Book: Немецкие субмарины под прицелом английских эсминцев



Немецкие субмарины под прицелом английских эсминцев

Дональд Макинтайр

Немецкие субмарины под прицелом английских эсминцев. Воспоминания капитана Королевских военно-морских сил. 1941-1944

Предисловие

Эта книга – рассказ капитана Королевского военно-морского флота Великобритании Дональда Макинтайра об эсминцах и о людях, служивших на них. Честно, выразительно, но ничего не приукрашивая, автор повествует о том, как складывались судьбы людей и кораблей, бороздивших просторы Северной Атлантики. Мы имеем возможность наблюдать его глазами за ходом великого сражения на море, узнать, что чувствовал человек, оказавшийся на маленьком корабле во власти величественной, бушующей морской стихии. Это рассказ непосредственного участника событий, лишенный какого бы то ни было мелодраматизма. В заключение автор делает вывод о необходимости наличия мощного военно-морского флота и в наше время, когда появилось оружие массового уничтожения, поставившее под угрозу жизнь на земле.

Капитан Макинтайр затронул в своей книге чрезвычайно серьезные проблемы, но сделал это так, что она читается на одном дыхании.

Написанная капитаном Макинтайром история не потеряла актуальности и в наши дни. Угроза со стороны подводного флота других стран существует, и ее нельзя недооценивать. К сожалению, с началом производства оружия массового уничтожения на остальные виды вооружений стали обращать меньше внимания. Средства массовой информации часто кричат, что грядущая ядерная война будет очень быстрой. А последствия серии воздушных атомных ударов будут столь катастрофическими, что нет смысла думать о таких «мелочах», как военно-морской флот. Только сторонники этой теории упускают из виду ряд немаловажных факторов. Предположим, к примеру, что вовлеченная в военные действия страна отказывается сдаться даже перед лицом ядерной угрозы. Что же делать? Ведь продолжать борьбу невозможно, если нам недоступны морские торговые пути. Или, к примеру, допустим, что в результате различных дипломатических ухищрений достигнуто соглашение об ограничении ядерных вооружений. Тогда, если к тому же западные державы утратят свои позиции на море, их безопасность окажется под угрозой.

Море было и остается театром военных действий, и мы обязаны сохранить свое превосходство на море, так же как и быть готовыми в любой момент отразить нападение с воздуха.

На мой взгляд, эпилог является самой важной частью книги капитана Макинтайра. В нем просто и доступно доказывается жизненная необходимость для нашей страны сохранения своих позиций на море. Без этого не может быть гарантирована наша безопасность.

Система конвоев, детально описанная капитаном Макинтайром, безусловно важна, но, помимо нее, следует учитывать и ряд других факторов. После 1945 года многое изменилось. Появилась новая военная техника, не остались стоять на месте стратегия и тактика. Сегодня, я привожу здесь компетентное мнение экспертов ВМФ США, подводные лодки необходимо атаковать на их базах и в их собственных территориальных водах. Быть готовым отразить атаку вражеской субмарины при ее приближении к конвою в наши дни уже недостаточно. Угроза со стороны подводных кораблей теперь значительно возросла, но, с другой стороны, появились новые виды вооружения и увеличилась угроза для самих подводных лодок. И мы должны обладать большей мощностью, чтобы противостоять более серьезной опасности.

Благодаря этой книге капитана Макинтайра теперь знают военные моряки во всем мире. Лично для меня его произведение явилось воистину живительной струей, которая на несколько часов вернула мне молодость, заставила еще раз пережить незабываемое время моей собственной службы на эсминце.

Адмирал Роберт Б. Карни

От автора

Когда мой близкий друг предложил мне написать книгу воспоминаний о сражении в Атлантике, я сначала наотрез отказался, решив, что документальное описание жизни командира группы кораблей сопровождения покажется читателям, привычным к захватывающим военным приключениям, описываемым в романах, весьма скучным и однообразным. Но когда я как следует подумал, а в особенности после того, как сам прочитал несколько изданных у нас бестселлеров о войне, являющихся совершенно немыслимой мешаниной из откровенной чепухи, вымысла и случайных, разрозненных фактов, то решил попробовать. Быть может, абсолютно правдивая и ничем не приукрашенная книга, написанная непосредственным участником войны с немецкими подводными лодками в Северной Атлантике, и в самом деле окажется интересной.

В этой книге описаны наиболее волнующие моменты из моей, более чем трехлетней, службы на морских охотниках. Должен признать, что, несмотря на наличие некоторых ошибок с моей стороны, конечный счет в сражении с подводными лодками оказался в мою пользу. Также нельзя забывать, что, помимо захватывающих боевых эпизодов, в моей службе были долгие дни, недели и месяцы, в течение которых не происходило ничего достойного описания. В течение весьма продолжительных периодов мы совершали длительные, утомительные рейсы, причем самым страшным врагом, с которым приходилось бороться, была непогода. Но тем не менее мы всегда чувствовали удовлетворение, глядя на сухогрузы и танкеры, благополучно прибывшие под нашей охраной к месту назначения, доставив грузы, столь необходимые для дальнейшего ведения военных действий.

В конце я хотел бы заметить, что успех на море – это почти всегда результат слаженной работы всей команды, – при этом ошибка даже самого (на первый взгляд) незначительного ее члена может свести на нет общие усилия. Эта книга – моя дань уважения всем тем, кто плавал со мной, стойко перенося все тяготы и лишения службы, которых, поверьте, было немало. Вряд ли у кого-то повернется язык назвать легкой жизнь человека на маленьком корабле, совершающем трансатлантический рейс. Но люди никогда не жаловались. А когда приходилось вступать в бой с врагом, они всегда были на местах и с достоинством выполняли свой долг. Очень немногие из них впоследствии получили награды, и я очень надеюсь, что эта книга, в которой отражен их вклад в общее дело, послужит хотя бы частичной компенсацией за несправедливость.

Я бы хотел выразить признательность историческому отделу Адмиралтейства и лично мистеру Г. Х. Харворду, оказавшему мне неоценимую помощь.

Не могу не отметить коммандера Ф. Барли, сотрудника того же отдела, который поделился со мной своими богатыми знаниями об охране торгового судоходства в периоды двух мировых войн.

Большую помощь оказали мне сотрудники архива под руководством мистера Элмерса. Без их любезного содействия я никогда не сумел бы восстановить в памяти все необходимые детали.

Среди иллюстраций вы найдете два рисунка. Это работы капитана Дж. И. Брума, который таким образом старался хоть как-то оживить скучные страницы наших инструкций. Я искренне благодарен ему за разрешение воспроизвести эти рисунки в настоящей книге, а также матросу Клабу, который предоставил оригиналы рисунков в мое распоряжение.

Я очень признателен Теренсу Робертсону, автору «Золотой подковы», блестящего описания жизни немецкого аса – подводника Отто Кретчмера, за то, что он воодушевил меня на написание собственной книги.

В заключение добавлю, что я очень ценю согласие моего друга, адмирала Р. Б. Карнея, написать предисловие к настоящей книге. Его высокая оценка моего скромного труда – для меня большая честь.

Глава 1

ПЕРВЫЕ МЕСЯЦЫ ВОЙНЫ

Весной 1939 года над Европой сгущались тучи войны. Я только что вернулся домой после двухлетнего командования эсминцем «Обороняющий» («Defender») и наслаждался отдыхом.

С тех пор как я стал младшим лейтенантом, прошло тринадцать лет. Все это время я служил на эскадренных миноносцах и в военно-морской авиации. В результате я получил отличную подготовку, которая и дала мне возможность решить задачи, поставленные передо мной в первые месяцы войны. Получив свое первое офицерское звание, я был назначен на эсминец, базирующийся в Средиземноморье, главном учебном полигоне наших военно-морских сил. Под руководством опытных капитанов, ветеранов Первой мировой войны, я получил навыки кораблевождения на высоких скоростях, научился выполнять сложнейшие маневры в строю, приобрел «морской глаз» и умение принимать решения в считаные доли секунды, то есть качества, без которых невозможно командовать быстроходным кораблем. Мы постоянно совершали ночные выходы в море, в результате чего я стал различать в кромешной тьме силуэты других кораблей, а по создаваемой ими волне мог определить их курс и скорость.

Все это не могло не сослужить мне хорошую службу впоследствии. Но в 1926 году, вскоре после того, как мне присвоили звание лейтенанта, у меня появилась возможность получить уникальный опыт. Я не мог ею не воспользоваться. Дело в том, что воздушные силы военно-морского флота с тех самых пор, как в 1918 году авиация ВМС Великобритании вошла в состав только что образованных Королевских ВВС, укомплектовывались только из числа летчиков. Но теперь морская авиация сделала шаг навстречу морякам. Половина пилотов и все наблюдатели должны были набираться из морских офицеров. Я выразил желание стать пилотом, и вскоре начались семь незабываемых лет моей службы в морской авиации.

Нашим обучением занимались инструкторы Королевских ВВС, поэтому следующий год я провел на летных тренировочных базах. Кроме имеющихся у нас званий офицеров ВМФ, мы получили и офицерские звания ВВС. Возникла странная аномалия. Получение очередного звания на флоте не сопровождалось автоматическим присвоением летных званий, и зачастую капитан-лейтенант, а иногда даже капитан второго ранга ВМФ в авиации оказывался под командованием молоденьких лейтенантов. Конечно, обычно удавалось найти компромиссное решение. Но и неловкие ситуации не были исключением.

Тренировки были довольно напряженными. Кульминационным моментом обучения для каждого считался день, когда новичку удавалось посадить самолет на палубу авианосца. Я до сих пор помню чувство горечи, с которым следил за неудачной посадкой одного из наших парней, который не попал на палубу «Яростного» («Furious») и оказался в море. Когда же настал мой день, все прошло отлично, и к вечеру я стал полноправным членом братства летчиков военно-морской авиации.

В последующие годы я служил на «Гермесе» («Hermes») в Китае, а потом уже дома на «Смелом» («Courageous»). За это время я приобрел бесценный опыт, который оказался чрезвычайно полезным для всей моей будущей деятельности. Важнейшая роль, отводимая морской авиации в военных действиях на море, придавала всем нашим действиям глубокий смысл. Мы упорно совершенствовали свое мастерство, чувствуя свою причастность к великому делу. Но в то же время нельзя не отметить, что всем нам была свойственна недооценка возможностей истребителя. Считалось, что артиллерия – царь и бог на море. Так повелось еще со времен пароходов. Артиллерийские офицеры всегда и везде были в числе лучших. И только профессиональная гордость заставляла нас презрительно отрицать очевидный факт, что существующая в те дни ПВО не в состоянии отразить воздушную атаку. В результате деньги, которые могли быть использованы на развитие морской авиации, шли на строительство и дополнительное оснащение кораблей, некоторые из которых за всю войну так и не произвели ни одного выстрела.

В последующие годы в ВМФ ощущалась острая нехватка авианосцев. «Принц Уэльский» («Prince of Wales») и боевой крейсер «Отпор» («Repulse»), краса и гордость морской артиллерии, затонули при первом же столкновении с презренным бомбардировщиком-торпедоносцем.

В 1935 году я тяжело заболел и был вынужден на время прекратить полеты. Когда же я смог вернуться к выполнению своих служебных обязанностей, в моей судьбе произошли существенные перемены.

Мне дали корабль! В это время на верфи Фэйрфилд завершалось строительство первого из серии нового класса эсминцев «Королевский рыбак» («Kingfisher»). Я наблюдал за оснащением его необходимым оборудованием, принимал участие в ходовых испытаниях. И вот наконец настал мой великий день. Я отдал приказ поднять военно-морской флаг и вымпел и стал командиром своего первого военного корабля.

За семь лет я ни разу не поднимался на мостик и, разумеется, утратил некоторые судоводительские навыки, поэтому в свой первый рейс вышел не без тревоги. Мне предстояло привести корабль в порт приписки при штормовом ветре, дувшем с юго-запада. Мне пришлось мобилизовать все свои знания и умение, чтобы благополучно выполнить поставленную задачу. Позднее, когда я полностью восстановил утраченные навыки, а также приобрел новые, позволившие мне грамотно командовать вверенным мне кораблем, я часто с ужасом вспоминал свои совершенно непрофессиональные действия в том первом рейсе, в котором мне помогло только везение.

Командуя «Королевским рыбаком», я почувствовал интерес к охоте за подводными лодками. Мой корабль стал экспериментальным для противолодочной школы в Портленде. Он оснащался новейшими приборами, иногда даже еще находившимися в стадии разработки. Вместе с крестным отцом гидролокации профессором Джеком Андерсоном мы проводили дни напролет, испытывая самое современное оборудование. Я часто думаю, понимает ли военно-морской флот, чем обязан этому неутомимому человеку, который без устали трудился и сумел-таки сделать гидролокацию мощным инструментом, дающим его обладателю возможность выиграть войну на море. Его энтузиазм был воистину безграничен. Ужасно страдающий от морской болезни и поэтому не выпускающий из рук ведра Джек Андерсон неизменно лично присутствовал при всех испытаниях своих приборов.

Самые примитивные гидролокационные приборы впервые появились в конце Первой мировой войны. С тех пор их основные принципы не изменились, но сами приборы усовершенствовались, значительно возросла их эффективность, а также расширилась сфера применения. Теперь они предназначались для организации атаки на подводную лодку.

Конструктивно радиолокационные приборы состоят из передатчика – приемника, который посылает импульсы звуковой волны по любому выбранному пеленгу и принимает эти же импульсы, после того как они достигают объекта и отражаются им. Если подключить наушники или громкоговорители, можно услышать мелодичный звук, похожий на звон. Установив приемно-передающее устройство таким образом, чтобы оно могло поворачиваться как прожектор-искатель, можно определить направление, в котором послан сигнал (а следовательно, и направление, в котором располагается объект, этот сигнал отражающий), при помощи обычного компаса. Измерив время, прошедшее между передачей сигнала и возвращением его эха, можно установить расстояние до объекта.

Как видно, теория процесса довольно проста. Однако на практике всевозможные сопутствующие обстоятельства усложняют картину. Приемно-передающее устройство должно располагаться ниже уровня воды, то есть быть погруженным в нее. Находясь в воде и являясь по своей сути шумопеленгатором, оно принимает шумы, производимые кораблем при движении, которые зачастую заглушают специально посланные сигналы, конечно, если не принимаются соответствующие меры, чтобы этого избежать. Прибор помещают в специальный купол, закрепленный на днище корабля. Купол заполняется водой, поэтому, в то время как судно движется вперед, прибор остается погруженным в относительно спокойную морскую воду. Но даже при этом он может выполнять свои функции только при небольших скоростях движения. То есть, если на корабле задействуются гидролокационные приборы для поиска или атаки на подводную лодку, ему приходится снижать скорость.

Кроме того, посылаемый звуковой луч имеет конусообразную форму. Чем больше расстояние, которое проходит сигнал, тем большую площадь в ширину и глубину он охватывает. Таким образом, если объект находится, предположим, на глубине 500 футов и на расстоянии 1000 ярдов от передатчика в зоне действия луча, при уменьшении расстояния объект окажется под нижней границей конуса и не будет отражать сигналы. Этим свойством можно воспользоваться для приблизительного определения глубины, на которой располагается подводная лодка.

Однако в нем кроется и существенный недостаток: когда ведется атака глубинными бомбами, слишком велик интервал вне контакта с целью, до выхода на огневую позицию. Именно поэтому у нас возникали большие трудности, когда атакованные немецкие подводные лодки начинали погружаться на большие глубины. Чтобы решить эту задачу, нам пришлось разработать специальные приемы атаки.

Методика поиска с применением радиолокатора заключается в следующем: установленный специальным образом прибор описывает широкую дугу, переходя с одной стороны направления движения корабля на другую, останавливаясь через каждые несколько градусов, чтобы послать сигнал и принять отраженное эхо, затем он поворачивается еще на несколько градусов и повторяет те же самые действия. Таким образом поиск производится на достаточно обширном водном пространстве. Если же поиск ведут несколько судов, они выстраиваются в линию с промежутком в милю-полторы, так, чтобы пространство, проверенное радиолокаторами с одного судна, соприкасалось с пространством, проверенным локаторами с другого.



Если прибор фиксирует отраженное эхо, звуковой сигнал посылается в том же направлении, расстояние и пеленг фиксируются на карте. Получив несколько расстояний и пеленгов и нанеся их на карту, можно получить курс цели и ее скорость. Если цель движется, это вполне может быть немецкая подводная лодка, но киты и крупные косяки рыбы также отражают сигналы. Так что никакой определенности нет. Если же цель неподвижна, то маловероятно, что это подводная лодка, так как субмарине обычно требуется двигаться на малой скорости, чтобы ее двигатели могли удерживать лодку на нужной глубине. С другой стороны, на мелководье можно засечь неподвижную цель – легшую на дно субмарину.

Поэтому, несмотря на достаточно простой принцип действия радиолокатора, было создано множество всевозможных модификаций прибора. Для неопытного оператора все шумы одинаковы: подлодки, рыбы, морские волны, бьющая о скалы волна. Да и воображение часто может оказать плохую услугу. А у опытного слухача со временем вырабатывается своеобразное чутье, шестое чувство. Сигнал, отражаемый подводной лодкой, для него совершенно отличен от всех других шумов. Но от ошибок не застрахован никто, поэтому всякий раз, когда ведется поиск «асдиками», приходится решать: атаковать или нет. Обычно на принятие решения влияют самые разнообразные факторы: количество имеющихся глубинных бомб, желание сохранить их для более определенной ситуации, когда вероятность ошибки будет минимальна. Кроме того, если вы покинете строй ведущих поиск кораблей для атаки, остальным придется выполнять дополнительные маневры, что не всегда желательно, тем более что атака вполне может оказаться безуспешной, а иногда и ошибочной. Все это следует взвесить, прежде чем принять соответствующее решение.

Если же решено начать атаку, необходимо направить корабль к цели и следовать к ней на умеренной скорости. К тому моменту, как расстояние сократится примерно до 1000 ярдов, на карте уже будет отражена информация о курсе и скорости цели. Затем курс корабля изменяют так, чтобы он «столкнулся» с целью. Корабль проходит над ней или же немного перед ней, принимая во внимание время, которое требуется глубинным бомбам для погружения, и сбрасывает бомбы. По специальным желобам они отправляются в воду через равные промежутки времени одновременно с правого и левого бортов. Если все сделано правильно, бомбы ложатся на дно таким образом, чтобы охватить территорию, имеющую форму сильно удлиненного бриллианта, внутри которого располагается цель. Но чтобы потопить подводную лодку, бомбы должны разорваться как рядом с ней, так и глубже. А поскольку глубину нахождения субмарины почти невозможно определить точно, бомбы устанавливают на взрывы на разных глубинах, чтобы увеличить вероятность успеха.

