Прю то ли оглохла, то ли за ночь поглупела. Она все крепче сжимала ручку Поля, когда они подходили к сходням.

– Вот когда будете на борту в целости и сохранности, – урезонивала она его, – можете делать что хотите. До этого вы должны делать так, как хочу я. А я в настоящий момент хочу держать вас на коротком поводке.

Поль не решался поднять глаза на матросов и стюардов на борту корабля. Он был уверен, что все до единого смотрят на него и потешаются. Дорога к кораблю сделалась для него сплошной унизительной пыткой.

Внезапно Поль остановился как вкопанный.

– Мои солдатики! – завопил он и, как ни удерживала его за руку Прю, повернулся и побежал назад по причалу.

– Ну, что еще там такое на этот раз? – усталым, недовольным голосом спросил Джордж. Отправка семьи в это путешествие оказалась делом гораздо более хлопотным, чем он представлял себе раньше. До этого он отваживался самое большое на однодневную морскую прогулку – ленч на свежем воздухе и возвращение домой ко сну. Все остальные его прогулки носили строго холостяцкий характер – несколько приятелей, хорошая судовая команда и несколько безмятежных дней или недель в море. Джордж начал подумывать, не ошибкой ли было пускаться в это путешествие.

– Я думаю, папа, Поль забыл в машине своих оловянных солдатиков, – высказала предположение Джинкс.

– Благодарю тебя, юная Юджиния, – ответил Джордж, и Джинкс поняла, что лучше быть ниже травы, тише воды. Отец называл ее полным именем, когда пребывал в раздраженном состоянии.

– Я схожу за ним, папа? – Лиззи стояла как хорошая, высокая девочка и произносила эти слова сладчайшим голосом, так что Джинкс решила (наверное, в десятитысячный раз), что ее сестра – самая противная в мире подлиза. Джинкс, если бы только осмелилась, показала бы язык и скорчила самую жуткую рожу.

– Спасибо, Лизабет, не нужно. – Их отец решил этот вопрос. – Я сам займусь этим делом. Все ждите меня здесь. После того, как я вернусь с нашим дезертиром, мы поднимемся на борт. Я хочу, чтобы мы были все вместе. У нас сегодня особенный день.


Когда Джордж наконец-таки пришел на встречу с отцом, Турок узнал, кто там в дверях, по выражению лица Бекмана. Старик сидел в кресле спиной к выходу. Он считал, что легче управлять людьми, если заставлять их приходить к нему, хотя пока что хранил эту мысль в тайне от сыновей. Когда дверь в кабинет открылась, Турок посмотрел на лицо Бекмана, и ему все стало ясно. На нем отразилось, совершенно недвусмысленно и определенно, отвращение. Потом оно снова стало совершенно бесстрастным, и Бекман сделался, как всегда, спокойным и внимательным.

«С каждым разом интереснее», – отметил про себя Турок, с показной сердечностью обращаясь к сыну:

– Джордж, мой мальчик. Заходи, заходи же. Мы с Огденом тут немного понаслаждались твоей библиотекой. У тебя прекрасное собрание сочинений Готорна. Прекрасный переплет. Несколько цветастый на мой вкус, это верно… Я-то сам любитель Мелвилла… То есть, когда есть время почитать… – Радушные слова никого не обманули. – Молодость, как говорится, Огден… золотая молодость… только позавидуешь… сколько хочешь времени для удовольствий…

Турок вынул карманные часы, посмотрел на них, постучал по крышке, поднес к уху, словно никак не мог поверить своим глазам.

– Боже мой, я уже подумал, что эта чертова штуковина сломалась! Мне кажется, мы договаривались, что ты будешь здесь в… – Последние остатки теплоты окончательно выветрились из его голоса.

– Да, отец, извини, я… – Серые экстельмовские глаза Джорджа с ненавистью уставились на Бекмана. «Черт побери, неужели мы с отцом не можем побыть одни хоть на этот раз».

– Не извиняйся, Джордж, – резко оборвал его Турок. – Сколько раз я повторял вам, мальчики. Никогда не приносите извинений! Даже мне. – Старик откинулся в кресле. Ему до смерти надоело только и делать, что учить. И когда же сыновья усвоят его науку? Тони, Мартин, даже Карл, его предполагаемый преемник – им недостает хватки, у них мало здравого смысла. Им не хватает навыков. Но хуже всего обстоит дело с Джорджем: как был, так и остался ребенком, псу под хвост пошли большие деньги и приличное образование. «Ну, хоть для этого предприятия подходит, – напомнил себе старик. Это несколько утешало. – Может быть, Джордж раз в жизни принесет пользу. Конечно, с Бекманом под боком».

Турок позволил себе вздохнуть, затем заговорил приветливее. Нельзя перегибать палку.

– Кроме того, ты задержался, и мы с Огденом сумели обговорить еще некоторые детали. Заходи-ка и присаживайся, ну, что ты там? В последний раз пройдемся по нашим планам по Борнео.

Джордж продолжал мяться у двери. Он понял, что за любезным приглашением скрывается приказ и ничего другого. Он почувствовал себя так, будто снова находится в школе. Его вызвали к директору. Топор уже занесен над его головой. Но все изменится, когда они вернутся с Борнео, обещал он себе. Тогда отец запоет по-другому. Это уже не будет маленький Джорджи в коротких штанишках и с неумытым лицом.

Турок не обратил внимания на нерешительность сына и продолжал говорить тем же непринужденным тоном:

– Итак, насколько я понимаю, ты уже ознакомился со всем этим, Джордж, и знаешь, где произойдет встреча со всеми другими… где будет Пейн… и эти, как их, Айварды, и вообще… Все эти… ну, разные группы…

Турок замолчал только на миг. Слишком много информации никогда не приносит пользы в делах. Джорджу следует сказать лишь то, что ему следует знать, остальное не его дело.

– Но мне представляется полезным еще раз повторить, каковы ваши цели. Положительное завершение этого предприятия имеет очень важное значение для интересов Экстельмов в тех краях, так же как…

– Папа, мы уже сто раз обсуждали это! Чары спали. Джордж вошел в комнату.

– Я знаю, что от меня требуется. Эта работа как раз по мне… Я… Я знаю, что делаю…

Но смелость начала оставлять его, слова стали прилипать к языку, шаги потеряли уверенность.

– Никак не могу понять, папа, почему ты мне не доверяешь…

Таким образом Джордж попытался взбодрить себя, но ноги сами собой зашаркали по полу, и он в полной нерешительности остановился между отцовским креслом и заваленным картами столом. Отец как считал его мальчишкой, так и продолжает считать.

– Ящики уже грузят. Я видел сам. То есть, как их грузят. Когда мы приехали… с семьей… Теперь, наверное, половина уже в трюме. Там такая куча грузчиков… – Джордж остановился в надежде услышать о помиловании, но его не последовало, и он торопливо продолжил: – Я же согласился сделать это, ты ведь знаешь, папа. Я со всем согласился… Я же сказал, когда ты мне сообщил… Я сказал…

Тщательно отрепетированные слова куда-то испарились.

– Помимо этого, я хотел сказать… Вы с Огденом так хорошо, так здорово все придумали и… – Джордж остановился и отвернулся от отца. Опять ничего не вышло, и продолжать просто не имело смысла. Безотчетным движением он поднял руку и принялся приглаживать волосы на голове.

Как всегда, молчание нарушил Бекман. Истолковывать желания великого человека всегда составляло одну из главных обязанностей Огдена.

– Послушайте, Джордж, – разряжая атмосферу, проговорил он. – По-моему, ваш отец не сомневается в вашей лояльности.

Но произнося эти слова, он так расставил акценты, так нажимал на согласные, что все это прозвучало, как сомнение в лояльности, преданности, понимании того, что такое добро и что такое зло.

Джордж не обратил на него никакого внимания. Он впился глазами в отца, а тот в это время постукивал сигарой, сбивая с нее пепел.

– Опять эта чертовина погасла, – проговорил он. – Джордж, тебе нужно обзавестись чем-нибудь получше. Не знаю только, успеешь ли ты это сделать.

Не занятый делами Турок позволил себе легкую улыбку.

– Тот доклад, Огден? – сказал он. – Тот, в правом дальнем углу стола. Передай мне его, пожалуйста. Присаживайся, Джордж.


На палубе дети находились в самом центре праздника. Джинкс стояла у леера и с восхищением смотрела, какие все красивые, особенно ее мама, похожая на королеву на картинке в книжке. Юджиния смеялась и кивала, переговариваясь с окружавшей ее толпой. Когда она двигалась, бриллианты и жемчуг на ее шее начинали переливаться, как по мановению волшебной палочки. «Королева фей, – подумала Джинкс, – вот кто моя мама. Королева фей с невидимыми крыльями».

Скосив глаза, маленькая девочка посмотрела в ту сторону, где была Лиззи, и величественно помахала ей рукой. Поля почти не было видно, он скрывался за толкавшимися повсюду гостями. В воздухе развевались и плавали платья женщин, вуали на шляпках, шарфики, и можно было подумать, будто над палубой повисли фиалковые, янтарные и персиковые облака. Или вот, платья можно представить себе, как разноцветное мороженое с малиновым соусом или глазированной нугой, а то еще, как лепесточки розы на свадебном торте. Поль просто потонул в буйстве дамских туалетов, а Джинкс шептала: «Сказка, настоящая сказка наяву».

«Мама – королева, а я принцесса, – решила она. – Меня зовут не Джинкс и не юная Юджиния. Меня зовут Дельфина. Принцесса Дельфина». Это имя она любила больше всего. По крайней мере, сегодня. Принцесса Дельфина закрыла свои очаровательные глазки. Серебряные, алмазные, рубиновые браслеты, напевала она себе тихо-тихо, подносы с хрусталем, музыка, голоса, духи и одеколоны, персики в сиропе, марципаны сахарное печенье. Их все больше, и больше, и больше. Их больше, чем этот корабль, их так много, что они выше мачты, их становится все больше, спиралью они взбираются все выше и выше, так что захватывает дух. Чайки, соленая вода и океанские ветры. «Это и есть рай, – говорила себе принцесса Дельфина, – я знаю, что это рай».

– А, вот где ты, Джинкс! – внезапно раздался над ее ухом голос Уитни, взрослого кузена Джинкс. Это был самый младший из маминых кузенов, он был из Колдуэллов и должен был учить их во время путешествия. Мама говорила, что Уитни только что закончил Принстонский университет и знает все на свете. Отправляясь в путешествие, кузен Уитни нарядился в костюм «белого охотника» (так называет его папа). На нем мышиного цвета бриджи, сапоги, жокейский пиджак с разрезами и невероятных размеров снежно-белый пробковый шлем. Несмотря на то, что он был старше Лиззи, а значит намного старше Поля, все равно казалось, будто он переодетый мальчишка, а вовсе не настоящий взрослый дядя. Джинкс сделала надменное лицо и высоко вздернула брови, как делала как-то мама.

– Хочешь потопить судно, Джинкс? – подначил ее Уит.

Страшная дура, молодая леди, которая пришла проводить его, захихикала. Принцесса Дельфина сурово посмотрела на нее.

– Я ищу Поля, но в этой толпе никого не найдешь. Ты не представляешь, где бы я мог навести на него страх и ужас?

Когда кузен Уит находился в окружении университетских друзей (или подружек – их у него было неисчислимое множество), на него находила непроходимая дурость. Он потянул Джинкс за рукав, потом за нос, потом притворился, будто оторвал его и спрятал в ладошке. Наконец он сказал:

– Вы сегодня выглядите совершенно очаровательно, юная леди! Даже эти веснушки!

И тут же удалился со своей девицей.

Принцесса Дельфина глубоко вздохнула и перенесла внимание на более достойные объекты. Она увидела доктора Дюплесси с женой Джейн, а также сестрой миссис Д., любящей командовать старой мисс Пауэлл. (Это была знаменитая женщина, Джинкс знала об этом; она слышала, как кухарка говорила Анне, горничной сверху, что Маргарет Пауэлл предсказывает будущее, и все, что она скажет, сбывается!)

К счастью, папа не пригласил мисс Пауэлл в путешествие на «Альседо». Достаточное наказание находиться здесь вместе с миссис Д., пусть даже все любят доктора. Все болезни он лечит лакричным корнем, вернее, каплями из лакричного корня. А когда выздоравливаешь, то получаешь лимонные капли. А какой у него смешной акцент! По его словам, он вырос в Брюгге. Лиззи умела здорово подражать ему. «Брууйа!», «Лаакоричны кап-пли дыля мой малий пашиент». Был случай, когда Поль даже обмочил штаны, хохоча над Лиззи, изображавшей доктора. Но это было уже давно, не меньше года назад.

В данный момент пара Дюплесси и мисс Пауэлл не спеша пробиралась сквозь толпу по направлению к Юджинии – миссис Д. держала под руки и мистера Д., своего супруга, и свою сестру. Они втроем выглядели такими широкими и пухленькими, как детская погремушка, что Джинкс решила забыть принцессу Дельфину и пойти послушать, что они хотят сказать.

Когда она подобралась к маме и стала рядом с ней, мисс Пауэлл уже горестно шептала:

– О моя дорогая, я так хочу надеяться, что вы вернетесь к нам целыми и невредимыми. Эти ужасные дикари… Я слышала такие истории… что они делают с женщинами… – Она таинственно не договорила фразу до конца. Джинкс вытянула шею настолько, насколько ей это удалось.

Джейн Дюплесси разволновалась не меньше. Перекрывая скрип своего корсета (эта битва между животом миссис Д. и ее «талией леди» из китового уса шла непрерывно), она пропыхтела:

– Нет, верно, миссис Э, это правда, то, что сказала Маргарет? Мы будем встречать ди…

Но это последнее слово она даже не могла выдохнуть. У нее хватило сил только отчаянно широко раскрыть глаза.

– Но, конечно, не в присутствии маленькой. О Боже, Боже мой! О Боже!

Джинкс увидела, как ее маму разобрал смех, но потом она сдержалась и сказала:

– Ну что вы, что вы, миссис Дюплесси, вы же знаете, что Джордж никогда не допустит, чтобы мы попали в какую-нибудь опасную ситуацию. Очень трогательно, что ваша сестра проявляет беспокойство, но я полностью доверяю своему мужу. Да и мистер Экстельм тоже, кстати говоря. Многие наши остановки придуманы им, и я, знаете ли, хорошо помню, как глубоко вы ему верите!

Доктор Дюплесси похлопал по пухлой ручке жену.

– Вот видишь, дорогая, разве я тебе говорил не то же самое? Моему цыпленочку нечего бояться. В наш маршрут входят только самые красивые экскурсии. Мы совсем не исследователи, завоевывающие дикие места.

Не похоже было, чтобы миссис Дюплесси полностью успокоилась (Джинкс подумала, что она выглядела немножко разочарованной), но она храбрилась и чуть-чуть улыбнулась мужу, а Джинкс воспользовалась моментом и незаметно ткнулась в мать. Юджинии пришлось быстро повернуться от своих гостей, чтобы не прыснуть со смеху.

– Джинкс, – строгим голосом проговорила она, потом, чтобы скрыть смущение, добавила: – Ты не видела папу?

Джинкс знала этот тон – «голос благовоспитанной леди». «Мама сердится, – подумала Джинкс, – я вела себя совсем не как настоящая молодая леди».

В этот самый момент в разговор вмешался Поль, которому надоело жалко топтаться за спиной двух толстых сестер:

– Мама, Джинкс не знает, где он. А я знаю. Ему нужно было повидаться с дедушкой Э., – сказал и умчался, только его и видели.

Маленький мальчик помчался по кораблю. Так быстро, как только могли нести его пятилетние ноги.

– У-у-у, – гудел он. – У-у-у.

«Альседо» был его кораблем, его триремой,[8] его галлеоном. Ковровые дорожки в коридоре были мягкими и гладкими, звук его шагов поглощался ими. Весла обмотаны тряпками, и это пиратский корабль. Или шлюп на линии огня. Или Летучий Голландец в полосе серого тумана.

– У-у-у, – прогудел Поль, представляя себе, что его корабль подает сигнал в густом тумане.

Поль пробежал мимо бронзовой статуи леди с ребенком на руках. Он дотронулся пальчиком до прохладного лобика ребенка, как делал всегда, когда ему случалось проноситься рядом. (Головка ребеночка была вся захватана пальцами.) Затем он проскочил главный салон, библиотеку, маленькую столовую у кухни, где его внимание привлекли картины с коровами и приземистыми домиками в полях среди лесов.

Картины Полю не понравились. Он не мог понять, почему у коров нет хорошенького коровника, как на ферме у его дедушки Э., и почему у них такие противные стойла с травой на стене. Но вот висевший у главной лестницы гобелен привел его в восторг. Гобелен был очень древний, его нельзя трогать. На нем был изображен рыцарь, летящий в атаку на коне, и лошадь выглядела свирепой, храброй и умной.

Поль стоял перед дверью в кабинет отца.

– У-у-у, – произнес он в последний раз. Он добрался до безопасной гавани.

* * *

В комнате за дверью, сгорбившись над столом, стоял Джордж, рядом с ним возвышался Бекман со сложенными на груди руками. По столу были разбросаны бумаги, рассыпавшиеся из еще недавно аккуратных стопок. Турок наблюдал из своего убежища в кресле с высокой спинкой, не сводя глаз с опущенных плеч сына.

Когда Джордж, наконец, повернулся к отцу, голос у него зазвучал хныкающе и чуть слышно:

– Отец, я же говорил тебе, я понял все, что касается Айвардов… и Махомета Сеха… – Он замолчал, перебирая руками стопку писем. – …Все будет хорошо, отец… Вот увидишь…

Турок разглядывал руки сына. «Никчемные, – подумал он, – холеные, белые, рыхлые, как у какого-нибудь математика. Это не те пальцы, которыми выполняют подобные задания». После этого Турок кивнул Бекману: урок закончился.

Неожиданно распахнулась дверь, и в комнату ворвался Поль, преисполненный сознания важности порученного ему дела.

– Папа, тебя ищет мама! – почти закричал мальчуган. На миг его сияющее лицо и карие глаза стали копией материнских.

И тут мальчик увидел дедушку.

– Ой, дедушка Э! А я тебя и не заметил! Ты спрятался в этом большом кресле. Ты пойдешь с нами на палубу? У нас там праздник! Если бы ты видел, сколько там еды! И мороженого, и еще большущий торт, его разрежет мама… И ты знаешь эту толстую-претолстую леди? Мисс?.. Ну, ту, о которой повариха говорит, что она может предсказывать…

Турок подхватил внука на колени.

– Ну, как сегодня дела у моего любимца? – спросил он, и у него закруглился острый нос, а глаза затуманились и подобрели. – Озорничаешь на палубе? Приделываешь ножки сладостям?

Старик переменился, не осталось и следа от всего того злобного, низкого, что было в нем, от всей его нетерпимости.

– Вот что я скажу тебе, юный Поль! Давай-ка пойдем туда вместе, прямо сейчас. Что ты на это скажешь? Знаешь, если бы не ты, мы бы могли здесь совсем заработаться. Мальчик, да ты же нас выручил!

С этими словами он обнял и пощекотал внука, а тот привычно ласково прижался к нему.

– Ой, дедушка, – проговорил он, устраиваясь поудобнее в объятиях старика. – Ты всегда так говоришь. А сам все равно не остался бы с нами на корабле. Ты же уедешь, когда мы еще не уплывем.

– Эх, как бы мне хотелось отправиться с тобой, Поль, – вздохнул Турок. – Ты уедешь, и Линден-Лодж совсем опустеет.

В его голосе прозвучала настоящая грусть. Джордж уловил ее и уныло уставился в стол. Затем принялся еще раз приглаживать и без того уже безупречно уложенные волосы.

Турок поднялся и вместе с внуком подошел к двери.

– И еще одна последняя вещь, Джордж, – сказал он, не удосужившись повернуть в его сторону голову. – Мужчина никогда не обсуждает своих дел с женой. Я не хочу, чтобы ты обременял всем этим Юджинию. Или ее отца. Пейн здесь так, для декорации… ты же понимаешь. Для проформы. Эта филиппинская штука была только… сам понимаешь… как говорится, у маленьких кувшинов…

– Длинные уши, – пропищал Поль, закончив начатую дедушкой фразу.

Джордж смотрел, как сын нежно прижимается к старику.

– Понимаю, – отозвался он.


Через несколько минут на палубе состоялся официальный прием, который давал Турок, окруженный сыновьями, до удивления повторявшими его черты: тонкий птичий нос, прямые и черные, как смоль, волосы. Мужская часть экстельмовского клана производила впечатление стены, построенной из камня, который взяли из одной и той же каменоломни. Один, отдельно взятый член клана, мог в чем-то разниться от следующего, но общее впечатление упорядоченной симметрии превалировало, словно Турок закупил всю свою семью чохом. Однако Джордж и Юджиния не стояли плечом к плечу с Мартином, Карлом и Тони, ломая монолит экстельмовских рядов, они отошли на несколько шагов в сторону и о чем-то шепотом препирались. Они знали, что на них смотрят, но ничего не могли поделать со своими лицами, по которым было видно, что они ссорятся.

– Почему ты ни слова не сказал мне, что едет Огден? – настойчиво задавала вопрос Юджиния, стараясь при этом всеми силами сохранить показную улыбку. – Сколько времени ты об этом знал? Или, вернее, когда твой отец…

– Отец не имеет к этому никакого отношения.

– О Джордж! – Юджиния почувствовала, как ее охватывает бешенство. Ей хотелось уйти, плюнуть на все и уйти. «Это совершенно невыносимо, – думала она. – Заберу детей и уйду. Я это сделаю. Уйду прямо с корабля, и на этом со всем будет покончено!»

А вслух она произнесла, невольно копируя слова и тон мужа:

– Отец не имеет к этому никакого отношения. – Внезапно она почувствовала смертельную усталость. У нее опустились плечи, лицо побледнело и осунулось. Все, ради чего она старалась все это время, казалось, полетело в тартарары. Ведь это путешествие – вовсе не семейное мероприятие. Нет, они будут повсюду таскать с собой Огдена Бекмана. С таким же успехом можно было бы взять на буксир и самого старого Турка! Или усесться всем в один баркас, как воронам на насесте. На нее набежали воспоминания обо всех этих несчастных ужинах в Линден-Лодже. Опять начнутся те же самые секреты, те же прозрачные намеки, те же приглушенные «мужские» разговоры. И все закончится тем, что Джордж скатится в пьяное беспамятство. Снова, и снова, и снова. Юджиния подумала, что ей ничего не стоит разреветься. Прямо здесь, на палубе, на глазах у всех!

– …Это я пригласил Огдена с нами… – говорил ее муж, – а не отец. Прости, если его включение в нашу маленькую компанию обернулось небольшой неожиданностью, моя дорогая, но я полагаю, он мне очень поможет в этом деле с рудником. Если уж на то пошло, я ни черта не смыслю ни в сурьме, ни в том, как определяют количество металла в руде…

– Джордж! – взмолилась Юджиния. – Ну зачем ты все это говоришь? Ты же знаешь, что не переносишь этого типа так же, как и я!

Слова выпорхнули прежде, чем Юджиния успела остановить их. Она поставила себе за правило – в браке никогда не вкладывать слов в уста своего мужа. Дела Джорджа – это его дела. Как заботливая жена она обсуждала с ним только то, что касалось ее непосредственного благополучия – благополучия детей и нормального ведения дома. Если муж считал возможным ответить, что же, хорошо. Если нет, то так тому и быть.

Юджиния сдержалась и больше ничего не сказала. Но про себя все время повторяла, что это неправильно. Неправильно и несправедливо! Бекман на «Альседо»! Дикая пантера и то была бы лучше.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, Юджиния, – самым чопорным, истинно филадельфийским тоном ответил Джордж. – Я в жизни не испытывал недоброго чувства к Огдену. Это все твое слишком живое и, позволительно мне будет сказать, эгоистическое воображение.

Юджиния не потрудилась ответить. Высокие слова означали, что она не ошиблась. Джордж хотел видеть Огдена на борту не больше ее самой. Но, как обычно, у него не было выбора. Это было решение Турка.

– Неужели ты никак не можешь уговорить отца? – спокойно ответила она и, желая показать, как его любит и сочувствует ему, положила ладонь на руку мужа. Но Джорджа даже передернуло; он отстранился от нее, как будто она голой выскочила из дверей.

– Это мое окончательное решение, Юджиния, – заявил Джордж. Слова его прозвучали бесцветно и чересчур громко, как бывает, когда повторяют фразы, которые не очень понимают. – И повторяю: это мое решение. И никого другого. Извини, если оно не вызывает у тебя восторга. – И тут же добавил: – В самом деле, это из-за проблемы сурьмы, моя дорогая, мне приходится так делать… – Голос Джорджа зазвучал тише и неуверенней. – Ради успеха… потому что мы с тобой…

Юджиния заметила перемену в тоне мужа, но это ее не успокоило – ситуация только усугубилась. Перед ее глазами замелькали ленчи, обеды, ужины, уик-энды в Линден-Лодже: президент Кливленд, губернатор Тафт, маленький вульгарный выскочка Гульд с трясущимися пальцами и жадным блеском в глазах, «Международный торговый флот», договор Хай-Буно-Варилья, Рузвельт, бедняга президент Маккинли, которого застрелили. В Лодже не было ни одного приема гостей – ни единого, – где главным не фигурировали бы бизнес или политика. Или политика бизнеса. Все это было глубоко безразлично для Юджинии.

– …Сурьмяного бизнеса и операции на Борнео… Это предприятие – настоящий клад. Ты же это знаешь, Джини. Отец доверил мне все это новое… – Джордж не стал продолжать. Нельзя больше сказать ни слова. «Но все будет по-другому, – пообещал он себе молча. – После этого все будет по-другому». – Лучше нам вернуться к гостям. – В голосе Джорджа снова появилась покровительственная, суховатая нотка, но Юджиния не заметила. Муж назвал ее Джини. Что за чудо – это маленькое слово! Она кивнула в знак согласия и заулыбалась.

– Не может быть, это же старина Джефф! Мы с ним не виделись целую вечность. С нашего последнего сборища.

Он забыл про все неприятности. «Эта небольшая размолвка с Юджинией пройдет, – сказал он себе. – Это всего лишь нервы. Она впервые так далеко от дома. Что же, это вполне понятно».

Лицо Джорджа приняло счастливое и безмятежное выражение.

– Мы для него что-нибудь да значим, – зашептал он ей. – И даже очень, чтобы он в это время года оторвался от своего Бар-Харбора! – И тут же завопил: – Джеффри! Приятно видеть тебя, старина. Бонксер на корме. Как говорится среди нас, моряков, с подветренной стороны, мы вне опасности… Как Сусанна и ваше новое прибавление… малыш?..

Произнося эти слова, Джордж начал тихонечко отодвигаться от жены. Слегка проведя рукой по ее рукаву, словно разглаживая складку, и только потом он с независимым видом сунул руку в карман.

– …Никогда не знаешь, когда остановиться, мой мальчик?..

И не к месту громко захохотал. Смех прозвучал, как в пустоте, и улетел прочь.

– В общем, хорошо, что ты выбрался… А я как раз на пути к пиршественному столу. Присоединяйся, потопали вместе. Старик Бонксер будет…

Когда муж ушел, Юджиния подошла к лееру. Подставив лицо легкому ветерку, она посмотрела на море, чтобы увидеть солнечную дорожку на волнах. Дорожка была видна отчетливо, она пролегала прямо, как стрела, и, казалось, сделана из какого-то твердого материала. Юджиния представила себя на ней, но в своем воображении она не шла, а летела. Летела над волнами. Она вспомнила, как была в гостях у бабушки в Мэне еще ребенком, совсем маленькой, в возрасте Поля, не старше, потому что еще была жива мама. Они тогда вместе, мать и дочь, стояли на берегу, над ними висело солнце, и они вот так же смотрели на воду. Юджиния чувствовала, как мамина рука держит ее руку. Мамина рука была легкой и совсем бестелесной, будто ненастоящая.

– Ты можешь полететь, Юджиния, если поверишь, что можешь, – сказала ее мать. – Как птичка в стихотворении, которая поет, потому что знает, что у нее есть крылья.

* * *

На верхней палубе доктор Дюплесси устанавливал свою новую «циркулярную» панорамную фотокамеру, которую купил специально для путешествия. Ему нужно было хорошенько сосредоточиться, но окружившие его люди непрестанно давали советы, наблюдая за его работой, и то и дело отвлекали его.

– Там слишком много света, – высказался кто-то.

– У вас не получится ничего, кроме причала, если вы установите эту штуку здесь.

«Дилетанты», – подумал Дюплесси, хотя с его бельгийским акцентом это скорее всего прозвучало, как «дюлетанте».

– Хелю написал мой портрет пастелью и то быстрее, – засмеялась одна дама, протягивая руку за маленькими бутербродами на подносе. Драгоценности очень неприятно звякнули о серебро.

– Минуточку, я возьму еще, – остановила она официанта. – И скажите там, что нам нужно еще шампанского. Эти фотографии могут занять весь день.

– Прошу вас, леди и джентльмены! – обратился ко всем доктор Дюплесси. – Это очень тонкая операция.

Его акцент становился все более резким. Разволновавшись, доктор Дюплесси начинал говорить совершенно неразборчиво:

– Мы не есть дейлай моментабельный снимок. Доктор Дюплесси водрузил на место треногу, после чего приступил к установке камеры. Каждое очередное действие он совершал с величайшей аккуратностью, причем миссис Дюплесси стояла рядом, нависая над ним и наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, как делают ассистенты иллюзиониста, которым, помимо этого, ничего другого делать не остается.

– Густав! Густав, ты не забыл вот эту маленькую штучку?.. Густав! Это не сюда!.. Ага, так. Так… Говорю тебе, сдвинь… Боже! Эти уж мне мужчины с их механикой! Сколько шуму из ничего!..

В конечном итоге все было подготовлено, и доктор Дюплесси принялся расстанавливать группы для снимков. Джинкс, Лиззи и Поль со своими более старшими двоюродными братьями и сестрами старались не попадаться на глаза, ожидая момента, когда можно было бы учинить небольшую шкоду. Всех подговаривали мальчики постарше, сыновья дяди Мартина и дяди Тони, шепотом обсуждая, как они бросят чего-нибудь, когда хлопнет вспышка. (Для этой цели было припасено несколько фаршированных яиц.) Поль принимал в этом заговоре самое шумное участие, кричал, подпрыгивая, забегал к старшим то с одной, то с другой стороны, стараясь, привлечь к себе их внимание.

Первыми снимались кузен Уит с тремя парами, которые пришли проводить его. Из них две молодые леди в последний момент увернулись от фотографа, одна из них сдернула с головы Уитни его пробковый шлем, а другая сделала вид, будто льет на голову этого щеголя шампанское. Эти выходки привели детишек в дикий экстаз, некоторые буквально катались от смеха. Те же, кто не попадал на палубу, строили гримасы, размахивали пальцами, визжали и верещали – все это обескуражило доктора Дюплесси настолько, что он решил попробовать делать только индивидуальные портретные снимки.

Тут перед ним предстала Маргарет Пауэлл и сказала, что желает сфотографироваться, после чего старшие из эсктельмовских мальчишек, дети дяди Тони, начали тихонько насвистывать.

– Она же поддатая, – зашептал один из мальчишек, и Поль подхватил его слова во весь голос.

К этому моменту Маргарет Пауэлл пропустила несколько бокалов шампанского, что заставило ее стянуть с головы шляпу и распустить длинные седые волосы по массивным плечам. Сейчас ей было море по колено, и она требовала, чтобы ее сфотографировали с одним из помощников стюарда. Ее жертвой стал Генри, шестнадцатилетний паренек, впервые попавший на такое завидное место на огромной яхте, какой была «Альседо». Он с отчаянием озирался по сторонам, безуспешно пытаясь выпутаться из глупейшего положения, в которое попал.

При виде терзаний Генри двоюродные братья захохотали еще громче и корчили ему рожи, пока тому не удалось убежать, а мисс Пауэлл не набросилась на обидчиков, как раненый дикий буйвол. Они уже кинулись врассыпную и смешались с толпой гостей, а она все еще выкрикивала проклятия, призывая всякие напасти на их головы.


Поль, Лиззи и Джинкс считали, что им несказанно повезло, когда они, незамеченные, улизнули ото всех. Они нашли укромный уголок около рулевой рубки и принялись готовиться к пиру из украденных яств, среди которых главными были три высоких бокала шампанского. Лиззи уже сделала свой официальный «глоточек», но от ревности никуда не денешься. Из-за спины стюарда стянули бокалы, и Джинкс «очень, очень медленно» несла их, глубоко запустив в них пальцы.

Теперь пришло время каждому внести свой вклад в пиршество. Всеобщий восторг вызвали фрукты из марципана, а также клубника в шоколаде, малина, финики в сахаре и пять чуть-чуть раздавленных, но все равно исключительно соблазнительных маленьких розовых пирожных. В завершение добавилась шляпка гриба, начиненная «черными рыбьими яйцами».

– Это не рыбьи яйца, – сказал Поль.

– Ничего ты не понимаешь! Каждое яичко само по себе. Я слышала, так сказала повариха. И каждое стоит серебряный доллар.

Джинкс не выносила, когда кто-нибудь сомневался в ее словах. С Лиззи трудно было сохранить за собой последнее слово. С младшим братом совсем другое дело, он должен знать свое место.

– По-моему, это так, Джинкс.

Ну, конечно, она знает то, что другим недоступно.

– Нет, не так, – настаивала Джинкс, делая последнюю попытку настоять на своем. – Тебе тринадцать, вот ты всегда…

– Все равно, если бы им дали вылупиться, то каждое яичко стало бы уже сейчас большой рыбой. Вот почему они такие дорогие.

Джинкс отпила шампанского и постаралась сохранить вид превосходства, насколько у нее это могло получиться.

Поль с сомнением рассматривал гриб, лежавший на тарелочке с золотой каймой, потом вдруг схватил его и запихнул в рот. У него остекленели глаза, лицо позеленело, но он упрямо не разжимал зубов.

– Поль! – сразу же обо всем пожалела Джинкс. Она потянулась к брату и впопыхах опрокинула и разбила свой бокал.

– Поль, если хочешь, можешь выплюнуть. У меня есть носовой платок. – Лиззи решила, что ей пора взять ситуацию в свои руки. Там, где Джинкс, одни неприятности.

Но Поль не желал отступать. Он упорно жевал и, когда проглотил всю икру, схватил свой бокал и одним духом выпил все шампанское. Девочки с ужасом наблюдали, как лицо Поля заблестело от обильного пота, потом побагровело и мгновенно высохло, как будто на нем и в помине не было пота, и, наконец, сделалось землистым. Он опустился на четвереньки и запрыгал по палубе.

– Я лягушка! – закричал он. – Смотрите, я лягушка!

– Поль, немедленно встань, – строго проговорила Лиззи, стараясь подражать отцу.

– Поль, что скажет мама?.. – испугалась чувствовавшая вину Джинкс.

Но брат прыгал себе и прыгал.

– Я выпил все-все, совсем, как па… Я поддатый!

– Тихо, Поль, – зашипела Лиззи злым и возмущенным голосом.

– Я лягушка! Я… поддатый! – Покачиваясь из стороны в сторону, Поль направился к толпе гостей, а сестры побежали разыскивать мать.

* * *

Увидев, что вокруг жены с детьми толпился народ, Джордж отреагировал с таким каменным спокойствием, что только одного его вида было достаточно, чтобы привести в чувство любого из присутствующих. Для гостей напившийся шампанского малыш был лучшим свидетельством удавшегося праздника, справлявшегося с такой легкомысленной щедростью, но появление хозяина подействовало, как холодный душ, даже на самую крикливую даму в платье со сплошными бледно-лиловыми оборочками.

С негодованием она бросила ему:

– Эх ты, Джорджи-Порджи! Зачем же портить такой чудесный прием! У тебя раньше всегда было так весело!

И все разбрелись поискать, где бы можно было еще поесть и попить и непринужденно повеселиться, оставив Джорджа с его семейством в покое.

– Я был совсем, как ты… – начал было Поль, пытаясь высвободиться от схватившей его в охапку Юджинии. Но Джордж не слышал и даже не замечал сына. Все его внимание сосредоточилось на Юджинии. Джинкс и Лиззи смотрели на родителей. Они чувствовали, что происходит что-то не понятное для них, что-то тайное, меняющее смысл происходящего сегодня с их семьей.

Джордж стоял, уставившись на Юджинию. Лицо его было спокойным и сосредоточенным, о бушевавших эмоциях свидетельствовали только побелевшие губы. Юджиния отвернулась от мужа и смотрела, как по заливу, нагоняя одна другую, бегут волны. Выбившаяся прядь волос упала ей на лоб, но она не шевельнулась, чтобы поправить ее. Она ощущала только физическую усталость, казалось, что эмоции совершенно атрофировались. «Вот, значит, как чувствуешь себя, когда тебе все равно. Очень приятно, между прочим, гораздо лучше, чем злиться, огорчаться или радоваться».

– Юджиния, я не потерплю, чтобы мои дети вели себя, как дикари индейцы… – начал фразу Джордж, но запнулся.

Что-то – то ли изменившаяся поза, то ли опустившиеся плечи Джорджа – заставило Юджинию повернуться к нему, но когда он попытался продолжить: Честное слово, я не могу понять, как ты допускаешь подобные вещи, – сказанное им прозвучало таким пустым, таким лишенным какого-то смысла, что Юджиния опять стала смотреть на волны. «Какими счастливыми выглядят эти волны. Голубые, яркие, беззаботные». Она представила себя среди них, ныряющей, как русалка или дельфин, или покачивающейся на них, подобно маленькой белой уточке.

– …Я понимаю, что это… – мямлил Джордж, – что день был трудный… трудное время.

Ему хотелось, чтобы Юджиния еще раз посмотрела на него. На этот раз все будет хорошо. Вот только, если бы она… Что? Джордж не мог сообразить. Может быть, не следовало быть таким строгим с ней. Ну, тогда… про Огдена и вообще…

– Джини… Мы должны… Ведь мы же в одной упряжке…

– Как скажешь, Джордж, – поспешно ответила Юджиния. – Теперь вернемся к гостям?

«Во мне столько злости, что хочется плеваться», – неожиданно пришло ей в голову, но по привычке дальше этого ее эмоции не вылились.

Джордж недовольно глянул на палубу. Все сегодня идет наперекосяк! «Ну ничего, – сказал он себе, – завтра, когда мы будем одни… Мы все отрегулируем…»

– Ты же понимаешь, как это выглядит со стороны, Джини. Ведь это создает плохое впечатление… Нельзя, чтобы над нами смеялись. А ведь здесь все сливки общества. Ньюпорт и вообще…

Он чуть не добавил: «Ты же знаешь, как это важно для папы», – но вовремя опомнился. Не хватало только снова разворошить осиное гнездо.

Джордж выпрямился и попробовал улыбнуться.

– Перемывать грязное белье перед посторонними, так ведь говорится.

– Как скажешь… – Юджиния подняла на ноги сонного сынишку и вообразила, будто перед ней покрытое стерней поле. Похоже, это прошлогодняя трава, ее скосили, а то, что осталось, замерзло, засохло и побурело, и стоило дотронуться до него ногой, как оно рассыпалось на мелкие кусочки. Был снег – или пахло снегом, небо затянули свинцовые облака, и оно стало сумрачным, не было слышно никаких звуков, только громко хрустела стерня под ее ногами. Она шла по полям около Линден-Лоджа, почему-то одна, стараясь удалиться от дома Турка как можно дальше. «По-видимому, это было в первый год моего замужества, – решила она. – Со мной не было детей».

Юджиния заставила себя вернуться в настоящее.

– Поль, – ласково позвала она. – Поль! Пора просыпаться, милый. Пойдем, поищем твою подружку Прю и попьем твоего любимого теплого молочка.


Приблизительно в то время, когда близилась к завершению погрузка, на причале появился Браун. Увидев в первый раз все судно сразу, он остановился. Бекман не преувеличивал. «Альседо» и в самом деле красавец. Линии четкие, все блестит, ни пятнышка ржавчины. Судно новенькое, как с иголочки.

Он поставил на мостовую свой парусиновый саквояж, задумавшись, что же делать дальше. «Лейтенанту Арманду Брауну не пристало самому тащить свой багаж», – рассуждал он, но не знал, не против ли этикета будет остановить кого-нибудь из дюжины сновавших по пристани людей. Браун рассматривал яхту и тянул время, соображая, как ему поступить. «Важно, – сказал он себе, – не выглядеть чужаком. Джентльмены никогда не теряют присутствия духа, выдержку в них воспитывают с колыбели».

Прибытие Брауна заметил стоявший у сходней второй помощник капитана. «Вот он – наш «военно-морской атташе», – недоброжелательно подумал он, вспомнив торопливое разъяснение, которое сделал накануне вечером капитан Косби.

– Этого человека направили на наше судно в знак уважения к семье Экстельмов. Это не означает, повторяю, не означает, что мы будем заходить в воды, требующие военно-морского эскорта. Надеюсь, экипаж будет относиться к нему с должным уважением. Его следует рассматривать в качестве гостя и обращаться с ним соответственно.

«Все, конец лекции, – подумал помощник капитана. – Вопрос закрыт. Капитан Косби не любит, когда его просят что-нибудь уточнить». Помощник капитана еще раз оглядел Брауна. Он бы не удивился, если бы узнал, что из такого модного училища, как в Аннаполисе, выпустили офицера, в глаза не видевшего океана. «Ну, что ты там стоишь! – хотелось ему крикнуть. – Давай шевелись, моряк. Ты же опаздываешь!» Но он этого не сделал, а вызвал юнгу Неда и велел ему потрясти костями и смотаться на причал.

Неду было двенадцать лет, он отправлялся в свое третье плавание, но в первый раз на настоящей большой яхте. Раздражение помощника капитана не уменьшило его восторженного настроения. Ни капельки. Он стремглав слетел по сходням. Подумать только, какая-то большая шишка назначила военно-морского офицера на гражданское судно! А что, это вполне мог быть даже сам президент Тедди.[9] Все говорят, что Турок очень близок с кланом Рузвельтов. А что пишут газеты о проблемах в Панаме! А вдруг они попадут в настоящую переделку. Их возьмут в заложники! И тогда он, Нед, выскользнет в джунгли и всех спасет.

– Добро пожаловать на борт, сэр! – крикнул Нед, с восхищением разглядывая золотое шитье на мундире Брауна. – Второй помощник велел мне проводить вас на борт.

Но любопытство взяло верх, и помощник капитана, сам того не замечая, спустился по сходням навстречу прибывшему.

– Привет, лейтенант, – произнес он. – Капитан Косби спрашивал, прибыли вы или нет.

«А он человек, который не любит, чтобы его заставляли ждать, – со злорадством, подумал помощник. – Но ничего, ты сам это скоро узнаешь. И не имеет значения, гость ты или нет, ты же не член семьи. Ты ничем не лучше нас, рабочих лошадок».

– Какой же у вас замечательный корабль, – улыбнулся Браун. – В жизни не видел ничего подобного.

«Это уж как пить дать, – чуть было не вырвалось у помощника, но неожиданная непосредственность Брауна огорошила его. – Во всяком случае, – подумал он, – наш «военно-морской атташе» не из этих спесивых заносчивых чистоплюев». Раздражение стало проходить уступая место какому-то незнакомому и непонятному чувству.

– Это точно, – согласился помощник капитана. – Наш «Альседо» особенный, это точно. У этой семьи все только самое лучшее.


Без десяти час «Альседо» наконец был готов к отплытию. По сходням поспешно спускались последние гости, выкрикивавшие пожелания доброго пути. Они то и дело оглядывались, чтобы помахать рукой и дать еще один совет, при этом каждый раз попадали под дождь конфетти и витки серпантина, которые сверху разбрасывали Уит, Джинкс и Лиззи, пристроившиеся у перил. Почти все швартовы были отданы, и корабль, казалось, держался у берега только на разноцветных ленточках, тянувшихся вдоль его борта, сворачивавшихся в кольца и падавших на запрокинутые вверх лица и размахивающие руки. Серпантиновые ленты обвивали спины матросов и стюардов, путешественников и тех, кто оставался на берегу, образуя паутину розовых и зеленых, золотистых, пурпурных, желтых и пунцовых нитей, и казалось, что корабль содрогается от усилий вырваться из этих многоцветных тенет.

Лейтенант Браун нес вахту в носовой части палубы, на солнце его темная форма выглядела свеженькой и очень ему шла. Вид у него был бравый и вполне официальный, но вместе с тем что-то говорило о том, что ничем особенно важным он не занимается (по крайней мере, так решила Джинкс). Она выбрала его мишенью для своих серпантинных залпов, и когда накрыла его цветной бумажкой, он повернулся к ней.

– Попался, попался. – Заверещала Джинкс. Дети на «Альседо» знали всю его команду так же, как садовников и поваров в Линден-Лодже или дома, на Честнат-стрит, но Браун был для них лицом новым. Джинкс немедленно подумала, что он ей нравится.

– Вижу, – улыбнулся он ей.

– Как вас зовут? – рассмеялась Джинкс, а Лиззи ткнула ее локтем в бок.

– Браун.

– Это ваша фамилия. А имя у вас есть? Меня зовут Джинкс.

– Я знаю, кто вы, – снова улыбнулся Браун и пошел на корму.


Толпа на причале стихла, когда увидела, что к сходням подходит Турок. Он покидал корабль последним, и расположившийся на причале оркестр перестал играть, ожидая, что он скажет. Замерли белые голуби в своих клеточках и мальчишки с флагами, газетные фотографы и дети на руках матерей. Толпа беззвучно подалась вперед. «Какая же это счастливая семья! говорили ожидающие лица. – Какая же сила в ее единстве! Как же им хочется завидовать! Как хочется ими восхищаться! Прекрасная семья!»

Турок отдал должное создавшейся атмосфере и приподнял свой белый шелковый цилиндр. Взглянув на берег, он произнес слова последнего прощания.

– До свидания, Джорджи, – сказал он, не сводя глаз с восторженной массы людей. – Не забудь, что я говорил тебе.

Отец с сыном пожали руки, и толпа единым духом вздохнула. «Великий человек прощается с самым младшим сыном! – звучало в этом вздохе. – Он посылает его открывать новые земли! Как это величественно! С какой гордостью, как великолепно это делается!»

– А, Юджиния!

И Юджиния тут же сделала шаг к нему.

– Джини… если позволишь… – Голос Турка звучал тепло и заботливо. – Передай привет отцу, когда встретишься с ним в Сараваке. Скажи ему, пожалуйста, что мы очень благодарны ему за помощь. Человек с головой. Человек, знающий Восток как свои пять пальцев. Он делает мне очень большое одолжение, отправляясь на Филиппинские острова. «Экстельм и компания» ему очень обязаны.

– Обязательно передам, мистер Экстельм. Уверена, ему будет исключительно приятно.

Юджиния удалилась с авансцены, оставив отца и сына вдвоем. Она подозвала жестом дочек и крепко обняла их сильными руками. «Завтра, – пообещала она себе. – Завтра все будет лучше. Несмотря на Бекмана. Несмотря ни на что. Конечно же, я могу подождать до этого времени».

Увидев мать с дочерьми, толпа загудела еще громче. «До чего они скромные! И какие красивые! Вот, если бы мы могли быть такими! Если бы такими красивыми и добрыми были мой отец, мой сын, жена или мать. Какими бы счастливыми мы были бы!»

Джордж попытался улыбнуться, но мускулы лица казались замороженными и неподвижными, как будто это были не его мускулы.

– Можешь рассчитывать на меня, папа, – проговорил он и протянул руку, но Турок не заметил его медленного жеста. Он не спеша прошествовал по сходням, размахивая своей тростью, словно саблей с золотым острием. Толпа пришла в неистовство, приветствуя его криками, свистом, топаньем сотен ног. Этого зрелища они ждали с самого утра.

Потом сходни откатили, оркестр заиграл марш под названием «Далеко, далеко», и друзья, портовые рабочие, докеры, извозчики, шоферы, рыбаки и слонявшиеся в порту от нечего делать в жаркий день ребятишки начали скандировать:

– Счастливого плавания! Счастливого плавания! Благополучного возвращения! Благополучного возвращения!

Турок посмотрел наверх, туда, где тянулись бортовые поручни. Там стоял Огден Бекман. Укрывшись в тени тента, он неторопливым движением поднял шляпу. Жест был простой, почтительный, но и в какой-то мере независимый, и Бекман оставался в этой позе до тех пор, пока не отдали последний швартовый и могучий нос корабля не двинулся вперед между маленькими суденышками, стоявшими на якоре в порту, пока стук его машин и вызывающие восторг размеры не показали всем, что своей статью, стоявшими перед ним целями и заложенной в нем мощью он превосходит все остальные. Затем судно вошло в створ гавани и повернулось в сторону открытого моря.


В следующем дневном выпуске газеты «Филадельфия Леджер» появилась статья, в которой описывался этот живописный день в порту. Ее написал Лоренс Сакрофт, человек, имевший в Филадельфии большое влияние. Отбытие «Альседо» он описывал так:


«Двадцать пятого июля из Ньюпорта отправилось в свое первое плавание самое последнее и, на сегодня, самое впечатляющее приобретение семьи Экстельмов – паровая яхта «Альседо». В истинно экстельмовской традиции, это плавание не станет заурядной морской прогулкой. Мистер Джордж Экстельм планирует совершить с семьей кругосветное путешествие, которое может продлиться целый год.

Джордж Экстельм, как вам известно, младший сын патриарха, которого мы в Филадельфии с любовью называем «Турок», – известного гуманиста и филантропа, так много сделавшего для нашего города. (Среди множества телеграмм, полученных по поводу отправления в плаванье «Альседо», возможно, самой впечатляющей и самой уместной была телеграмма от президента Теодора Рузвельта!)

Захватывающее прощание с отправляющимися в далекое путешествие членами семьи мистера Джорджа Экстельма собрало сливки нашего общества, но никто не мог сравниться с красавицей миссис Джордж Экстельм, урожденной Юджинией Пейн, дочерью достопочтенного Николаса и бывшей Маргарет Толивер (ныне покойной).

Миссис Экстельм была одета в безупречное белое. Ее платье и шляпку сшили специально к этому событию у Уорта в Париже. Ее бархатные с муаром туфельки были сделаны здесь, в нашем «прекраснейшем из городов», они отделаны мелким жемчугом на серебряных и золотых нитках. (Уверяю вас, к этим туфелькам имела отношение наша мисс Гед.) Добавьте к этому двойную нитку жемчуга, подаренную щедрым свекром в день свадьбы. Жемчуг выглядел исключительно эффектно, вызывая зависть у всех, кто имел возможность любоваться им. (Мало кто может позволить себе безделушку почти в миллион долларов!)

Дети Экстельмов, мисс Лизабет и мисс Юджиния, а также их младший брат, мастер Поль, были одеты под стать матери, и ребятишки получили от праздника такое же удовольствие, как и родители.

По слухам, по крайней мере часть путешествия будет носить деловой характер, так как мистер Джордж Экстельм намеревается основать горнорудное предприятие на острове Борнео – месте, безусловно, весьма романтическом, но одновременно исключительно важном для нашего военно-морского флота, базирующегося в Манильской гавани (Экстельмы положительно не та семья, которая может спокойно почивать на лаврах!)

Мы желаем семейству доброго пути и, если нам позволительно перефразировать речь миссис Экстельм при спуске на воду новой яхты мужа, «дней зимородка» всем, кто находится на борту, а также успешного и радостного возвращения!»

Л. С.

ГЛАВА 2

Юджиния стояла в своей каюте. Их первый ленч на борту позади, а впереди полностью в ее распоряжении все время до ужина. Она оглядела каюту, похожую на комнату, потянулась, подавила зевок, потом скинула туфли и принялась распускать пояс на талии, одновременно расхаживая по ковру. Куда бы она ни поворачивалась, за ней всюду следовал свет. Он был желтым и голубовато-белым отсветом от волн внизу, так торопливо скачущим по ковру, будто спешил передать какое-то известие. Юджиния проследовала за солнечным лучиком и протянула руку, чтобы поймать его. Но лучик был слишком быстрым. Он промчался мимо нее, вскочил на туалетный столик, скользнул по щетке с золотой ручкой, эмалевой коробочке для пуговиц и выстроившимся в ряд хрустальным флаконам духов и потом перепрыгнул вверх, на потолок. Там, среди гипсовых листиков с цветочками, солнечный луч рассыпался на множество светлых пятнышек – десятки и десятки алмазиков-узоров разбежались по комнате, покачиваясь с волнами в ритме самого корабля. Юджиния улыбнулась, рассмеялась, затем закрыла глаза, раскинула руки и закружилась в танце. Она двигалась, повинуясь словам вспомнившейся ей мелодии, и весь корабль вокруг нее подхватил эту прелестную песенку.

«Я готов ко всему», – пел корабль, устремляясь вперед через океан, смело рассекая носом волны, набегавшие на него, непрерывной чередой от берегов Испании, Ирландии или Португалии, а может быть, от темного и таинственного континента Африка. Судно взлетало, опускалось, кидалось в сторону, его водило в создаваемых им самим водяных струях, и вместе с ним кренились стюарды, убиравшие посуду после ленча, кондитеры, замешивавшие тесто к ужину, повара, сушившие свои медные котелки, прачки у каландров, команда кочегаров, поддерживавшая огонь в топках.

– Та-ра-ра – рамп-та-ра… – напевала Юджиния. В ее голове чистым колокольчиком отдавались звуки вальса. – Та-ра… ра-ра… – «До чего же приятно кружиться по комнате!» Она посматривала на свое отражение в зеркале после каждого оборота. Белая юбка вскользь задевала за персикового цвета легкое кресло, касалась столбиков кровати и витых ножек письменного стола.

– Та-ра, та-ра… – Юджиния кружила мимо гардероба, двери в ванную, мимо сундуков, поставленных один на другой, вокруг стола и кресла, а отсвет моря продолжал впрыгивать в окна, набрасываться на ее серьги, ожерелье, браслеты, заставляя их искриться множеством серебристо-золотых точечек.

Неожиданно Юджиния подумала о том, что делает, и остановилась, оглянувшись вокруг, словно ее захватили за неподобающим занятием.

– Боже! – рассмеялась она, чтобы скрыть смущение. – Больше это не повторится!

Сделавшись вновь серьезной дамой, Юджиния расстегнула остальные пуговицы, перешагнула через спустившееся на пол платье, бросила его на кресло, потом подошла к письменному столу, из тайничка вытащила дневник и взяла ручку и чернильницу. «Буду обязательной, как ребенок, – решила она. – Буду осмотрительной и смиренной». Оставшись в сорочке и чулках, Юджиния начала писать.


25 июля 1903 года, где-то у берегов Новой Англии.


Мы вышли в море! Наконец-то, наконец-то вышли в море! Больше никаких канатов. Никаких свай. Никаких фарватеров. Никаких гаваней и сам знаешь кого!

Когда мы двинулись, в голове у меня мелькало столько мыслей! Я наклонилась над морем и представила себе свою комнату на Честнат-стрит, птичек, которых слышала каждое утро, людей, которых видела, когда они приходили на работу: возчика, привозившего овощи, его старую собаку, лошадку, судомойку из соседнего дома, ребенка с парализованными ногами.

Я представила себя маленькой девочкой, стоящей у полукруглого окна под крышей в доме бабушки в Мэне и вглядывающейся в голубые зовущие дали. Потом я вспоминала день, когда старая миссис Ривз заметила меня и сказала бабушке, что я похожа на думающего о побеге арестанта.

Но я все равно продолжала, прячась, проводить там время в мечтаниях. Интересно, знала ли об этом бабушка?.. Если и знала, она ни разу меня не остановила.

На сегодня хватит. Нужно бежать посмотреть на Поля. Бедняжка пропустил наш выход в море. Прю с ложечки напоила его теплым молоком и уложила вздремнуть. (Могу себе представить, как раскудахтались бы по этому поводу немецкие фрейлины!) Прю – чудесная девушка. Она обладает мужеством. Тем, чего не хватает нам! Мне в том числе!

Прежде чем закрыть дневник, один стишок – многие годы я не вспоминала его! Но он вспомнился мне на палубе.

Будь птицей, что в небесной сини

Замедлив лет,

Зрит лик зияющей пустыни,

Но все ж, крылатая, пост.

В. Гюго

и Ю.


Юджиния не упоминала о Джордже, ни словом не обмолвилась о празднике, Бекмане или Турке. Не столько из стремления спрятаться от правды, сколько из страха посмотреть ей в лицо. Как посоветовала бы бабушка: «Есть вещи, Юджиния, о которых лучше помолчать».

Пряча дневник на место, Юджиния вдруг вспомнила с екнувшим сердцем: «Олив! Я совсем забыла про Олив! Она ведь могла бы начать распаковываться, пока я хожу к Полю».

Юджиния нажала на звонок у двери, и почти тут же появилась Олив, постучав в дверь, когда хозяйка не успела даже накинуть пеньюар. «Где они прячутся? – удивилась Юджиния. – Это какая-то магия. Все эти слуги: целая сотня, включая машинную команду, но я никого из них не вижу, пока не позвоню».

Распорядилась она быстро, это было просто – Юджиния была хозяйкой дома с восемнадцатилетнего возраста:

– Олив, начни-ка распаковывать мои чемоданы… Те, которые только что принесли. Вечерние платья могут подождать, я думаю… Кроме того, которое я надену сегодня вечером.

Но вот дневные платья и соломенные шляпы будут нужны мне все. Однако шелковые капоры не трогай, пусть лежат в коробках. Они не понадобятся до нашей первой остановки. И, конечно, все шерстяное нужно спрятать в кипарисовый шкаф.

Преданная Олив наклонила голову.

– Я уже взяла на себя смелость, мадам, – прошептала она. Олив не сказала, что шкаф в каюте меньше, чем в доме хозяйки на Честнат-стрит, и что часть нарядов ей пришлось спрятать у себя в крошечной каютке. Олив с гордостью считала себя самой лучшей горничной своей леди. Могут говорить что угодно о нынешней моде на француженок, но всем своим расчетливым шотландским сердцем Олив знала, что может утереть нос любой глупой девчонке-иностранке, когда дело доходит до шитья, глаженья или необходимости услужить хозяйке.

– Да, вот еще что, Олив, – Юджиния нерешительно помедлила, еще раз подумав, что она хочет сказать. – Для сегодняшнего вечера шелковое лиловое. Посмотрим, выглядит ли оно особенно хорошо. Мне хочется, чтобы мой муж…

«Боже, – подумала Юджиния, – что я говорю? Да еще прислуге! Это все океан, – улыбнулась она. – И вся эта безумная компания».

– …И на этом все. – Юджиния вновь заговорила привычным тоном гранд-дамы и вышла из комнаты.

Направляясь быстрым шагом к детским комнатам, Юджиния мысленно сочиняла такое продолжение записей в своем дневнике:


«…Оркестр заиграл «Далеко, далеко», и я стояла у перил, пока Ньюпорт и все побережье не стали одной, едва различимой черточкой, исчезнувшей, подобно клубам дыма. Потом сопровождавшие нас суда поменьше стали отставать, и мы остались одни, и уже ничего не могло сказать, откуда мы идем или куда направляемся.

Мы здесь в таком же одиночестве, как я была все свои дни после рождения на свет, и я чувствую себя счастливее, чем видела себя в самых смелых мечтах!»


Закрывшись в кабинете, Джордж решил налить себе чуточку бренди, прежде чем они приступили к работе с Бекманом. «Черт бы его побрал, – подумал Джордж, – почему бы не подождать со всем этим до завтра? Зачем портить наш первый день в море? И вообще, с какой стати с нами Бекман? Это был пренеприятнейший сюрприз. Положиться на отца и ждать, пока в последнюю минуту он сделает тебе такой подарочек. Из-за этого мы, к тому же, поссорились с Джини. Чуть было не испортили отплытие».

Джордж повторил разговор с отцом, подражая отцовскому голосу, как ребенок, которого отправили спать без ужина.

– Думаю, лучше будет, если с тобой рядом окажется Огден, Джордж, – проговорил Турок. – Слишком большое значение имеет это дело с раджой и Махометом Сехом. Ну и, конечно, Огден знаком с этим новым человеком.

– Каким новым человеком, отец? – «Абсолютно резонный вопрос, – раздраженно подумал Джордж. В конце-то концов, разве я не должен знать имена своих «гостей», но отцу совершенно на это наплевать. Он даже вздохнул так, будто бы это совершенно несущественная деталь, которую уже обсуждали и приняли».

– Как, ты сказал, его зовут, Огден? Браун, да?.. Турок в результате уступил, но недвусмысленно дал понять, что это последний для Джорджа шанс.

«Он никогда не относился ко мне иначе, как к отсталому мальчишке, – мелькнуло в голове Джорджа. – Это при том, что я для него делаю. После всего, что я обещал ему».

– Так, теперь я хочу, чтобы этот… как его… Браун докладывал непосредственно Огдену. Для тебя он только военно-морской атташе и не больше. У тебя не должно быть особенного личного контакта с ним, если не считать обычных светских отношений. Ужин, короткая прогулка по палубе. Относись к нему как к своего рода гостю второго сорта. Возможно, то, что ему поручено, и не потребует этого, но нам необходимо соблюдать условности – молодой человек из хорошей семьи. Так мы представляем это дело. Огден уверяет меня, что Браун знает, как вести себя… Что касается тебя, то лейтенант – просто любезность, оказываемая нашим добрым другом секретарем по делам военно-морского флота.

Короткий, жесткий смешок – все, разговор окончен. И не такой уж был дурак Джордж, чтобы не понять этого.

– А теперь, как насчет небольшого ленча? Огден, ты, конечно, присоединишься?

Турок снова принялся мило болтать, как обычно делалось для публики. И они перекусили втроем: отец с Бекманом углубились в обсуждение какого-то чертова гибрида лилий, выведенного садовником в Лодже. Оба отдались обсуждению со страстностью, достойной праздных джентльменов.

Внезапно Джордж почувствовал прилив гнева. Все это выглядит совершенно абсурдно! Офицер военно-морского флота на борту частной гражданской яхты. Любому станет ясно, что дело тут нечисто. Но никто не сказал ни слова. Даже Юджиния восприняла присутствие их нового гостя как должное. Возможно, решила: чудесно, вот и друг для моего кузена Уитни, если она вообще что-нибудь подумала.

«Что за простаки, – подумал Джордж, – все они. Доверчивые и бессловесные, как обезьяны, простаки. – Ему хотелось расхохотаться, но ничего не получилось. Он потянулся к графину с бренди. – Еще маленький глоточек, – уверил он себя, – и будет покончено с этим проклятым разговором».

На миг ему пришло в голову рассказать все Юджинии. Он представил себе, как они с облегчением вздохнут, засмеются, пошутят над старым Турком с его хитростями.

Джини скажет: «А, ничего, Джордж… Ты правильно сделал… Все идет к лучшему…»

Разве не шепнет она это? Разве не будет радоваться его доверию?

Ну, а если она этого не сделает? Что, если она расстроится или рассердится? Или, еще хуже, заплачет? Что ему тогда делать?

Джордж плеснул себе еще немного бренди (в последний раз, еще раз заверил он себя) и тяжело плюхнулся в кресло. В его воображении замелькали образы дерзких и смелых поступков, которые он мог бы совершить. Вот он титан промышленности, средневековый князь, ученый, вот он любящий родитель, рискующий жизнью ради спасения семьи в какой-то Богом забытой пустыне. Вот его высаживают на необитаемый остров…

Джордж поглубже уселся в кресле, будучи не в силах оторвать взгляда от янтарной жидкости, плескавшейся в его стакане.


В это время Бекман находился в трюме, осматривая ящики, принадлежавшие «Экстельму и компании». Пригнувшись, чтобы не ударяться о бимсы и балки, вытянув перед собой руку с керосиновым фонарем, он всматривался в ящики, тщательно маркируя каждый из них. Он проверял, прочно ли они закреплены и нет ли следов повреждений. Ящики испускали стоны и вздыхали, их свежее дерево скрипело под давлением веревок, но привязаны они были намертво. Совершенно намертво.

Он правильно поступил, проявив несговорчивость и настояв на своем, решил Бекман. Особые подставки поднимали каждый ящик на несколько дюймов над уровнем пола. Невзирая на неоднократные заверения капитана Косби, что трюмы «Альсадо» абсолютно сухие, Бекман стоял на своем:

– Нам нужно сделать деревянные подставки, капитан. Уверяю вас, мистер Экстельм не потерпит, чтобы это оборудование получило повреждения. Соленая вода для него губительна.

– Мистер Джордж предложил просто хороший, добротный… – запротестовал было капитан.

– Я имею в виду не мистера Джорджа, капитан! – прорычал Бекман. – Я говорю о мистере Экстельме-старшем.

Это все решило. Бекман перевел луч фонаря в дальний угол, чтобы в последний раз осмотреть помещение.

За его спиной, прислонившись к изогнутой стене, сложив на груди руки и поворачиваясь лицом за лучом фонаря, стоял Браун, наблюдавший за осмотром, но пальцем не пошевеливший, чтобы помочь.