Таково вкратце было положение дел с гидролокационным поиском и атакой на подводные лодки с помощью глубинных бомб в первые дни битвы в Атлантике. Конечно, мы производили множество расчетов и всячески старались улучшить используемые методики.

Мы старались учесть влияние на надводный корабль ветра и погодных условий, тщательно выбирали направление, с которого следует атаковать, чтобы, в свою очередь, не явиться легкой мишенью для торпедной атаки с лодки, пускались на всевозможные хитрости, чтобы командир немецкой субмарины до последнего момента не узнал о нашем подходе и о начале атаки. Все это было жизненно необходимо для успешных действий морского охотника.

Мне очень везло на хороших специалистов-слухачей. Во время войны я командовал двумя кораблями, на которых служили разные люди, но ни разу ни один из слухачей меня не подвел. На «Уолкере» («Walker») радиолокационной службой командовал Бэкхауз, спокойный и уверенный человек, до мельчайших деталей знающий свое дело. После долгой ночи, полной безуспешных атак, он сохранял абсолютную невозмутимость и был способен различать и безошибочно классифицировать все шумы. Такое дается только долгой и тяжелой работой. Позднее на «Вечерней звезде» («Hesperus») у меня был офицер Костер, который мог услышать самое слабое эхо субмарины на максимальной дальности сигнала. А вместе с Биллом Ридли, моим старшим лейтенантом и великолепным специалистом по охоте на немецкие подлодки, они образовывали тандем – смертельный для любой вражеской субмарины, на свою беду попавшей в поле действия наших локаторов.

В 1937 году я получил назначение на мой первый эскадренный миноносец «Обороняющий» на китайской базе. 35 000 лошадиных сил и 32 узла этого корабля сильно отличались от моего маленького «Королевского рыбака», который не мог развить скорость больше 20 узлов. Я поблагодарил свою счастливую звезду за то, что мне удалось многому научиться в период службы на эсминцах на Средиземном море. Все это мне очень пригодилось, когда наша флотилия бороздила Китайское море, выполняя сложнейшие маневры на скорости 30 узлов. Но с началом войны между Японией и Китаем учения прекратились. Теперь наши корабли несли службу по охране иностранных общин на китайском побережье. «Дипломатия канонерок» теперь уже вышла из моды, а в те времена западные торговые суда спокойно заходили в порт, только если видели в гавани военный корабль с английским или американским флагом.

Мюнхенские события застали «Обороняющий» в роли ангела спокойствия. Мы знали, что в случае войны все суда должны незамедлительно вернуться домой. И нам следовало отправиться на военно-морскую базу в Сингапуре. Но мне не пришлось повести «Обороняющий» в бой. Весной 1939 года я сдал командование своему преемнику и отплыл на родину.

Я надеялся, что получу назначение на один из новых эскадренных миноносцев, строящихся для нашего военно-морского флота. Поэтому меня не слишком обрадовало, когда командованием было принято решение об использовании резервного флота и я получил приказ отправляться в Розит и принять старый эскадренный миноносец, ветеран Первой мировой войны, «Ядовитый» («Venomous»). Но я сказал себе, что эсминец есть эсминец, и отправился выполнять приказ. Но плохое настроение снова вернулось ко мне, когда я прибыл в Розит, обозрел стоящие там непрезентабельные и очень старые корабли класса «V» и «W», среди которых я и обнаружил дряхлого ветерана, предназначенного для меня.

Я понял, что командовать «Ядовитым» – весьма сомнительная честь. Построенный в конце Первой мировой войны, он был оборудован экспериментальной машинной установкой. Что касается инженерной части, могу добавить, что «Ядовитый» был первым миноносцем, на котором была установлена замкнутая система подачи. Система была экспериментальной и обладала рядом существенных недостатков, которые были выявлены в процессе эксплуатации. Когда война закончилась, «Ядовитый» быстро оказался в резерве, причем не сомневаюсь, что обслуживавшие его инженеры вздохнули с облегчением.

К тому же оказалось, что, в отличие от других кораблей этой же серии, «Ядовитый» с тех пор ни разу не выводили из резерва. Инженеры, занимающиеся усовершенствованием тех или иных корабельных систем, старались обходить его стороной, поэтому он ни разу не модернизировался. А это, в свою очередь, означало, что «Ядовитый» даже не был оборудован радиолокаторами, единственным существовавшим в то время инструментом для обнаружения субмарин под водой. На нем были установлены только устаревшие четырехдюймовые орудия, не было никакого противолодочного вооружения. Да еще и весьма проблемная машинная установка! Как тут не вспомнить знаменитое высказывание герцога Веллингтонского! Рассказывая о войске, которым ему как-то пришлось командовать, он воскликнул: «Врага они, конечно, испугать не могут, но, боже мой, как они пугают меня!»

Тем не менее приказ есть приказ, и мы начали осваивать корабль. Экипаж состоял главным образом из опытных, хорошо знающих свое дело резервистов. И мало-помалу ветеран начал возвращаться к жизни. Из труб повалил дым, ожила машинная установка, сообщив кораблю легкую вибрацию, которая, как утверждают моряки, и есть его душа, и в установленное время мы смогли приступить к испытаниям и тренировкам.

Все прошло на удивление хорошо, очевидно, благодаря нашему инженеру, который грамотно и умело обращался с нашей странной машинной установкой. Вскоре мы стали полноправной частью флотилии, которой командовал капитан Том Хэлси на «Малколме» («Malkolm»). Наше первое задание было следующим: принять участие в королевском параде резервного флота в Веймут-Бей. Во время этого торжественного смотра его величеству должны были представить командование флотом, а также нескольких офицеров с каждого корабля. Когда подошла моя очередь, я обратил внимание на хмурое, угрюмое лицо адмирала Дарлана, командующего ВМФ Франции, которого пригласили принять участие в мероприятии. В то время я еще не знал, что он испытывает неукротимую ненависть к Королевскому ВМФ. Сейчас, оглядываясь назад, мне кажется, что он не трудился скрывать свои чувства даже в такой торжественный момент. Из Веймут-Бей флотилия отправилась на военно-морскую базу в Портсмуте. Там мы и услышали заявление Чемберлена о том, что мы находимся в состоянии войны с Германией.

Перед флотилией была поставлена задача сопровождать корабли, перевозящие наши войска во Францию. Дело оказалось хлопотным и очень неблагодарным. Ночью, около полуночи, два или три корабля нашей флотилии встречали на воротах бонового заграждения пакетботы, которые были приспособлены для перевозки войск. Убедившись, что они благополучно присоединились к главным силам, мы направлялись в Шербур или Гавр со скоростью 25 узлов. Туда мы прибывали уже при свете дня. Обычно нам приходилось ожидать час или два, после чего мы сопровождали корабли обратно.

Иногда нам удавалось даже сойти на берег и что-нибудь купить. Единственными покупками, которые я могу вспомнить, были духи для наших подружек и вино. Последнее, кстати, сделало нас весьма популярными. Вскоре все на берегу знали, что на «Ядовитом» всегда можно найти хорошее вино.

Мы старались относиться к нашим обязанностям серьезно, но это было довольно затруднительно, поскольку враг не предпринял ни одной попытки нам помешать. Гораздо сложнее было справиться с всеобщим лихорадочным возбуждением, царившим на берегу (кстати, в эти дни я познакомился с девушкой, на которой позднее женился), обеспечить порядок, вывести корабль в море в полной темноте и в любую погоду и не пропустить тусклые огни, указывающие выход за боновое заграждение. Принимая во внимание очень сильное поперечное течение на воротах, приходилось выполнять довольно сложные маневры, ожидая, пока пройдут корабли с людьми.

Случалось, что наш маленький конвой быстроходных кораблей попадал на главный маршрут, по которому двигались грузовые транспорты через пролив. Корабли шли без огней, радаров в те дни еще не было. Однажды мы на скорости 25 узлов проскочили сквозь большой караван. То, что обошлось без столкновений, иначе как чудом не назовешь. Как бы там ни было, мы получили хорошую практику судовождения в условиях войны.

Однажды утром, по-моему, это было в январе, я нашел в своей почте конверт с официальными штампами. Это было новое назначение. Открыв его, я узнал, что назначен командиром корабля его величества «Сердечный» («Hearty»), постройка которого завершается на верфи Торнейкрофтс в Вулстоне. Это недалеко от Саутгемптона. Название корабля мне ничего не говорило, больше всего оно было похоже на название буксира. Поэтому я был приятно удивлен, когда обнаружил, что это современный эскадренный миноносец класса «Н», хотя и немного модифицированный, чтобы удовлетворить требованиям бразильцев, для которых он строился.

Я с облегчением сдал «Ядовитый» Джону Макбету и поспешил в Торнейкрофтс. Там, впервые увидев свой новый корабль, я понял, что пропал. Это чувство очень сложно выразить. Поэтому так редко удается авторам любовных романов описать удивительную красоту своей главной героини. Я даже не буду пытаться. Скажу только, что это был классический эскадренный миноносец, построенный настоящими мастерами своего дела. Я считаю, что именно с верфи Торнейкрофтс сходили лучшие в мире миноносцы. Но даже самая идеальная возлюбленная всегда имеет какие-то изъяны. Вот и у моего красавца обнаружились мелкие недостатки. В основном они возникли из-за спешки. Адмиралтейство всеми силами стремилось побыстрее отправить корабли в море, где наблюдалась острая нехватка флота для охоты за немецкими подводными лодками и сопровождения караванов. Между тем все испытания, которые требовалось провести перед спуском корабля на воду, прошли успешно, и вскоре я смог подписать от имени Адмиралтейства акт приемки «одного миноносца».

Я получил свое чадо. Теперь предстояло узнать, что будет, когда у него начнут резаться зубки.

Постройка завершалась в большой спешке, и очень скоро мы сумели оценить последствия этого. Выйдя в море, мы первым делом обнаружили, что на верфи не произвели уплотнение стыков между стальными пластинами верхней палубы, поэтому все, находящиеся под палубой, вынуждены были почти постоянно принимать холодный душ. Затем оказалось, что установленный на корабле гирокомпас – это не хорошо известный и проверенный Сперри, которыми чаще всего оснащаются военные корабли, а новый прибор, спроектированный для более медленного и плавного движения торговых судов. Поэтому быстроходность и высокая маневренность миноносца заставляли его временами вести себя более чем странно. Систему управления вооружением вообще не успели закончить. Монокуляр буссоли не установили. А все приборы и прицелы были проградуированы не в градусах, как обычно, а в какой-то десятичной системе, мы так и не поняли, в какой именно. Поэтому единственным способом наведения орудия на цель было указать на нее пальцем, махнуть в нужную сторону шляпой или использовать любую комбинацию этих сверхточных методов.

Мы несли восемь торпед, созданных фирмой «Викерс». Моим специалистам, привыкшим к адмиралтейским торпедам, новинка не понравилась. Достаточно сказать, что на их боеголовках не были предусмотрены приборы безопасности, которые предохранят торпеду от взрыва, если в нее случайно попадет бомба или осколок. В дальнейшем мы получили возможность убедиться, насколько были правы, когда отнеслись к ним с недоверием. Во время норвежской кампании польский миноносец был уничтожен в результате взрыва своей торпеды, в которую угодил осколок бомбы.

Проблемы с недостаточным оборудованием корабля отнимали много времени и сил. Но, словно в качестве компенсации, у нас имелись новейшие «асдики», а также силовая установка, позволявшая лететь со скоростью 30 узлов, не ощущая при этом вибрации.

Через несколько дней после приемки корабля ему неожиданно сменили имя. Мое детище стало называться «Вечерняя звезда». По-моему, это намного красивее. У моряков считается, что перемена имени приносит несчастье, но, слава богу, это не коснулось «Вечерней звезды», тем более что для нее это было уже второе изменение: первоначально ее окрестили каким-то непроизносимым португальским прозвищем. Следует отметить, что корабль переименовали вовсе не из соображений благозвучия, а чтобы не путать с головным эсминцем этой серии – «Выносливым»[1] («Hardy»), которому предстояло приобрести известность в битве при Нарвике. Аналогичная проблема возникла еще у одного корабля из нашей флотилии – «Ловкого» («Handy»). Если это название передавалось азбукой Морзе, то оно отличалось от «Выносливого» только одной точкой. «Ловкого» впоследствии переименовали в «Жнеца» («Harvester»). Этот корабль, так же как и «Вечерняя звезда», покрыл себя славой в битве в Атлантике.

Первыми из серии судов класса «Н», строящихся по заказу бразильцев, были готовы эсминцы «Вечерняя звезда» и «Авант» («Havant»). После приемки последнего нам было приказано следовать в залив Скапа-Флоу для осуществления противолодочного патрулирования и защиты флота на якорной стоянке. Но перед этим мы должны были выполнить совсем другую миссию. Нам следовало зайти в Торсхавн, столицу островов Фаро, и проинформировать местного губернатора, что в целях предотвращения продвижения немцев в этом направлении союзники намерены оккупировать его территорию и что крейсер «Суффолк» («Suffolk») с морскими пехотинцами на борту прибывает на следующий день. По прибытии в Торсхавн я взял с собой капитана «Аванта» Бернел-Ноджента, и мы отправились искать британское консульство.

На берегу нас встретила оживленная и приветливая толпа народа. Нам с трудом удалось избавиться от их навязчивого дружелюбия и добраться до консульства. Затем нас проводили к губернатору. Но не успел я перейти к делу, как на нас буквально обрушилась волна гостеприимства. Нам вручили стаканы с какими-то местными напитками, наперебой угощали чем-то весьма экзотическим, но не давали подойти к губернатору и сообщить о цели нашего визита. В конце концов нашему консулу удалось добраться до губернатора-датчанина и объяснить ситуацию. Новость моментально облетела всех присутствующих и в первый момент вызвала неприятное удивление, даже уныние. Но затем губернатор призвал аудиторию к вниманию и произнес короткую речь. Он сказал, что оценивает ситуацию как форсмажорную и не видит смысла противиться.



Таким образом, задание было выполнено.

Бернел-Ноджент и я вернулись на свои корабли и начали противолодочное патрулирование в ожидании подхода «Суффолка». Нельзя не отметить, что нам была поручена весьма необычная миссия, можно сказать, в лучших традициях прошлого, когда еще не было ни телефона, ни телеграфа. Но мне это даже понравилось.

А тем временем началась норвежская кампания, и «Вечерняя звезда» стала частью конвоя линейного корабля «Решительный» («Resolution»), который направлялся в Нарвик, чтобы его 15-дюймовые орудия оказали с моря поддержку нашим войскам на берегу. Прибыв в район фьордов, мы выполняли задания по противолодочному патрулированию входов в фьорды, а также прибрежному патрулированию в районе города Нарвика, окруженного войсками союзников. Здесь наши орудийные расчеты впервые получили возможность испытать себя в деле, поскольку мы имели приказ открывать огонь по любому движущемуся военному транспортному средству или отряду противника, находящемуся в зоне видимости.

Любимым занятием всех кораблей, находящихся в районе Нарвика, была стрельба по железнодорожному туннелю, где немцы держали свои полевые орудия. Когда враги считали, что наше внимание отвлечено чем-то другим, они выкатывали орудие из туннеля и в спешке производили несколько выстрелов. Мы же в свою очередь держали наши орудия и расчеты в постоянной боевой готовности, чтобы можно было открыть огонь и поразить цель в любой момент. Все это очень напоминало поведение кошки перед мышиной норкой. Наша (собранная на скорую руку) система управления орудиями являлась серьезным препятствием на пути к достижению цели, поэтому существенными успехами похвастаться мы не могли.

Когда я думаю о тех днях, чаще всего мне вспоминаются непрекращающиеся сигналы воздушной тревоги. В это время года в тех широтах практически не бывает темноты, поэтому авиация навещала нас в любое время суток. Хорошо еще, в Нарвике мы были недостижимы для немецких пикирующих бомбардировщиков.

При появлении вражеских самолетов наши действия заключались в следующем: придерживаться скорости примерно 20 узлов, а когда самолет достигает точки начала бомбометания (ее мы не могли точно определить, разве что видели падающие бомбы), следовало резко изменить курс на 90 градусов. Если все проходило нормально, бомбы падали как раз в том месте, где мы должны были находиться, если бы не изменили курс.

Хуже, если нас атаковали одновременно два соединения. Я помню, как однажды один из моих офицеров, старший лейтенант Уайт, удивленно пробормотал: «Кажется, нас преследуют, сэр…» – и несколькими секундами позже в воду полетели бомбы. Они падали по линии нашего курса, но все-таки достаточно далеко, чтобы не причинить нам вреда.

Наши орудия вяло огрызались, посылая снаряды в направлении противника. Они не всегда имели возможность видеть цель. На этот случай у них бытовало выражение «целиться в солнце». И что самое удивительное, несколько раз им удавалось эффективно отразить вражеские атаки. Это добавило нам самоуважения.

Вскоре я приобрел репутацию квалифицированного судоводителя, способного найти выход из любой, даже самой сложной ситуации. И очень этим гордился. Правда, со временем выяснилось, что практически каждый капитан эсминца имеет на своем судне аналогичную репутацию. Но это отнюдь не испортило мне настроения.

Командуя «Вечерней звездой», я сделал еще одно открытие: когда вокруг падают бомбы, все боятся, но каждый думает, что страх испытывает только он один. Однажды, во время короткого отдыха, я зашел в офицерскую кают-компанию и в доверительном разговоре признался, что чувствую себя весьма неловко, когда они сохраняют невозмутимое спокойствие при бомбежках, в то время как я сам дрожу как осиновый лист. Последовало секундное молчание, а потом взрыв смеха. «Мы как раз только что говорили, – признался один из офицеров, – что завидуем вашему спокойствию под бомбами, а сами никак не можем избавиться от чувства страха». После этих взаимных откровений мы все стали относиться к происходящему немного легче.

По-моему, самым спокойным человеком в экипаже «Вечерней звезды» был мой слуга Абель Браун. Он всегда появлялся на мостике через доли секунды после звучания сигнала отбоя воздушной тревоги с большой кружкой дымящегося чая и сияющей улыбкой на лице. Причем ни разу не опоздал. Я никогда не забуду этого человека. В любую погоду, не обращая внимания на штормовые волны, как мячик швырявшие эсминец во все стороны, разве только не переворачивавшие его, он неизменно вовремя появлялся в моей каюте с горячей пищей, хотя я до сих пор не понимаю, каким чудом ему удавалось ее донести. Я точно знаю, что однажды он был сбит с ног волной и только благодаря счастливой случайности не оказался за бортом. А сколько аналогичных случаев остались мне неизвестными? Но ничто не могло поколебать энтузиазм этого человека. Капитан должен получать горячую пищу в любой ситуации. Абель Браун делал для этого все возможное и невозможное.

Не знаю, где этот человек сейчас, но надеюсь, он прочтет эти строки. Я бы хотел высказать ему свое уважение и признательность. Именно таких людей я считаю солью земли.

Бомбардировщики, атакующие наши корабли, летали на большой высоте. Удивительно, насколько редко им удавалось поразить цель, даже неподвижную. «Эффингем» («Effingham»), флагманский корабль адмирала лорда Корка и Орери, стоял на якоре у Харстэда, неподалеку от Нарвика. Его бомбили почти ежедневно, но тем не менее он не получил ни малейших повреждений. Когда я впервые прибыл в Харстэд и подыскивал место для постановки на якорь «Вечерней звезды», то очень быстро нашел сравнительно свободный участок воды. Однако старожилы посоветовали мне держаться от него подальше, поскольку немецкие бомбы, регулярно сбрасываемые на «Эффингем», обычно падают на несколько кабельтовых дальше по ветру и рвутся как раз на этом участке. Похоже, немецкие летчики не умели учитывать скорость ветра при определении траектории полета своих бомб.

Нам пришлось принять участие в операции по высадке войск у города Мо, который расположен к северу от Нарвика. Здесь мы впервые столкнулись с немецкими пикирующими бомбардировщиками и довольно быстро поняли, что это совсем другое дело. Наши главные орудия калибра 4,7 дюйма не могли подниматься достаточно высоко, чтобы поймать этих зловредных крылатых убийц в прицел. Поэтому нам приходилось использовать одну 0,5-дюймовую комплексную пулеметную установку, надо сказать весьма ненадежную, а также несколько ручных пулеметов Льюиса.

За все время мы не видели ни одного самолета союзников, хотя Би-би-си постоянно убеждала нас, что Королевские военно-воздушные силы ежедневно демонстрируют чудеса героизма, сражаясь над нашими головами. Мы все еще находились у Мо, когда прошел слух, что авианосец «Славный» («Glorious») уже на подходе и вскоре мы сможем рассчитывать на поддержку с воздуха. Мы ждали появления наших самолетов с минуты на минуту и едва не поплатились за это. Увидев звено самолетов, летящих с выпущенными шасси – в то время именно таков был опознавательный признак наших самолетов, – мы приняли их за используемые в военно-морской авиации «СКУА». И только когда они начали сбрасывать бомбы, мы поняли свою ошибку.

Мы сумели вовремя принять необходимые меры и избежали прямых попаданий. Но тем не менее две бомбы, разорвавшиеся в непосредственной близости от кормы, нанесли нам серьезные повреждения, ограничившие нашу скорость. Произвести ремонт можно было только в сухом доке. Поэтому мы вошли в состав конвоя, который двумя неделями позже вышел к родным берегам, и отправились в Данди на ремонт.

Глава 2

ТЕАТР ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ. АТЛАНТИКА

У меня было большое желание участвовать в противолодочной войне. Когда стало ясно, что основные военные действия будут происходить в Атлантике, я стал ожидать подходящего случая, чтобы присоединиться к нашим немногочисленным военно-морским силам, испытывающим ощутимые трудности в том регионе.

Почему мне хотелось стать специалистом именно в противолодочной войне? На то было несколько причин. Поиск подводной лодки, скрытное движение к ней и последующее ее уничтожение всегда казались мне демонстрацией высшего мастерства военного моряка. Вообще-то говоря, моряк использует такое количество всевозможных приборов и инструментов, что война на море постепенно становится делом точности математических расчетов. Чем точнее удается нацелить орудие на едва видимую цель, находящуюся на расстоянии нескольких десятков миль, тем больше вероятность, что эта цель будет поражена.

В противодействии с подводной лодкой ты вступаешь в близкий контакт с врагом. И результат этой схватки в конечном итоге зависит от личных качеств военного моряка, от его опыта и профессионализма.

Будучи младшим командиром, я с ужасом думал, что так навсегда и застряну на эсминце, как маленький винтик в огромной военной машине, где шансы встретиться один на один с врагом весьма невелики. Я не желал затеряться среди множества себе подобных, не хотел постоянно быть на побегушках у больших братьев – линейных кораблей и авианосцев.

Зимой 1940 года мое желание обрести независимость сбылось. Оставаясь командиром «Вечерней звезды», я был переведен в Атлантику.

Первые несколько месяцев на новом месте не принесли ничего, кроме разочарования. Мы почти не сталкивались с противником. По моему глубокому убеждению, это происходило из-за ошибочной тактики, применяемой нашим командованием на берегу. Нас постоянно посылали на охоту за химерами. Когда мы прибывали на место, где было замечено погружение вражеской подводной лодки, всякий раз выяснялось, что она нас вовсе не ждет, а давно укрылась где-то на глубине.

Это была одна из самых тяжелых зим, которую могли припомнить старожилы Атлантики. Мы постоянно сражались с жестокими штормами и не имели возможности одержать ни одной военной победы. И при этом постоянно получали сообщения о нападениях немецких лодок на мирные торговые суда или о том, что самолет-разведчик снова заметил перископ.

Я хорошо помню одно из таких бездарных патрулирований. Непогода разыгралась не на шутку. «Вечерняя звезда» и «Ураган» («Hurricane»), эсминец той же серии, шли параллельными курсами, не имея определенной цели. Нас постоянно посылали в места, где недавно были замечены подводные лодки, но, разумеется, мы никуда не успевали. В это время барометр начал падать. Мы знали, что с юго-запада надвигается шторм, и были к этому готовы, но вскоре поняли, что нас ожидает нечто большее, чем обычная непогода.

Ветер усиливался, море «вскипало» прямо на глазах. И вскоре мы уже были вынуждены лечь в дрейф, машина работала, только чтобы обеспечить наименьшую скорость хода, при которой судно слушается руля. Все это было в общем-то нормально для суровых условий зимней Атлантики, но погода продолжала ухудшаться. Ветер, казалось, сошел с ума, волны, и без того немаленькие, с каждой минутой становились все выше и выше и приобрели вовсе уж устрашающие размеры. В их холодных, мощных объятиях эсминец казался хрупкой скорлупкой, которую ничего не стоило раздавить… уничтожить.

Поддерживать управляемость судна было большой проблемой. Тем более что любое движение вперед означало бы, что очередная гигантская волна ударит нас еще сильнее, нос корабля глубже уйдет в волну, а на палубу обрушатся тонны воды, сметая все на своем пути.

Передвигаться по верхней палубе было опасно для жизни, поэтому экипаж получил приказ оставаться на местах. Всякое передвижение людей между носовой и кормовой частями корабля было прекращено.

На мостике нас осталось двое: вахтенный офицер и я. Два дня и две ночи мы «держали оборону», сменяя друг друга. Ели что придется, спали урывками.

В результате ужасающей тряски вышел из строя гирокомпас. Стрелка магнитного компаса, судя по всему, взбесилась и отплясывала дикий танец, кидаясь из стороны в сторону.

Поскольку порывы сильного ветра били нас беспощадно, корабль, как детская игрушка, взлетал на гребни волн, после чего камнем падал обратно. Требовалось призвать на помощь все мастерство, чтобы удержать корабль на курсе. Внимание нельзя было ослабить ни на минуту.

В темное время суток, наверное, у каждого из нас возникло чувство страха. Вокруг нас виднелись только приближающиеся со всех сторон белые гребни волн. Казалось, что они поднимаются под невероятным углом и, безусловно, собираются с треском разбить нас, как яичную скорлупу. В довершение ко всему стали появляться слепящие вспышки молний, полил проливной дождь, а на топе мачты и нок-реях, равно как и на каждом выступающем предмете, начали мерцать огни Святого Эльма. Временами они виднелись даже на кончиках наших пальцев и носов.

Вспоминаю, как в самый разгар этого ужасного шторма я стоял на капитанском мостике и с тоской вглядывался в темноту. Моя красавица «Вечерняя звезда» гордо встречала каждую волну, а я сжимал перила и молился. Не знаю, что в конечном итоге нам помогло, но только мы выжили.

Я хорошо помню, как я получил приказ продемонстрировать возможности эсминца на море в условиях шторма. Тогда я впервые взмолился: «О Господи, помоги мне! Море такое большое, а мой корабль так мал!»

То были изматывающие, бесполезные дни, когда корабли, охраняющие конвои, вели бесплодную охоту в штормовом море, не имея какой-либо надежды поразить врага до того, как он ускользнет глубоко в бескрайние просторы океана. Но поскольку эта долгая зима подходила к концу, для всех нас стало очевидно, что дни безделья сочтены. В феврале 1941 года в Адмиралтействе появился адмирал сэр Перси Нобль со своей блестящей командой, и мы сразу почувствовали его влияние. Он упростил организацию работы на берегу и на море, реорганизовал флот и внес свежую струю, новое мышление в стратегическое боевое планирование.

Ощущение причастности к реализации великой идеи витало в воздухе. Наши внезапные и стремительные атаки на противника в океане уже не были столь бесцельны, и всякий раз, когда мы возвращались в гавань, было очевидно, что руководство флотом становилось все более и более решительным.

Было множество предположений, но подтвердилось только одно из них – это свидетельство огромного интереса к будущему созданию эскортных групп, которые были бы одновременно и работоспособными и обученными и могли бы в любой ситуации оставаться как автономные единицы, снабженные всем необходимым.

В феврале сэр Перси Нобль принял решение выйти в Атлантику и лично увидеть, что еще можно сделать, чтобы усовершенствовать организацию. Ведомый предчувствием успеха, он выбрал эсминец под командованием Уолтера Кучмена, который в этом походе занимал должность старшего офицера эскорта.

В течение всего похода члены эскортной группы страдали от постоянного вмешательства во все дела берегового персонала. Старший офицер не мог эффективно выполнять свои обязанности. Суда под его командованием были посланы в бессмысленное преследование объектов противника по приказу прямо с берега, пока в конечном счете корабль Кучмена с сэром Перси Ноблем на борту не остался один в эскорте. Конвой никто не атаковал, но сэр Перси поклялся положить конец этому бреду. Свое обещание он сдержал до конца и тем самым заложил основы победы.

По возвращении в Ливерпуль в марте 1941 года я был встречен новостью о смене командования. Вместо моей гладкой, сияющей «Звездочки» я был переведен на старый, обшарпанный ветеран Первой мировой войны «Уолкер». Это стало для меня настоящим шоком. Мы вместе с командой «Вечерней звезды» уже успели сродниться.

Непрерывные воздушные атаки в период Норвежской кампании и зима в Атлантике, непревзойденная по своей жестокости, сплотили нас так, что мы стали умелой, квалифицированной военной командой. Я вовсе не собирался покидать их и с огромной грустью в сердце упаковал свои чемоданы и попрощался с офицерами и солдатами.

Тогда я не мог предвидеть, что 18 месяцев спустя мне придется вернуться на «Вечернюю звезду», а затем испытать волнующее чувство радости от множества операций, проведенных против врага, для которого предвкушение победы сменилось поражением.

Между тем я принял командование старым «Уолкером» и незнакомым мне экипажем с дурными предчувствиями. Этот корабль получил серьезные повреждения при столкновении, и ему только что заменили носовую часть.

Такие «хирургические» операции далеко не всегда проводятся успешно, и я не был уверен в благополучном будущем этого корабля.

Однако, образно говоря, «горькая пилюля» вскоре покрылась толстым слоем сахара. Как раз в это время началось формирование новой эскортной группы. Моя задача состояла в том, чтобы объединить корабли в слаженную действующую флотилию и возглавить ее для охраны атлантических конвоев. Это означало непосредственный контакт и проведение операций против врага, и когда я обнаружил, что «Уолкер» показал себя как благополучный и надежный корабль, то моя прежняя уверенность вернулась.

Офицер, у которого я принял командование, был моим старым другом и однокурсником. Его звали А. А. Тейт, и он был блестящим офицером и храбрым человеком. Впоследствии он стал знаменитым атлантическим капитаном и погиб в одном из сражений.

Поскольку требовалось спешное возвращение, стоянка в гавани была недолгой. Все секретные документы для служебного пользования должны были быть изучены и проверены, просчитаны все запасы. После того как все это было сделано, вместе с капитанами торговых судов нужно было изучить морские карты и инструкции по сопровождению конвоев.

Был ранний март, когда я вывел свой «Уолкер» из Глэдстон-Дока в качестве руководителя 5-й эскортной группы. Мы шли вниз по течению Мерси и вышли в извилистый канал, где уже формировался конвой для отправки в Ирландское море.

Первые пять дней в конвое для командира эскорта были полны тревог и бурной деятельности. Требовалось полностью освидетельствовать, а затем отразить в отчете примерно от 30 до 40 судов. Кроме того, капитаны тихоходных судов, не способных развить большую скорость, что всегда неизбежно, посылали жалобы на берег, где решали – поддержать их, приняв решение о снижении скорости конвоя, или же отправить обратно в ожидании менее быстроходных конвоев.

Постоянно один или два корабля получали более или менее сильные повреждения, и все время требовалось принимать решения, то ли оставлять их с собой и брать под свою защиту, то ли отправлять обратно в гавань на ремонт.

В первое время у командира эскорта иногда возникает искушение получить все сразу или же в один момент сжечь все мосты. Но часы шли за часами, день сменялся ночью, а командир эскорта и его старшина-сигнальщик продолжали решать на своих местах тысячу мелких проблем, возникающих во время передвижения конвоя.

Взаимоотношения коммодора конвоя и командира эскорта, возможно, требуют отдельного пояснения в нашей книге. Дело в том, что коммодоры океанских конвоев, как правило, назначаются из отставных адмиралов и старших военно-морских офицеров, которым присваиваются действующие звания коммодоров британского военно-морского флота. На судне, выбранном в качестве флагмана, коммодор обеспечивается небольшим штатом связистов на весь период похода. В их обязанности входит поддержание внутренней дисциплины в конвое и обеспечение безопасного судоходства. Также требовалось умение руководить конвоем как единым целым, чтобы безопасно пересечь водное пространство или же по приказу старшего офицера эскорта предпринять маневр во избежание нападения врага.

Теоретически командующий эскортом ответственен только за оборону конвоя от нападений, однако граница сфер ответственности в экстремальных условиях всегда как бы размыта. Например, согласно внутриконвойной дисциплине каждое судно должно быть соответствующим образом затемнено, и, если строго придерживаться правил, необходим приказ коммодора командиру эскорта направить корабль к нарушителю и на его борту составить специальный акт о нарушении правил. Но разумеется, в боевых условиях это практически невозможно, поэтому любому эскорту приходится устранять это нарушение на ходу, без обращения к коммодору.

Коммодоры во всем были вышестоящими по отношению к командирам эскортов. Они всегда вели себя с большим достоинством, настаивали на беспрекословном соблюдении буквы закона, что касается распределения обязанностей, – короче, отношения были напряженными. К счастью, коммодоры обладали большой учтивостью и сдержанностью и часто принимали как руководство к действию предложения командиров эскортов, которые, по их мнению, были лучше информированы относительно общей ситуации, нежели они сами по причине ограниченной радиосвязи.

В документах того времени также существовали нечеткие положения, которые фактически возлагали всю ответственность за сохранность конвоя на плечи командира эскорта, но только в исключительном случае, если я не был согласен с моим коммодором, я имел право воспользоваться этими положениями.

Такая ситуация однажды возникла и у меня, когда конвой, эскортируемый мной, приближался к родным водам в условиях плохой видимости. В это время я принял сигнал от другого конвоя, как раз уходящего в плавание, относительно его местоположения и курса, которым он следует. Так вот, в том случае, если бы наш конвой продолжал следовать прежним курсом, мы встретились бы со вторым конвоем лоб в лоб, что требовалось предотвратить любой ценой. Изложив коммодору свои соображения по этому поводу, я предложил ему изменить курс. Я точно знал наши координаты, поскольку штурман определил, где мы находимся, по звездам сегодня утром. Но мой коммодор предпочел довериться той примерной позиции, которую подсказал ему штурман флагманского корабля, и отклонил мое предложение. После этого между нами последовала серия более или менее язвительных взаимных выпадов. Короче говоря, этот коммодор любые мои действия воспринимал болезненно, считая их посягательством на его власть. Но в конце концов ему все-таки пришлось признать свое поражение.

Правда, это был единственный факт в моей жизни, когда я поскандалил с коммодором. Во всех остальных случаях мы работали командой и питали друг к другу взаимное уважение.

Страна многим обязана этим блестящим людям, большинство из которых уже в преклонных годах, хотя и в хорошей форме. Многие из них вернулись на военную службу из отставки, чтобы отдать свой опыт и знания стране. Они, как никто другой, понимали, насколько важно поддерживать в конвоях безупречную организацию и обеспечивать слаженность действий, несмотря на постоянные попытки противника разрушить их.

Список убитых на войне коммодоров, отдавших свои жизни на этой ратной службе, долог и наполнен выдающимися именами.

До Ирландского моря конвой двигался двумя колоннами, затем суда необходимо было построить в походный ордер.

Перед выходом в рейс следовало исполнить множество формальностей, проверить световые и беспроволочные средства связи, боевую готовность оружия и многое другое.

Корабли эскорта сновали вокруг конвоя, как овчарки вокруг стада. Светосигнальные аппараты работали непрерывно. Мой весьма скромный штат связистов состоял из старшины-сигнальщика по фамилии Джеррард и двух связистов Мортимора и Дербишира, казалось не смыкающих глаз, поскольку от них очень многое зависело.