– Вам следует проводить здесь как можно больше времени, столько, сколько это возможно, не вызывая подозрений. – Бекман не посчитал нужным повернуться к Брауну. – Я заказал гамак. Придумайте какую-нибудь причину. Вы не хотите расставаться с привычками, выработанными на военной службе… Богатая каюта противоречит вашим спартанским идеалам… Гражданские постели слишком мягкие… Мне все равно. Помните только одно: ни одна живая душа не должна дотрагиваться до этих ящиков. Вас наняли на эту работу, и я хотел бы видеть, что деньги потрачены не зря.

– Вы это уже говорили.

Бекман остановился, медленно выпрямился и посмотрел на Брауна. Что-то в тоне Брауна ему не понравилось.

– Я это говорил, лейтенант. – Бекман с издевкой нажал на слово лейтенант.

«Наш» «офицер» ведет себя слишком нахально, – решил Бекман, – но я найду способ поставить его на место». Он повернулся на каблуках, поднялся по трапу и направился на встречу с Джорджем.


Юджиния закончила одеваться к ужину. Ей никак не удавалось заставить Олив оставить ее одну. Та все время хотела еще что-то поправить, подтянуть, разгладить; наконец после многочисленных книксенов она ушла, и Юджиния на несколько восхитительных мгновений оказалась предоставленной самой себе. Она неторопливо вытащила из бархатного футляра ожерелье и покачала его перед шеей. Алые рубины и звездные сапфиры очень шли к ее новому лиловому платью. Юджиния посмотрелась в зеркало. Пробежав пальцами по прохладным круглым камням и защелкнув золотой замочек, она подумала: «Да, это главное для сегодняшнего наряда. Переливчатый шелк очень хорошо сочетается с розовым, фиолетовым и темно-синим цветами камней».

Юджиния отступила на шаг от зеркала и бросила на себя последний оценивающий взгляд. «Тридцать два года, – сказала она себе, – трое детей, но я все еще красивая женщина. Я выгляжу почти так же, как в девятнадцать. Нет, лучше, – поправила она себя, – эти платья намного элегантнее и гораздо больше к лицу, чем все, что у меня было в молодости».

Юджиния вспомнила гранатовое ожерелье тетушки Салли Ван Ренсело. Какое удовольствие доставляло ей одалживать эту нитку камней в филигранной оправе! А мамина камея! Ее преподнес Юджинии гордый отец накануне их с Джорджем свадьбы!

«Бедная мама, – подумала Юджиния, – бедная тетушка Салли Ван, бедная бабуля». В горле встал комок, и Юджиния почувствовала себя ненужной и жалкой, неспособной помочь людям, которые в свое время любили ее. «Их всех уже нет», – подумала она, но больше всего она грустила о матери.

– Я никогда ничего ей не давала, – вслух произнесла Юджиния. И потом напомнила себе: «Не копаться!» Так всегда говорила старая Катерина.

«Слезами горю не поможешь, – бывало произносила она, стоя у плиты, в которой потрескивали поленья. – Пора бы это понять».

В то время эти слова казались не такими важными, как необыкновенно вкусно приготовленный заварной крем. Катерина старалась не ударить лицом в грязь и, поглощенная этим важным делом, даже не поворачивалась к своей подопечной, непрерывным потоком изливая свою ирландскую мудрость.

Юджинии вспомнилось, каким милым местом была кухня в отцовском доме – просыпанной тут и там мукой, паром над чайником, шипеньем, бульканьем и позвякиванием чугунных кастрюлек и сковородок. Это было место, где негромкое тиканье часов на стене действовало как самое сильное успокоительное, а запахи мускатного ореха, имбиря и жарящегося масла заставляли забыть про все на свете.

– Не копаться, – повторила Юджиния. – Прошлое есть прошлое.

«Как бы там ни было, у меня есть все, что хочется, – напомнила она себе. – Это то, о чем я всегда мечтала. Я помню школьные дни и то, как тратились деньги, которых вечно не хватало. Время от времени принадлежность к семье, в жилах которой течет голубая кровь, подводила, ведь так? Новых перчаток не купишь на заверение, что прадедушка в былые времена был важной личностью».

Юджиния посмотрела на свой ларец с драгоценностями, где вперемешку лежало все, что только можно вообразить: бриллиантовое колье, броши, нитки жемчуга – все, чтобы украсить любое платье. «И я счастлива, – сказал она себе. – Очень счастлива и очень удачлива. И сегодняшний вечер удастся на славу».

Юджиния попробовала соблазнительно улыбнуться в зеркало, но отражение устыдило ее. Она испытывала неловкость и чувствовала себя необыкновенно глупой. «Я даже не… – подумала она, – ведь я ровным счетом ничего не знаю… потому что мы с Джорджем… и мы никогда… Ну и что, – сказала она себе. – Ну и что. Мне уже пора быть опытной женщиной, и я буду».

Неожиданно в комнату ворвались Джинкс и Лиззи, за ними вошла улыбающаяся Прю.

– Мама, – заявила Джинкс, – я сказала Прю, что ты расчешешь мне волосы. Ты расчешешь? Ну пожалуйста!

– А почему, мадам, вам не может расчесать волосы Прю? – Поддразнивая дочь, Юджиния протерла руки одеколоном и побрызгала им на запястья – проще было поддержать игру, чем продолжать бороться со своими сомнениями.

– Ой, да она совсем не умеет, – Джинкс задорно улыбнулась Прю. – У нее на голове природные завитушки, и она представления не имеет, как по-настоящему расчесывать волосы.

– Ладно, ладно, мисс Джинкс, – притворилась рассерженной Прю.

Лиззи не обращала внимания ни на сестру, ни на няню.

– Послушай, мама, – начала она, подходя к туалетному столику. – Можно мне взять у тебя пудры?

– Неужто пудры? – сказала Юджиния, от прилива гордости она готова была уступить. – Да ты у меня прямо на глазах становишься леди.

– Как будто ты сама раньше не видела, – возразила Лиззи.

– Да еще такой кокетливой, – ответила счастливая мать.

Перед уходом из комнаты Юджиния дописала в дневник торопливый постскриптум:

«И вот теперь пудра для Лиззи! Что на очереди?»

Потом большими печатными буквами написала: «Долой грусть» и подчеркнула эти слова.

* * *

Ожидая прихода родителей, Поль забрался на диванчик у окна в главном салоне и смотрел на сияющий ночной корабль. Он видел освещенную луной палубу и на мгновение подумал, что там лежит снег. Потом он перевел взгляд на воду и увидел на ней отражение своего освещенного окна. Оно отбрасывало на волны прыгающие оранжевые искры, другие освещенные каюты еще добавляли сверкающие пятна. Поль задернул у себя за спиной портьеры, чтобы остаться в темноте и смотреть, как по волнам перескакивает лунная дорожка.

«До чего же удивительная штука корабль, – подумал Поль, – он совсем такой же живой, как кит или дельфин, стремительно несущийся по волнам». Он вдруг вспомнил Иону и попытался представить себе, как бы это выглядело – провести год в животе у кита. Ведь об этом говорил отец Спаркман! Еще в Филадельфии. Когда они ходили в церковь. Когда они красиво одевались и каждое воскресенье шли туда через Риттен-хаус-сквер.

«А тут нет церкви, – сообразил Поль, припомнив, чем кончилась страшная история Ионы. – Корабль – такое же домашнее животное, это наша собственная морская змея. Он спасет нас от всех этих скал, бурь и врагов, про которых мы много раз пели. А еще от землетрясений».

– Джинкс! – позвал Поль из своего убежища. – Джинкс, иди сюда, посмотри, как мы светимся.

Джинкс нашла брата, а потом их обоих обнаружила Лиззи, и вся троица, затаив дыхание, любовалась этим чудом, а в это время у них за спиной, за двумя рядами портьер из сукна и бархата, не пропускавших громкие звуки, взрослые увлеченно разговаривали. Доносился только ровный покойный гомон, как на задах сада дедушки Э, где стояли пчелиные ульи: голос кузена Уитни смешался с голосом доктора Дюплесси, иногда прорывалось хриплое мычание миссис Д, похожее на голос осленка, которого они видели у садовника.

Они слышали и маму, шелест ее платья, когда она проходила, задевая за стулья, и клинк-клинк ее браслетов, звуки, которые они не спутают ни с какими другими. И еще они ощущали восхитительные запахи, не похожие на те, к которым привыкли дома. Пахло вкусными блюдами, приготовленными шеф-поваром специально для этого ужина, и еще остро пахло скипидаром, которым пахнут все новые суда, а также непонятным запахом, который Лиззи определила, как запах новых вещей: диванчиков с кистями, столиков красного дерева, китайских ваз и этажерок с мраморными полками, кресел со смешным названием «Людовик XV», которое, если произносить его быстро-быстро, звучало совсем как «Люди запинаются».

Лиззи знала все эти названия, потому что им научил ее папа, он сказал, что все эти вещи – ценные и некоторые привезены из замков во Франции.

«Обюссонские ковры, – сказал папа. – Очень ценные. Трудно достать. Когда-нибудь эти вещи станут вашими, твоими и твоих сестры и брата… В Англии и Европе одно поколение передает свое имущество следующему, и только подумай, Лиззи, вот эти картины и эти вещи принадлежали одной и той же семье в течение сотен лет. Одной и то же семье!»

Лиззи знала, что на папу это производило огромное впечатление. Он гордился своими братьями и своим отцом, и она догадывалась, что для него Линден-Лодж, загородный дом их дедушки, был чем-то вроде замка, который останется в их семье на века.

– Фонтенбло, – прошептала Лиззи, но так, чтобы Джинкс и Поль не услышали. Они дети, им нет дела до королей и чудесных мест, где они жили.

– Версаль, – произнесла она. – Мария-Антуанетта. Лиззи как всегда была права: Джинкс и Поль этим не интересовались. Они не могли оторвать глаз от пробегавших внизу волн и прислушивались к нарастающему шуму за столом, зная, что сейчас для них самые лучшие времена. Самые счастливые дни, какие только будут во всей их долгой жизни.

* * *

– Уитни, не смей больше рассказывать этой ужасной истории! – подначивала Юджиния. – Что подумает наш новый гость?!

Юджиния была решительно настроена втянуть лейтенанта Брауна в разговор. За изысканным столом он чувствовал себя не в своей тарелке. Его смущали все эти вилки, ложки, бокалы для вина, бокалы для шампанского и это изобилие тарелок: сменная тарелка, закусочная тарелка, суповая тарелка, тарелка для второго блюда, тарелка для масла и севрские подставки для карточек, которые Юджиния поставила перед каждым гостем.

«Джейн» – значилось на одной. «Густав» – для сидевшего напротив. «Уитни» – с рисунком трех книг, на обложке каждой из которых стояла буква «Р», «Лизабет» – с нарисованной на карточке леди, пудрящей носик и смотрящей в зеркальце.

Но Юджиния не знала имени лейтенанта, и ей не хотелось спрашивать Джорджа. Присутствие молодого человека было как-то связано с бизнесом, а в эту сферу вход ей был заказан. Но сейчас Юджиния пожалела, что не задала вопроса мужу. Не осталось ничего другого, как написать «Лейтенант» или «Наш гость».

– Уитни, ты не можешь рассказывать истории про то, как я была маленькой девочкой. Что подумают дети?

Юджиния жестом дала понять, что отказывается от второй порции супа «Леди Керзон», и посмотрела на дверь. «Интересно, почему задерживается Джордж». Она тянула с первым блюдом, сколько позволяло приличие, но вот Хиггинс обносит гостей супницей во второй раз, а никаких признаков мужа и Бекмана нет.

– И вообще, Уит, – добавила она, заставив мысли вернуться к гостям. – Ты на одиннадцать лет моложе меня и знаешь обо мне только понаслышке.

– Нет, он может рассказывать истории, мама! – выкрикнул Поль, перевозбудившийся от сидения за столом вместе со взрослыми и переполненный собой, как это может быть с пятилетним малышом. Он откусил большой кусок уже от второй булочки и после этого совершил святотатство, заговорив с полным ртом. – Кузен Уит по-смешному рассказывает их!

– Кузен Уитни смешно рассказывает истории, – машинально поправила сына Юджиния. – И Поль, ты что, забыл, что нельзя разговаривать с полным ртом? Ты ешь слишком много хлеба. Испортишь аппетит.

Слова вылетали сами по себе.

Затем Юджиния обратилась к Хиггинсу, старшему дворецкому:

– Мы немножко повременим с рыбой, Хиггинс. Мистер Экстельм пожалеет, что пропустил ее.

Пока дворецкий передавал это приказание другим слугам, Юджиния осмотрела стол, приняла светское выражение лица и сказала себе, что дело – прежде всего и что хорошая жена радуется всему, что делает муж.

– Ну, знаешь, Поль, кузен Уит никогда не рассказывает эту историю правильно. – Юджиния попыталась рассмеяться. – Во всяком случае, я не совсем свалилась в воду. Видишь, Уитни, чего ты наговорил.

Ее глаза снова метнулись к двери. «Это наш праздничный первый вечер вне Филадельфии, – подумала она. – И вот, мы уже закончили первое, а Джорджа все нет и нет».

– Поль, – Юджиния произнесла это более резко, чем хотела, – оставь место для ужина.

Но Поль уже разошелся вовсю.

– Расскажи про каноэ, кузен Уит, и как мама свалилась в тину, и все на пристани…

– Вы ведь сказали, мой муж обещал спуститься через несколько минут, не так ли лейтенант? – прервала его Юджиния, тут же улыбнувшись, как она считала, с самым беззаботным видом. «Ах, эти забывчивые мужчины! – должно было сказать ее лицо. – Вот с чем нам, женам приходится смиряться!»

Но ее притягивали голубые глаза лейтенанта Брауна, они видели ее насквозь. Можно было подумать, будто он видел все: и дни рождения с поникшими свечками на праздничном пироге, прогулки в зоопарк, которые так и не состоялись, походы для запуска воздушного змея, которые все откладывались и откладывались, потому что папа закрылся в своем кабинете со спущенными шторами, слишком «усталый», чтобы слышать детский шум и видеть, как они прыгают от радости. Юджиния почувствовала, как краснеет, и опустила глаза. «Нет, это не потому, что он чужой человек, – сказала она себе. – Дело совершенно в другом».

– Да, мэм. Мистер Бекман сказал, что они идут, – ответил Браун. И тоже отвел глаза.

– Расскажи про зонтик, кузен Уит, – не унимался Поль, – и как мама гонялась за мистером Харрисом и хотела треснуть его по голове за то, что он смеялся, и как ты…

– Поль, все, хватит! – еще резче, чем до этого, прикрикнула на него Юджиния. Лиззи и Джинкс обменялись через стол только им одним понятными знаками. Миссис Дюплесси погрузилась в изучение деталей канделябра в виде виноградной лозы, а ее муж пробормотал что-то вроде «Суп «Леди Керзон» – отменный суп»… Один только Поль, казалось, не замечал перемены в настроении матери.

«Конечно же, это Бекман виноват, – со злостью решила Юджиния. – Пора бы мне знать. Если бы не этот противный человек, Джордж был бы на месте вовремя». Она подняла глаза, встретилась с глазами Брауна и быстро посмотрела в другую сторону.

Ну, конечно, мистер Бекман! – воскликнула она, чтобы прогнать свои мысли. – Легче отнять у кошки мышку, чем уговорить мистера Бекмана на минутку забыть о бизнесе.

Она повернулась к доктору Дюплесси, своему партнеру по обеденному столу слева. Ее спасет бабушкино средство.

«Если ничего не помогает, Юджиния, – бессчетное количество раз повторяла бабушка, – перемени обстановку, переменись. Неприятности можно скрыть, пожав плечами». Но бабушка говорила также, что «для того чтобы пережить трудную супружескую ночь, нужно вспомнить про себя все, что подавалось на стол за неделю».

«Кстати, почему это я вспомнила об этом?» – удивилась Юджиния. Потом она выбросила эту мысль из головы.

– Мне кажется, нам нужно просветить нашего нового гостя относительно Огдена Бекмана, как вы думаете, доктор? – засмеялась Юджиния. – Во-первых, он самый решительный человек на земле.

– Не больше, чем мой Густав, – вставила миссис Дюплесси.

Казалось, покой был восстановлен. «Теперь, по крайней мере, можно будет продолжить ужин», – подумала она. Ей чертовски хотелось есть.

Джинкс прочитала мысли миссис Дюплесси. Аппетит леди давно уже веселил детей, и Джинкс попыталась под столом толкнуть ногой Лиззи, чтобы обратить внимание сестры на постоянный источник шуток, однако толчок пришелся прямо по толстой щиколотке миссис Дюплесси. Лиззи испуганно посмотрела на нее, а миссис Дюплесси ответила ей уничтожающим взглядом.

«И совершенно правильно, – подумала она, – что их отец зовет детей хулиганами! Он дает жене слишком много воли, он чересчур добр и к тому же слишком порядочен на свою же голову».

– Так вот, мне вспоминается очень интересная история… – вставил доктор Дюплесси на своем очень правильном английском. Он очень хорошо знал отношение своей жены к экстельмовским детям и сейчас же почувствовал, что обстановка накаляется. Знал он и то, что его жена могла сделать вид, будто ничего не происходит. Если только захочет того, она будет оправдывать отсутствие Джорджа любыми причинами, закрывая при этом глаза на истину.

Доктор Дюплесси подумал, что ему следует взять все в свои руки. Неторопливым, доброжелательным движением, показывая себя со стороны, с которой его редко видели, он растопырил на скатерти свои пальцы-коротышки, словно готовясь показать фокус.

– Ну, так вот, я открою вам маленький секрет, – начал он, кивнув головой каждому гостю в отдельности. – Это профессиональная тайна, и за пределами этой комнаты никто не должен ее знать.

Дети были заинтригованы. Юджиния несказанно благодарна. «Никогда больше не буду смеяться над этим добрым человеком, – обещала она себе. – Он самая-самая добрая душа на свете и к тому же человек на редкость проницательный».

– И маленький секрет заключается в том, что… Поль и Джинкс, как могли, широко раскрыли глаза.

Они не проронили ни звука.

– …что я излечиваю своих пациентов угрозой, что приду к ним еще раз…

– И еще длинными-предлинными историями! – радостно завопила Джинкс, чуть не подавившись от смеха.

Миссис Дюплесси пришла в ярость. «Подумать только, такая малявка и позволяет себе смеяться над ее мужем!» Ей хотелось рявкнуть: «Ах ты, неблагодарная негодница!» и оттаскать девчонку за уши, но она ограничилась более дипломатическими словами:

– Ты не должен так говорить о своих анекдотах, Густав. Я, например, всегда нахожу, что они очень веселые и поучительные. Возможно, детский ум не…

– Ум есть ум, моя дорогая. – Доктор Дюплесси поставил точку в развернувшейся было лекции, о чем он сразу догадался. Сделал он это мягко, деликатно, так, что даже его жена не заметила.

Но в этот момент в дверях появился Джордж. Он качнулся вперед, шагнул нетвердой ногой, будто пытаясь рассчитать расстояние и количество шагов, которые необходимо сделать, чтобы сесть на свой стул.

– Прошу проштить… простить, – поправился Джордж, с трудом подбирая слова, словно это был пароль на иностранном языке.

– Прости, ма дорогая… Срочное дело… Старый Бек… – Джордж отклонился назад, надеясь увидеть там своего союзника. – Мы с Бекманом… Срочное… Я… – Джордж еще раз попробовал преодолеть невероятные согласные. – …Боюсь. Сроч… Где старина Бек? Ты здесь, Бек?.. – Джордж пристально оглядел комнату, решительно поморгав, чтобы его семейство попало в фокус.

– Присаживайся, Джордж, присоединяйся к нам. – Юджиния хотела казаться приветливой, но знала, что голос у нее напряженный и жестокий. «Проклятый Бекман! – подумала она. – Черт бы побрал их обоих!»

– Прекрашное… прекрасное предложение, Джини. Не воззажаю. Мне буит легче. Старине… будет легче…

Джордж, пошатываясь, двинулся к столу. К нему тут же подскочил Хиггинс.

«Боже мой! – подумала Юджиния. – Это хуже всего. За что, Джордж? – спрашивала она. – Почему ты так поступаешь со мной?» Ее охватил гнев, в лицо бросилась краска, перехватило дыхание, в какой-то момент она подумала, что расплачется.

– Что такое? Старина Хиггинс? Появляешься неизвестно откуда придержать креслице для мастера Джорджа? Думаешь, он не сумеет забраться в креслице сам?

– Джордж, – Юджиния попробовала отвлечь внимание мужа. «Позор, что все это слышат слуги», – подумала она. Она жестом показала слугам, что они могут быть свободны. Когда стюарды вышли один за другим в буфетную, она заговорила снова:

– Дорогой, ты пропустил такой вкусный суп! «Леди Керзон», твой любимый…

– Суп? Суп? – Джордж уставился на нее непонимающими глазами. Он взялся за спинку стула, но не рассчитал расстояние до стола и неожиданно вместе со стулом рухнул вперед. Но Джордж не упал, удержавшись на ногах и раскачиваясь из стороны в сторону. Он удивленно разглядывал стул, как будто тот нарочно выскочил из-под него.

С оскорбленным достоинством обманутого человека, он набросился на коварный стул, схватившись за кружевную скатерть с такой силой, что золотые блюда с апельсинами, персиками и виноградом застучали друг о друга, и лиловые, зеленые и оранжевые плоды разлетелись по белому полю.

Джордж плюхнулся на стул.

– Прости, прости… моя дорогая, – повторял он. – И за опоздание, и за все. Не мог, никак не мог… – Джордж, запинаясь, промямлил приготовленную речь. – Огден? Ты здесь?

Ему нужна была поддержка лучшего друга. В этот момент материализовался Бекман, он вошел в комнату, холодно и по-деловому улыбаясь.

– Сразу же за тобой, Джордж, – беззаботно произнес он.

– Должен объяснить… – Джордж повернулся и замигал, глядя на Юджинию, криво улыбаясь, словно никак не мог сообразить, что за новое и такое красивое лицо он увидел перед собой. Потом совершенно неожиданно все его внимание переключилось на Поля. Малыш оцепенел, но пытался казаться довольным и сидел с застывшей на лице улыбкой.

– Поль… сынок! – Улыбка на лице Джорджа сменилась печальным выражением. – Чудесно, Джини, я совсем позабыл… дети… здесь…

На миг показалось, что он сейчас разразится слезами. Он тяжело обмяк на стуле и уставился на свои руки и смятую скатерть. Вдруг голова его упала вперед, и Юджиния не могла понять, то ли его начнет рвать, то ли он разразится упреками. Но не было ни того, ни другого. Он просто вскочил на ноги.

– Ладно, черт побери, можно подумать, что мы на похоронах. Давайте выпьем шампанского. Хиггинс! Еще шампанского, черт побери! Налей всем!

Спокойно, сохраняя достоинство, Хиггинс взялся за это, не прибегая к помощи других слуг. Он не позволил им вернуться в салон. Он не раз видел своего хозяина в таких ситуациях и знал, так и ведут себя настоящие джентльмены. На них плохо действует алкоголь. Достаточно маленького глоточка, и у них перестают слушаться ноги. Да дома, на Честнат-стрит, это случалось уже не один раз… Но Хиггинс не стал раздумывать об этом. Он подумал о грязной компании на кухнях. «Уж очень много они знают, – ругнулся он про себя. – Будут теперь смеяться, или я не я. Еще бы, им ведь не отличить джентльмена от деревянного индейца у табачной лавки, даже если он подойдет и расквасит им нос. Нужно, не откладывая, заняться этим вопросом. Я этим займусь-таки».

Джордж наблюдал за Хиггинсом, как зачарованный. Точность движений этого человека – какое-то чудо. «Готов поспорить, он в жизни не прольет ни капли, – подумал Джордж. – Спорю, он весь день сидит у себя на кухне и тренируется. Тошнит даже при одной мысли об этом!» Здесь Джордж покачнулся так сильно и так неожиданно, что Юджиния подумала: «Ну вот, так я и знала! Хорошо бы ему шмякнуться на пол на глазах у своих дорогих гостей, пьяному, грязному, с бессмысленными глазами». Но при этом она не перестала улыбаться.

Поль не мог больше смотреть на отца. Он занялся ножиком, тремя вилками и двумя ложками и с жалким видом прошептал:

– По-моему, папа снова устал. Знаешь, как бывало дома.

Эти слова Поль сказал Джинкс, но не посмотрел на нее. Он знал, что выражение ее лица ему не понравится. Она посмотрит на него, как на самого последнего дурака.

Поль решил действовать самостоятельно. «Папе нужно хорошенько поспать, – решил Поль. – Я скажу об этом всем, и тогда он сможет пойти к себе и лечь».

– Папа устал, – громко, так, чтобы слышали все, объявил мальчуган. – Ему нужно отдохнуть.

– Ш-ш-ш, – прошептала Лиззи. Ее голос прозвучал, как шипение змеи, и Поль умолк, а Джинкс укоризненно уставилась в стоявшую перед ней тарелку. Нарисованные на ней флаги яхты, казалось, плавали в озере воды, но потом она поняла, что это не флаги двигаются, а текут слезы. Джинкс закрыла глаза и почувствовала, как по щекам сбегают слезинки.

– Знаешь, Джордж, мы все тут гадали, куда ты… – Юджиния попыталась еще раз ввести вечер в нормальное русло, но понимала, что натянутая улыбка и вежливая унылая болтовня никого не обманут. «И почему это так важно обмануть их? – подумала она. – Почему бы им не узнать правду?» Но она не могла себе это позволить, и никогда не позволяла. Никогда. Она ни разу не отступала от привычной роли: хорошая жена, хорошая мать, хорошая женщина. Безупречная. Прекрасная.

Она чувствовала страшную усталость, словно поднимается вверх по безжизненному, сухому холму, спотыкаясь о камни и обходя валуны, изнемогая от невероятного зноя.

– Ну что же, приступим, – упрямо стояла на своем Юджиния. – Давайте… По-моему, шеф… жареная ягнятина…

Но в этот момент бедняга Поль то ли случайно, то ли намеренно уронил ложку с вилкой. Они вели между собой молчаливое сражение – ложка, ножик и вилка, они были рыцарями в серебряных доспехах. Но когда победил нож, остальные упали на пол. Поль смотрел на поверженных солдат, лежавших на полу. Он понимал, что дело серьезное – мама строго следит за хорошими манерами.

– Поль! – повернулась к сыну Юджиния. У нее был такой пронзительный голос, что он сразу вспомнил про молнию, треском возвещающую о грозе. – Ножами и вилками не играют! Этого не случилось бы, если бы ты сидел на месте спокойно и не ерзал.

От гнева Юджиния потеряла голову. На секунду ей представилось, что во всем виноват Поль. Испорченный вечер, невнимание мужа, это он во всем виноват. «Если бы мы провели этот романтический вечер одни, ничего бы такого не произошло», – сказала она себе. Но слова эти не успели сложиться во фразу, а она уже понимала, что они всего только грустное заблуждение.

– Наверное, тебе нужно было поужинать раньше, с Прю, – не отступала Юджиния, не в силах забыть про то, что так рассердило ее. Но грубые слова ранили ее так же, как причиняли боль ее ребенку. «Как я могу быть такой злой, – подумала Юджиния. – Он же такой маленький, и это не его вина». Но отступать она не могла. Она посмотрела на Поля. Мальчик сидел с поникшей головой, костлявые плечики напряглись, как натянутая струна. Ее сердце наполнилось жалостью, но снисходительности она не могла себе позволить.

– Джини… Джини… – пытался успокоить ее Джордж, – парнишка только… – Но голос его прозвучал так, словно он разговаривает во сне и повторяет избитую фразу, которую подслушал когда-то давным-давно. Джордж оглядел разгромленный стол. «И к чему только вся эта суета, – подумал он. – Обед, ужин, хорошие манеры за столом… бедный малыш… Джини вечно бранит детишек… Вы должны быть… должны быть…»– но Джордж никак не мог вспомнить, как это говорится с детьми.

Он представил себе своего отца, но в памяти всплыли Бекман, и Борнео, и весь этот чертов бизнес, которого лучше бы и не было вовсе. Раджа Айвард, Махомет Сех, Браун, все это стяжательство, все эти планы получить все больше и больше денег.

Джордж неуверенно поднялся на ноги.

– «Я господин своей судьбы, – перевирая стихи, он обвел глазами комнату и скользнул взглядом по повернутым к нему лицам. – Средь зла и слез стою, окровавленный, но головы не преклонил». Инстинкт – вот это был поэт!

Но продолжать не стал, а ни с того ни с сего буркнул:

– Шторм… моя дорогая…

В комнате запахло бедой. У Джорджа посинели губы, он сжал их что было сил.

– Шторм… нужно… нужно поговорить с капитаном…

Выпалив эти слова, он выскочил из комнаты.

Мгновение после ухода мужа Юджиния сидела, согнувшись, разглядывая салфетку на коленях. Она изучила край кружевной вязки, произведенной неизвестной, но искуснейшей мастерицей, всунула палец в самую большую пустоту в узоре и разорвала оборку салфетки пополам. Нитки порвались, как мокрая бумага, и смялись во влажный комок.

Потом Юджиния заставила себя посмотреть на гостей: на жирную, изумленную физиономию миссис Дюплесси, на доктора, на Уитни, даже набралась смелости взглянуть на лейтенанта Брауна и при этом сохранить свою лучшую парадную улыбку.

– Ну что же, надеюсь, у нас не пропал аппетит. Шеф обещал угостить нас сегодня на славу.


Когда она, наконец, добралась до своей каюты и весь этот жуткий ужин и вежливые «спокойной ночи» и «хорошего сна» были позади, Юджиния прошла через всю комнату. Она не стала зажигать ни одной лампы. Темнота действовала на нее успокаивающе, как и общество любивших ее людей. Прижавшись к стене, она стояла так тихо, словно сама стала частью стены. Потом прижалась лбом к холодному стеклу иллюминатора. Море было черным, и она смотрела, как корабль двигается вперед сквозь холодную атлантическую ночь. Ей хотелось плакать; она думала, что расплачется, но слезы не шли.

«Нужно было выйти на палубу, – подумала она, – но я боюсь. Боюсь, – что там может быть лейтенант Браун. Или еще кто-нибудь. Не обязательно лейтенант Браун. Все равно, кто-нибудь, кто мог видеть меня в таком состоянии. Просто он незнакомый человек, – рассуждала Юджиния, – вот почему я так стесняюсь. Я его не знаю.

Но я не унываю, – строго приказала она себе, – что угодно, только не унываю. Просто мне хотелось выйти на палубу, только и всего. Я хотела почувствовать, как ветер обдувает ноги. Я бы повернулась лицом прямо к шторму и открыла рот, и ни один человек ни за что не услышал бы меня. Ни Дюплесси, ни Уитни. Ни Бекман или кто-нибудь другой. Мои трудности с Джорджи – это мои трудности».

Юджиния подошла к письменному столику и вынула дневник, но слов, чтобы описать свои чувства, она не находила.


«Нам подали суп «Леди Керзон», чудное бланманже, глазированный лук в винном соусе… Джордж, бедняга, немного задержался, опять заработался допоздна, но его приход и поспешное ретирование не испортили праздника…»


На большее Юджинию не хватало. Думать о происшедшем она больше не будет. Вместо этого в памяти всплыли лакированные колеса фаэтона Джорджа. День ее свадьбы, 10 мая 1889 года. Черные колеса и лоснящиеся бока нового моргановского жеребца. Именно они внезапно вспомнились ей. Они, а не вальсы, раздававшиеся из-под тента, не племянница Джорджа, Сара, протягивающая ей украденную красную розу, не выходки мальчишек, не крики фотографов, не закрывавшая ее лицо вуаль, когда она кружилась, кружилась, кружилась.

Она видела именно колесо, черное колесо на подстриженной лужайке между тенями, отбрасываемыми сотнями облаченных в брюки ног. Там что-то было с тормозами экипажа, с которыми не разобрался Джордж. Поэтому они сидели и ждали, только-только поженившись, стесняясь и неуверенно поглядывая по сторонам, осыпаемые рисом и забрасываемые серпантином, пока, наконец, под громкий рев мужчин тормоза не были приведены в порядок. И сделал это Филип, неожиданно осознала Юджиния. «Филип, мой первый ухажер. Единственный парень, с которым я целовалась».

Юджиния подняла руку и посмотрела на свои пальцы. Сверкающее колесо на майской зеленой траве, каким удивительным оно казалось в тот весенний день четырнадцать лет тому назад, но было в этом что-то такое, что, казалось, напоминало о себе из прошлого, что-то исключительно важное, как будто кто-то шепчет: «Это. Ты никогда не должна забывать этот момент».

– Я чувствую что-то, – громко произнесла Юджиния, – но не позволю себе унывать.

Судно затихло, и Бекман, расположившись в кабинете Джорджа, сочинял сообщение Турку. Рядом навытяжку стоял стюард.

– Отнеси это в рубку, – проговорил Бекман, не глядя на стюарда. – Это должно быть получено в Нью-порте как можно раньше.

– Слушаюсь, сэр.

Когда стюард ушел, Бекман не вышел из-за стола. Все его внимание сосредоточилось на лежавшей перед ним бумаге. Вынув ручку, Бекман принялся писать более подробный отчет хозяину. Он был внимательный наблюдатель, от него не ускользнуло ничего из происшедшего на корабле. «Ну, и неплохой день выдался, – отметил про себя Бекман. – Совсем неплохой». Он помахал пером над чистым листом бумаги. Ему было приказано посылать доклады с каждой остановки, а также вести свой собственный судовой журнал. Турок любил быть в курсе дела. «Джордж за обедом напился», – начал писать Бекман.


«Начал пить до встречи со мной. Юджиния справилась с этим неплохо. Возможно, она окажется гораздо более ценной, чем считалось раньше. Проверял Брауна. Дал дальнейшие инструкции. Груз следует нормально».


Относительно наглого поведения Брауна упоминать не следует, решил Бекман. Это такая же проблема, как и всякая другая, и является всего лишь препятствием, которое необходимо устранить.

«Итак, наступает наша первая ночь, – подумал Бекман. – Наша счастливая компания. Путешествие будет приятным. Очень, очень приятным. – Он вытащил сигару, понюхал ее и срезал кончик. – Мне эти сигары нравятся, – решил он и улыбнулся, – и пусть Турок говорит что угодно. Это еще одна вещь, в которой мы с Джорджем сходимся».


«Альседо» шел сквозь ночь. Его машины вращали винты, огонь в топках поддерживал пар, а уголь питал огонь, и этот неумолимый ритм не ослабевал ни на минуту. Корабль шел и шел, и в полночь, и в час, и в два, и в четыре. Стюарды спали на своих койках, пассажиры покачивались в своих мягких постелях, и корабль нес их в сонное царство. Его лестницы вздыхали, шкафы стонали и охали, а гардеробы и двери всю ночь скулили и подвывали. «Альседо» ничего не слушал, он делал свое дело. Каким бы ни был этот корабль, утлым или надежным, никчемным или гордостью морей, он был единственным домом пассажиров. Их пристанищем, их кровом, их спасением. Защитой от скал и бурь, огня и супостата, средоточием власти, источником материнской заботы.

ГЛАВА 3

Что телеграфирует Бекман? Где они находятся, Карл?

Турок сидел, глубоко погрузившись в кресло, и обращался к сыну. В кабинете великого человека в Нью-порте было почти темно, свет шел только от умирающего в камине огня. Камин приказано было разжечь, чтобы согреть каменные стены комнаты, но к тому времени, когда Турок произнес эти слова, дрова прогорели и осталось всего несколько тлеющих угольков. Они мерцали в море золы и пепла, и в их свете не было ничего веселого или вдохновляющего. Высокие часы в углу шли беззвучно и вместе с глубоко посаженными в стену окнами, шторами цвета винной ягоды, столами, столиками, скамеечками для ног, подушечками и персидским ковром, раскинувшимся от стены до стены, создавали в комнате давящую атмосферу, ничем не нарушая напряженного молчания, царившего между присутствующими.

Карл! – повторил Турок. Но ответил ему Энсон, дворецкий:

– Прошли плавучий маяк «Амброз», сэр.

Карл, не успевший ответить, закрыл рот и уставился на то, что осталось от огня в камине. Свет падал только на одну половину его лица, и она ничем не выдавала его чувств.

Точно по курсу и по графику, – умильным ханжеским голосом продолжал Энсон, наклонившись к хозяину, чтобы кинуться исполнять любое его желание. – Подвезти глобус поближе, сэр? Зажечь лампы? Подложить дров?

Уже перевалило далеко за полночь, но верный Энсон не снимал накрахмаленной манишки и фрака, в котором руководил ужином. Ему было приказано ждать телеграммы и немедленно принести ее, никому не передоверяя это поручение. Это было простой формальностью, и Энсон это хорошо понимал: он достаточно долго прослужил Турку, чтобы самому разобраться в том, какие обязанности должен выполнять только он сам, лично, и о чем не должна знать прислуга.

– Нет, это все, Энсон. Можешь идти.

– Сэр. – Дворецкий покинул комнату с таким же скованным видом, с каким уходит от генерала адъютант, надеющийся продвинуться по службе. В какой-то момент показалось, что сейчас он щелкнет каблуками и наклонит голову и только потом повернется закрыть за собой двери, ведущие во внутреннее святилище Турка. Проведя всю жизнь на службе у одной семьи, Энсон возгордился: состарившись в домах Турка, он считал себя приобщенным к царскому дому. Пока в доме чувствуется жесткая рука Энсона, хозяину нечего беспокоиться о неуправляемых слугах. Не было ни единого лакея, горничной, младшего конюха или помощника садовника, которые бы до смерти не боялись его.

У Карла играли желваки на скулах, глаза метались от огня в камине к полу и обратно. «Напыщенный осел, – думал он. – Возомнил, что занял место Бекмана. Думает, что может теперь скинуть свой хвостатый наряд и расстаться с буфетной. Думает, что будет теперь вращаться среди нас, чистой публики». Впрочем, он ничего подобного вслух не высказал, а наоборот, изобразив полное безразличие, откинулся в кресло и проговорил:

– Не слишком ли это много для него, отец? – Карл протянул слова «слишком много» так, чтобы они отозвались в обоих головах недоверчивым эхом. – Я имею в виду, в его возрасте.

Скрытый выпад прозвучал по-аристократически. Это было новейшее оружие Карла.

– Слишком много? – удивился Турок. – Для Энсона? Нет, что ты, я ему полностью доверяю.

Отец рассмеялся над неуклюжим маневром сына. «Не умеет скрывать свои мысли, – подумал старик, – еще не научился. Все еще тыкается, как щенок».

– Между прочим, Карл, тебе бы не следовало забывать, что я знаком с Энсоном дольше, чем с тобой.

Турок произносил слова так же медлительно, как Карл, только в подтексте опережая сына. Он пошел на шаг дальше:

– Энсон для меня – это то, что у нас, бизнесменов, называется «известный товар».

– Тебе так нравится все время напоминать мне об этом, отец. – Потерпев поражение, Карл сделался раздражительным и злобным. Он вжался в кресло так, что затрещала кожаная обивка. «Известный товар», – повторил он про себя, не зная еще, нравится ли ему это сравнение или действует на нервы.

После этого они замолчали. Мужчины просто сидели, не видя друг друга, уставившись на каминную решетку и погрузившись каждый в свои мысли. Это не была дружеская встреча: на столиках не стояли ящички с сигарами, никаких графинов с портвейном под рукой. Отец с сыном поужинали со всей семьей, бодро пожелали «спокойной ночи» Тони с женой Кассандрой, Мартину и Изабель, всем многочисленным внукам, племянникам и племянницам, собиравшимся по команде в разных домах Турка.

После того, как были притушены последние светильники в холле и последний лакей пробежал с последним стаканом теплого молока с печеньем, Турок с третьим сыном удалились в кабинет ждать телеграммы Бекмана.

В конце концов молчание нарушил Карл:

– Жаль, у меня нет твоей уверенности, отец, что все было так просто, как ты это подаешь. Не забудь, яхта будет уже далеко, когда они…

– Молодо-зелено, Карл, – не дал договорить Турок, весело рассмеявшись. – Не подгоняй событий, сынок. Научись терпению. Все это всего лишь детская игра в ожидание. Забавляйся ею, пока можешь. – Потом он заговорил серьезно, и в голосе сквозило недовольство: – Не выставляй требований, Карл, и никогда не прибегай к угрозам. К твоему сведению, я ничего не забываю. Никогда ничего не забываю!

Турок замолчал, и Карл ждал, боясь пошевелиться. Он знал, что любое изменение позы в кресле будет сочтено за слабость. «Угрозы, – в нем все возмутилось, – угрозы! Послушать только! И это говорит человек, у которого самого рыльце в пушку!»

Карл старался уловить дыхание отца, но оно было совершенно ровным, и по нему было трудно судить, не пора ли снова начать разговор без опасений нового взрыва. Часы по-прежнему ненавязчиво передвигали стрелки, несколько погасших угольков выскочили из груды пепла и рассыпались. Это был единственный звук в комнате, и то он был не больше, чем шум от мышки, прошмыгнувшей по полу шкафа. Потом вдруг налетел летний порыв ветра и, подхватив водяную пыль с парапета длинной океанской набережной в саду, швырнул ее в стекла. Окна залепило водой и песком. «Надвигается шторм, – отметил про себя Карл, – ветер с северо-востока». Этот звук будто разбудил его, заставив вспомнить, что за дверями отцовского дома существует мир. Карл решил еще раз попытаться задать вопрос:

– Так что ты хочешь от меня, что я должен сделать, отец?

«Хорошо, – подумал Турок, – мальчик кое-чему все-таки учится. Его не трудно поставить на место, хорошенько поддав, но его никогда не запугаешь».

– Я хочу, Карл, чтобы ты сделал следующее. Ты должен вести точные записи о местонахождении яхты. Я хочу иметь, насколько возможно рассчитывать с учетом течений, ветров, приливов и отливов и т. д., отчет об ее положении в любой день и час. Необходимые карты и таблицы с нужными инструментами найдешь в шкафу рядом с моим столом. Можешь начать завтра. Однако это не должно мешать остальной твоей работе. Я хочу, чтобы ты это отчетливо понял. Если хочешь, это будет своего рода хобби. Это то, что ты можешь сказать другим… Ты беспокоишься о своем дорогом брате и тому подобное… Братская любовь – вполне приемлемое объяснение необходимости следить за кем-нибудь.

Возникла пауза, в течение которой ни один из них не проронил ни слова, затем Турок повернулся в кресле, потянулся за книгой, лежавшей рядом с ним, и закончил инструктаж небрежным «спокойной ночи».

Гнев душил Карла, пока он шел к дверям. «Старая лисица полагает, что поставил меня на место. – Карл буквально кипел от злости. – Он забывает, что я его сын, забывает, что я с самого начала во всем этом принимаю участие. Он забывает, как много я знаю».

– По крайней мере, с ними Бекман, – бросил отцу от дверей Карл. Это был прощальный залп, ему хотелось уязвить старика. – На случай, если этот твой тщательно отработанный план даст непредвиденную течь.

Реакция последовала немедленно.

– Ты лучше не мог ничего придумать?! – воскликнул Турок. – Бекман! Мне не нужны советы Бекмана!

Голос старика поднялся до крика, лицо сделалось смертельно-бледным, покрылось пятнами, потом. Несмотря на темноту, Карл видел, как по щекам и горлу отца поползли багровые кольца.

– Ты не забывай, откуда мы пришли, Карл! – выходил из себя Турок. – И никогда не забывай, почему мы здесь!

Турок был взбешен, его голос гремел от ярости. Карл не мог припомнить, когда он в последний раз видел отца в таком неистовстве. Неожиданный взрыв поразил его. Он отпустил дверную ручку и стоял, глядя на отца.

«Нет, отец, я не забывал, почему я здесь», – готов он был бы ответить, но Турок не дал ему раскрыть рта.

– Думаешь, модное образование делает тебя умнее, чем я, да? – не унимался старик. – Хитрым? Жестким? Ты так думаешь, правда? Ты… Тони… Мартин. Вы думаете, что вы лучше меня.

Карл не сдавался. Он не сказал ни слова. Затем почти незаметным движением сунул руки в карманы брюк, отчего стал казаться стройнее и выше.

Вызывающий жест не ускользнул от внимания Турка. Именно это он ненавидел больше всего – университетские, аристократические замашки. От них у него закипала кровь в жилах! «Черт бы их всех побрал, – подумал он, – к черту их кланы с их снобизмом, к черту их ограниченные пустенькие души!» В своем гневе Турок забыл, что сам же приказывал сыновьям подражать элите.

– Все твои прекрасные книги не идут в счет, Карл, и твоя изысканная речь не поможет, когда ты окажешься у пропасти. Чтобы подняться наверх, нужно испачкать руки. Вот это я и сделал. Вот почему я не немец-крестьянин, который трясется над каждым грошем и кланяется фону такому и фону другому, чтобы получить работу хоть на один день, и до смертного часа остается рабом.

От ярости Турок вскочил с кресла, оттолкнувшись руками от подлокотников, чтобы встать на ноги. Карл, не произнося ни звука, наблюдал за происходящим.

– Как ты думаешь, мальчик, зачем я приехал в эту страну? Почему у тебя большой дом, твой джентльменский клуб, костюмы от лучших портных и автомобили? Потому что ты их заслужил? Из-за того, что старик хочет, чтобы у его детей все было только самое лучшее? Из-за того, что на это у тебя есть право, так как ты наследник? Все это треп, который так любят те, кто называют себя голубой кровью, вот что это такое!

Здесь Турок сделал паузу, но только на мгновение: ему хотелось убедиться, что его слова попадают в цель.

– Нет, у вас все это есть потому, что это лучшее. Ничто другое не производит впечатления. Мы здесь не кучка социалистов, которые готовы болтать, но ничего конкретного за душой не имеют. Это бред – утверждать, что люди созданы равными, вот и все.

Карл готов был ответить, но воздержался. Он прислушивался к тому, как за окнами набирает силу ветер. На этот раз в стекла принялся хлестать дождь.

– …Но я горжусь тем, кто я, – продолжал отец. Он все еще говорил с жаром, но без прежней уверенности, словно в нем происходила какая-то внутренняя борьба, будто он преодолевал какой-то страх. – И знаешь, мальчик, почему? Потому что это дает мне власть. Когда я вхожу в комнату, люди начинают мне кланяться. Я бываю у президентов. Даю им советы. И скажу тебе, к ним прислушиваются, потому что бизнес есть бизнес, он правит этим чертовым миром.

Турок стал расхаживать по комнате, прошел от стола к книжному шкафу, от окна к экрану перед камином, и с каждым поворотом ускорял шаги. От письменного стола к креслу, от двери к письменному столу. Поскрипывали подошвы, прогибался пол. Карл был почти забыт.

– Как ты думаешь, где бы мы сейчас были, если бы не эти жиды Ротшильды или этот интриган мерзавец Морган, или этот кретин в Нью-Йорке, твой знаменитый мистер Гульд? – Турок никак не мог остановиться и продолжал кричать: – Доверять им? Ни единого гроша. Но в том-то и смак. Это же игра. Мы играем и делаем самые высокие ставки, не моргнув глазом, мы всаживаем друг другу нож в спину. Но потому-то мы и правим миром. Власть непобедима. Смотри, не забывай этого. – Турок рассмеялся, глухо, как будто ударили в расколотый колокол. Звук собственного смеха, по-видимому, удивил его, и он огляделся вокруг, словно не мог понять, где находится. «Это моя комната, – читалось на его лице, – мой кабинет в моем доме по Бельвью-авеню в Ньюпорте, в одна тысяча девятьсот третьем году.

Затем он взглянул в сторону двери, увидел там Карла и попытался возвратиться к тому, с чего начали разговор:

– …Ты, Тони, Мартин… Трое братьев… Сидите сложа руки, наблюдаете. Ждете…

Постепенно его голос крепнул, становился нравоучительным и спокойным.

– Ты ждешь, Карл. Не отрицай. Высматриваешь свой шанс. Так и надо. Так и надо!

«Вот это уже лучше. Старик вернулся на проторенную дорогу и знал это».

– Если ты и научился чему-нибудь, наблюдая за мной, то это действовать по принципу «бери то, что тебе нужно». Забудь маленького человека. Он мал, потому что боится. Он никто и заслуживает этого. Но я кто-то. Я самый большой кто-то, какой только есть в нашей стране. И если ты вор, то уж будь добр стать лучшим, потому что тот, кто стал почти лучшим, погибает…

Карл не стал больше слушать и вышел. Он стоял в темном холле и раздумывал, не слишком ли далеко он зашел.


Но теперь наступил рассвет двадцать шестого июля, вчера самая большая в мире яхта пронесла свой надменный корпус через гавань и вышла в открытое море. Для городских тружеников она была не больше, чем мимолетное воспоминание, статейка, которую кто-то из них еще заметил, другим миром, к которому они не имели отношения, вроде обещанной священником земли обетованной. У тружеников свои заботы. Их угрюмый торопливый путь начинается в боковых улочках и переулках Ньюпорта – мужчины, женщины и дети молча проходили мимо друг друга, привычным шагом двигаясь к установленному для них месту. То там, то сям позвякивала металлическая коробочка с ленчем, но чаще не раздавалось никаких звуков. Засунув кулаки в карманы, пряча руки под платки, обхватив пальцами костлявые предплечья и еще более худые животы, шли люди, для которых главная забота – поесть.

Высокие слова, красивые планы создать лучшую или даже иную жизнь, совсем другое будущее занимали их головы не больше, чем мечты поднять парус на белой яхте в солнечный день. «Смехотворная мысль. Сумасшедшая. Это занятие для богатых. Пусть играют в свои игры, – думали трудяги, – они вредят только друг другу. Пусть играют в принцев, это нас не касается». Медленное вращение социального колеса и махинации, приводящие его в движение, не занимали рабочих или истолковывались неправильно.

Потом наступало, как всегда, утро, и рабочий люд прибавлял шагу. Предстояло выполнить работу, попасть на службу, найти место, наскрести денег – все это до восхода солнца. Розовые лучи начали на ощупь пробираться через тающие облака, и пейзаж оживился, тени пропали. Затем на улицах появились лошадка и повозка молочника, загремел голос торговца топливом для печек, и копыта застучали по булыжной мостовой по направлению к красивым домам, где живут богачи. Внутри этих домов забегали на цыпочках горничные верхних этажей и горничные нижних этажей, мальчишка-чистильщик сапог, судомойка и повариха – они готовились к очередному утомительному дню.


В ста пятидесяти морских милях к юго-востоку от плавучего маяка «Амброз», посреди зеленовато-серой Северной Атлантики, солнце давно уже воцарилось над океаном. Оно превратило «Альседо» в парящий над водой предмет, который движется, но кажется неподвижным, продвигаясь вперед, подобно скользящему по водяной глади лебедю, чьи усилия совершенно невидимы со стороны. Белый корабль и солнце, соединившись, создавали образ обособленного мирка. Там царят покой, уверенность и завидная непринужденность – это рай прямо здесь, на земле. Шум и грохот машин, гулкие крики, вспотевшие спины кочегаров, шурующих уголь, бушующее пламя, скользящие в масле поршни и брань босса, требующего: «Быстрее! Быстрее!», – все это скрывалось за внешним фасадом тишины и спокойствия. Потом солнце разгорелось до желтизны, и море приняло свой привычный вид, покрывшись бутылочного цвета пеной, от которой поверхность воды стала казаться как будто испещренной большими и маленькими венами. Это было утро второго дня.


Юджиния уже проснулась и стояла у иллюминатора – открывавшаяся перед ней картина прогнала все ее горести, меланхолию, гнев и растерянность. Алмазная голубизна неба струилась навстречу волнам, на горизонте не было никаких признаков томительной дымки, ничто не говорило о близости земли, не маячили миражи, за которыми небо становится туманным и призрачным, и, уж конечно, не было и намека на тягостные серые волны зноя, которые летом охватывают всю внутреннюю Пенсильванию.

Юджиния подумала, что ей никогда не приходилось видеть ничего прекраснее. «Иди сюда, иди сюда, – зазывал ее океан. – Я твердый, как камень, я танцевальная площадка, мраморный зал, стеклянный дворец, и я всегда, всегда и навечно твой». Соленая волна плеснула на круглый иллюминатор, и Юджиния потянулась кончиками пальцев, как будто могла каким-то чудом дотронуться до нее.

Потом она перенесла поднос с завтраком на плетеный столик. Кофе и французские тосты с коричным сахаром, варенье из лесной земляники и девонширские сливки. Пахло очень аппетитно. «Я же все еще голодна», – осознала Юджиния. От этой мысли сделалось отличнейшее, даже сверх меры, настроение. Она подошла к гардеробу и стала бросать на пол одно за другим платья, пока не остановилась на самом лучшем на сегодняшний день. Затем нижняя юбка, лифчик, бледно-голубой платок и туфли подходящего цвета.

Когда она уже оделась, в комнату вбежала Джинкс, раскрасневшаяся, сияющая, запыхавшаяся, и, не переводя дыхание, выпалила:

– Где ты была, мама? Мы уже позавтракали и вообще. Прю сказала, чтобы мы не мешали тебе спать, но я была уверена, ты не можешь лежать в постели. Кроме того, я видела, как Олив понесла тебе все для завтрака!

Малышка подбежала к иллюминатору, совсем позабыв, что только что задала маме вопрос.

– Ты видишь, где мы? Капитан Косби говорит, что мы прошли уже сто миль. Ты только подумай! Мили, и мили, и мили, а мы спим себе в наших постельках. Мы, как Уинкен, Блинкен и Нод.

В тот вечер Уинкен, Блинкен и Нод

Забрались в деревянный башмак…

– Помнишь, мама, как ты пела нам это? Ты придумывала такие смешные мелодии!

Юджиния запела знакомую песенку:

…Малышка, спи. Тебе расскажет мама

О дивных городах.

Увидишь ты неведомые страны,

Качаясь на волнах…

– Так это же мы! – закричала Джинкс. – Трое в лодке и с сумой: Поль и Лиззи, и со мной.

– Так не говорят, дорогая, не «со мной», а «и я», – ласково поправила дочку Юджиния, – и по-моему, Уинкен и Блинкен – это маленькие глазки, а этот Нод – маленькая головка…

– Но ведь так, как сказала я, больше подходит, – настаивала на своем Джинкс. – Кроме того, это же стихи.

Поэзия уже наскучила младшей дочери Юджинии, и она вытянула шею, уставившись в иллюминатор.

– Мама, не видно вообще никакой земли. Ни горы, ничего. Да, я сказала тебе, что Поль проснулся и заплакал? Он сказал, что мы как будто одни на земле, но Прю успокоила его. Он сейчас с кузеном Уитни, смотрит, как тот завтракает. Он ест копченую селедку. Вот!

Девочка на миг замолчала. Столько нужно сказать, что не успеваешь сообразить!

– Мы собираемся играть в кольца, «палубные кольца», так их называет кузен Уитни. Ты в моей команде. Мы должны победить Лиззи и Уитни. И еще в их команде Поль. Вот ребенок! Хвастает, что они с Уитом будут чемпионами корабля. Думаю, что и лейтенант Браун мог бы сыграть с нами.

Джинкс замолчала и внезапно застеснялась. Если у Поля может быть герой, то может быть и у нее.

– Ну, мама, скорее. А то они начнут без нас!

С этими словами Джинкс так же стремительно выбежала из каюты, как еще недавно вбежала.

«А как насчет сегодняшних уроков? – хотела было спросить Юджиния, но махнула рукой, решив: – К черту уроки!» Взяв щетку для волос, она распустила свои каштановые волосы и затем зачесала их, как она считала, на задорный морской манер.

…Тогда бросай, где хочешь, в море сети —

И чудищ не страшись…

«Никакого больше Турка, – вдруг вспомнила она, – никакого Карла, Мартина или Тони, никаких перешептываний, когда мы, жены, разливаем кофе. И никаких больше: «Запомни, Юджиния, сейчас губернатор очень важен для меня. Я посадил его рядом с тобой, потому что он учился в школе с твоим отцом. Ты знаешь, что сказать».

– Все, больше никакой этой ерунды! – Юджиния стукнула щеткой по туалетному столику и так резко, что подпрыгнули флакончики духов, коробочка с одежными крючками ударилась в баночки с кремом для лица, и они покатились по льняной салфетке, оставляя за собой густой лимонный след.

«Да, вот еще Бекман, – вдруг вспомнила Юджиния. – Остается еще сталкиваться с Бекманом. Но с ним мы справимся. Скинем за борт, если станет совершенно невыносимым». От избытка чувств Юджиния не могла оставаться в каюте. Она поднялась наверх, живо рисуя себе картины детской мести: соль в сахарнице, сшитые вместе штанины брюк, безнадежно запутанные шнурки на ботинках. «Бекман будет на моей стороне, – поклялась Юджиния, – или я съем червей на горячем тосте с маслом».


Они встали на палубе друг против друга: Юджиния, Джинкс и доктор Дюплесси против Уитни, Лизабет и Поля. Как она и обещала, Джинкс уговорила лейтенанта Брауна присоединиться к ним. Но он был третий лишний, поэтому вел счет и одинаково поддерживал обе команды, подбадривая и хваля за удачные броски, на что Джинкс совершенно не рассчитывала. Она бросила на него умоляющий взгляд, но он его не заметил. Потом игроки снова выстроились рядом, и началась вторая партия.

Палубные кресла и шезлонги сдвинули под навесы, чтобы расчистить место для такой принципиальной спортивной встречи, а между рулевой рубкой и трапом натянули сетку, разделившую игровую площадку на две равные части. Не прерывая игры, не могли подать чай, и миссис Дюплесси сетовала на это, сидя в неловкой позе в шезлонге в тени. «Хоть бы маленький простенький тостик, – думала она, – или хотя бы сливочное печеньице, которое печет шеф-повар, на худой конец, малюсенькое сахарное пирожное, сахар полезен при расстройстве желудка». Миссис Дюплесси не могла сказать определенно, нравится ли ей море, – оно совершенно негативно сказывалось на ее восприятии пищи.

«Не смотри на горизонт», – говорила она себе, но ее глаза то и дело обращались в ту сторону.

– Ох!.. – вздохнула она, потуже натягивая шаль, потом закутала ноги, руки и вообще все тело в одеяло, которое принес один из стюардов, и под конец стала похожа на мумию, готовую к похоронам. Видными остались только губы, сделавшиеся такими же пятнисто-зелеными, как морские волны.

– О!.. – простонала миссис Дюплесси погромче, однако ее муж не услышал, его занимало нечто более важное, чем она.

Вторая партия проходила в быстром темпе и быстро закончилась: игроки овладели приемами, и у команд выработалась тактика. Доктор Дюплесси совершил неожиданный и впечатляющий прыжок, упал на палубу и успел подхватить твердое резиновое кольцо до того, как оно ударилось о палубу. От предпринятого усилия и от гордости его проняла дрожь. Он поднялся на ноги, смахнул с коленок морскую соль (для этого ему пришлось покряхтеть) и завершил маневр элегантным поклоном.

Все вокруг завопили и закричали, кто от радости, кто от разочарования, кто-то утешал, кто-то приходил в отчаяние. Все тяжело дышали, у всех порозовели лица и появился блеск соперничества в глазах. «Песчаные пираты» (это была команда Уитни) немного опередили «Крылатых жучков», капитаном которых был быстро восходящая звезда доктор Дюплесси. Поль начал колебаться, ту ли он команду предпочел.

Два раза кольца улетали за борт, и все кучей бросались к поручням посмотреть, как они исчезали из виду. После этого вызывали помощника стюарда Генри, и он приносил новое кольцо. Генри так часто бегал к шкафу с принадлежностями для игр, что уже ни минуты не сомневался в том, что Хиггинс вычтет у него из жалованья стоимость всех колец. С каждым разом шаги его становились медленнее и медленнее.

– Следующий, кто забросит кольцо за борт, будет выброшен туда же! – выкрикнул Уит, собираясь подбросить кольцо вверх.

– А что, если это будешь ты, кузен Уит? – тут же спросил его Поль.

– Капитан Уит, для тебя – капитан Уит, мой мальчик… А вообще-то я не в счет.

– Это несправедливо, – одновременно запротестовали все дети.

Потом они возобновили игру, перекидывая кольцо через сетку или роняя его на палубу. Лиззи бросилась перехватить одно кольцо и порвала юбку. Поль умудрился отбить бросок, лежа на спине. Юджиния брякнулась на колени, отбив труднейший бросок высоко в воздух, чем моментально воспользовался Уитни (весьма неделикатно), поймав и отбросив кольцо так, что оно только зацепилось за край сетки и, перевалившись через него, шлепнулось на палубу как раз в зоне противника.

– Уитни, это несправедливо! – Юджиния не успела вовремя подняться с коленей. – Мы все были слишком далеко, когда вы сделали последний бросок. И, кроме того, у нас двое в длинных юбках.

– Но ведь мне это не помешало! – торжествовала Лиззи, совсем позабыв про то, что молодые светские леди так себя не ведут.

– Я думаю, дело в том, что наша команда организована лучше, чем ваша, – заметил Уитни. – У нас есть защитники и есть нападающие. Мы здесь профессионалы.

Обе стороны пожали друг другу руки, посмеялись и извинились перед Генри, а доктор Дюплесси побежал за своим фотоаппаратом. Они покорно позировали для официальных снимков: победители и проигравшие («Песчаные пираты» завоевали звание чемпионов) располагались у сетки и под сеткой, а Поль сидел на плечах у Уитни, в то время как лейтенант Браун высоко поднимал импровизированный флаг, сделанный из шарфика Юджинии.

В конце концов веселая группа распалась (к вящему удовлетворению миссис Дюплесси), и доктор пошел ухаживать за женой. Лизабет, Джинкс и Уит решили найти домино, а Юджиния села в шезлонг почитать Полю.

В этот момент на солнце вышел Джордж. Яркий свет ослепил его, он подался назад и прищурил глаза, потом широко их открыл, вытянулся, как палка, и подошел прямо к Юджинии. На нем был безукоризненный наряд яхтсмена, на голове плотно сидела капитанка, бронзовые пуговицы сияли.

Юджиния видела, что муж вышел на палубу, но продолжала читать.

– Доброе утро, Юджиния, Поль, – прервал ее Джордж, как он считал, самым сердечным образом. – Хорошо проводишь время, а, сынок? Все-таки решил, что море тебе нравится?

– Ой, папа, да, оно мне нравится! – Малыш улыбнулся, польщенный неожиданным вниманием. – Мы играли в кольца. Уит поймал одно, когда…

– Это прекрасно, сынок, прекрасно, – заторопился Джордж. – Сбегай-ка, поищи сестричек. Мне нужно поговорить с мамой.

Поль неуверенно посмотрел на мать.

– Хорошая идея, Поль, – успокоила его мама, потом погладила его худенькие плечики и ласково пошлепала. – Пойди, поищи Уита и домино. Может быть, Прю знает, где они… И я обещаю, что попозже почитаю тебе про пиратов…

Когда Поль рысью убежал, Юджиния и Джордж посмотрели друг на друга. Джордж обратил внимание, что после игры у Юджинии смялось платье и растрепались волосы, рассыпавшись кудряшками вокруг лица. Ему нравилось, когда Юджиния одета строго, причесана, как положено, но она выглядела такой счастливой, сидя на солнышке, что ему на миг показалось, что он видит ее восемнадцатилетней, такой, какой она была, когда они поженились. Прошедшие с той поры годы испарились, и он снова наедине со своей невестой, влюбленный и нерешительный, и ловит ее улыбку.

«И ветерок такой же, как в день нашей свадьбы, – решил Джордж, – южный ветерок и безоблачное небо…» Джордж снова увидел весь день своей свадьбы: квадратные белые тенты, развесистые деревья, уносящиеся вдаль звуки скрипок, ломящиеся под яствами, какие только могут прийти на ум, столы с кружевными скатертями. О шампанском нечего и говорить!.. Да, его женитьба стала настоящей сенсацией в газетах: «Самый младший наследник Экстельма… дочь одной из самых знаменитых семей… Юджиния Экстельм, в девичестве Пейн, была обвенчана сегодня днем в церкви Милосердия…»

До чего был доволен отец!

«Женись и становись одним из них, мой мальчик. Другого пути нет», – бесконечно повторял Турок, и Джордж сделал именно то, что ему было сказано.

Юджиния взглянула на лицо мужа, увидела его отсутствующую улыбку и с безразличием отметила, что, бреясь, он несколько раз порезался. Галстук немного сбился набок, но превосходный синий блейзер с блестящими пуговицами был, как всегда, безупречен. «Наверное, никак не мог завязать галстук», – сказала себе Юджиния.

Джордж откашлялся и начал:

– Джини… моя дорогая… Несколько слов до ленча… Я… Я хотел кое-что… – «Вот черт, – подумал Джордж, – я же несколько раз повторял это про себя, и вот, нате, заикаюсь, как школьник». – Моя дорогая… Я… Я хочу заверить тебя, что происшедшее вчера вечером никогда больше не повторится. Даю слово.

«Ну вот! – сказал себе Джордж. – Оказалось не так уж трудно».

Юджиния сидела, не поворачивая головы в течение всей тирады мужа. Она пристально смотрела на волны, как они сталкивались и вздымались ввысь. Сколько же в них жизни! Они простирались на мили, и мили, и мили, сталкиваясь одна с другой и становясь одной гигантской семьей: братья и сестры, матери, отцы, двоюродные братья и сестры, тетушки и дядюшки, прадедушки и только что народившиеся в перламутровой пене детишки. Юджиния закрыла глаза, чтобы прогнать это видение, и, быстро открыв их снова, посмотрела на мужа.

– Да, – сказала она. – Хорошо.

Все было решено за секунду и по привычке, без долгих размышлений, выброшено из головы.

Джордж заметил, как у невесты потускнели глаза. «Десятое мая, – повторил он, чтобы поддержать свой дух. – Десятое мая восемьдесят девятого года». Но образ этого знаменательного дня уже начал блекнуть – пропали радостные звуки оркестра, не слышно гама гостей, нет запаха зелени. Ничего.

– Очень хорошо, моя дорогая, – проговорил он, возвращаясь к своей обычной суховатой манере. – В таком случае мы… Мы все уладили между нами. Так сказать, вопросов не осталось.

С этими словами он изобразил на лице выражение, подобающее для прогулки перед ленчем, и удалился в гостеприимную тень под тентом.

Молчание матери нарушил Поль, примчавшийся назад.

– Что сказал папа, а, мама? Он сердится? Мальчугану пришлось повторить свой вопрос, потом он дернул мать за рукав, чтобы обратить на себя внимание, и заморгал темными, такими похожими на материнские, глазами, широко раскрытыми и напуганными.

– Мама!

Юджиния обернулась и, увидев сына, привычно улыбнулась, потом дотронулась до его плеча. «И это тоже пройдет, – сказала она себе. – Что толку плакать над пролитым молоком… Ночь темнее всего перед рассветом… Где найти эти прекрасные старые и ни к чему не обязывающие слова, когда они мне нужны? А тут еще Поль, и скоро прибегут девочки, и каждый из них требует частички меня, а я не помню, чтобы у меня что-нибудь осталось». Но вслух Юджиния сказала совсем другое:

– Поль, я не заметила тебя, дорогой мой. Ты готов снова читать?

Она произнесла эти спокойные, добрые слова не потому, что была жертвой или святой, а потому, что они пришли ей на ум непроизвольно, потому что любые другие слова нарушили бы установившееся течение жизни. «Вот так мы и живем, катимся и катимся дальше».

– Давай-ка посмотрим, – промолвила она, – на какой главе мы остановились?

Но Поль уже заволновался, мамина улыбка не была такой уверенной, какой он хотел бы ее увидеть, а голос прозвучал как-то странно.

– Мама, папа очень разозлился за то, что я вчера выпил шампанского? И… и за лягушку?

Самым страшным, казалось ему, это вспомнить про лягушку. Даже Джинкс и Лиззи не дразнили его этим!

Юджиния поняла, что ребенок боится, и у нее от этого так заколотилось сердце, что она чуть не расплакалась.

– Ну конечно же нет, дорогой, – ответила она, разглаживая его волнистые каштановые волосики на лбу. Локоны были мягкими и тепленькими. «Все еще как у малыша», – подумала Юджиния. – Папе нужно было переговорить со мной по делам, вот и все. Больше ни о чем. А теперь немедленно перестань кукситься!

Юджиния взяла мальчугана за подбородок, повернула к свету и улыбнулась, заглянув в его глаза.

– Начнем читать? Мы как раз подошли к самому интересному месту. Что это там было? Пираты? И затихший корабль?..

– Могу и я тоже послушать, миссис Экстельм? У кресла Юджинии появился лейтенант Браун.

– Поль рассказал мне все об этой истории.

Он замешкался, неожиданно почувствовав себя не в своей тарелке. Прогулка по палубе выглядела совершенно естественно, но там оказались Джордж и Юджиния, и не было возможности пройти мимо и не помешать их разговору, никак нельзя было уйти и сделать вид, будто он ничего не слышал. Совершенно непонятная вещь, мягко говоря, это светское поведение.

– Поль рассказал мне про историю, которую вы читаете. Он считает меня мировым авторитетом по Южно-Китайскому морю…

Слова звучали все фальшивее и фальшивее. Браун не мог даже вспомнить, зачем он вообще затеял разговор. Юджиния с ее проблемами не имела никакого отношения к нему.

– Ну, в общем, да, конечно… – неуверенно произнесла Юджиния. – Если хотите…

Она страшно смутилась, а потом даже испугалась собственной реакции. «В чем дело? – подумала она. – С чего бы мне относиться к этому молодому человеку так же, как я отношусь к доктору Дюплесси, или капитану Косби, или даже Уитни?» Она взглянула на него, на его темную форму и яркие голубые глаза. Военно-морская фуражка затеняла их, но Юджиния все равно видела, как они блестят.

– Это всего лишь детский рассказ, лейтенант Браун, и мне не кажется…

– Нет, ну нет же, мама! Я сказал лейтенанту Брауну, что рассказ ему понравится. И он сказал, что понравится, ну, пожалуйста!

Вот будет интересно! Мальчуган поудобнее устроился в длинном материнском кресле.

– …И я, знаете ли, не очень хороший чтец… торопливо добавила Юджиния.

«Ну, ладно, как-нибудь в другой раз, – хотел сказать Браун. – Конечно. Не буду вам мешать». Он попробовал произнести их мысленно и все отмел. Вместо этого он подвинул кресло поближе к креслу Юджинии и сел.

«Боже, – подумала Юджиния, – представляю, что может раздуть из этого миссис Дюплесси. Есть о чем посудачить, вот уж понапишет этой своей гадкой сестрице». При воспоминании о двух жирных сестрах с неодобрительно поджатыми губами и глазками-бусинками Юджиния неожиданно улыбнулась. Она почувствовала себя совершенно бесшабашно смелой и счастливой, как ребенок, научившийся надувать няню.

– Знаете, что я сегодня вообразила, лейтенант? – спросила она, подставив лицо солнцу. – Я вообразила, будто океан – это танцевальная площадка. Вся из белого и зеленого мрамора, на котором можно танцевать целыми днями. Вам никогда такое не приходило в голову?


Миссис Дюплесси (младшая из пресловутой парочки, перемывавшей кости Юджинии) сидела в библиотеке и крошечными кусочками откусывала способствующий пищеварению бисквит, который стянула со стола во время чая. Ей хотелось съесть и пралине, которое ей также удалось прихватить, но она не могла решиться. Все-таки талия у нее где-то шестьдесят-семьдесят дюймов.

«И от Густава определенно никакого толка, – с горечью заметила она. – Он наверху блаженства! С головой ушел во все эти детские игры! Можно подумать, что меня и на свете не существует! С таким же успехом я могла бы сидеть в Филадельфии!»

Миссис Дюплесси глубоко, драматично вздохнула, покопалась в редикюле, в котором держала вышивание, и нашла пралине. «Ну и пусть, – подумала она, – не все ли равно, какой я умру. Закончу пралине, начну миндальное печенье, – решила миссис Дюплесси, выудив его из другой сумочки. Ей не хотелось, чтобы ее поймали с таким количеством сладостей, и она прятала их в двух разных сумках. – Главное, чтобы не увидела эта рысь, маленькая хищница, мистрис Джинкс со своими подозрительными, ничего не пропускающими глазками. Что за абсурдное уменьшительное имя,[10] совсем не к месту». С этой мыслью гранд-дама прекратила свои размышления о Джинкс. В ее понимании, быть не к месту хуже, чем умереть.

«Дражайшая Маргарет», – начала писать своей сестре письмо миссис Дюплесси. Почерк у нее был неразборчивый, но ровный, однако при ближайшем рассмотрении оказывалось, что слова бегут по странице крупными прямыми строчками и несомненно весьма решительно:


«Слава Богу, я пережила первую ночь. Думала, что не переживу. Мистер Экстельм утверждал, что погода великолепная, но корабль ужасно качало, даже когда не было видно ни одной волны.

Конечно, ты должна знать, что первый вечер (он) вел себя совершенно никуда не годно, и я почти прониклась сочувствием к миссис Э. и детям, но тут младший мальчик испортил весь ужин. Боже мой, играть за столом! Что можно к этому добавить? Его следовало бы выпороть, но, конечно же, ты знаешь, эта мать чересчур потворствует шалостям.

(Он) после этого стал образцом благопристойности. Я и не сомневалась, что так и будет. Великолепный хозяин дома, хотя мы очень мало видим его. Думаю, он очень много работает.

(Его) внимание к бизнесу, наверное, требует много сил. Случайный срыв нельзя не простить».


Миссис Дюплесси сгорбилась над столом, уставившись в окно. Съедено последнее миндальное печенье, а чай, который она принесла с собой, превратился в мутную желтую лужицу на дне чашки. «Не позвонить ли, чтобы принесли еще чаю? – раздумывала она, потом напомнила себе: – Густав говорит, что есть между приемами пищи вредно для здоровья. А он всегда обнаруживает мои маленькие слабости».

Миссис Дюплесси с сожалением глянула на крошки, обсыпавшие ее необъятную грудь. Попытавшись безуспешно отряхнуть следы сахара, кокоса и ореха-пекана, она снова взялась за перо.


«И хотя я не сказала бы об этом никому на свете, кроме тебя, дорогая Маргарет, у меня появилось крошечное, совсем крошечное подозрение. Сейчас я не буду рассказывать. Как перед Богом, скажу, что я последний на свете человек, который хотел бы разносить сплетни.

Вполне понятно, что такое замкнутое пространство, как наше, не может не создавать некоторых неестественных дружеских связей и неприязней. Не все могут быть благословлены, дорогая Маргарет, как ты, я и святая душа доктор, нашим внутренним миром, покоем и святостью.

Скажу только, что надеюсь, что миссис Э. отдает себе отчет в том, что она делает. Ведь у нее есть все, что только можно пожелать в этом мире, а ее муж ведет себя так, как большинство мужчин. Все мы знаем, что должны вести угодные Богу жизни, невзирая на обузу, которую взваливают на нас наши мужья.

О своем муже я, конечно же, не говорю.

Скоро мы прибудем на Мадейру, и я попытаюсь найти тебе тонкие кружева, хотя доктор рассказывал, что женщины, которые их плетут, слепнут от такой работы.

Это страшно трагично, но жизнь продолжается. Жизнь продолжается.

Как всегда, остаюсь твоей любящей сестрой.

Джейн».

ГЛАВА 4

В половине третьего 23 июля ленч уже подходил к концу, во всяком случае та его часть, когда к столу подают основные блюда. На столе остались несколько полупустых креманок со взбитыми сливками, серебряная корзинка с миндальными меренгами и лимонным печеньем «Дамские пальчики», блюда с тортами и пирожными, поднос с фруктами и сырами, чашки для мытья пальцев, различные стаканы для воды и бокалы для вина и бесчисленные предметы столового серебра: ложка для этого, ложка для того, вилка для фруктов, вилка для сыра, вилка для торта, не говоря уже о ножах. Генри думал, что ленчу не будет конца. По его подсчетам, он шестнадцать раз поднимал салфетку мастера Поля. Он не был приставлен к мисс Джинкс – это была обязанность молодого Робертсона (лакея-практиканта Робертсона, если быть точным в определениях), но Генри видел, как тот бегал за свежими салфетками не меньшее число раз. По крайней мере, это несколько утешало. Даже великим и могущественным приходится нагибаться за салфетками, упавшими на пол.

Генри посмотрел в другой конец салона, чтобы понять, не чувствуют ли другие гости такого же раздражения, но встретил одинаковые каменные выражения лиц. Можно было подумать, будто это гипсовые святые, которых расставили за каждым стулом. Белые, застегнутые до горла куртки, белые накрахмаленные манжеты, белые перчатки, белые воротнички с отворотами уголком – соответствующие лица – они совсем не походили на реальных людей. Если даже они и считали, сколько осталось заварного крема на блюдцах, но натренированным глазам ничего нельзя было прочитать.

Генри вздохнул (только в мечтах) и сдержал зевоту, от которой засвербило глубоко в глотке. «С шести утра, – пожаловался он сам себе, – до конца ужина, во сколько бы это ни было, или пока не кончатся развлечения и игры в салонах или на палубе: в кольца, в шахматы (коробки с шахматами вытаскиваются, потом разбрасываются фигуры, и про них забывают), в «призраки», трик-трак, не говоря уже о перетаскивании неуклюжих палубных кресел! Чего же удивляться, что меня одолевает зевота. Принеси это. Достань то. Вверх. Вниз. Сто раз в день на кухню и обратно».

– Подвинь вперед самую чуточку. – (Самые сварливые и самые настойчивые требования исходили от миссис Дюплесси.) – Нет, это слишком далеко! Теперь ноги открыты солнцу! Я же ясно сказала, самую чуточку, или нет? Может быть, это для тебя слишком сложное слово…

Каждый день Генри старался делать все так, чтобы только она не скулила и не хныкала, но это было трудно.

– Что это за чай, стюард, холодный, как лед! Когда я просила свежую чашку, я имела в виду вовсе не чистую чашку и не тот же старый чай. Сбегай на кухню и принеси другой…

«Но хоть миссис Экстельм – приятная дама, – решил Генри. – Знает меня по имени, во всяком случае, не гоняет слишком много туда-сюда. Даже встает и сама наливает себе, когда утром подаю на палубу бульон с гренками. Дети тоже ничего, если подумать, особенно когда они не за столом».

Генри вернулся к звону стаканов и звяканью ложек о почти опустевшие фарфоровые тарелки. Это был легкий ненавязчивый гомон, как будто белочки устраиваются на богатом листьями дереве, – звук какой-то далекий, летний и был бы вдвойне приятнее, если бы не нужно было стоять на уставших ногах. Он был бы очень, очень приятный.

– …Но послушайте, миссис Экстельм, он совершенно очаровывает Густава, правда?..

– …А какого крупного зверя, по-вашему, мы сможем…

– Я слышал, Британская Восточная Африка…

– Дельфины? Неужели? Сегодня утром? Почему же, дети, вы не позвали меня?..

Генри прислушивался к словам и шуму тарелок, стуку ложек, скрипу стульев, хрусту сахара, всплеску в каждой чашке для мытья пальцев, похожему на всплеск рыбы в пруду, – и пытался вспомнить, какой, в частности, звук сообщал о том, что он свободен. «Это скрип стула, на котором сидит миссис Экстельм, – сказал он себе, – тоненький скрип, издаваемый ножками стула, когда она отодвигает его от стола. Вот тогда-то я знаю, что все окончилось, я свободен».

Имея перед собой такую блестящую перспективу, Генри в последний раз поднял салфетку Поля, но мальчику не отдал. Поль взглянул на слугу, и на лице мальчика отразилось удивление, затем пробежала тень испуга, на мгновение появилось выражение досады из-за того, что не удалась проказа, наконец, он стушевался, увидев, что его разоблачили. «Бедненькая крошка помирает от скуки, вот и все. Он же совсем малыш. Ему совсем не нужно сидеть и болтать со взрослыми. Мне это ни к чему, и мне уже шестнадцать лет. А в пять лет я бы этого точно не вынес».

Генри вспомнил свои нерегулярные обеды. Хорошо, если он вообще обедал, а тут еще вечно орал кто-нибудь из младших сестренок или братишек и постоянно ссорились родители, если, конечно, отец был дома. А так мама кричала на детей. «Но чтобы заниматься болтовней ни о чем, – напомнил себе Генри, – то мне этим заниматься не приходилось. Мы с братишками старались улизнуть как можно быстрее».

Генри подтолкнул Поля в плечо, чтобы показать, что он его понимает, но подумал, что было бы хорошо, чтобы этого не заметил Хиггинс.

«Вас не должно быть видно, мой мальчик! – Генри представил себе, как начнет свою исповедь Хиггинс и как его, похожая на мордочку хорька, рожа покроется пятнами и презрительно поморщится. – Мы невидимки для этих людей. Ваше дело служить, а не показывать себя!»

Генри подумал, что он никогда не старается показать себя, привлечь к себе внимание, но Хиггинс только этим и занимается: тысяча дешевых слов и под стать этому ведет себя, как дешевка. Обожает читать лекции о «различиях между джентльменом и простым работником», любит изображать, будто каким-то божественным актом возвысился над классом, в котором родился, и, подобно ангелу во фраке, витает чуть ниже восхитительных душ, перед которыми он преклоняется.

«Это все равно, что быть в преддверии ада, – часто говорил себе Генри. – Как в том месте, куда, по рассказам мамы, попадают дурные люди, и где они лежат во мраке годы, и годы, и годы, пока им не скажут, что все их грехи прощены».

Генри стряхнул с себя воспоминания о прошлом и вернулся в столовую. Доктор Дюплесси углубился в какую-то свою историю, а его супруга воркующе подхохатывала ему, чтобы продемонстрировать, как высоко она ценит его интеллект.

«Ну разве это не «спектакль», – решил Генри, переминаясь на уставших, ноющих ногах, уговаривая их послужить еще немного. – Это надо же, жирная старая бегемотиха строит из себя школьницу из монастырского колледжа. И никакая она не леди, как бы ни кривила губы».

Испугавшись, что по его лицу можно догадаться, что у него за мысли, Генри наклонился вперед и стал смахивать крошки со скатерти перед мастером Полем. Серебряная щетка зашуршала по кружевной скатерти, затем легонько звякнула о плоский совок, как учил Хиггинс. «Чтобы леди или джентльмен знали, что ты закончил свое дело, – говорил он. – Наша цель: никогда не мешать. Наша задача – прислуживать и ждать».

Генри потянул пальцами ног, как мог дальше, потом потер лодыжку о лодыжку. Он часто прибегал к этому трюку и проделывал его так, чтобы не шевельнуть плечами. Он был пластичным, как растопленный воск.

– …А что самое интересное, по-вашему, сможем мы увидеть на Мадейре, доктор? Не считая того, что это будет наша первая высадка на берег, вот что я хочу сказать, это уже само по себе будет интересно… Что бы вы порекомендовали посмотреть в первую очередь?

Это говорила миссис Экстельм. Генри очнулся. Ведь он завербовался сюда ради того, чтобы посмотреть мир, не так ли? Нужно послушать. Но тут доктор Дюплесси начал перескакивать с каких-то мощеных круглым камнем дорог на женщин-кружевниц, потом заговорил о том, как плохо сказывается на сердце перенос тяжелых грузов по горам, и мозг Генри опять затуманился.

– Еще чуточку сливок, чуть-чуть… – были последние слова, которые он услышал. – Последнюю меренгу, и я больше абсолютно и окончательно ничего не ем…


Когда у пообедавших начался час, который доктор Дюплесси называл «существенно важным для человеческого организма периодом», и стюарды, помощники стюардов, повара, кондитеры и всегда готовый броситься выполнять приказание Хиггинс ненадолго вздохнули, обретя небольшой перерыв в своей беспокойной работе, Джордж сидел в кабинете, проводя очередное совещание с Бекманом.

Еще недавно пустой стол был завален картами, схемами, докладами, письмами, которые, перепутавшись, не помогали, а мешали разбираться в вопросах. Джордж и Бекман перестали искать в них нужную информацию. Они сидели в кожаных креслах на разумном, но отнюдь не дружеском расстоянии и смотрели друг на друга. Полуденное солнце, проникавшее в комнату, освещало их лица. Солнечный свет, радостный и слепящий, наталкиваясь на людей, терял свою яркость и становился бледными желтыми полосами. Их можно было принять за что угодно, эти полосы, – за лучики от ручного электрического фонарика, за свет от голой лампочки под потолком комнаты с черными стенами и остатками старой краски.

Задержавшись на каждом лице, полосы устремлялись на поиск более приемлемого прибежища. Первым прервал молчание Джордж.

– Послушай, Огден, – начал он, – я все-таки не понимаю, почему этот тип Айвард так важен для наших интересов на Борнео. Он ведь белый человек, и я не вижу, как…

Джордж устал, в его голосе все громче звучали по-детски хныкающие нотки. Откинув голову на спинку кресла, он мечтал только о том, чтобы эта беседа поскорее закончилась.

Бекман уставился на полосатую стену. «Придется все объяснять заново, – подумал он со злостью. С таким же успехом можно было разговаривать не с мастером Джорджем Экстельмом, а с кочегаром из машинного отделения. Даже с кочегаром было бы легче, по крайней мере, он умеет считать доллары и центы».

– Как я только что объяснил, – ровным голосом, чеканя слова, проговорил Бекман, – нынешний раджа, сэр Чарльз Айвард, знаком с вашим тестем. Вы это-то помните или нет, Джордж?

Бекман не удосужился дождаться ответа. «Это все равно, что разговаривать с самим собой, – подумал он, – или почти все равно».

– Айвард может казаться экзотическим экземпляром для остального мира… Единственный белый раджа и все такое, так вот, он контролирует большую часть Северного Борнео. Но он вообще-то человек старой школы. Всю эту эпопею начал его дядя. Он приплыл туда из Сингапура, в результате самой обыкновенной племенной междоусобицы захватил здоровенный кусок территории, вернулся на родину, получил от старой королевы рыцарство за свои заслуги и оставил титул племяннику Чарльзу. Или сэру Чарльзу, радже Айварду, как он больше известен. Он моложе вашего достойного тестя, но принадлежит к тому же поколению.

«Не понятно, слушает меня Джордж или нет, – сказал себе Бекман. – То ли он внимательно сосредоточился на том, что я говорю, то ли его мозг снова погрузился в привычный туман. Скорее всего, последнее, а потом окажется посреди реки в лодке без весел». Не задумываясь больше, Бекман продолжил:

– Однако сэр Чарльз – интереснейший экземпляр. Образован и воспитан, как английский джентльмен, но все еще новичок в английских светских кругах, где на него смотрят, как на выскочку. Для них он незваный гость, титулованный никто. В Англии он пришелся не ко двору, его считают колониальным, в самом прямом смысле этого слова.

Таким образом, ему пришлось вернуться на Борнео и создать себе там какой-то образ жизни. Другими словами, он своего рода сноб, каким может быть только образованный, но изгнанный из своего круга англичанин.

Бекман замолчал, ожидая ответа, на который не надеялся.

– Прошу вас, Джордж, обратите внимание, – проговорил он наконец. Голос у него был раздраженный, и слова он произносил отрывисто, как школьный учитель, обращающийся к особенно тупому новому ученику, тоном, который неизбежно вызывал слезы. – Мы же уже говорили об этом.

Но Джордж не был новичком в школе, может быть, он не поднялся до шестого класса, но уже не был глупым первоклашкой.

– Я все понял, Огден, – ответил он. Если он чему-нибудь и научился, то парировать такие мелкие уколы. – Я это понимаю. Просто у меня как-то не укладывается в голове, почему вся эта древняя история имеет такое огромное значение. Мы же не имеем дело с нашим дорогим почившим дядюшкой, правильно? Нас заботит сэр Чарльз.

«Вот тут-то я его и доканал, – подумал Джордж, – этого мерзкого козла». По правде говоря, он не запомнил и половины из того, что говорил ему Бекман. И не то, чтобы он считал, что это не важно, просто бекмановская манера говорить сбивала его с толку. Он заставлял Джорджа чувствовать себя провалившимся на экзамене учеником или уличенным в убийственной лжи.

Бекман, казалось, не слышал Джорджа. Год за годом он наблюдал, как этим способом пользуется Турок – старик не признавал никакой «мудрости молодых». Когда он говорил, сыновья сидели, словно языки проглотили, и слушали. Они слушали или терпели поражение.

– Но, – продолжил Бекман, – и это важно, сэр Чарльз не наш человек. Да, он титулован. Да, он выглядит неплохо… знает отца Юджинии, примет нас с распростертыми объятиями и так далее. – Бекман моментально умолк, как только заметил, что Джордж зашевелился в кресле. «Господи, он похож на насекомое, – с отвращением подумал Бекман. – Непоседлив, как вошь. Выброшенные деньги и приличное образование, как любит повторять его отец».

Покрепче взявшись за подлокотники кресла, Бекман продолжил урок. «Если бы я мог один заниматься этим, насколько легче была бы жизнь».

– Но нет, сэр Чарльз не наш человек. Нам нужен его сын Лэнир, раджа-мада, что, насколько я понимаю, означает титул вроде кронпринца. Лэнир Кинлок Айвард – так, обычное эффектное имя. Он давно уже ждет, когда папаша отдаст концы, чтобы выкинуть голландцев и захватить весь Сабах.

– И Сабах – это?..

Небрежным голосом сибарита Джордж задал этот вопрос, который, как ему казалось, был очень к месту. Он представил себя на месте отца. «Пусть этот человек говорит, а я произнесу только то, что бьет в точку». Впервые за долгий день Джордж почувствовал себя на равных.

Но его торжество было скоротечным. Зарычав от бешенства, Бекман вскочил с кресла.

– Боже милостивый! Джордж, мы же говорили об этом! – И сквозь большие зубы процедил: – Сабах – часть Британского Северного Борнео. Лэнир хочет расширить свои владения до бассейна реки Лабас. Отделаться от местного султана, который сговорился с голландцами. Неужели ты все это забыл? Сколько раз мы это повторяли в Линден-Лодже! Айвартаун, ты что, не помнишь? Каменноугольные пласты в Айвартауне и Садонге? Компания «Шелл» братьев Самюэль и ее вторжение на рынок?..

Бекман успокоился, подошел к окну и посмотрел на море. Море вернуло ему взгляд и, с полным безразличием пожав плечами-волнами, продолжало свой путь.

«Горлом тут не взять, – напомнил он себе. – Джорджем нужно манипулировать. От громкого голоса он подожмет хвост, как собака, спрячется в подворотню, а побитая собака кусает в самый неподходящий момент, когда этого меньше всего ожидаешь».

Бекман вернулся к столу, сложил руки на груди и заставил себя сложить губы в улыбку.

– Так вот, как тебе известно, твой отец считает, что мы можем прибрать Лэнира к рукам. Я в этом не уверен. И вот тут ты должен сыграть свою роль. Прибыв туда, мы должны будем принять совместное решение. – «Лесть», – сказал сам себе Бекман, – лесть. Я повязан с ним, а он со мной, но у нас ничего не получится, если он будет дуться на меня». – Меня беспокоит Лэнир, Джордж, и я открою тебе один небольшой секрет, о котором не сообщал отцу. Дело в том, что Лэнир, очень может быть, слишком сблизился со своими местными друзьями. Улавливаешь ход моей мысли?

Джордж не улавливал, но дружеский тон разговора наполнил его таким дружелюбным теплом, что ему было все равно. «Секрет, о котором не знает отец, подумать только!»

– Да, конечно, – кивнул Джордж. – Конечно же. Это создаст трудности. Да, да, я вижу, что ты имеешь в виду.

Бекман снова улыбнулся. Улыбка получилась отвратительной: большущие зубы сжались, скулы напряглись. Затем он поднял вверх левую руку и сложил большой и указательный пальцы в кольцо.

Джордж посмотрел на его руку, и ему представилось, что он видит в бекмановской руке крошечную фигурку, похожую на одну из маленьких кукол Джинкс. Она смотрела с остекленевшими от страха глазами, чувствуя, как толстый большой палец Бекмана начал сжимать ее сильнее и сильнее, и вдруг по всей тяжелой руке растеклась кровь вперемешку с мозгами и обрывками плоти. Джордж неожиданно встал. Во рту появился вкус желчи или чего-то еще более горького, какой-то металлический привкус, от которого язык сделался плоским, как под ложечкой доктора.

– Хорошо. Да. Айвард, père et ills… Прекрасно… Лэнир… Чарльз. Прекрасно. Да.

Джордж отбарабанил имена, будто повторял за священником молитву. Повторение вслух того, что он должен был запомнить, помогло ему установить связь этих людей с историей.

– Лэнир… Сэр Чарльз… Сабах… Борнео.

Больше не будет этих ужасающих видений, в которых Бекман выдавливает жизнь из какого-то придурковатого друга туземцев.

– Прекрасно. Да, прекрасно.

Джордж заставил себя прогнать все мысли об огромных ручищах Бекмана, его противных желтых зубах. Он поднялся, посмотрел на свой стол, потом подошел к книжным полкам. Он попытался принять независимый, безразличный вид и стал расхаживать по ковру, как будто совершал моцион.

– Да, вот что, Огден, нам нужно обсудить еще кое-что. Ты знаешь, конечно, что дети очень подружились с нашим лейтенантом Брауном, и, по-моему, проводят… ну, очень много времени с ним.

Джордж спотыкался чуть ли не на каждом слове, ругал себя за повторы, но все же не отступал и старался довести свою мысль до конца.

– Да, очень много времени.

Джордж вновь повторил те же самые слова. Он посмотрел на Бекмана, не рассердился ли он на него за критику, но на любезно-льстивом лице нельзя было прочитать ничего.

– Да, так вот, они, то есть дети, постоянно ходят к нему, он у них сделался всеобщим любимцем. Знаешь, всякие там истории и разная чепуха. И вот на днях я слышал, как Поль… но… ладно, неважно…

…Но… я вот что хотел сказать… А, к черту это все, Огден! Ты же сам видишь, как это опасно! Мои дети шныряют среди этих ящиков… а в них сам знаешь что… Что только он себе думает?

Джордж пытался сделать так, чтобы жалоба прозвучала естественно, но знал, что Бекман видит его немудреные уловки насквозь, а его самого таким, какой он есть, – человеком, утратившим контроль, отцом, у которого на глазах, капля за каплей уходит любовь его детей.

– Я хочу сказать… ну, знаешь, эти истории… про пиратов в Южно-Китайском море… что-то в этом роде, а ты знаешь, как дети… Они же возбуждаются… воображают черт знает что… А у нас своего рода секретная и опасная миссия… или, ну… конечно, это только так, детские разговоры, но…

Джордж замолчал. Почва уходила из-под ног. Он вспомнил опилки. Опилками был набит старый плюшевый медведь – игрушка, которую он больше всего любил. И вот появилась дырочка, – большего и не потребовалось, всего только маленькая дырочка, – и от медведя не осталось ничего, кроме рваного пустого мешочка.

Джордж посмотрел на Бекмана, но тот, наверное, был сделан из дерева и камня. Можно было подумать, что он ничего не слышал.

– Вот. Это моя дилемма. Поговори с ним об этом. Я имею в виду, отец вряд ли хотел бы…

Слова Джорджа нанизывались одно на другое сами по себе. «Почему я никак не могу сказать то, что думаю? – спрашивал он себя. – Почему я должен скрывать правду?»

– Я вижу твою дилемму, Джордж, – негромко произнес Бекман, но в голосе у него не было и намека на сочувствие. Он помолчал, словно задумался, словно взвешивал свой следующий шаг, но Джордж отлично понимал, что эти колебания – притворство. В глубине души он знал, что его участь решена.

– Однако, – процедил Бекман, наслаждаясь властью, – я не думаю, что тебе следует… запретить это, Джордж. Такой поступок будет неприятен и только вызовет подозрения. Ты же сам говоришь, что это лишь детские разговоры, и у Брауна есть вполне законные основания сопровождать нас. Твой отец об этом позаботился, может быть, ты вспомнишь – с секретарем Хеем. Кроме того, – закончил Бекман фальшивым, непринужденным тоном, – мне кажется, детям он очень нравится, а ты хочешь их разочаровать. Стоит ли?

Гвоздь в гроб забит! Бекман буквально сиял.

Джордж посмотрел на расплывшееся в улыбке лицо, упитанное тело, широкие плечи и необычайно сильные руки, потом отвернулся к столу. У него опустились плечи, спина непривычно сгорбилась.

– Почему бы нам не обсудить остальное позже? – проговорил он. – Махомета Сеха и все другое… Нет нужды класть все яйца в одну корзину. Ты же знаешь, как происходят подобные дела.

Джордж попытался воспроизвести одну из отцовских поз, означавших разрешение идти, – великий человек налегал на стол, взвешивая проблемы, слишком сложные для понимания простых смертных. Потом он подумал, не лучше ли будет сбросить на пол всю эту кучу бумаг, и представил себе, какой это будет чудесный кавардак – белые бумаги, красочные карты, черные буковки на документах на каждом дюйме ковра. Но в конечном итоге он понял, что устал так, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой.

– Как хочешь, Джордж, – ответил Бекман. – Наши планы относительно мистера Сеха могут подождать. – Бекман пошел к двери, но обернулся и дал последний залп: – И я уверен, когда у тебя найдется время поразмышлять над этим, ты поймешь причину, по которой было принято решение о Брауне.

Джордж слышал, как Бекман вышел из комнаты. Первым его желанием было прикоснуться головой к подушке и поспать, но потом он решил: «Нет, нет. Нужно продолжать работать, не останавливаться. Ничего не сделаешь, когда сидишь на месте и киснешь».

Джордж принялся приводить в порядок свои бумаги. Сначала сложил несколько маленьких аккуратных стопок, потом сделал из них две стопки побольше, затем сделал на четырех страницах записной книжки четкую треугольную пометку в верхних углах и наконец в нижнем правом углу карты Сабаха надписал карандашом: «Браун. Бекман. Сех. Дети?» Слова были выведены неразборчиво, выделялись только заглавные печатные буквы, и он читал их и перечитывал, радуясь своей осмотрительности и честности.

Самую увлекательную часть работы он оставил на конец. На листе бумаги, вырванном из его бювара с монограммой, Джордж нарисовал карикатуру Бекмана – лицо и рядом огромная рука, стискивающая извивающеюся фигурку, здесь же написал: «ЛЭНИР КИНЛОК АЙВАРД». Набросок ему понравился, он добавил себя – маленькое личико, выглядывающее из-за облака разлетающихся бумаг. Здесь он подписал: «Я». Затем набросок был сложен втрое и спрятан за центральный ящик стола, в тайничок. Совершая эти манипуляции, Джордж весело смеялся и чувствовал себя свободным, как дитя.

После этого он взял чистый лист бумаги и начал письмо своему брату Тони:

29 июля


Антонио!

Ну вот и мы! Плывем по морским соленым водам! Голубое небо, чудные дни, чудная пища, чудные ночи… как говорят в Тибете!!!

Все на борту в полном здравии, хороший грог, хорошие женщины… ну, ты знаешь эту песню.

Заседаем с О. Он имел нахальство снова приняться объяснять мне цепочку Айвард – Пейн и НАПОМИНАЛ мне. Старый школьный трюк. Ха-ха-ха! (Будто я могу позабыть.)

По-серьезному не понимаю, почему мы должны доверять человеку, подобному «его королевскому высочеству, радже-мада»? Несколько смахивает на пирата. Отуземился, ты так не думаешь?

Погода стоит, будто специально для моряков, вроде нас. Сегодня утром поставил паруса и остановил машины. Какое зрелище! Какой звук! Или отсутствие такового.

Малышня говорит, что около полудня видели дельфинов. Но искренне ваш был в это время прикован к соляным копям. Не повезло!

Передай привет отцу. Скажи ему, что я работаю до седьмого пота, так что пусть ни о чем не беспокоится. Нет, вот что, я передумал, я сам напишу ему. Не хочу, чтобы все лавры достались тебе, старый ты дебил. Ха-ха-ха.

Большой привет Касс и всем дома.

Джорджио.


В каюте Юджинии было почти темно. Горели только две лампы у кушетки, и она читала лежа, нежась в теплом свете и обложившись кучей подушечек, обшитых по краям кружевами. Атласный халат она бросила на стоявшее недалеко кресло, и распущенные волосы копной разметались по спинке кушетки. Юджиния подняла глаза от книжки, громко вздохнула, потом заставила глаза обратиться к тексту, но слова разбегались в разные стороны, никак не хотели вернуться на место, и она перестала вообще что-нибудь понимать. В конце концов она сдалась и бросила книжку на пол. Та упала со стуком.

– Вот черт, – произнесла Юджиния. – «Охотники за черепами на Борнео». Кто бы мог подумать, что об этом так скучно читать? – Юджиния снова взглянула на книгу, маленькая серебряная закладка торчала между последними страницами. – И я тоже почти совсем выдохлась. Вот черт. Джордж был бы очень обрадован.

Юджиния улыбнулась и закрыла глаза. «Мой тайный запас книг, – подумала она, – мой маленький сюрприз. Политическое, географическое и финансовое образование некой миссис Джордж Экстельм, в девичестве Пейн, из рода знаменитых Пейнов из Филадельфии. – Юджиния состроила гримасу, означавшую отчасти отвращение, отчасти веселье. – Я свободна от всей этой мелочевки, – напоминала она себе, – я свободна, как птица».

Юджиния закинула руки за голову, посмотрела в потолок, подумывая, не встать ли ей с кушетки, ей даже пришла мысль (мимоходом) выйти на палубу в ночной рубашке и халате (мысленно она видела скользящие по пустым креслам тени и свой халат, превращенный ветром в похожее на тогу одеяние).

– Как жена Лота, – громко произнесла она. – Соляной столб… столп общества!

Возникший в голове образ вызвал у нее смех. Юджиния погрузилась поглубже в подушки, сбросила ногой покрывало, и оно, соскользнув с кушетки, кучей упало на пол.

– Вот что получаешь за одну-единственную оглядку назад, – снова засмеялась Юджиния. – Превращаешься в филадельфийскую матрону!

Это показалось ей очень смешным, она развеселилась, но потом напомнила себе (как можно тверже), что ее ждет работа. Она выпрямилась, села как следует и подхватила с пола книжку, дав себе слово, что на этот раз, на этот раз наверняка дочитает ее.

«Охотники за черепами на Борнео: рассказ о путешествии по Махакаму до Барито. Карл Альфред Блок. Самсон, Лоу, Марстон, Сирль и Ривингтон, Лондон, 1881».

Юджиния разглядывала пахнущие плесенью страницы и пыталась представить, что же на самом деле видел мистер Карл Альфред Блок, путешествуя по реке Махакам, были ли там пираты, языческие ритуалы, распутные женщины в саронгах с открытыми грудями или совершенно голые мужчины. Возможно, все это было, но либо мистер Карл Альфред Блок не заметил этих отвратительных вещей, либо считал их слишком нескромными, даже непристойными, «неподходящими для читающей публики». «Страсть, похоть, жадность, грех – мы изменяем правду ради того, чтобы она не оскорбляла наших пуританских чувств и не шокировала их, мы все приглаживаем и делаем таким приятным, таким благопристойным, таким красивым».

Юджиния помотала головой по подушке, пока не почувствовала, что волосы разметались. Она слушала море, ночные звуки корабля, корпус которого, покачиваясь на волнах, продолжал свое движение вперед. Потом она подумала о муже и о том, что у них отдельные спальни, задавая себе вопрос, как это могло случиться? «Супружеским парам не следует так вести себя, – сказала она себе, – мы что-то теряем, но, возможно, этого у нас никогда и не было. Или мы просто не знали, что это».

«Самое лучшее, дорогая, – говорила ей бабушка, деликатным покашливанием показывая, что предмет, о котором идет речь, табу и о нем больше никогда не будет разговора, – самое лучше для трудных э… супружеских вечеров, – это просто тихонько лежать и составлять меню на неделю, мысленно, конечно. Это всегда помогало мне, во всяком случае. Можно думать и о других домашних делах. Это не имеет значения – лишь бы можно было составлять список. Список всегда помогает жить. Это нечто определенное, на чем можно сосредоточиться. Ну, а между делом одной домашней заботой становится меньше».

«Просто и складно, – подумала Юджиния, – но тебе следовало бы сказать, две «заботы», бабушка. Тебе нужно снять две заботы». Любовь в Филадельфии, – напомнила себе Юджиния, – и чувство между путешественниками. Приходится ли удивляться тому, что мы с Джорджем зашли в такой печальный тупик».

Юджиния подняла руки и в молочном свете ламп посмотрела на них. Их бледная кожа напомнила ей детские ручки: беспомощные и ищущие тепла. Она опустила руки и отдалась движению судна, поднимавшегося под носом, потом под трюмом, затем под кормой. За ней то же повторяет еще одна, и еще одна, и еще, они раскачивают корабль с решительным постоянством. Юджиния закрыла глаза. Ее обнимали подлокотники, полы рубашки обвивались вокруг лодыжек, подобно рукам.

Внезапно Юджиния поняла, что кто-то стучит в дверь. Она не знала, сколько времени этот человек стоит у дверей, наверное, немало.

– Да! – крикнула она, вскакивая с кресла. Привычка есть привычка, никуда не денешься. – Джордж, это ты?

– Юджиния! Можно войти?

Юджиния узнала голос Бекмана, хотя его необъяснимый визит удивил ее. «Что ему, ради всего святого, могло понадобиться в такое позднее время?» – подумала она, осматриваясь вокруг, чтобы найти что-нибудь посолиднее ее несерьезного розового пеньюара. Халат как сквозь землю провалился.

– Минуточку. Мне нужно найти мой… Юджиния подняла подушки на кровати, потрясла подушки на кресле, заглянула под стульчик с закрытыми чехлом ножками. Она не успела продумать неожиданную ситуацию, но ей и в голову не приходило не выполнить просьбу Бекмана.

Найдя в конце концов халат и накинув его на плечи, она босиком подбежала к двери.

Ей в глаза ударил яркий сильный свет из коридора, и Бекман был похож на призрака, а не на человека. Только контур человека во фраке, сюртук с фалдами, высокая, как будто затянутая талия, широченные плечи, прямые руки. Лица Юджиния не видела совсем.

– Надеюсь, не побеспокоил, – пробормотал Бекман. Ответа он не стал ждать и мгновенно оказался в комнате.

– Нет, пожалуйста, – ответила Юджиния, – потуже затягивая пояс халата. – Рада вас видеть, хотя и несколько поздновато.

«Но ведь я совсем не то хотела сказать, – подумала Юджиния. – Почему я не умею говорить то, что думаю? Почему должна быть такой вежливой?»

– Причина, по которой я пришел, Юджиния… – Бекман замолчал, слова замерли в воздухе, как будто фраза была закончена. Он посмотрел на Юджинию. Он знал, что для выполнения его желания нужно только протянуть руки, слова – всего лишь условность, которая больше не имеет значения.

Юджиния чувствовала, что Бекман пристально разглядывает ее. Она пробежала пальцами по волосам, ей хотелось отойти подальше от него. Из-за того, что у нее не были подколоты волосы, она испытывала неловкость, будто стоит перед ним обнаженной.

– Боюсь, вы застали меня не в очень удачное время, – начала Юджиния. – Я уже собиралась укладываться…

Затем она заставила себя пойти и сесть на кушетку, расположившись в самой ее середине, так, чтобы можно было держаться прямо.

– Присаживайтесь, Огден, – сказала она и указала на кресло, стоявшее поодаль.

Бекман повиновался. Он сел послушно, как собака. Он вдыхал ароматы комнаты: запах надушенного женского тела, стойко держащийся в закрытом помещении, и тонкий, сильный запах шелка на теплой коже.

– У вас босые ноги, – наконец проговорил он. – Они замерзнут. Позвольте мне подать вам туфли.

Юджиния чуть не выпрыгнула из собственной кожи. Па какой-то момент ей показалось, что это все-таки произошло, что она кинулась к шкафу за бархатными тапочками. «Мои ноги, – в отчаянии думала она, – ему же видны мои ноги». Она попыталась прикрыть их халатом, но он распахнулся, а тонкий подол ночной рубашки вообще ничего не мог скрыть.

– Позвольте подать вам туфли, – повторил Бекман. Голос его звучал хрипло. Слова, которые он хотел произнести, застревали в горле. «Погоди, – сказал он себе. – Погоди. Всему свое время».

– Что-нибудь случилось, Огден? – Юджиния заметила, как у Огдена дрожат руки, которые он держал на подлокотниках кресла, она почуяла опасность, но не могла понять, откуда она исходит. – Что-нибудь… что-нибудь с моим мужем?

Еще вопрос этот не сложился у нее в голове, еще она не договорила его до конца, а Юджиния уже знала, что этот визит не имеет никакого отношения к Джорджу. Она также догадалась, – почему она не могла объяснить, – что имени мужа больше никто здесь не произнесет.

– Вы очень красивая женщина, Юджиния. «Ну вот, – подумал Бекман, – я и сказал это». Юджиния не знала, куда девать глаза или какие слова произнести.

– Вы очень любезны, – удалось ей найти слова, потом невольно она рассердилась на себя за повтор. – Но, боюсь, вы мне льстите.

«Светские фразы, – зашипела она про себя. – Но здесь не званый обед и не вечер танцев, Юджиния. Почему ты решила, что такое поведение спасет тебя?»

Но другого выхода нет, нужно продолжать. Дорога уже выбрана.

– Я уже говорила вам, я собиралась укладываться. И… ну… Боюсь, вы застали меня в довольно неловкий момент. Я не одета…

– Мне нравится видеть вас такой.

«Все, возврата назад нет», – сказал себе Бекман. Он грузно перегнулся вперед, губы пересохли, как пыль.

– Уже поздно… – Слова падали сами собой. – Уверена, у всех нас был долгий день…

Юджиния отступила к знакомому и привычному, но знакомое и привычное пожало своими изящными плечиками и робко подставило другую щеку. В лексиконе викторианской мудрости не находилось ничего подходящего. Впервые в жизни Юджиния осознала, что она беззащитна и совершенно одинока. «Составить меню на неделю? – захотелось ей крикнуть. – Составить меню? Ты никогда не говорила мне ничего подобного! «Супружеские» ночи! Ты никогда не рассказывала мне о них!»

– Я не могу уйти, – сказал Бекман. – Пока. Юджиния почувствовала, как ее сердце проваливается в желудок.

– Я… простите? «Вы знаете, чего я хочу, – хотелось сказать Бекману. – Вы знаете, почему я здесь. Со мной этот дебютантский номер не пройдет. Было бы интересно понаблюдать за этим жестоким натиском», – подумал Бекман. Он мысленно видел все: как она отпрянет от него, заплачет и съежится от страха, но потом понял, насколько неестественным был его ответ. Ему нужны были ее утонченность, ее сексуальность, скрытая от других людей и поджидающая только его, и никого больше.

– Я знаю, кто вы, – сказал он наконец. – В глубине души.

Юджиния смотрела на свои пальчики на ногах, на розовые руки, отделанный кружевами халат, обитую атласом кушетку с кучей подушек. Все это провоцировало, выпячивало и выставляло на свет.

Она жадно ловила звуки шагов в коридоре. «Хоть бы кто-нибудь прошел мимо! Все равно кто. Я могла бы позвать, сказать, что мне нужно воды, чаю, одеяло, что-нибудь». Но думая о таком прозаическом выходе из положения, она знала, что никогда не отважится на это. Даже если мимо будет проходить Джордж. Позвать кого-нибудь равносильно признанию своей собственной тайной вины. Бекман открыл правду.

Юджиния рассматривала свои запястья: кожа на них была похожа на бело-розовый цветок иберийки – просвечивающие рукава не могли этого скрыть. «Как мы дошли до этого – Джордж и я? Я, одна? Наши отдельные спальни. Вежливая речь, которую мы выдавали за любовь».

Внезапно Бекман вскочил. У него онемело тело, руки и ноги от бездействия одеревенели. Получилось совершенно не так, как он планировал. Он рисовал себе, каким он предстанет перед Юджинией, – веселым, раскованным, общительным, романтичным, человеком, привыкшим к удовольствиям. Он намеревался только бросить мимолетный намек. Только навести на мысль, что есть человек, на которого можно обратить внимание, на которого можно рассчитывать. Если возникнет потребность. Если Юджинии потребуется утешение, которого не дает одинокая постель.

Но все получилось не так, и он наговорил лишнего. Открыл все свои карты, и у него нет иного выхода, кроме как продолжать бороться за нее. Если не вышло взять ее обхождением, можно взять ее на испуг.

– Я наблюдал за вами, Юджиния, – проговорил он. – Я наблюдал за вами с того времени, когда вам было восемнадцать и вы в первый раз приехали к Экстельмам. Я наблюдал за тем, как девушка превращалась в женщину. От меня ничего не скрылось. Я знаю, что вы за женщина, и знаю, что вам нужно. Можете делать вид, жеманиться, закрывать дверь, обещать себе, что это только сон, но вы знаете и знаю я, что не буду ждать бесконечно.


Наконец Бекман ушел. Он сказал то, что сказал, и ушел. Юджиния глядела на лежавшие на коленях руки, – поразительно, что она даже не пошевелилась. А может быть, пошевелилась, только не помнит этого. Может быть, она уступила, откинулась назад, сорвала с себя одежду, услышала, как он сбрасывает пиджак, почувствовала, как напряглись его ноги.

Но вот они, подушки, вот они, книги, вот халат и десять голых пальчиков на ногах. Комната ничего не заметила, комната закрыла свои слепые глаза.

Юджиния услышала еще один стук в дверь, прежде чем он успел отозваться эхом.

– Да! – Она вскрикнула и уселась прямо, подумала, не запереть ли дверь, но затем в одно мгновение, поддавшись неизвестно откуда взявшейся браваде, решила, будь что будет. Она с такой силой распахнула дверь, что затряслась деревянная дверная рама.

– Джордж! – Появление мужа было для нее совершенно неожиданным. – Ты?

– А ты думала, Санта Клаус? – Джордж на нетвердых ногах прошел мимо жены. Юджиния заметила, что он выпил: неуверенно ставил ноги, рубашка помята, в каких-то красно-коричневых пятнах. Впрочем, все это не имело никакого значения. В дверь искоркой влетело облегчение.

– Я думала, это…

– Не следовало вызывать прислугу в такое позднее время, Джини, – заворчал Джордж, но голос у него звучал ласково и дружелюбно. – Я мог бы принести тебе, если что-то нужно, ты же знаешь. Как когда-то… помнишь… когда…

Юджиния взглянула на мужа. На нем нет пиджака, осознала она, он не надел пиджака. Он прошел по кораблю без той вещи, которой дорожит, как святой верой. Да ведь любой случайный человек мог его увидеть! Юджиния почувствовала, что вот-вот расхохочется.

– Да нет, я никого не вызывала, Джордж, – промолвила она как ни в чем ни бывало. – Просто услышала странный шум. А может быть, мне показалось.

«Пути назад отрезаны, – сказала себе Юджиния. – Я пропустила момент, соврала. – Но эта проблема почему-то показалась ей несущественной, такой, которую нетрудно выбросить из головы и забыть. – Так я буду держаться, – решила Юджиния. – Держаться так, будто ничего ровным счетом не произошло. Завтра утром я ничего уже и не вспомню. Скажу себе, что Огден ко мне никогда не являлся».

Джордж вышел на середину комнаты, Юджиния последовала за ним. Она зажгла еще одну лампу, привела в порядок туалетный столик, подняла с пола платок. Комната, оставившая ее одну в минуту отчаяния, наполнилась теплом и радостью.

– Боже, до чего же здесь было темно, – рассмеялась Юджиния. – Извини, Джордж. Я сидела и читала… – «Одна», – чуть было не сказала она, но спохватилась и сказала – …Даже не заметила, как стало темно… Зажжем лампы. Все до одной!

– Джини, мне нужно поговорить с тобой.

От неожиданности Юджиния даже вздрогнула и замолчала.

Джордж взглянул в глаза жены. Иногда они бывали такими чистыми, большими, и карими, и простодушными, как у младенца. От того, что он собирался сказать ей, они наверняка затуманятся, а возможно, наполнятся слезами. Вынести это Джорджу было непосильно, и он предпочел более спокойный путь, произнеся фразы, которые были ему знакомы, как собственное имя.

– Извини, э… за мое вторжение, Джини… – веселым тоном произнес он. – …Поздно работали… Прорабатывали… Мы с Огденом…

– Ты работал с Огденом? Прямо сейчас?

На лице Юджинии отразилась надежда, и от этого оно сделалось круглым, как жемчужина, и порозовело. «Может быть, никакого этого ужаса и не было на самом деле, – сказала она себе. – Может быть, мне вся эта жуткая история приснилась? Чудесная мысль, ее стоило придерживаться, сколько это будет возможным».

– Нет… Нет… не сейчас… пораньше… вечером… после ленча… ну…

Джордж чувствовал, что теряет нить. Алкоголь, которым он воспользовался, готовясь к встрече с женой, грозил погубить саму идею. Джордж сжал кулаки, стиснул зубы и ринулся вперед.

– Черт побери, Джини… это не… это не то, что я хотел… я не за этим пришел… А, да! Да, я все это время пил!

Джордж наконец сумел выпалить эту фразу, но она прозвучала по-детски, с вызовом, какой бывает у маленьких испуганных детей.

– А я ничего не сказала, Джордж, – ответила Юджиния. Она положила руку на его рукав. Легко, неуверенно, но этот жест говорил о многом.

У Джорджа подобрело лицо, он посмотрел на руку жены.

– Нет, нет, конечно, не говорила, дорогая моя. Извини, я не хотел…

Оба замолчали, потом посмотрели друг на друга, оглядели комнату, стены, постель, туалетный столик, все еще не убранную кушетку. Юджиния попыталась улыбнуться, ей хотелось приободрить его, выглядеть мудрой женой-помощницей, но Джордж нахмурился и уставился в пол. Если бы они отмечали время, этот момент показался бы им часом.

Наконец Джордж набрел на нечто осязаемое, нечто, что могло стать предметом обсуждения. Он поднял книгу, оставленную Юджинией на полу.

– Что это, дорогая? «Охотники за черепами на Борнео»? – Джордж сделал вид, будто взвешивает тоненькую книжку на руке. – Довольно пикантно, я бы сказал, для моей невесты, юной девушки… Так, посмотрим… Издано в Лондоне… Что значат эти римские цифры? Тысяча восемьсот восемьдесят первого?.. Послушай, Джинни, что за антиквариат ты себе раздобыла?

– Ты совершенно прав, Джордж, – обрадовалась Юджиния. – Я читаю про места, которые мы посетим… Я думала… Я думала, что это поможет твоей работе и… – В глазах мужа мелькнула тень, и Юджиния сказала себе: «Ну» давай же, быстрее, ты потеряешь его, если не поспешишь. Он уйдет к себе, в свою комнату, и на этом все кончится».

– И доктор Дюплесси рассказывал нам такие интересные вещи про остров… Знаешь, о деревьях, птицах и животных. «Флора и фауна, мадам Экстельм…» – Юджиния попробовала изобразить акцент доктора Дюплесси. – …Ну, в общем, там гигантские заросли на мангровых болотах, которые почти перекрывают береговую линию, носатые обезьяны или что-то в этом роде… Так вот, туземцы зовут их «голландцами» из-за их больших красных носов. Смешно, правда?

Юджиния увидела, что Джордж снова нахмурился. «Не нужно было этого говорить, – сердито выговаривала она себе. – Когда ты только научишься? Он снова уйдет, и поделом тебе».

Злость на саму себя, на неумение правильно вести себя, быть соблазнительной придали ей необыкновенную энергию.

– А, но эта книга! – быстро проговорила она. – Может быть, почитаешь? В ней описываются разные обычаи и племена, их вражда, стычки, но мне кажется, что они считают их войнами… Как мне их называть, тоже войнами, а, Джордж?

Юджиния вдруг замолчала. Замолчала, чтобы почувствовать, как ее захватывают ночной воздух и царящая на судне тишина. «Ничего не получилось, – подумала она. – Опять ничего не получилось. В конечном итоге взяли верх приличия и история женщин, составляющих меню на неделю».

Джордж устало опустился в кресло. Повертев в руках книжку, он взвесил ее на руке и стал разглядывать выцветший золотой заголовок. Юджиния не могла догадаться, какое впечатление произвели на мужа ее слова, или как они повлияли на его желание поделиться с ней секретами, и стала ругать себя.

– И ты, наверное, подумал, что я забыла про белого раджу, мистера Чарльза Айварда!.. И что он знаком с папой и… и… все разговоры в Линден-Лодже, когда…

Но дальше говорить уже не хотелось. Слова не имели смысла, как молитва из катехизиса.

– Я подумал… – начал Джордж. Я сегодня вечером решил…

Целительные слова застряли где-то в животе, и не было сил извлечь их оттуда.

– Да, Джордж. – Юджиния встала рядом с мужем. – Да.

– Может быть, как-нибудь в другой раз, Джини. Я… Я… не думал, что уже так поздно.

– О, Джордж, но я хочу, чтобы ты поделился со мной!

Слова эти вылетели у нее, как крик.

– Я понимаю, что у тебя были неудачи, что это путешествие не получается таким, как тебе хотелось бы, и… и я хочу помочь тебе, если смогу, я хочу, чтоб ты поговорил со мной. Я думаю, что вместе… Я хочу сказать, что одно время… потому что деловая сторона его… плавка руды или шахты, или, как там называет это твой отец… но ведь это не самое главное… Нам не обязательно плыть на Борнео. Очень может быть, это не такое уж замечательное место. Мы можем просто плыть и плыть, куда заблагорассудится. Самое главное, что мы вместе.

Внезапно Юджиния задала вопрос:

– Это Бекман, не так ли? – И поток смелых слов у нее моментально иссяк. Не осталось ни одного, они растаяли, как утренний туман.

Джордж не находил слов, чтобы утешить жену. Все было так сложно: Бекман, отец, Айвард, Браун. Ящики в трюме, произведенные в последнюю минуту изменения, Лэнир, Пейн, «машины», предназначенные отнюдь не для работы в каких-либо шахтах.

– Нет, Джини, – сказал Джордж, – все нормально. Просто посиди здесь со мной минутку. Давай минутку помолчим.

При свете лампы под желтым абажуром их лица оставались в тени. Свет падал только на их колени, которыми они почти касались друг друга, – и голые ступни Юджинии. Джорджу они казались совсем детскими, как у ребенка в летнюю пору.

– У тебя не замерзли ноги, Джини? – спросил он.

– Нет! – неожиданно громко и быстро воскликнула Юджиния. – Нет… нет, не замерзли… Я про них совсем забыла. Забыла про туфли… Но нет… нет, не замерзли.

Джордж посмотрел на ногу жены. Она отчетливо обрисовывалась под халатом. Он взглянул на ее бедра и руки, спокойно лежавшие на коленях, и почти незаметно пошевелил своей рукой. Он вообразил, как было бы хорошо дотронуться до ее пальчиков или до ноги, но не было сил. «Сорок два, старина, – подумал он. – Ты не молодеешь». Его рука не двинулась с места.

– Ну ладно, моя дорогая, – сказал он. – Я вижу, ты устала. Извини за беспокойство.

Он встал и направился к двери.

Юджиния уставилась в пол. Она видела, как в комнате треугольничком упал свет, когда открылась дверь. Она видела, как свет задержался на мгновение на одном месте и потом двинулся в сторону. Остался только тоненький яркий лучик, узенькая желтая полоска. Юджиния наблюдала за ниточкой света и заставила себя не вставать, сидеть тихо и не двигаться.

«Дело даже не в том, что я хотела, чтобы он остался, – размышляла она. – Я просто… Я просто не знаю, что я делаю не так. Что делают другие жены?.. Есть что-то такое, чего я не знаю… У нас трое детей… У нас же это получилось… Но ведь все не сводится к этому…»

Но это был слишком сложный вопрос. И в лучшие-то времена они с Джорджем не были идеальной парой. Но ответ не может быть в этом.

«Тогда, может быть, дело не во мне, – решила Юджиния. – Может быть, эти проблемы сопровождали нас… Может быть, это Турок… и Джордж пьет из-за… чего?.. Чего?

На Юджинию давили тяжелые, несложившиеся у нее вопросы, тяжелые, темные и скользкие, как угри. Они скользили по ее голове, плечам, лицу. Борнео?.. Она задумалась на мгновение и посмотрела на книжку, которую держала в руке. Незаметно для себя, не меняя позы, она, оказывается, вырвала из нее пять страничек. Они распались, влажные и тонкие. «Охотники за черепами на Борнео»… Юджиния попробовала вставить странички на место, приставляя маленькие дырочки к белым ниткам там, где они крепились раньше. Но странички продолжали выпадать и рассыпаться, их ничто больше не держало вместе, и не успевала она вставить одну страницу, как тут же выскакивала другая и сминалась под нажатием ее руки. Юджиния сосредоточилась на этом, словно достаточно было одного только желания, чтобы книжка стала, как прежде, но этого не выходило.

– Черт! – сердито буркнула она. – Черт! Черт! Черт!

С этими словами она схватила книжку и оторвала от нее обложку, а потом порвала ее пополам. Она отрывала странички от корешка, затем стала рвать бумагу. Она отрывала листок за листком, ободрала пальцы, и накапливавшиеся незаметно на коленях обрывки падали на пол.

Юджиния безучастно смотрела, как это происходило.

– О, как мне жаль, – вдруг произнесла она. – Мне очень жаль.


Во сне Юджиния увидела клинышек света. Он бежал по земляному полу золотой струйкой, потом перепрыгивал в пыльный угол, пробегал по ножке стола и опускался на медный чайник. Дверь открывалась, дверь закрывалась, и свет продолжал свой быстрый бег. Он был живым, как язычок пламени.

Потом где-то потянуло ветром, застучали ставни, двери, заскрипели ржавые петли на деревянных рамах, и свет, счастливый, яркий свет отступил, улетел, умчался прочь. Юджиния смотрела в пол. Он был весь забрызган грязью, забросан кусками глины, кучками навоза. Ей что-то припомнилось, но что – она не могла сказать, все тонуло во мгле.

После этого она стояла на солнце, и был летний день. Ей десять или одиннадцать лет, на ней передничек, ноги босые, и она кончиками пальцев ворошит теплую травку. Она услышала гудение пчел над головой и посмотрела вверх. Небо было темным от двигающейся массы. В воздухе парили пчелы, издавая звук, похожий на гудение сепаратора в соседском амбаре, потом вдруг ныряли под крышу бабушкиного дома.

Они залетают в дом! – закричала она, но никакого звука не раздалось. Она повернулась в сторону дома, но ноги как будто приросли к месту.

В каждом окне, из каждой открытой двери, под каждым зеленым навесом, под каждой аркой голубовато-белой колоннады роились тела сотен миллионов злых пчел.

– Они захватили дом! – крикнула Юджиния, но слов не было слышно. – Весь дом у них, бабушка! Мы не можем войти! Мы не можем вернуться в дом!

– Спокойно, спокойно, – ответила бабушка. – Все образуется. Произошел несчастный случай, моя дорогая. Внезапный шквал… так сказали… Ничего нельзя было предпринять. Лодка перевернулась… И мальчик остался под лодкой…

– Нет! – закричала Юджиния. – Вы не понимаете! В доме пчелы!

– Ничего не поделаешь. И делать нечего, только ждать.

ГЛАВА 5

В1903 году остров Борнео был разделен на две части – южную, контролировавшуюся голландцами, и северную, контролировавшуюся англичанами. Позиции голландцев были сильнее. Их порты, построенные для торговли пряностями в последней четверти XVII века, стояли на Яванском море и в Макасарском проливе, следующие очаги цивилизации лежали на другой стороне моря – в Батавии и торговом поселении Сурабайя.

Вдоль северного побережья картина была совершенно такая же. Здесь не встретишь сколько-нибудь значительных городов, если только не сядешь на корабль и не поплывешь на восток и северо-восток через Южно-Китайское море до недавно основанного города Сингапура, места с явно пробританскими симпатиями. Путешествие к северу и западу от ненадежных маленьких аванпостов Сабаха и Биллитона через море Сулу приводило в конце пути к плодородным Филиппинам, где горстка испанцев вела борьбу с превосходящими силами могущественных Соединенных Штатов Америки.

Во внутреннем Борнео не было ничего: ни чайных и каучуковых плантаций, как на Цейлоне или в Аннаме, ни неожиданной поляны-вырубки в самой чаще джунглей, а на ней белого дома с побеленной верандой. Никаких деревень с дружественными или недружественными туземцами, которых можно уговорить или заставить работать на полях, никакого открытого пространства, обработанных полей, никаких соседей, с которыми можно потанцевать вечерами или устроить соревнование по стрельбе. Таким образом, для европейцев внутреннего Борнео не существовало. Это было белое пятно на карте, зеленые места, помеченные: «джунгли», «возможно река», «горный хребет неустановленной высоты».

Жизнь на острове поддерживалась исключительно по воде. Она зависела от больших и малых судов, которые плавали к этим берегам или вдоль них: ежемесячного почтового парохода из Сингапура, нерегулярных пароходов с Явы, туземных суденышек из Биллитона. Борнео был диким и неисследованным местом, но для людей, желающих начать все сначала, людей, которые с опаской перебирались через Малаккский пролив в поисках состояния или легкой добычи, – прогнанных со службы чиновников, бывших каторжников, счетоводов в розыске за растрату, бывалых людей, для которых не хватало воздуха в Индии, Бирме или Паданге,[11] адвокатов по темным делам, аферистов и мошенников, картежников-торгашей, считавших, что для них не годится колониальное правосудие, – Борнео был самым подходящим местом.


С моря при тусклом предрассветном освещении Саравак, Северное Борнео, выглядит, как скопище черных угрюмых гор. Их мрачность не вызывает никакого манящего чувства. Это исполинская давящая масса, и когда солнце начинает вставать и окрашивать воздух в дрожащие цвета, земля остается такой же зловеще черной. Утренний свет пробивается над водой, летучие рыбы принимают утреннюю ванну – они поблескивают серебристо-серыми и розовыми цветами, ярко вспыхивают всеми цветами радуги. Небо алеет, становится бледно-лиловым, потом ослепительно голубым, но горы высятся со всех сторон, темные и угрожающие, как будто сплошь покрытые полчищами голодных муравьев.

Ежемесячный пакетбот из Сингапура или туземное суденышко должны быть в этих местах начеку. Острова у побережья Саравака кишат пиратами. Под банановыми листьями скрываются сотни тайных убежищ. Длинные, широколистные ветви пальм, отягощенные змеящимися лианами, которые опутывают все мангровые заросли, перекидываясь с дерева на дерево, с бухточки на бухточку, делают безопасный проход в гавань неприметным. Бухточки-убежища постоянно перемещаются, они двигаются с каждым муссоном, меняют положение с приливом и отливом.