Слабая видимость и чернильно-черная, неспокойная ночь только затрудняли сортировку огромных скоплений судов и увеличивали бремя забот, которое нес командир эскорта. Радар не мог прийти на помощь, все суда полностью затемнили – использование навигационных огней было запрещено вследствие возможности нападения врага и по другим объективным причинам.

Земля оставалась за кормой, впереди лежал бескрайний океан. Сформированный конвой состоял из 11 или 12 колонн судов, которые занимали пространство около 6 миль в ширину и 2 мили в длину. Затем командир эскорта образовывал из имеющихся в его распоряжении кораблей кольцо, которое располагалось в 3–5 милях за пределами конвоя. Диаметр кольца составлял около 45 миль, и поэтому корабли эскорта находились на расстоянии 8 миль друг от друга.

Каждый корабль являлся как бы частью этого кольца патрулирования и в то же время, поскольку конвой следовал неизменным курсом, кораблям сопровождения приходилось перемещаться взад-вперед. Никогда не находиться на одном и том же курсе более двух минут и двигаться противолодочным зигзагом – это было золотым правилом для того, чтобы усложнить жизнь подводным лодкам противника, насколько это возможно.

В моей каюте под мостиком всегда было слышно, как бесконечно отдаются команды старшине-рулевому за штурвалом, а также все его ответные реплики. Все это создавало не прекращающийся ни ночью, ни днем шумовой фон, продолжающийся день за днем. Скоро я уже перестал воспринимать его и мог при нем спать достаточно крепко, а вот когда шум замолкал, я моментально просыпался.

Оттенок настойчивости или тревоги в голосе вахтенного – все это являлось для меня будильником, и очень часто я обнаруживал себя на полпути к капитанскому мостику, прежде чем до моего сознания доходила причина пробуждения.

Бывали случаи, когда меня внезапно охватывало необъяснимое чувство, что дела идут из рук вон плохо. Поднимаясь наверх к вахтенному, я ожидал услышать: «Извините, сэр, но мы немного сбились с курса» или примерно так: «Боюсь, сэр, что мы потеряли свой конвой. Я хотел сказать об этом».

Контроль за конвоем, занявшим слишком уж большую площадь, всегда становился проблемой. В те далекие дни радиотелефон, установленный на наших кораблях, работал на высокой частоте или на короткой волне, и он, в отличие от сверхвысокочастотных передатчиков, которые мы получили позднее, мог быть пойман противником на больших расстояниях. Поэтому он не мог быть использован для передачи сообщений открытым текстом, поскольку они могли содержать весьма ценную для противника информацию, конечно за исключением крайних ситуаций. Все сообщения необходимо было с большими трудностями шифровать, кодировать и раскодировать или отправлять их различными визуальными способами.

Где было возможно, распоряжения и тактические команды передавались между кораблями группы, а также коммодору конвоя посредством сигнального прожектора в течение светового дня. Час за часом мигали огни, передавая сообщения рядом находящемуся кораблю, а тот, в свою очередь, передавал их своему соседу. Маленький штат связистов продемонстрировал в те дни чудеса ловкости. Они обеспечивали связь в любых погодных условиях и при любой видимости. По закону подлости, как только наступала темнота, тут же возникала необходимость передать важные сообщения.

Если бы вы видели, как я мучился с этими передатчиками, которые так медленно работали. Только потом, уже во времена ленд-лиза,[2] американцами были изобретены и внедрены в практику сверхвысокочастотные приемники, более известные как TBS (переговорные устройства между судами), и тогда наши потребности были удовлетворены. TBS были непосредственно предназначены для работы в группе рассредоточенных судов, т. е. в конвое, и связь была прекрасной.

Вместо утомительной передачи сообщений световыми устройствами и трудоемкой шифровки распоряжений, а также более удобной, но далеко не безопасной связи по высокочастотному радио, каждое судно теперь могло немедленно связаться с другими.

Достаточно было просто произнести необходимое сообщение по телефону, и оно тут же поступало на репродуктор, установленный на капитанском мостике соседнего корабля.

После внедрения этих быстрых и, безусловно, надежных средств связи не только не надо было тратить драгоценное время на визуальную передачу информации, но можно было четко и согласованно передавать различные заранее подготовленные тактические сообщения. Эффективность работы судов как единой команды выросла неизмеримо.

Однако не обходилось и без отрицательных моментов. Уверенность в том, что эта связь станет повсеместной, привела к тому, что стали уделять меньшее внимание стандартным визуальным средствам связи. Имевшие место факты поломок TBS часто приводили к тому, что судно фактически теряло связь с другими. Это было очень опасно. Кроме того, все суда работали на одинаковой частоте, и выход из строя связи на одном из них неизбежно влиял на других. Ничто не могло быть более обидным, чем в случае необходимости выполнения сложного маневра не иметь возможности передать сообщение.

Правда, у этой проблемы существовали и комические стороны. Поскольку радисты на кораблях имели разные почерки, то возникало непонимание. Тогда они включали музыку, и на какое-то время радиорубка превращалась в подобие танцзала.

Но все это появилось значительно позже, а когда я командовал «Уолкером», визуальные средства связи были основными в нашей работе.

Учитывая то, что наш конвой представлял собой рассредоточенную систему отдельных объектов-судов, средства связи имели жизненно важное значение. Они позволяли нам работать как единая команда, и каждый офицер комсостава должен был знать, что от него требуется. Отсутствие таких условий постоянно приводило к неоправданным потерям в наших рядах от атак немецких подводных лодок.

Было бесполезно надеяться, что такая разбросанная группировка, как наша, может быть хорошо защищена от нападений немецких подлодок. Выполняя противолодочный зигзаг, эскорт смог бы охватить значительную территорию, но в условиях темной ночи любая хорошо вооруженная подлодка могла беспрепятственно проникнуть между кораблями. Кроме того, в темноте неизмеримо возрастал риск столкновения. Только при лунном свете мы могли ясно видеть корабли и в то же время концентрировать свое внимание на определении местонахождения противника. По этой причине я стал почти что «поклонником луны», и по сей день каждый раз восход новой луны напоминает мне те зимние ночи в самом начале войны. Тогда, в штормовую погоду и при отсутствии лунного света, приходилось строго держаться конвоя, и это при видимости немногим более 200 ярдов. Оставалось только надеяться, что все корабли будут вместе с нами, когда наступит утро.

Как-то раз я потерял связь с конвоем, но постоянно видел рядом с собой одно и то же торговое судно. На рассвете мы обнаружили, что нас только двое в бескрайнем штормящем океане.

Немецким подлодкам было легче держать ситуацию под контролем. При погружении установленные на них гидрофоны (подводные звукоулавливатели) сообщали о наличии кораблей на значительном пространстве вокруг. После этого они могли всплыть на поверхность и осуществлять нападение, как говорится, не моргнув глазом.

К счастью, во время моего первого выхода в открытое море как командира эскорта таких нападений не было, и у меня было время изучить и проработать множество проблем, которые возникают при контакте с противником. Часто бывало так, что я часами находился на капитанском мостике или же просиживал в штурманской рубке, обсуждая со своими офицерами тактические замыслы. К тому моменту, как наш конвой рассредоточился на пространстве около 600 миль, а мы возвращались в центр Атлантики, где была назначена встреча с другим конвоем, чтобы вместе вернуться обратно, мы так и не сумели выработать приемлемую линию контратаки. Что ж, придется принимать решение в зависимости от обстоятельств.

Мне было приятно сознавать тот факт, что большинство офицеров моего «Уолкера» были опытными моряками-профессионалами, обученными действовать в ночных условиях. Сам я отлично видел в темноте. Каждый из нас втайне надеялся, что, прежде чем подлодка нападет на нас, мы сумеем опознать ее и принять меры.

Моим помощником и оператором гидролокатора был лейтенант Дж. К. Лэнгтон, прекрасный моряк и судоводитель. Лейтенанты Британского военно-морского флота Питер Старди и Руперт Брей, младший лейтенант Ронни Вестлэйк,[3] канонир Р. Дж. Чаплин и корабельный гардемарин Р. Б. Манн – все они составляли команду отличных военных, и я очень быстро осознал, что могу быть полностью уверен в ее мобильности.

Моим инженером был Питер Г. Ф. Озборн, офицер, звание которому было присвоено королевским указом. Он обслуживал устаревшее оборудование «Уолкера» с самого начала войны и поддерживал его работоспособность при любой погоде. Причем все это выполнялось с поразительной четкостью, с большим мастерством, которое мы оценили только после того, как узнали, насколько слабо справлялись с этой работой корабли таких же типов. Вообще, работа инженера на таких старых посудинах, как наша, состояла в основном в том, чтобы на ходу чинить паровые соединения и добиваться, чтобы изношенные механизмы работали более или менее сносно. И в этих условиях от инженеров еще требовалось избегать поломок. «Шеф» Озборн, старший техник машинного отделения Гэйн и старший истопник Лаггер были безусловно высококвалифицированными специалистами и ни разу не оставляли «Уолкер» в беде.

Встреча конвоев в центре Атлантики стала событием, полным драматизма, и всякий раз при воспоминании о нем меня охватывает волнение, хотя я пережил все это множество раз.

Обычно в условиях пасмурной атлантической погоды судоходство сильно затруднено. Каждый из конвоев, либо сам по себе, либо оба, могут в течение множества дней находиться в условиях шторма, не видя солнца или звезд, по которым определяется правильное местоположение.

Обычная схема осуществления встречи в плохую погоду предполагает в первую очередь определение ориентировочной точки встречи. Затем флотилия рассредотачивается на большой площади по курсу приближающегося конвоя. В этой ситуации судоводители ни в коем случае не могут допустить ошибок. После того как тревожный этап пройден, все взгляды устремляются в темноту для того, чтобы обнаружить первые неясные очертания торгового судна. Как-то конвой запаздывал, и я тревожился, что конвой следует, не видя нас, и, таким образом, удаляется все дальше и дальше. Внезапно зазвонил радиотелефон, и поступило сообщение, что один из кораблей флотилии попал в зону видимости. Невероятное чувство облегчения охватило меня; я понял, что все суда флотилии в порядке и следуют к заранее подготовленным позициям в конвое.

При хорошей погоде таких трудностей не возникало. Тем не менее однажды встреча конвоев была даже более драматичной, чем описанная выше. Ранним утром 15 марта 1941 года я стоял на мостике. Я знал, что мы хорошо подготовились к встрече. Корабли тогда растянулись на 15 миль, но постепенно, по мере сокращения расстояния, стали видны все. Их было около 50. Большие торговые суда везли снабженческие грузы и военное снаряжение в осажденную Британию.

Моя эскортная группа состояла, помимо моего судна, из эсминцев «Вэнок» («Vanoc»), «Волонтер» («Volunteer»), «Сардоникс» («Sardonix») и «Скимитар» («Scimitar»), а также сторожевых кораблей «Блюбелл» («Bluebell») и «Гидранга» («Hydrangea»).

Мы с коммодором обменивались различными сигналами и рассказывали друг другу старые морские байки.

Номер 25 отстал 4 часа назад и теперь старался нагнать нас, но сумеет ли он сделать это до наступления ночи, или же его специально отослали подальше от конвоя, чтобы он не привел к судам немецкую подлодку? У номера 53 обнаружилась проблема с рулевым устройством, и двигавшейся за ним колонне пришлось дать ему больше пространства для маневра. Один из членов экипажа номера 37 был серьезно болен, и его пришлось транспортировать на судно, где находился врач. На другом судне человек страдал от небольшого недуга, и нам пришлось двигаться борт о борт с ним, поскольку наш врач мог подсказать капитану этого судна по громкоговорителю, какое лечение требуется больному. Подобные переговоры выглядели довольно забавно.

Эти хлопоты отнимали у нас большую часть дня во время патрулирования моей группой позиций с целью отражения возможных атак противника в течение светового дня. А между тем конвой шел к родным берегам, одновременно приближаясь к району опасного сосредоточения немецких подлодок.

Кодовое название нашего конвоя было HX112, мы следовали в восточном направлении, и я невесело размышлял, знают ли охраняемые нами торговые суда, насколько в действительности плохо вооружен наш эскорт, чтобы отразить массированные атаки врага. Они могли в любой момент подвергнуться торпедной атаке и, таким образом, погибнуть практически у себя дома. В условиях замерзшего зимнего океана переполненные спасательные шлюпки – это самое большее, что могло помочь терпящему бедствие судну. Я поклялся, что если не смогу защитить конвой от нападения противника, то сделаю все возможное, чтобы отомстить за жертвы.

С наступлением ночи мы получили много предупреждений, указывающих на то, что мы были опознаны противником, который следует за нами по пятам. Я отдал приказ своим кораблям подготовиться к отражению атаки после наступления темноты, и атмосфера тревожного ожидания охватила наш конвой.

Нам не пришлось долго ждать.

Глава 3

СУДЬБА ТРЕХ АСОВ

В течение лета 1940 года и на протяжении зимы наши конвои несли потери в Северной Атлантике. Эскорты, будучи незначительны по количеству и не имея подготовленных команд, казалось, не были способны ни предотвратить потери, ни отомстить за них.

В Германии в те годы прославились три знаменитых командира подлодок, благодаря которым мы и несли эти потери. Немцы в данном отношении прославились больше, чем британцы; эти три «аса» стали гордостью всей Германии и получили самые высокие государственные ордена. По возвращении домой каждого из них приветствовал главнокомандующий, оркестры играли триумфальные марши. Экипажи этих подлодок получали поощрения в виде отпусков, люди ездили в лагеря отдыха или же на горнолыжные курорты за счет государства.

Этими тремя героями были Гюнтер Прин, командовавший подлодкой «U-47», Иоахим Шепке, командир «U-100», и Отто Кретчмер, командир «U-99». Прин впервые прославился, совершив блестящий прорыв обороны Скапа-Флоу и потопив при этом английский линкор «Ройял Оак» («Royal Oak»). Безупречный моряк, отчаянный боец и истовый нацист, переполненный собственным тщеславием, он был блестящим профессионалом. Только в течение одного марта 1941 года он участвовал в потоплении судов союзников с грузом общим тоннажем 245 000 тонн.

Шепке, потопивший груз общим тоннажем 230 000 тонн, имел противоречивый характер. Жизнерадостный, беспечный, немного актер, он был более всего подготовлен, чтобы играть роль героя, нося фуражку по-щегольски и обладая чувством беспредельной самоуверенности.

Третий и наиболее удачливый из тройки – Отто Кретчмер – был наиболее опасным для нас врагом. Совершенно бесстрашный, абсолютно уверенный в себе моряк и боец, он железной рукой командовал подлодкой и добился от своего экипажа высочайшей работоспособности. Хвастливые речи, театральные приемы, пренебрежительная самоуверенность по отношению к противнику – все это было не для него. Коллеги характеризовали его как замкнутого человека, дав ему прозвище Молчаливый Отто. Всеобщее преклонение и слава, окутавшая его имя, были одинаково неприятны ему. В сравнении с вышеописанными людьми, полными жизни, он казался мрачной, зловещей фигурой. В водах Северной Атлантики сам Отто и его подлодка наводили ужас. Не менее чем 282 000 тонн груза было потоплено им.

Каждый из этих трех асов потопил более чем 200 000 тонн груза, и они заключили соглашение, по которому первый, кто достигнет 300 000 тонн, получит вино и угощение за счет двух других. В первые дни марта 1941 года они снялись с якоря и направились на обычные маршруты конвоев. В первое время все трое были в море вместе.

Как только появилась «U-99», мелодия «Марша Кретчмера», сочиненного в его честь армейским капельмейстером, могла быть слышна над водами гавани.

Но даже великие смертны, и легенда о непобедимости, которой были овеяны эти моряки, была близка к опровержению.


Отвратительная погода сопровождала эскорты и конвои на всем пути из Северного пролива в Исландию. Огромные волны разбивались о палубы. Люди с красными, слезящимися глазами изо всех сил всматривались в даль сквозь пелену моросящего дождя и видели над собой только темные, водянистые облака, которым не было конца.

Выхода у нас не было. Приходилось терпеть и концентрировать свое внимание сильнее, чем когда-либо, чтобы затаившийся противник не смог подкрасться незамеченным и уничтожить беспомощный, неуклюжий конвой.

Однако немецкие подлодки не выглядели столь обеспокоенными. Когда напряжение достигало предела, они миролюбиво погружались в воду, прекрасно зная, что наши гидролокаторы ненадежны в плохую погоду и что наши измотанные операторы спят на ходу. А нам оставалось лишь впустую рассекать водное пространство, не видя ни малейшего намека на улучшение погоды.

Прин встал поперек маршрута конвоя, возвращавшегося домой, примерно в 200 милях южнее Исландии и стал ждать своего часа. Он подошел задолго до наступления темноты 10-го числа, воды океана отражали изящный силуэт «U-47». Но по какой-то необъяснимой причине сперва хлынул короткий ливень, а после этого все кругом прояснилось, и наступила хорошая погода с приличной видимостью. К своему ужасу, Прин оказался на виду у эсминца.

Случившееся привело в шок обоих – и охотника и жертву. Затем «U-47» внезапно резко развернулась, Прин решил попытаться уйти от противника. Эсминец – корабль Британского военно-морского флота «Росомаха» («Wolverine») под командованием моего старого друга Джима Роуленда – развил максимально возможную при такой погоде скорость и начал преследование.

Здесь Прин допустил ошибку. Он начал погружение и тем самым потерял скорость и способность маневрировать. «Росомаха» догнала погружающийся объект и выпустила несколько глубинных бомб на небольшую глубину. Погружаясь все ниже и ниже, подлодка кренилась, что было проявлением шока, охватившего весь экипаж лодки. Ведущие гребные винты лодки издавали зловещий грохот. В результате взрывов глубинных бомб винты лодки были выведены из нормального режима функционирования, и возникла опасность, что двигатели могут «накрыться» в любой момент. Для подлодки, надеявшейся остаться целой и невредимой, это было катастрофой; ей необходимо было двигаться вперед, поддерживая постоянную глубину.

Прин решил использовать другую возможность – всплыть на поверхность незамеченным, полагаясь на темноту, и таким образом скрыть свое исчезновение. Однако это был не лучший выход в ситуации, когда подводят двигатели. Он всплыл примерно в миле от носа «Росомахи» со стороны правого борта и был невидим по причине ограниченной видимости. Однако грохот гребных винтов был отчетливо слышен на «Росомахе».

Джим Роуленд решил продолжить преследование, и Прину снова пришлось удирать. В это время с эсминца была сброшена серия глубинных бомб, поразивших корпус подлодки со всех сторон. Страшный взрыв под водой, сопровождаемый яркой вспышкой, свидетельствовал о том, что «Росомаха» победила, а через несколько минут обломки подлодки, всплывшие на поверхность воды, подтвердили это.

Первый из трех асов был выведен из строя. Таким образом, Кретчмеру и Шепке оставалось выставить только две бутылки шампанского – если им суждено будет вернуться в Лориент.


К 12 ночи погода успокоилась, хотя кратковременные ливни были частыми и казалось, этот пронизывающий восточный ветер никогда не прекратится. Кретчмер на «U-99» и Шепке на «U-100» напали и потопили несколько отставших от конвоя кораблей. Они были только частью массированной группировки немецких подлодок, осуществлявших нападение на конвой, двигающийся к дому.

Они потеряли связь друг с другом, но судьба распорядилась так, что им пришлось встретиться возле конвоя HX112, в то время как мы шли на восток по направлению к опасной зоне, где суда чаще всего подвергались нападениям.

Шепке настиг нас первым. Незадолго до наступления полуночи 15 марта он подошел со стороны правого борта конвоя. Он буквально подкрался к нам примерно в миле на траверзе и выпустил «веером» 4 торпеды. Двумя минутами позже «Эродона» («Erodona») – танкер грузоподъемностью 10 000 тонн, перевозивший бензин, – вспыхнул ярким пламенем. Взметнувшийся над морем факел показался мне ослепительным. Затем послышался приглушенный взрыв. До этого я никогда в своей жизни не видел таких ужасных ночных катастроф. На капитанском мостике «Уолкера» мы в ужасе онемели. Было ясно, что у экипажа танкера нет ни одного шанса выжить.

Тут же с корабля зазвучали сигналы тревоги, и к месту катастрофы были направлены люди. В свете объятого пламенем танкера мы с отчаянием обозревали в бинокль последствия катастрофы, высматривали ответственную за нее подводную лодку. При этом мы двигались противолодочным зигзагом, стараясь охватить как можно большее пространство.

Ничего не было видно, и сигнал, посланный гидролокатором, не принес ответное эхо, которое позволило бы определить, в каком конкретно месте под водой находится лодка. Отсутствие сообщений от других кораблей эскорта свидетельствовало о том, что их попытки отыскать подлодку были столь же безуспешными. Сторожевому кораблю «Блюбелл» было приказано приблизиться к тонущему танкеру и проверить, остался ли кто в живых. Вскоре от «Блюбелл» пришло сообщение, что все топливо вылилось и ни одного живого человека не осталось.

Мы не могли выяснить, откуда была послана торпеда. Подлодка могла выстрелить с любой позиции, даже затесаться между судами конвоя. Корабли сопровождения расположились таким образом, чтобы прикрыть конвой со всех возможных направлений атаки.

Однако той ночью больше не было атак, и рассвет принес нам временное успокоение.

Тем не менее я с волнением ожидал наступления следующей ночи. Моя команда была полна решимости принять бой. Неужели мой первый рапорт в качестве командира эскортной группы будет содержать только грустную историю о потоплении судна и ничего о нанесении ответного удара и уничтожении подлодки?

Мы ожидали противника в течение всего светового дня в полной боевой готовности и напряжении, нам казалось, что над конвоем уже нависла тень неминуемой гибели.

Незадолго до наступления сумерек со «Скимитара», находившегося по правому борту от конвоя, был послан сигнал: «„Уолкеру“ от „Скимитара“. Субмарина просматривается в 6 милях впереди».

Предвкушение битвы охватило меня. Наконец-то мы получили возможность схватиться с врагом. Я отдал команду «Полный вперед» и, послав соответствующие сигналы с капитанского мостика, объединился с «Вэноком» и «Скимитаром».

Пока мы двигались к подлодке, она успела погрузиться, находясь в 3 милях впереди нас. Я выстроил свои немногочисленные силы в линию на расстоянии 1,5 мили друг от друга, для того чтобы подлодку могли достать наши «асдики», в каком бы направлении она ни пошла. Казалось, были все причины надеяться на успех, поэтому мы начали свою охоту с большим оживлением. Но, увы, наши поиски оказались тщетными. До самого наступления темноты мы так и не сумели установить контакт. Теперь нам следовало вернуться к конвою. Оставив «Вэнок» и «Скимитар» продолжать охоту по договоренности еще на два часа, я снова повернул «Уолкер» обратно.

Мы не позволяли нашему противнику подняться на поверхность воды, и сейчас радикальное изменение курса следования всего конвоя оставило бы его далеко позади. Ему бы пришлось потратить большую часть ночи, чтобы снова вернуться на атакующие позиции. Я даже не надеялся, что атаковавшая нас лодка появилась возле конвоя в гордом одиночестве, и предполагал, что этой ночью нас не оставят в покое. Но тогда я еще не понимал, насколько слабо мы, разрозненная кучка старых кораблей, выглядели на фоне элитных частей немецкого подводного флота и знаменитых асов Германии, с которыми нам предстояло сразиться.

Оставив «Вэнок» и «Скимитар» продолжать преследование нашего неуловимого противника, я повернул назад к конвою и вернулся на прежние позиции в 10 вечера. Шесть минут спустя мои опасения подтвердились яркой вспышкой и громким взрывом.

Наши тактические уловки провалились: завязалось сражение.

В течение следующего часа были торпедированы 5 судов. Я был близок к отчаянию и мучительно пытался найти хоть какой-нибудь выход, чтобы прекратить бойню. Пока наш конвой оставался единым соединением, корабли эскорта нервно рыскали вокруг, стараясь обнаружить практически невидимого врага. У нас была только одна надежда: засечь белую волну (след, оставляемый подлодкой), заставить противника погрузиться и, таким образом, дать возможность нашим гидролокаторам засечь подлодку и затем забросать глубинными бомбами. Все было подчинено решению этой задачи. Идя слегка извилистым курсом, я пытался обследовать каждую показавшуюся мне подозрительной точку окружающего пространства. Все приборы работали.

Нос «Уолкера» медленно покачивался. Внезапно я заметил тонкую струйку белой воды. Ее могло оставить только проходящее судно. Но никого из наших в той стороне не было. Ни у кого из нас не осталось сомнений: это должна быть подлодка! Я отдал приказ увеличить скорость до 30 узлов и изменить курс по направлению к цели. Внезапно подлодка обнаружила нас и резко погрузилась.

В фосфоресцирующий водоворот, оставшийся после нырнувшей подлодки, мы послали серию из 10 разрушительных глубинных бомб. Мы чуть было не опоздали: подлодка была так быстроходна, что нам едва удалось задеть ее верхнюю часть. Глубинные бомбы взорвались оглушительными хлопками, и гигантский столб воды взметнулся на высоту топ-мачты со стороны кормы. Спустя 2,5 минуты последовал другой взрыв, и оранжевая вспышка моментально появилась над поверхностью воды. Каждый из нас надеялся, что это было первое «убийство» подлодки.

Однако позже мы поняли, что это не так. Наши бомбы взорвались слишком глубоко, чтобы нанести подлодке смертельные повреждения, хотя мы были почти уверены в ее гибели, когда наш гидролокатор не обнаружил никакой связи с ней. Вскоре подошел присоединившийся к конвою «Вэнок» и предложил помощь. Я отказался, убежденный в том, что мы сами сможем безопасно покинуть арену сражения с соответствующей записью в вахтенном журнале, и приказал вернуться назад на прежние позиции.

Однако официально подлодка как полностью выведенная из строя в документах не значилась из-за отсутствия реальных тому доказательств. Я решил продолжить поиски гидролокатором до момента, пока обломки крушения не появятся на поверхности воды.

Ну что же, пусть будет так. Полчаса спустя мы добились контакта с реальной подлодкой. Оказывается, наша жертва вовсе не «убита», а совсем наоборот, подкрадывается к конвою, чтобы снова устремиться в атаку.

Вызвав «Вэнок» на помощь, мы выпустили в нашу цель серию глубинных бомб.

Глубинные бомбы тонули, поочередно одна за одной, взрывы следовали почти беспрерывно. Но лодка оказалась достойным и коварным противником. Она увертывалась и уходила от нас на глубине. Таким образом ей удалось избежать полного уничтожения, несмотря на значительные повреждения.

Вскоре вода уже кипела от взрывов, каждый из которых присылал эхо на наши гидролокаторы. И мы не могли опознать в хаосе звуков, где же находится наша цель. Нами овладело ощущение только лишь временного затишья перед бурей.

Некоторое время спустя я заметил на небольшом расстоянии покачивающиеся огни со спасательных шлюпок одного из затонувших кораблей. Поскольку мне необходимо было обнаружить и уничтожить врага, я ничем не мог помочь им сейчас. Мне было тяжело осознавать это, и я только надеялся, что, может быть, мне удастся потом оказать помощь в спасении экипажей.

Мне пришло в голову, что не так уж плохо на время покинуть место боевых действий. В этом случае командир вражеской подлодки мог бы подумать, что избавился от нас, и его бдительность бы притупилась. Поскольку «Вэнок» продолжал защищать нас, мы смогли остановиться и взять к себе на борт капитана и тридцать семь членов экипажа парохода «Дж. Б. Уайт».

Все говорило о том, что наступило время тихо и незаметно отправиться обратно на последнее предполагаемое месторасположение подлодки и при возможности уничтожить ее. Мы надеялись застать лодку на поверхности, «зализывающей раны».

Мы едва легли на курс, когда я заметил, что «Вэнок» быстро рванул вперед, и подумал при этом, что он, возможно, неправильно понял команду строго поддерживать постоянную скорость. Когда я отдал команду, которую должен был принять «Вэнок», старшина-сигнальщик заявил: «Сэр, он сигналил нам, но я не разобрал, что это за сигналы, поскольку они мерцали слишком слабо». Я понял, что «Вэнок» развил максимальную скорость и ушел далеко вперед. Но поскольку «Вэнок» был таким же «ветераном», как и «Уолкер», на его капитанском мостике неизбежно должна была начаться сильнейшая тряска.

Руперт Брей, стоявший на мостике рядом со мной, сказал: «Он, должно быть, обнаружил подводную лодку». Сразу же после этого по радиотелефону откликнулся «Вэнок», прислав лаконичный сигнал: «Протаранил и потопил подлодку».

То было блаженное мгновение для нас, счастливая кульминация затянувшейся битвы. Наконец-то мы добились хоть какого-то реванша за свои поражения.

Беспредельная радость царила на борту «Уолкера», и не в последнюю очередь радовались моряки с «Дж. Б. Уайта», у которых был свой личный счет к врагу. «Вэнок» взял на борт нескольких выживших членов экипажа подлодки, обследовал собственный корпус на предмет повреждений. А «Уолкер» в это время выполнял функции прикрытия.

Мы воспользовались образовавшейся передышкой, чтобы пополнить запас глубинных бомб. Команда, возглавляемая первым матросом Праутом, старалась изо всех сил поднять как можно больше громоздких, тяжелых снарядов со склада боеприпасов наверх. Возмущенные воды Атлантики швыряли корабль то вверх, то вниз, и частенько матросы оказывались по пояс в воде. Очень скоро, когда мы кружили вокруг «Вэнока», меня как будто ударило током. Я услышал голос оператора гидролокатора А. Б. Бэкхауза, который возбужденно сообщал, что вышел на контакт с подлодкой. Но я с трудом мог поверить в это, хотя бы потому, что на бескрайних просторах Атлантики внезапное появление другой подлодки на том же самом месте, где предыдущая только что пошла ко дну, практически нереально.

Но я отчетливо увидел в непосредственной близости от нас и «Вэнока» возмущенное водное пространство, которое, кажется, и не собиралось успокаиваться. Эхо, вернувшееся после сигнала гидролокатора, было не слишком отчетливое, и я поделился своими сомнениями с Джоном Лэнгтоном. Однако Бэкхауз не впал в уныние от этого факта и выглядел невозмутимым. «Мы определенно вышли на контакт с субмариной», – сообщил он, и затем я услышал отчетливое эхо. Не оставалось никаких сомнений в близости еще одной подлодки.

Предупредив людей на корме подготовиться к началу атаки теми бомбами, которые они успели поднять, мы вступили в сражение.

Этот бой был огромным испытанием для Джона Лэнгтона, человека предельно аккуратного, иногда раздражавшего других своей неизменной точностью. Но сейчас ему приходилось действовать самыми примитивными способами. По приказу открыть огонь было сброшено 6 глубинных бомб, то есть максимум того, что может быть выпущено одновременно. Как только они взорвались, «Уолкер» пошел на разворот для дальнейшего продолжения атаки. Но как только мы развернулись, с борта «Вэнока» поступил тревожный сигнал: «Подлодка всплыла на поверхность воды позади меня».

Свет прожектора «Вэнока» пронзил темноту ночи, освещая субмарину «U-99», чьи очертания были четко видны на фоне неба. Орудийные расчеты на обоих кораблях быстро открыли огонь. Слепящие вспышки из четырехдюймовых орудий и трассирующие снаряды из мелкокалиберного оружия выглядели довольно театральными. На самом деле их точность, прямо скажем, не была идеальной.

Особенное рвение в обращении с палубным вооружением проявляли наши гости с «Дж. Б. Уайта». Боеприпасы никто не экономил. Гильзы от снарядов летели на палубу в таких количествах, что она оказалась просто завалена ими. Но к счастью, очень скоро мы уже смогли прекратить стрельбу, поскольку с подлодки пришел сигнал, означающий, что она тонет. Таким образом, стало понятно, что операция завершена. Убедившись, что лодка больше не представляет для нас опасности, мы подготовили к спуску на воду шлюпку на тот случай, если будет возможность захватить ее. Но как раз в это время команда покинула корабль, и субмарина быстро погрузилась на дно.

Я выполнил маневр таким образом, чтобы обойти плывущих немцев. Дрейфуя к ним, мы подняли матросов на борт корабля. Некоторые из них были к тому моменту совершенно окоченевшими после пребывания в ледяных северных водах. Большинству из них наверняка никогда не удалось бы спастись, если бы не мы. Один из немцев уже не подавал признаков жизни, и было решено похоронить его в море, когда кто-то предложил попытаться поместить его в камбуз, где было тепло, – и благодаря этому тот скоро вернулся к жизни. Этот старшина, назвавшийся Касселем, впоследствии оказался неоценим как переводчик и посредник. Ему довелось испытать все приключения, выпадающие на долю военнопленного.

Последним, кого мы подняли на борт, был, очевидно, капитан, если судить по фуражке, плотно сидевшей на его голове и указывавшей на его принадлежность к высшему офицерскому составу. Скоро мы обнаружили, что захватили в плен действительно солидную фигуру. Этим капитаном оказался Отто Кретчмер, ведущий ас подводного флота, обладатель Рыцарского креста с дубовыми листьями и лидер по объему потопленного тоннажа.

Когда он поднялся на нашу палубу, произошел занятный случай. К своему удивлению, Кретчмер обнаружил, что цейссовский бинокль, сделанный по специальному заказу Дёница[4] в качестве презента немецким военным асам, все еще висит на его шее. Кретчмер всегда клялся, что ни один враг никогда не поднимется на борт его корабля и ни один враг никогда не завладеет этим биноклем. Это было главное, за что он поручился, и сейчас пытался выкинуть бинокль за борт. Но было уже слишком поздно. Питер Старди быстро выхватил бинокль из рук Кретчмера, и он очень скоро оказался на капитанском мостике, где я заявил свои права на него как на военный трофей. Вплоть до конца войны этот бинокль был моим неоценимым помощником и сыграл свою роль в уничтожении некоторых преемников Кретчмера.

Тем временем конвой, наконец-то свободный от преследователей, гордо двигался вперед, и настало время разделиться. В тот момент, когда мы ложились на курс и гадали, будет ли противник атаковать еще, наблюдатель внезапно крикнул: «Вспышки, азимут Грин 10». Однако даже беглый взгляд показал, что это луна на ущербе поднимается над поверхностью моря восточнее нас, и напряжение, овладевшее каждым из нас, сменилось взрывами хохота. День святого Патрика, который начался так жестко для нас, в конце концов принес нам победу, подсластившую то чувство горечи, которое мы испытывали в начале дня.

Ко мне на капитанский мостик время от времени поступали новости, как ведут себя наши пленные, оправились ли они от шока и чувства опасности. Сам Кретчмер был помещен ко мне в каюту, находившуюся в кормовой части судна. Там он очень скоро погрузился в глубокий сон истощенного человека. Из остальных только помощник командира, фон Кнебель-Добериц, вел себя весьма высокомерно. Мы знали, что можно ожидать от отъявленного наци, и вынуждены были бдительно охранять его.

Бумаги, обнаруженные при некоторых пленниках, были вырезками из немецких журналов, они расхваливали подвиги экипажей подлодок, называя их всех «морскими волками». Другим документом, представляющим большой интерес, был рисунок, показывающий двигающийся конвой и в середине подлодку, торпедирующую суда прямой наводкой. Это говорило о том, что тактические действия Кретчмера представляли собой нечто в этом роде. Подтверждение тому пришло вскоре от капитана «Дж. Б. Уайта», который отчетливо видел «U-99» между колоннами конвоя, и в тот момент, когда он разворачивал свое судно, чтобы попытаться ее протаранить, ему был нанесен удар двумя торпедами, после чего он полностью остановился.

Тогда мы поняли, почему вся наша бдительность после начала атаки оказалась бесполезной.

Все повреждения были нанесены только одной подлодкой – «U-99», которая находилась примерно посередине нашего конвоя. Другая подлодка, очевидно, затонула предыдущим вечером. Она ускользнула от наших поисковых устройств, на высокой скорости поднялась на поверхность воды, чтобы догнать конвой, и тем самым обманула сама себя, став заметной на окружающем фоне. Что случилось с тремя другими подлодками, которые, как было установлено, взаимодействовали между собой, мы никогда не узнаем, но, разумеется, им не удалось успешно завершить нападение. Вероятно, резкое изменение нашего курса после наступления темноты позволило нам от них избавиться, что также случалось и при других столкновениях.