При отливе обнажившаяся прибрежная слякоть оживает, из нее, как лягушки, выпрыгивают волосатые рыбы и шлепают в трясину, чтобы залезть под корни мангровых деревьев или казуарин или впрыгнуть на их ветки. Крабы суетятся возле своих нор в вязком иле, и по каждой веточке и по каждому прутику карабкаются огненно-красные муравьи. Они пожирают все, что попадается им на глаза, перед ними не могут устоять ни жуки в ярких панцирях, ни древесные лягушки, ни землеройки. Повсюду в жирной тине кипит жизнь. Здесь начало земли, испытательный полигон, где выживает только наиболее приспособленный. В воздухе стоит такой шум от жевания, хруста, карканья, лопанья пузырей на лужах, оставшихся после отлива, бульканья и шипенья, сражений не на жизнь, а на смерть, что можно оглохнуть.

Судно, следующее до торговой фактории или резиденции султана в Курчинге, должно миновать эти темные островки, чтобы войти в устье реки. Это Сангхай-Саравак, наконец-то желанная река, снова безопасность. Позади предательские ветры, угроза морских даяков или пиратов, которых удалось перехитрить или обогнать. Но река длинная и узкая. Она бесконечно меняет направление и затягивает судно все глубже и глубже в джунгли. То здесь, то там встречаются поселения – оставленные дома на полусгнивших сваях у кромки воды, тонкий дымок над поспешно брошенным костром, иногда, но очень редко, человек в зарослях, женщина, старающаяся поскорее скрыться, загоняющий в камыши лодку мужчина.

Призраком движется по реке торговое судно. В какой-то момент в прибрежном мире слышен только один звук, неровное тарахтение единственной ржавой машины, Сангхай-Саравак становится все уже, берега сходятся все ближе, слышится всплеск крокодила, плюхнувшегося в воду при приближении судна, пегие зимородки, птицы с синими, как ляпис-лазурь, крыльями прячутся под тяжелой листвой, и где-то что-то вламывается в бамбуковую чащобу, сотрясая до самых вершин окружающую зелень и приводя в ужас и панику горластое население леса. Чары сброшены. Пароходик больше не властен в своем движении, об его нос скребутся покрытые листьями ветки, бьют по рулевой рубке. Это больше не океанский корабль, это часть джунглей.

Города еще не видно. Река совершает один поворот, потом еще, и капитан с надеждой ждет, что из-за поворота покажется вожделенный город. Прошло два часа адского труда – там, где совсем недавно была глубоководная заводь, сейчас опасная мель, а там, где река спокойно несла свои воды, крутят страшные водовороты. Сколько же осталось плестись до Кучинга?


Положение султана Саравака как правителя государства было непрочным. Прибрежные деревни вблизи королевской резиденции в Кучинге постоянно подвергались набегам пиратов, разбойничьи даякские племена поднимались на долбленках от устьев всех рек и грабили те немногие селения, которые находились на внутренней территории. Мало-помалу для того, чтобы защититься и сохранить внешний антураж, если не внутреннее содержание власти, султан начал прибегать к помощи европейцев. Отца нынешнего султана обхаживали и англичане и голландцы, но он умер, так и не отдав предпочтения ни тем, ни другим.

Сложная процедура принятия специальных послов с их щедрыми подношениями в знак доброй воли вполне удовлетворяла старика. Ему нравились яркие вещи, нравилось, что он занимает такое важное место в мировой иерархии. «Султан, – любил он говорить, – во всех отношениях может сравниться с королем голландцев».

Его сын, нынешний султан, мало чем отличался от отца. Единственное отличие заключалось в том, что старый султан помнил времена, когда не было подарков и иностранцы не домогались его дружбы. У сына таких воспоминаний не было. Если различные группы людей проявляют желание пользоваться его угольными залежами, минеральными запасами, сурьмой или чем только угодно заниматься их европейским душам, ну что же, пусть, только платите.

Но вот какую страну предпочесть правителю? У какой дары богаче? Которая поклонится (или снизойдет) пониже? Какая сможет наполнить королевские сундуки драгоценными камнями, равными ему по весу? Нежась на шелковых подушках во дворце псевдовикторианского стиля, который построили местные умельцы во славу своего правителя, нынешний султан размышлял над этими проблемами. Голландия. Англия. Англия. Голландия. Названия стран крутились в голове безостановочно. Невольно закружится голова.

Потом султан посмотрел на любимую ручную ящерицу, разлегшуюся рядом с ним, и зашептал, будто жалуясь на свою судьбу:

– Дорогая моя морщинистая малютка Патти! Что же мне делать? Два просителя! Не один, а два. Может ли человек вынести такую тяжесть?

Говоря это, он потянул за шелковый шнур, которым она была привязана к своей деревянной тюрьме. Султан проделал это ленивым движением, как ребенок тащит по песку прутик, но ящерица не двинулась, не раскрыла красную пасть, не замигала зернистыми глазищами. Казалось, что ей все надоело, что у нее дурное настроение, что она даже разозлена, поэтому его высочество верховный правитель Саравака потянул рывком за шнур, отчего у животного вывернулась голова на шипастой шее, разинулись челюсти, и оно стало ловить воздух, пока из пасти не вывалился язык.

– Дорогая, дорогая Патти! – еще раз вздохнул султан. – Ты все время заставляешь вот так напоминать о себе. Что за гадкая девчонка! Забываешь, что я здесь хозяин.

После этого его высочество отпустил шнур, отшвырнул его от себя, перевернулся на свой тучный живот, ногой сбросил несколько подушек с похожего на кровать трона и снова принялся размышлять над англо-голландской дилеммой. «Кого? – думал он. – Кого же? Кого же я должен выбрать на этот раз?

Возможно, голландцев? Этих любителей пива, сыра, красноносых, с волосатыми, как у обыкновенной обезьяны ушами? Или англичан с их благородными манерами, их Оксфордширом и Итонской школой, их чаями и их королевой? – Султан простонал про себя. – Как жаль, что я никогда не учился в Англии! Каким бы я был славным английским школьником, а потом несгибаемым и величественным правителем! И хранил бы под моими усыпанными жемчугами одеждами, тюрбанами с драгоценными камнями и газовыми саронгами верность своей королеве и своей стране».

– О Боже! – громко простонал султан, играя звездным рубином на толстом среднем пальце (что за прелестный камень!) и рыдая (в глубине своей измученной души) над затруднением, из которого не видел выхода, – или вообще над необходимостью предпринимать какое-то действие. Моментально забытая ящерица отодвинулась от него и принялась тянуть за шнур.

Стон султана заставил вздрогнуть раджу сэра Чарльза Айварда и вывел его из состояния почти полного ступора, в котором он пребывал, просидев столько времени в душном, жарком, как баня, зале для королевских аудиенций.

– Что-нибудь случилось, ваше высочество? – спросил Айвард, потянувшись усталыми мускулами и наклонившись вперед. По спине его строгого белоснежного тропического костюма струился пот, накрахмаленный воротничок превратился в кашу, а шейный платок грел, как вязаный шерстяной шарф.

– Может быть, продолжим наш небольшой разговор? – Айвард медленно гнул свою линию. Молчаливое раздумье султана затянулось, сэр Чарльз не был уверен, что его высочество помнит, что с самого начала речь шла о «…положении, которое будет занимать семья Экстельмов… и хотя я не собираюсь настаивать, мы поднимали вопрос об этом человеке, Махомете Сехе…»

Сэр Чарльз, раджа Айвард, правитель Айвартауна в Сараваке, единственный в мире белый, имевший титул раджи, понимал, что не следует диктовать политику своему правителю, но дипломатия требовала предпринять определенные шаги в этом направлении. Даже от британца старой школы. И вообще, есть предел проявлению внешней почтительности и покорности, потребных для сохранения такого выгодного плацдарма на Борнео. И (как он любил напоминать себе) часа сидения без единого слова, пока жирная наглая свинья ворочается в кровати и мучает беспомощное животное, само по себе вполне достаточно.

«Представить только, что и моему дяде приходилось терпеть это, – подумал Айвард, глядя в пол, по которому началось смелое продвижение отряда термитов. – Это было еще в сороковые годы, первые дни правления королевы Виктории, когда отец этого человека был всего лишь неотесанным юнцом и этот нелепый дворец – туземной хижиной, построенной на гниющих сваях. Готов поспорить, было время, когда мой дядюшка жалел, что не остался в Шотландии. Время, когда он жалел, что услышал имя Стэффорда Раффлза,[12] про Сингапур и северное побережье Борнео. Но в таком случае не появился бы на карте Айвартаун. А без Айвартауна не было бы нужды в радже и его династии. Я бы сейчас был подслеповатым придурком на пенсии, а мой сын Лэнир молодым человеком без будущего. Вообще же, титул раджи, если разобраться, не лучше князя, а если твой сюзерен – султан Саравака, то он не лучше посудомойки».

Термиты рассеялись по комнате в поиске ножек мебели, не поставленных в блюдца с керосином, и Айвард подавил зевок, замаскировав его напряжением мышц челюстей, исключительно английской (и шотландской) привычкой. Этот его трюк оказался чрезвычайно полезным за пятьдесят с лишним лет в тропиках, как умение заснуть с открытыми глазами, когда местные музыканты начинают пищать и урчать на своих чудовищных инструментах, извлекая из них абсолютно немузыкальные мелодии, или оставаться сидящим прямо, когда устраивается спектакль театра теней и показывают бесконечные малазийские эпопеи с потоками крови и неисчислимыми терзаниями.

«Меня могут считать экзотической фигурой, – сказал себе сэр Чарльз Айвард, – белым королем в мире коричневых людей, но на самом деле я самый обыкновенный бюрократ-временщик, прислуживающий маленькому тирану. И не могу сказать, с кем хуже иметь дело: с этим типом или с его давно почившим отцом».

– Мы говорили об Экстельмах, ваше высочество… и Махомете Сехе… об его продолжающихся набегах на побережье… Я понимаю, это весьма неприятные темы…

Айвард дал время фразе улечься в голове султана, пытаясь выглядеть беспечным, насколько это было возможно, хотя знал, что его будущее стоит в прямой зависимости от судьбы этого человека. Ничто другое, как страх, может заставить маленькое королевство броситься в объятия королевства побольше в надежде на защиту.

– …Но, возможно, мы продолжим этот разговор в другой раз… когда вы будете чувствовать себя больше расположенным…

– О, да разве дело в расположенности, дорогой мой Айвард, – тяжело выдохнул султан. – Дело не в расположенности, не это мешает мне сосредоточиться. Дело в грузе ответственности, лежащем на правителе, что, я надеюсь, ты не можешь не понимать. Эта та ответственность, которую приходится нести за сотни и сотни людей, вот что утомляет меня. Мои бедные, ничего не подозревающие подданные! Что было бы с ними, если бы у них не было такого правителя-провидца? Какие страшные несчастья могли бы свалиться на их головы, если бы я стал ошибаться в своих решениях?

Например, следует ли мне податься к голландцам, или к англичанам, как ты считаешь? Весьма и весьма трудный выбор, дорогой Айвард. Такой деликатный вопрос… и я боюсь… я боюсь, что тс, кто нас обхаживает… как бы выразиться поблагороднее, помягче… Я боюсь, что они далеки от альтруизма… что они играют с нашей королевской особой ради денег…

Посмотри только на своего соотечественника, англичанина мистера Маркуса Сэмюэля с его «Транспортной и торговой компанией»… или «Ройал Датч»– как это там называют это коммерческое предприятие?..

Султан помолчал, чтобы до Айварда дошел смысл его осуждающего высказывания, а потом продолжил с неожиданно другим настроением:

– Но… – заявил он внезапно ставшим игривым тоном, который совершенно не поправился Айварду. Бессмысленно пытаться урезонивать султана, когда тому взбрело в голову повеселиться. – …в данный момент, мой дорогой сэр Чарльз, меня занимают вовсе не эти возвышенные мелодрамы. – (Любимое словцо – как мед тает во рту.) – В данный момент я вспоминаю о своих прошлых грехах.

Султан снисходительно улыбнулся, понимая, что сэр Чарльз Айвард ни за что не позволит себе усомниться в том, что султан Саравака в чем-нибудь несовершенен. Его короткая речь была ловушкой, способной подловить придворных и иностранцев, и тех и других в равной мере, в тенета двусмысленности и плохо замаскированных сомнений.

Айвард не ответил, и по лицу его ничего невозможно было прочитать. «Этот тип совершенно обтекаемый, – с шумной одышкой решил султан, – кусок британской глины, и никакого удовольствия играть с ним, никакой забавы не получишь».

– Так о чем там был у нас разговор, – продолжил султан с видом вселенской скорби на лице, – когда меня вдруг немного отвлекли мысли?.. И не говорите мне, что речь шла об этом дурацком разбойнике, про которого вы только и делаете, что напоминаете мне.

Не удостоив Айварда взглядом, султан отвернулся к зашторенным окнам и изобразил на лице гримасу, которая должна была означать величайшее недовольство. Сквозь повешенные на окна бамбуковые и ротанговые[13] циновки в зал приемов проник каркающий крик попугаев ара. ««Вап! Вап!», – кричали одни с настойчивостью младенца, страдающего желудочными коликами. «Вап! Вап!» – со ржавым скрежетом вторили им другие. «Вап! Baп! Кра! Кра! Кра!» Султан заткнул уши руками. Вся прелесть сказанных им слов, все удовольствие, которое доставил ему их приторный лоск, мгновенно выветрились, как запах вчерашнего кофе.

– Мы с вами, сэр Чарльз, говорили… Мы говорили о чем? – султан вопрошающе посмотрел на Айварда.

– Да, – воспользовавшись моментом, Айвард заговорил деловым тоном. – Я понимаю, ваше высочество, что это весьма неприятный предмет для беседы, но мы с вами говорили о мятежниках и о тех из них, что взяты в плен… Сторонники Сеха. Если не поступить с ним надлежащим образом, его люди могут…

– Естественно, мне нет необходимости продолжать, ваше высочество. Скажу только одно. В этой внутренней борьбе британская протекция может сыграть очень положительную роль.

В этот момент больше всего на свете Айварду захотелось раскрыть окна, закатать на них циновки и пустить свежий воздух в эту вонючую дыру. От пола несло мочой мангустов, а его кресло воняло, как подгнившая капуста. Потоки воздуха между стенами и троном, вокруг арок у дверей до наглухо закрытых окон, вызывали такую же тошноту, как сушившееся на улице на полуденном солнце мясо акулы. Айвард пытался усесться прямее, но ничего не получалось. От удушливой жары нос заливало застарелым потом. Он вытащил носовой платок, но тот был уже мокрый, хоть выжимай.

– Ах да, милый Айвард… пленные… вечно эти пленные… Мерзкие твари! Мерзкие, по-другому и не скажешь! Абсолютно! Вы бы взглянули на них! Может быть, хотите…

Перспектива посещения тюрьмы настолько развлекла султана, что он перевел свое тело в вертикальное положение, отчего расшитый сюртук треснул в плечах, как будто упало сломанное дерево.

– Хотите, Айвард? Может быть, пройдемся до казематов и посмотрим на негодяев – на захваченных мятежников?.. О, боюсь, я слишком много прошу. Слишком жарко и слишком далеко. Нам лучше не двигаться. Отдохнуть. Подождем, пока поймаем самого вожака. Я склонен полагать, что они действовали на собственный страх и риск, эти дьяволы. А если они действовали сами по себе, то они просто кучка оборванцев и не достойны присутствия здесь английского флота или верных своему слову голландцев.

Изрекши эту многозначительную фразу, султан еще глубже погрузился в свое гнездо из подушек. Видно было, что он покончил со всеми государственными делами, со всеми заботами, за исключением тех, которые имели значение для его физического здоровья. Трон-платформа (который Айвард между своими называл не иначе, как «кровать старого язычника», был уставлен полупустыми подносами и подносиками, покрытыми шелковыми салфетками, с гула мелака, гадо-гадо, кету-пат, таху горенг и всевозможными другими малайскими яствами. Султан приподнял одну салфетку, сунул под нее нос, скривил лицо и оттолкнул от себя непонравившееся блюдо. По матрасу разлилась мякоть кокоса в ореховом соусе, добавив жирных пятен к разнообразию воспоминаний о съеденной или не съеденной пище, запечатлевшейся на нем. Внезапно султан наклонился вбок и хлопнул в ладоши.

Молоденький слуга бросился убирать разлитое блюдо, но султан отпихнул его раздувшейся, как лопата, ногой.

– Нет, поздно! Это ты не доглядел! Хочешь, чтобы я валялся в этой грязи, как свинья? А ну глянь! Глянь, глянь! Ты напугал мою дорогую Патти! Мою дорогую маленькую Патти!

Султан подхватил несчастное животное, которое от страха соскочило со своей жердочки и болталось на пурпурной веревке в воздухе.

– А ну посмотри! Ты только посмотри! Ты же мог убить ее! Пошел вон!

Султан принялся нашептывать ласковые слова, прислонившись щекой к рогатой голове Патти, а подавальщик, униженно кланяясь, постарался поскорее убраться из комнаты. Другой (на этот раз, возможно, более удачливый мальчик) занял его место. Султан на него не посмотрел – все слуги во дворце были рабами: отрубишь голову одному, посылай в джунгли за другим.

– Другого пути, мой милый Айвард, научить этих дьяволов хорошим манерам нет. Не должна же моя страна оставаться отсталой. Но, увы, у моего народа нет за спиной таких долгих лет образования и тому подобного, как у вашего английского. Каждому преступлению свое наказание и тому подобное…

Султан перестал скулить и заговорил вкрадчиво, любезно, отправив Патти обратно на ее жердочку. Ящерица пискнула, как подвешенная в петле кошка, и срыгнула прозрачную жидкость.

– Нет, нет, я принял решение! С этими дурацкими пленными покончено. Не хочу больше слышать о них. Буду, как наша дорогая покойная королева. Никаких компромиссов. Великие государственные деятели поступают только так!

И ни слова больше о британском могуществе, двуличии голландцев, синдикатах со всего мира, да еще с такими зловещими названиями, вы согласны? Они же начинаются со слова «син»– грех! Вы никогда не обращали внимания на это странное обстоятельство?

Султан никогда не удосуживался дождаться ответа, да и не ждал его. Они с Айвардом знали разницу между вопросом и риторикой. И их положением.

– И я не желаю, повторяю, не желаю ничего слышать о мятежниках, Айвард, или о тех, кого вы называете мятежниками. По моему… по моему высокому мнению, они теперь просто тухлятина. Никакого удовольствия от них больше нет. Только все сильнее и сильнее воняют, ничтожества. Я очень и очень в них разочарован.

Если бы султан сумел, он бы в этом месте выдавил из глаз слезинку. Это нужно же, жители его страны неспособны даже показать, что могут быть хорошими врагами, ни на что не способны. Просто фанатики, слепые фанатики, слизняки. Стоит им пригрозить – начинают трястись от страха, начинаешь пытать – никакого толка. Султан помахал кусочком кокосовой мякоти перед замершей Патти, но ящерица не поддавалась на лакомство, язык у нее побагровел, бока раздулись, как меха.

– Ну что же, переменим тему – очень люблю это слово! Поговорим о более приятных вещах! – объявил султан, даже несколько при этом преобразившись. – Напомните мне еще раз, мой милый Айвард, когда там прибывает этот молодой мистер Экстельм? Мистер Джордж, так ведь? Наш спаситель. Когда же он прибудет, чтобы все переменить и спасти нас и от британского правления и от жестоких голландских реформ?

Но и это с таким подъемом сделанное предложение прозвучало с прежней холодностью. Не успел он высказать его, как оно ему уже наскучило. Он перекатился с одного бока на другой, поднялся па ноги и встал в монументальную позу с вытянутой вперед рукой, словно третьесортный актеришка из бродячего цирка.

– Ах, я совсем забыл о своих маленьких леопардах! – он разлился соловьем, почувствовав себя на знакомой почве. – Я говорил вам об этих чудных созданиях? Белоснежные, как их мать… – Султан тут же оборвал свою тираду. – Негодяй, убивший мою Гурду, за это получит!

И Айвард не сомневался, что преступник получит сполна по заслугам. Будь он человеком с воображением, способным видеть что-нибудь, помимо сегодняшнего дня, он мог бы нарисовать себе картину уготованной этому «злодею» судьбы. Но Айвард был начисто лишен воображения и изобретательности. Он был прирожденный британец, и британцем был воспитан, и находился в Caраваке, где провел все зрелые годы своей жизни, имея перед собой совершенно определенную цель.

В этой цели сосредоточилась квинтэссенция колониального господства с соответствующими ему и вытекающими из него само собой разумеющимися задачами. Один год переходил в следующий. Мнимая свобода означала отнятие подлинной свободы. Горсточка мелочи, блеснувшей в солнечных лучах, помогала награбить состояние, которое не могло даже присниться язычнику. Жирела кучка деревенских старшин, еще меньше князьков обрастали богатством. Но подлинные умопомрачительные капиталы и главные куски этого соблазнительного пирога перепадали людям с прямолинейным умом и железным желудком, осаждающим чужие побережья. Это Британская империя, напомнил он себе, германское господство в Африке, бельгийское в Конго и голландское здесь, где голландцы зубами вгрызались в это проклятое Северное Борнео, цепляясь за его побережье, когда с них вполне хватило бы владений на юге острова.

Как бы отвлекая Айварда от его дум и признавая себя неровней в игре заморской мысли, султан решил перевести разговор в иную плоскость. В ту, где, как он был уверен, ему удастся добиться успеха. Всегда важно заставить этих ходатаев или чьих-то адвокатов потанцевать на цыпочках перед собой.

– А как там мой дорогой Лэнир, наш драгоценный раджа-мада, наш красавец сын? Наш несравненный, переменчивый молодой человек?

Султан почти с уверенностью мог сказать, что слышит, как Айвард тяжело застонал про себя. Этот звук был для него еще приятнее потому, что его старались скрыть.

– Мы не видели его столько дней, сэр Чарльз. Не к добру, честное слово, не к добру. Надеемся, он больше ничего не натворил?

Айвард вздохнул. Это он сделал не намеренно. Он даже этого не заметил. О ком, о ком, а о Лэнире ему говорить не хотелось. Его единственный сын (его единственный ребенок) представлял собой сложное переплетение противоречий, про которые белый раджа предпочел бы забыть. «И откуда он только взялся такой?» – любил повторять Айвард, будто этой фразой можно было объяснить поведение его сына. «Что-то вроде выброшенной на берег рыбы», – с печальным видом блефовал он перед иностранцами, которых заносило на Борнео. Кому хочется признать, что его сыну свойственны некоторые черточки, несовместимые с понятием «джентльмен», но что поделаешь. Лэнир есть Лэнир. «Что-то вроде гадкого утенка». Айвард еще раз вздохнул.

Султан взял верх, хотя и не показал своих карт.

– Мой милый Айвард, – съехидничал он, – что-то вы сегодня плохо выглядите! Я пошлю за своим лекарем. За новым…

Султан наклонился к Айварду и заговорил тихим голосом:

– Тот, который был до него, пытался меня отравить!

От его шепота разило змеиной отравой, от всей его трясущейся желеобразной туши – мышиным пометом в желе.

– Ну что вы, ваше высочество, – стал отнекиваться Айвард. – Очень любезно с вашей стороны. Сейчас пройдет… Вот и прошло.

– Ах вы, англичане, с вашим несварением желудка. Ах вы, англичане, с вашей деревней, – улыбнулся султан и вернулся на свой трон. Такие разговоры доставляли ему истинное наслаждение. – Ваша милая покойная королева, ваш принц Уэльский, ваш Виндзорский дворец, ваши копчушки на тостах! Ни в какое сравнение с ними не идет это вонючее голландское пиво…

Заброшенная приманка прошла незамеченной.

– Как скажете, ваше высочество, – ответил Айвард и внезапно почувствовал, как он устал. «Я далеко уже не молодой человек, – сказал он себе. – Я смертельно устал от этих игр».

– С вашего позволения, я думаю, мне лучше отправиться к себе…

Айвард встал. Ноги совсем одеревенели, в лодыжках и ступнях закололо иголками и булавками.

– Сядьте, Айвард! – закричал султан. – Я не разрешаю вам вставать.

Айвард тяжело опустился на место. Кажется, этому дню не будет конца. Сейчас он предпочел бы даже Шотландию. Тихо уйти на пенсию, несколько старых друзей, шахматная игра, которая длится годами. Он посмотрел в сторону окон. «Какие в Шотландии птицы?» – попытался он вспомнить. На память приходили только птицы местных джунглей, из памяти почти полностью выветрились покрытые лугами волнистые холмы, безмолвные стога, ворота ферм. Точечки овец, разбросанные по пастбищам, сосны и дубы, шпиль сельской церквушки, наковальня кузнеца, рыночная площадь. «Что чувствуешь, прислушиваясь к вересковым пустошам в зимнюю пору? – думалось ему. – Или к гудению стрекозы над теплым августовским озером?»

– Возможно, – проговорил султан, – мне было бы лучше пригласить сюда вашего дорогого сына, Лэнира. Возможно, он мне помог бы.

Айвард уловил угрозу в словах, сказанных султаном, но ему почему-то было все равно.

– Ну, а ты что думаешь, моя бесценная? – обратился султан к Патти и потянул за шнур. – Подождем нашего друга, раджу-маду, мистера Лэнира? Доверим наши печали более дружелюбному и отзывчивому уху? И более молодому! Да? Нет? О! Послушайте, что говорит Патти. «Подожди. Подожди Лэнира». Видите, как она замигала глазами?

– Как пожелаете, ваше высочество, – ответил Айвард. – Можете обсудить это с моим сыном, Лэниром, хотя в отношении устройства семьи Экстельмов не вижу никакой тайны… если вы имеете в виду этот вопрос… Я уже объяснял вам, что… что они…

Айвард снова поднялся на ноги, но остался стоять в этом положении, не двигаясь.

Султан не пожелал повернуться к нему. Айвард, если бы захотел, мог бы стоять на голове.

– Да, Экстельмы! – заворковал султан. – Вот об этом-то я и хотел побеседовать.

Султан блаженствовал. Вот это настолько проще. Проще и приятнее взвешивать решение относительно одного человека, чем касательно целого государства. Л для близорукого правителя Саравака Джордж Экстельм был все равно, что принц Уэльский – веселый, улыбающийся человек, абсолютно равнодушный к государственным делам.

– Вы говорите, у этого Джорджа Экстельма есть сын? И того же возраста, как и мой великолепный наследник? Пять-шесть лет, говорите?

– У вас отличная память, ваше высочество, – ответил Айвард. Нескончаемый день к этому времени стал еще длиннее.

– Приведите ко мне главного сына! – крикнул султан так громко, что стряхнул сонное молчание со всего дворца. Айвард услышал, как во всех концах дворца забегали люди. Они заметались, думая только о том, что нужно выполнять приказ повелителя, и помчались в разные стороны, словно проснулись от удара гонга. Они кидались из стороны в сторону, не разбирая дороги, не зная, куда они бегут, но все равно бросались во все направления. Они сталкивались друг с другом, стукались о стены, грохались в двери и скатывались вниз по лестницам.

– Мой мальчик! – визжал султан. – Немедленно привести его ко мне! Моего сына!

Потом во дворце ко всему этому столпотворению прибавился невообразимый шум. Слуги ругались, орали друг на друга, и каждый слуга повелителя вопил на тех, кто ниже в табели о рангах:

– Где он?

– Кто?

– Сын султана! Найти сына султана!

И слуги, тащившие корзины с продуктами, получали под зад, пинком поднимали дремавших по углам слуг, удары сыпались направо и налево, и скоро, уклоняясь от тычков и зуботычин, завыли все няньки, служанки и уборщики. Затем к этому гвалту прибавился пронзительный крик птиц, сидевших в сплетенных из прутьев любовных гнездышках. А там присоединились дружным возбужденным хором скворцы, воробьи и малиновокрылые попугайчики – султан закрыл свои (такие сонные) глаза и ждал, когда к нему приведут его дитя.


Сэр Чарльз, раджа Айвард, не ошибался, полагая, что упоминание имени Махомета Сеха совершенно не по вкусу султану. Сех был занозой в пятке султана, постоянное болезненное напоминание, что в государстве отнюдь не все в порядке, въедливый голос, не переставая, твердивший: «Очисти свою страну, не то придет еще кто-нибудь и сделает это вместо тебя».

Пиратские набеги случались постоянно и с давних пор, спорить не приходится, город Апи-Апи сжигали дотла столько раз, что его в конце концов назвали по-малайски «Огонь! Огонь!»

Но в прошлые времена пираты всегда убирались восвояси, забирали то, что им было нужно, остальное сжигали прежде, чем вернуться в свои хорошо спрятанные убежища.

А вот Махомет Сех – тот поступал по-другому.

У этого человек был бог, это был человек, добивавшийся определенной цели, главарь голодной толпы обозленных крестьян, лесных жителей, рыбаков, готовых идти за ним в огонь и в воду, это был вождь, какого Саравак и весь Борнео еще не видывали, он звал к восстанию. Он со своими людьми был из даякского племени, но свой жизненный путь начал пиратом – перемпаком, плавал вдоль всего побережья, поджигал деревни, которые не смогли от него отбиться, и громил склады и магазины, принадлежавшие китайским торговцам. Но потом во всей своей красе и мощи явился британский флот из Сингапура (по настоянию раджи), а с Явы приплыли голландцы, и Сеху пришлось ретироваться внутрь острова после того, как он разграбил город Кудат в заливе Маруда, к западу от Кучинга.

Этот разбойничий рейд переполнил чашу терпения китайцев, а также немногих европейцев, которые обосновались в тех краях. Пострадали торговля и султанские намерения присоединиться к современному миру. Махомета Сеха объявили вне закона. Но Махомет Сех предпочитал слова «мятежник» и «восстание», вот это-то больше всего и нервировало султана.

Теперь Сех находил себе пристанище где придется. Его поддерживали некоторые поселения, те же, которые остались верными правителю, становились жертвами его набегов, особенно те, кто не торопился перегнать скот в джунгли и спрятать в укромных местах имевшееся у них продовольствие. И все это время султан обещал, давал слово, клялся, скулил перед англичанами, голландцами и собственными подданными, которых считал грязью под ногами, что получит голову этого человека. Проблема заключалась в том, что Сех пообещал то же самое.


Даякский кампонг Сараток был типичной малайской деревушкой. Он был расположен к востоку от Кучинга на побережье Северного Борнео, маленькая разбросанная группа типичных племенных жилищ, называвшихся «длинные дома». Это были узкие постройки на сваях у края воды, состоявшие из ряда однокомнатных помещений, соединенных коридором с большой общей комнатой, из которой был ход на веранду, огибавшую весь дом на всю его длину.

Крыльцо с бамбуковым полом часто соединялось с другим длинным домом, примыкая к его веранде или сообщаясь с ним шатким мостиком, чтобы во время наводнений или муссонов можно было переходить из одного дома в другой, не погружаясь ногами в вязкую жидкую грязь. Каждая семья – мать, отец, дети – занимала по одной комнате в этом клановом длинном доме; дядя, тети, дедушки, бабушки и другие родственники жили в остальных. Ни о какой личной жизни и уединении и речи быть не могло, – любовные истории, измены, политические приверженности и, в первую очередь представлявшие собой важнейшую часть понимания мира и происходящего вокруг, толкования снов становились предметом пересудов и обсуждались здесь с утра до ночи.

Особенностью кампонга Сараток было то, что из-за близости к королевской резиденции в Кучинге в нем стоял небольшой гарнизон солдат султана. Они жили в отдельно стоящем длинном доме, ничем другим не отличавшемся от таких же домов кампонга. Для того чтобы подойти к нему, нужно было преодолеть участок глубокой грязи, покрытый гниющими остатками растительности. Однако посетители из кампонги были очень редкими гостями гарнизона. Между солдатами и жителями поселения установилось нейтральное равновесие, они не трогали друг друга. А черепа и съежившиеся сморщенные головы, свисавшие с каждой крыши, как связки лука, показывали всему миру, что даяки отрезают своим жертвам головы. Подобно племенам кайяна и баджуйя, они пользовались дурной славой охотников за черепами.

По прошествии нескольких дней после нудной беседы сэра Чарльза с султаном в кампонге Сараток сложилась чрезвычайная ситуация. Солдаты и жители деревни оказались перед необходимостью решить проблему, касавшуюся поимки и последующей казни одного из сеховских людей. Отрезанный по какой-то причине от своего клана, возможно, даже дезертир, этот человек попался на воровстве, но местный староста, мечтавший служить в сказочном дворце султана, решил воспользоваться случаем и сделать из вора важного политического преступника. Ему не отсекли кисти рук, не вырвали язык, его не клеймили каленым железом. Он должен был умереть. И не просто умереть, а по английскому способу: его должны были повесить. Так свершится правосудие и одновременно будет преподан наглядный урок.

Проблема заключалась в том, что повесили его накануне днем, и тело, все еще висевшее на импровизированной виселице, начало пухнуть и раздуваться, а грязь, в которой оно вымазалось, пока несчастного тащили на место казни, еще больше усилила исходившую от него вонь разлагающегося трупа. Издалека тело выглядело нормально, так же, как и распухшая туша кабана или орангутанга, но от него невыносимо воняло. Вонь проникала во все улицы и закоулки деревни, разносимая ветерком с реки, и казалось, что она пристает ко всему, до чего добирается, и что от нее никогда не удастся избавиться. Казалось, она пропитала бамбуковые перекладины на переходах от дома к дому, пахнувшие так, словно на них навалили кучи гниющей рыбы, даже крыши, пропеченные солнцем, даже сваи, поднимающие дома над водоворотом приливной волны и деревенских отбросов.

Староста не мог приложить ума, что ему делать. Вопроса нет, труп нужно снимать, но кто это сделает? Это вполне может вызвать месть со стороны Сеха и его банды головорезов. Не хватает еще, чтобы к убийству их человека они прибавили и оскорбление. Вчера все было просто и ясно, он просто приказал пятерым своим голодным солдатам вздернуть этого человека. Выполняя приказ, они добавили кое-что еще от себя, конечно, – староста не приказывал тащить пленного за ноги по грязи. Но теперь те же стражи встали перед новым осложнением. Они утверждали, что снимать труп повешенного – дурной знак. Пусть Сех сам приходит и забирает своего человека. Они ворчали, бурчали, злобно смотрели на него, плевали на землю, и староста испугался, что они взбунтуются. И тогда не будет никакой надежды на повышение и службу в божественном доме их великого и славного повелителя.

А тело себе висело и висело, тихо покачиваясь на ветерке, оскверняя воздух. Матери повертывали лица младенцев, прижимая их к груди и закрывая ладонями их носики и рты, детишки постарше гоняли по скользким выщербленным бревнам переходов и лестниц, обмотав рты длинными листьями и тараща глаза, как будто от вони могла лопнуть голова.

Наступила ночь, и жители Саратока забились в самые отдаленные закоулки своих длинных домов. В больших комнатах не осталось никого, и на верандах воцарилась непривычная тишина. Каждая семья притаилась в своей каморке, уповая на то, что к утру тело мятежника исчезнет, что за ночь коршуны с широченными черными крыльями растащат труп или что крокодилу удастся взобраться на виселицу и сдернуть оттуда свою добычу. Имени Махомета Сеха никто произносить не осмеливался.


Но Сех все-таки пришел этой ночью, и первыми это услышали старики, которые знают каждый ночной звук. Они помнили славные дни своей молодости, когда сами тайком выбирались из домов и деревни, чтобы совершить набег на другую деревню, помнили, как возвращались домой с трофейными головами и как улыбались им женщины. Одетые только в набедренные повязки из лиан и листьев, старики поднимались со своих тростняковых циновок и подходили к погрузившимся в тень дверям.

– Сколько голов вы взяли? – бормотали они старую даякскую молитву. – Сколько женщин?

Затем их шепот услышали молодые люди и тоже проснулись. Они собирались по углам и под крышами своих домов, играли мускулами рук и ног, а молодые женщины, почувствовав, что их постели начали стынуть, побежали за ними и там, сбившись в нервные кучки, ждали, не осмеливаясь высунуть носы наружу. Тревожно запахивая саронги вокруг бедер, они стояли, сложив руки на груди, прижимая их к дрожащему телу. Но старухи вставать не хотели; повернувшись каменными лицами к стенам, затаив дыхание, они ждали. Давно прошли дни, когда они с нетерпением ждали возвращения героев.

Заслышав в деревне шум, солдаты повскакали со своих циновок. Возможно, конечно, что они ничего не слышали и проснулись оттого, что на них затопал перепуганный староста. Как бы то ни было, но это произошло, и они тоже высыпали на улицу. Скоро погрузившийся в ночную темень кампонг стал походить на подлунный сад, кишащий крысами. Никто не совершал почти никаких движений, все было мертвенно тихо, ничего невозможно было разобрать, но затем где-то в одном из углов что-то шевельнулось. Потом в другом месте, в третьем. Весь кампонг зашевелился, двинулся с места и наполнился движением.

Люди Сеха нашли тело и стали резать веревку, но, пересчитав мятежников, солдаты решили, что время подумать о повышении и перешли в наступление. Не раздалось ни одного выстрела, у противостоящих сил имелось только три старинных кремневых ружья (в 1903 году ружья с патронами были большой редкостью среди племен Борнео), и, кроме того, никто не умел толком пользоваться ими. Началось молчаливое перетягивание – мятежники тянули за голову, солдаты ухватились за ноги, в то время как жители кампонга, кто побежал подальше от греха спрятаться в своей каморке, а кто стоял и наблюдал за схваткой, решая про себя, кто же одержит верх.

Мятежники взяли своего погибшего товарища за плечи, но тело было обнаженным и очень скользким, и им пришлось перехватить его за руки. Они тянули, что было силы, и добились некоторого успеха, у солдат остались только распухшие пальцы ног. Тогда один из солдат вцепился в лодыжку, а один из мятежников дернул за грудь, и труп разорвался пополам. Треснула кожа, и отделились ноги, руки и живот. Противники отскочили в стороны, одного солдата вырвало, один мятежник упал на своего мертвого друга, уткнувшись в его полуразложившееся лицо. При этом наблюдавшие за ними жители кампонга издали вопль, похожий на завывание ветра в вантах находящегося в открытом море корабля.

Тело грохнулось с виселицы на землю и разлетелось на кусочки, растеклось по ступенькам, а потом то ли сползло, то ли его сбросили ногой в черное месиво грязи у подножия сооружения. Никто не увидел, как оно упало на землю, но все слышали, как оно мягко и окончательно плюхнулось. После этого старухи, не меняя позы и продолжая лежать, уставившись в стену, подняли страшный вой. Они выли так печально и так горестно, так безутешно, с такой тоской об ушедших из жизни, о прошедших радостях и славе и минувших надеждах, что все – и солдаты, и мятежники, и солдат, которого стошнило, и мятежник, упавший на труп, – все как один отступили. Потом к старухам присоединились старики, а потом молодые женщины и молодые мужчины, но никто не мог бы объяснить, что означает этот звук. Это был просто ночной звук, звук джунглей, сродни песне жуков-носорогов или жалобному стону раненого оленя.


К этому времени почтовый пакетбот, или пароход, или торговое судно из Биллитона, Битцензора или Сурабайн, которое недавно поднималось по Сараваку, пускается в обратный путь по реке. Капитан с облегчением вздыхает, отдавая команду малайцам, несущим вахту на носу судна. «Какое это будет удовольствие – вернуться назад в цивилизацию, – говорит он себе. – Господи, находиться среди людей, а не среди дикарей. А какая будет радость поговорить на европейском языке!»

Как же это просто, когда нужно бороться только с течением и приливом или отливом. Потому что в Кучинге заваривается какая-то каша. Капитан носом чует это. В этом нет сомнений. Начать с того, что стали тянуть с загрузкой угля, потом эта история с отказом принять расписку. Управляющий, от которого он откупился в прошлом месяце, куда-то сгинул, и его преемник понятия не имел, где его искать. Определенно, что-то здесь затевается.

А теперь капитан подставляет лицо свежему ветру, дующему с самого моря, рад рисковать встречей с пиратами и тайфунами, рад видеть, как в соленых волнах Южно-Китайского моря исчезает Сангхай-Саравак. Он дает себе слово не вспоминать об этом месте, пока через месяц не наступит время снова плыть сюда. До этого момента может произойти что угодно. Ему может улыбнуться счастье, он разбогатеет и преспокойненько удалится на покой, а может быть, переберется в Аенанг или в Макасарский залив.

Уносит ноги и плюгавенький пассажир-европеец, который забрался в эти края в надежде, что в Кучинге подвернется какая-нибудь возможность, что-нибудь такое, во что можно погрузить зубы, на чем можно сделать имя или просто заработать. Теперь он попытает счастья в британских поселениях в Биллитоне или Садонге, а может быть, и в крошечном Брунее, хотя, говорят, там безумно примитивно. Что же касается этого места, Кучинга, то, ничего не скажешь, семейство Айвардов давно прибрало здесь все к своим рукам. Никакого смысла оставаться здесь нет.

К тому же, там что-то происходит. Никто из путешественников понятия не имеет, что. Он повидал Восток. Ему известны такие признаки. Поэтому он улыбается, приветливо кивает капитану, и оба оборачиваются и бросают короткий прощальный взгляд на город, исчезающий за поворотом реки.

ГЛАВА 6

Альседо» подошел к острову Мадейра ранним утром 8 августа. Это было первое обитаемое место в восточной части Атлантического океана. Остров оказался гористым, горы были высокими и скалистыми, но все равно земля тонула в ярко-изумрудной зелени. Острые вершины терялись в облаках и, казалось, то и дело трясли их, и те выбрасывали влажные туманы на изрезанную долинами и острыми утесами поверхность. Горы казались все выше, еще раз пронзали облака, и оттуда снова проливалась на землю влага.

Затем буйные веселые цвета предгорий сменились влажной коричневой массой у кромки воды, где солнце нового дня медленно, но верно утверждало свое право на жизнь и наконец чудесным образом победило. Солнечные лучи обежали все полоски песка, окрасив их в ярко-золотые, охряные, серебристые, шафрановые и белые цвета. На свет появились маленькие бухточки и заливчики, ослепительно искрившиеся ярким светом, словно радуясь собственному рождению, словно они долго ждали в смиренном забвении и вот наконец получили благословение.

В рулевой рубке капитан Косби и первый помощник всматривались в расстилавшуюся перед ними картину гор и приветливо манящей зелени. Место первой стоянки яхты выглядело великолепно, сказали они себе, но им нужно не это, а надежная гавань. Та стоянка, которая предусматривалась по плану, оказалась мелководной и опасной, поэтому капитан был вынужден отойти от берега и исследовать ветра и течения, которые могли воздействовать на поведение огромного судна. Как правило, корабли таких размеров становились на якорь в порту Фуншал, но Экстельмы захотели «познакомиться с простыми людьми и пожить дикой жизнью». Единение с природой сулило неожиданные повороты судьбы.

Капитан посматривал на компас и другие приборы, считал и пересчитывал цифры, показывавшие глубины, а в это время нос яхты начало обволакивать густым облаком тумана, охватившим ее своими липкими объятиями. Скоро вся палуба сделалась мокрой и скользкой. Вода капала с трубы, бисеринками висела на поручнях, покрывала ступеньки трапов, прожектора и спасательные шлюпки, накапливалась на всех дверях и люках, прочерчивая все поверхности бледно-перламутровой линией. Судно все время подавало противотуманный сигнал сиреной. Вылетавшие из трубы хлопья черной сажи отлетали назад и оседали в поднятых винтами бурунах, и с каждым маневром судна, с каждым новым издаваемым звуком на него обрушивалось все больше и больше воды.

Капитан Косби отдал несколько коротких приказов рулевому, и это были единственные слова, произнесенные в тот момент, – все находившиеся на капитанском мостике и вне его, ставшие зрителями, напряженно молчали. На палубе собралась команда, все, кому не нужно было разносить подносы, готовиться к выполнению формальностей, связанных со стоянкой у берегов Мадейры, стоять у бункеров с углем или у лоханей в прачечной. Кочегары перемешались с поварами, матросы стояли, опираясь на мальчиков из буфетной, стюарды и помощники машиниста развалились, прислонясь к канатам так же вольготно, как Экстельмы и их гости у деревянных перил. По всему периметру судна стояли люди, разглядывавшие новую землю, первую и чудесную стоянку судна. Никакого значения не имело, что большинство людей, плывших на корабле, не раз видели такие картины или что один остров может как две капли воды походить на другой. Можно десять раз крутануть глобус, но факт остается фактом: «Альседо» вышел в большой мир.

«Лево руля», – может произнести капитан Косби или: «Право руля на четверть румба». Приказание негромко пробегает от капитанского мостика по всему кораблю, и в ответ раздается громкий отклик с носа, потом с середины корабля, затем с кормы, но всем казалось, что эти звуки не имеют никакого отношения к движению судна, что оно перемещается помимо воли людей, что люди просто следуют веселому ходу самого судна. «Альседо» медленно и бесшумно, как призрак, как гость из волшебного мира, двигался к месту, где ему предстояло бросить якорь, гордо неся себя вперед и производя на зрителей впечатление, что он имеет на это право.

– Право руля. Стоп, – наконец сказал капитан Косби, и стоявший подле него Джордж понимающе кивнул в знак одобрения.

– Отлично, капитан. Первоклассная работа. Трудная проводка… Сложный маневр… Пойду скажу всем, что мы благополучно прибыли на место, хорошо?

Джордж еще раз наклонил голову, всем своим видом показывая, что свершилось эпохальное событие. Он оглядел рулевую рубку, одарив всех присутствующих самой щедрой своей улыбкой. Его глаза смотрели по-королевски торжествующе куда-то в бесконечность.

– Благодарю вас, сэр, – сказал капитан Косби. У него не было времени на обмен любезностями: предстояло проделать еще уйму работы, но босс есть босс.

– Думаю, я приведу сюда детишек, – объявил Джордж, ему хотелось продлить момент собственного величия. – Покажем им, как все это делается.

– Как вам угодно, сэр. Но сейчас они ничего особенного не увидят. Только выпускают якорные цепи.

– Им полезно будет посмотреть, – произнес Джордж, – очень полезно. Мы присутствуем при историческом событии, капитан. Вам ли об этом напоминать?

У капитана Косби не было уверенности в том, что переход одной яхты через Атлантику может быть историческим, но он кивнул, сосредоточив все свое внимание на носовой палубе и носу судна, где работала лебедка, выпускавшая якорь.

– Прекрасный урок, прекрасная работа, – изрек Джордж, выпрямляясь во весь рост и обозревал палубу перед собой. – Непростая вещь водить суда, капитан. Не говоря уже о том, сколько в этом романтики. Сколько романтики!

– Сэр! – коротко подтвердил капитан, что слышит слова босса.

– Отлично сработано. Такую работу следует поощрить. Каждого. – Джордж посмотрел по очереди на штурмана, помощника капитана и рулевого. – Да, так и сделаем. Поздравляю!

С этими словами он покинул капитанский мостик, чтобы сообщить всем добрые вести: «Альседо» прибыл на Мадейру. Его корабль, его владение, благополучно прибыл в спокойные воды.


После того как корабль бросил якорь, Юджиния, дети, Прю и чета Дюплесси перебрались в большой салон. Порывы мокрого ветра, капающая со всех сторон – с поручней и стен – вода, сыплющиеся из окутанной туманом трубы набухшие влагой хлопья сажи хлынули в таком обилии, что им пришлось в неожиданно радостном и приподнятом настроении вернуться в теплый сухой салон, где разожгли камин.

Им сразу же подали поднос с чаем (Хиггинс никогда не терял бдительности) и принесли целые кипы турецких полотенец. Стюарды стояли наготове с сухой обувью, одежными щетками, замшевыми салфетками, чтобы досуха вытереть кожу; Олив приготовила для хозяйки шпильки, тонкий серебряный гребень с частыми зубьями и серебряную щетку для волос. Вообще такие операции не проводятся на людях, но на всякий случай она захватила эти вещи. Никогда не знаешь, что придумают эти господа. То, что среди простых людей считается неприличным, для состоятельных людей оказывается веселым развлечением.

В комнате царила атмосфера уик-энда, когда все выехали за город и попали под дождь. Одежда безнадежно испорчена, накрахмаленные манишки и передники смялись и слиплись, на лицах, воротничках, ярко-белых манжетах черные полосы, но путешественники резвились, как дети, промокшие под летней грозой. Приветливо потрескивали поленья, уютно шипела смола, попавшая в пламя, огонь манил к себе. Салон был милым приютом, корабль – очаровательным миром.

– Ой, вы только посмотрите! – воскликнула Юджиния, нагнувшись над ковром и стряхивая воду с волос. – Можно подумать, что мы попали под проливной дождь и лило как из ведра! Что с моими волосами… что с юбкой… Ой-ой-ой! Ну да ладно. Стоит ли расстраиваться?

Она распустила волосы и забросила их за спину. Сверкающие капельки влаги разлетелись по комнате, попали на абажуры и бархатные подушки.

– Но мы не можем сойти на берег в таком виде.

– А что стало с моим лучшим платьем! – заныла миссис Дюплесси, но ее жалоба прозвучала просто намеком на новое платье. – Я вообще не могу выйти на берег. У меня распрямилась завивка!

И действительно, на миссис Дюплесси нельзя было смотреть без смеха: тщательно уложенные завитушки ее старомодной прически седоватой копной съехали набок и повисли над ухом. Она была очень похожа на двенадцатилетнюю девочку, которая раскопала на чердаке старинный парик, напялила его и теперь воображала себя хозяйкой фамильного замка.

Дети широко раскрытыми глазами смотрели на нее, но ни словом не прокомментировали увиденное. И без того было так весело, чтобы еще тратить время на передразнивание. К тому же они сами выглядели ничуть не лучше миссис Дюплесси. Джинкс улыбнулась новому другу, и миссис Дюплесси тоже улыбнулась ей.

– А вас, двоих мужчин, это не касается? – обратилась Юджиния к доктору Дюплесси и Полю. – Хотя что для вас старый воротничок или рубашка! Вам никогда не приходится задумываться, что на вас надето.

Поль был вне себя от неожиданной радости. «Вас, двоих мужчин!» – относилось и к нему! Он выпрямился во весь свой пятилетний рост, почистил рукой штанишки и потер ботинок об уже грязный носок.

В салон вошел Уит, за ним лейтенант Браун, и в комнате стало еще веселее.

– А вот и наша парочка денди! – засмеялась Юджиния. – Сухонькие, начищенные, отутюженные. По-моему, леди Мадейры для вас главнее, чем с утра показаться на палубе.

– Послушай, кузина Юджиния, это несправедливо, – притворился насмерть перепуганным Уит. – Не отрицаю, я долго обдумывал… свой…

– Гардероб! – не вытерпел Поль. – Гардероб! Гардероб! – завопил он, приплясывая.

– Прю, мне нужно еще одно полотенце. – Джинкс выжала подол юбки, и на узорчатом полу образовалась маленькая лужица, но никому до этого не было дела. Пятно прикрыли свежим полотенцем, и этим дело кончилось.

– Гардероб! Гардероб! – не мог остановиться ее брат. Ему страшно понравилось это слово, похожее на сливочную помадку.

– Гардероб – это именно то, что я имею в виду, Уитни, – продолжала поддразнивать Юджиния. – Мы теперь на суше. Почему бы здесь не встретиться молодой леди, которая…

– Завладеет его сердцем! – недовольно буркнул Поль, заканчивая эту фразу так, как закончил бы ее в любой из вечеров, когда они с Джинкс и Уитом весело проводили время, играя в шахматы, шарады или другие игры, пока ненавистное «дети, пора спать» не прекращало для них радостной жизни. Поль не желал встретить эту молодую леди, которая завладеет сердцем кузена, и он знал, что она будет красивой, как рождественская конфетка.

Юджиния улыбнулась детям, даже взрослая Лиззи порадовалась этой шутке. Она вдруг стала похожа на совсем маленького ребенка. Мокрые щеки, мокрые волосы и черные ногти, куда набилась копоть, осевшая на поручнях, начисто смыли налет превосходства, свойственный тринадцатилетнему существу. Юджиния дала ей свой гребень и щетку. Жест был ненавязчивым, просто мать поделилась с дочерью предметами, которые той в этот момент были нужны, и Лиззи приняла обе серебряные вещицы так, словно они сделаны из хрупкого хрусталя. Ни дочь, ни мать не произнесли ни слова.

– Ну а вы, лейтенант Браун? – подхватила шутку Юджиния. – Вы провели часы за своим туалетом, готовясь к великому утру?

Оттого, что к нему обратились как к одному из членов семейной группы, Браун несколько опешил. Он пришел в салон просто так, из приличия. Ему казалось, что это долг вежливости, что он обязан присутствовать здесь в момент, когда все сходили на берег, но, попав в обстановку семейной непринужденности, пожалел, что не остался у себя внизу. Испытывая неловкость и чувствуя себя вовсе не таким уверенным и свободным, как должен был бы чувствовать офицер, роль которого предположительно он играл, Браун не мог найти слов для подходящего ответа.

Юджиния почувствовала смущение Брауна, и его нерешительность заставила ее отказаться от затеянной игры. Она поняла, что ее слова легковесны, что шутка зашла слишком далеко. Она взглянула на себя как бы со стороны и увидела глупую светскую болтушку, леди, которой некуда девать время, никчемную особу.

– Ах, молодые люди, молодые люди, – попыталась она выдержать тон, но слова ее будто упали в глубокий колодец.

Положение спас Джордж. Он торжественно вошел в комнату, напыщенный, сияющий от достигнутого успеха.

– Я спустился к вам для того, чтобы сообщить: мы только что благополучно пришвартовались, – возвестил он. Каждое его слово источало необыкновенно высокое мнение о собственной роли в свершившемся великом событии.

– О, Джордж! Мы знаем! Мы знаем!

Юджиния подбежала к мужу, снова почувствовала себя в безопасности, в привычной роли: маленькая жена, очаровательная безделушка, украшение, которым хотел бы обладать любой мужчина.

– Как ты думаешь, почему все мы выглядим, как мокрые курицы? – засмеялась она.

Это всем показалось таким смешным, что Поль и Джинкс от смеха покатились по полу, а миссис Дюплесси, набрав полные легкие воздуха, прижала руку к груди, чтобы корсет не лопнул по швам. Уит шлепнул Джорджа по плечу, доктор Дюплесси затрясся и заикал, закинув голову, Лиззи упала в кресло, а Юджиния на всю комнату сияла. «Суша! – подумали все. – Мы добрались до суши! Мы крепкие, мы сильные, мы в безопасности, мы пересекли Атлантику, нам теперь сам черт не страшен!»

– Так вот, хочу вам сказать, что пришел передать приглашение капитана Косби всем подняться на капитанский мостик.

Джордж говорил с таким превосходством, что трудно было поверить, что он когда-нибудь может утратить его, и Юджиния с удивлением и удовольствием не спускала глаз с мужа. Утро удалось именно таким, о каком она мечтала. Впервые с начала путешествия она почувствовала, что они оторвались от Турка со всем его лицемерным экстельмовским семейством, и оторвались навсегда.

«Я госпожа своей судьбы, – говорила она себе. – Я капитан своей души».

Она взяла мужа за руку, движение получилось импульсивным и пылким. «К черту условности, – подумала она, – мы будем поступать, как захотим».

Счастливое настроение родителей заразило и детей.

– Ой, папа, и я, и я! – вместе закричали они. – И мы, мы тоже хотим!

– Ну, конечно, мы все пойдем туда. Верно? – сказала Юджиния. – Мы все равно уже промокли. Давайте все пойдем на мостик! – Она взяла мужа под руку, а потом подхватила под руку лейтенанта Брауна, сказав: – Я совершенно счастлива!


Генри, помощник стюарда, и Нед, юнга, стояли рядом и смотрели, как корабль развернуло на двух якорных цепях. Даже встав на два якоря, огромное судно все еще продолжало двигаться под воздействием течения и прилива. Нед не мог отвести глаза от этого зрелища, Генри изображал скучающее безразличие, приличествующее его более старшему возрасту и положению.

– Будешь сходить на берег? – возбужденно поинтересовался Нед. В его волосах блестели капельки осевшего тумана, а превратившись в струйки, сбегали на лоб и щеки. Он потряс головой, как попавший в воду щенок, сначала чтобы сбросить воду, а потом просто ради удовольствия.

– Нечего и дергаться, – процедил Генри. – Старик Хиггинс что-нибудь придумает для меня, чтобы мне было не передохнуть. Вот посмотришь.

Слова «вот посмотришь» должны были свидетельствовать о том, что Генри старше и опытнее. Может быть, океанское плавание для него и внове, но он уже много повидал на своем веку и перевидел до черта типов вроде Хиггинса. Генри – это вам не какая-то салага вроде Неда.

– Но все равно, выйдешь или нет, там не на что особенно смотреть. Все эти места похожи одно на другое, почти не отличишь. Когда я был мальчишкой вроде тебя, мне они очень нравились. Но мне теперь шестнадцать, я большой. – Похоже было, что Генри пытается убедить в сказанном самого себя. Он расправил худосочные плечики и попытался натянуть рукава на покрасневшие и очень длинные запястья. – И все равно нет ничего лучше дома.

Несмотря ни на что, эти слова произвели впечатление на Неда. Он понимал, что Генри хвастает, но любопытство взяло верх.

– Ты жил на ферме, да, Генри? – проговорил он. – Я в жизни не видел фермы. У вас есть коровы и все такое? Свиньи, куры и эти, как их, посевы, сеновал? У меня была тетя, она когда-то держала кур, но она умерла.

Генри не ответил. Он разглядывал зеленый остров и не знал, что подумать.

– А лошадь у вас тоже есть? Я знаю одного мальчика на нашей улице. Он умеет ездить на лошади. Я спросил его, можно ли мне попробовать, но он ответил, что с него спустят шкуру, если он мне даст лошадь. Знаешь, это были лошади из конюшен, где их нанимают, черные и немножко пегие. У вас, наверное, лошади получше.

– Я пошел вниз, – внезапно прервал его Генри. – Тут стало совсем мокро. Если хочешь простудиться до смерти, я тебе не мешаю.

Генри снял матерчатую шапочку, стряхнул воду, потом надел ее на голову. Запястья опять выскочили из рукавов, и он со злостью дернул за манжеты, словно хотел совсем их оторвать.

– Пока, – буркнул он и пошел прочь.

Пренебрежительная выходка Генри не подействовала на Неда. Он разглядывал зеленый остров и сгущающиеся над ним облака, как будто никогда не видел ничего столь же удивительного, словно перед ним был зеленый рай, который открылся ему одному.

– Другой конец земли, – прошептал Нед.

– А кто ты на земле?

От внезапно раздавшегося голоса Джинкс Нед чуть не выпрыгнул из собственной кожи. Он быстро повернулся всем телом, и штанина его брюк зацепилась за стойку поручней. Одна штанина крепко застряла, а вторая хлопала на ветру.

– Юнга, мисс.

Нед сражался со стойкой, пока не услышал треск, от которого его душа ушла в пятки. Он боялся посмотреть вниз. Ему показалось, что он остался совсем без штанов.

– Ведь я никогда тебя раньше не видела. – Если Джинкс и заметила, в каком неловком положении находится собеседник, то не подавала виду. – А ведь я знаю на корабле всех до одного. Это корабль моего папы, – добавила она, подумав, что лучше это сообщить на тот случай, если мальчик не тот, за кого себя выдает.

– Я это знаю, мисс. – Нед исподтишка бросил взгляд на свою ногу.

– А я подумала, может быть, вы мальчик из города, – пояснила Джинкс. Эти слова она произнесла так высокомерно и будто выговаривая за проступок, что Нед не осмеливался посмотреть на нее.

– Шлюпки еще не спускали, мисс. И еще никто к нам с берега не приезжал.

Нед с трудом выдавил из себя эту информацию. Он уже и так казался себе слишком смелым. Он еще ниже опустил голову и затаил дыхание.

Джинкс подбежала к перилам и перегнулась через них, высунувшись, сколько могла, над волнами. Нед был прав. У борта не было никаких лодок. Недовольство сменилось досадой, потом чем-то похожим на раскаяние, которое уступило место самому настоящему восхищению.

– Сколько вам лет? – спросила Джинкс и закачалась на перилах, как будто в первый день школы после каникул встретила нового товарища.

– Двенадцать, – ответил Нед. Он забыл добавить «мисс», но свой промах заметил слишком поздно. – Мисс, – прошептал он, хотя Джинкс его не слушала.

– А мне девять, – сказала в ответ Джинкс. – Но скоро будет десять. В этом месяце. Семнадцатого августа. Я родилась, когда поет жар-птица. Так говорит моя мама. Она собирается устроить для меня большой праздник. Она всегда его устраивает. Моя мама очень веселая. И очень красивая. О ней пишут в газетах.

– Правда, мисс?

Нед понимал, что не сумел повести светский разговор. Он чувствовал себя некрасивым и неуклюжим, у него порвались штаны, он где-то оставил шапку, пальцы испачканные, а подбитые большими гвоздями башмаки выглядят так, будто ночью по ним проехалось что-то очень большое и очень грязное.

– Может быть, ты сможешь прийти? – предположила Джинкс, но потом, словно услышав предупреждающий шепот Лиззи или увидев выпученные глаза миссис Дюплесси, поняла, что сказала ужасную вещь. Но ничего не оставалось, как продолжить разговор. Не будет же она брать слова обратно.

– Ой, мне показалось, я слышу нашу няню Прю, – солгала Джинкс. – Возможно, мы готовы сойти на берег.

Джинкс повернулась и побежала к двери.


Пустынный берег Джорджа, место, где он мог жить «на дикой природе», был заставлен тележками с волами, фургонами, кишел мулами, лошадьми, людьми, собравшимися там еще до рассвета. Они медленно притащились по утопающему в глине проселку до этой бухты, когда услышали разговоры о том, что богач американец на огромном белом корабле хочет совершить прогулку в глубь острова и полюбоваться там живописными видами. Этот слух распространился так же, как и любой другой, и дорога оказалась забита повозками, которые с шумом вырывались на открытое пространство на берегу бухты. Как бывает, когда прорывает дамбу, они в беспорядке рассыпались по прибрежной полоске и в конце концов заняли всю. В толпе не было никакого порядка, каждый старался захватить местечко поближе и поудобнее.

Встав на место, возницы коротали часы, снова и снова расчесывая и переплетая гривы и хвосты, смахивая воду с мокрых лент, отыскивая сухие и подвязывая их к ярко раскрашенным колесам и разукрашенным вожжам, в который раз надраивая колокольчики на упряжи или защищая их от проклятущего дождя, обвязывая клочками выцветшего ситца. Они работали сосредоточенно, молча посматривая на конкурентов, рассчитывая, кто кого сможет обставить, чья коляска веселей, привлекательнее, у кого есть шанс, а у кого нет.

Привязывали банты, но они размокали и делались скользкими и поникшими от непрекращающегося дождя. Банты снимали, еще раз начищали колокольчики: и в третий, и в четвертый, и в пятый, шестнадцатый, двадцатый – на берегу стоял неумолкаемый перезвон, а корабля все не было и не было. Насухо вытирали желтые и красные верхи у сидений, протирали бока повозок, но корабль все еще не появлялся. Лошади взрывали песок нетерпеливыми копытами, волны набегали, волны откатывались назад, какая-то таратайка подпрыгнула на спрятавшемся камне. Яхты все не было.

Это было своего рода молчаливое соревнование без определенных правил и судей, в котором выигрышем был недельный, месячный, а то и годичный заработок. Снять банты, надеть их снова, поплевать на вожжи, протереть их, пока не заблестят, накрыть сиденья или сбросить покрывала на землю. Быстрее! Быстрее! Не терять ни секунды! В любую минуту мы увидим, как он выйдет из-за мыса. В любой момент он может быть здесь.

Наконец-то кто-то в самом конце прибрежной полоски закричал, и в тумане появился громадный корпус корабля. Сначала все увидели нос, потом борта, и мало-помалу корабль раздвинул туман и предстал перед ними во всей красе. Это была вышедшая из морских глубин богиня, корабль-призрак, предзнаменование, чудо; он был больше, чем они предполагали, еще прекраснее, чем любой из них только мог себе представить.

Люди и животные стояли как вкопанные и зачарованно смотрели на это волшебство, пока один возница не стряхнул с себя это наваждение, не присвистнул тихонечко своему приятелю и не направил свою лошадку к тому месту, где, как он надеялся, причалят лодки.

К тому времени, когда Джордж, Юджиния, чета Дюплесси, Уитни, Бекман, Лиззи, Джинкс, Поль и лейтенант Браун ступили на сушу и были благополучно разгружены корзины с провизией, скатерти и салфетки, столовое серебро и одеяла, на берегу скопилось до двух десятков самых разных повозок, и каждая старалась опередить другие, затмить их яркими украшениями, великолепием, как они считали, внешнего вида, несравненным комфортом подушек, послушанием и добродушием их малых и во всех отношениях превосходных животных.


Британским послом в Португалии, а потом и на острове Мадейра, был сэр Рэндал Джеффрис, и он прибыл к месту высадки в самый разгар возникшей неразберихи. Он задержался по дороге из Фуншала не потому, что его возница заблудился (сэр Рэндал никогда бы этого не допустил), а потому, что дорога была забита повозками.

– Похоже, вы собрали тут все, что только имеет колеса, старина. Даже персоне королевских кровей не оказывают такого приема! – закричал он вместо приветствия и выпрыгнул из своего, похожего на фаэтон, экипажа. Сэр Рэндал был разговорчивым человеком, проведя всю свою жизнь на дипломатической службе. Он умел придать любой светской болтовне видимость вдохновенной беседы, знал, когда уместно говорить о политике, а когда о ней стоит помолчать.

Леди Джеффрис была ему под стать. Высокая, красивая женщина за пятьдесят, со свойственной английским леди ее социального класса лошадиной статью и покачивающейся походкой. Главное, чтобы шляпка сидела прямо и перчатки были того же цвета, а остальное не имеет значения. Она мило улыбнулась Юджинии, попыталась сказать несколько слов приветствия, но, убедившись, что они тонут в общем гвалте, отказалась от этой затеи и знаками дала понять: «Добро пожаловать. Очень рада вашему приезду». Ее старшая дочь, Марина, сидевшая в экипаже рядом с ней, тут же встала, вежливо сделала реверанс и снова села, улыбаясь так же приветливо, как ее матушка.

Уитни обернулся и тихонько, одними губами, сказал Юджинии:

– Завладеет сердцем!

Джинкс все-таки услышала это и немедленно передала Полю, для чего хорошенько ткнула его локтем в бок. Затем и он заметил леди Марину с ее зонтиком от солнца и большим кружевным капором, и у него округлились глаза, как только что у его старшего кузена. Юджиния подняла брови, тихо рассмеялась, но тут до нее дошло, что на нее смотрит Огден Бекман. Она стремительно отвернулась и занялась растрепавшимися на ветру волосами Лиззи, не слушая, что там было сказано после этого. «Бекман, да мы могли бы, – сказала она себе, – с таким же успехом пустить козла в огород».

Сэр Рэндал пытался отговорить Джорджа нанимать все повозки без разбору и все, что скопилось перед ним на берегу. С изяществом и юмором природного дипломата он объяснял, что столько повозок вряд ли смогут добраться до деревни Чопина. Горная дорога настолько узкая, что не сможет пропустить такой длинный караван, убеждал он Джорджа, показывая на верхушку Пико Руиво – самой высокой горы на острове. Когда они подойдут к вершине, там негде будет развернуться. И кроме того, он уже нанял надежных возниц. Они со своими лошадьми ожидают наготове, у них удобные экипажи, достаточно места для багажа.

Но Джордж был полон решимости. Он описал, что стюардам придется накрывать завтрак, что на случай плохой погоды понадобится дополнительная смена белья, а доктору Дюплесси нужно разместить его панорамную фотокамеру, которая одна займет полповозки.

Джордж расхаживал по песчаному пятачку, оглядывая будущую процессию, разговаривал с послом и через переводчика беседовал с возчиками. Те со своими лошадьми стояли, готовые тронуться в путь. Он внимательно разглядывал повозки, поглаживал каждое животное, оценивал возможности каждого из них, как и их хозяев. Он был в своей стихии. Он был принцем, инспектирующим свои войска, патриархом, заботящимся о нуждах своей семьи, он мог разговаривать с толпами, прогуливаться с королями. За ним было право первородства, это была его земля. Он Джордж Экстельм из Филадельфии.

Дети радостно следовали за отцом, восхищались лоснящимися теплыми лошадьми, яркими цветами – желтым, красным, малиновым, которыми сверкали все до единой повозки и от которых ярко вспыхивали спицы на колесах, стоило им только пошевелиться. Они пробовали ногами похожую на губку прибрежную почву, съезжали на ногах с маленьких холмиков и песчаных дюн. Поль кидался комочками песка, которые лопались, разлетаясь в сторону клубами мелкой пыли; Джинкс, нагнувшись, принялась искать раковины, а Лиззи страдала, выслушивая внутренний голос, твердивший: «Ты теперь молодая леди, тебе следует пойти и поздороваться», и другой, уговаривавший: «Наплюй на это! Лучше поиграем!»

После длительного ознакомительного обхода и бесчисленных, неразборчиво для него произнесенных на незнакомом языке уверений (Джорджу никогда прежде не приходилось слышать португальский – для его неподготовленных ушей он походил на смесь немецкого и чего-то неимоверно экзотического и в высшей степени странного) он принял решение нанять все повозки. Лейтенанту Брауну поручили организовать возвращение шлюпки к яхте, отправку на берег стюардов и потом остаться на корабле и ждать возвращения всей компании к вечеру. Поль был страшно огорчен, узнав, что его герой оставлен и не поедет с ними, но очень скоро забыл все свои огорчения. Он смотрел, как шлюпка поплыла обратно к судну. Шесть матросов налегли на весла, и лодка запрыгала по волнам – теперь на ней не было пассажиров и груза, из-за которых перед этим вода почти перехлестывала через борт. Шлюпка походила на детеныша дельфина, возвращавшегося к своей матери, которая намного больше него по размерам.

Потом взошло солнце, прорвалось сквозь облака и прогнало их, а вместе с ними и туман, и нависавшую над путешественниками угрозу затяжного дождя. Солнце было великолепно огромное, словно наряженное в торжественные доспехи, оно взирало на толпу, почтительные волны, лениво катившие от корабля к берегу, и пальмы, качавшие длинными острыми листьями на фоне светлеющего неба, и как будто говорило: «Следуйте за мной, я здесь хозяин».

Семейство Экстельмов со всей прислугой, супругами Дюплесси, Огденом Бекманом и Джефферсами устроилось на коврах, подушках и просто на плетеных сиденьях и при всем блеске начинающегося дня отправилось в путь.

Поль оглянулся на длинную процессию. Даже крестоносцы не могли выглядеть так великолепно.


«Дорогой отец» – писал Джордж ранним вечером того же дня. Он сидел в своем кабинете на затихшем корабле. Приезд, экскурсия, новые впечатления, непривычное чувство стоянки на якоре, по-видимому, всех утомили, и Джордж считал, что он остался единственной бодрствующей душой. Он откинулся в кресле, положил ноги на стол и перебирал в уме события дня (и свои успехи), отчего необычайно поднялись настроение и гордость за самого себя.

«Очень хорошо запланировано, – решил он, – даже если я это скажу сам… Очень хорошо запланировано. Приятные люди… приятная маленькая экскурсия в горы… каким и должно быть путешествие… хороший ленч на красивой горе. Розовощекие, улыбающиеся жители острова. И возчики были так благодарны за мелочишку на чай… Неиспорченные… Хорошо, что мы приехали… хорошо для жены… хорошо для детей». Мысли циркулировали в голове Джорджа, как аромат хорошей сигары. Он снял ноги со стола и снова взялся за перо: «Дорогой отец! Приятная первая остановка. Джеффри с женой был тут как тут, что и предполагалось…»

Нет, так начинать совсем не годится. Это не передает впечатления от прибытия, сцены на берегу, благоговения, с которым возчики разглядывали яхту. Джордж порвал листок и начал снова: «Дорогой отец, привет из Фуншала!»

И это тоже плохо. Джордж потянулся за новым листком бумаги, потер руки над золотым гербом и посмотрел в окно. «Как это сказала Джини?» – пытался он вспомнить. Он представил место, где она стояла. Это было на склоне горы, на полпути до деревни Чопина. Они остановились там, чтобы обозреть окрестности, и вдруг взяли и решили устроить пикник в этом месте. Хиггинс тут же засуетился, стал отдавать приказания, стелить ковры, устанавливать складные столы под деревьями. Когда они стояли в ожидании, что их пригласят садиться, Джини повернулась к нему и сказала… Что? Что-то насчет моря… что-то о… Джордж ломал голову, но ничего не мог вспомнить.

«И эта шляпка выглядела на ней чертовски хорошо, – подумал он. – Нужно не забыть сказать ей. – Он сделал мысленную пометку. – Да, так о чем это я?.. А, да… Джини. «Посмотри, Джордж! Посмотри, какое море серебряное!» Да, вот что она сказала! «Оно как что-то твердое, как будто по нему можно пройти, как по суше». И тогда Джеффрис сказал: «Миленькая малютка, ваша жена».

На его аристократическом лице появилась такая ленивая улыбка.

«Миленькая малютка! Нужно же, чтобы старина Джеффрис так сказал! – От удовольствия Джордж буквально расплылся. – Джини, она обратила на себя внимание английского дворянина!»

«Пройти по морю, как по суше», – сказала она. Ведь она не только красивая женщина, но еще и поэтическая натура. Определенно этот день – целиком и полностью день Джини. Даже Бекман не был таким кислым». «Дорогой отец!..» – еще раз начал Джордж…И маленькая Лиззи в той испанской шали! Внезапно перед его глазами возникла картина, как Лиззи обернулась шалью, позируя для фотографии. «Она тоже будет красавицей, – сказал он себе, – я не я буду». Джордж покачал головой, представив себе, как он разочаровал местных пастушек. «Разве кто-нибудь вроде этого мошенника Уитни или нашего молодого лейтенанта Брауна…»

Джордж улыбнулся, потом едва не расхохотался, когда вспомнил про Уитни и леди Марину. Бедняга сам напросился и чуть было не сверзился с горы, когда попытался достать шарфик этой девицы. Геройство требует жертв!

Ну и видик у него был, он прижимался к краю скалы, вцепившись в остатки приличного по размерам куста, а ногами царапал по скале и выскреб оттуда всю сухую почву и еще, как сумасшедший, вопил: «Эй вы там, наверху! Вы что, не слышите? Эй, вы!»

Ну и смеялись же все! Бекман с Джеффрисом вытащили этого беднягу на твердую землю, и все женщины сгрудились вокруг, все хихикали и охали:

– Уитни, вы же могли разбиться…

– И как только вы, мужчины, можете такое делать?

– Как не стыдно…

– Не слушайте их, Уит, они же просто бесчувственные животные!

«Прямо как в добрые старые времена в Принстоне, – подумал Джордж. – Пикники около Лоренсвилля… когда дождь загнал их в брошенный сарай, они тогда целовались в темноте. Как звали тех девочек? Одна была Мона… потом Нэнси… как ее… до Джини, конечно… задолго, задолго до нее…»

Джордж вернулся к письму. «Со всеми этими воспоминаниями далеко не уедешь, – сказал он себе. – Пора браться за дело, старик. Размечтался, хватит!» Он взялся за перо. Он чувствовал себя таким здоровым, каким не был давным-давно, бодрым, в хорошей форме и полным жизни.


Дорогой отец, привет с Мадейры!

Благополучно прибыли. Наш отличный «Альседо» проделал свой первый переход через океан просто великолепно. Благодаря также тому, что прекрасно потрудились капитан Косби и команда. Я лично присутствовал при отдаче якоря и могу сказать тебе, что зрелище было исключительно впечатляющим. Исключительно впечатляющим.

Мистер Джеффрис и другие были на месте и встретили нас. Спасибо за рекомендацию. Аристократическая семья, но весьма разумная. Все именно так, как я надеялся. Как и сам остров.

Мне здесь попалась на глаза любопытная книжонка под названием «Земля вина», написанная нашим соотечественником (филадельфийцем!!!) и напечатанная в Ì901 году. Подумал, что она может повеселить дорогой старый Линден-Лодж с его оставшимися дома обитателями. Может, и сам напишу какой-нибудь трактат, когда доберусь до дому.

Через два дня губернаторский бал (в мою и моей супруги честь), так что мы переберемся в сам Фуншал и сможем посмотреть как следует все побережье. До праздника ждем гостей на борту, будем принимать их весь день. Корабль очень всех занимает. Как бы не пришлось отбиваться от любопытных палками! Не уверен, что здешний причал может выдержать такой наплыв людей.

Огден в порядке, и этот человек, Браун, кажется знающим свое дело.

Юджиния шлет нежный привет. Дети здоровы и сделались настоящими маленькими моряками.

С наилучшими пожеланиями ваш сын Джордж.


«На сегодня хватит», – решил Джордж, еще раз откинувшись в кресле. Он попытался услышать рев машин, но вспомнил, что корабль стоит на якоре. Можно было слышать только, как шумят топки, пожирающие уголь, и от этого создавалось чувство необыкновенного уюта, похожего на прислушивание к биению собственного сердца.

«Трудно, очень трудно, – сказал себе Джордж, – попробовать описать это. Всю эту помпу, церемонию. Мое положение здесь. Отец никогда не поймет. Или не поверит мне». Джордж почувствовал, как у него становятся свинцовыми веки. «Длинный, очень длинный день, – сказал он себе. – Плечи налились тяжестью, палец не двигался. – Сосну-ка я перед ужином; чуть-чуть поспать не повредит, а там уже можно быть и при параде».

«Младший и никудышный сын! – подумал Джордж, и веки у него совсем сомкнулись. – Вот удивится старый черт. Поразится, я бы сказал. Да, определенно. Определенно!»

* * *

После ленча накануне губернаторского бала в честь Экстельмов девочки все время то впархивали, то выпархивали из каюты матери, помогая ей одеваться, выполняя поручения Прю, которая стояла на коленях на ковре у воздушного бального платья, вооружившись иголкой и ниткой и с утюгом на углях в камине под рукой. Сговорчивая и незлобивая Олив превратилась из горничной леди в помощницу горничной леди. Создавалось впечатление, что Прю умеет все, даже найти замену утерянной нитке черного янтаря. Держа булавки во рту, она молча показывала Олив, что нужно делать, и та безоговорочно повиновалась. На место потерянного янтаря вшили кусок тесьмы так умело, как будто она там всегда и была.

– Послушай, мама, я думаю, сюда подойдет только жемчуг, – сказала Лиззи, отступив на шаг назад и оценивая внешность матери. – Честное слово, они более… более… comme il faut.[14]

После того как ее представили леди Марине Джеффрис, Лиззи сделалась совершенно нетерпимой ревнительницей этикета высшего света. «Леди Нина» именно такая, какой она хотела быть, когда ей исполнится девятнадцать. Подражая своему идолу, Лиззи склонила голову на плечо и произнесла:

– И мне нравится, когда ты укладываешь волосы вот так, открывая лоб. Можно я возьму немножко пудры для лица?

– Да, можно, милая, но, пожалуйста, не рассыпай ее по всему туалетному столику, как в прошлый раз.

Юджиния бросила эти слова через плечо, наблюдая, как идет работа над платьем.

– Мама, я не ребенок! – с упреком обиженно возразила Лиззи, и Юджиния чуть повернулась, чтобы перемигнуться с Джинкс, которая вся сосредоточилась на прикалывании рубиновой броши к своему переднику. Джинкс состроила гримасу, изобразив заносчивую Лиззи, и Юджиния, улыбнувшись, снова отдалась заботам Олив и Прю.

– Нет, – сказала она, – давайте пустим тесьму по всему переду, а потом перекинем назад. И, возможно, петли лучше начать только с правой стороны. Не знаю. Давайте приколем и посмотрим, – добавила она, подумав.

Пока Прю и Олив сосредоточенно работали пальцами, Юджиния рассматривала себя в зеркале. «Такая ли я красавица, как меня расписывают? – задумалась она. – Безусловно, кое-кто бросал на меня восхищенные взгляды. Даже мой муж!» – От этой мысли щеки разрумянились, и краска разлилась по шее и обнаженным плечам.

– Леди Нина говорит, что леди должны оставаться невозмутимыми и строгими к себе, насколько только это возможно, – заметила Лиззи. – Она говорит, что только простолюдины демонстрируют свои чувства.

В этот момент в комнату вошел Поль. Он встал в дверях и, держась руками за косяки, стал раскачиваться взад-вперед, наблюдая за происходящим в комнате. Видно было, что ему страшно любопытно и в то же время в нем клокочет презрение к такого рода глупым занятиям. Он качался в дверях, но в комнату не входил.

– Ты что, Поль, пришел посмотреть, как гранд-дамы готовятся к балу? – Лиззи не удостоила брата взглядом. – Мама, у него опять на лице это выражение «У, девчонки», – пожаловалась она, открывая флакон с духами, потом поднесла пробку к носу, закрыла глаза и унеслась в какие-то далекие-далекие царства, где все смотрят только на нее, ее платье самое красивое, а ее молодой человек самый красивый, самый галантный и самый храбрый.

– Девчонки! – с пренебрежением произнес Поль и обвел комнату взглядом, ни на ком специально не остановившись. – Девчонки и балы.

«Девчонки», которых он имел в виду, снисходительно посмотрели на него, а потом друг на друга. Джинкс сделала это, подражая Лиззи, а Лиззи – подражая матери, и посмотрев на двух своих таких разных дочек, Юджиния почувствовала себя счастливейшей в мире женщиной.

– Я разговаривал с лейтенантом Брауном, – объявил Поль тоном, подразумевающим, что такая беседа между мужчинами куда важнее, нежели пустяковая возня, которая здесь происходила. – Он рассказывал мне про пиратов в Южно-Китайском море. Ведь вы же знаете, мы туда плывем.

Увидев, что самая важная сообщенная им информация не произвела впечатления, Поль со всей надменностью, на которую был способен, проговорил:

– Я спускался в трюм и помогал ему осматривать те огромные ящики. Знаете, которые принадлежат папе.

Поль перестал раскачиваться и вошел в комнату. То, что сестры смотрели на него свысока, выводило его из себя, и он, не обращая внимания на предупреждающие взгляды сестер, с вызовом смотрел на них.

– Ведь вы же сами любите слушать его рассказы, – не унимался он.

В комнате на миг стало тихо-тихо. Только Прю и Олив, занятые своим делом, не чувствовали надвигающейся грозы. Юджиния со всех сторон в булавках, которые они навтыкали в ее платье, не могла двинуться и поэтому негромко отозвалась:

– Мне известно, что тебе нравится слушать эти рассказы, Поль, но мне кажется, что папу обижает, что ты так много времени проводишь с лейтенантом Брауном. По-моему, папа сам с удовольствием рассказывал бы тебе истории.

– Но он всегда занят!

Вот этого Юджинии хотелось слышать меньше всего. Это всколыхнуло все ее сомнения относительно своего замужества, о себе и своих усилиях создать семью, но мысли эти были мимолетными, и она быстро прогнала их. Но вместе с ними улетучилось и сочувствие к сыну, осталось одно только раздражение. Это чувство невозможно было объяснить, но это ничего не меняло.

Стараясь не повышать голоса и оставаться понимающей его мудрой матерью, Юджиния проговорила:

– Да, дорогой, я знаю. Но у папы так много дел сейчас. Ты не должен…

Она заколебалась, не будучи уверенной, что сказать дальше или что, собственно, не должен делать Поль. «Почему я прикрываю этого человека? Зачем мы притворяемся?» Но эти слова были похоронены так же быстро, как появились.

– Ты не должен беспокоить лейтенанта Брауна, Поль. Его назначили на наш корабль очень важные люди, и я уверена, что ему нужно делать свою работу.

Ей показалось, что она нашла выход из положения и все очень хорошо объяснила. Юджиния была довольна. Она снова обратила все свое внимание на платье.

– О, Олив, как чудесно! Вы обе самые изобретательные леди, каких я знаю. Теперь я определенно буду царицей бала.

– Да ему вообще нечего делать мама! – не отступал Поль. – Он просто сидит и смотрит на эти ящики. Ну, на те, с папиными машинами. Какая же это важная работа? Смотреть на ящики! И он любит рассказывать нам истории. Где только он ни был! Он знает много такого, что папа…

Не будь таким назойливым, Поль! – громко и резко прервала его Юджиния, несмотря на присутствие Олив и Прю и неукоснительно соблюдаемое правило никогда не выяснять отношений при слугах. Ты же знаешь, мы с папой собираемся на очень важный прием сегодня вечером. Давай обсудим этот вопрос в другой…

– Ты не понимаешь, мама! – вспыхнул Поль. – Только потому, что я…

– Поль! – Юджиния резко повернулась, выдернув подол платья из рук опешившей Олив, но сумела удержать вырывавшуюся тираду на самом кончике языка. «Что я делаю? – подумала она. – Какое это имеет значение?»

Она стала говорить снова, неторопливо, тщательно выбирая слова. Этот голос настораживал детей. Когда мама говорит таким тоном, то лучше не устраивать препирательства, думать, что ты делаешь, потому что мама по-настоящему вышла из себя.

– Папа просил тебя не ходить к лейтенанту Брауну. Я уверена, ты будешь послушным мальчиком и послушаешься папу.

Юджиния повернулась обратно к Олив и Прю. У нее дрожали руки, она задыхалась, ей показалось, что она взбегает на гору. Вокруг ни деревьев, ни кустарников, ни птиц, озимая пшеница пожухла, над головой серо-свинцовое небо. Она бежит, спотыкается, почти падает. Поразительно, как ей хочется добежать до вершины.

– А почему бы не попробовать приколоть этот бриллиантовый браслет на рюши? – предложила она Прю, и на этом все закончилось.

Поль видел, какие самодовольные физиономии у сестер. Спрятавшись за спину матери, он показал этим несчастным трусихам язык, но они только переглянулись, покачали головами, по-женски изобразили ужас и снова принялись играть в гранд-дам. Джинкс вытащила из материнской шкатулки браслет, а Лиззи попробовала еще одни духи. Поль оказался забытым, уничтоженным, низведенным до положения нижайшего из нижайших.

«Глупые девчонки», – думал Поль. Ему хотелось подбежать к ним и дернуть за волосы. Это бы их проучило. Они всегда берут над ним верх, перевирают его слова, выставляют ребенком. Это же несправедливо!

Ну ладно, он им покажет. Если понадобится, он проберется в трюм… Он сделается… Как это называется? Вчера Прю читала… сорвиголова… Он будет сорвиголовой! Поль уставился в пол, страдая, но радуясь своей мечте, а подготовка к балу шла своим чередом.


Дети собрались у поручней как раз в тот момент, когда стало заходить солнце. Внизу на причале их родители, кузен Уитни, супруги Дюплесси, лейтенант Браун и мистер Бекман готовились к отъезду на губернаторский бал. Их ждали два экипажа: кабриолет для двух почетных гостей и запряженная четверкой лошадей коляска для остальных. Лошади били блестящими копытами в деревянный настил причала. Этот звук приятно напоминал детям о конюшнях у них дома. Одна лошадь заржала и звякнула уздой, потом другая фыркнула и дернула кабриолет. Кожаная упряжь скрипнула, и это внезапно напомнило о Рождестве в Линден-Лодже, о санных колокольчиках и катаниях в санях по снегу.

Когда мама с папой наконец устроились, бальное платье было укрыто пледом, а папин фрак аккуратно расправлен и цилиндр водружен на его голову, Лиззи сказала:

– Папа с мамой похожи на сказочных принца и принцессу.

Лиззи произнесла эти слова мечтательным голосом, совсем позабыв, что она светская дама.

– Это точно, – согласилась с ней Джинкс. Она положила подбородок на перила и наблюдала за красочным спектаклем. Перила были холодными и гладкими, как мороженое с крыжовником, и Джинкс захотелось персикового мороженого, которое делают дома на кухне, вспомнились кухня, насос, соль на полке и котенок, который однажды упал в остатки молока.

– Вот вырасту, и у меня будет револьвер, и я буду, как лейтенант Браун, – заявил Поль. Он не забыл, как жестоко обошлись с ним сестры, его не купишь льстивыми уговорами. Волшебные принцессы! Дуры! – И у меня будет военная форма.

– Тише ты, Поль, ты опять накликаешь беду на наши головы, – сердито остановила его Лиззи, и малыш замолчал, затаив обиду и придумывая страшную месть, но потом заметил, как на причале что-то блеснуло, и ему в голову пришла мысль, что это горшки с золотом. Они были запрятаны под заплесневелой дубовой доской, и он, Поль, найдет их. И никому не даст. Даже никому не расскажет!

Сразу была забыта ничтожность его сестер, и он спокойно стоял рядом с ними. Дети смотрели, как за горами багровело небо, как все темнее и темнее становились горы, пока не стали чернее туши и бесформенными, как уголь, – они стали похожи на мрачный-премрачный лес на фоне огненного неба.


Губернаторский бал в честь мистера и миссис Экстельм был великолепен. Если только возможно переплюнуть новых богатеев из Филадельфии, Нью-Йорка или Ньюпорта, бал на острове Мадейра, который был дан 10 августа 1903 года, сделал это. Можно было подумать, что эта зеленая точечка, лежащая невдалеке от берегов Португалии, решила организовать соревнование и произвести впечатление на своих новых и более состоятельных родственников прежним богатством и историей.

«Глупо, – вещали потускневшие величественные здания. – Глупо ведете себя, выскочки. Не просчитайтесь. В один день мира не завоюешь. Вы должны учиться на нашем примере». Залитые светом широко распахнутые двери и окна скрипели и пели на все голоса, пока вельможный остров, чиновники, иностранная аристократия и торговые представители выходили из вереницы блестящих экипажей. Со стороны покрытого гравием подъезда и усыпанных галькой дорожек комнаты звучали, как матроны, сплетничающие, прикрывшись веером. Громче раздавалась музыка, танцевальные мелодии разносились все дальше, но настойчивый говор матрон брал свое.

В главном здании бальный зал был задрапирован тяжелыми гирляндами зелени с вплетенными в нее розами. Некоторые розы были еще в бутонах, другие распустились и сделались круглыми, и их изобилие, приумножалось повторением на бесконечном ряду серебряных кубков, бокалов, хрустальной в серебре посуде, канделябрах, кувшинах с глубокой резьбой по хрусталю. Серебро и позолота, серебро и золото, свет свечей и цветы, цветы, цветы. Красные и розоватые, оранжевые и лимонно-желтые, и все вообразимые цвета зелени: оливково-зеленая, лесная зелень, бледная, как выпавший снег, зелень. Буйные цвета поднимались до самых стропил потолка, устремлялись к вырезанным на них богам и богиням, разметавшимся по верху в самом фантастическом беспорядке, а потом спускались вниз, проникая во все щели всех гостеприимно открытых дверей под арками.

Слышались виолончели и скрипки, а откуда-то изнутри – мандолина. Тут и там нависали балдахины из пальмовых и фиговых ветвей, стояли лампы с бархатными и перламутровыми абажурами, фонари с увеличительными стеклами в рамках, строгих, как церковные шпили. Вся стена одной комнаты была сплошные зеркала. И комната повторялась во все стороны сто, тысячу раз: кружева, атлас, тафта, тюль; розовато-лиловые, светло-вишневые, светло-серо-зеленые и слоновой кости тона; алмазные булавки, причудливые серые жемчуга; напудренные щеки, напомаженные волосы и бессчетные слои налакированных кудрей. Можно было подумать, что сюда, в это место и в данный момент, собрались все мало-мальски имеющие значение в мире, чтобы потанцевать перед американцами.

– Какая красота! – пробормотала Юджиния. – Это так красиво!

Она сидела у столика рядом с танцевальной площадкой и посматривала на другую сторону комнаты – на своего кузена Уитни. Он был с семьей Джеффрисов, и хотя Юджиния видела, как он старался со всем вниманием слушать посла и согласно кивать, она понимала, что ее кузен хотел произвести впечатление на молодую леди Марину.

«А она красивая девушка», – отметила Юджиния. Во время прогулки в горы эта семья была так мила. Там-то все и началось по пути в деревню Чопина. Юджиния жалела, что не слышит их разговора. Посол говорил и качал головой, вид у него был задумчивый и серьезный, жена его наклонила голову в знак супружеской солидарности. Потом Уитни глупо, с какими-то стеклянными глазами улыбнулся и попытался незаметно посмотреть в сторону леди Марины, своей новоявленной любви. Юджиния закрыла глаза и стала слушать музыку.

«А что плохого в том, если у кузена появится на Мадейре романтическая привязанность? – подумала она. – Не такое уж плохое для него место, чтобы на этом остановиться. Во всяком случае, гораздо лучше, чем Филадельфия. «Единственное, что нас привязывает, – это отсутствие воображения» – кажется, так говорил Марк Аврелий, – внезапно вспомнила она латинские цитаты. Юджиния открыла глаза и уставилась на шандал. – Не может быть, чтобы я забыла эти «Размышления», – сказала она себе. – Я слышала их почти каждый день своей жизни.

«Либо ты останешься жить здесь…» Как это точно переводится?.. «Либо ты останешься жить здесь, в местах, к обычаям которых ты достаточно привык теперь, либо переберешься в другие места, что ты волен сделать по собственному выбору, либо ты умрешь…»

Юджиния улыбнулась. Как это кратко! «Что ты волен сделать по собственному выбору».

Юджиния смотрела на браваду Уита и застенчивые взоры девушки и улыбалась еще шире. «А почему нет? – подумала она. – Почему нет? Семья Джеффрисов милая, у них хорошие связи; посол умен. Он ведь был так внимателен ко мне во время прогулки. Конечно же, это говорит о его достоинствах!»

– Приятный прием, миссис Экстельм. Юджиния не осознала, что она не одна. Она совсем забыла на какой-то момент, что, увы, не невидимка. Она стремительно выпрямилась, как только снова очутилась на земле.

– Лейтенант Браун! – удивилась она. – Вы меня напугали.

У нее зарделись щеки, и она с ужасом уставилась в пол. «Этого еще не хватало, – подумала Юджиния, – веду себя, словно ученица школы мисс Холл для благородных девиц». Юджиния стиснула руки в длинных перчатках и стала рассматривать кончики пальцев.

– Кажется, я застал вас за каким-то преступным замыслом, миссис Экстельм.

Совершенно неожиданно Браун заговорил совсем по-иному: взвешенно, зрело, совершенно так, как разговаривают мужчины, с которыми она только что танцевала, и Юджиния посмотрела на него, чтобы увидеть, заметна ли эта перемена внешне. «Возможно, это его парадная форма, – сказала она себе, – или обстановка в комнате, или опять это мое воображение, только и всего».

– Ничего подобного! – Юджиния сделала попытку вернуть себе легкий светский тон. – Я здесь размечталась, и очень серьезно, не составят ли Марина Джеффрис и мой кузен партию. Вот видите, как мы, старые леди, проводим время!

Юджиния старалась не смотреть в ясные голубые глаза Брауна и не видеть его открытой улыбки. «Старая леди, – подумала Юджиния, – это я-то так называю себя?»

– И потом я не знала, что за мной наблюдают. Я думала, что я одна в этом маленьком уголочке.

Юджиния боялась еще раз посмотреть Брауну в лицо и разглядывала комнату, будто это было самое замечательное место на Земле.

– Ну что же, не буду мешать, – тихо проговорил Браун, но уходить не собирался.

– Прелестный бал, правда? – наконец выдавила из себя Юджиния. – Надеюсь, вы не очень скучаете. Нам бы следовало найти вам молодую леди, вроде той, что нашел себе Уитни.

После этого оба замолчали. Музыка продолжала играть, и бал продолжался, танцы были в полном разгаре, а Браун проклинал свою парадную форму, белые перчатки и внутренний голос, который позвал его через весь бальный зал. Юджиния же повторяла: «Старая леди – это так я вижу себя? Это я?» Ей стало казаться, что бальное платье теснит, плечи чересчур оголены, а драгоценности, которыми обвешаны ее горло, уши, руки и пальцы, такие тяжелые, что могут пустить ко дну целый корабль.

– «Что ты волен сделать по собственному выбору…»– не задумываясь, пробормотала Юджиния.

– Что вы сказали? – переспросил Браун, радуясь тому, что их беседа возобновилась, и он услышал ее голос, пусть даже что-то неразборчивое.

– Что, лейтенант? – столь же поспешно ответила Юджиния. Она не заметила, что произнесла эту фразу вслух, смущенно посмотрела на него, изобразила улыбку и решила, что так неловко она себя еще ни разу в жизни не чувствовала.

– Вы что-то говорили? – спросил лейтенант Браун, он никак не мог определить, не издевается ли над ним Юджиния, но лучше было говорить, чем молчать.

– Я что-то говорила? – повторила за ним Юджиния. «Хуже, и хуже, и хуже», – сказала она себе.

– Выборы? – подсказал Браун. – Вы сказали что-то о свободных выборах.

Он понял, что влип. В политике он не понимал ровным счетом ничего. С непринужденностью, которой не осознавал, он положил руки в белых перчатках на спинку стула, а Юджиния в это время растерянно бормотала:

– Наверное, я опять разговаривала во сне. Однако сказанные слова оказались еще хуже, и Юджиния с отчаянием старалась поправить дело.

– Со всеми, по-моему, бывает… или говорят, не думая, я бы сказала… В общем-то, я думала о Марке Аврелии, – поправилась Юджиния, но фраза получилась такой же пустой, как пыль. «С таким же успехом я могла бы заговорить о дамских прическах, – подумала она, – или клумбах пионов, или о том, как выучить горничную для второго этажа со спальнями».

– Он был стоик… По-моему, римский император. Или военачальник…

Начатая ею маленькая речь стала иссякать, в ушах Юджинии она звучала дидактичной, заумной, прямолинейной.

– А может быть, всеми тремя сразу… Я забыла. Во всяком случае, это просто старые слова, которые любил повторять мой отец… Не стоит об этом и говорить… лейтенант…

Юджиния остановилась и выдавила из себя еще одну улыбку. «Наконец-то безопасная почва, – сказала она себе. – Слава тебе, Господи! О, слава тебе, Господи!» Очаровательная жена, хорошая мать, приятная хозяйка дома, благодарная гостья. Юджиния запрокинула голову и как только могла теплее сказала:

– Но, лейтенант, вы пришли пригласить меня на обязательный танец?

– Нет, мэм, я пришел просить вас оказать великую честь и подарить мне этот танец, – ответил Браун, и произнес он это таким тихим и сердечным голосом, что Юджиния окончательно потерялась. Она не находила слов, которые наполнились бы смыслом. Потом исчезла комната, исчез оркестр, и ночной воздух остановил свое движение.


Джордж не замечал, в каком возбужденном состоянии находится его жена. Он только заметил, как лейтенант Браун пересек бальный зал и пригласил ее на танец. «Отлично, – сказал себе Джордж, – у паренька хорошие манеры, чего бы там ни говорил Бекман. В конце концов, это ведь манеры делают человека».

Джордж вернулся к беседе с губернатором:

– По-моему, вы спрашивали меня, сэр, как относится к договору Хея – Буно-Варилья[15] мой отец? Как вам известно, государственный секретарь Хей – близкий друг нашей семьи. Даже больше, государственный секретарь Хей сам… – Джордж остановился. «Незачем выпускать эту кошку из мешка», – подумал он.

Возникла недолгая, но неловкая пауза, и Джордж с губернатором и Огденом Бекманом придвинулись к столу с пуншем. Увидев огромный серебряный сосуд для пунша, Джордж подумал, что более великолепной штуки он в жизни не видел. Он был сделан в форме маленького замка с зубчатыми стенами и шпилями. Джордж заметил про себя, что нужно будет заказать такой.

– Да, секретарь Хей. Исключительно интересная дилемма, этот договор, – заметил губернатор. – Перед вашим довольно неожиданным приездом, мистер Экстельм, мы, эти джентльмены и я, – губернатор указал на группу людей, стоявших неподалеку, – обсуждали эту проблему с поверенным в делах Колумбии.

– Ах да, поверенный в делах… – повторил Джордж. Он пытался вспомнить, где слышал этот титул. – М-м-м-м, да, – протянул он, не зная, что сказать.

Огдена Бекмана, стоявшего между Джорджем и губернатором, перестало интересовать неторопливое и занудливое развитие беседы. Соединенные Штаты Америки, и договор с Колумбией, и этот поверенный в делах – ничего более смешного нельзя было придумать для обсуждения в Богом забытой заводи вроде Мадейры. Времена величия Португалии канули в Лету, и навсегда. Теперь это всего лишь сонное королевство, населенное суеверными рыбаками. Что делают Соединенные Штаты в Южной Америке и Панаме – не их дело. Португалия ничего не может выгадать от использования проложенного канала.

Глазами Бекман следил за Юджинией и Брауном, кружившимися по залу в вальсе. Возможно, Джордж и не заметил, какое лицо было у его жены, когда она поднялась для танца, но Бекман видел все. От увиденного он пришел в неописуемую ярость, как будто получил запрещенный удар под ложечку, и ему пришлось предпринять усилие, чтобы остаться самим собой. Мысленно он нарисовал себе картину, как идет через зал и со всего размаху бьет в эту нахальную квадратную рожу. Но сдержанность была отличительной чертой Бекмана. Он стоял и наблюдал за тем, как Юджиния танцевала все раскованнее, и в его голове зрел план. «Да, – сказал он себе. – Да, да, правильно. Возможно, это даже очень хорошо. Возможно, именно этого-то мне и не хватало».

А в это время Джордж весело хохотал, он снова оказался в своей тарелке. Политика никогда не была его сильной стороной, вот шутки, розыгрыши, непочтительные анекдоты – это его стихия.

– Ну, я не думаю, чтобы отец стал ломать голову над какими-то двумястами пятьюдесятью тысячами долларов… – заливался Джордж. – Десять миллионов – это другое дело, тут он начал шевелиться. Что он сказал, Огден? Ты же был там во время знаменитой… ну, этой знаменитой тирады… Там был еще Морган… помнишь?..

Джордж повернулся к Бекману.

– Я совершенно ничего не помню, Джордж, – холодно возразил Бекман. – Мне не приходилось слышать, чтобы твой отец выразился неблагоразумно.

Джордж закусил удила.

– Неблагоразумно! – загоготал он. – Этому-то пирату Моргану? Неблагоразумно! Да я сам помню! В общем, губернатор, он сказал что-то вроде того, что эта куча шимпанзе не стоит десяти миллионов… Не представляю, как он предполагал заполучить целую провинцию другим способом… Наверное, силой. Как, по-твоему, Огден?

Джордж победно улыбнулся смотревшему на него с каменным лицом Бекману и повернулся к губернатору.

«Только подумать, – вертелось в голове у Джорджа. – Маленький Джордж Экстельм… Передо мной заискивают, как перед монархом! Всему, что я ни скажу или ни сделаю, согласно кивают, всем восхищаются. И к тому же, как легко мне удалось поставить на место Бекмана!» Джордж отдал свой стакан из-под пунша стоявшему рядом наготове официанту.

– Мне кажется, Джордж, – проговорил ледяным тоном Бекман, – та фраза, которая тебе так понравилась, может иметь здесь весьма нежелательные последствия. Мадейра, насколько я слышал в последний раз, все еще часть Португалии.

– Тебе что, не нравится, что я говорю о пунше? А, ты имеешь в виду «шимпанзе»! – Джордж покачал головой, чтобы подчеркнуть, что обижаться кому-нибудь было бы совершенно глупо, и, подхватив только что наполненный стакан, залпом опрокинул. – Мы же говорили о Панаме и Колумбии… Причем здесь Португалия?

– Да, Джордж, я это понял. Но когда ты говоришь о народе…

Бекман кипел. Это нужно же, все гигантские усилия Турка могут пойти насмарку из-за одного-единственного забулдыги. Если бы только мог, он бы с большим удовольствием всадил нож в сердце этого фата.

Джордж отмахнулся от сделанного Бекманом замечания.

– Что вы на это скажете, губернатор? Бекман думает, будто мы говорим о постройке канала через улицы Лиссабона, или Мадрида, или еще где-нибудь.

Он снова разразился хохотом, и все его тело содрогалось от гордости, огромные бриллианты в запонках сверкали, а блестящее лицо и волосы сияли. Он сильно смахивал на гладкого, лоснящегося, хорошо упитанного бобра, обозревающего свои владения на залитой солнцем реке.

Губернатор вежливо улыбнулся обоим, Бекману и Джорджу, и принял необходимое решение.

– По-моему, этот стакан течет, Джордж, – сказал он. – Я могу называть вас Джорджем?

Губернатор подозвал официанта и дал ему понять, что этот стакан никогда не должен быть пустым. Он несет политическую ответственность за предупредительное отношение к потребностям и желаниям знаменитых гостей и, уж конечно, в первую очередь сына великого Мартина Экстельма из Филадельфии.

– Нет, в самом деле, Джордж, – вкрадчиво продолжал разговор губернатор. – Вы весьма разумно отметили, вы не строите канала через Лиссабон! И, если позволите добавить, какое бы решение ни принял Мартин Экстельм… Мне не нужно больше ничего говорить… Панама – не наше дело…


О политике говорили и в другом конце зала. Португальские вельможи, англичане, французы, чьи социальные и финансовые интересы зависели от доброй воли Америки, внимательно наблюдали за Джорджем и Юджинией и соответственно их оценивали. Вердикт определялся степенью потребности в американских и в особенности в экстельмовских долларах. Вельможи-католики и их супруги, как правило, держатся весьма сдержанно, а женщины вообще сухо, но некоторые из мужчин, увидев перед собой цветущую Юджинию, готовы были идти на все больший компромисс и простить все.

Кроме того, семейства и капиталы, обосновавшиеся на крошечном острове, каковым является Мадейра, не хотели показаться неинформированными. Переменчивые альянсы стран, которые намного больше их собственной, обсуждались, как важнейшие для них проблемы. Все и каждый – и отдельный человек, и семья, и группа связанных между собой людей – стремились превзойти своих соседей в обсуждении Манилы, блокады венесуэльских портов или кубинского согласия передать Гуантанамо и Баия-Онда военно-морскому флоту Соединенных Штатов Америки (и «пресиденту Руусе-фель-ту»), или расширения англо-французской Антанты, или просто того, что может иметь в виду имперская Германия (и князь Бернхард фон Бюлов), употребляя термин Weltmacht – или мировая держава.

Но если эти люди с их постоянно неустойчивым положением и отсутствием уверенности в будущем и расходились в своих политических симпатиях и могли испытывать общую антипатию, все они безоговорочно (с должной долей смирения) сходились на том, что нахальные американцы, чье прибытие на остров наделало столько шума, – неизмеримо очаровательная пара.

«Сеньора Экстельм, – говорили они, – сеньора Экстельм – это драгоценное перо на шляпе мужа».

Женщины же, рассевшиеся по дальним углам комнат, прикрывшись разрисованными веерами, шипели: «Совсем не à la mode».

«Оголенные плечи!» – изумилась одна, и это «Оголенные плечи» стало боевым кличем всей этой группы дам.

Юджиния решила не следовать официальной моде, установленной супругой короля Эдуарда Седьмого королевой Александрой. У королевы был шрам на шее, поэтому она предпочитала платья со стоячим воротником, отделанным тремя нитками бриллиантов или жемчуга, и после невероятных празднеств (закончившихся дурбаром[16] в Дели первого января этого года), которые превратили ее мужа из простого принца Уэльского в «короля-императора» и протектора необъятной Британской империи, предпочтения новой королевы были приняты во всем мире. Аляповатые, домоседские моды времен королевы Виктории, руками и ногами боровшейся с распутным «эдуардовским» стилем, который обожали многочисленные любовницы ее сына, уступили место царственной сдержанности. Оголенные плечи ушли в прошлое.

Но у Юджинии не было шрама на шее, и она решила продемонстрировать шею и грудь, обрамленные обилием атласных рюшей, и этого не могли ей простить и не простили леди из Фуншала. Как не могли простить непонятной и неуместной демонстрации богатства, проявившейся в прибытии огромной яхты («Американские причуды» – продолжали они злословить).

Однако женщины есть женщины, леди есть леди, и это все. Они не решают судьбы мира, им это почти не известно. Измерение силы ветра в политике – прерогатива мужчин, только им доступно ее понимание. Поэтому леди ограничились недовольными взглядами на ворвавшихся в их жизнь чужаков, а их мужья приготовились извлекать для себя нужную информацию.

– Мартин Экстельм… – эхом вторили мужчины.

– Банк…

– Яхта…

– Вы знаете, там золотые…

– Что вы говорите?! Золотые! Во всех туалетах! Не может быть!

Затем мужчины закивали Джорджу, находившемуся в другом конце комнаты, и чувствовали себя польщенными, даже поднятыми в глазах собеседников, когда он обращал на них даже самый мимолетный взгляд.

– Так в каком же году вы окончили военно-морскую академию? – спросила Юджиния, когда они прошлись вальсом вдоль длинной стены с зеркалами. – Я знаю, вы говорили об этом как-то за обедом… но я совершенно не запоминаю даты…

Юджиния думала, что разговор в этом направлении будет вести легко, но язык все еще плохо ее слушался, и слова не шли на ум.

– …Ну ладно, хорошо, что наш флот отпустил вас сопровождать нас.

Ей хотелось, чтобы ее партнер ответил. Она чувствовала лежащую на талии его руку и ладонь, которой он направлял их движение, и она пыталась, пыталась безуспешно, снова и снова, освободиться от этого давления. «Всегда смотри на джентльмена, с которым танцуешь, Юджиния», – предупреждала бабушка, но лейтенант Браун прижимал ее слишком близко к себе. Ей же не хотелось отстраняться.

– Надеюсь… надеюсь, вы хорошо чувствуете себя с нами. – Юджиния откинулась назад ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. – На нашем корабле. Яхте, так я ее должна назвать, ли есть другой… термин?

– Нет… яхта годится, – сказал лейтенант Браун. – «И да, мне хорошо», – хотелось ему добавить, но сделать этого он не мог. Вместо этого он крепче прижал руку к ее талии и закружил через толпу.


Марина Джеффрис танцевала с Уитни. Она бросала на него быстрые невинные взгляды, он то и дело тушевался, чувствуя себя неуклюжим телком. И вот, черт, не мог придумать ни одной умной вещи для разговора. Он наступил на собственную ногу, потом чуть не отдавил ей пальцы, а в один ужасный момент всем своим весом припечатал уголок ее шлейфа, и они чуть было оба не полетели на пол. Но она была мила, и Уитни чувствовал, невзирая на всю свою скованность, неспособность сказать нужное слово и медвежью неуклюжесть, что держится мужчиной и не кажется слабаком.

Пока леди Марина танцевала с молодым мистером Колдуелом – «…таким хорошо воспитанным молодым джентльменом», как специально подчеркнула леди Джеффрис мужу, – миссис Дюплесси, тяжело ворочалась в кресле, потчевала посла с супругой мрачными историями, на сбор которых они с сестрой потратили всю жизнь.

Все до одной истории, начиная с рассказа о школьнике, которого запороли до смерти за украденное пенни, и отвратительных подробностей о том, как у ее сестры случилась гангрена большого пальца на ноге, и до нынешних болезней и страданий, выпадающих на долю женщин, были разложены по полочкам. Каждая имела свою каталогизированную мораль из области мрачных предположений:

«Из чего мы должны сделать вывод, мои дорогие…». «Из чего следует, чем это нам грозит…»

Теперь миссис Дюплесси намеревалась погрузиться в свою любимую тему:

– …Каннибалы южных морей. Совершенно потрясающий рассказ! Написано человеком по имени Рани, или Ренни, или что-то в этом роде. Шотландцем, сами понимаете…

При этом она понижала голос и многозначительно подчеркивала происхождение бедняги-автора, всем своим видом предавая анафеме и его самого, и его страну.

– Но, несмотря на то, что, очевидно, он человек недостаточно образованный, моя дорогая леди Джеффрис, это такое волнующее описание, что не могу вам передать! Вы понимаете, они же отрезают своей несчастной жертве голову и водружают, как она есть, вся в крови и вообще, на носу каноэ! А это была женщина, моя дорогая! Женской кровью освящали боевое каноэ!

И тут же миссис Дюплесси вскочила со своего кресла, и притом с такой поразительной быстротой, что оно чуть было не перевернулось. Сэр Рэндал и леди Джеффрис инстинктивно в испуге отпрянули от нее.

– Боже мой! – с раздражением выдохнула миссис Дюплесси. – Густав опять попался в лапы какого-то ужасного книгочея! Теперь просидит с ним весь вечер, обсуждая научно обоснованный план разведения кур. А очки, вы только посмотрите! – простонала миссис Дюплесси. – На этом же типе очки, он даже не надел пенсне. На такой официальный прием, как этот! Я должна немедленно высвободить Густава. Вы меня, конечно, извините.

Миссис Дюплесси не потрудилась даже обернуться на собеседников.

– Очень приятно было побеседовать с вами и послушать все ваши восхитительные истории, – бросила она, устремившись выручать своего непутевого мужа.

– Наши истории? – лаконично среагировал сэр Рэндал. – Я бы сказал, что все было наоборот.

Леди Джеффрис тихо улыбнулась.


– Вы, наверное, не привыкли к таким маленьким судам, как наше, – пустилась Юджиния, развивать новое направление беседы.

«Яхта – совершенно безопасный предмет для разговора!» Наконец-то это пришло ей в голову! Ее плечи и шея разогрелись, и порозовели от танца. За полонезом последовала полька-мазурка, и только потом зал отдался более спокойному ритму вальса. Она снова и снова говорила себе, что нужно найти еще одного партнера, но почему-то не было сил оторваться и уйти в сторону. Она думала, что они могли бы протанцевать вдвоем всю ночь.

– Вы считаете, что у нее, как это называется, хороший руль? Это правильно по-морскому?

Юджиния рассмеялась, и ее нервный смех почти выдал ее.

– Отличный, миссис Экстельм, – улыбнулся лейтенант Браун. «И о чем это мы говорим? – подумалось ему. – О кораблях? О жизни на море? О том, что нас обоих меньше всего интересует?»

– А, да, впрочем, скорее нет. Нет, оно совсем не то, к чему я привык, – произнес Браун. – Ваш «Альседо», я хотел сказать. Я никогда…

Добавить было нечего. Юджиния была, как птичка в его руке: момент, и она выпорхнула, еще миг, и вот она снова устроилась на его пальцах.

– Знаете, лейтенант, мне кажется, – сказала Юджиния, – нам с вами следует остаться навсегда партнерами в танцах. Мы безусловно затмили всех в зале.

Эти слова показались ей такими смелыми, что даже не поверилось, что она могла их произнести. «Ой, я буду навеки проклята, – подумала Юджиния, – определенно гореть мне в геенне огненной».

Она посмотрела на жесткую синеву его сюртука и вдруг ей представилось, что она прислоняется к ней щекой. Каким колючим и каким теплым должен быть сюртук! Он пах табаком, и одеколоном, и еще чем-то острым, но необычайно приятным.

– Давайте танцевать всю ночь, – сказала она. – Пройдемся по лунной дорожке и потом через лужайку! Знаете, лейтенант, больше всего на свете я люблю танцевать!


– Я не уверена, что это правильно, Густав. Три танца – слишком много. Особенно в таком платье. – Миссис Дюплесси проговорила эти слова вполголоса, но вложила в них солидную порцию страсти. – Оголенные плечи, надо же!

– Ну что же, милая, – начал доктор Дюплесси, стараясь протиснуться среди танцующих пар. Танцевать с женой никогда не было для него легким делом – даже пустая комната представляла слишком много препятствий. – Разве это не последняя…

– Скажешь тоже, мода! – огрызнулась миссис Дюплесси. По привычке она закончила фразу за мужа. – Ничего подобного! Я же не расхаживаю полуголой, а я очень модно одета.

Доктор Дюплесси улыбнулся неистовым притязаниям супруги. Единственным ее тщеславным увлечением все еще оставалась ее фигура. Она педантично следовала указаниям «Книги леди», написанной миссис Годи, или ее перевоплощению в данный момент, и отыскивала портных, воспринявших самый последний крик моды. Миссис Дюплесси ни за что на свете (даже не вздумайте об этом говорить!) не призналась бы, что она толстая. Для таких, как миссис Дюплесси, придуманы корсеты.

– Несомненно, моя дорогая. Ты всегда на волне моды.

Доктор Дюплесси лавировал между тесно спрессованными телами. Он всегда защищал тщеславие супруги, несмотря на то, что порой ее портновские искусы приводили его в замешательство. Но какое значение имеют несколько дополнительных оборок или тугой корсаж, когда намерения были самые прекрасные?

– Чудесный… – начал он в надежде отвлечь жену от заботы о достойном поведении Юджинии.

– У меня нет желания говорить об этом вечере, Густав, ты прекрасно знаешь, что это так. Теперь ты знаешь, что должен сделать. Ты немедленно идешь и вмешиваешься, приглашаешь ее. Мне совершенно невыносимо думать о бедном мистере Э…

– Но, моя дорогая, не думаю, чтобы это было мое…

– Какой разговор! Конечно же, это твое дело, Густав. Как бы то ни было, я просто настаиваю на этом.

– Но, моя дорогая Джейн, если бы мистер Экстельм считал…

– Нет, Густав, он не станет. Он будет вести себя так, как ведет сейчас. Делая вид, будто ничего не замечает. Держась, как джентльмен. Продолжая беседу.

– Но он, кажется…

– Ну разве ты не видишь, что он недоволен. Я уверена, он чувствует себя ущемленным.

– Но я бы не осмелился…

– Густав! Ты же знаешь, что я в этих вопросах никогда не ошибаюсь. Ты же помнишь, я уверена, что моя сестра – известный психолог. И я сама не раз получала благодарности от людей за умение заглядывать в глубь человеческой души.

Доктор Дюплесси вздохнул. Семейное пристрастие супруги к предсказанию будущего и раскрытию страданий в душах других людей было ее любимым аргументом. И это означало, что Джейн Дюплесси приняла решение.

– Ну, так что же ты хочешь, чтобы я сделал? – робко проговорил он.

– Вот что, вмешайся, вмешайся, что же еще. Боже мой, Густав, какие же вы тупицы, мужчины!


Огден Бекман также строил свои планы и все видел. «Это именно то, что мне нужно, – пытался он убедить себя, – именно так я и задумал. Какое мне дело? Это же ничего не значит. Пусть немного порезвится. В конце концов, она никуда от меня не уйдет. Один сегодняшний вечер ничего не меняет».

Бекман вновь прислушался к разговорам вокруг него. Заставил себя сосредоточиться, заставил себя не думать о Юджинии, забыть про Брауна. «Они все у меня в руках, – уговаривал он себя. – Командую парадом я». Эта фраза вызвала у него улыбку. Он любил остроумные слова, особенно когда они получались экспромтом. Он расплылся в улыбке и повернулся к маленькому человечку, стоявшему рядом с ним и тараторившему по-французски:

– …la compagnie de Monsieur Ford en Deerborn… Monsieur Morgan et la compagnie Mercantile Marine Internationale?..

Фамилии Форда и Моргана были ему знакомы, как и названия «Диборн» и «Меркантиль Марин», и он почувствовал, как у него, словно у кота, начинает выгибаться спина. Он рефлекторно среагировал на ситуацию, не переставая гадать, то ли из него хотят вытащить информацию, то ли это просто островная болтовня.

Упомянутые фамилии заставили его насторожиться. Они напомнили ему об эфемерности его независимого автономного существования в плывущем по океану царстве. Форд и Морган напомнили ему о вездесущем присутствии Турка, и Турок моментально вернул Бекмана на его место.

– Я не вправе сказать что-нибудь, джентльмены, – резко обрезал Бекман. – Мистер Экстельм, возможно, имел какие-то сделки с мистером Морганом касательно «Меркантиль Марин», но я не располагаю информацией. Что же касается автомобильного завода в Диборне, вы знаете столько же, сколько и я. Могу только сказать, что, по моему представлению, первоначальные инвестиции составили всего три тысячи долларов – американских.

Бекман решил переменить тактику. «Зуб за зуб, – сказал он себе. – Бери то, что тебе нужно. Остальное пусть достанется дьяволу. И кто знает, этим идиотам может быть известно что-то такое, что не известно мне».

– Впрочем, джентльмены, – начал он, – вы сможете просветить меня относительно нового бизнеса Круппа в Германии.

Бекман подождал, пока по собравшейся около него группе прожурчал перевод с пятого на десятое. Француз сказал шведу, тот спросил у русского, а этот в свою очередь повернулся к итальянцу, который наконец задал вопрос венгру. Всех объединял французский, язык дипломатии, а потому бизнеса, но разнообразие акцентов сделало слова такими же непонятными, как перекличка строителей Вавилонской башни.

– Германия! Фон Бюлов! Адмирал Типиц! – закричал Бекман, очень жалея, что не может добавить: «Крупп. Эссен. Военные заводы…»

Бекман разговаривал очень громко, и у него перехватывало горло. Он бросил взгляд на зеркальную стену, увидел в ней отражение Юджинии и Брауна и отвел глаза в сторону. «Турок не вел бы себя так, – где-то в подсознании подсказывал ему голос, – он умеет держать себя в руках, он выше и сильнее меня». Но Бекман терпеть не мог замечаний, и ему был неприятен голос, нашептывающий ему слова. Он заглушил его, заговорив еще громче:

– Фридрих Альфред Крупп! – рявкнул он. – В Эссене… сорок тысяч чертовых рабочих, живущих в «образцовых пролетарских условиях»… Только не говорите мне, что можно построить город рабочих и заставить весь мир делать вид, будто его не существует!

– Киль… Германия… «штапели»?.. – нашел в себе мужество поинтересоваться один перепуганный французик, но Бекман заорал:

– Какие там – стапели, идиот! Наплевать мне на стапели! Я хочу знать, что задумала семейка Круппов с этими замысловатыми домиками в Эссене?

Бекман едва не взорвался, увидев, какими бычьими, опущенными к полу глазами встретили его вопрос. Ему захотелось убраться с Мадейры, с яхты, вырваться из коварных объятий Турка. Ему захотелось быть где-нибудь в другом месте и совсем другим человеком. «Вы глупые, пустые хлыщи! – выходил из себя Бекман. – Надеюсь, крупповские пушки научат вас чему-нибудь».


Пока Бекман занимался с теми, кто представлял деловые интересы острова, и с теми, от которых кругами расходились политические сплетни и кто любил копаться в политическом навозе, Джордж стоял в окружении более благородных, но не менее любопытных слушателей. Он пытался сконцентрировать внимание на их вежливых вопросах (казалось, они зациклились на рузвельтовской кампании «завоевания доверия») и смотрел, как его жена легко и грациозно вальсирует по длинной комнате.

От алкоголя и льстивых слов он испытывал пьянящее чувство благополучия. Аристократические акценты вокруг него казались обворожительными, его жена потрясающая, его корабль – одно из чудес света, а сам он рожден, чтобы властвовать.

– …Экспедиционный закон, мистер Экстельм… Как вы можете прокомментировать позицию президента Рузвельта в отношении…

– …И эта проблема с шахтерами-угольщиками… Комиссия по антрациту?..

– Потому что, поверьте мне, сэр, если мы допустим, чтобы рабочие имели право на принятие решений…

– Совершенно с вами согласен, джентльмены. Совершенно согласен. – Социальные и политические убеждения моментально создали атмосферу единства. Джордж непроизвольно копировал отца. – Ведь мы здесь не социалисты, – сказал он, и эти слова вызвали у него мягкий, жирный смешок, который приходит к людям вместе с унаследованным богатством.


Бал продолжался. Некоторые танцоры прервались, чтобы перекусить, толпились у длинных буфетных столиков и наполняли золоченые тарелки холодными и горячими закусками. Некоторые задерживались у столиков по пути в буфет и заговаривали с друзьями и знакомыми, мужчины сонно кивали им, а женщины встречали ярким плюмажем самовосхищения и гордости. Пожилые пары сидели и слушали, что говорили им молодые, обеспеченные снисходили (хотя бы ненадолго) к тем, с кем судьба обошлась менее благосклонно, по-настоящему же значительные персоны, государственные чиновники, почти царственные особы, знатные люди города собирали вокруг себя толпу, где бы они ни оказались. И они пребывали в непрерывном движении. Вот один из них идет через зал, останавливается как бы в раздумье, потом спешно переходит в другую комнату, словно ему мало внимания и лести, порцию которых он только что получил там, откуда только что ушел.

Леди Марина танцевала с Уитни, который понемногу утрачивал робость и становился человеком, которым хотел себя видеть. Он больше не наступал на ноги партнерше, перестал отсчитывать такт музыки, чтобы потом все равно попасть не в ногу, у него появилась непринужденность и пропала скованность, когда он держал юную леди на некотором расстоянии от себя, потому что, если он глядел на ее красивое, улыбающееся лицо, то видел одно только восхищение. Мужественный, уверенный в себе любовник, искушенный светский человек – таким ему хотелось быть, и такого он начинал напоминать.

Миссис Дюплесси продолжала витийствовать. У нее то и дело менялись слушатели, старавшиеся тут же под благовидным предлогом улизнуть от нее, но это ее не смущало и не останавливало до тех пор, пока ее муж незаметно не ускользнул поискать очередного «книжника», чтобы завести с ним ученый разговор, что доставляло ей такие страдания. Конечно же, это произошло только после того, как доктор пригласил Юджинию на танец, и после того, как Юджиния улыбнулась ему и сказала:

– Какое неожиданное удовольствие!

Она вложила руку в руку доктора Дюплесси и с абсолютно благодарным видом прошептала:

– Ради приличия… Мне ведь тридцать два года… И мне кажется, что молодой человек чувствует себя здесь не совсем в своей тарелке…

Юджиния почти убедила себя в этом.

Но потом танец свел ее с Огденом Бекманом. И об этом даже не хотелось думать, так это было противно. Юджиния замкнула свое сердце, и ум, и самою душу, чтобы там ничего не осталось от этих мерзких минут. Она двигалась в руках Бекмана, словно это было не ее тело, словно она оставила его на время и сама находится где-то в другом месте. Она не могла сказать, говорил он что-нибудь или нет; она слышала все, что говорилось вокруг, и ни слова, сказанного им.

– Мистер Морган…

– Лорд Деламер…

– …Свободное государство Конго… Багдадская железная дорога… У императорской Германии были заняты руки в тот момент… Германская Восточная Африка… Британская Восточная Африка… Король Леопольд… и скандал в Конго…

Наконец ненавистный танец закончился, и Юджиния спокойно пришла в себя. Она не стала расспрашивать себя, где была, она просто ничего не думала. Просто пришла домой и вытащила ключ из дверей.

Затем на ее лице снова засияла улыбка, она положила руку на плечо другого партнера, и все началось сначала. Соло на рояле, вступают скрипки, теперь тимпан – Юджиния танцевала то с одним, то с другим кавалерами, бывшими крепко навеселе.

– Маньчжурия… позиция России… Правда ли, что ваш государственный секретарь Хей собирается заставить?..

На Юджинию пахнуло муссом из лосося. Она как ни в чем ни бывало улыбалась.

– Вы согласны, миссис Экстельм?..

Чья-то потная рука подхватила ее за талию, и Юджиния моментально изменила направление танца.

– …эти затруднения с Македонией?..

– …мне говорили, что во время дурбара… в сообщении говорилось, что несколько тысяч… Приходится ли удивляться, что они взбунтовались…

От этого пахло дымом сигары. Юджиния представила себе, как из-за его плеч заклубились облака серого дыма. Она дотронулась до обсыпанной пеплом бутоньерки, и в ответ партнер жеманно отдернулся от нее.

– …и Плеханов… это, конечно, Плеханов, а не Троцкий или Ленин… Вы знаете, ведь в Лондоне на своей маленькой сходке… «Социал-демократические рабочие», или, как они так себя называют… Меньшевики против большевиков… Ваш супруг считает… и он совершенно прав! Только подумать, какая наглость! Какая же наглость думать, будто горстка рабов должна указывать нам, как править миром!..

Возможно, раза два или три Юджиния была уверена, что раньше уже слышала какое-то слово – имя человека из гостиной Турка, название места, о котором говорилось вполголоса, и она заметила, что прислушивается к разговорам, как будто разгадывает секретный код. Мелькнуло, но тут же прошло чувство страха, вытесненное из ее сознания другими фразами.

– Я слышал, Манила… моро и этот их вождь Агинальдо…

– Лорд Лэндсдаун…

– Генерал Лютер фон Трота…

– …Персидский залив…

– …Царь…

– Мистер Экстельм, ваш тесть, то есть… Республика Панама…

Слова падали в ритме полонеза, рондо, вальса. Юджиния перехватила взгляд Брауна и отвела глаза в сторону. Нечаянно она задела рукав его сюртука и отпрянула. Взглянув на открытое лицо Брауна, она с удвоенной энергией занялась находившимися по соседству мужчинами.

«Нет, – сказала себе Юджиния. – Это все ночь, это оттого, что в комнате так жарко. Может быть, что угодно, но это не для меня».


С Джорджа было достаточно. Он видел, как его маленькая женушка протанцевала со всеми гостями, и у него кончилось терпение. Единственная проблема заключалась в том, что делать. Поступить можно по-разному, способов есть множество, напомнил он себе, пробираясь по стенке и минуя шумное общество, не осматриваясь по сторонам и не обращая внимания на окружающих. Весь вопрос в том, какой из них избрать.

«Подойти и просто так взять и пригласить ее, не пойдет, – рассуждал Джордж. – Это будет выглядеть ужасно. И в то же время я не могу стоять в стороне, как робкая лань». Сердито поблескивая глазами, Джордж пошел дальше.

В том, как блистала его жена, было нечто такое, что вызывало у Джорджа беспокойство, словно это была не его жена, а кто-то другой. Он наблюдал за этой переменой, как зачарованный, его влекло к ней, но он знал, что никогда не поднимется до нее. Он чувствовал себя мелким и глупым, ударился о буфетный стол, толкнул леди, державшую в руке тарелку с едой, тыкался в официантов, разносивших шампанское в хрустальных бокалах.

– П-стите, из-ните меня, – бормотал он. – Из-ните меня… из-ните.

Хватая стакан за стаканом, он двигался вдоль танцующих пар.