При дневном свете было возможно свободно обмениваться сообщениями с Джоном Денизом, членом команды «Вэнока». Мы испытали чувство глубокого удовлетворения, когда услышали, что другой нашей жертвой стала подлодка «U-100» под командованием Иоахима Шепке, второго по счету после Отто Кретчмера по количеству потопленного тоннажа. Уничтожение двух асов за одну ночь – это существенный улов. Атаками «Уолкера» и «Вэнока» «U-100» был навязан бой на поверхности воды; при этом подлодка надеялась исчезнуть с поверхности воды, думая, что мы ей предоставим такую возможность.

Одной из отличительных черт этого сражения было то, что «U-100» была обнаружена, впервые в истории, примитивным и крайне неэффективным радаром, установленным на «Вэноке».

Последние минуты существования «U-100» были весьма драматичными. Когда Шепке, стоя в боевой рубке, увидел «Вэнок», стремительно надвигающийся на него, он поспешил успокоить своих людей: «Не беспокойтесь, все в порядке, он останется позади нас». Вне всяких сомнений, он был введен в заблуждение особой маскировочной окраской «Вэнока», и несколько секунд спустя он принял ужасную смерть, буквально раздавленный между носом корабля и приборами наблюдения.

В течение дня мы догнали свой конвой и, поскольку все было спокойно, решили вывести наших пленников на палубу и посмотреть на них. Было забавно видеть выражение уныния на их лицах, когда они разглядывали множество океанских судов, двигавшихся как единое целое, как будто ничего не случилось. Мы сочувствовали и переживали за блестящих капитанов этих судов, которые непреклонно держались на своих позициях в конвое, хотя интуиция, должно быть, побуждала каждого в темноте поскорее вырваться прочь из опасной зоны.

На первый взгляд, казалось бы, здравое решение. Однако на практике это означало почти верную катастрофу.

Кретчмер, также стоявший в этот момент на квартердеке, поднятой верхней палубе в кормовой части судна, пристально, с неподдельным интересом смотрел на символ нашего корабля – подкову. Повернувшись к «шефу» Озборну, он заметил:

– Какое странное совпадение! Моя лодка тоже плавала под символом подковы, правда, она висела концами книзу.

– Да, капитан, – ответил шеф, – а по нашему убеждению, подкова, подвешенная концами вверх, приносит удачу в сражении, и в нашем с вами случае это, кажется, истинная правда. – Такой ответ вызвал у нашего узника лишь печальную усмешку.

Тем временем на борту корабля и пленные, и те, кто их в плен захватил, обосновались вместе и вели себя более или менее дружелюбно по отношению друг к другу в условиях ограниченного пространства. Правда, следует напомнить, что, помимо почти всего экипажа «U-99», на нашем борту жили также члены команды «Дж. Б. Уайта», которые, повторюсь, имели личный счет к врагу. Поэтому временами их требовалось удерживать от приближения к немцам. Что касается необходимости содержания пленных в строгой изоляции, то на моем корабле, хоть и маленьком, такой проблемы не было.

В кают-компании всегда толпились офицеры с «Дж. Б. Уайта», поэтому немцы и офицеры моего корабля в часы отдыха едва находили для себя свободное пространство, чтобы лечь. Пока немцы приходили в себя, Джон Лэнгтон, озабоченный тем, чтобы на судне не было случаев пневмонии, заказал им виски. Фон Кнебель-Добериц надменно отказался от своей порции и демонстративно приказал всем остальным не пить вместе с нами. Он завершил эту процедуру отдачей нацистского салюта и выкриком: «Хайль Гитлер!» Канонир Чаплин злобно посмотрел на него и предупредил, что если он дорожит своей жизнью, то пусть впредь воздержится от подобных выходок. Остальных пригласили выпить, и после небольшого замешательства они приняли приглашение и слегка расслабились. Наши офицеры не сумели воздержаться от нескольких мелких, но язвительных шуток.

Пока военная форма наших пленников просушивалась, в качестве трофеев были взяты не только медали и ордена, но даже пуговицы-крылья. Когда же немцы обнаружили их исчезновение, начались массовые недовольства. Дело в том, что правила обращения с военнопленными запрещают конфискацию орденов и медалей, и Питеру Старди пришлось потратить немало усилий, чтобы убедить похитителей вернуть награды. Правда, пуговицы-крылья не были возвращены, и я так и не узнал, как же немцы смогли обходиться без них.

Поскольку кают-компания была занята, наши гости были вынуждены поселиться даже в моей каюте. Мой старший инженер, Озборн, человек, умеющий «наводить мосты», получил троих подопечных: Кретчмера, капитана и старпома с «Дж. Б. Уайта». Вместе они составляли довольно-таки необычную комбинацию. В дополнение к ним был приставлен вооруженный часовой.

Позднее Озборн все время повторял, что это был единственный случай за всю войну, когда возникла столь занятная ситуация.

От Кретчмера нам удалось узнать очень мало, и еще долгое время для нас оставалось загадкой, почему же он совершил такую грубую ошибку. Была ли у него назначена встреча с «U-100», или же он пытался прийти на помощь своим товарищам? Уже много времени спустя я узнал от Кретчмера правду относительно его просчетов и понял, насколько удачлив был я сам. Для «U-99», которая полностью израсходовала все свои торпеды, не было никакого другого пути, кроме как тихо вернуться домой и быть восторженно встреченной. Кретчмер же даже не подозревал, что находится в непосредственной близости от эскорта. И только когда лодка всплыла на поверхность, вахтенный офицер внезапно увидел «Уолкер» или «Вэнок» (он не разобрал точно). Лодка немедленно и с шумом стала погружаться обратно.

Получилось так, что, произведя шум своим моментальным погружением, подлодка тем самым была засечена нашими гидролокаторами, и ее судьба была предрешена. Первый контакт был весьма слабым, но на глубине мы четко определили ее местоположение при помощи нашего гидролокатора. Сам Кретчмер сокрушался по поводу нелепого решения своего вахтенного офицера о погружении, которое было прямо противоположно его личным установкам начать сражение, обнаружив противника.

Но несомненно, дни его удач подошли к концу. Этой ночью подкова, висящая концами книзу, стала предвестником беды.

Кретчмер производил впечатление человека, далекого от фанатичного поклонения гитлеризму, что не явилось для нас неожиданностью. На самом деле, будучи профессиональным военно-морским офицером и искусным военным, он имел примерно такое же отношение к политике, как и мы, и предпочел ограничить круг своих обязанностей чисто военными действиями, предоставив политикам решать остальные проблемы. Он часто сетовал, что политики вносят в естественный ход событий массу беспорядков. Кретчмер хорошо говорил по-английски и был неплохо знаком с жизнью англичан, поскольку обучался в университете города Эксетера незадолго до начала войны. Он открыто восхищался англичанами и очень огорчался, что «двум прекраснейшим нациям в Европе приходится убивать друг друга».[5]

На следующий день конвой достиг вод Минча. «Уолкеру» и «Вэноку» было приказано следовать вперед, для того чтобы высадить на сушу наших пленников. Когда мы услышали срочные позывные, запрашивающие нас о подробностях операции, стало ясно, что дома уже все знают о нашем успехе и он произвел в некотором роде сенсацию. Наконец-то была прервана череда поражений в ночных сражениях с немецким подводным флотом. Хотя это произошло не только именно благодаря нашему успеху. Впервые стал очевидным тот факт, что немецкие подлодки уязвимы для наших приборов. Таким образом был сведен на нет главный недостаток британских военных кораблей в ночных «визави» с неуловимым противником.

Наше прибытие в Ливерпуль было триумфальным. Мой избитый и просоленный морскими водами маленький пароходик причалил к Королевской пристани, обычно предназначенной для швартовки более именитых кораблей. Нас приветствовал главнокомандующий сэр Перси Нобль и многие его коллеги, все преисполненные желания высказать нам свои поздравления.

Глава 4

ЖИЗНЬ В КОНВОЯХ

Оказавшись победителем в первом же сражении, я имел полное право торжествовать. К тому же я убедился, что моя группа стала единой командой, хорошо обученной и компетентной. Но я также знал, насколько велика была доля везения в нашей победе. Шепке, всегда следовавший раз и навсегда установленным правилам, погиб по причине излишней самоуверенности.

Длительная неприкосновенность его лодки и экипажа привела к тому, что он уже недооценивал возможность быть обнаруженным на поверхности воды ночью и, поскольку лодка двигалась на высокой скорости, след от кильватерной струи выдал ее.

С этого момента он полностью попал в зону досягаемости наших гидролокаторов. Против умелой команды он оказался бессилен. Признаться, мы и не могли рассчитывать на то, что наш противник допустит такую ошибку.

Кретчмеру же просто не повезло. Он попал в зону досягаемости гидролокаторов эсминца, подумав, что сражение уже закончено, конвой ушел и ему ничего не остается, как тихо вернуться на базу в Лориент.

Немецкие подлодки, управляемые квалифицированным экипажем, в ночных атаках еще имели огромное преимущество перед нами, несмотря на то что обнаружение «U-100» радарами «Вэнока» дало надежду на изменение хода событий. К тому же мы узнали, что Кретчмер использовал тактику внедрения внутрь конвоя на ту позицию, с которой он смог бы отыскивать свои жертвы с уверенностью, что он не упустит их и в то же время сохранит свою неприкосновенность.

Если бы вооружение германского подводного флота и далее оставалось соответствующим таким же высоким стандартам, как и в первые дни войны, немцы продолжали бы придерживаться прежней тактики. Однако первые поражения, а также потеря в течение всего лишь одной недели трех главных асов немецкого флота вынудили их перейти к тактике массированных атак, более известной как тактика «волчьих стай». Такие тактические действия влекли за собой необходимость строгого контроля за всеми немецкими подлодками из штаба, чтобы вовремя зафиксировать их сосредоточение вокруг каждого конвоя еще до того, как начнется сражение. В некотором смысле немцы сыграли нам на руку, принимая такое решение. Это означало, что, как только любой из командиров подлодок обнаружит конвой, он обязан доложить об этом на берег и затем оставаться в тени, пока не соберется вся «волчья стая». Когда придет время начать атаку, подлодка снова должна прервать молчание и доложить об этом факте.

Одним из больших научных достижений времен Второй мировой войны стало усовершенствование радиопеленгаторной аппаратуры, способной точно принимать пеленг с судна при помощи высокочастотной беспроволочной связи. На моей «Вечерней звезде» был установлен один из первых таких приборов, выпущенных в то время. Однако на первом этапе его использования результаты были слабые и ненадежные. Позднее эти приборы, которые были установлены на судах нашего эскорта, претерпели существенную модификацию, и стало очевидно, насколько актуальным было совершенствование техники. Губительное пристрастие немцев к «радиоболтовне» приводило к тому, что нами было уничтожено значительное число их подлодок, несмотря на то что они не были опознаны каким-либо другим способом. Я всегда без колебаний утверждал, что высокочастотная радиопеленгаторная аппаратура сыграла такую же огромную роль в уничтожении подлодок противника, какую сыграл радар, хотя, безусловно, они взаимно дополняли друг друга и каждый внес свою лепту в помощь нашему основному «убийце» подлодок – гидролокатору.

Однако пока еще эти приборы оставались весьма несовершенными, и самым надежным инструментом был человеческий глаз. Только он мог разглядеть торпеды, бывшие главным тактическим оружием в ночных атаках, которые имела при себе каждая немецкая подлодка.

Действия некоторых судов в конвое часто не поддавались прогнозам и были более чем странными, тем самым они доставляли нам сильную головную боль, хотя противник пока не подавал признаков жизни.

Приход весны, а затем лета позволил нам наконец-то сбросить теплую, но уж очень надоевшую зимнюю одежду, которую мы почти не снимали в течение долгой зимы.

Награждение ряда представителей офицерского и рядового состава «Уолкера» и «Вэнока» знаками отличия стало поводом для радости, хотя, как всегда в таких случаях, невольно возникло сожаление, что отмечены лишь немногие из людей, действительно составляющих отличную команду.

По возвращении из одного похода, во время которого мы приняли на борт как дорогого гостя выдающегося американского писателя и лектора Винсента Шина, мы прибыли в Ливерпуль и обнаружили, что город подвергся бомбовому удару немецкой авиации. В ту же первую ночь произошло событие, о котором мы знаем как о «Battle of Bottle», когда особенно сильно пострадала та часть порта, которая расположена в самом устье реки Мерси. 13 торговых судов, находившихся там в тот момент, были затоплены. Правда, потом по непонятной причине центр сражения переместился куда-то в другое место, и порт снова получил возможность приняться за работу.

Питер Старди провел очень беспокойную ночь, командуя орудийным расчетом. Винсент Шин, решив не пропускать ни одной минуты сражения, присоединился к орудийному расчету и временами оказывал им весьма существенную помощь. Ввиду отсутствия у него боевого опыта, когда Питер и его команда прятались в укрытие, Шин оставался на палубе, являя собой замечательную мишень, верный своей единственной цели не пропустить ничего. Он решил, что спрячется только в самом крайнем случае, когда гибель будет казаться неминуемой. Однако, ведя рискованную жизнь, он постоянно выходил сухим из воды, и мы даже думали, что он обладал каким-то данным свыше иммунитетом. По случаю нашего возвращения было устроено грандиозное празднование, которое и привело Шина в весьма приподнятое настроение. Шин пользовался особым покровительством «херувима на реях», как говорят моряки.

Глэдстон-Док, где причаливали все эскорты, приходящие в Ливерпуль, пострадал от большого числа бомбовых ударов, включая тот, который превратил в обломки мой автомобиль, к моему глубокому огорчению. Однако двое из трех шлюзовых ворот Глэдстон-Дока были повреждены, и следующий удар мог иметь весьма плачевные последствия. Обстановка стала настолько опасной, что нас в спешном порядке отправили на нашу базу в Лондондерри.

Мы были хорошо знакомы с подходами к этому североирландскому городу, потому что в устье реки Фойль находился танкер, с которого эскорты могли получить топливо, прежде чем отправиться в бескрайние воды Атлантики.

Когда-то на этом нейтральном берегу можно было даже разжиться таким дефицитным в то время товаром, как свежие куриные яйца или женские нейлоновые чулки. Тот факт, что иногда только верхний слой яиц в коробке был свежим, а жизнь нейлонового чулка вообще довольно коротка, не очень расстраивал нас, поскольку в условиях войны вряд ли можно придираться к качеству яиц, а чулки в подарок – самый верный путь к сердцу девушки.

Теперь мы имели опыт, как прокладывать путь по узкому и извилистому руслу реки Фойль к старой исторической части города Дерри. Во время нашего первого пребывания здесь я взял на борт лоцмана и попросил его осуществить проводку нашего судна по реке. Я, в совершенстве владея приемами судовождения и лоцманской проводки, которым меня обучили в Навигационной школе ее величества, с ужасом обнаружил, что этот старый отважный джентльмен полностью игнорировал компас и предпочитал ориентироваться по таким объектам на берегу, как «белая корова матушки Мерфи» или же «коровник Падди Монагана».

С дрожью в теле я поручил Джону Лэнгтону оказать необходимое гостеприимство нашему лоцману в кают-компании, в то время как я сам взялся за штурвал и повел судно, используя более традиционные способы лоцманской проводки.

Лондондерри – место, «изобилующее молоком и медом». Здесь каждый, кто не любит, например, мясного, может заказать себе в ресторане горы сливочного масла взамен бифштекса. После того как мы видели Ливерпуль в руинах, здесь царила мирная атмосфера, и местные жители считали экзотикой описываемые тобой сцены взрывов бомб. Самое суровое для них испытание – это иногда возникающие зимой сильные штормы. Когда мы шли по узкой реке, мирные маленькие уютные коттеджи светло-коричневого цвета проплывали мимо нас. Синий торфяной дымок ласково поднимался в воздух, и мы все завидовали владельцам этих домиков и тому, что впереди их ожидает спокойная ночь в тепле домашнего очага.

Летние месяцы 1941 года принесли относительное затишье на театр военных действий в Атлантике. Хотя наши конвои все еще подвергались нападениям и продолжали гибнуть торговые суда, немецкий подводный флот действовал уже не так уверенно. Так, например, если немцы видели хорошо эскортированный конвой, то они отводили свой флот, чтобы не стать легкой добычей врага. Нападения часто были вялыми и нерешительными. Было два случая, когда конвой, эскортируемый мной, подвергся нападению врага, но это не были уже сражения такого масштаба, как с подлодками Шепке или Кретчмера. В обоих случаях нападения отражались, с потерей только одного судна конвоя. Правда, при этом подлодки выходили из боя без потерь.

В одном из них у «Уолкера» возникла довольно интересная дуэль с подлодкой, в ходе которой были выяснены интересные детали поведения лодки под водой. И несмотря на то что подлодка ушла невредимой, сделанные наблюдения нам очень пригодились.

26 июля 1941 года конвой ОС1, эскортируемый моей группой, вышел в море и днем был атакован подлодкой. Пароход «Атлантик-Сити» («Atlantic City») был торпедирован и получил повреждения. Зная о том, что подлодка, двигаясь под водой на медленной скорости, в конце концов все равно останется позади нашего конвоя, я отдал команду начать поиски в этом направлении. Вскоре я был несказанно счастлив, когда засек сигнал нашего гидролокатора, безусловно свидетельствующего о том, что это субмарина.

Мы подготовились к сбросу наших глубинных бомб, и «Уолкер» начал свою первую атаку. К моему огорчению, контакт прервался, когда мы находились примерно в 500 ярдах от подлодки. Это означало, что атака должна быть произведена в значительной мере наугад. Оставалось надеяться, что противник будет двигаться тем же курсом и на той же скорости. Мы также стали сомневаться в том, действительно ли мы засекли субмарину, или же это мог быть один из рыбьих косяков. Однако, чтобы обрести хоть какую-то уверенность, мы сбросили глубинные бомбы должным образом в назначенное место и время, чтобы уничтожить подлодку.

Затем мы вернулись обратно, чтобы снова выйти на контакт с подлодкой и определить ее местоположение по карте. Бомбы явно попали в пустоту. Но когда провели поиск на более обширной территории, твердый контакт подтвердил все характерные признаки субмарины под водой. Уверенность опять вернулась к нам, и «Уолкер» снова провел тщательно подготовленную атаку. Однако связь опять потерялась примерно в 500 ярдах от лодки. Когда же мы пытались еще раз засечь нашу цель, то поняли, что теперь она находится далеко от того места, которое мы рассчитали.

Столкнувшись лицом к лицу с противником, мы поняли, что такие качества, как возможность глубокого погружения и быстрая маневренность, у немецких подлодок значительно выше, чем у кого-либо другого, с кем нам приходилось иметь дело.

Расстояние, при котором был потерян контакт с объектом, говорило о том, что он ушел на большую глубину. Наш же гидролокатор был установлен так, что мог работать по окружности, подобно тому как посылает свои лучи прожектор, однако он не мог ни подниматься, ни опускаться. Поэтому, если лодка приближается, в какой-то момент она оказывается под лучами гидролокатора и, естественно, не дает отраженного сигнала.

Потеря связи с подлодкой примерно в 500 ярдах от нее означала, что она находилась на глубине примерно 600–700 футов, а наша разведка в то время утверждала, что максимальная глубина погружения лодок – 350 футов. Поэтому наши глубинные бомбы были сконструированы таким образом, что максимальная глубина взрыва составляла 500 футов. Также наша разведслужба заставляла нас поверить в то, что стандартные маневренные способности немецких подлодок эквивалентны британским. Однако почти после каждой атаки вражеской лодке удавалось ускользнуть, что свидетельствовало о значительно большей ее проворности.

Можно представить, какое сильнейшее чувство злобы от собственного бессилия охватывало нас, когда наш гидролокатор обнаруживал немецкую лодку, а мы со своим вооружением не способны были нанести противнику смертельный удар. Помню, как однажды теплым летним утром мы и наш спутник, норвежский эсминец «Баф» («Bath»), пытались предугадать, какие же маневры предпримет командир немецкой подлодки, но безрезультатно. Мы понимали, что наши глубинные бомбы могут не достичь той глубины, на которой находится противник, но все-таки надеялись, что взрыв должен произойти как раз над ним.

К нашей ярости и в то же время к стыду, подлодка спокойно двигалась своим прежним курсом на той же глубине, а мы уже израсходовали весь запас глубинных бомб. Попав в такую ситуацию, мы имели возможность вызвать на помощь наших коллег, поскольку имели возможность поддерживать с ними постоянную связь. Но для этого надо было удерживать постоянный контакт с целью. Тогда другие корабли смогли бы продолжить атаку и в конце концов заставить субмарину всплыть на поверхность, когда ей потребуется подзарядить батареи. Но к сожалению, наш гидролокатор имел одно серьезное ограничение. Если слои морской воды под поверхностью океана существенно нагревались или охлаждались, сигнал гидролокатора становился искаженным и в конце концов мог отклониться под большим углом. Жаркое летнее солнце, сиявшее над прохладной Атлантикой, нагрело воду, и в районе полудня мы поняли, что окончательно потеряли контакт.

Длительные поиски не принесли никакого результата, и нам пришлось признать поражение.

Эскорт без глубинных бомб имел для конвоя весьма незначительную ценность, и, кроме того, наш конвой все еще находился в опасной зоне. Поэтому с разрешения командования мы быстро рванули назад в Лондондерри, чтобы пополнить свои запасы. Мы включили в наш рапорт следующую деталь. Дело в том, что немецкие подлодки погружались на глубину 600 и более футов и сохраняли на этой глубине маневренность. Эта информация была встречена с большим скептицизмом, но, когда в августе того же года к нам в руки попала немецкая подлодка «U-570», оказалось, что это все-таки правда. Как результат – были изобретены, а затем поступили на вооружение глубинные бомбы, способные погружаться на глубину 700 футов для последующего взрыва и поражения цели.

Однако проблема направления этих глубинных бомб в нужное место все еще оставалась нерешенной до тех пор, пока предыдущий командир нашего корабля, капитан Уолкер, не придумал неплохой вариант решения этой проблемы, который он назвал «ползущей» атакой. Впоследствии я неоднократно использовал этот метод и усовершенствовал его.

Лето тянулось медленно, наши конвои подвергались лишь единичным нападениям, и казалось, что нашим командованием в Дерби-Хаус овладело чувство излишней самоуспокоенности. Даже эскортные группы, всегда функционирующие как слаженные команды, настолько хорошо знающие свое дело, что командиру не требовалось ничего приказывать, чтобы люди начали действовать, даже они постепенно расслабились и, чтобы окончательно не потерять квалификацию, выискивали для себя хотя бы какие-нибудь задания.

Эскортная группа, которой командовал я, становилась все более слабой и рассредоточенной. Это не всегда было виной высшего руководства. Судовождение в условиях войны – процесс специфический. Временами на ограниченных пространствах скапливается огромное количество судов, которые к тому же следуют без огней. Поэтому инструкции, определяющие правила поведения в присутствии противника, следует применять с умом. И ни в коем случае не следует руководствоваться ими слепо, в условиях, когда риск неожиданной встречи с противником минимален. Так, например, один эсминец из моей группы вышел из строя на много месяцев вследствие необходимости ремонта, и только лишь по причине лобового столкновения с другим эсминцем в узком проливе, соединяющем Ирландское море с Северным проливом. Оба судна шли со скоростью 20 узлов в полной темноте и без навигационных огней.

С другой стороны, когда на вашем судне включены навигационные огни, есть опасность, что они помогут противнику, находящемуся вдалеке, заранее заметить вас и стать более осторожным.

Многие суда тогда пострадали из-за тяжелых погодных условий, затруднявших плавание в суровых водах Северной Атлантики. Оглядываясь назад, видишь, что, если бы мы извлекли урок из ошибок первой военной зимы, это могло бы помочь избежать многих неприятностей и положить конец хронической нехватке кораблей в эскортах.

Но как бы там ни было, когда наступила осень сорок первого года, с ее длинными ночами, и появилась перспектива возобновления нападений на наши конвои, эскортная флотилия была не в лучшей форме. Моя группа оказалась фактически расформированной, когда «Уолкер», которому требовалось переоборудование, отправился для этой цели в Саутгемптон, а люди ушли в отпуска.

Я уже был некоторое время помолвлен с Моникой Стрикланд, и 11 ноября мы поженились в часовне Бромптон. Мы повстречались в первые месяцы войны, когда эсминец, которым я командовал, «Ядовитый», был задействован в охране конвоев, следовавших через пролив Ла-Манш к берегам Франции. С этого момента мы с Моникой изредка встречались в таких удаленных друг от друга местах, как Данди, Саутгемптон, Кендал и Ливерпуль.

Отсутствие длительных отпусков и невозможность спрогнозировать, будут ли короткие отпуска между походами, постоянно отодвигали наши планы о женитьбе.

Теперь же, поскольку мое судно стояло в доке в Саутгемптоне, у нас появилась возможность провести медовый месяц в Нью-Форест, и в то же время я мог держать под контролем ремонт своего корабля. Я был рад, что моя жена поняла, что сердце военно-морского офицера никогда не бывает свободно от забот о вверенном ему судне, и что она смирилась с этим достаточно быстро.

Когда окончился наш медовый месяц, «Уолкер» был снова готов к выходу в море. Самым важным дополнением к его вооружению стало устройство, похожее на миниатюрный маяк над капитанским мостиком, – это был радар нового типа.

Радар был удачным дополнением к гидролокатору, что коренным образом изменило ситуацию вокруг конвоев. Там, где гидролокатор оказывался бесполезным, прежде всего при определении местоположения подлодок на поверхности воды, радар восполнял пробел.

Поскольку мы обладали таким «волшебным глазом», находящиеся на поверхности немецкие подлодки теперь не могли проникнуть в ряды эскортов незамеченными, не важно, насколько темной была ночь. Более того, если противник знал о том, что мы обладаем радаром, он мог временно воздержаться от нападений. В противном случае, не меняя своих тактических установок подводной атаки, он мог бы прямиком попасть в ловушку. Хотя немцы в то время были впереди нас по уровню и качеству радарных установок на больших судах, они в то же время еще не рассматривали возможность их использования на самолетах и судах эскортов. По этой причине они долгое время не понимали, каким образом нам удается увидеть их лодки на поверхности воды ночью.

Самые ранние модификации наших радарных устройств были очень ненадежными и могли определить субмарину ненамного быстрее и четче, чем это делал человеческий глаз. Когда «Вэнок» засек подлодку «U-100» на расстоянии одной мили от себя, это было признано выдающимся достижением того времени. Такой эффективности радарных установок никто не ожидал. Новая модель радара имеет радиус действия 3 или даже 4 мили.

Усовершенствованным видом радара стал «Указатель местоположения судна» (PPI), который давал непрерывное представление о пространстве вокруг судна и на котором каждый улавливаемый объект выглядел маленьким кружком света. Внедрение в практику этих приборов практически полностью разрешило извечную проблему сопровождения конвоев, поскольку теперь мы имели наглядную картину движения всего конвоя и кораблей эскорта, что всегда отображалось на экране PPI и буквально с одного взгляда можно было определить любое изменение в построении конвоя. Вахтенному офицеру теперь уже не требовалось постоянно держать в поле зрения конвой, даже в кромешной тьме. PPI делал это за него, а человек мог полностью сосредоточиться на решении других задач.

Возможность использовать эти средства явилась большим облегчением для командиров эскортных групп и всех капитанов. Больше не надо проводить тревожные ночи, до боли в глазах всматриваясь в даль, силясь разглядеть неясные очертания ближайшего судна в конвое, и при этом находясь под угрозой каждую минуту быть смытым волной. Не нужно было больше беспомощно осознавать тот пугающий факт, что первым предупреждением о начале ночной атаки может быть только взрыв торпеды, нашедшей свою цель в конвое, или вспышка ракеты, посланная с корабля-жертвы в небо, сигнализирующая о бедствии.

Разумеется, все эти усовершенствования не сразу дошли до нас. Разработки сотрудников секретных лабораторий приходили к нам постепенно, но тем не менее установка на «Уолкере» нового радара была огромным шагом вперед.

С началом использования этого кардинально нового устройства мы более, чем когда-либо, горели страстным желанием отомстить за наши потери в предыдущих сражениях. «Уолкер» уже был готов, и мы отправились в Ливерпуль, уверенные в том, что очередной конвой уже должен ожидать нас.

Моя супруга продолжала подыскивать жилье в районе Мерси с тем, чтобы мы могли быть вместе во время моих коротких стоянок в гавани.

Поэтому я совершенно не обрадовался, когда на входе в Глэдстон-Док мы увидели стоявшего на стене человека, кричавшего нам, чтобы мы возвращались обратно в море. Позднее, когда мы получили приказ нашего руководства, он оказался более чем неприятным. Нам было приказано совершить переход в Исландию, где мы должны были сменить один эсминец из «Хоум-Флит», который служил прикрытием для крупных боевых кораблей, базировавшихся в Хвалифьорде. Лично для меня перспектива не могла быть более удручающей.

Вместо воссоединения с моей замечательной командой и перспективы возобновить нашу схватку с немецкими подлодками, я предвидел долгие недели якорной стоянки в ожидании маловероятной возможности того, что большие корабли когда-нибудь вступят в бой с немцами, появившимися в Атлантике. Как я оказался прав!

Наступило Рождество, а затем и Новый год, а мы все еще стояли на якоре в этом унылом Хвалифьорде, где ночь начиналась в 3 часа дня, а светало только в 10 утра. Только стремительные порывы зимнего ветра, периодически врывающегося во фьорд, вносили некоторое оживление. Нам показалось, что трудности закончились, когда два линкора неожиданно получили приказ сняться с якоря и выйти в море, взяв курс на юго-восток, а мы должны были осуществлять прикрытие. Но, увы, скоро стало ясно, что на их место приходят два других линкора и нам следует вернуться назад в Исландию и перейти в состав новой эскадры. Мы почувствовали себя совершенно позабытыми. Наши корабли были приписаны к «Western Approaches», а работали на «Хоум-Флит». Нас одолевали грустные мысли, что, возможно, нам никогда больше не придется вернуться назад к местам «охоты».

Глава 5

ТРАНСАТЛАНТИЧЕСКАЯ ПЕРЕДЫШКА

Наша исландская ссылка в конечном счете, разумеется, завершилась, и в феврале 1942 года мы снова появились в Ливерпуле. Но вместо ожидаемого возвращения к атлантическим конвоям, «Уолкер» получил приказ перейти Атлантику и прибыть в Канаду для последующего базирования в Галифаксе.

Впоследствии мы получили возможность приятно провести время, поскольку на переходе нам требовалось зайти в местечко Пунта-Дельгарда на Азорских островах для бункеровки. Хотя это был нейтральный португальский порт и стоянка там была строго ограничена, тем не менее было блаженством иметь возможность расслабиться в мирной обстановке.

Британский консул любезно пригласил меня и нескольких моих офицеров на ленч в свой украшенный цветами особняк и угостил нас некоторыми сортами местных вин.

Правда, перед тем, как расслабиться окончательно, нам предстояло согласно старинной традиции вежливости обменяться визитами с португальским сторожевым кораблем, стоящим на якоре в гавани. Последовало официальное приглашение одному из моих офицеров прибыть на чужой корабль, а значит, ему требовалась парадная форма и сабля. Последнюю мы отыскали с большим трудом. Как назло, это оружие, так доступное в мирное время, сейчас невозможно было найти. Наконец Руперт Брей (так звали моего офицера) обмундировался соответствующим образом, ступил на борт португальца и принял участие в торжественной церемонии, сопровождаемой волнующими звуками свирели. Правда, торжественность данного мероприятия была немного смазана тем, что португальские моряки, рьяно пытавшиеся продемонстрировать свои союзнические чувства к Британии, начали совать в руки офицеру бутылки портвейна.

По прибытии в Галифакс мы обнаружили, что должны возглавить группу, известную под названием «Западная локальная эскортная группировка» (Western Local Escort Force). Совершенно разочарованные вначале, мы вскоре получили известия об операциях подводных лодок на востоке американского побережья и поняли, что фактически возвращаемся на поле боя, чего мы так долго ждали.

США, вступившие в войну в декабре 1941 года, дали немецким подлодкам бескрайнее поле для военных операций, что впоследствии получило название «рай для подлодок». При острой нехватке всех типов эскортных судов и нечетко спланированной организации конвоев американцы полагали, что стратегически правильно разместили ударные группы «морских охотников» и авиации, которые смогут нанести тяжелое поражение немецким подлодкам, если те будут атаковать судоходные маршруты на Восточном побережье США. При этом торговым судам было даже разрешено совершать рейсы самостоятельно.

Поскольку большинство судоходных маршрутов пролегало близко к берегу, подобное убеждение, возможно, было бы объяснимо, если бы не было ярких примеров его ошибочности как во время Первой, так и в начале Второй мировой войны, в частности в операциях возле британского побережья Атлантики. Человеческая природа такова, какова она есть, поэтому было неудивительно, что американцы явно не желали опираться в своей стратегии на опыт других, в особенности на опыт тех, которые воевали уже два года.

Фактически это ошибочное убеждение было прямо противоположным рекомендациям экспертов – группы поддержки (Support Force), которая проводила противолодочную кампанию в Атлантике. Используя технологию эскортирования конвоев, эта группа достигла впечатляющих результатов, отконвоировав около 2600 судов и потеряв только 6.

Контр-адмирал ВМФ США У. С. Симс, который командовал флотом во время Первой мировой войны, имел большой авторитет у американцев. Благодаря ему они сумели спасти свой флот от ужасающих потерь. Этот опытный флотоводец писал о немецких подлодках:

«Поэтому наши тактические действия были спланированы таким образом, чтобы заставить субмарину навлечь на себя эту опасность и заполучить ее вне маршрута следования торговых судов. Надеюсь, само собой разумеется, что единственно правильная линия поведения для нас – это вернуться к старой практике хождения в конвоях. Это должна быть исключительно наступательная акция, поскольку если мы сосредоточим наши суда в конвой и защитим его нашими силами, то таким образом заставим противника сделать так, чтобы он довел до конца свою миссию и неожиданно бы столкнулся с военно-морскими силами. В настоящее время наши морские силы представляют собой смешанное соединение людских и материальных ресурсов для эскортирования единичных судов. Когда они будут собраны, также нужно попытаться найти и решительно начать сражение с противником, который, естественно, будет избегать подобных неожиданных встреч. С началом системной организации конвоев условия судоходства совершенно изменятся. Одним словом, заблуждения, под гнетом которых мы сейчас находимся, только на руку врагу; если же мы введем этот ценнейший принцип объединения, то враг неизбежно проиграет».

Но несмотря на это очевидное и авторитетное предупреждение, суда продолжали курсировать вдоль американского побережья самостоятельно, включая танкеры, перевозящие топливо. К марту 1942 года число потерь торговых судов у берегов США достигло рекордной отметки – 500 000 тонн. Именно в этом месяце были организованы первые конвои. Они плавали между Бостоном и Галифаксом и не потеряли ни одного судна. Но к югу от Бостона конвоев не было, и к июню потери превысили все мыслимые рекорды – 700 000 тонн тоннажа. Между тем только в апреле в этом районе была затоплена первая немецкая подлодка. Неудивительно, что впоследствии немцы назвали этот период «счастливым временем». В июне были сформированы первые конвои, курсировавшие через нефтепорты Тринидада и Арубы – и ни одно судно в этих конвоях не было потеряно.

К этому времени американцы получили убедительное доказательство преимущества конвоев – но какой ценой! Теперь каждый участок судоходных маршрутов был включен в систему конвоев, и немецкие подлодки продвигались вперед и осуществляли поиски наименее «крепких орешков». И для того чтобы запомнить этот урок на все времена, главком ВМФ США Эрнест Кин писал:

«Я сказал бы в этой связи, что эскорт – это не просто один из способов борьбы с угрозой со стороны подлодок; это единственный способ, который дает надежду на успех. Так называемые патрульные и „охотничьи“ операции неоднократно доказывали свою бесполезность».

Вначале гордыня американцев не позволяла им привлекать наши корабли для организации эскортов. Но с вводом в действие системы конвоев силы союзников стали взаимозаменяемыми. Однако это было уже после того, как я ушел с «Уолкера», а пока наша сфера деятельности простиралась между Галифаксом и Ньюфаундлендом. В этих северных водах все судоходство было уже организовано в конвои, и мы всегда говорили, что у нас «нет других противников, кроме зимы и суровой погоды».