Огден Бекман заметил, в каком состоянии находится Джордж. Заметил это и губернатор, придавший этому соответствующее значение. Превосходный хозяин приема прикрыл озабоченность тонкой улыбкой и жестом велел двум своим помощникам приглядывать за знатным гостем. Бекман пренебрежительно улыбнулся.

Джорджа шатало из стороны в сторону. «Хотя бы ради приличия, – бубнил он про себя. – То есть Джини должна была бы потанцевать со мной… Гораздо лучше, когда все видят, что жена…»

«Вот черт, – сказал вдруг себе Джордж, – ничего не могу сообразить, ничего не помню. Какое это слово?.. Внимательна! Вот! Вот именно!.. Она должна быть более внимательна. В конце концов, я здесь самый важный человек… Мы должны быть вместе… Джини держит меня под руку, смотрит на меня… – Джордж насупился, при попытке думать начинала раскалываться голова. – Я не ревную. Ни в коем случае!.. Абсолютно, решительно нет. Нет, совершенно нет, господа хорошие».

– Не ревную! – прошипел он сквозь зубы.

– Извините, сэр, – произнес официант, стоявший у сосуда с пуншем. Свежайшая порция розовато-желтой жидкости, неотразимо холодной, маняще вращалась в серебряном вместилище.

– Что угодно, сэр? – повторил официант.

– П-п-п-пуншу, – выговорил Джордж. – П-п-п-пуншу, черт побери! Ты что, не видишь, кто перед тобой?


Юджиния стояла, разговаривая с человеком, чье имя она не совсем расслышала, и обсуждала мировые дела, в которых ровным счетом ничего не понимала, и когда Джордж подскочил к ней и обнял за плечо, сильно растерялась. Первое, что пришло ей в голову, это то, что она не может соответствующим образом представить их друг другу, а тут еще Джордж так неуклюже, у всех на виду, да еще так интимно обнял ее. Юджиния уставилась на тарелку с пирожными, которую ей только что подали, они начали ездить по тарелке, создавшаяся неловкость, казалось, никогда не кончится.

– Где ты была, Джини? Что-то тебя не было видно… Я не видел…

Слова налезали одно на другое, и Джордж не мог никак совладать с ними. Ему казалось, что они просто выпадают у него изо рта, и он смотрит, как они оттуда вываливаются. Он широко разинул рот и с удивлением выпучил глаза.

– Чудесный прием… – в конце концов удалось ему выдавить из себя.

Юджиния поняла, что Джордж не просто пьян, но что у него моментально изменилось настроение, что потянуло ветром с юга – очень опасное направление, откуда приходят ураганы, тайфуны, торнадо. «Ну и черт с ним, – подумала Юджиния. – Пошел он ко всем чертям».

Она поставила на столик тарелку, двигаясь с такой осторожностью, будто это было самым важным на свете делом.

– Ну, Джордж, вот и я, – проговорила она. – Ты меня наконец отыскал.

Потом она улыбнулась и выскользнула из рук мужа, надеясь, что ее слова прозвучали достаточно игриво.

– Мистер… э… мистер… – забормотала она, не зная имени, – и я, мы с мистером… только что говорили о лорде Деламере и его интереснейшем эксперименте в… в…

Юджиния замолчала. Из того, что она только что выслушала, она не поняла ни слова.

– Ну вот и ты, Джордж! Как раз вовремя! – радостно добавила она, и ее слова покатились, как сверкающие рождественские стеклянные шарики. – Это больше по твоей части! Вы сказали Деламер? – Она снова повернулась к безымянному собеседнику. – И Британская Восточная Африка?

Но Джордж не был настроен на шутливый лад.

– Может быть, ты представишь меня своему маленькому другу, Джини? – пробормотал он. – Джордж Экстельм, Филадельфия.

Схватив руку незнакомца, Джордж начал ее трясти вверх-вниз.

– Чудный прием… – проговорил он и потом выпил, замигав глазами на закружившуюся перед ним блестящую комнату.

– Британская Восточная Африка? – наконец промямлил он. – …Так вы сказали?.. Старая Б. В. А.? Мы же как раз направляемся туда… Джини сказала вам?.. Немножко пострелять… черных буйволов и…

– Еще раз рад познакомиться с вами, сэр, – пришел па выручку собеседник Юджинии. – Мы только-только встретились… Как в море корабли… как говорится… – Он попробовал засмеяться. – Я Уильям Таунсенд…

– Уильям! Уилл! Не может быть! Мой старинный!.. Мой самый дорогой друг! Как ты, Вилли! – промычал Джордж, изображая сердечность. – Джини, это Уилл, мой лучший, мой старинный… Где это было? В школе?.. Принстон?.. – Джордж уставился на Таунсенда, пытаясь поместить его лицо в какое-нибудь определенное место. – Поехали в Кению с нами, а, старина?

– Мы уже познакомились с мистером Таунсендом, Джордж, – пояснила Юджиния. Она произнесла эти слова со всей твердостью, на которую могла решиться, в них был только легкий намек на предостережение.

– Мы с мистером Таунсендом разговаривали последние несколько минут. И, как мне представляется, он не сможет присоединиться к нашей небольшой экскурсии.

«Почему, ну почему сегодня? – думала Юджиния. – Почему сейчас? Все было так хорошо. Ну почему все это должно было произойти?» Юджиния подняла глаза, но увидела только стоявшего рядом и наблюдавшего за ними Огдена Бекмана.

«Единожды у каждого человека и каждой страны…» – пришло ей на память, но она тут же постаралась выбросить из головы этот старый церковный гимн. – Что толку, какую пользу это приносило мне, – урезонила она себя. – «Новые события учат новым обязанностям…» «И нет конца выбору…»

«Что за дребедень», – решила она.

– Мы отправляемся на сафари, мистер Таунсенд, – проговорила Юджиния, сопроводив эту фразу лучшей из своих светских улыбок, – как вы, наверное, поняли со слов моего мужа. Так что этот разговор о лорде Деламере исключительно…

– О ком? – вмешался Джордж. – О ком ты говоришь? – Он заметил, что жена посмотрела на Бекмана, и ему почудилось, что они обменялись каким-то тайным знаком, а он не может допустить, чтобы тут были какие-то секреты. «Нет, господа хорошие. У вас не получится связать меня по рукам, по ногам! Этого вам не видать, ни за что!»

– Какое отношение Деламер имеет к отцу и этому бизнесу на Борнео? – решительным голосом задал вопрос Джордж.

– По-моему, мы совершенно не касаемся твоего отца, Джордж. – Юджиния постаралась, чтобы эти слова прозвучали дружелюбно. – Или Борнео.

Однако Джордж не обращал внимания на жену. Он думал об отце, потом вспомнил о Бекмане, потом о Брауне. Браун, Бекман и старик дома. «Нет, сэр, – пообещал себе Джордж, – они меня не повяжут».

– Я увидел тебя с мистером Таунсендом, Джини… – перешел в атаку Джордж, – …и я видел тебя с Брауном… и с Бекманом, – он хитро посмотрел на нее, потом кивнул на Таунсенда и мрачным театральным шепотом проквакал: – Я знаю все, от меня ничего не скроется! Не думайте, будто я не знаю.

Но в представлявшейся им комедии было больше озлобленности, чем юмора. Его слова сочились отчаянием, отчуждением и грустью.

– Не думай, не думай, Джини, будто я не знаю, – произнес он. – Не думай, что я буду стоять сложа руки, пока какой-то… какое-то ничтожество… какой-то неудачник… Это большой секрет, Джини… вещи, которых тебе никогда не понять…

Внезапно Джордж повернулся к Таунсенду и обнял остолбеневшего собеседника за плечи. – Эти мадамочки… а, Уилли, старина? Ну, да Бог с ними! Вот что я скажу. Ты только посмотри на эту… Глаза? Пронзают, как кинжалы, только дай маху!.. И своего не упустит… Вот так!.. Ты женат, Уилли?

– Нет, сэр. Не имел еще удовольствия жениться. Таунсенд смотрел, как Джордж тискал Юджинию в объятиях. Он не сомневался, фирма «Далькотт и Ласт-ров» будут им гордиться. Он, мелкая сошка, беседует, как с равным и на совершенно отвлеченные темы, с мистером Джорджем Экстельмом из Филадельфии! Старик Далькотт обязательно особо обратит на это внимание и похвалит его, это уж наверняка.

– Не женат, Уилли? Ну?.. Плохо, это плохо… Джорджа продолжало покачивать, как в полусне, потом он резко развернулся и почти сбил Юджинию с ног. И тут же расплылся в улыбке:

– Ты это видишь, Уилл? Миленькая малютка, моя жена… И к тому же очень любит танцевать. Ради танцев готова на все, верно, Джини? На все, что угодно!

Джордж начал поглаживать жену по щеке, но его пальцы были такими жесткими и злыми, что она невольно отпрянула от него, словно ее ударили.

– По-моему, Джордж, нам пора, – твердо произнесла она. «Не время устраивать сцены, – сердито подумала она. – Но разве есть для этого время. Никогда».

– Пора, Джини… но вечер еще только начинается!.. И я еще не танцевал с тобой…

Джордж сделал ударение на слове «я» и оперся на жену. От него несло алкоголем, разогревшейся шерстью и прокисшим крахмалом манишки, и Юджиния, сама не заметив этого, отстранилась от него.

Утратив опору, Джордж почувствовал, как комната неожиданно поплыла у него под ногами. Духи, свечи, зелень и льняные скатерти, серебряные блюда с апельсинами напомнили ему что-то такое, что он где-то уже видел, и он всматривался в кружащуюся массу, стараясь припомнить, где же находится то далекое место. Чуть-чуть пахло корицей и мускатным орехом от сотни кремовых пирожных, и Джордж вдруг совершенно точно узнал, где он: он был очень маленьким и очень балованным мальчиком, и его отправили наверх, на балкон для музыкантов, и оттуда он смотрел, как в большом зале Линден-Лоджа его отец с братьями медленно ходят вокруг огромной рождественской елки.

От этих воспоминаний у Джорджа сморщилось лицо.

– Придется отвозить маленькую леди домой, Уилл, – промямлил он. – Хочет домой. А то бы я еще тут побыл… Ты же сам знаешь… Мне это все нипочем! Дайте мне вечеринку, и я вам покажу, что такое Джордж Экстельм, вот тебе крест!.. Не делай этого, Уилл… Я тебя заверяю… Не женись… Хомут на всю жизнь!

Джордж снова начал играть, выпучил глаза, затряс головой, представляя, какую страшную утрату означает женитьба. Свой монолог он закончил сияющей улыбкой, уставившись на обнаженные плечи Юджинии, как будто начисто позабыл про нее. Его внимание привлекло ожерелье на ее шее.

– Рубины?.. – наконец протянул он.

– Джордж!

Юджиния поняла, что его уже не урезонишь.

– Джордж! – повторила она.

На миг ей захотелось выпрыгнуть из своей кожи. Она стала бы тогда свободной, серебристой, длинненькой рыбкой, пронесшейся по воздуху через зал. Она сделалась бы невидимой. Она бы спаслась.

– Джордж, – проговорила Юджиния. – Дорогой. Нам пора идти.

Но Юджинии не пришлось вести долгую борьбу, пока она стояла с уцепившимся за нее мужем, думая, что ей теперь делать. На ее счастье появился губернатор.

– Так вот где вы пропадаете, мистер Экстельм!

Его голос раскатился по всему залу. С таким же успехом он мог бы сказать: «Какой чудесный день», «Какой прекрасный вид» или «Какой замечательный обед». Губернатор был опытнейшим политиком.

– Ах, миссис Экстельм, – продолжил он. – Я вижу, ваш муж наконец нашел вас. – Даже эти слова были всего-навсего дежурной светской фразой. – Ну, вот и хорошо… вечер поздний… Мне кажется, мы все устали… А вы оба, должно быть, особенно. Столько новых лиц!..

Он кивнул своим помощникам, они встали по обе стороны обмякшего Джорджа, потом губернатор взял Джорджа под руку и так, как будто они заняты интереснейшим разговором, провел его через зал.

Юджиния обрадовалась, что не успела как следует подумать. Она шла за образовавшейся процессией, раскланиваясь на прощание и всем своим видом показывая, как она сожалеет, что приходится уходить, одновременно давая понять Дюплесси, Бекману, Уитни и наконец лейтенанту Брауну, что нужно возвращаться на яхту.

«В общем, – сказала она себе, – все совсем не так трудно. Я была рождена для того, чтобы проделывать все это, для этого были воспитаны моя мать, моя бабушка, тетушки, таковы вековые устои всей нашей семейной линии».


«Альседо» мирно стоял на якоре, когда к пристани подкатили экипажи и высадили своих пассажиров. Бекман, Браун, Уитни, доктор с женой, Джордж (при известной поддержке) и Юджиния спокойно взошли на тускло освещенный корабль. После торопливых пожеланий доброй ночи и скороговорки «чудесный вечер – чудесная ночь» на корабле снова все затихло, и он снова оказался во власти матросов, которые несли вахту, наблюдая за небом Мадейры и офицерами на капитанском мостике.

Ничего больше не было сказано. Ничего больше сказать было нельзя. Вернувшись с приема, почетные гости улеглись в свои постели и скоро заснули, как дети, все еще двигаясь в ритме запомнившегося танца, поднимаясь и падая, падая, падая.


А в это время за много тысяч миль, в море Сулу, вблизи острова Таблас, в восьми часах ходу до гавани Манилы, в каюте парохода компании «Пасифик и Ориент», следовавшего рейсом из залива Сан-Франциско очередной душный день, страдал, задыхаясь от нехватки воздуха, достопочтенный Николас Пейн, отец Юджинии.

Однако этот день отличался от всех предыдущих. Судну предстояло провести в море последнюю ночь перед заходом в порт. Завтра длительный транстихоокеанский переход закончится. Завтра они должны прибыть на Филиппинские острова. Пейн решил использовать оставшиеся часы с пользой для дела. Он стал запаковывать в ящик свои любимые книги.

Риджуэй, «проклятый Риджуэй», как называл достопочтенный Николас костлявого страшилище-блондина, секретаря, которого прислал ему Турок Экстельм, уже проглядел письма старика, его бумаги, с любовью перелистываемые им страницы «Лондон таймс» и клочки, на которых достопочтенный Николас одному ему понятными закорючками делал для себя заметки.

Риджуэй, «проклятый Риджуэй», потряхивая своими желтыми лохмами, почесал безволосый подбородок и со всей наглостью, на какую только был способен, предложил выкинуть за ненадобностью все эти пожелтевшие бумажки.

– …не вижу проку хранить их, сэр, если хотите знать мое мнение, – сказал он, благоухая одеколоном, которым не поскупился полить себя.

Но достопочтенный Николас закричал тогда:

– Я не просил вас, щенок вы этакий! Мы не в Филадельфии. Оставьте меня в покое!

«И вот, – подумал Пейн, – я наконец-то один, в восхитительном, самом благословенном одиночестве, с книгами, которые должны стать моей поддержкой и опорой в ближайшие несколько месяцев палящей жары».

Достопочтенный Николас с величайшим почтением взял в руки тоненький сборничек Ричарда Хоуни «Морской цыган». Он на мгновение задумался, формулируя определение действительно одной из величайших мировых поэм:

Устал я от закатов,

Мне гавани претят..

«Острова желаний»– вот куда они направляются… И все это благодаря щедротам мистера Мартина Экстельма Старшего, «Турка».

– «Острова желаний», – произнес вслух достопочтенный Николас и положил книгу в ящик рядом с экземпляром «Размышлений» Марка Аврелия. «Завтра не будет времени, – подумал он, – предстоит встреча с помощником губернатора Тафта и вообще… нужно будет привести себя в порядок… Предстоит обосноваться на новом месте… Хорошо снова оказаться в упряжке», – решил Пейн, обводя глазами кавардак, царивший в каюте.

«Да, но куда подевалась эта маленькая записка Мартину Экстельму? – вспомнил он. – Куда я мог ее?..»

Пейн заглянул в ящик, потом поглядел на крышку комода, поискал на по-солдатски заправленной, безликой постели. «Уж эти мне малайцы или филиппинцы, – с теплом подумал он. – Стоит их только научить, они всегда, как охотничья собака, всегда готовы выполнять приказ… Куропатка в ягдташе или хорошо заправленная постель… В общем, никакой разницы… По существу… Стой, стой, стой, я ведь не об этом…» – Пейн медленно вернулся к настоящему.

– Риджуэй! – внезапно заорал он. – Риджуэй! Риджуэй, мне нужно…

Но за дверью ничто не нарушило тишины, никто не спешил откликнуться на его крик; Пейн послушал минуту, две, пять.

– Черт, – произнес он с усталым вздохом. – Нужно научить мальчишку хорошим манерам. Нужно показать ему, кто здесь босс. Мы же не в Филадельфии.

С этими словами он перевернул весь ящик вверх дном, и его содержимое рассыпалось по всему полу, а Пейн принялся перебирать вывалившиеся вещи, чтобы найти то, значение чего он уже позабыл, ибо не годится, нет, совершенно не годится, если заметят, что он рассеянный или несобранный человек.

ГЛАВА 7

Юджинии снилось, что она едет в четырехколесной повозке, на сиденье на высоких пружинах, повозка трясется и стонет на разболтанных деревянных колесах, а со всех сторон пылают пожары: горят дома, горят амбары, горят сараи, тростниковые и соломенные крыши, и стога сухого сена вспыхивают от искр и охватываются языками пламени.

Она знала, что это чума, они бегут от чумы, она с детьми спасается из горящего города, а кругом глухая ночь. Она не знала, какой это год: тысяча триста какой-то, тысяча четыреста какой-то. А место? Она не помнила: Дрезден? Тулон? Э-ла-Шапелье? Впрочем, место не играет роли.

– Колечко вокруг розовой… – задыхаясь, запела она, – …пепел., пепел, мы все опали…

Розовые кольца на беленьких тельцах ее детей: 1412 год. Одна тысяча четыреста двенадцатый год от рождества Христова.

Одно время повозкой управлял возница, угрюмый крестьянин с широкой, пропотевшей спиной, который все время молчал, а только так широко расставил ноги в тяжелых башмаках на планке для ног, что Юджинии некуда было поставить свои ноги. Тело возницы было распаренным, горячим и пахло паленой шкурой и волосами. Он ругал дряхлую клячу, и у него дрожали, как от рыданий, плечи.

Дети лежали кое-как в повозке, укрытые черным бархатным плащом. Уложив их, Юджиния прикрыла их грязной соломой, чтобы никто не разглядел дорогого плаща или подбитого горностаем капюшона. Набрасывая на детей солому, она страшно боялась, что их выдаст капюшон, потому что могут позариться на мех. Будет ли он виден? Не найдут ли детей? После того как прошло, по ее расчетам, довольно много времени, часы, а не секунды, она решила не прятать капюшона – эту последнюю память об ее прошлой жизни. Она погладила три маленькие головки и сказала: «Я люблю вас. Лежите тихо-тихо».

И они поехали.

Юджиния вся была в черном. Она видела себя очень отчетливо, как будто часть ее сидела на дереве и оттуда смотрела на происходящее. С ног до головы она была укутана в вонючую грязную мешковину. Возможно, она была мужчиной, а может быть, женщиной, призраком или самой смертью. Юджиния покрепче обхватила себя руками и уставилась на башмаки возницы. Это были отличные башмаки из телячьей кожи, зеленые, с длинными красными языками. Она подумала: откуда у него такие башмаки?

Потом возница пропал, и Юджиния сама стегала измученную лошадь. Они мчались по булыжникам, и на них кричали грабители, врывавшиеся через дымящиеся двери в обгоревшие дома.

Грабители были женщинами, или мужчинами, или детьми, или всеми одновременно, и все они были исчадием зла, какого Юджиния в жизни не видела. Когда они кидались в огонь, взметались их волосы и одежды, они орали друг на друга и размахивали похожими на крылья летучих мышей руками; наклонив голову набок, они кричали на лошадь и на Юджинию. Слова падали из сгустившегося воздуха, как пепел и сажа, но это все-таки были слова. С каждым отпущенным в ее адрес ругательством Юджиния с детьми оказывалась все дальше и дальше от города, от дома.

Лошадь споткнулась, но тут же выправилась. Оглобли хлопнули ее по ребрам, ее бока покрывали гноящиеся язвы, кровоточащие раны, натертые упряжью или нанесенные кнутом, но у Юджинии не было никакой жалости к лошади. Она хлестала ее вожжами и грубо ругалась, как перед этим возница. А ее дети? Они спят? Плачут? Прижались головками друг к другу под плащом? Да живы ли они?

Юджиния с детьми подъезжают все ближе и ближе, воздух становится свежее, расступаются горящие дома. Замелькали поля, потом леса. Они въехали в лес, прохладный и влажный, пахнущий сосновой корой, безопасностью и безмерным покоем, и Юджиния подумала: «О, скоро мы будем там».

Внезапно с деревьев посыпались люди, они полились с сучковатых ветвей, как гадкая рвота, как ядовито-зеленая желчь. На головах у них были капюшоны, в руках факелы, они окружили повозку. Юджинию сбросили на землю, детей швырнули на мягкий мох, легкую, хрупкую повозку перевернули. Зажатая длинными оглоблями лошадь оказалась беспомощной и рухнула на свою слабую старую спину, продолжая передвигать в воздухе слабыми ногами, словно еще несколько шагов, всего несколько шагов, и она будет в безопасности.

Повозку подожгли. Языки пламени лизнули сиденье возницы, потом пол, потом, задержавшись, как бы раздумывая, с чего начать в первую очередь, они испробовали, старое ли это дерево, вкусное ли, и проревели решение. Скоро огонь поглотил перевернутую повозку целиком, а потом одним прыжком перекинулся на лежащую на спине лошадь. Первой загорелась шерсть у копыт, а потом сами копыта. На фоне черных небес они вспыхнули, как факелы чистого огня.


Юджиния проснулась, посмотрела на свою каюту, на занавески, мешавшие раннему свету проникнуть в нее, и на белые обводы, которыми солнце окружило каждую из них. Солнце хотело попасть в комнату, оно не собиралось позволить чему-то несущественному, вроде куска материи, остановить его. Она понаблюдала за этой маленькой войной – утро и практичность против ленивой податливости темной комнаты – и решительно опустила ноги на пол.

Шелковые нити кашмирского ковра приятно холодили ноги, она поиграла с ними пальцами ног, потом встала. Если не хочется думать, двигайся вперед. Она подошла к туалетному столику, потом к умывальнику, открыла краны и стала смотреть, как по фарфору растекается прозрачная жидкость. Краны были сделаны в виде двух больших золотых лебедей, горячий и холодный вентили в виде двух маленьких; вода вытекала из-под лебединой семьи, отбрасывая отражение на их распростертые крылья.

Юджиния потрогала маленьких лебедей, потом больших. «Почему? – подумала она. – Почему сегодня? Семнадцатое августа… Сегодня исполняется десять лет Джинкс. Сегодня я задумывала праздник, торт, игры, подарки, карнавал, пантомиму. Откуда взялся этот страшный сон? Что он означает?»

Чума, бегство с детьми и лошадь, сгоревшая заживо…

Юджиния опустила голову, взялась руками за умывальник, посмотрела на воду, на ручные полотенца, на мыло в голубой с золотом мыльнице. Из глаз сами собой потекли слезы.


– Энсон, боюсь, это очень и очень срочно.

Карл стоял в темном холле на верхнем этаже Линден-Лоджа. Он терпеть не мог этого благоговейного ожидания, этих вытягивающих жилы ритуалов перед дверью Великого человека. Он даже не переносил запаха, который наполнял длинный коридор, узкий проход между самшитовыми панелями и сырыми известняковыми простенками, делавшими Лодж непонятной копией норманской, готической или мавританской цитадели. «Реши же ты наконец! – хотелось крикнуть Карлу через весь коридор. – Нельзя быть замком в Испании, если ты крепость на ирландском берегу».

– Отец ждет меня, – твердо повторил Карл и подумал, что ему обязательно нужно пробиться в кабинет. Мысль, что он силой ворвется в отцовский кабинет, доставила ему неожиданное, хотя и мимолетное удовольствие.

– Мистер Экстельм приказал, мастер Карл, чтобы его не беспокоили.

Энсон стоял непоколебимо. Он ни за что не отступится от своего хозяина. Он будет стоять насмерть. Ему уже приходилось отбивать атаки мастера Карла.

– Я это понял. – Карл старался не выходить из себя, он взвешивал слова, придавая каждому совершенно одинаковую интонацию.

– Однако эта информация имеет очень важное значение для деловых интересов отца на Востоке. Исключительно важно, чтобы я повидался с ним немедленно. И попытайтесь, Энсон, – Карл напомнил дворецкому, чуть повысив голос и зашипев, как воздух, выходящий из клапана, – звать меня мистер Экстельм, а не мастер Карл. Или, возможно, вы не заметили, что я давно уже не ребенок.

Карл шагнул мимо караульного, решив во что бы то ни стало пройти к черной двери. «Семнадцатое августа, – сердито подумал он, – «собачья пора» в пышной живописной Пенсильвании, этом изобильном, утопающем в зелени садов штате, который так превозносят его жители». Весь день и всю неделю собирался дождь, но грозы так и не было, трава пожухла и стала жесткой, листья платанов сморщились и стали походить на вощеную бумагу, и под беспощадным утренним солнцем, как смерть, затрещала «жаркая птичка», саранча. А в это время он, Карл, мозг и сила, стоящая за всей великой семьей, должен прохлаждаться у запертой отцовской двери. Тут у всякого лопнет терпение.

Карл посмотрел в конец темного холла. Его стены были уставлены бронзовыми и мраморными воинами, они стояли, замерев по стойке «смирно», по одному в каждой нише на одинаковых постаментах, вырисовываясь в каждом затененном месте: мечи, щиты, палицы, голые руки и обнаженные плечи отражали скудный свет прикрытых полупрозрачными абажурами светильников. Карл смотрел на эти фигуры, но не видел их. «Только бы пошел дождь. Как бы только снять эту жару, приведшую в оцепенение цветы, заставившую многие деревья сбросить листву, высушившую до черноты землю, губящую кукурузу, помидоры, георгины, лилии».

– Я настаиваю, чтобы вы открыли мне эту дверь, Энсон, и немедленно, – громко потребовал Карл. Уверенно, энергично, как ныряют в пруд. – Я ни за что не отвечаю, если не смогу сообщить это вовремя.


В честь особенного дня для Джинкс носовую палубу «Альседо» превратили в средневековый рынок в ярмарочный день. Повсюду развесили яркие флаги и ленты, невиданные щиты и гербы с изображением животных, которых природа никогда не сможет повторить. Там стоял праздничный стол, заполненный таким количеством еды, которую гости не смогли бы съесть и за неделю, под каждым флагом и лентой бренчали при каждом дуновении ветра или когда их задевали колокольчики и бубенчики, и каждый цвет в конце концов, казалось, приобретал свой собственный звук – высокий и звонкий – для желтого, неясный, смазанный – для голубого, зеленый был, как грохот цимбал, а оранжево-красный походил на звук гобоя на людной улице.

А еще были костюмы! По требованию Джинкс все должны были прийти в маскарадных костюмах. Джинкс была королевой вод. На ней была мантия цвета лаванды, бледно-лиловая с крыльями, которые соорудили из марли, газа и проволоки мама вместе с Прю, в руках она держала скипетр, которым то и дело задевала нимб над головой. Мама с Лиззи были служанками королевы.

Поль намечался на роль пажа, но он отказался надеть полагающуюся ему пурпурную тунику и был только в шапочке из золотой бумаги, что, по мнению Джинкс (и вполне зрело для ее возраста), выглядело страшно глупо, поскольку не гармонировало с короткими штанишками и матросской блузой. Еще Поль размахивал огромным малиновым с серебряной рукояткой мечом из картона.

Создателем меча был кузен Уитни, которому тем не менее не повезло с его собственным костюмом. Он решил выступить на празднике в роли берберской мартышки, что, как он полагал, было очень к месту, потому что они приближались к Гибралтару, но нос из папье-маше плохо просох, и когда Уитни стал снимать его, лопнул.

Чтобы восполнить «серьезную утрату обезьяньего носа», как выразился он, кузен Уитни издавал какие-то урчащие звуки и ковылял повсюду с опущенными до полу руками, стараясь, по крайней мере, вести себя, как обезьяна: тянул вкусные вещи со стола, залезал на стол – Джинкс была уверена, что если бы она попробовала вести себя подобным образом, ей бы не поздоровилось.

Папу сделали римским сенатором в тоге и с лавровым венком на голове, а мистера Бекмана – «Великим Атлантиком» в широченной синей пелерине с капюшоном, но скипетр у него был много скромнее, чем у Джинкс, для него использовали его обычную тросточку, обмотав ее лентами и прикрепив их к ручке. Лейтенант Браун стал средневековым воином с мечом и, похожим на кожаный, щитом. Миссис Дюплесси была Мартой Вашингтон, на голову у нее был напялен парик из ваты, и в него воткнуты тринадцать миниатюрных американских флагов. Но самый лучший костюм принадлежал доктору Дюплесси.

Он был молью и сделал себе гигантские зеленые с черным крылья, которыми можно было двигать. Он звал себя «Раджа Айвард Птичье крыло».

– «Лепидоптера Айвардиана» из «Подветренной страны». Самое последнее научное открытие, пользуется самой большой популярностью в научных кругах. Я подумал, что моя копия будет весьма своевременной, поскольку данное место присутствует в нашем маршруте.

Доктор Дюплесси не мог сидеть за столом со всеми – мешали крылья, поэтому он издавал шум, который, по его мнению, соответствовал его роли, и делал движения, которые также приписывались этому насекомому, кружился среди гостей, размахивая руками и напевая песенки моли. Время от времени он незаметно тянул за веревочки, и крылья начинали хлопать, словно с моря налетал легкий ветерок.

Миссис Дюплесси, конечно, не одобряла это представление.

– Густав, хватит! – шипела она, и все тринадцать флажков на ее голове начинали трястись. – Наш почетный гость достаточно насмотрелся.

Она повторяла это снова и снова, но доктор Дюплесси притворялся, что не слышит, он танцевал джигу, которую танцуют все моли, и с шумом носился вокруг стола, не спуская глаз с парика жены.

– Вата! – воскликнул он. – Вот что я люблю! Коверкот, фланель и шерстяные гамаши! Боже мой, как и проголодался!

Ничего более смешного Джинкс в жизни не видела. Она чуть не проглотила ложку с мороженым и сиропом из карамели.


– Поздравление мамы виновницы торжества! – возвестил что было мочи Уит в своем меховом обезьяньем костюме. – Речь кузины Джини.

Юджиния неохотно поднялась и окинула взглядом стол. Кучи французского печенья, лимонные тарталетки, корзины с маленькими пирожными, миндалем в шоколаде, марципановой земляникой лежали перевернутыми или раскиданными по столу, утопавшему в море несъеденных сластей. «Чудесно, – заверила себя Юджиния, – чудесно. Это именно то, что мне хотелось бы, если бы я праздновала десятый день рождения. И это именно то, что мне так нужно было сделать сегодня. Волшебная обстановка для жизни как в сказке».

– С днем рождения тебя, ангелочек! – начала Юджиния, но внезапно остановилась. Она никак не могла отделаться от своего сна. На фоне черного неба копыта превратились в факелы чистого огня. «Но почему чума? И люди с руками, как крылья летучих мышей?»

Все утро Юджиния изо всех сил старалась прогнать эти воспоминания. «Я не буду об этом думать, – снова и снова повторяла она себе. – Это был только сон. Слишком много сытной еды. Слишком большое возбуждение. «Чересчур живое воображение» – как, бывало, говорила бабушка. Умирающие лошади, грабители и младенцы вместе с чумой – какое это имеет отношение ко мне?»

– Десять лет… – снова начала Юджиния. На мгновение из-под ее ног выскользнула почва.

– Тысяча восемьсот девяносто третий год… Ты родилась в прошлом столетии, Джинкс. Только подумать…

Но напрасно было называть дату, она напоминала другую. «Тысяча четыреста двенадцатый, – подумала Юджиния. – И почему только я выбрала именно этот год?»

– Внимание! Внимание! – воспользовался паузой Уитни. – Сегодня исполняется десять лет! Браво, Джинкс!

Уит схватил со стола целую тарелку домашнего печенья и сделал вид, будто всю ее проглотил.

– Расскажи еще, расскажи! – стал выкрикивать Поль. – Хочу еще историй! Расскажи, как Джинкс съела бумажных уточек, когда была маленькая. Или о том, как ты поймала ее, когда она пальцем разрисовывала стены в детской…

Джинкс сердито посмотрела на брата и махнула на него скипетром.

– А ты вообще не в счет, Поль! – сказала она. – Ты пришел на мой праздник без костюма!

– У меня же есть шапка и меч, – возразил Поль, – и вообще я не хочу быть одним из твоих старых бессловесных пажей.

Поль проткнул воздух своим великолепным мечом и чуть было не заставил Генри выронить из рук поднос с сандвичами к чаю.

– Ой, Поль! По-моему, сегодня не стоит рассказывать никаких историй про плохих детей, – рассмеялась Юджиния. – К тому же твоя сестра теперь почти взрослая леди.

Лиззи посмотрела на мать, как будто самодовольным взглядом хотела сказать ей: «До чего же смешные эти дети!» – и Юджиния ответила ей улыбкой. «Сосредоточься, – сказала она себе. – Ты здесь. А та, другая, – это ровным счетом ничего. Это был сон, ничего реального».

– Боюсь, я не смогу произнести настоящую речь. Но я, дорогая… Перед тем как мы разрежем торт и ты перейдешь к другим подаркам…

Юджиния вытащила из кармана маленькую коробочку. Она завернула ее в зеленый шелк и перевязала бледно-желтой ленточкой. Подарок был похож на лужок в весеннюю пору, теплый и невинный, как месяц май. Юджиния почувствовала, как задрожали ее руки и глаза наполнились слезами. «Невинный, как месяц май», – подумала она.

– Не плачь, мама, – ласково сказала Джинкс. Она потянулась к ней и дотронулась до ее руки.

– Это я от счастья, – твердо заявила Юджиния. – От счастья и гордости…

Она попробовала улыбнуться, но у нее ничего не вышло. Вместо этого она уставилась в стол, чувствуя себя так, будто все ее чувства выставлены напоказ. «Одно время там был возница, – сказала она себе, мельком взглянув на Бекмана, – на нем были зеленые башмаки с широкими красными языками».

– Мне хотелось, чтобы у тебя было это, Джинкс… Юджиния взяла себя в руки, пообещав себе, что в последний раз вспоминает этот сон.

– Оно принадлежало твоей прапрабабушке Салли… Ты о ней никогда не слышала. Это было ее гранатовое ожерелье. Мне разрешали его поносить только в самых торжественных случаях. Уверена, папа помнит, когда он увидел его в первый раз…

Юджиния вытащила ожерелье из коробочки. Оно вдруг показалось ей совсем неприметным: семь маленьких камней на филигранной цепочке. «Это ожерелье было для меня таким дорогим, – подумала Юджиния. – Это был мой талисман, амулет, приносящий счастье и удачу, я была уверена, что оно никогда не подведет меня».

– В общем, это была одна из моих самых любимых вещей, пока я росла, – проговорила Юджиния и заговорила быстрее: – И я всегда мечтала, что настанет день, и оно будет моим. А теперь… А теперь я отдаю его тебе!

Последние слова Юджиния произнесла с подъемом, хотя и чувствовала, как к горлу опять подступают слезы. «Глупо, глупо, глупо», – сказала она себе и поскорее опустилась на свое место.

– Какой чудесный подарок, моя дорогая, – сказал Джордж, тяжело поднимаясь и набрасывая на руку складки своей тоги. Он не был уверен, что жена чувствует себя достаточно хорошо и сможет сказать что-нибудь значительное, поэтому решил, что прийти ей на помощь – это его долг. Все утро она выглядела очень бледной, ее лицо было какое-то странное. Сначала Джордж подумал, что это следствие некоторого его отклонения от нормы на Мадейре – возможно, жена затаила обиду, – но он быстро выбросил эту неприятную мысль из головы. «Просто переутомилась, готовясь к празднику, – сказал он себе, – столько ночей просидела за кройкой и шитьем этого миленького костюмчика для Джинкс, а сколько рисовала, клеила из бумаги, следила за тем, что готовят Олив и Прю. Не говоря уже о. Хиггинсе и шефе кондитеров!» Джордж находил эти объяснения вполне убедительными, он полностью поверил в них.

– Чудесное чувство, я уверен, моя дорогая… – Голос Джорджа громыхал над волнами, словно он обращался к парламенту. Такими же надуманными и вкрадчивыми были его слова и тон, которым он их произносил. – …Это подарок, который наша юная леди будет хранить всю свою жизнь.

Юджиния взглянула на мужа, на длинный стол, счастливые физиономии своей семьи и друзей и почувствовала, как что-то в ней переменилось, словно внутри нее пронесся ветер и унес с собой все лишнее и нечистое. Пропала грусть, исчезло смятение. Майский лужок, вспомнила она, парусиновый павильон, наполненный гардениями, подружки невесты, букеты белых роз. Сны – это всего лишь сны, и не больше – хорошие ли, плохие ли. Юджиния дотронулась до ручки десятилетней дочки и улыбнулась.

– …Речь юбиляра! – Джордж постучал серебряной ложкой по своему бокалу.

– …Речь юбиляра! – подхватил Уит.

От дружных требований гостей затряслась скатерть. Закачались вазы с сахарной пудрой, и облако этого игрушечного снега окутало все, что было на столе и вокруг него. Ряды ложек, вилок и ножей погрузились в сугробы, салфетки стали похожими на горы, захваченные метелью. Тарелки сделались озерами, а солонки – человечками, скорчившимися под порывами ветра.

Джинкс была в совершеннейшем восторге от такого рождественского сюрприза. Стол точь-в-точь походил на предпраздничную выставку в витрине большого магазина игрушек, где извивающиеся железные дороги пересекают покрытые снегом мосты над пропастями, в санях сидят куклы с меховыми муфтами на коленях и, очень возможно, где-нибудь в центре располагается семейство медведей, повязанных красными бантами. Джинкс встала, с сияющей улыбкой посмотрела на отца, потом на мать и попыталась произнести те несколько слов, которые должны были сойти за речь на собственном дне рождения, но не придумала ничего подходящего, кроме:

– Спасибо всем! Это самый замечательный день рождения, какой только у меня был. И мне очень понравилось мое новое ожерелье!

– …Так вот, касательно нашего благополучного прохода мимо скал Гибралтара и нашего выхода в великое и историческое Средиземное море. Леди и джентльмены, я предлагаю вам Геркулесовы столбы!.. – Джордж продолжал свою торжественную тираду, как будто не было никакого перерыва. Его обуяло чувство собственного величия. – …С одной стороны – легендарный дом Ганнибала, горы Андалузии – с другой. Испания и великий бескрайний континент Африка…

– А как насчет берберских обезьян? – выпрыгнул вперед Уит и подбросил в воздух тарелку Джинкс, завопив на манер обезьяньих криков. – Никаких речей о днях рождения и скалах Гибралтара, если в них ни слова о берберских обезьянах!

Его вопль был встречен взрывом хохота и аплодисментами. Мрачное, тревожное или грустное настроение прошло. Поль топал ногами и стучал мечом по заставленному подарками столу с такой силой, что завернутые в фольгу пакеты и пакетики съехали в блюдо слоеных пирожков с корицей и перевернули два подноса с миндальными пирожными. Стюарды кинулись на помощь, но было уже поздно.

– Речи! Речи! – кричали все, потом начали вопить: – Лучше смешные истории! Нет, никаких анекдотов, просто истории!

Одна только Юджиния сидела как бы в стороне и наблюдала. Ее охватило чувство безмерного покоя. Оно появилось как-то само собой. Как-то сами собой исчезли сомнения, неуверенность, беспокойство. «У меня прекрасные дети, – сказала себе Юджиния, – они сильные, добрые и искренние. В конце концов только это и имеет значение».

Возгласы «Речи! Речи!» быстро сменились песенкой влюбленной моли, которую пропел доктор Дюплесси:

– У меня зеленые уши. У меня острые усики…

На что миссис Дюплесси стукнула чашкой о блюдце и приказала:

– Густав, немедленно прекрати!

А Поль, как всегда не к месту, закричал:

– Берберские обезьяны! Берберские обезьяны! Мартышки в зоопарке…

Его слова подхватили, переделали и превратили в песенку, которую в унисон заорали доктор Дюплесси, Лиззи, Джинкс и Джордж:

Морики-хорики – хорики-арки,

Мартышкам скучно в зоопарке…

Потом они стали распевать смешные детские песенки, и Поль все перепутал.

– Никакая не «роза»! Идиот! «Коза»! Ты с каждым годом все тупее и тупее, Поль.

Но они оба – Джинкс и ее брат – хохотали так, что у них потекли слезы. Во время игры обиды не считаются. И Поль запел во все горло.

Тут Уитни отпрыгнул от стола и закричал:

– Кто за то, чтобы праздник продолжался? Лиззи, Поль и юбиляр? А кто может потягаться со старым кузеном Уитом? А? В любую игру?

«Мои дети счастливы, – повторяла про себя Юджиния, – у меня есть все, чего я желала. Просто мои мысли улетают слишком далеко!»


Сидя в своем кабинете в Линден-Лодже, Турок прислушивался к шуму в холле и гадал, сколько времени Карл будет терпеть неподчинение Энсона, грудью стоящего на защите двери. Если бы здесь был Бекман, они могли бы повеселиться и заключить маленькое пари. Карманный хронометр Бекмана был отменно точен, впрочем, в спорах, как и во всех финансовых делах, хозяин всегда брал верх.

Турок вздохнул и оглядел комнату. «Хорошо снова быть дома», – подумал он. Летний сезон хорош для Тони и Мартина-младшего с женами, у них там свой «круг», свои встречи, вечера, коктейли, свои пикники. Их «приняли» в свете, потому что он, «Старик», «Турок», специально позаботился об этом.

Но он, по правде говоря, не любил Ньюпорт. Ему не нравились Бельвью-авеню, казино, снобистский Клиффуок-Лейн. Ему не нравились там люди с их изнеженностью, не нравилась их лезущая в глаза надменность, жеманная претенциозность. Все, что они говорили, было простым колебанием воздуха.

Турок оперся о подлокотники кресла, обхватил белыми пальцами влажную прохладную кожу, которой они были обиты, и улыбнулся, вспомнив, как неожиданно уехал с морского курорта, как изображал сожаление по поводу своего внезапного отъезда, какой «маленький интимный бал» закатили в его честь немцы с Рейна, какие три скучных обеда он вытерпел и на каких пяти ленчах заставил себя присутствовать, прежде чем можно было позволить себе сложить вещи и уехать. Удивительное зрелище: его личный железнодорожный вагон, въезжающий на станцию.

Турок знал, что обязательно поползут слухи, он это предвидел, даже с нетерпением ждал, но первое сообщение принес Карл. Отъезда потребовало срочное дело:

– «Правительство», «Внешняя политика», «Какие-то готтентоты на Филиппинах (или это был Леопольдвилль?). Каковы бы ни были факты, летняя публика единогласно сошлась во мнении: «Дело сверхсекретное».

Первым сообщил об этом Карл, до точности подражая акценту, с которым это произносилось, и они оба, отец и сын, долго-долго смеялись.

– Не в том ли направлении направился молодой Джордж? – протянула со знающим видом одна дама с обширными связями.

– В каком направлении? – хохотнул отец, и они обменялись снисходительными улыбками. Турок не шевельнул пальцем, чтобы развеять слухи.

«Что и говорить, хорошо снова оказаться дома, – думал старик, откинувшись на спинку кресла. В комнате стоял сильный землистый запах увитых плющом стен или шерстяных ковров, влажных от летнего дождя. – Приятное место, Пенсильвания, – решил Турок. – Живописное, но основательное».

Голоса за дверью стали громче, иногда сквозь замочную скважину прорывалось отдельное слово или целая фраза. «Это не первые угрозы, которые слышала эта комната, – усмехнулся про себя Турок и потянулся за сигарой. – И не последние. Если бы проделать дырку в столе, то из нее засочились бы бранные слова».

Внезапно хорошего настроения как не бывало.

– Вежливостью никуда не пробиться, – сказал он громко, как будто Карл уже вошел в комнату. – И не видать тебе успеха, если позволишь себе быть добрым. Сколько раз должен я напоминать тебе, мой мальчик? Тебе нужна стратегия, вот что тебе нужно. Учись использовать других людей. Завинчивай гайки. Ты думаешь, что раз мы одна семья, то это другое дело, но поверь мне, нет худшего врага, чем собственная родня.


Засохшие кусочки мяса, шотландский лосось в тающем желе, копченые фазаны, превращающиеся в сморщенную сухую бумагу, уже не тающие во рту, а крепкие, как камень, сандвичи, плавающие кверху желтыми брюшками в сиропе, персики – затянувшийся праздник подошел к концу. Даже забыт и заброшен, оставлен добычей для чаек и морского ветра торт – великолепная копия знаменитой скалы Гибралтара, над которым с любовью трудились повара – кондитер и «соусник», создавая торт из белого бисквита, марципана и белого шоколадного крема.

Юджиния смотрела на стол. Идти было некуда, и не о чем было думать, и нечего переживать вновь – все было думано-передумано много-много раз.

– Уберите все со стола, – приказала она сновавшим вокруг помощникам Хиггинса. – И торт тоже. И стол. Будет больше места для игр, если убрать его толстые ножки.

«Если все валится из рук, займись повседневными делами», – вспомнила она. Очень подходящий афоризм, который достался ей в наследство от бабушки. – «Нужно не забыть его. Впрочем, кажется, я и не забывала».

Юджиния бросила свою салфетку на стол, в самую середину царившего на нем беспорядка, и встала, но осталась подле стола, как будто уборка требовала ее внимательного присмотра.

– Оставьте подарки на шезлонге, Хиггинс, не уносите. Моей дочке нравится любоваться своими сокровищами.

Юджиния стала рассматривать лежавшие среди кипы порванной оберточной бумаги и ленточек подарки: «Ребекка с фермы Саннибрук», «Маленькие баллады», куколка с голубоглазым фарфоровым личиком, оловянный солдатик (это от Поля), дневник с замочком (конечно, это от Лиззи), перламутровый медальончик на булавке (от Огдена Бекмана) и толстый иллюстрированный том с надписью доктора Дюплесси под названием «Чешуекрылые мира». Маленький подарок самой Юджинии совершенно терялся среди прочих подарков.

– Ваши дети послали меня узнать, будете ли вы участвовать в нашей игре.

Юджиния нисколько не удивилась, увидев у стола лейтенанта Брауна. Она не заметила, как он подошел, но посчитала совершенно естественным, что он может здесь появиться. Еще одна проблема.

– Во что вы сейчас играете? – спросила она. Голос прозвучал сдержанно и сухо. «Больше никаких глупостей – означал он. – То, что случилось на Мадейре, было всего лишь помрачение, ошибка. Это не повторится».

– Мы кидаем чайкам еду. Это придумал ваш сын. – Голос Брауна звучал чересчур интимно, и Юджиния на миг испугалась.

– Боюсь, я сегодня не гожусь для игр, – заставила себя рассмеяться Юджиния. – Боюсь, я вам испорчу все веселье.

Но шутка не получилась, слишком много в ней было отчаяния и тоски, как в сопротивлении старой девы.

– Думаю, мне нужно извиниться перед вами, миссис Экстельм… – начал Браун. Юджиния чуть отодвинулась от него, а он сделал движение к ней. Вокруг продолжалась суета: разбирали стол, проносили мимо створки стола, стулья, серебряные канделябры, потащили многоэтажную вазу с розами, что стояла горой посредине стола, но Юджиния и Браун не замечали ничего этого. Для них палуба вокруг была пуста.

– Ерунда, лейтенант. Ерунда.

Юджиния подошла к палубному креслу, сняла шляпку и платок, обернулась к Брауну и громко проговорила:

– Сегодня немного прохладнее, вам не кажется? Это потому, что мы приближаемся к Атласским горам. Впрочем, Средиземноморье должно быть теплее Атлантики. Во всяком случае, так я думала до сих пор. Мне никогда не приходилось уезжать так далеко от дома. Мой отец, конечно же, много путешествовал, но это было задолго до меня. Джордж тоже, он тоже путешествовал. Вы, думаю, много путешествовали, если только истории, которые Поль узнает от вас, не выдумка.

Юджиния решительно надела на голову соломенную шляпку и подвязала ее под подбородком лентами. Все это она проделала сосредоточенно, как будто для нее в данный момент не было более важного дела.

– Что касается меня, то я самая настоящая домоседка, мне и дома очень хорошо.

Справившись с лентами, Юджиния повернулась к Брауну.

«Не подходи ко мне близко, – говорили ее глаза, – не заговаривай со мной. Ты пугаешь меня. Заставляешь забыть, кто я, что я. Но у меня есть все, о чем я мечтала: счастливая семья, приятный дом, красивые вещи. Не заставляй меня ставить все это под угрозу. Потому что я не сделаю этого. Нет, не сделаю».

Браун взглянул на лицо Юджинии и увидел на нем упрямое и вместе с тем испуганно выражение. Она изо всех сил старалась побороть чувства. Браун очень хорошо понял это, потому что нередко сам усилием воли заставлял свои эмоции молчать. «Сначала посмотри, что за проблема перед тобой, – говорил он себе, – и увидишь, откуда идет угроза. Затем оцени опасность, упрости, пусть она выглядит небольшой. Иди своим путем и никогда не оглядывайся. Таковы правила любой игры. Именно поэтому я здесь, человек без прошлого и с будущим в своих собственных руках».

– Тогда тем более вы должны присоединиться к играм детей, – вот все, что сказал Браун.


Джордж не выпускал молодого лейтенанта из виду. Его увлечение Юджинией не оставляло сомнений, и Джорджу это не нравилось. Очень не нравилось. Впрочем, он это понимал. «Джини чертовски привлекательная женщина, – говорил он себе, – порой слишком эмоциональная, но разве есть иные женщины?»

Наблюдая за женой и лейтенантом Брауном, Джордж совсем забыл про игру детей.

– Твоя очередь, папа, – объявила Лиззи. В ее голосе прозвучала гордость вместе с радостью. Она так радовалась тому, что ей удалось заставить его принять участие в игре. Она побежала принести еще фруктов и хлеба, чтобы он мог бросать чайкам побольше еды. Она так заботилась о нем и так улыбалась, что у него чуть не разорвалось сердце.

– Бросай вместо меня. Будь умницей.

Джордж не смотрел на свою старшую дочь, но почувствовал, как она сжалась от обиды, испуга и сразу же насторожилась. «Где только они набираются всего этого? – задумался Джордж. – Мужчины так себя не ведут. Он вновь обратил все свое внимание на Брауна. – Лучше этому проклятому типу не пытаться сделать что-нибудь неприличное, – решил Джордж, увидев очень знакомое выражение лица жены, напряженные скулы и чересчур сияющие глаза. – Если только он посмеет, я подойду и снесу ему башку. И вообще ему нечего делать на нашем маленьком семейном торжестве. Это все Джинкс придумала, и ведь нужно же, она хотела пригласить на день рождения еще и этого юнгу, Неда. Какими же наивными могут быть дети! Им кажется, что у всех людей одинаковые ценности и что все ждут от жизни одного и того же. – Джордж почувствовал на своей спине солнце, но это его не успокоило. – Нужно быть пожестче в воспитании детей. Нельзя допускать, чтобы они путали сочувствие с дружбой. Если уж на то пошло, то люди не рождаются равными».

Джордж смотрел на Брауна злыми глазами. Ему очень хотелось подойти к ним и поставить все на свои места. «Черт бы побрал этого Бекмана, – молча ворчал он на своего вечного врага, – это все он. Этот лейтенант, или кто он там, находится здесь, чтобы выполнять какую-то конкретную работу, он никакой не гость. Мне следовало обратить на это внимание много раньше. Я отвечаю перед отцом. Это небольшое дельце сугубо наше, и никого больше. Какое дело до этого Бекману? Он здесь для того, чтобы помогать мне, когда это понадобится, и не больше».

Пока Джордж сосредоточенно размышлял об «исправлении ошибок», «подведении итогов», «переоценке ценностей» и о том, как «подхватить падующую с плеч мантию власти», его дети, Уитни и доктор Дюплесси во всю разыгрались в «кормление чаек».

Привлекаемые нескончаемым дождем сластей, готовьте бороться за них, птицы пикировали к самому борту корабля и становились все шумнее и нахальнее, подхватывая на лету хлеб, землянику, малину, кусочки дыни или персиков; хлопая крыльями, они кидались головой вниз, стараясь оттеснить соперниц. Крики чаек становились все пронзительнее, все требовательнее, и в воздухе стоял неимоверный гам.

Подзадориваемые этим криком, играющие кидали свое угощение и во все горло вопили:

– Вот здорово! Ты видела, как она схватила? Такая маленькая, а такая бойкая!

Все громко ободряли друг друга, подначивали и детей и взрослых, стараясь бросать выше и дальше других, безудержно смеялись, когда еда падала в море. Они визжали, пищали, шутили, стараясь перекричать других и привлечь к себе внимание.

Джордж ничего этого не видел, позабыл про игру, день рождения Джинкс, улыбки Лиззи. Он мог думать только о Бекмане и Брауне, и ни о чем другом. «Они мне не друзья, – убеждал он себя. – Они здесь только попутчики, и только потому, что отец посчитал «разумным» иметь их на корабле, потому что отец любит расставлять «на всякий случай сети» и «подстраховываться». Но я не позволю всяким проходимцам помыкать мною. Это мой корабль, это моя семья, и я наведу здесь порядок».


– Это связано с русскими в Маньчжурии, отец. – Карлу в конце концов удалось проникнуть внутрь святилища. Он устал от этой дурацкой борьбы, словно на одном дыхании взбежал на верхний этаж. – Это стало известно буквально только что. Но думаю, что этот дипломатический конфликт произошел дней пять тому назад, двенадцатого августа.

Турок не шевельнулся, не двинул рукой и даже не моргнул. Всем своим видом он показывал: конечно же, я этого ждал.

– Так что же это за новость, Карл? – поинтересовался он, и его голос прозвучал мягко, с обманчивой дружелюбностью. – Но прежде чем ты расскажешь мне, закрыл бы ты дверь. По-моему, здесь немного дует.

«В августе? – подумал Карл. – Да здесь жарче, чем в преисподней». – Потом он вспомнил, с кем имеет дело, и понял, что заслужил упрек. Покраснев, он подошел к двери и притворил ее, как было велено.

– Так-то лучше, – проворковал Турок.

«Нет, ты меня, старая ящерица, не проведешь, – подумал Карл, – у тебя во рту масло не растает. Да и лед тоже».

– Ну, так что ты там говорил, Карл?

Как и следовало ожидать, тон Турка переменился, не оставалось и следа теплоты, он заговорил с самодовольной грубостью и прямолинейностью. Нетрудно было догадаться, что этим тоном Турок хотел сказать: «Я знаю все твои слабости, не пытайся обойти меня».

– Русские в Маньчжурии… – начал Карл с того же, не поддавшись на уловку отца, и произнес эти слова ровным, деловым тоном. – Двенадцатого августа японский посланник, действуя по инструкции из Токио…

– Мне показалось, ты сказал «русские», Карл, – прервал его Турок, снисходительно рассмеявшись. – Л теперь ты говоришь, что японский посланник… Ты уж как-нибудь определись, мой мальчик. Так кто это был?

Карл продолжил, как ни в чем не бывало:

– Двенадцатого августа японский посланник в Санкт-Петербурге по инструкции своего правительства передал царю ноту протеста против продолжающейся русской оккупации китайской провинции Маньчжурия.

– Ну? – заметил Турок. – А какое это имеет отношение к нам?

– Дай договорить, отец, – неожиданно резко произнес Карл. Турок не сказал ничего, но это ему явно понравилось. – За этим, на первый взгляд, чисто альтруистическим жестом, отец, будто одна восточная страна заступается за другую перед более сильным противником, стоит завуалированное предложение закрыть глаза на политику царя в Маньчжурии в обмен на свободу рук для Японии в Корее. – Карл на мгновение замолчал, чтобы подчеркнуть трагичность создавшейся ситуации. – Россия и Япония собираются поделить между собой Восток.

– Как я тебе говорил, Карл, какое отношение это имеет к нашим интересам? У американцев есть Филиппины, у англичан – Сингапур, остальное пусть достанется дьяволу.

– Но как ты не видишь, отец? Русский флот в Порт-Артуре… – Карлу стали очевидны прорехи в его собственной логике. Исключительное по важности сообщение, которое, как он надеялся, вызовет одобрение отца, начинало выглядеть, как пересказ старой сплетни.

– Порт-Артур находится в стороне, в Маньчжурии, Карл. Это очень далеко, очень далеко от Борнео. Что же касается готтентотов, то пусть они сожрут друг друга полностью и без остатка. Япония, Корея, Сеул – ну кому какое дело?

– Но, отец, я думаю об оружии. Там теперь будет его в избытке. Это может поставить под удар наши…

– Сомневаюсь. – Турку стал надоедать этот урок истории. – Единственное, что нас должно заботить, – это стабильность наших позиций в Маниле, Уильям Генри Тафт и другие. Наше господство на Филиппинах – вот ключевая проблема. Впрочем, в конечном итоге и это может оказаться не столь значительным, как мне представлялось поначалу.

Турок заговорил как бы задумчиво. Казалось, он размышляет над недавно ставшими ему известными фактами и, разговаривая с сыном, прокручивает их в голове.

– Сделки совершаются как между друзьями, так и врагами… – продолжил он свою мысль, – … и, случается, проще довериться врагам.

– Согласен, но все равно думаю, что Джордж не годится для такого рода международных…

– А кого мне было посылать вместо него, Карл? Тебя?

Карл не сумел понять, что значит отцовский тон и его смешок, и неправильно его истолковал, подумав, что услышанное им – предложение откровенно обменяться мнениями относительно позиции фирмы «Экстельм и компания» на Востоке.

– Но, отец, этот вопрос с винтовками… вот что внушает мне беспокойство. Я никогда не считал, что Джордж обладает…

– Сядь, Карл, – приказал Турок, и тот немедленно опустился в кресло. – Нет необходимости обсуждать причины, по которым твоему брату поручили это небольшое задание. Я так решил, и поскольку это мое решение, оно не подлежит обсуждению. Если ты до настоящего времени не понял методов моей работы, то уже никогда не поймешь.

Незаметно голос Турка потеплел.

– Есть одно выражение, Карл, которым пользуется с недавнего времени имперская Германия. Это слово «Weltmächt», что означает «мировая держава». Неотвратимая, как закон природы, говорят немцы… Так что выбрось из головы Маньчжурию и всех этих желтокожих чертей… Пусть дерутся за камни, скалы… А мы будем ловить рыбку покрупнее… Кроме того, мой мальчик, как ты любишь напоминать, с Джорджем находится Бекман, а Бекман не совершает ошибок.


Юджинии хотелось присоединиться к мужу и детям. Стоя у борта позади них, она наблюдала за игрой, представляя себе, что веселится вместе с ними, – Джинкс и Поль толкались совсем рядом с ней, Лиззи гордо посматривала на родителей. Юджиния рисовала себе, как она крикнула бы детям: «Браво, Поль!», «Молодец, Джинкс!», «Лиззи, дорогая!» Потом она вообразила, как мог бы посмотреть на них с одобрением Джордж и как их родительские глаза задержались бы друг на друге.

Но каждый раз, как только она делала шаг в сторону веселящихся детей, она замечала что-нибудь такое, что заставляло ее остановиться. То гордо выпрямленную спину Поля и то, как он держал за руку отца, то радостную улыбку Джинкс или смех Лиззи и женственный поворот ее плечей, когда она повернулась к отцу, чтобы сказать ему комплимент.

«Ничего у меня не выходит, – подумала Юджиния. – Я была эгоцентричной, недоброй, и меня все покинули. Я неразумная женщина в бальном платье, и во всем мире у меня нет ни одной достойной цели».

Юджиния стояла, навалившись всем телом на перила, и смотрела на воду. Ей казалось, что она стоит на высоченной горе, и стоит ей перегнуться и глянуть вниз, как она полетит в тартарары.

«Хватит хандрить, – сказала она себе и вытянула перед собой руки. Деревянный поручень был гладкий, как стекло, и теплый, как песок летом, она слышала океан и чаек, чувствовала запах соленой пены. – Все будет хорошо, – уговаривала она себя. – Просто я немного переутомилась, к тому же момент сам по себе такой эмоциональный – моей дочери исполнилось десять лет. А это наводит на воспоминания, о которых мне не хотелось бы думать: неизвестно, где шатается Джордж… Лиззи прислали какую-то жуткую няню-прусачку… и акушерка с рыбьими глазами…»

– Все этот жуткий сон! – с жаром произнесла Юджиния, словно, сказав эти слова вслух, она избавлялась от видений.

– С вами все в порядке, миссис Экстельм? Могу я?..

– Ой, Огден! Я не видела вас! – Юджиния отпрянула от перил. – Нет. Нет, мне ничего не нужно. Благодарю вас.

«Как могла я не заметить его, – подумала она. – Сколько же времени он наблюдает за мной?»

– Мне показалось, что вы чем-то озабочены… или плохо себя чувствуете… – Огден протянул к ней руку, словно желая поддержать. Она почувствовала его руку на своем запястье, и рука ее стала, как каменная.

– Со мной все в порядке, Огден, правда. – Юджиния постаралась замаскировать свое удивление. – Я… Я только что пришла, чтобы поиграть со всеми. Во что сейчас играют? Боюсь, я…

«На фоне черного неба, – подумала она, – копыта вспыхнули чистым пламенем».

– Юджиния, – негромко произнес Бекман и придвинулся к ней.

Юджиния почувствовала тепло его дыхания, скрывающуюся в его теле силу, запах разогретой ткани пиджака, распаленного солнцем лица, но не было сил отодвинуться.

– Это первый раз, когда мы с вами остались вдвоем с тех пор, как… – Бекман не знал, что еще сказать.

– Нам следует вернуться к остальным, вам не кажется, Огден? – выдавила из себя Юджиния вместе со своей самой лучшей улыбкой. – Нам не следует отсутствовать слишком долго.

* * *

Игра в «кормление чаек» захватила всех. Все столпились у борта с хлебом и фруктами в руках, у кого-то сохранился кусок пирога, кто-то нашел кусочек копченого фазана. Генри отправили на кухню за подкреплением. Все, что осталось от праздничного стола, в буквальном смысле слова пустили по ветру.

Даже Юджиния попыталась проникнуться общим настроением. Она махнула рукой, чтобы добросить как можно дальше, нацелившись на одну птицу – явную неудачницу, и кинула свой снаряд. Угощение плюхнулось в воду.

– Лейтенант Браун, давайте научите маму! – потребовал Поль. – Это же жуть, что у нее получается! Кидает, как девчонка.

– Поль! – одновременно возмутились сестры.

– Это потому, что она девочка, Поль, – сказал лейтенант Браун, смахивая хлебные крошки с волос мальчика. Браун посмотрел на Юджинию и улыбнулся, и она забыла отвернуться. «А, пусть, – сказала она себе. – Я ничего не чувствую. – Она протянула руку за кусочком хлеба, каким-нибудь фруктом или ломтиком обветренной ветчины, и на этом кончились все ее сомнения. – Ну и пусть», – повторила она и почти поверила в это.

Огден Бекман наблюдал за Юджинией и Брауном, наблюдал за ними и Джордж. «Это же детская игра, – успокаивали они себя, – играет Лиззи, играет Джинкс, никак не может дождаться своей очереди маленький Поль. Очаровательная семейная сценка, какой тут может быть вред? А вот и Уитни присоединяется к ним, и доктор Дюплесси. Что может быть невиннее?»

– Получилось! Мама, у тебя получилось! – закричал Поль. – Вот здорово! Почти как у Джинкс, а у нее получается почти, как я.

«Почти, как у меня», – хотелось ей поправить его, но Юджиния только рассмеялась и ничего не сказала. Она наклонилась к Брауну, и он направил ее руку. «Это же детская игра, – уверяла она себя. – Ну что может быть невиннее?»

Но в этот момент Джордж решил, что не может больше мириться с этим. Почему он так поступил, он не смог бы объяснить. Казалось, ноги сами понесли его вперед.

– Хорошо у тебя получается, моя дорогая, – услышал он свои собственные слова. – Захвачен твоим искусством. Очень впечатляет. Большой прогресс. Должен вас поздравить, лейтенант Браун. – Слова лились сами по себе, цепляясь одно за другое. – Моя жена, несомненно, безмерно счастлива обучиться этому искусству.

Юджиния взглянула на мужа и неожиданно сдвинула брови.

– Нет никакой причины так злиться, Джордж, – проговорила она, но понимала, что у него есть причина, потому что знала, что он хотел сказать на самом деле.

– Ну что ты, Джини, я ничего не хотел сказать… Захваченный врасплох, Джордж беспомощно лепетал.

Внезапно Лиззи решила, что она рассержена на маму. Сначала она сидела за столом надувшись и совсем скучная, а теперь ведет себя так эгоистично и нечестно, не дает папе повеселиться вместе со всеми, дольше всех кидает чайкам еду и вообще привлекает к себе слишком много внимания.

– Ты хочешь покидать, папа? Пожалуйста, сейчас моя очередь. Кидай вместо меня, если хочешь.

Но ни Джинкс, ни Поль не желали, чтобы их обошли. Отталкивая друг друга, они кинулись к отцу.

– Встань сюда, папа! Пойди сюда!

Они сгрудились около него, радостные и благодарные. «Видишь, мама! – говорили их худенькие плечики и задранные кверху головы. – Видишь, как это должно быть?» У Джинкс от гордости и торжества глазки сощурились и стали похожи на две узенькие щелочки. Поль уцепился ручкой за синюю тужурку Джорджа и прижался ногой к его белой штанине, а Лиззи, казалось, вот-вот лопнет от радости, и среди них Юджиния почувствовала себя посторонней.

– Если вы все против меня… – начала она прерывистым, негодующим голосом, уже не представляя себе, что сейчас может произойти. Зажатый в ее руке кусок хлеба сделался тяжелым, как артиллерийский снаряд, и она уронила его в воду.

– Джини… Джини… – успокаивал ее Джордж. – Я в самом деле не имел в виду… Ведь это же просто игра, моя дорогая… ты не должна…

– Вы все здесь развлекались, веселились, а я… а я должна была… должна была организовать праздник… убрать то, что вы насорили… сделать так, чтобы вы все… чтобы все…

Юджиния чувствовала, как ее распирают угрызения совести, – припомнились все грубые слова или поступки, о которых сожалела, но слова лились безудержным потоком. Стыд и раздражение боролись в ней, и от этого становилось еще тяжелее.

Дети не ответили, не ответил и Джордж. Они смотрели на палубу и переминались с ноги на ногу – Джинкс, Поль и Лиззи потому, что еще были слишком маленькие и сами часто бывали не правы, а Джордж потому, что ему нечего было сказать. «Лучше переждать, – резонно решил он. – Нужно оставить Джини в покое. Пусть немного выпустит пар. У каждого бывают грудные дни. Каждому доводилось встать не с той ноги».

Но Юджиния не могла остановиться. При виде перепуганного мужа и словно бараньих глаз детей она еще больше распалилась. Она злилась, что не может взять себя в руки, но ее совершенно сорвало с тормозов.

Потом, словно не в состоянии справиться с собой, а может быть, От злости – неважно почему, она поступила очень странно. Она сорвала с головы свою серую соломенную шляпку и зажала ее стоймя в руке. Шляпка была широкополая, с большой узорчатой шелковой лентой, на которой были пришиты розовые шелковые пионы – красивая вещица, прелестная, как весеннее утро, – и Юджиния, насупившись, перевернула ее в руке и начала крутить, рассматривая нежные лепестки, которые шевелил ветерок, и жемчужную соломку, переливавшуюся под лучами солнца. Потом, так же стремительно, как перед этим сдернула ее с головы, Юджиния швырнула шляпку высоко вверх, и та полетела по высокой дуге прямо на солнце.

Серебристый диск пролетел по небу. Казалось, он никогда не потеряет высоты.

– Ух ты! – вполголоса промолвил Поль.

– Ой, мама! – прошептали девочки и ухватились за платье матери, а миссис Дюплесси пробормотала:

– Что за экстравагантный жест!

Юджиния ничего этого не слышала; она пристально следила за полетом шляпы, которая поднималась все выше к небесам. Она наблюдала, как шляпка крутилась и крутилась в воздухе, и Юджинии казалось, что вместе со шляпкой улетают ее сердце и душа, и она перегнулась через перила к волнам, чтобы увидеть, как шляпка исчезнет в облаках.

Но шляпка вдруг упала. Подхваченная ветром или холодной волной высоко вздымающейся в воздух океанской водяной пыли, она затрепетала, рухнула вниз, подпрыгнула раз-другой на воде, разбросала лепесточки над крутящейся пеной и пошла ко дну.

– Ой! – выдохнула Юджиния. Она смотрела на волны, как будто ожидала увидеть следы борьбы, словно шляпка могла бросить вызов смерти и вновь появиться на свет, но ничего не произошло. Шляпка исчезла насовсем.

– Не расстраивайся, Джини, – тихо проговорил Джордж. – Мы достанем тебе другую, правда, дети? Мы…

– Да, мама, да! – хором вступили Поль и Джинкс. – Мы можем… потому что у Олив целые тонны… – Их маленькие тельца прижались к ней, стараясь показать, как ей сочувствуют и любят. – Помнишь, когда я сделал того кролика из перьев, засунул его в коробку, и кошка…

Но Юджиния не обращала внимания – голоса близких звучали, как шум морского ветерка в ушах, семья, окружавшая ее, могла быть всего лишь бледным призраком мечтаний. Она смотрела на море и видела, как тонет ее шляпка. Она видела это снова, и снова, и снова. Шляпка пропала безнадежно, безвозвратно исчезла, сколько ни всматривалась Юджиния жадным взглядом и синеву моря.


– Манила… так, кажется, ты сказал, Карл?

Часы на столе Турка тикали с размеренным постоянством. Он взял сигару, зажал ее между большим и указательным пальцами и стал рассматривать, плотно ли прилегает лист, как он облегает сигару и делает ли ее гладкой, как обструганная деревяшка. В конце концов, он откусил кончик и зажег спичку. Благостный запах серы и табака возносил его на небеса, куда он надеялся попасть после всех его трудов праведных.

– Значит, ты получил письмо от Пейна… или, вернее, от Риджуэя. Старик пишет мне сам… от руки… Совершенно удивительно. – Турок рассмеялся собственной шутке. – Конечно, я никогда не читаю его сочинений. Можешь прочитать, если думаешь, что это окажется полезным.

Турок снова рассмеялся. Уверенно, самодовольно.

Карл не ответил. «Меня отец выбрал воспреемником, – сердито думал Карл. – Не Тони, не Мартина. Меня. Это я у него мальчик на побегушках, а не они. Они могут иметь модные дома и модных друзей, а я сын, который ему нужен».

«Завтра мы уедем из Ньюпорта, Карл… – говорит он мне. – Договорись, чтобы последний поезд встретил наш вагон на Центральном вокзале. Тогда задержи шестичасовой на Питсбург»… или «одиннадцатичасовой на Марблхед», или «дневной на Вашингтон». Сделай то, сделай это. И я тут как тут, так ведь? Не успевают высохнуть чернила, а я уже бегу, одна нога здесь, другая там. Если старый козел добивается именно этого, то у него это получается всякий раз».

Карл со злостью уставился на ковер, потом перевел взгляд на подставку для ног, стоявшую у отцовского кресла.

«Ну какой толк рассуждать сейчас о Маниле? – задавал он себе вопрос. – Какое кому дело до старика Пейна, или генерала Вудса, вообще до любого из этих старых перечниц? Кому нужны Филиппины?»

– Больше никаких стоящих сообщений, Карл? Никаких проблем по поводу аннексии царем Маньчжурии? – пробурчал Турок, затем с наслаждением сделал еще одну затяжку. Лицо его окуталось дымом, и он для всего мира исчез.

Карл ничего не слышал.

«Или вот та ситуация с Карнеги, – рассуждал он, подливая масла в огонь, – то, что отец называл «нежелательным маленьким представлением в Алтуне…» Я-то помню все эти лекции: профсоюзы, менеджеры, чертов «открытый цех», десятипроцентное увеличение зарплаты и прочий треп. А ведь я сижу у ног великого человека и жду его подаяния, хотя бы доброго слова. И что получаю за все мои труды? Каково конечное вознаграждение? Пинок в зад. Вот что я получаю!»

Карл вдруг наклонился вперед и сгорбился, в голове родилось решение, и он почувствовал себя новым человеком. Он почувствовал себя сильным и решительным.

«Пускай братья растрачиваются на семьи и на жен, пускай тратят энергию, пускай прожигают жизнь. Эта дорога не для меня».

Турок лениво стряхнул пепел с сигары и внимательно посмотрел на сына. В хрустальной пепельнице шевельнулся завиток пепла и тут же рассыпался в пыль, отдельные табачные пряди смешались с другими и распались, как металлические опилки без магнита.

– Как ты думаешь, будет дождь или не будет? – спросил он, и переход к светской теме означал, что ничто больше не подлежит обсуждению, что все уже расставлено по своим местам, как было задумано загодя.

Турок посмотрел на окна с тяжелыми ставнями. С ближайших деревьев доносилась разноголосица галок.

Они передрались между собой и пронзительно кричали, качая листьями и ветками. Турок прислушался к их драке. «Август и Пенсильвания, – подумал он с удовольствием, – одно из моих любимых времен года. Время расположиться поудобнее и дожидаться окончания лета, оглянуться на проделанную работу и ее плоды».

Птицы становились все нахальнее, одна застучала клювом по навесу над окном. В комнату ворвался легкий ветерок. Он развеял по комнате остатки пепла из пепельницы. Турок повернул голову и понюхал, какие запахи принес с собой ветер.

– Собирается дождь, тебе не кажется, Карл? – спросил он, не обращая внимания на молчание сына. У Турка собственные планы в голове. Он посмотрел и окно. Небо заволокло темно-серыми облаками, и остатки солнечного света разбросали горчичного цвета пятна но листьям растущих поблизости деревьев, а на другой стороне лужайки увесистые Ветви платанов и буков вдруг стали совершенно белесыми, когда ветер задрал вверх листву. То же произошло и вдоль подъездной аллеи, около пруда и аллеи с розами, повсюду листья пришли в движение, повсюду на сухих и запыленных листьях напряженное ожидание влаги.

Турок закрыл глаза и попробовал представить себе, какой будет дождевая вода.

– Я бы и сам не отказался от летнего душа, – сказал он. – Очень люблю слушать дождь в этом доме.

ГЛАВА 8

Тунис, порт Тунис. Французский лоцман, высланный навстречу «Альседо» из порта Тунис-ла-Гулетт, медленно вел корабль вперед, буквально каждые несколько футов делая замеры глубины, следуя по длинному узкому каналу, отделявшему город от Средиземного моря. Капитан Косби стоял в рулевой рубке рядом с лоцманом, наблюдая, как тот проводит его судно в гавань. «Альседо» впервые понадобился местный лоцман, и Косби не получал удовольствия от этой процедуры. Он смотрел на капитанский мостик, на карты, вахтенный журнал, секстант, кронциркуль, рулевое колесо и молча поносил арабский порт, арабов, французов, назвавших этот спящий город своим домом, и особенно человека, от которого зависело благополучие «Альседо», – лоцмана.

Между капитанским мостиком «Альседо» и маленьким проржавевшим буксиром, ожидавшим своей очереди у правого борта яхты, шла какая-то ошалелая перекличка на жуткой смеси французского и арабского. По идее, буксир должен был помочь «Альседо» войти в порт, но, по существу, один удар носа яхты мог превратить буксир в кучу металлолома. Капитан Косби негромким голосом отдал приказ своему помощнику, а тот в свою очередь передал его на нос корабля. Там сбросили по правому борту несколько дополнительных, завязанных толстыми узлами канатов: в случае столкновения с буксиром капитану Косби не хотелось попортить белую краску на безупречном корпусе корабля.

Проблемой в Тунисе была, конечно же, песчаная отмель, знаменитая песчаная отмель. Она меняла положение ежедневно, ни один лоцман не мог сказать с какой-либо степенью точности, куда может внезапно кинуться песчаная коса: утром отмель вдруг уйдет вбок и разнесет нос английского фрегата, на следующий день вспучится под местным торговым судном. У песчаной отмели нет сознания, нет национальной гордости, ей все равно, откуда его жертва или кто породил ее.

– Да, эфенди,[17] – бормотал лоцман, не понятно кому, то ли капитану Косби, то ли кому-то еще. – Нет, эфенди.

– Ну кто может сказать наверняка в такое трудное время, mon capitain, сэр. – Лоцман покачивался на каблуках, пожимая плечами и медленно поводя головой из стороны в сторону. – Нам нужно нащупывать здесь дорогу, capitain, эфенди, сэр.

Извинения никак не обнадеживали капитана Косби, особенно потому, что лоцман то и дело бросался к дверям рубки, и тогда поднимался неимоверный гвалт, на смеси французского с арабским и непрерывная смена противоречивых команд – то тянуть вперед, то толкать назад.

Как только ход «Альседо» снизился до черепашьего шага, мальчишки-попрошайки, крутившиеся в утлых лодчонках вокруг корабля, по давно установившейся традиции, пошли на приступ, в это же время целые семьи на фелюгах[18] подплывали вплотную к борту и во всю мочь выпрашивали подачки, а их пузатые детишки пыряли в вонючую воду залива или выплывали на поверхность. Пришлось топить эти лодки, срывать абордажные крюки с перил, сбрасывать перепачканные руки со всего, за что только они могли зацепиться на бортах. Матросы яхты сбились с ног, не успевали они отбиться от одной банды мародеров, как накатывалась другая. Матросы бегали от кормы к носу, ругаясь на чем свет стоит; их жесткие синие блузы, белые шапочки и брюки были самим воплощением праведного американского презрения:

– Расскажи это своей бабушке, сынок! Лево по борту, а ну, дай ему под ребро! Вот так-то, будет знать!

Капитан взирал на творящееся на палубе и заставлял себя сохранять внешнее спокойствие. Ему чудилось, будто он видит, как кусками отскакивает краска, слышит, как скрипит погнутый металл или трещит дерево, и уже совершенно явственно ощущал, какая вонь исходит от скользких тел, окунающихся в воду, куда выведен сброс городской канализации. «Придется мыть всю палубу, – сказал он себе, – весь корабль отскрести от грязи после всего этого, заново покрыть лаком поручни и перила и почистить и отполировать всю бронзу».

По мере развертывания битвы заискивающий голосок лоцмана перерос в крик:

– Эти люди, эфенди… – старался он перекричать весь этот тарарам, – эти люди – не мои люди. Это отбросы нашего когда-то великого города… Не обращайте на них внимания, на этих людей, mon capitain… Мы, французы…

В этот момент на мостик поднялся Джордж: он решил, что пришло время действовать. Он не мог допустить, чтобы его матросы тратили время на нищих, да еще пачкали свою форму или, что еще хуже, рвали ее. Хорошенького понемножку. «Нельзя накормить весь мир, – сказал он себе. – Нельзя нести ответственность за всякого, кто протягивает руку».

– Брандспойты, капитан! – командным голосом возгласил Джордж, входя в рубку.

– Что? – Косби ответил также громко.

Им пришлось кричать, потому что не было ничего слышно, словно они стояли на противоположных концах широкого поля.

– Пожарные брандспойты, капитан! Прикажите привести их в действие! Нужно сбросить этих типов со всего такелажа. Мы же не можем тащить их с собой до самого Тунис-ла-Гулетта. Это же опасно!

Капитан Косби не считал, что нищие, как бы они ни шумели и как бы их было ни много, представляют опасность для «Альседо», и ему очень не нравилась идея смывать их пожарными брандспойтами, даже если это люди, которые, как он опасался, могли разобрать весь его корабль по винтику.

– Они чертовски сильные, сэр! – закричал капитан Косби так, чтобы его можно было услышать, невзирая на команды лоцмана, ответы с буксира и гвалт на палубе.

– Вот именно! – ответил Джордж.

Косби не разобрал этих слов, но увидел, как Джордж энергично закивал.

Пожарные брандспойты были развернуты и направлены на «захватчиков». Сначала были очищены палубы, затем такелаж, а потом и борта. Легче всего было попасть в мальчишек и мужчин, забиравшихся на борт по канатам, и чем выше они вскарабкивались, тем сильнее била водяная струя, тем выше они взлетали в воздух, а потом сразу взвыли двадцать или двадцать пять ртов, когда мокрые руки должны были выпустить все выступы на борту корабля, за которые они цеплялись, и коричневые тела плюхнулись в воду. Теперь матросы занялись туземным флотом – фелюги затопили, детишек смыли с их крошечных суденышек в залив, на появляющиеся рядом с бортом из-под воды лица направляли струи, и они тут же снова уходили под воду.

На палубу вышла Юджиния с детьми. «Это арабский мир, – объясняла она им, – так шумно потому, что здесь люди говорят свободнее и открытее, чем у нас дома, арабы любят спорить и препираться и при этом громко выражают свои чувства, а когда дерутся, то это для них просто развлечение». Юджиния вывела детей наверх, чтобы видеть, как судно войдет в порт. Она думала, что они увидят чудесные лодочки, с которых продают очаровательные местные изделия – яркие краски, веселые улыбки, миленькие безделушки, которыми встречают американцев.

Но увиденное ими зрелище падающих тел было настолько ужасным, что Юджиния тут же загнала детей вниз и захлопнула дверь в салон с такой силой, что Тунис, нищие, песчаная коса и франко-арабский лоцман почти моментально были позабыты, как вчерашний дурной сон.

– Сыграем в китайские шашки, ну, кто будет? – объявила она как можно беззаботнее, отряхивая юбки, поправляя манжеты, поискав носовой платок, который держала в руке, и переводя наконец дух. – Лиззи, – решительно улыбнулась Юджиния, – будь добра, достань доску.

Дети были слишком ошарашены, чтобы вступать в пререкания. Лиззи и не подумала заспорить: «Я не ребенок, мама, меня не успокоишь детской игрой». Она молча вытащила доску и разноцветные шашечки, поставила на стол и так же молча отошла от стола.

Поль тоже не стал канючить: «Мы столько времени не играли в эту игру! С тех пор как Лиззи выросла и перестала в нее играть». Он не требовал, чтобы ему достались именно желтые или синие шашечки, он просто посмотрел, какой цвет для него выделила сестра и как она выстроила их треугольником. А Джинкс пыталась не смотреть в окно, но ничего не смогла с собой поделать.

Она видела, как перед ней мелькнуло обнаженное тело и потом пропало, слышала, как что-то мягкое ударилось о что-то жесткое, слышала слова, которые могли быть произнесены ребенком, а потом ведьма превратила их в камни. Джинкс стало трудно дышать, она не могла сосредоточиться на игре.

Но у мамы было от этого лекарство, она вызвала Хиггинса и велела задернуть занавески на окнах.

– Здесь такой яркий свет, вам не кажется? – заметила она, когда старший стюард вошел в салон. – По-моему, нам придется соблюдать осторожность на этом африканском солнце, но зачем спешить. Мы еще не в порту. Давайте немножко отложим знакомство с жарой.

– Очень хорошо, мадам, – ответил Хиггинс и задернул занавески. Это было все, что видели Юджиния с детьми по прибытии в Тунис.

Лейтенант Браун посмотрел на гавань. Для него они все были на одно лицо: Бомбей, Калькутта, Пенанг, те же запахи, тот же шум, причал и таможня, взятки, туземцы-«джентльмены» в своих грязных пиджаках, перебранка рикш, «гиды», нищие мальчишки, пляшущие перед открытой коляской. Арабы, малайцы, индийцы – Браун перестал их различать после первого же плавания.

Но в Тунисе было что-то другое – не какая-то необычная неразбериха на причале, не трудности, с какими корабль привели на место стоянки. Дело было не в узком канале и не в привычке сразу определять маршрут для отступления. Дело было совершенно не в тех вещах, которые привычны для лейтенанта Брауна и которые он был натренирован не замечать; было только его ощущение, предчувствие чего-то, что должно произойти.

Стоя на носу, Браун внезапно вспомнил сентябрьское или октябрьское утро его детства. Он точно помнил, что лето прошло, но время снятия урожая еще не наступило, это были тихие дни, когда до следующего года были позабыты заботы о дожде, тревоги о засухе, сорняках или цветоеде.

Долина, в которой жила его семья, погрузилась в туман, он видел это так же отчетливо, как в ту пору – через немытое стекло единственного окошка. Туман висел на верхушках деревьев и стекал вниз, растекаясь между рядами табака и кормовой кукурузы; он лежал там, как старый пес, слишком грустный, слишком усталый или слишком мудрый, чтобы двигаться. Он слышал, как за обглоданный скелет белки с карканьем дерутся вороны, впрочем, может быть, они просто развлекаются, хотя сегодня их пронзительные крики кажутся громче обычного. В окошке были и другие лица, помимо его собственного, большинство из них моложе, глядевшие испуганно, с широко раскрытыми глазами. Они смотрели на запеленутые в туман поля молча, не смея даже моргнуть. Они смотрели на приход утра и на туман и ждали.

Тунис. Лейтенант вернулся из прошлого к настоящему. Снова нужно отправляться в город и толкаться среди толпы, напомнил он себе, еще одна серия благопристойного знакомства с достопримечательностями: «Мечети и великолепие древнего Карфагена», и все мы накрахмаленные и до умопомрачения вежливые.

Внезапно Брауну захотелось скорее покончить со всем этим, сделать свое дело – и конец! «Может быть, потому-то мне как-то неспокойно, – пытался он объяснить себе. – Дело не в месте, а в ожидании. И даже не в том, что мне приходится лгать, – уверял он себя. – Мне это не в новинку. Не имеет никакого значения, что они там подумают обо мне потом. Юджиния и ее дети. Было время, я не имел никакого отношения к их жизни, и все будет точно так же, когда все останется позади. Тунис, Египет, – перечислял про себя Браун. – Красное море, Африка, Сейшелы и, наконец, Борнео. Я сделаю свое дело и пойду дальше своей дорогой».


Юджиния вышла на палубу. В каютах было жарко и душно и казалось, будто весь корабль пропах телячьими котлетами, которые подавали во время ленча. Телячьи котлеты, ломтики картофеля, томаты, запеченные в сливках, мятный щербет и бисквитные пирожные. Можно было подумать, что они и не покидали Филадельфии. После такого шумного прибытия «добротная, основательная пища была как раз то, что доктор прописал», как выразился Джордж, но у Юджинии было иное мнение.

– Мы приплыли в Африку не для того, чтобы делать вид, будто не покидали Честнат-стрит, – не согласилась она. – Как можно загнать людей в воду, сказать себе, что «туземцы» любят такое развлечение, а потом преспокойненько сесть за чай?!

Но Джордж только снисходительно улыбался и смотрел поверх ее головы с самодовольным видом. Ей нетрудно было догадаться, что этот взгляд предназначался Огдену Бекману.

«То, что доктор прописал», – повторяла про себя Юджиния, подойдя к перилам и оперевшись на них. Предполагалось, что это утро станет утром чудес: первое знакомство с Африкой, первые ощущения после того, как корабль с ходу ворвался в этот заколдованный таинственный мир, – на самом же деле оно оказалось просто ошарашивающим. Сначала корабль шатало из стороны в сторону, как будто этот странный человечек, лоцман, пытался найти путь по дорожке из рассыпанных хлебных крошек в лесу, потом Джордж приказал смыть людей, словно листья с теннисного корта, а теперь, видимо, пребывает в великолепнейшем настроении после того, как утвердил на чужой земле свои мнения, навязал свои желания, филадельфийское восприятие.

Юджиния смотрела на раскинувшийся перед ней город. Порт вдавался в материк в сторону туземного города и европейского сектора: первый собирал пыль у подошвы холма Бир-Кассе, второй утопал в зелени деревьев и садов вдоль проспектов с пышными названиями авеню де Карфаген и авеню де ла Марин. Но Юджиния не могла различить, где кончается один город и начинается другой. Карфаген, стала вспоминать она, – это древний Карфаген, где приносили в жертву детей и мечтали о дне, когда окончательно победят Рим. Но это всего лишь красивые сказки, одни только слова. Они ничего не воссоздают и не отвечают ни на какие вопросы.

Тысячи запахов и звуков доносились до корабля: что-то похожее на козлиное блеяние, что-то, что могло быть криком верблюда, призыв на молитву, позвякива-ние бубенчиков, одна бесконечная, навевающая тоску, плачущая нота. Пахло въедливой смесью восточных специй и мочи, чем-то, напоминающим липовый цвет и кусты можжевельника вместе с испарениями выгребной ямы. Эти пикантные сочетания кружились вокруг, каждую секунду раздражая обоняние одной из своих составляющих и вызывая желание либо скорее продолжить путешествие, либо, не сходя с места, освободить желудок. Никогда еще Юджиния не была в местах, которые были бы ей настолько незнакомыми, у нее было такое ощущение, будто она оказалась на Луне.

Она держалась за поручень обеими руками. «Вот, значит, как мы начинаем наши приключения – с помидорами в сливках, мятным щербетом и пожарными брандспойтами наготове».

– «Где полчища невежд ночью вступают в бой», – громко процитировала Юджиния.

– Надеюсь, этого не случится, миссис Экстельм, – ответил ей Браун. Он не намеревался мешать ей, понимая, что она не знает, что не одна, но у него не было иного выхода: нужно было либо заговорить, либо незаметно исчезнуть.

– Ой! – удивилась Юджиния. – Лейтенант Браун! Она сразу узнала голос, но тянула время, чтобы скрыть смущение.

– Я вас не заметила! Вы, наверное, тоже сбежали с лекции доктора Дюплесси.

Юджиния поправила газовую кофточку, чтобы казаться подтянутой и официальной, чего у нее не получилось.

– Я знаю, они хотят, как лучше, – продолжала она, тщательно подбирая слова, – по крайней мере, я надеюсь, что они хотят, как лучше…

Сказанная ею шутка несколько разрядила обстановку.

– …Я уверена, они должны… и что они узнали об этих странах, всегда так… ну, как бы это сказать… всегда дает столько сведений… – засмеялась Юджиния. – О, вы только послушайте, я начинаю искать извинения! Совсем как мой супруг!

Она взглянула в лицо Брауну.

– По правде говоря, я безумно рада удрать от всей этой надоедливой компании. И лекций о карфагенянах и их несчастных детях. И телячьих котлет. И бараньего рагу с фасолью! Особенно от рагу!

Юджиния снова рассмеялась, потом перегнулась через перила, и Браун подумал, что от нее можно ожидать чего угодно: она способна повернуться и убежать или, не раздумывая, броситься в волны.

– Так где же мы сейчас, лейтенант? – снова подхватила нить разговора Юджиния. – Думаю… честное слово, это только догадка… что вы бывали здесь прежде… Не знаю, что заставляет меня так говорить. Наверное, женская интуиция. Итак, расскажите-ка мне, какие чудеса мы здесь увидим?

Всматриваясь в погруженный в дымку город, Юджиния внезапно почувствовала, что стало легко на сердце. «Хорошо быть на палубе, – подумала она, – еще лучше будет на улицах. Подальше от корабля и пожарных брандспойтов, от безопасной позиции на неприступном мостике величественного корабля, откуда можно взирать на древнюю и совершенно вымершую цивилизацию, не опасаясь смешаться с грязной толпой».

Лейтенант Браун не понял перемены в Юджинии или причин, по которым она сделала вид, будто они только что познакомились, но это его устраивало, потому что облегчало его роль.

– Мне не приходилось бывать в этих местах, мэм. И я ничего тут не знаю, – ответил он, не сводя глаз с причала, весь выпрямившись и расправив плечи, как, по его представлению, должен был бы стоять лейтенант Джеймс Арманд Браун.

Его слова прозвучали так странно, что Юджиния быстро повернулась к нему и выбросила руку, словно падая или делая танцевальное па.

– О! – воскликнула она. – Я совершенно не хотела сказать… Я совершенно не хотела…

«Совать нос», – чуть было не сказала она, но остановилась.

– Понимаю, – добавила она через мгновение. – Конечно же. Как вам угодно. Значит, мы с вами здесь новенькие.

Браун промолчал. Он смотрел на порт и ругал себя за то, что скрывает правду, потом стал выговаривать себе за то, что вынужден ее скрывать, и, наконец, за то, что правда больно ранит Юджинию. «И надо же, именно тогда, когда я посчитал, что это не имеет значения, – сказал он себе. – Именно тогда, когда я убедил себя, что ложь – ерунда».

– Верно, мне довелось побывать в других местах… – проговорил он и заговорил совершенно по-иному: – Местах экзотических, вроде этого. По крайней мере, – Браун попробовал улыбнуться, – они показались мне экзотическими…

– Неужели? – заинтригованно спросила Юджиния. В этот миг она была так похожа на Джинкс, что вряд ли их можно было различить. – Такие же экзотические, как эти? С таким же множеством, ну, как бы назвать их?., странных звуков, запахов, красок… и… музыки? – Неожиданно Юджиния засмеялась. – Знаете, лейтенант, – почти запела она. – Я очень, очень счастлива. Да, счастлива! – Юджиния осознала, что это правда, у нее много сил, храбрости и надежд. Словно кто-то долгое время старался сказать ей что-то, кричал ей в уши или нашептывал добрые вести, а до нее доносился только неясный шум. Но потом шум приобрел форму слов, слова стали мыслями, а мысли – реальностью.

– Расскажите-ка мне о своих приключениях! – обратилась Юджиния к Брауну. – Поль рассказывал, что вы побывали в Южно-Китайском море и там на вас напали пираты. Но вы же знаете Поля! «Живое воображение», как говорим мы, матери, когда видим, что ребенок любит присочинить!

Так как, эти истории выдуманные или были на самом деле?.. Среди нас герой, а?.. А где еще вы были? Расскажите мне хоть что-нибудь! Ну, поговорите со мной…

Мы здесь чудесно проведем время, – Юджиния приостановила поток слов. – Я это чувствую, а вы?.. Я чувствую, что этот город – только начало. Перед нами весь мир…

Продолжая трещать, Юджиния отодвинулась от Брауна, разгладила юбку, встряхнула кружева на манжетах, заправила на место завитки волос, упавшие ей на лицо. Она вся была в движении, расправляя складки на юбке или вышитый пояс, и не думала о том, какое действие оказывают ее движения.

Лейтенант Браун чувствовал, как его оставляет решимость. Она таяла, будто была сделана из такого ненадежного материала, как однодневный лед. «Лейтенант Джеймс Арманд Браун, – повторил он про себя. – Военно-морская академия Соединенных Штатов, выпуск тысяча восемьсот девяносто девятого года. Лейтенант Браун».

– Ну, так что же, я готова, – весело объявила Юджиния и быстрым шагом пошла по палубе. – Пойду возьму детей, Джорджа, Дюплесси и вообще всех, и мы отправляемся.

«Северная Африка! Подумать только. Даже само название такое удивительное! И догадайтесь, что еще? Никакого Огдена Бекмана. Ну разве это не замечательная новость? Он останется на борту. И на все время нашей остановки».

Юджиния не смогла бы объяснить, почему она добавила последнее сообщение. Слова вылетели сами собой, прежде чем она успела подумать.


Посещение священного города мусульман Кайруана мыслилось как главное событие во время стоянки яхты в Тунисе. Джордж так решил еще тогда, когда Пенсильванию покрывали сугробы: добираться до Кайруана на верблюдах, караваном, и дети одеты, как маленькие арабы. Вот это будет процессия так процессия!

Для осуществления этого превращения семье предстояло прежде всего посетить базар в городке Энфида. Там их хватали за руки, тянули за полы, к ним то и дело приставали всевозможные шарлатаны, шуты, заклинатели болезней и змей, жонглеры и «честные торговцы», каких можно увидеть только на арабском базаре. Но Джордж всякий раз оказывался на высоте: он покупал все без разбору.

– Сюда, достопочтенный господин…

– Будьте так великодушны, благородный сэр…

– Моя скромная лавка как раз у вас по пути, эфенди…

И от каждого тянуло жаром и алчностью в одинаковой степени и с одинаковой очевидностью.

– И цена очень хорошая. Только для вас. Потому что мне приятно видеть, что человек искусства уходит от меня с произведением искусства…

Или переметную суму. Или шестифутовый медный кофейник. Или кусок расшитой домотканой шерстяной ткани. Или детскую жилетку, феску, десять фесок, двадцать – какое это имеет значение! Все, что производит страна, горой вываливали под ноги Джорджу. Лавочники распахивали двери в свои лавчонки, чтобы поразить его горами самых соблазнительных предметов: верблюжьим седлом, инкрустированным перламутром, кривой турецкой саблей из дамасской стали, украшенным серебряной тесьмой бурнусом,[19] бархатными туфлями, золотыми шлепанцами. Копьем, найденным далеко в Атласских горах. Его хозяин клялся, что оно самое что ни на есть настоящее:

– Римское, благородный сэр. Из Карфагена. Со времени крестоносцев.

– Крестоносцы были… – начал было Джордж поправлять эту очевидную ошибку, потом у него хватило ума не продолжать. – Как ты думаешь, Джини? – в конце концов обратился он к жене, покачав головой и рассмеявшись. – Ну что, купим? Римское. Из Карфагена. Со времен крестоносцев.

Иногда Юджиния отвечала, но чаще предпочитала промолчать. Количество предлагаемых товаров почему-то пугало ее. Они напоминали ей перезрелые фрукты: папайю или мангостан – они лопаются и разбрасывают вокруг словно дымящуюся мякоть, от которой начинает нестерпимо вонять. Сначала они выглядят привлекательно, но потом появляется желание зашвырнуть их подальше и глотнуть свежего воздуха и воды.

Пурпурные цвета, малиновые, ярко-красные; сандал, жасмин, розовое масло. Янтарные бусы, серебряные шнуры, золотые, серебряные, медные обручи; баночки с кардамоном, семенами аниса, мелкими бобами; будинские кольца на лодыжки, перстни и амулеты. Юджиния смотрела на все это, и ей становилось все более не по себе, а дети ее в это время бегали и прыгали по улице, и муж скупал все скопом и отправлял на корабль.

– И смотрите, чтобы было как следует упаковано! Такую вещь нельзя разбить!

– Да, эфенди.

Обиженный торговец поддавал под зад путавшемуся под ногами мальчишке.

Скоро мальчишки из лавок забегали по всей улице, сталкивались с верблюдами, натыкались на мартышек в клетках, тыкались в пирамиды зеленых яиц, падали на козлят, привязанных к вбитому в землю колышку. То и дело переворачивались тележки, торговцы вопили что есть мочи.

– Да, эфенди… Да, эфенди. Салам, салам, салам.

В воздухе мелькали мальчишки, пыль стояла столбом, дико верещали попугайчики в ящиках, которые кидали на тележки.

«Приключение, – то и дело напоминало себе Юджиния, – это приключение». Но вокруг было такое буйство звуков, запахов и красок, что она ничего не могла разобрать. Похоже не столько на приятное приключение, сколько на бегство разгромленной армии. Невольно Юджинии на ум пришли овцы, которых они видели накануне. Они шли по гребню горного кряжа: и животные, и пастухи, и похожие на волков собаки двигались в одном темпе. Можно было подумать, будто они спасаются от какого-то бедствия, пожара или наводнения, но спасались они так, что не было слышно ни единого звука. Овцы не блеяли, собаки не рычали и не лаяли. Приглушенный топот копыт по каменистой тропе перекрывал один-единственный звук – периодически пастухи свистели сквозь свои черные зубы, и длинный пронзительный свист далеко разносился вокруг, врезаясь в иссушенные раскаленные горы.

– Немного устали, мадам?

От неожиданного голоса Юджиния вздрогнула и вернулась в настоящее.

– Может быть, вам немного отдохнуть?

К ней, отдуваясь, подошел мистер Сурави. Мистер Сурави был родившимся здесь «англичанином», говорившим с непонятным акцентом и пахнувший карри, которым на прошлой неделе его потчевала жена.

– Чайку? – прохрипел он еще раз. Мистер Сурави при всех его претензиях на аристократичность обожал чай, который подавали в маленьких чайных. Горячий чай в стаканах, сдобренный таким количеством сахара и мяты, что не оставалось никакого вкуса чая.

– Нет, благодарю вас, мистер Сурави, – проговорила Юджиния, стараясь отстраниться от грязного костюма и пропитавшегося потом тропического шлема. – Думаю, мне лучше пройтись по улице и найти мужа.

– Конечно, конечно, мадам. Я провожу вас. – Мистер Сурави приподнялся на пухлых, но проворных пальцах ног. Его невозможно ничем затруднить. О каком неудобстве может идти речь? Он весь к услугам высокочтимых гостей.

– Как вам будет угодно, мадам, – выдохнул мистер Сурави, а сам в это время думал о той приятной жизни, которая наступит для него после отъезда этих богачей американцев, когда он вновь останется один на один со своим возлюбленным базаром. Табак, подумал он, он купит целую жестянку самого лучшего табака. Самого лучшего, который только можно купить за деньги, потому что тогда у него в кармане будут звенеть деньги. Много денег. Хватит на год, а то и больше.

Джордж Экстельм даже бровью не повел, когда ему сказали, сколько будет стоить хороший гид, даже не пошевелился. И вот теперь он здесь, великий путешественник, покупает все не глядя, с налету, не спрашивая цену, не изучая осторожных па того элегантного танца, который называется искусством торговаться. Сколько он платит? В пять, пятьдесят, сто раз больше, чем стоит вещь! Мистер Сурави только качал головой.

А может быть, он купит английский сыр в банках, подумал он, возвращаясь к своим грезам. И, возможно, гаванские сигары. Он будет сидеть после обеда на веранде и будет похож на настоящего англичанина. А может быть, он даже начнет принимать! Но тут мистер Сурави вдруг вспомнил, что никто из его знакомых не способен оценить отличную сигару или крошащийся кусочек сыра с синим ободочком.

Все его знакомые были арабами или такими же, как он, людьми, которые зарабатывали себе на жизнь, прикидываясь кем-то, кем они на самом деле не были. Французы, англичане, немцы – все они старались походить на своих тезок, штудировали «Беркс Пэридж»,[20] заучивали названия школ и имена их директоров, запоминали наизусть генеалогические линии (людей и лошадей) и повторяли, как катехизис, все последние сплетни. Все они были мошенниками, но это сходило им с рук.

– Конечно же, я должен сопроводить вас, миссис Экстельм, – настойчиво произнес Сурави. – Как-никак я ваш гостеприимный хозяин дома.

Он выдохнул запах чеснока и бараньей отбивной прямо в лицо Юджинии. От него несло жаром, прокисшим жиром и гнилыми зубами, и Юджиния непроизвольно дернулась в сторону. «Так вот какого рода англичан мы будем встречать теперь, – подумала она, вспомнив элегантные манеры посла Джеффриса. – Неужели меняются даже англичане, когда попадают в эту странную страну? Что это – климат, сама страна или что-то еще более коварное? А как же я? Вернусь ли я к рагу и помидорам в сливках или стану делать скидку для туземцев, а потом уж и для себя, говорить: «Нужно ломать традиции», и перестану делать прическу, и буду спать в неприбранной комнате чуть ли не до полудня?»

– Так, значит, вы знакомы с сэром Рэндалом Джеффрисом? – Идя рядом с Сурави, Юджиния решила вернуться к обычной светской болтовне, в которой чувствовала себя намного увереннее. – Мне кажется, я слышала, как вы упоминали об этом в разговоре с моим мужем.

Знаете, мы встречались с ним, когда заходили на Мадейру. Красивейшее место…

«В самом деле?» – усомнилась вдруг она. Неожиданно оказалось, что она не может вспомнить почти ничего о Мадейре. Она была зеленая, европейская, у Юджинии сложилось впечатление, как о чем-то швейцарском – пикник в горах на альпийском лугу, дикие цветы, сосновые иглы, скрип гнущихся ветвей. Она постаралась прервать впечатления, чтобы не перейти к балу у губернатора.

– Сэра Рэндала Джеффриса? Ну как же, мадам, – сказал Сурави, вытирая обильный пот с бровей, и тут же постарался уйти от дальнейших расспросов, протараторив заученной скороговоркой. – Не посмотреть ли нам на ожерелья «келадех», как их тут называют, – мы как раз проходим мимо этой лавки. Здесь они особенно хороши. Видите полумесяц – «нас аль камар» и серп луны – «хилаль»? Это великолепные образчики бедуинских украшений. Если хотите… – тараторил мистер Сурави, незаметно заталкивая Юджинию в глубину самой большой лавки на этой улице.

Юджиния попыталась изобразить благодарную улыбку и вежливое внимание, а вальяжно разлегшиеся на подушках торговцы уставились на нее широко раскрытыми глазами. С открытым лицом, одетая, несомненно, самым вызывающим образом – подчеркнутая талия, обтягивающий жакет, смелые, соблазнительные линии юбки, – Юджиния чувствовала себя совершенно голой и испытывала дурацкий страх, будто на продажу выставлены не драгоценности, а она сама.

– Нет, прошу вас, мистер Сурави… – пробормотала она, сумев наконец справиться с обрушившимся на нее потоком торговых штампов и рассказов о несравненных арабских украшениях… – Я бы хотела найти своего мужа.

Она чувствовала взгляды на пояснице, руках, бедрах, затылке. По коже забегали мурашки, напоминавшие чувство, возникавшее у нее на краю высокого обрыва или пропасти. В такие моменты ее руки становились холодными и влажными, и не от боязни высоты, и от сознания того, что может в любой момент туда прыгнуть.

– Какие же вы, американцы, романтики! Пара – водой не разольешь, – тут же вывернулся Сурави и переменил тему. – До чего же я завидую вам!

По мановению руки знающего свое дело мистера Сурави мужчины с голодными взглядами и разочарованный хозяин лавки были забыты.


Джордж решил облачить своих двух дочерей в арабские одежды. Девочки всматривались в крупную клетку чачвана и смеялись. В черных платьях им было жарко, как в печке, все равно как если бы они прятались в палатке. Но было весело и еще веселее было смотреть, какое удовольствие при этом получает их папа.

На сцену выступил Поль, его экипировали последним.

– Как вы думаете, лейтенант Браун? – громким голосом вопрошал Джордж, поворачивая сына во все стороны, чтобы его легче было рассмотреть. – Не повесить ли на бок кривую саблю, чтобы картина была полной?

Голос Джорджа требовал внимания, и все столпились около него, чтобы видеть, что еще он мог придумать.

– Или Уитни, как насчет тебя? Или доктор Дюплесси? Вам тоже кривую саблю? Или вы слишком скромны, ну конечно, я понимаю…

Джордж повернулся к зрителям. Он промаршировал с ними вдоль и поперек всей улицы, они охали и ахали и издавали все положенные в таких ситуациях звуки: комплимент по поводу одного решения, изумление с оттенком зависти по поводу другого. Две одинаковые вещи, три, еще одна накидка, еще шесть платков – похвалы и лесть лились потоком.

– А вы, миссис Дюплесси? Саблю для милой леди? Никогда не знаешь, когда она пригодится? Доктор Дюплесси такой человек, что его иногда нужно припугнуть.

– О, мистер Экстельм, вы говорите такие страшные вещи, – хихикнула миссис Дюплесси. Ей было безумно жарко, она буквально задыхалась, сердце колотилось, в груди появилось неприятное ощущение – уж не нарушено ли у нее кровообращение?

Миссис Дюплесси захотелось посидеть в тенечке и велеть слуге принести стакан холодного лимонада. Но потом она решила: нет. Если ей чего-нибудь и хочется, то это оказаться на корабле, удобно устроиться в шезлонге под тентом и заказать горячего чаю. Она снова передумала. Да, не холодного лимонада, а горячего чаю с бисквитами или, может быть, с миндальными пирожными. При мысли о божественных миндальных пирожных в животе у миссис Дюплесси громко заурчало. От воспоминания об их восхитительном миндальном запахе и хрустящей сладости у нее потекли слюнки, и она чуть было не упала в обморок.

– Боже мой! – сказала она. – Наверное, скоро время ленча!

Но деликатное напоминание, сделанное миссис Дюплесси, не попало в цель. Джордж был глух ко всему, кроме собственных желаний.

– Так что ты скажешь, сынок? – спрашивал он, отступая на шаг назад, чтобы полюбоваться своей выдумкой. – Белый головной убор? И еще, возможно, эти вот плетеные штуки, похожие на веревки… Как они называются? – небрежно, через плечо, поинтересовался Джордж, но никто не ответил, и он как ни в чем не бывало продолжал свои восторженные тирады: —…Эти штуки из веревки малинового цвета, ну совсем, как настоящий бедуин!.. Мы обмотаем их вокруг твоей головы, – он повернул Поля, – и вот вам, пожалуйста, вуаля, как скажут в Париже… перед вами настоящий живой арабский шейх! Тысяча и один день!.. Или это «ночь»? – Он самозабвенно расхохотался над собственной шуткой. – Тот, кто ответит на этот вопрос, получит приз!

– Ночь, папа!

Дети прыгали вокруг него, придя в необыкновенное возбуждение, все остальные стояли рядом, чувствуя себя крайне глупо и стараясь поддержать игру, но настроение у всех падало. Они разомлели от жары, устали и все больше хотели поскорей покончить с базаром, и этим приступом приобретательского безумия, и вообще со всем этим бурным днем.

– А может быть, нам слегка перекусить… так, немного… – начала миссис Дюплесси, не оставившая еще этой милой ее сердцу идеи.

– Ни в коем случае! – взревел разошедшийся во всю Джордж. – Мы не уйдем отсюда, пока все не получат своего приза! Я хочу, чтобы каждый из вас нашел себе самый дорогой и самый невероятный подарок, который я бы мог купить для вас. А ну, быстрее! – ревел он. – Первый, кто найдет свой… ее или его приз, получает еще один, дополнительный!

Компания разбрелась по площади, доктор Дюплесси сопровождал свою упавшую духом жену, детишки кинулись по лавкам со всех ног. Увидев надвигающуюся толпу покупателей, лавочники кинулись вытаскивать на улицу новые кучи товаров. «Аллах велик, – говорили они, – аллах мудр. Он послал нам этих глупых людей в назидание, он не оставил нас в трудный час». Бормоча себе под нос благодарственные молитвы, они накладывали и накладывали новые и новые товары, размахивали вышитыми туфлями, расшитыми бисером куртками, у горы ковров положили короткую суданскую саблю, страшного вида начищенное кремневое ружье, переметную суму, украшенную темно-синей ляпис-лазурью. Казалось, со всех концов площади заблестели серебро, золото и сверкающие драгоценные камни. Джинкс, Лиззи и Поль решили, что это, как Рождество или сон наяву, и что их просто запустили в самый большой в мире магазин игрушек, где все-все было их.

– Ого-го, ого-го-о-о-о! – радостно кричал Поль.

– Вот! Это!.. Я нашла свой!.. Нет, это… Это лучше… Сюда, папа! Я выиграла!.. Я выиграла! Это я… я… я! – визжали девочки у другого прилавка, и в это время лейтенант Браун прервал опьянение Джорджа, негромко сказав ему:

– Если позволите, сэр, возможно, мне лучше пройти по улице и поискать миссис Экстельм с гидом. Он мне не очень понравился…

– Чепуха, мой мальчик! Она может позаботиться о себе сама. Нечего было отрываться от нас!

Джордж был поглощен наблюдением за своими гостями, истово копавшимися в свалке никому ненужных вещей. Ничто не могло испортить его приподнятого настроения. Это был его день, его ночь, город лежал у его ног, это было его торжество, его коронация.

– Но, возможно, мистер Сурави не… – начал Браун.

– Чепуха! – бросил Джордж. Несмотря на всю браваду, в его голосе прозвучали злость и ожесточение. – Она не потеряется. Вам не понятно, лейтенант? Цепь ненадежна в своем самом слабом звене. – Затем, словно сказал слишком много, он добавил: – Ничего с Джини не случится, старина. Женам иногда нужно побыть наедине с собой. Знаете, все эти тревоги о детях, правильном питании, теплой одежде… все эти материнские заботы… Я знаю свою жену, лейтенант. И я знаю, что для нее лучше.


После всего этого произошел небольшой инцидент с дрессированной обезьянкой. Жалкое существо с белой мордочкой, привязанное на цепи, делало сальто-мортале, и дети нашли ее, пока носились по базару. Хозяин обезьянки видел, когда перед ним щедрый клиент, и убеждал несчастную крутиться еще быстрее. Добивался он этого с помощью маленькой, но очень остро отточенной палочки, которую, будучи человеком сообразительным и хорошо разбирающимся в человеческих эмоциях, научился пускать в ход незаметно для зрителей.

Обезьянка прыгала вперед-назад, все быстрее и быстрее, и ошейник на ее жалкой шейке начал покрываться пятнами крови. Дети смеялись, хозяин обезьянки подначивал их, как настраивали их и шум вокруг, и пыль, и непонятные им запахи. Кто-то, кланяясь и угодливо осклабившись, насыпал им орехов в корице, сунул в руки палочку хозяина обезьянки. Совсем как Панч и Джуди[21] или притворные драки клоунов в цирке.

Здесь-то Юджиния и нашла детей. Она не стала раздумывать, какими жестокими сделались ее дети. Не стала им выговаривать: «Что вы делаете? Эта бедняжка совсем, как вы», потому что внезапно поняла, что ее семья просто захвачена общим ажиотажем и ведет себя как околдованная, и она протянула руку, чтобы разбить чары этого колдовства.

Она хотела взять обезьянку на руки, ей хотелось показать Полю, Лиззи и Джинкс, как больно малышке, напомнить им, что они добрые и отзывчивые души, но обезьянка не поняла ее намерения. Она видела только, как к ней протягиваются две решительные руки, увидела рукава кофточки, перчатки и прыгнула, чтобы вцепиться в страшную руку, подписав тем самым свой смертный приговор.

Какой шум и гам поднялся вокруг! Весь базар разразился ругательствами и угрозами! Лавочники вопили, что «грязные фигляры с вонючими зверями испортили им бизнес», от них отбрехивались заклинатели змей, поводырь облысевшего медведя в наморднике и продавцы птиц в ящичках.

– Ничего со мной не случилось, – пыталась перекричать весь этот гвалт Юджиния. – Правда, правда. Все в порядке! Я же в перчатках. Она не прокусила кожу… – Она принялась стаскивать перчатку с руки, чтобы все видели, что укуса нет, что нет причины свертывать торговлю, что все могут вернуться к своим занятиям. – …Я сама виновата…

Но обезьянку уже задушил жирный торговец с бешеными глазами, и ее хозяин, валяясь в орошенной кровью пыли, в отчаянии вопил и стенал, а обнаженная рука Юджинии, ее белоснежные пальцы только подлили масла в огонь, и толпа стала неистовствовать еще больше. Ранили леди, жену щедрого и почтенного господина!

Положение спас Джордж. Он стал раздавать направо-налево монеты, совал их во все протянутые руки, словно это были не деньги, а облатки причастия.

– Все, занавес опущен! – гремел его голос. – Сегодня здесь больше нечего смотреть!

В это время мистер Сурави отыскивал пострадавших и вручал им богатую компенсацию.

Когда все было уже позади, Джордж посмотрел на жену.

– Не понимаю, зачем тебе делать такие вещи! – проговорил он, глядя на нее так, словно выбирая, с какого преступления начинать. – Здесь, знаешь ли, не Реттингхаус-сквер. Здесь нельзя слоняться куда глаза глядят, вмешиваться в чужие жизни и вообще делать, что тебе вздумается.

Он по-настоящему рассердился, даже дети, увидев это, притихли.


Но в конечном итоге мир и согласие восстановились, и путешествие в Кайруан началось в полном блеске. Такой кортеж вряд ли мог быть даже у паши. Каждый имел своего верблюда для верховой езды, запасных верблюдов на случай, если найдутся хромые (как будто их погонщики могли допустить такое); для слабых животом приготовили ишаков или мулов, а для тех, кто хотел немножко размять кости, – арабских скакунов («отличные лошади, очень быстрые, эфенди»). Джордж взобрался на самого высокого верблюда и с высоты его горба позировал доктору Дюплесси. Он небрежно накинул на голову арабский платок и потребовал, чтобы у передних ног его исполинского животного встали в напряженной позе два погонщика, потом он раскинул широко руки, будто решил обнять не только всю собравшуюся для такого случая толпу, но и вообще весь мир. Великий Джордж Экстельм на вершине мира.

– Искатель приключений! – кричал он. – Ты как думаешь, Джини? Или исследователь старых времен?

– Да, Джордж. – Ее ответ потонул в складках вуали, которая укрывала ее от солнца. Ее маленькая арабская кобылка нервно перебирала ногами, с нетерпением рвалась с места. Юджиния давно не ездила на лошади, ее дамское седло не совсем ей подходило, но, попробовав, как слушается лошадь, она успокоилась и выбросила из головы всякие сомнения.

– Ничего не слышу, дорогая! – крикнул ей сверху Джордж. Он решил снова стать великодушным; теперь, когда все идет так хорошо, без сучка и задоринки, он мог себе это позволить. Джордж подумал, как же это здорово, что с ними нет Бекмана. «Получаются самые настоящие каникулы, – сказал он себе. – Как у школьника».

– Как хорошо быть предоставленными самим себе, а, Джини? – произнес Джордж. – Вырваться из-под черного глаза… И кто знает, что с нами может произойти без этого надзора…

Но Юджиния не только пропустила мимо ушей слова мужа, но и не обратила внимания на многозначительный намек, содержавшийся в них.

– Еще одно фото, как могучего воина, мистер Экстельм! – перекрывая ворчание верблюдов и высокие голоса погонщиков, крикнул доктор Дюплесси.

– И нас тоже, доктор! – завизжали Джинкс, Поль и Лиззи.

– Ну конечно, какой разговор! Всех в их нарядах и на избранных ими средствах передвижения! Поль, не коси так глазами!… Джинкс, дорогая моя юная леди, вы можете сидеть спокойно?

– Густав! Густав! – запричитала миссис Дюплесси. – Я не могу сесть.

Миссис Дюплесси и в самом деле попала в трудное положение. Даже при том условии, что верблюд покорно согнул ноги и присел к земле как только мог ниже, чтобы леди могла вскарабкаться на него, этого оказалось совершенно недостаточно, поскольку оба погонщика решили, что больше ничего не нужно, и получилось, что верблюд начал медленно подниматься на ноги в то время, как правая нога миссис Дюплесси еще не обрела опоры и болталась в воздухе. Верблюд поднимался рывками, медленно и неуклюже, и с каждым рывком миссис Дюплесси все больше удалялась от земли. Ее нога судорожно моталась сбоку верблюда, юбки и необъятное тело содрогались, миссис Дюплесси охватила паника. Она походила на полунаброшенное на постель покрывало, пытаясь зацепиться. На мгновение показалось, что ей это удалось, но потом она стала неуклонно сползать на землю.

– Густав, помоги!

Доктор Дюплесси повернулся к ней, не расставаясь со своим фотоаппаратом, тренога накренилась, но он вовремя подхватил ее, и она не упала.

– Густав! – разносились по всей площади причитания миссис Дюплесси.

Доктор Дюплесси всплеснул руками. Видно было, что он ужасно огорчен. Он открывал рот, чтобы позвать на помощь, но из него не вылетало никаких звуков. Тогда он сделал абсолютно невероятную вещь. Пока его жена кренилась все ниже и ниже к земле и нервно прижимала к себе седло, он сфотографировал ее.

Позже, в этот день и потом много-много дней, все остальное путешествие, стоило только кому-нибудь вспомнить паломничество в Кайруан, как над доктором Дюплесси принимались подтрунивать. Он же всегда неизменно отвечал одно и то же: «Но я, видите ли, делал портретные снимки, и ничего не могу сказать… Вот так и получилось, я увидел перед собой жену и сделал ее портрет».

Затем он оглядывал помещение, где собралась компания, в поисках поддержки и сочувствия. Но у всех сохранилось в памяти, в каком плачевном положении оказалась миссис Дюплесси: широченный зад без головы и рук, целый акр габардиновых юбок и медленно возносящий к небесам свой шерстистый круп верблюд – зрелище неповторимое и незабываемое.

В тот момент, пока ее муж бормотал бесчисленные извинения, миссис Дюплесси помогли. Ее подтолкнули, запихнули в седло и всунули в руки поводья (только для вида, ведь по обе стороны от морды ее верблюда шествовало по погонщику), и кавалькада тронулась в путь.

– Густав!.. – позвала она во весь голос. – Мне это совсем не нравится… По-моему, мне лучше было бы ехать на…

Но ее слова потонули в крике, разнесшемся из конца в конец площади: толпа получила полное удовольствие.

Звук этот был совершенно незнаком Юджинии, он совсем не походил на веселые приветствие толпы на стипль-чезе[22] в Мэриленде или гонках восьмерок с рулевым в Скайлскилле. То, что она слышала, больше походило на вой урагана или на то, каким ей представлялся вопль шотландских привидений-плакальщиц.

Юджиния направила лошадь поближе к лейтенанту Брауну. К счастью, он двигался в том же темпе и на том же расстоянии от остальных. На мгновение она вспомнила о детях, но потом сообразила, что они с Джорджем. И пока у Джорджа в кармане звенят деньги, они в безопасности. В безопасности и в отличном настроении.

– Какой ужасный шум, лейтенант! – крикнула Юджиния. – Вы когда-нибудь?..

– Да! – крикнул он в ответ и подскакал поближе. На этот раз он был полон решимости не потерять Юджинию. В тот день он потерял ее из виду, и одного раза хватило. – Так они желают «Доброго пути». Кайруан…

– Что? – Юджиния перегнулась в седле, чтобы расслышать его слова.

– Это священный город, – проговорил он, но слова по-прежнему уносил ветер. – …Вроде Мекки.

– Но как ужасно звучит, – сказала Юджиния, приподнявшись в седле, чтобы оглянуться назад. – Никак не скажешь, что это «Доброго пути» или что-нибудь вроде этого. Уж слишком угрожающе.

«И я бы их поняла, – подумала Юджиния, – мы так ужасно вели себя сегодня».

Толпа смыкалась за ними, и Юджиния представила себе, как человеческие лица становятся демонами, джиннами или афритами, злыми духами у арабов. Их укутанные в широкие одежды тела переплетались, вырастали в размерах, пока не дотягивались до солнца, затем превращались в зловещую воющую массу.

– …Это традиция, – пояснил Браун. – Своего рода пение или трели, которые они издают языком и небом… своего рода звук на все случаи жизни… Арабы так приветствуют друзей, радуются победе, осмеивают поражение. Чуть ли не все, что угодно…

– А что они подразумевают сейчас, как по-вашему? – спросила Юджиния, разглядывая толпу.

– Бог знает. Но причин для беспокойства нет. Вашему будущему в этой стране абсолютно ничто не угрожает, – рассмеялся лейтенант Браун. Он хотел сказать еще что-то, но передумал.

– Я рада, что вы здесь, – заметила Юджиния. – С нами, я хочу сказать.

Их лошади замыкали процессию, а возглавлял ее, подобный картинке из волшебной сказки, растянувшийся караван Джорджа. Юджиния почти видела там паланкины и украшенные кистями зонты из дамаста и серебристого шелка. Ей даже показалось, что она слышит звуки труб и тамбуринов, зовущих правоверных к войне, но это скорее всего ветер, напомнила она себе. Ветер, песок и голоса людей и животных.

Детей поместили на верблюдах, у каждого верблюда спереди шагали по двое погонщиков, еще двое шли следом, по бокам каравана галопировали или гарцевали запасные лошади, ослы, мулы. Они шествовали сквозь легкую дымку из миллионов песчинок. Караван постепенно растянулся, каждый верблюд шел в своем темпе, который предпочитали его погонщики; день становился все жарче и безмолвнее, покой нарушался только тогда, когда какое-нибудь животное вздрагивало и пыталось укусить седока за болтающуюся ногу. По временам, можно было подумать из ниоткуда, вдруг появлялись люди. Они называли себя гидами и показывали обычный набор товаров: медные побрякушки, коврики или одеяла, а порой и тоненькие косточки, которые так сильно смахивали на человеческие, что просто не могли быть ничем иным.

– Молодой фараон, эфенди! – объяснили Джорджу. – Маленький принц. Цена только для вас, сэр, очень хорошая цена.

Юджиния двигалась, покачиваясь, вперед и все это видела и воспринимала, но только частичкой сознания: ее голова была занята другими мыслями. Лицо оставалось спокойным и безмятежным, но ум ее пребывал и совершенно ином состоянии, то поднимаясь по склону бархана, то спускаясь с него. Она размышляла о том, могут ли ее лицо и ум быть одним и тем же, может ли она, одаривая окружающих любезной и чарующей улыбкой, сделаться такой же беззаботной женщиной.

Караван рассыпался, перегруппировался. Иногда их задерживали собратья-паломники, порой они сбивались с шага и останавливались при виде возникающих перед их глазами отчетливых картин. Юджиния видела, как ее дети теснились вокруг отца, как их привлекало к нему его приподнятое настроение, но она наблюдала за ними из отдаления – она со своей маленькой лошадкой была сама по себе.

Она сохранит этот образ навсегда. Он будет возникать перед ней, когда корабль опять выйдет в море, и она будет стоять одна на палубе, он будет появляться перед ней посредине другого города и другого базара. Она будет видеть, как караван в Кайруан растягивается по пустыне. Она будет видеть его так, словно ангел поднял ее на своих неведомых крыльях: лошадей, верблюдов и мулов, мерно шагающих по белому песчаному пространству. С высоты птичьего полета пустыня представлялась ей широкой полосой бархатистого пляжа. Животные поднимали облака пыли, неуклонно приближаясь к святому городу. Вверх по барханам, вниз с барханов, снова и снова пересекая их бесконечные волны на пути к Кайруану.

Эта картина была безмолвной. Никто из погонщиков не бранил заупрямившегося верблюда; никто из детей не раскрыл рта; ни одному взрослому не приходило в голову заговорить. Не слышно было жужжания насекомых, не пела ни одна птица. Закутанные в вуали, тюрбаны и платки, люди смотрели прямо перед собой и не осмеливались заводить разговор.

Это безмолвие навсегда останется в памяти Юджинии. Безмолвие камня в глубине сердца пустыни.

ГЛАВА 9

Огден Бекман изо всех сил старался не заснуть. Он спустился в трюм проверить ящики и удостовериться, что никто не пытался их вскрыть, пока «Альседо» стоит в этой зловонной дыре Тунисе. Но жара взяла свое, и он решил растянуться в гамаке, предназначенном для бдения лейтенанта Брауна. «Только на минуточку, – сказал себе Бекман. – Только прийти в себя». Он чувствовал, что тяготится собственными габаритами, – то, что в Филадельфии считалось показателем силы и мощи, под палящим солнцем Северной Африки казалось громоздким и неуклюжим.

Бекман глубоко вздохнул и устроился в гамаке. В трюме было жарко и душно, гамак слегка покачивался, хотя «Альседо» был совершенно неподвижным, словно сел килем в песок. «С какой стати Тунис? – думал Бекман. – Зачем такая трата времени? Нам нужно двигаться к пункту назначения, а не растрачивать драгоценные дни на осмотр достопримечательностей!»

«Кроме того, – напомнил себе Бекман, теперь уже отпала необходимость скрываться. Что могут сделать наш знаменитый доктор со своей женой-каракатицей? Выпрыгнуть с корабля? Обидеться и отправиться восвояси? Или этот дуралей Уитни? Иди даже Юджиния? У них нет иного выбора, как смириться и плыть дальше: они все под колпаком у Турка. И вообще, черт побери, тому следовало быть жестче. Нужно было строго предписать Джорджу условия: «Перезаправиться, взять на борт все необходимое и снова вперед».

Бекман уставился на темные бимсы[23] над головой. Они поблескивали, как живые, и были похожи на глянцевитую черную кожу. Бекман разглядел, что по ним вперед и назад ползали термиты, жучки и всякие другие крылатые насекомые. У него неожиданно появилось желание раздавить их. Сделать это было нетрудно – нацелиться и ударить ботинком, но двигаться было лень. Бекман лежал и наблюдал за процессией. Он смотрел, как отдельные особи оставляли всех позади, как от массы откалывались индивиды-одиночки, занятые, казалось, своими собственными делами. Он наблюдал, как бок о бок несут общие заботы семьи, как покорно исполняют свой долг те, кто появился на свет обслуживать других. Он видел, как насекомые упорно прокладывают свою тропу по дереву, чтобы безвозвратно исчезнуть там, куда зовет их природа.

«Даже Юджиния, – подумал вдруг Бекман. – Турок дергает ее за ниточки так же, как всех других, всех нас. Ей следовало бы быть поосторожнее. – Но сколько Бекман ни старался убедить себя в этом, сомнения стали вновь овладевать им. – Возможно ею никто не руководит, возможно, она даже не знает, что значит это слово. Может быть, она просто живет своей жизнью, не думая ни о чем, потому что ее не трогает, что делают Турок или Джордж. Невозможно судить о человеке, говорящем на другом языке».

От этой мысли Бекману стало не по себе, он даже загрустил. Он ударил ногой о бимс над собой, и сотни крошечных телец разлетелись в стороны. Раздавленные, изувеченные, с оторванными крыльями и сломанными спинами, они посыпались на пол. Бекман встал и, давя их, подошел к ящикам. У него под ногами хрустели тельца и крылышки. «Нет, Турок не владеет Юджинией, как не владею ею и я». Впервые в жизни Бекман почувствовал себя старым и беспомощным.

Он внимательно посмотрел на ящики, принадлежащие фирме «Экстельм и компания». Аккуратно погруженные, они спокойно стояли на деревянных настилах и, казалось, отвечали взглядом на взгляд, бросая обвинения в сентиментальности и эмоциональности и порицая его. Бекман заставил себя вернуться в сегодняшний день: он пришел сюда проверить ящики, а не мечтать о Юджинии. Придет время, и он сделает то, что нужно. «Всегда можно прибегнуть к запугиванию, потому что это единственное действенное средство, когда все остальное не помогает, – подумал он. – Страх – превосходное оружие».

Бекман подошел к одному из длинных невысоких ящиков и стал взламывать его ломиком; свежее дерево раскололось, и сосновые щепочки упали ему на пиджак. Отделив крышку, Бекман принялся поднимать ее. Вылезли голые гвозди, и он с удовольствием проследил, как на свету блеснули их острия, как будто совершался какой-то ритуал. Его удивило, насколько чистым был металл – серебристым, блестящим и таким острым.

Затем Бекман осторожно снял крышку и положил на пол. Дюжина винтовок «спрингфилд» мирно лежали в своей колыбельке. Они прижимались одна к другой, как спящие дети, – ружейные ложа и стволы, обернутые в клеенку и пергаментную бумагу. Соломенные маты защищали их от любых повреждений, которые мог нанести им корабль или вообще кто угодно. Затаив дыхание, Бекман засмотрелся на них. Винтовки были прекрасны, как живое существо.

Он развернул одну.

– Карабин «спрингфилд», – произнес он, не замечая, что говорит вслух. – Тип A3, абсолютно новая модель этого года. Будет любимым оружием пехотинца. Во всяком случае, так уверяли на заводе в Массачусетсе.

Бекман был склонен верить им. Производители оружия – практичные люди, не какие-нибудь там сопливые поэты, и если они говорят, что то, что он держит в руках, изменит судьбу мира, то кто его знает, может быть, они и правы.

Бекману сказали: «Эта новая модель станет гордостью хорошего стрелка, снайпера, ни одной армии в будущем не обойтись без нее. Винтовка легкая, маленькая, быстро заряжается и, помимо всего прочего, исключительно точная. Мы в Спрингфилде имеем все основания гордиться ею. Все наши испытания показали, что новая винтовка превосходна во всех отношениях. Попробуйте сами, сэр, – настойчиво предлагали Бекману. – Уверены, вы даже не представляете, насколько она мощная, по убойной силе ни с чем не сравнимая, и в то же время так удобно ложится на руку. Другого такого оружия просто нет. Новым здесь, как видите, является размер, мы здесь, на нашем заводе, всегда делали превосходные винтовки, но то, что она укорочена, принесет этой модели славу. Насколько я понимаю, это тютелька в тютельку то, на что вы нацелены. И вот еще, обратите внимание, как без усилия убирается на место штык. Какая прекрасная работа, только полюбуйтесь».

Бекман поднял ствол поближе к свету, любуясь его девственной чистотой, с удовольствием взвесил винтовку на руке и, положив ее на ладонь, сбалансировал, чтобы увидеть, как с ней легко обращаться.

«Да что и говорить, – сказал он себе, – это то самое оружие, которое нам нужно. Только бы Браун справился со своей задачей и научил дикарей пользоваться винтовкой. «План остается планом, пока его не запустишь в действие», – вспомнил он сентенцию Турка, кладя обернутый в клеенку A3 на место, к его ожидавшим своей очереди братьям. «Механизм для плавки руды», – усмехнулся он, обводя взглядом остальные ящики с нанесенными на них красной краской надписями. «Сурьма, добыча руды, открытие нового бизнеса на Борнео молодым Джорджем Экстельмом – смешно подумать!»


Город Кайруан встретил их неимоверной духотой и оглушающим шумом. В мгновение ока не осталось и следа от представлений, которые могли составить себе Экстельмы и все их гости, собираясь на экскурсию и думая о религиозном приюте, тихом прибежище, где правоверные могут помолиться, оставаясь один на один с Богом. Здесь было еще жарче и грязнее, чем на базаре и Энфиде, где они покупали подарки и экипировку для паломничества. На улицах Кайруана кишело человеческое море, толпы фанатиков толкались, пинались, пихались, давились, вопили и кричали дикими голосами. Никуда нельзя было податься, чтобы тебя не затолкали, не перелапали руками, не стали тыкать пальцами, лягать ногами, теснить плечами. Со всех сторон тянулись нищие, не обращая ни на что внимания, пробивали себе дорогу пилигримы, совершающие хадж,[24] нельзя было протянуть или просто освободить из-под одежды руку, чтобы в нее не вцепились уличные торговцы, хватавшие за рукава и подолы одежды. Царившее вокруг столпотворение совершенно ошарашило путешественников, и Юджиния с детьми, и миссис Дюплесси, и доктор Дюплесси, и Прю сбились в кучу, словно старались сделаться маленькими и незаметными.

Один только Джордж был в своей стихии. Он собрал свое растерявшееся войско, призвал его к порядку и отправил запыхавшегося мистера Сурави за портшезами[25] и тележками.

– Такое зрелище! – неистовствовал Джордж. – Мы должны его посмотреть. Правоверные мусульмане, благочестивые, греховодные. Какое зрелище! Такого не увидишь дома на Мейн-Лайн или в «Мерион крикет клабе»! – ликовал он. – Разве я не прав, Браун? Ну разве можно не поинтересоваться, что это за типы? Семь хаджей в Кайруан равняются одному в Мекку и тому подобное. Во всяком случае, так мне сказал Сурави.

После того как лейтенант почти взбунтовался на базаре, Джордж старался делать так, чтобы этот малый понимал, кто здесь босс. Он использовал любой повод, чтобы потребовать от молодого человека внимания. Он вел себя так, словно тот обязан был платить ему что-то вроде церковной десятины, а привычка помыкать людьми только облегчала ему эту маленькую месть.

– Поль, мальчик! – орал Джордж, потирая руки, будто собирался сделать ему самый щедрый в мире подарок. – Ты отправишься со своим папой. Пусть женщины остаются здесь хныкать. А мы с тобой все посмотрим. Мы будем мужчинами!

– Нет, Джордж, прошу тебя, – стала возражать Юджиния. – Ты потеряешь его в толпе. Он еще слишком маленький, чтобы справиться с такой давкой, – Юджиния с ужасом взирала на орду людей, растекающихся по улицам. – Оставь Поля здесь. Пожалуйста. Мы посидим здесь и подождем.

– Ты только послушай свою мать, сынок! Она думает, что все должно быть только так, как хочет она. Извини, Джини, – проговорил Джордж и злобно хохотнул, – на этот раз я не могу не настоять на своем. Хватит, кого-то уже кусала обезьяна. Так, так. – Джордж хлопнул в ладоши, радуясь случаю преподнести еще одну неожиданную шутку. – Кто-нибудь еще готов к приключениям? Лиззи? Джинкс? Есть еще храбрецы, готовые отправиться с папой, или все вы собираетесь просидеть здесь и дрожать от страха в тенечке?

Решение было нелегко принять. У каждого были свои резоны отдать предпочтение Джорджу, а не Юджинии. С миссис Дюплесси все было ясно, хотя соблазн отдохнуть под манящим навесом чуть было не заставил ее отступиться от слова, которое она дала себе. Она ни за что на свете не признается, что на стороне побеждающей стороны ее заставляет остаться личная выгода, нет, ни за что, просто Джордж – хозяин, пригласивший ее в гости. К тому же он такой щедрый и добросердечный человек.

– Конечно же, я поеду, – присоединилась она к хору подобострастных голосов.

Что же касается детей, то для них сделанный выбор был неоднозначным: для Лиззи критерием было не подвести папу, Джинкс боялась огорчить его, а золотым правилом Поля было показывать, какой он большой и как он любит отца. Когда дело доходило до выбора, дети неизменно принимали сторону отца. Мама всегда была с ними, рассуждали они, а папа часто очень занят или вообще недоступен и не замечает их. Поэтому они пользовались любой возможностью показать, что они не пустое место.

Джордж добился своего. С детьми, обоими Дюплесси, Уитни и Прю он отправился в сопровождении исходящего потом мистера Сурави «восхищаться восхитительными видами». Юджиния и лейтенант Браун остались одни.

Когда вся компания разделилась, Джордж с издевкой обратился к Брауну:

– Вы уверены, что я не причиню вам лишнего беспокойства?

У него моментально сложилось мнение о Брауне. «Несколько мягковат, – сказал он себе, – малость манерен. Интересно, как он сумеет выжить на Борнео?» И это все, что он подумал, потому что на эту мысль у него ушло ровно столько времени, сколько понадобилось, чтобы задать вопрос.

– Нет, сэр. Никаких беспокойств.

Браун решил, что нет смысла спорить, хотя его и подмывало это сделать. Ему страшно хотелось сказать этому барственному мистеру Экстельму, что он думает о человеке, который тянет за собой семью в этот ад. Он не понимал, чего добивается Джордж, это точно. Ему нравятся, чтобы все вокруг него страдали, или он думает только о своей персоне? Лейтенант Браун смотрел, как дети потянулись за отцом, и попробовал успокоить себя: «С ними мистер Сурави, – повторял он про себя, – нет смысла подвергать опасности свое доброе имя. Сурави не допустит, чтобы случилась неприятность. Нужно быть полным идиотом, если попытаться помешать».

Надо позаботиться о Юджинии, решил Браун. Он чувствовал, что она не может сделать больше ни шагу. Он не мог разобрать, в чем дело; это не солнечный удар или что-нибудь, столь же легко объяснимое. Она сидела тихая и покорная, будто только что сошла с боксерского ринга. Браун видел людей в таком опьяненном от ударов состоянии, когда нужен только один точный удар, чтобы они свалились замертво.

Вдруг Врун понял, что презирает Джорджа. Конечно, он всего лишь временный защитник, но душа его продана дьяволу. «Мне нельзя забывать, какова цель этого вояжа», – напоминал он себе. Чего он не понимал, так это роли, которая отводилась Юджинии во всей этой истории. Потому ли она здесь, что Джордж ее муж? Кто-то сказал, что «большое путешествие» принесет «молодому Джорджу Экстельму» пропасть пользы. Она с ним потому, что хотела быть соратницей, хорошей матерью, или потому, что у нее не было другого выхода?

Словно подслушав его мысли, Юджиния обернулась к Брауну:

– Ну что же, вот они и уехали.

Она посмотрела на раскинувшуюся перед ними долину. Земля была серовато-коричневой и серой, ни одного деревца, ни листочка, никакой зелени, сколько хватало глаз. «Здесь все должно быть мертвым, – подумала она. – Как может что-нибудь выжить в местах, где нет воды, где песок закипает, как котелок чечевицы, и где нет ни минуты покоя? Ты должен спешить и спешить, чтобы песок не похоронил тебя заживо».

Потом над головой пролетела птица, похожая на коршуна или стервятника, и совершила над долиной большой круг. «Здесь все-таки есть что-то живое, – подумала Юджиния. – Или было». В лицо ей подул горячий ветер, и она сняла шляпку, встряхнула москитную сетку и аккуратно обернула ею тулью шляпки. Ее движения были размеренными и точными. Она подумала, что если сделает это как надо, занявшись мелочным делом со всем вниманием, то будет спасена. Но она ошибалась.

«Ошибалась». Это слово будто наматывалось в огромный черный клубок и вытесняло из мозга все остальные слова и мысли. «Столько ошибок, – думала она. – Целая череда ошибок. Год за бесполезным годом. Но как научиться видеть, что тебе нужно? Может быть, с этим рождаются, может быть, это само развивается как навык? Когда наступает тот момент, где ты останавливаешься на чем-то своем и говоришь: «Я сделаю это. Отныне моя жизнь будет такой».

Юджиния, прищурившись, поглядела на слепящий свет, но увидела только тонущую в песке долину, и темную птицу, кружащуюся над мертвой землей, и в голову пришла одна-единственная мысль: «Как что-то может существовать без воды?»

– Не хотите ли зайти куда-нибудь, Юджиния? То есть миссис Экстельм… Поищем тень? – негромко спросил лейтенант Браун.

Юджиния уловила его замешательство и улыбнулась, но не повернулась, продолжая смотреть на горизонт.

– Встаньте рядом, – сказала она.


– Так вот, – монотонным голосом повторил мистер Сурави, – семь паломничеств в Кайруан равняются одному в Мекку.

– Но это же только арифметика! – выпалила миссис Дюплесси. – Так богу не поклоняются, разве так можно!

– Это их бог, мадам, – многозначительно заметил Сурави, пытаясь при этом сохранить свою профессиональную выдержку. – По-моему, они вправе поклоняться ему, как им угодно.

– Никогда не слышала ничего подобного, – миссис Дюплесси хотела было фыркнуть, когда ее тихо прервал муж.

– По-моему, мы собираемся посетить и Мекку, мистер Сурави. Дает ли это нам какие-нибудь особые преимущества в мусульманской табели о рангах?

– Ха-ха-ха! – расхохотался Джордж. – Только если мы станем мусульманами, старина! Но мне как-то не очень хочется сделаться последователем пророка! Даже если они и в самом деле получают дополнительную квоту на жен.

Они стояли перед входом в мечеть, потому что неверным вход в мечеть запрещен. Все ступени вокруг входа были усыпаны столькими нищими, что можно было подумать, будто это мухи налипли на кусок мяса. Миссис Дюплесси не переставая махала на них руками, но это не помогало – нищие непрерывно жужжали в ногах. Особенно это докучало детям, они льнули к отцу, то и дело закрывали глаза, словно надеясь, что в один прекрасный момент они вдруг не увидят перед собой этой страшной картины и это место бесследно исчезнет.

Глядя на нищих, Поль потащил большой палец в рот, но, увидев лицо Прю, передумал. При виде изувеченных мальчиков его же возраста, со страшными телодвижениями продирающихся через толпу, ему захотелось поскорее вернуться на корабль. «Почему Бог так поступает? – стал он думать, чтобы спросить у отца – Если он любит нас, зачем он делает нам больно?» Там был маленький безногий мальчик, который передвигался на чем-то, похожем на санки, у него были сильные и длинные, как у обезьяны, руки, но тоненькое и жалкое тельце. «Зачем Бог создал такого ребенка?» – хотелось задать вопрос Полю. Он взглянул на Лиззи и увидел, что и она смотрит на этого мальчика, и лицо у нее такое же озадаченное.

– …Двинулись дальше? – раздался голос мистера Сурави. – Или кому-нибудь нужно немного передохнуть?

– Я бы хотела… – начала миссис Дюплесси.

– Ни в коем случае! – отмахнулся Джордж. – Давайте дальше! Что там еще можно посмотреть? Что вы скажете, дети? Прямо как в цирке, а? – Громкий голос Джорджа разносился по маленькой площади. – Экзотические животные и костюмы… карлики… теперь для полноты картины нам нужны танцовщицы и клоуны… ха-ха-ха…

Джорджу очень понравилась собственная шутка.

– Что вы скажете, Сурави? Думаете, можно найти клоунов?

– Возможно, когда вернемся на корабль, мистер Экстельм, – раздраженно ответил Сурави и подумал, наверное, в сотый раз за день, стоят ли эти страдания всех денег Джорджа Экстельма? Тунис – его дом, а не театр уродцев, в котором богатые американцы могут получать подтверждение своего превосходства. Коран изучали и толковали за сотни лет до того, как из вонючих тюрем выпустили головорезов и отправили их за океан населять Новый Свет.

Сурави постарался унять гнев. Он заставил себя подумать о хороших сигарах и крошащемся сыре на хрустальной тарелочке, он сказал себе, что Экстельмы не останутся тут навсегда, но его ум не хотел смириться и остаться одураченным. «Что, если я скажу им, что я обращенный? – вдруг подумал он. – Что я последователь Мухаммеда? Устыдятся ли они? Услышу ли я, как они пробормочут: «О, мистер Сурави, просим извинить нас, если мы обидели вас, но как это интересно, пожалуйста, расскажите нам побольше…»? Или они станут насмехаться над ним, вернутся в свой плавучий дворец и отчалят, говоря: «Совсем рехнулся… сделался туземцем… но что вы ждете от них, если они там родились?..»

Таких слов ожидал Сурави, слов, которые развеют по ветру дело всей его жизни, все дружеские связи и удачи, словно это пушок чертополоха на ладошке шаловливого ребенка. Сурави решил ничего не говорить. «Это мои гости, – сказал он себе, – это мои братья. Инша Аллах[26]».


– Просто станьте рядом со мной, – повторила Юджиния, прислонившись к невысокому камню и наблюдая за тем, как над пустыней, далеко-далеко, выгнулась клубящаяся песчаная арка. Она походила на миниатюрную бурю или ураган, разыгравшийся в одном кубическом футе пространства. «Всадники, – догадалась она, – песчаный столб, должно быть, поднят пилигримами, вроде нас. Людьми, пустившимися в путешествие в поисках чего-то, что они все равно не найдут». «Еще с тех пор, когда нас не было в этом ярком, пылающем мире». Это звучало как рефрен стихотворения, но она не могла вспомнить, какого. «Еще с тех пор, когда нас еще не было… мы – чего? зачем?» Строчка на этом заканчивалась, и Юджиния не могла вспомнить, что было потом, если вообще что-то было.


– Ну как, Сурави, старина? – повторил Джордж, хлопая гида по плечу. – Снова в бой! – потом он громко объявил: – Так как, мальчики и девочки? Еще один снимок нашей компании перед тем, как тронемся дальше?.. Доктор, не будете ли вы любезны…

Пока доктор Дюплесси выполнял задание, Сурави пытался отогнать нищих.

– Имши! – устало повторял он. – Имши!

Но нищие отступали только на несколько шагов. Стараться их разогнать было бесполезным занятием, и Сурави вдруг почувствовал страшную жалость к своей стране, своей незадачливой родине; он понимал, что она не произвела на гостей благоприятного впечатления, он почувствовал себя преданным и совсем потерянным.

– Что это вы там вещаете, Сурави? – прогремел над площадью голос Джорджа.

– Это означает «уходите», – с неохотой ответил Сурави.

– Имши! Мне нравится! – крикнул Джордж. – Имши, имши! Хорошо звучит! Вы как думаете, миссис Дюплесси?.. Прю? – Он неожиданно подкрался к ним сзади и закричал им в уши: – Имши! – как будто сказал: «Пошли отсюда!» или «Ага, попались!»

И миссис Дюплесси, и Прю от неожиданности отпрянули от него и как один повернулись, что привело Джорджа в такой восторг, что он безудержно расхохотался.

– Слышишь, Уитни? – крикнул он. – Дамочки до смерти перепугались!

* * *

«Еще до того, как я пришла в этот яркий, пылающий мир», – снова подумала Юджиния. Этот рефрен никак не выходил из головы, слова кружились и кружились, пока она стояла у стены, наблюдая, как на улице поднималась и оседала, а потом снова поднималась пыль. Двигавшиеся в отдалении пилигримы подошли поближе, во всяком случае, тучи пыли, которые они поднимали, стали ближе, и Юджинии вдруг стало ужасно одиноко, словно она и все люди, бредущие своей дорогой по земле, – брошенные дети. Ей хотелось потянуться к Брауну за утешением, но она понимала, как глупо даже подумать об этом.

«Я богатая женщина, – пыталась она урезонить себя, – у меня дети и определенное положение в обществе. Я вернусь в Филадельфию, и напоминать об этом времени будут только имена и фотографии. Испытываемые мною чувства не будут играть никакой роли, потому что я перестану полагаться на них. Я вернусь домой, и все образуется». Но в голове снова всплыла строчка из стихотворения: «Еще до того, как я пришла…»


Уитни не занимали чудачества Джорджа. Он внимательно разглядывал стилизованную каллиграфическую надпись на стене поблизости, пытаясь вспомнить, покопавшись в скромных познаниях относительно исламского искусства, полученных им в Принстоне, что означал этот узор. Это был не просто красивый узор, это он знал; переплетающиеся линии содержали слова, и он собирался расспросить мистера Сурави об их значении, когда к нему вдруг подскочил Джордж, безмерно довольный тем, как ему удалось напугать дам, и вообще довольный всем этим днем.

– Уж не собираешься ли ты постричься, а, старик! Или как это там у них называется? Обращение? – громко, но драматическим тоном прокричал Джордж. На слове «обращение» он понизил голос и со значением повел глазами в сторону Сурави.

Уитни уставился на него в недоумении.

– Постричься? – не понимая, переспросил он. – Обращение?

Уит вообще не мог понять, откуда рядом с ним взялся Джордж.

– Обращение… старик… сделаться чертовым арабом, мусульманином.

– Но я думал, что «постричься» – это термин, который относится…

Уит выглядел по-настоящему озадаченным.

– Так оно и есть! Правильно, старик… – продолжал витийствовать Джордж. – Вот почему мне не хочется видеть, как ты увлекся этой религиозной чепухой. У нас и так уже вполне достаточно для одного корабля истекающих кровью сердец.

Горячность, с которой Джордж произнес эту фразу, поразила Уитни. Он решил, что, должно быть, что-то пропустил, но что именно – не мог сообразить. Он посмотрел на Прю и миссис Дюплесси. «Это не они, – подумал он. – Джордж не может сердиться на них. Дети? – старался догадаться Уит. – Доктор? Или мистер Сурави? Не он ли причина такого взрыва?»

– Истекающих кровью сердец? – медленно повторил Уитни.

Но Джордж уже умчался приводить свои войска в движение. Он решил, что и без того много времени потрачено на фотографирование. Нужно двигаться вперед.


Ни лейтенант Браун, ни Юджиния не произнесли ни слова. Они наблюдали за тем, как, медленно поднимая крылья, один коршун пролетел по небу, как к нему присоединился еще один, потом еще. Кружась, птицы приблизились к тому месту, где они стояли, потом удалились; одна летала так высоко, что временами почти пропадала из глаз, оставаясь черным пятнышком, которое можно было рассмотреть, только вглядываясь в небо и не мигая.

Юджинии хотелось спросить, как живут в странах, вроде этой, или в любом другом месте, где главное – не то, что окружает тебя, а твой внутренний мир, то, кто ты есть. Ей хотелось спросить, какое чувство испытываешь, отправляясь туда, куда хотел, и зная, где бы ты ни находился, что в самом центре твоей личности сохраняются покой и сила. Что где бы ты ни был, что бы с тобой ни случилось, доброе или плохое, ты останешься самим собой. Ей хотелось спросить: «Что чувствуешь, когда доверяешь этому человеку – себе? Что чувствуешь, когда знаешь, что нет у тебя границ?»

Но она молчала и только наблюдала за летающими высоко в небе зловещими птицами и смотрела на простирающуюся вдали пустыню, смотрела на маслянистую дымку, образующуюся там, где песок перемешивается с воздухом у линии соприкосновения земли и неба, на барханы, над которыми начинал виться дымок по мере того, как всадники подъезжали все ближе. Она думала: «Он стоит рядом со мной, и этого достаточно».


В конце следующего дня «Альседо» выбирался назад по проходу в Тунисский залив. Песчаная отмель, конечно, передвинулась, и лоцманы потребовали больший бакшиш[27] за свою трудную и, как они всячески подчеркивали, опасную работу, но капитан и так платил без лишних слов. Он был рад разделаться с гаванью, рад избавиться от запахов и кошачьих концертов, рад, наконец, снять усиленную охрану, которую, по требованию Огдена Бекмана, установили для защиты ящиков, заполнявших трюм корабля.

«Зачем горстке неграмотных мусульман могло понадобиться оборудование для плавки руды?» Это было выше понимания капитана Косби. Но Бекман стоял на своем. И если уж он поставил лейтенанта военно-морского флота охранять эти ящики в открытом море, то как мог капитан роптать? Кроме того, все это придумано старым Турком Экстельмом, это он послал свое доверенное лицо в путешествие вместе с семьей сына, указал, где должно храниться оборудование, и вообще все здесь работали на него. Если бы он сказал, что самое важное – ящики с куриными перьями, все немедленно согласились бы.

Капитан Косби с огромным облегчением вздохнул, когда увидел, как нос корабля вышел из створа волнолома и качнулся на первом набежавшем валу. «Снова Средиземное море. Какое же оно синее после висящей над гаванью Туниса туманной мглы! Какое оно свежее и чистое, так и хочется зачерпнуть из него воды и выпить!» Капитан Косби слышал истории о том, как потерпевшие кораблекрушение сходили с ума, когда им приходилось пить морскую воду, но желание напиться ею он понимал. Вода и в самом деле выглядела манящей, не менее соблазнительной, чем многие другие на земле вещи.

Первыми отстали камышовые лодки, потом фелюги, затем в их собственные лодки посадили лоцманов (так и не прекративших до самого конца кричать и размахивать руками) и отправили назад в порт. Наконец перестали следовать за «Альседо» и последние местные любопытные суденышки, и он остался один на один с морем. Капитан Косби занялся текущими делами на капитанском мостике. Он снова командует, больше не будет специальной вахты для охраны этих ящиков (до следующего захода в порт) и никаких особых указаний для команды.

Корабль будет спокойно продолжать свой нетрудный путь вдоль африканского побережья, и машины будут мерно выстукивать свою непрерывную песню. Кочегары будут шуровать уголь, словно повара, разогревающие плиту; постели будут готовиться, и в них будут спать, а потом их снова будут убирать; будут открывать и закрывать занавески, менять скатерти на столах, а палубные кресла будут осторожно поворачивать, когда сидящие в них пассажиры начнут зевать или болтать между собой, решат вздремнуть или задумчиво смотреть на завораживающее пространство моря. Эта картина сделала капитана Косби моряком. Во всем мире нет более соблазнительного зрелища.

– Курс нормальный, сэр? – спросил помощник – немногословный человек.

– Все отлично, – ответил капитан Косби. В рулевой рубке стояла тишина, здесь никто не будет докучать другому и нарушать покой, который опускается на корабль в открытом море, как снег на лужайку.


Юджиния стояла около сходного трапа, чуть откинувшись назад, и легкий ветер играл ее юбкой и шалью. По воде пробегали серые блики, свет не хотел расставаться с морем и цеплялся за волны, как капризничавший ребенок, которого отправляют в кровать, а он старается задержаться под любым предлогом. Потом наступила темнота, усилился ветер, и Юджиния поплотнее закуталась в шаль. «Там, в главном салоне, все собираются к ужину, – сказала она себе, – начнут вспоминать чудесные виды и сценки в Тунисе – в самом городе, в Энфиде и Кайруане, и сосать сырные палочки и есть маринованную сельдь на тостах. Начнут изощряться в словесных вывертах, которые превращают голые слова в подобие чувств, в нечто знакомое и безопасное. А я в это время стою на ночном ветру и жду, не случится ли что-нибудь».

Внезапно Юджиния вспомнила, как болела в детстве и как целых три недели ее заставляли есть одну только вареную картошку и не пить ничего, кроме воды. Какой несбыточной мечтой казались ей тогда обыкновенный суп или яйцо всмятку! Она улыбнулась, вспомнив первый восхитительный обед после картофельной диеты. «Что я тогда попросила? – пыталась вспомнить Юджиния. – Томатный суп-пюре, который готовила Катерина, и сардины на тостах. Я все еще чувствую их вкус на языке. Вкуснее я ничего никогда не ела.

А кто тогда спрятал мятные леденцы в комоде, стоящем в чьей-то спальне, и ждал, пока откуда-нибудь потянет запахом мяты, чтобы потом забраться по выдвинутым ящикам на верхнюю полку комода и добыть запретный плод. Мятные помадки, томатные супы, маленькие рыбки на тостах – где теперь эти скромные желания? – подумала Юджиния. – Как же легко было их удовлетворить».

Ветер крепчал, он рвал ее юбки и хлестал по лицу. Он нес мельчайшие капельки влаги, вроде мелкого дождика или густого тумана, но когда Юджиния попробовала, то это оказалось солью. Она облизала губы, подошла к поручням, смахнула воду с деревянной поверхности и сунула пальцы в рот. Соль, острая, как память, и въедливая, как вера. У нее был удивительный вкус.

ГЛАВА 10

Лейтенант Браун стоял в трюме «Альседо», глядя прямо перед собой и с трудом изображая на лице предельное внимание. Висевший на одном из бимсов фонарь покачивался в ритме движения корабля, но свет, который он отбрасывал на лицо Брауна то слева, то справа, не обнаруживал на нем никаких изменений. Можно было подумать, будто оно вылито из свинца.

– …Вас не было целый день… – Огден Бекман начал говорить негромко, но постепенно переходил почти на крик. – Наверное, вы думаете, что становитесь светским человеком… что можете бросать свой пост, как только вам заблагорассудится… что вы теперь один из богатеев…

Нотация продолжалась уже довольно долго. Браун следил за тем, как покачивался его гамак, и думал, сколько же узлов делает сейчас корабль, двигаясь вдоль берега Северной Африки. Потом он задумался, сможет ли узнать какие-то места там, где они сейчас находились.

– Так вот, позвольте заверить вас, мистер, вы не… Голос Бекмана скрипел, как сломанная машина, он звякал и шипел, к этому привыкаешь и перестаешь замечать. Вольно или невольно научаешься видеть проблемы. Ты живешь с ними.

– …И никогда не будете! Как бы вы ни подружились с мадам…

Бекман произнес слово «подружились» с такими неприятным подтекстом, чтобы оно прозвучало, как самый отвратительный на свете грех. Точно так же прозвучало слово «мадам». И гадать тут не приходилось, это была издевка.

– …Вам нужно выполнять свою работу… или вы забыли? Отвечайте, черт побери!

– Отчего же, не забыл, – спокойно, почти скучающим тоном ответил Браун и перевел взгляд на фонарь.

– Ну и что же вы подумали, когда изволили спуститься сюда? Вы заметили, что в один из ящиков залезали?

– Я не посмотрел, – ответил Браун.

– Не… не… – Слова буквально душили Бекмана.

– Посмотрел, – подсказал Браун.

Опешивший Бекман несколько секунд не мог произнести ни слова. Ему хотелось убить этого человека, схватить за горло и удавить так, чтобы у него вылезли глаза и рожа покрылась синими пятнами. Представившаяся ему картина несколько успокоила его, и он смог продолжить:

– Я полагал, что нанимал вас для этого, – произнес Бекман, подчеркивая каждое слово.

– Ящик был вскрыт. Вы же видели это… Лейтенант Браун не дал ему договорить, но даже не повел при этом глазом, продолжая смотреть в темноту трюма, как будто там было что-то, что видели только они.

– Я видел это, потому что был здесь, – взорвался Бекман. – Потому что я не бросал все, чтобы поучаствовать в маленьких экстельмовских приключениях. Потому что я помню, почему мы участвуем в этих роскошных каникулах. Потому что я не прикидываюсь другом Джорджа или Юджинии…

– Ну так как, к винтовкам притрагивались или нет? – спросил Браун, хотя ответ ему был уже известен.

– Послушайте, лейтенант, – Бекман решил зайти с другого конца. Он будет более сдержанным, чем его оппонент-«лейтенант», за словом в карман не полезет. – Вопрос не в том, трогали винтовки или нет, а в том, что вы ничего не заметили. В том, что вы не выполняете свои обязанности.

Бекман слышал свой голос и на мгновение задумался, насколько он властен над Брауном. «Не очень», – пришел он к выводу, и у него появилось ощущение тошноты, какое бывает, когда взберешься на высокую скалу и увидишь, что спуститься уже не удастся. Бекман прижимался к этой скале и смотрел на оставшийся внизу мир. «Можно бы попугать Турком, – напомнил он себе, – но что может сделать одно только простое имя, особенно на корабле, посредине не известно чего? Можно пригрозить Брауну увольнением, но где взять замену?»

– Вы же проверили винтовки, – спокойно проговорил Браун. – Все на месте.

Это не было вопросом. Браун утверждал это как само собой разумеющееся.

У Бекмана от гнева перехватило горло.

– Так почему же вы сами не проверили? – прорычал он.

Браун поднес фонарь поближе к открытому ящику, и пламя недовольно мигнуло, выбросив облачко жирной сажи, сразу осевшей повсюду, обжигая язык и разъедая глаза. Это напомнило Брауну, как воняло на кораблях работорговцев в южных морях. Формально это не было работорговлей. «Желающих рабочих» для «рынка труда» в Новом Южном Уэльсе получали следующим образом: отлавливали туземцев, называли им цену, а потом отправляли работать на фермах новых колонистов, делая упор на то, что эти люди «желают» там работать. Мало-помалу Браун все больше чувствовал, как уходит в свое прошлое. Он вспомнил ту невысокую стену в Кайруане, где они стояли с Юджинией, но это казалось таким давним и таким далеким и ненастоящим, как сон.

– Вы же сами открыли ящик, – устало заметил Браун, – на щепки он даже не захотел смотреть.

– Конечно, я сам его открыл, – ответил Бекман, тявкнув, как огрызающийся барсук. – У кого, по-вашему, есть еще доступ в это помещение?

Браун столкнул крышку и посмотрел на винтовки. Фонарь продолжал убаюкивать их, покачиваясь вперед-назад, туда-сюда под скрип дерева и плеск воды. Браун взял один из «спрингфилдов», развернул клеенку и подержал его в руках. «Прекрасная винтовка», – подумал он и сразу позабыл про темный трюм и испарения от кораблей, которые ему недавно вспомнились. То, что он держал в руках, было само совершенство.

Оба помолчали. Бекману хотелось спросить: «Ну как, отличная работа?» Но он не спросил. Ему хотелось поговорить о будущем и унять свои тревоги, но такого панибратства он допустить не мог. Брауну нужно преподать урок.

– Ну, что вы думаете? – спросил в конце концов Бекман.

– Я думаю, мы будем ими гордиться, – ответил Браун. – Кто еще?..

– Ни одна душа. – Бекман снова настроился на деловой лад.

– Даже не видели их? – продолжал Браун, как будто не слышал слов Бекмана. – А Джордж?

– Никто, даже наш великолепный хозяин, мистер Джордж Экстельм, – проговорил Бекман, сделав ударение на семейном имени.

– Но он знает, что они…

– Конечно знает. Это же его корабль, лейтенант. Или вы и это забыли? Как и все остальное. В том числе и то, где я вас раскопал. И как вы получили это тепленькое местечко…

Браун не слушал, что там было в бекмановской нотации. «Юджиния», – сказал он себе, поняв вдруг, как ему хочется обнять ее. Он чувствовал, как она стояла рядом с ним в Кайруане, чувствовал ее руку на своей руке и тепло ее тела, когда она обернулась и посмотрела ему в лицо. «Юджиния, – осознал он. – Юджиния не знает».

– …Больше никто… – экспансивно продолжал Бекман, – ни капитан… ни помощник. Для команды и ящиках оборудование для предприятия по добыче сурьмы на Борнео. И это все. Это все, что им сказали, и, очевидно, больше и не нужно было. – Бекман усмехнулся, подумав о том, какой недалекий человек капитан Косби.

– Вот что я вам скажу: я бы не стал доверять капитану, который не удосужился проверить свой груз. Ведь только в одном этом ящике столько пороха, что можно поднять на воздух весь этот корабль. Если, конечно, знать, как его правильно запалить, – снова рассмеялся Бекман, затем непринужденно продолжил: – А, что там говорить! Когда им хорошо платишь, они не задают вопросов. Об этом заботится Турок.

«Не должен задавать вопросов и я, – истолковал его слова Браун. – Я должен равняться на всех и не выскакивать. Великий Турок Экстельм, мы все у него под колпаком. Даже его собственный сын». Внезапно ему стало нестерпимо жарко в трюме, воздух показался удушливо сладким, словно какое-то существо заползло на бимс, пропитанный креозотом, и там умерло. Пахло вздувшейся гниющей плотью.

– Я снова запакую эти винтовки, – большего Браун сказать не мог.

– Да, запакуйте.

Бекмана удивила перемена в поведении молодого человека. «Возможно, мне все-таки удалось взять верх, – подумал он, – а почему бы и нет, все козыри у меня в руках». Бекман решил развить успех.

– И вот что, Браун, – твердо произнес он, – как я говорил уже раньше, никто не должен переступить порога этой комнаты. Никто и ни под каким видом. Вам ясно?

– Да, сэр.

Браун произнес эти слова механически, его мысли были заняты совсем другим.

Но если Бекман думал, что может произвести впечатление на Брауна, упомянув имя Турка, то он глубоко ошибался. Возможно, в свое время он мог быть куплен, пойти в это плавание только за обещание богатой платы за него, но сейчас внутри него что-то переменилось. Он стал несколько по-иному видеть мир. Он начинал видеть в Бекмане не больше, чем верзилу из соседнего квартала, а в Турке только мешок, надутый воздухом. «Юджиния, – повторял про себя Браун. – Юджиния не знает».


Отец Юджинии, достопочтенный Николас Пейн, сидел прямой, как палка, за своим рабочим столом в Маниле. Как члену особой группы при губернаторе Вильяме Говарде Тафте на Филиппинских островах, ему предоставили прекрасное помещение для работы. Окна кабинета выходили на реку Пасиг. Приемная соединялась с кабинетом Риджуэя, но самая большая угловая комната с двойными окнами и прекрасным видом стала кабинетом Пейна. Зачем ему такое грандиозное помещение, старик понять не мог. Никто не наносил ему визитов, и он обнаружил, что его роль в губернаторской команде несколько неопределенная. Но, обозревая свой новый дом, он говорил себе, что комнаты прекрасные, отделаны чудесной резьбой по красному дереву, отлично обставлены…

– Да, этот стол, наверное, стоит кучу денег, – размышлял вслух Пейн, неуверенно потрогав его пальцами. – Похоже, эпохи Георгов… с кожаной крышкой… Старый Турок никогда ничего не делает наполовину… Нет, не делает.

Пейн окинул взором комнату, чтобы найти на чем остановиться. Он не сомневался, что пройдет немного времени и ему все объяснят.

– Наверняка губернатор Тафт не вызвал бы меня, если бы в этом не было особой нужды… – заверял он себя, не замечая, что разговаривает вслух. Мысли Пейна имели тенденцию превращаться в звучащую речь, когда он меньше всего этого ожидал. – … Даже в знак внимания к своему старому другу Турку Экстельму…

Успокоив себя такой перспективой, Пейн ненадолго погрузился в молчание. Он постучал пальцами по столу, почувствовав приятную упругость дорогой кожи.

– А ведь я, черт возьми, куда квалифицированнее этих мальчишек здесь.

Слова снова вылетели изо рта и повисли в воздухе, и достопочтенный Николас, вздохнув, посмотрел на свои руки, на манжеты рубашки, на обширное пространство стола перед ним. Он уставал от заполнения пустых часов перечитыванием любимых книг или написанием время от времени одного-двух писем. Особенно изнурительно это становилось сейчас, с наступлением периода муссонов.

– А ведь сегодня даже жарче, – объявил Пейн раздраженным, визгливым голосом, который вполне соответствовал его крахмальному воротничку, жесткому, как картон, галстуку.

Ставни с жалюзи были притворены, чтобы защитить комнату от полуденного зноя, но солнце умудрялось пробираться сквозь деревянные планки, пытаясь найти слабое место в этой своеобразной броне. В помещении дышалось как в раскаленной печке, а на улице нависали тропические ливни, нависали, но так и не приходили. «Становлюсь несколько староват для такой погоды, – сказал себе Пейн. – Когда-то тропики были моей стихией… Вся штука заключалась в том, чтобы выглядеть спокойным и суметь перехитрить другую сторону… заставить поверить, что ты спокоен, как холодный сандвич с огурцом на серебряном блюде…»

Мысли Пейна унесли его к прежним успехам: тому времени в Адене, когда он устроил ту маленькую встречу за чаем, тот день в Каире… впрочем, это скорее была Александрия… когда на него обратил внимание лорд Эрлих… Специально пришел, да, а как же, радостно вспомнил Пейн… И еще привел с собой своего помощника, Реннелла Родда…

– Все рты пооткрывали, скажу я вам! – снова раскатились по комнате слова Пейна, отдавшись эхом, словно выражая одобрение или согласие, чтобы тут же перейти в полное молчание.

«Все это теперь принадлежит прошлому, – осознавал старик. – Не с кем поделиться этими победными воспоминаниями… Жена умерла, сын Ники тоже – несчастный случай на лодке – и Джини тоже нет, вышла замуж и вошла в семью, которая может купить за деньги все мои маленькие успехи. Они в грош не ставят государственную службу, да и традиции тоже».

Достопочтенный Николас грузно осел в кресле, глядя на несколько влажных листочков бумаги, лежавших, свернувшись в трубочку, на столе. «Что это за исписанные странички?» – подумал он, наблюдая, как они начинали шевелиться и разлетались по комнате. Пейн знал, что видимость жизни в этих бумагах вызывалась движением над потолком, которое поддерживалось сонными манипуляциями лопастей боя, молчаливо и монотонно поднимавшего и опускавшего руку со шнуром.

– Я бы тоже в свое время мог устроиться… – бормотал Пейн. – Было время, когда… ну да что там говорить, того уже не воротишь… Должен был трубить на службе… подтянутый и тому подобное… чтобы знали, что такое «голубая кровь»…

По столу пополз большой черный жук, перебрался через стопу писем, две книги, ручку, футляр для очков, несколько листочков бумаги для писем.

– Нужно было трубить… – Голос старика становился все тише. Он наклонил голову, чтобы следить за жуком, и почти уткнулся подбородком в грудь. – Без отдыха и сна… Всегда на месте, всегда в строю…

Достопочтенный Николас уставился на насекомое и вообще забыл, кто есть кто и что есть что – или вообще почему он сидит за столом.

«Очки?.. – Пейн потрогал переносицу. – Нет, на месте… Карты?.. Да нет, просматривал их сегодня утром… Не хватает теперь только забыть, как меня зовут. Да кому какое дело…»

Жук столкнулся с чернильницей и беспомощно опрокинулся на спину. Пейн широко открыл глаза и уставился на насекомое, как будто только сейчас его увидел.

– Ха! – воскликнул он возмущенно. – Будешь знать, как ползать тут, понимаешь! Перевернулся? Так тебе и надо!

Пытавшееся встать на лапки, насекомое безуспешно царапало воздух.

– Не будешь больше таскаться по моему столу! – закричал Пейн. – Поделом тебе!

Вдруг он словно очнулся.

– Так, а где же это я был?.. Где… – У достопочтенного Николаса стали сдавать нервы. Неопределенность стала давить на него, словно надетое платье – пиджак на несколько размеров меньше или шляпа, налезающая на глаза. – Где был?.. А, да!.. Я же писал письмо Джини!.. Да вот же оно, Господи! Писал…

«Это все проклятый Риджуэй», – вспомнил вдруг достопочтенный Николас, возвращаясь к своему любимому врагу, секретарю, которого ему прислал Мартин Экстельм, проныре, которого считал не иначе, как шпионом.

– Этот проклятый Риджуэй! – вслух произнес он. – Это он вечно все путает! Не отправляет моих писем! Задерживает письма от Джини и никогда не докладывает о письмах от Мартина Экстельма.

Обрушив свой гнев на этого бесхребетного негодяя Риджуэя, Пейн не переставал наблюдать за усталыми конвульсиями обреченного насекомого, которое то и дело старалось перевернуться на лапки, но неудачно, потом пробовало еще, и еще, и еще раз.

– Ну что, получил? – злорадствовал Пейн и хотел ткнуть в умирающее создание ручкой, но вспомнил, что, возможно, жук возился в какой-нибудь грязной куче. Ручка испачкается, и будет неприятно.

– …Письмо Джини… – вспомнил Пейн и перевел глаза на пустые листочки. – Письмо?.. – На лице отразилась попытка всеми силами сосредоточиться. Торговля сурьмой? Старый Айвард?.. Металлургическое предприятие Джорджа?

Достопочтенный Николас перебирал слова, словно в одном из них прятался ключ, но внешне весь подобрался, приняв ту военную выправку, которую старался поддерживать на людях.

– Султан? Нужно мне писать ему… или старине Айварду, а? – повторял Пейн, всматриваясь в стол, словно ожидая прочитать на нем ответ.

– Семья Стерлингов, Экстельмы. Настоящая голубая… – Когда ничто другое не помогало, такого рода молитва оставалась единственным средством вернуть достопочтенного Николаса туда, откуда он начал блуждать по своей памяти. Он произнес эти слова и подождал, пока они произведут желаемое действие. «Настоящие американцы. Одни только настоящие американцы».

Неожиданно Пейн ткнул пером в чернильницу, и жучок, лежавший рядом с ней, вздрогнул раз-другой, потом замер, медленно сложив лапки. Пейн наблюдал за этим представлением, пытаясь вспомнить, где он видел это насекомое раньше, потом принялся писать:

«Джини! Надеюсь, ты и дети здоровы», – начал он сочинять письмо.


«Похоже, они становятся настоящими путешественниками. Надеюсь, жизнь на море идет мирно и дружно, идет всем на пользу. Для излечения зол, терзающих этот мир, нет средства лучше, чем пригоршня соленой воды. Ты, возможно, не помнишь дом бабушки в Мэне или как ты с твоим братом Ники любила прыгать через эти холодные, соленые волны…


Нет, не об этом нужно писать, получается какая-то ностальгическая каша, а Пейну хотелось писать веселые приподнятые слова. «Не нужно, чтобы хорошенькая головка Джини была забита… ничем не была забита… Ее отец обо всем позаботится. Ну, конечно, когда все это закончится, ее жизнь станет еще лучше, наверняка! Вот увидите!» Достопочтенный Николас улыбнулся своим мыслям и снова взялся за перо.


«Обязательно следи, чтобы воду как следует кипятили, Джини. Ведь ты не хочешь подцепить желудочное заболевание, а я прекрасно знаю, какими невнимательными бывают эти няньки. Особенно это опасно для детей в возрасте Поля.

И, Джини, когда попадешь в Аден (или в места по пути в Занзибар, если Джордж решит немного пострелять в доброй старой Британской Восточной Африке), обязательно спроси, не помнит ли кто-нибудь сотрудников лорда Эрлиха (главным помощником у него был Реннелл Родд). Твой старый папочка в свое время был фигурой в тех местах. Задолго до тебя, моя дорогая. Кто знает, может, остался один-другой старожил, который поможет тебе хорошо провести время.

Просто упомяни мое имя – можешь сказать, что я был в Алексе (для непосвященных, в Александрии). Но, ради Бога, если встретишь Буффи Туркотта, не слушай его историй.

И не забудь про воду. Желудочные заболевания, какая-нибудь папатача – дело опасное, но вот холера там эндемична. Даже постоянное эпидемическое заболевание там. Не знаю, как набирает питьевую воду «Альседо», но ты, пожалуйста, поберегись. Я не хочу, чтобы с моей любимой дочкой могло что-нибудь случиться…»


Пейн оторвался от письма. «Что еще я хотел написать ей? – задумался он. – Она знает про солнце… солнечный удар?.. Нет, не то… Айвард?.. Планы встретить яхту в Сараваке и устроить большой праздник в Кучинге?..»

Пейн уставился на острые лучи солнца, проникавшие в комнату через прорези жалюзи. Он пробовал думать, но мысль работала со скоростью застывающего желе.

– О Боже мой! – внезапно вскричал он. – Ленч с генералом Вудсом!

Пейн втиснулся поглубже в кресло, но тут же попытался выбраться из него.

– Риджуэй! – закричал он. – Риджуэй! Вы забыли напомнить мне о времени. Риджуэй, черт вас побери!

Риджуэй появился в дверях, как всегда спокойный и неторопливый. Волосы у него остались все того же бледного цвета, и весь он походил на маринованную желтую тыкву.

– Сэр, – сказал он как ни в чем не бывало.

– Вы не сказали мне, сколько сейчас времени! – Пейн изо всех сил старался высвободиться из кресла, которое не хотело выпускать его из своих неподвижных объятий. – Разве это не ваша обязанность здесь?..

– Но, сэр… – стал урезонивать его Риджуэй. – Сейчас только без двадцати час. Вам нужно быть там не раньше половины второго.

Риджуэй самодовольно надул губы.

Пейн почувствовал, как у него побагровело лицо.

– Я и без вас знаю, во сколько я там должен быть, Риджуэй! – задыхающимся голосом закричал Пейн. – Я знаю, во сколько ленч.

Пейн вдруг с силой выдохнул воздух и рывком встал, с вызовом глядя на своего секретаря и отчаянно пытаясь отделаться от кресла, продолжавшего цепляться за его ноги. Пейн посмотрел вниз, лягнул кресло ногой, и оно отлетело в сторону.

– И вот еще что, Риджуэй, – ровным голосом продолжал Пейн, расправляя жилет и часовую цепочку, – присмотрите за тем, чтобы в этой комнате прибрали, пока я в штаб-квартире. Не терплю… не терплю… Да вы сами посмотрите, молодой человек… повсюду насекомые… – Кончиком пера Пейн ковырнул мертвого жука. – Столько паразитов! Ничего подобного не допускали в Алексе! Ничего! Там у меня были настоящие сотрудники!


До ленча с Николасом Пейном генерал Вудс провел утро, инспектируя свои войска в форте Мак-Кинли на окраине Манилы. На рассвете возникла проблема с одним из членов племени моро, который сделался, как называлось это у местного населения, juramentado.[28] Как будто сорвавшись с цепи, он в одиночку напал на группу американских солдат, и остановила его только пуля из револьвера крупного калибра, перебившая ему шею. Он уже приблизился к солдатам ярдов на двадцать пять, и в нем нашли столько дырок, что трудно было понять, как он вообще мог пробежать последние несколько футов.

«Один из бойцов Агинальдо, – подумал Вудс, обдумывая инцидент, пока ординарец раскладывал чистую парадную форму, которой требовал официальный ленч. Филиппинская проблема была очень сложной со всех точек зрения. Генерал Эмилио Агинальдо одно время был надежным союзником среди местного населения, или так информировали Вудса, когда он принимал здесь командование. Агинальдо получал оружие для борьбы с испанцами от самого великого адмирала Дьюи, но это было задолго до того, как Дьюи разгромил испанский флот и успешно «освободил» Манилу для ее мудрых американских дядюшек.

Прошло немного времени, и Агинальдо разочаровался в своих благодетелях. Это кончилось тем, что он поднял мятеж. После того как в марте 1901 года американцы захватили Агинальдо в плен, его сторонники ушли в горы, откуда повели партизанскую войну и вызывали инциденты, подобные сегодняшнему.

«Juramentado», – повторял про себя Вудс, повернувшись к ординарцу, чтобы тот помог ему справиться с нелегкой задачей и застегнуть пуговицы на мундире. Он терпеть не мог эти парадные штучки и чувствовал, что голова у него сейчас лопнет, как воздушный шарик. – Я докончу сам, – коротко бросил он ординарцу. А потом, это нужно же, чтобы добавить горчицы к этому и без того скверному утру, приданный его штабу военный историк потребовал сделать фотографию мятежника вместе с «храбрыми мальчиками, уложившими его». Генерала поразило ликование солдат. Он смотрел на раздувающийся на солнце труп и думал: «К чему идет этот мир? Американские солдаты радуются и злорадствуют по поводу смерти несчастного обманутого негодяя, а его сообщники скрываются в горах, призывая своих богов стереть нас с лица земли».

Как правило, Вудс не задавал себе вопросов относительно принимавшихся правительством решений. Он не задавал вопросов, что заставило Агинальдо повернуть оружие против своих наставников. Он был солдатом и должен был выполнять приказы. Но понимал, что если не поспешить с поимкой мятежников, известие о подвигах этого человека существенно затруднит их положение. Поэтому генерал Вудс завершил сегодняшний смотр похвалой солдат и призывом «настрелять побольше этих мерзких моро». Потом он вскочил в седло и поскакал в штаб, чтобы вовремя облачиться в ставший узким для него мундир.

«Нашли время для официальных приемов!» Генерал не поверил своим ушам, когда ему порекомендовали – кто-то из приближения Тафта – принять старого Пейна: «Было бы очень к месту». «Очень к месту» оказать гостеприимство человеку, чье появление в Маниле не имело никакого отношения к административным или военным вопросам и целиком и полностью отвечало интересам бизнеса!

«Проклятые политики! – выругался генерал. – Жалкие трусы, все как один. Но с какой стати мне еще раскланиваться с Экстельмами? Я не должен им и ломаного гроша».

– Оставьте это, ординарец! – прорычал Вудс. – Если я не могу сам одеться, мне можно сбирать вещички и отправляться домой.


– …Но что самое смешное, генерал… – разглагольствовал достопочтенный Николас, пока ординарец наливал ему вторую тарелку супа, – …мой зять совершенно забыл о тормозах!

Старик громко, призывно рассмеялся, и для занятого собственными мыслями генерала его смех прозвучал, как нетерпеливое ржание коня.

– Простите, сэр, я вас не расслышал… начал Вудс, стараясь перехватить взгляд стоявшего у окна адъютанта. «Может быть, удастся закруглить этот затянувшийся ленч поскорее. К тому же тут такая духота; ставни хорошо защищают от ветра, но против солнца бессильны, и вообще генерал Вудс не привык к таким длинным бесполезным ленчам. Его ждут солдаты. Нужно решать важные вопросы. Мятежник моро – самая незначительная из проблем».

– …Я сказал, он забыл про тормоза! – гоготнул Пейн еще раз, едва не пронеся ложку супа мимо рта. Он вытер рот широкой накрахмаленной салфеткой. – Я имею в виду Джорджа. Моего зятя Джорджа! Вы, конечно, не знаете его, или знаете, генерал?.. Джордж, то есть… Вы, конечно, знакомы с его отцом, – добавил с улыбкой, показавшей все его зубы, достопочтенный Николас.

– Нет, не имел такого удовольствия, – ответил Вудс. Теперь начинается беседа на тему «а вы знакомы». Генерал Вудс угрюмо посмотрел на желто-белые полосы, горевшие на стене напротив него. Наверное, по Пасигу идет патрульный катер, понял он, следя за ритмичным бегом световых полос. Быстрый проход катера по реке был заметен даже на втором этаже апартаментов генерала. Отражаясь от металла и стекла, солнечные лучи сообщали о них, пробегая по стенам.

– А! – продолжил Пейн. – Я думал… ну, я считал, поскольку Мартин…

Старик чувствовал себя совершенно вольным называть Турка Экстельма по его первому имени. Вудс, по всему было видно, стоял на более низкой социальной ступени.

– … Я думал… поскольку Мартин просил меня связаться с вами… что вы друзья.

– Как вам нравится Манила, сэр? – поинтересовался Вудс, переведя внимание с реки на гостя. Он намеревался положить конец этим штучкам.

– Очень, очень приятный город… – пробормотал Пейн, явно обескураженный отсутствием энтузиазма в ответе генерала. Но тут он заметил стоявшего рядом с ним ординарца с блюдом дымящейся еды.

– Вот это да, телячьи отбивные! – С довольной улыбкой, по-детски радуясь, он набросился на второе. – Чудесно! Не ел телячьих отбивных уже целый век!

Пейн резал мясо с такой рьяной сосредоточенностью, что Вудс на миг смягчился. Он вновь начал изучать стену, потом любезным тоном заговорил:

– Сэр, вы рассказывали о свадьбе вашей дочери?

– А? – промямлил Пейн с набитым телятиной ртом. – Что вы сказали? – Пейн заморгал, перестав на секунду жевать. Хоть убей, он не мог сообразить, что имеет в виду собеседник.

– Свадьба вашей дочери, – повторил Вудс.

– А, Джини! Да, Джини… Свадьба Джини! Да, конечно!

Пейн почувствовал, как в голове у него проясняется. Свадьба его дочери. Единственного оставшегося в живых его ребенка! Майский день так много лет назад, что ему не хотелось даже упоминать об этом. Весенняя Филадельфия, лилии и зеленая трава, разносящаяся легким ветерком музыка, прелестное время.

Пейн воодушевился снова и принялся рассказывать все с самого начала.

– Конечно, фаэтон ни с места! – начал он радостным голосом. – Понимаете, экипаж… – и пояснил свою мысль энергичным взмахом руки. – … Джордж ужасно расстроился, сами понимаете… Жених, и вдруг такое дело… Я, конечно, здесь же вмешался. Я не говорил вам, что шесть лет подряд был главным кучером «Честнат-Хилл Клаба»?

– В самом деле, сэр? – вежливо, но одновременно чувствуя, что его терпению приходит конец, поинтересовался Вудс. Ленч затягивался беспредельно.

– А как же! – Пейн замешкался, дожевывая кусок мяса. – А ведь у нас были люди и помоложе меня… Я не говорил вам?

Старик снова помолчал, потом продолжил:

– Я не говорил, как был мне благодарен Мартин за фаэтон?…После этого мы с ним прошли к нему в контору и всласть потрепались… Он исключительно занятой человек, знаете ли. Весьма лестно… что он проявил гаков интерес… Мы, конечно, стали страшно близки семьями с того дня… Потом подвернулось это деловое предложение, касавшееся сэра Чарльза Айварда, и я, естественно, предложил свои услуги… Мы с ним ходили в школу, старина Айвард и я… Я говорил вам?

– А как же, сэр. Очень интересно.

Генерал Вудс давно не попадал в такое трудное положение. Часы, которые он высиживал в своей квартире в старом форте, просто вылетели в трубу, а в это время за стенами форта кипела жизнь, по реке сновали лодки, люди с лодок перекликались с женщинами на берегу. Рождалась новая нация. Очень многое нужно сделать.

– Я рассказывал вам о новом бизнесе Джорджа на Борнео? – негромко спросил Пейн, разглядывая свою пустую тарелку. – Новая металлургическая компания… Сурьма…

– Да, сэр, рассказывали. Перед ленчем. – Генерал предпринял последнюю попытку поддержать разговор. – Очень интересно. Сурьма.

Ему хотелось быть любезным, разве что из уважения к аристократичности старика. Он старался припомнить правила вежливой беседы.

– Наверное, эти новые минеральные залежи должны принести большую прибыль? – поинтересовался Вудс.

– О да, несомненно, генерал! – Пейн посмотрел на него и снова улыбнулся. Получив возможность вновь вернуться к теме, напоминавшей о его блистательном прошлом, он буквально расцвел. – Как я сказал Мартину: «Мартин, – сказал я… – Это очень выгодное дело!»… Потом я порекомендовал, чтобы это поручили Джорджу!.. Моему зятю!

Но тут Пейн замолчал и уставился на белую скатерть.

– Чудесный город Манила, – выдавил он из себя после некоторой паузы, потом снова замолчал. – По-моему, я говорил, зачем я здесь.

Но достопочтенный Николас в глубине души сознавал, что уже рассказывал об этом. Повторял снова, и снова, и снова. Он разглядывал скатерть, вытканные на ней сложные узоры. Замысловатые переплетения походили на шахматную доску или на доску для игры в трик-трак, но ему не удавалось проследить до конца какой-нибудь узор и определить, что же это все-таки такое: один пропадал, другой возникал на его месте, и так они сменяли один другой по всему полю скатерти.

– Я очень люблю свою дочь, генерал, – сказал наконец старик. – Готов на все ради ее счастья.

ГЛАВА 11

Дорогой Господь и отец человечества,

Прости нас, грешных,

Наставь на путь истинный,

Узри, как чистой жизнью служим тебе,

Вознеси хвалу сердечным почитанием.

В главном салоне все дышало нетерпением – Юджиния чувствовала его, как будто это было живое существо, находящееся рядом с ней. Ему хотелось оставаться вне ее. Оно хотело разделаться с проповедями, поучениями, перестать притворяться, будто все они в церкви Милости Господней на Риттенхаус-сквер. Оно хотело убежать на палубу, чтобы ловить глазами признаки далекого берега, высматривать синие спины дельфинов или придумывать, откуда приплыли покрытые пеной бревна и ветви, мелькавшие на пути «Альседо». Оно хотело пройтись вдоль борта, ведя рукой по поручням, и петь, петь, петь, а не мучиться над значением девятого воскресенья после Троицы.

…Безропотно, не тратя слов,

Как те, кто из пустыни

Услышали Господен зов

И двинулись сквозь тьму веков,

Пойдем за Ним и ныне…

Юджиния пела, уперевшись плечами в высокую спинку стула, принесенного стюардами и поставленного в ряд с такими же для воскресной службы, а сама думала, где же сейчас может находиться корабль. К какому очередному ушедшему в небытие царству несут его машины? Ей казалось, что воды Средиземного моря населены живыми душами, и все, что происходило здесь в давние времена, все еще дышит в волнах: библейские очищения, или простые мечтания никем не замеченной женщины, или избиения младенцев, или ежемесячное празднование рождения, или сбор урожая, или царская свадьба. Нужно только всмотреться в покрытые коричневыми пятнами волны, чтобы увидеть на мгновение манящие к себе лица. Финикийцы. Ассирийцы. Минойцы. Их жизни взывают к вам из прошлого. Они говорят: «Вернись к нам – ты и я, мы одно, неразделимое».

…Отринь росу земных забот,

Смахни ее рукою,

Очисти души от невзгод;

Да будет жизней наших ход

Свидетельством покоя…

Ей казалось, что стул, словно дуэнья в корсете, так и пышет неодобрением, не дает никакой свободы. Юджиния прижалась к нему поясницей и икрами ног, но эта проклятая штука не поддавалась. Это напомнило ей о всех воскресеньях в ее жизни. Ей захотелось вскочить и прокричать: «Религия никогда не должна была быть такой. Религия должна высвобождать твой ум, открывать перед ним широкую дорогу, а не пришпиливать, как бабочку в коробке, и здесь ей невольно вспомнилось стихотворение Шелли: «Так бабочку тянет в костер и полночь к рассвету…»

Юджиния заставила себя сосредоточиться на пении. Хватит с меня поэтов-романтиков, решила она. Шелли и Китс, Байрон, Браунинг – все они выражают мысли, которые старается не замечать эта протестантская служба, такая нетерпимая и прямолинейная.

Лети сквозь водопад страстей,

Сквозь муку и экстаз,

Сквозь трепет плоти, хруст костей,

Сквозь лихорадку бурных дней,

Покоя тихий глас.

– Аминь, – повторила Юджиния за всей остальной паствой. «Наконец-то, – подумала она, – закончилась еще одна часть службы». Она захлопнула свой сборник гимнов, сидевшие рядышком дети закрыли свои. Затем закрыли свои книжки стоявшие у стены стюарды, Уитни, Браун, Огден Бекман и супруги Дюплесси. Хлопанье молитвенников прозвучало как сигнал освобождения, но нет, это было далеко не так. Любишь ты петь или нет, получается у тебя или тебе медведь на ухо наступил, распевание гимнов не идет ни в какое сравнение с занудным чтением Джорджем «Евангелия» или с его тяжеловесными проповедями. По крайней мере, так чувствовала Юджиния. «Фивы, – подумала она. – Ариадна и Пасифея, Минотавр. Daedalus, interea, Creten longumque perosus…[29] Интересно, зачем папа заставил меня выучить этот отрывок, ведь он никогда не мог предполагать, что я попаду сюда».

– О возлюбленный наш… – начал Джордж, и Юджиния вдруг вспомнила: «Нет, сначала идет Суэцкий канал, а потом Красное море». Это название звучало вдвойне привлекательным из-за того, что не встречалось ни на уроках латыни, ни в обязательных отрывках из греческой мифологии.

– …мы снова собрались здесь, в спокойном и надежном прибежище… – монотонно бубнил Джордж, и дети заерзали на своих стульях, но Юджиния не стала делать им замечание. «Красное море, – решила она, неизбежно приведет нас к неизвестному и неизведанному. Мы будем плыть и плыть по нему, и сами не заметим, как найдем другой мир».

– …и теперь из Первого послания к коринфянам… «Этим миром будет Индийский океан, где все еще дико, и ничего не приручено». Юджиния прислушалась к погромыхиванию машин и почувствовала, как оно начало отдаваться в ее позвоночнике. «Вставай и танцуй, – толкало оно. – Раскинь свои руки. Раскрой свое сердце».

– …и все ели одну и ту же духовную пищу; и все пили одно и то же духовное питие… но не ко многим благоволил Бог; ибо они поражены были в пустыне…

* * *

Сидя рядом с матерью, Поль чувствовал себя несчастным и постоянно ерзал на стуле, стараясь понять, о чем таком говорит папа. «Как можно пить из камня, – думал он, – и как камень может быть Иисусом? Камень есть камень, это не вода и уж, конечно, не человек». Поль думал, что Библия и проповеди отца на редкость запутанные. Мама всегда говорила, что если он будет слушать внимательнее, то все поймет, но получалось как раз наоборот: чем старательнее он слушал, тем хуже понимал. Поль бросил взгляд на лейтенанта Брауна, потом на кузена Уитни, но Уитни сидел со своим «учительским» видом и выглядел так, будто придумывает задание для урока. Поль посмотрел на лейтенанта Брауна, и тут тоже не нашел сочувствия. Хотя Браун сидел с открытыми глазами, Поль подумал, что он все равно спит.


– …не станем искушать Христа, как некоторые из них искушали и погибли от змей…


У Поля опустились плечи. Он знал, что такое искушение. Это конфета после того, как почистишь зубы перед сном, это показывание языка сестрам, это булочки перед обедом. Поль начал болтать ногами под стулом, он изо всех сил старался слушать проповедь и совсем не думать о том, как жарко в комнате и насколько лучше сейчас на палубе. «Если бы мы сейчас были в гостях у дедушки Экстельма, то можно было бы пойти искупаться в большом каменном бассейне. – Потом он вспомнил, что сегодня воскресенье. – Мы все равно были бы в церкви, даже если бы были дома».

А теперь речь зашла о хорошем сыне, который остался дома с отцом, и плохом сыне, который ушел из дома, но отцу плохой сын нравился больше. Он так обрадовался, когда тот вернулся домой, что устроил большой пир и зарезал жирного барана. Поль еще сильнее заболтал ногами, его штанишки заскребли о стул: вверх-вниз, вперед-назад, высоко-низко. Пуговички, пришитые на сиденье стула, натирали кожу, но Поль не обращал внимания. Ему жалко было хорошего сына, который работал в поле. «Интересно, а папа простил бы плохого сына? А если бы простил, то зачем всегда быть хорошим, как говорят мама с папой? Разве нельзя шалить и чтобы тебя все равно любили?» Поль ст