Должен признаться, что чувствовал я себя в этот период отвратительно. Уже больше двух лет я командовал кораблем, провел две бесконечные зимы в Северной Атлантике. Пребывание на море проходило преимущественно на открытом капитанском мостике или в маленькой каюте под ней, которая получила прозвище «морская кабинка капитана». Зимой там редко было сухо и всегда омерзительно холодно, даже несмотря на теплую одежду. Период пребывания в Ньюфаундленде, возможно, был самым тяжелым в моей жизни. В результате жуткого холода и влажности тонкий слой наледи появлялся даже во внутренних помещениях корабля. Все это очень изматывало.

Грузовая марка на борту торгового судна показывает, на какую осадку он может быть загружен при различных условиях. Линия показывает максимальную осадку, и главнейший фактор безопасности судна обозначается аббревиатурой WNA – «Зимой в Северной Атлантике». Поэтому неудивительно, что зимой в Северной Атлантике маленькие корветы и эсминцы трепало довольно-таки здорово. Правильнее будет сказать, что на эсминцах повышенную нагрузку испытывали и корабли и люди, в то время как на корветах страдали только люди, а сами корабли оставались целыми благодаря их прекрасным мореходным качествам.

Корветы «цветочного» класса (Flower Class corvettes) водоизмещением 1010 тонн, построенные в больших количествах исключительно для использования в эскортах и составлявшие после 1940 года значительную часть флота эскортов, имели огромный успех. В суровых погодных условиях Северной Атлантики эсминцы с их тонкими, изящными обводами корпуса, созданного специально для достижения высоких скоростей, испытывали серьезные трудности, постоянно подвергаясь риску получить серьезные повреждения или опрокинуться. В отличие от эсминцев корветы «цветочного» класса имели довольно большую ширину, что позволяло им с уверенностью рассекать огромные волны и в любом направлении двигаться безопасно.

Разумеется, это не означало, что они совершенно не подвергались качке. Наоборот, они испытывали ужасную качку, а члены их команд поголовно страдали от морской болезни. И в целом на эсминцах переносить качку было тяжелее. К тому же там все время было влажно. По всем швам в помещения постоянно просачивалась вода. Их корпуса, позволяющие развивать высокую скорость, рассекали волны, через которые другие суда просто переваливались, и зеленая вода с грохотом обрушивалась на палубу, сметая все на своем пути. Иногда казалось, что море безо всякой причины вздымается и набрасывается на корабль.

В этих условиях сдача и заступление на вахту были сродни подвигу. Каждое неверное движение могло стать последним, зазевавшемуся грозила неминуемая гибель в холодной пучине. При сильном ухудшении погоды все перемещения по верхней палубе запрещались и никому не разрешалось выходить из укрытия в одиночестве. Разумеется, ураганы налетали нечасто, но сильные проливные дожди, бывало, шли сутками, а то и неделями. Тем, кто ходил по нижним палубам, было хоть немного, но лучше, поскольку была маленькая возможность просушить одежду на палубе, где находилась столовая. К сожалению, у моряка нет возможности брать с собой в море много одежды. Волны продолжали неистовствовать. Они накатывали на палубу с одного борта и, пересекая ее, выливались с другого. Условия пребывания в кают-компании и каютах были ненамного лучше. Лежать на койке было невозможно, так как от качки тебя постоянно сбрасывало с нее, поэтому лучше было лежать в подвесном гамаке.

В Северной Атлантике такая погода зимой может продолжаться неделями. Природные катаклизмы следуют там один за другим с регулярностью, достойной лучшего применения, не зная передышек, – как только заканчивался один шквалистый ветер, сразу же начинался другой. Поэтому было бы неудивительно, если бы у моряков начал падать боевой дух, незначительное недовольство постепенно перерастало в сильные вспышки гнева, участились скандалы – словом, появились бы все признаки нездоровой обстановки на корабле. Но вот что любопытно. Мне доводилось слышать всего о нескольких таких случаях за все годы службы. Почему-то невзгоды, разделяемые вместе, сплачивают людей, делают их единой командой.

Правда, мое сознание тогда еще не посещала мысль, что и у меня могут сдать нервы. Однажды в темную штормовую ночь, когда мы подходили к гавани Сент-Джонс, мои связисты допустили небольшую оплошность, обмениваясь опознавательными сигналами с постом связи в порту. Мой старшина-сигнальщик Джеррард был человеком с неисчерпаемым чувством юмора и классным специалистом, однако я был возмущен этой ошибкой и дал ему приличную взбучку. Позднее я осознал, что мой поступок был совершенно беспричинным и несправедливым, и принял решение лучше контролировать свои поступки в будущем. В то же самое время я начал размышлять, не начинается ли у меня «рабочая усталость».

Я не поверил своим глазам, когда по прибытии в гавань увидел своего старого друга и сокурсника Джима Роуленда, убийцу Прина, ждавшего, чтобы принять у меня команду. Освободившись от этих обязанностей, мне предстояло начать работу на новой базе Военно-морских сил США в Арджентии в качестве представителя Великобритании.


Я отбыл в Арджентию, имея лишь смутное представление о своей будущей работе. На самом деле я никогда не слышал об этом месте прежде. Но мне не потребовалось много времени, чтобы узнать, что гавань в Арджентии была местом исторической встречи между президентом Рузвельтом и мистером Черчиллем, когда впервые были заложены основы Атлантической хартии.[6]

На этой база должна была дислоцироваться американская группа поддержки, о которой уже упоминалось ранее. Из штаб-квартиры в Арджентии командование контролировало продвижение конвоев и их эскортов во время нахождения в западной половине Атлантики. В середине Атлантики, в месте, известном под названием «CHOP line», ответственность за обеспечение контроля переходила к главнокомандующему «Western Approaches».

Здесь в Арджентии также базировались британские и союзнические эскортные группы в промежутках между конвоями. Сент-Джонс, столица Ньюфаундленда, используемый канадскими эскортными группами, был слишком мал, чтобы принять больше кораблей. Именно из-за отсутствия мощностей и была построена эта база. За несколько месяцев были построены доковые сооружения, ремонтные цеха, организовано снабжение, построены приспособления бункеровки и аэродром. То был проект, поразивший сердце каждого, кто привык к упорядоченному ходу технического прогресса в гражданском строительстве в мирное время. Однако для американцев, с их неутомимым энтузиазмом Нового Света и довольно пренебрежительным отношением к затратам, необходимым для такого масштабного строительства, это была обычная работа.

До того как была построена военно-морская база, Арджентия представляла собой маленькую деревеньку, где главной достопримечательностью была римская католическая церковь. Даже залив, на берегу которого она находилась, был назван не в ее честь. Он получил свое имя в честь соседней, более крупной деревни Пласентия. Но к тому времени, когда я прибыл, все изменилось.

Американцы взялись за строительство базы на запущенной территории со своей обычной неутомимой энергией, впоследствии всем хорошо известной, но тогда для моего глаза это было непривычно и вызывало чувство изумления.

Исполинские землекопы (экскаваторы) грохотали весь день и даже ночью при свете прожекторов. Дороги были проложены с быстротой «разворачивающегося ковра», и так же быстро они прекращали свое существование, когда в них уже отпадала надобность. Я хорошо помню, как однажды, посетив по приглашению адмирала, собрался домой и обнаружил, что дорога, по которой я пришел сюда, исчезла словно видение. Поскольку мероприятие, в котором я участвовал, проходило без употребления спиртного, в соответствии с американскими военно-морскими традициями, мне пришлось принять соответствующее тонизирующее средство, чтобы оправиться от полученного шока. При строительстве не обошлось и без забавных моментов. Например, ходили слухи о том, что первый экскаватор, рывший землю для подготовки фундамента под авиационную площадку, никак не мог нащупать твердое дно и в конце концов закопал сам себя. Больше его никто не видел. Периодически прекращалось снабжение базы электроэнергией, поскольку время от времени один из экскаваторов повреждал электрический кабель. Прерывалось взаимодействие и между соответствующими службами строительства. Как-то раз прямо над моим домиком опрокинулась гигантская емкость с водой. Мою хижину захлестнула настоящая лавина. А поскольку она была деревянной, то могла в любой момент «поплыть».

Позднее появился проект сооружения подземного топливохранилища, причем совсем рядом с «британским посольством», как мою лачугу называли американцы. День за днем мы обнаруживали, что эти огромные котлованы подвигаются к нам все ближе и ближе, сжимая нас в кольцо. В конечном счете осталась лишь одна узкая тропинка, которая поддерживала нашу связь с остальным миром. Я решил, что, вероятно, инженеры, ответственные за эти работы, использовали карту, на которую не был нанесен мой дом, и боялся, что когда-нибудь вместе с моими коллегами исчезну незамеченным в чреве какого-нибудь механического Молоха и только наше отсутствие в клубе на вечеринке наведет людей на мысль, что с нами случилось несчастье. Когда я впервые прибыл с докладом к руководству базы, то обнаружил, что лейтенант-коммандер Элисон, руководивший ею до моего прибытия, не был осведомлен, каково будет мое положение в этой стопроцентно американской организации. Сама работа была достаточно понятной. Мне требовалось отстаивать интересы британских эскортных групп, которые сопровождали конвои по всему пути через Атлантику и использовали Арджентию как базу для ремонта и пополнения запасов перед отправкой с конвоем в обратный путь. Но мне не было понятно, как же придется решать эту задачу, поскольку я не был зачислен ни в штат адмирала, ни в штат командующего базой, который должен был обеспечивать потребности наших кораблей. Поскольку я здесь был одиноким «limey» (англичанином), а мой штат на первых порах состоял из одних канадцев, на меня смотрели крайне подозрительно. Может быть, я прибыл сюда, чтобы учить американцев их же работе? Или же я буду заявлять права на участие в оперативном управлении британским флотом, который в западной части Атлантики находился под контролем ВМС США? На том этапе американского участия в войне взаимосвязь, почти интеграция между нашими военно-морскими силами еще не была достигнута, она пришла значительно позже. Американские ВМС очень сильно боялись, что мы, вступившие в войну на 2,5 года раньше, можем попытаться диктовать свою волю в оперативно-тактическом управлении флотом.

Поэтому прием, который оказал мне адмирал Бристоль, пригласив к себе, вряд ли можно было назвать радушным. Начальник его штаба, капитан Р. Б. Карни, позднее сделавший стремительную карьеру, дойдя до начальника штаба морских операций ВМС США, всеми возможными способами пытался убедить меня, что для собственного блага мне лучше заниматься чисто административной работой и не лезть в вопросы оперативного управления.

У возникшей ситуации были и комичные стороны. Я вспоминаю свою отчаянную борьбу за то, чтобы мне разрешили получать информацию относительно передвижения и ожидаемого прибытия эскортных групп с тем, чтобы я мог подготовиться к их приему, швартовке и снабжению запасами. Такая работа считалась оперативной и, согласно местной позиции, должна была быть вне сферы моих обязанностей. Но в конце концов я убедил американцев, что суть моей работы действительно требует получения такой информации и что простейший путь – разрешить мне принимать сообщения. Но даже и тогда «служба безопасности» запретила мне принимать эти сообщения в оригинале, и я вынужден был, каждый раз расшаркиваясь, просить начальника службы сделать копию того, что мне было нужно. В конце концов проблема решилась сама собой, и я дождался дня, когда в моем офисе был установлен большой и прочный сейф, чтобы секретные документы хранились там в безопасности.

Признаю, что я был немного разочарован своим пребыванием здесь. Тем не менее было приятно находиться в стране, которая живет мирно и не знает, что такое затемнение. Кстати, мясо здесь взвешивают в фунтах, а не в унциях, а ложась поздно ночью в кровать, можно не привязывать себя к ней, опасаясь, что ночью тебя из нее выкинет. Так что какую-то компенсацию за отдельные негативные моменты я все-таки получил.

Со временем я смог назвать Мика Карни своим личным другом и установил неплохие отношения с остальными членами команды адмирала, среди которых были неплохие парни.

Что касается работы по наблюдению за благополучием эскортных групп, то это делалось легко, благодаря желанию быть полезными и высокой эффективности в работе представителей американских ВМС. Ремонт и техническое обслуживание нашего флота осуществлялось на ремонтном судне «Прерия» («Praire»), которое было также флагманским судном адмирала Бристоля. Оборудование этого судна, а также энтузиазм и блестящая организация работы команды приятно удивили как меня, так и команды кораблей, которым приходилось обращаться за помощью. У меня было некоторое представление о качестве ремонтных работ на наших кораблях, должен сказать – оно было очень невысоким по сравнению с американским.

Американские ВМС, в отличие от британских, никогда не подсчитывали число американских доков и баз в иностранных водах. Может быть, поэтому им удалось достичь таких успехов во внедрении мобильных «конвейеров» по ремонту кораблей и пополнению их запасов. Британскому ВМФ не оставалось ничего больше, как последовать примеру американцев, и таким образом восстановить некоторые суда, потерявшие мобильность, чей технический возраст заставляет отдавать их во власть ремонтных сооружений по причине выработки собственного ресурса.

Оглядываясь назад, я всегда вспоминаю свое пребывание в Арджентии как прекрасное, мирное мгновение, в отличие от переполненной неприятными событиями, бесконечной войны. Между визитами эскортных групп, когда залив был свободен от британских судов, я был не очень сильно занят. Мик Карни снял маленький деревянный домик, очень похожий на аналогичные в Ньюфаундленде, чтобы иметь возможность отвлечься от работы, и мы проводили там свободное время. Еда была вполне доступной (по расточительным американским представлениям). Наше спиртное и сигареты не облагались пошлиной. Временами меня начинала заедать совесть, что здесь все так хорошо, а у нас дома намного хуже, но я не позволял ей нарушить блаженное состояние своей души. Тем более что я был уверен: скоро все это закончится.

Я помню те ужасные строки из письма моей жены в ответ на мое, где я описывал рыбалку во льдах замерзших озер с использованием в качестве наживки недожаренных бифштексов. Судя по всему, я нацепил на крючок больше, чем составляло дневной рацион моей жены.

Некоторое время спустя после моего прибытия все были сильно шокированы внезапной смертью адмирала Бристоля. Он имел очень хорошую репутацию в ВМС США, и его смерть была великой скорбью для всех. Взамен к нам в качестве командующего оперативной группой был прислан адмирал Брейнард, человек большого обаяния и доброжелательности, с которым я чувствовал себя вполне спокойным.

Персонал сильно не изменился, и, помимо Мика Карни, офицерами, с которыми я имел дело, были капитаны второго ранга Вулдридж, Ингерсол (их обоих чаще называли «худыми») и Логан Мак-Ки. Впоследствии все они были произведены в более высокий ранг. Логан Мак-Ки, офицер с инженерным образованием, работал в тесном контакте со мной, и я скоро заработал у него авторитет и уважение. Он был первоклассным профессионалом и очень приятным человеком, покладистым и с большим чувством юмора. Ничто не могло помешать ему в работе по выполнению заявок наших кораблей.

Вскоре после моего назначения произошла катастрофа. Однажды утром маленькая пристань, возле которой стояло ремонтное судно «Прерия», на котором находилось все необходимое для технического обслуживания наших судов, внезапно загорелась вследствие утечки бензина из трубопровода. Очень скоро пристань стала настоящим пылающим адом, огонь охватил «Прерию». А поскольку на ней принимались меры, в основном чтобы удержать ее у причала в случае неистовых зимних штормов, а не от пожара, ущерб оказался значительным. Тяжелые якорные цепи свисали с кормы и носа, крепко держа корабль на месте. К тому времени, как удалось его освободить, огонь успел как следует поработать.

Меня же больше волновало, что случится с двумя британскими корветами, пришвартованными к той же горящей пристани рядом с «Прерией». Если не удастся запустить их машины и отвести корабли от очага возгорания, палубный арсенал их глубинных бомб будет поглощен огнем.

Мне больше ничего не оставалось делать, кроме как суеверно скрестить пальцы и гадать, будут глубинные бомбы сожжены или взорваны. Но меры были приняты вовремя, краска на глубинных бомбах уже покрылась пузырями.

«Прерия» значительно пострадала от огня, и я терялся в догадках, как же американцы смогут в будущем решать проблему ремонта и техобслуживания наших кораблей, поскольку береговые цеха и мастерские еще не были укомплектованы. Но мне не требовалось беспокоиться. Как по мановению волшебной палочки, адмирал предоставил нам для ремонта другое, абсолютно такое же и хорошо оборудованное судно, которое уже было выведено из эксплуатации.

Однако пожар, на мой взгляд, имел и положительный результат. Он заставил адмирала и его команду переместиться в штаб-квартиру на берегу, где они смогли не только установить более удобные средства связи, но и оказались более доступными для меня.

Я вспоминаю, что Мик Карни сперва беспокоился, что штаб-квартира расположена не на флагманском судне, но потом он признал удобство нового места.

К этому моменту суровая ньюфаундлендская зима начала сдавать свои позиции. Озера и реки таяли, и твердая как сталь, скованная морозом торфяная почва, которая покрывала большую часть острова, стала непроходимой. Дорога, связывающая Арджентию с Сент-Джонсом, была ненамного лучше, чем грунтовая дорога, по причине своей многолетней запущенности. Американцы, с их традиционной энергией и тщательностью, сформировали бригады дорожных рабочих, которые наложили на дороги металлическое покрытие, причем в рекордно короткие сроки. У нас появилась возможность совершать прекрасные поездки на рыбалку на озера и реки. Поскольку я был заядлым рыболовом, я использовал для рыбалки каждую свободную минуту.

Я скоро обнаружил, что Мик Карни разделяет мое увлечение, и, хотя он был рыболовом никудышним, мне все равно было приятно видеть его рядом с собой. Как раз начался рыболовный сезон, и я с удовольствием проводил время с адмиралом и его коллегами на природе. Таким образом, я скоро стал ощущать себя одним из них – или мне так казалось.

Однажды во время одной из таких поездок я, к своему стыду, свалился в воду. При этом выяснилось, что горячий бурбон с маслом – весьма эффективное средство от простуды.

Хотя адмирал и его коллеги стали моими закадычными друзьями, тем не менее некоторые офицеры базы все равно не отказались от мысли, что я являюсь неизбежным злом. Подтверждением тому стала разразившаяся вскоре вражда между мной, моим персоналом и помощником командира базы. Много было препятствий и помех на нашем пути, и мы постоянно держались особняком. Однако вместе с адмиралом, Миком Карни и Логаном Мак-Ки, который выполнял роль как бы буфера между нами, мы были надежно защищены от происков врага.

В один памятный момент, когда на базе проводились военно-воздушные учения, я едва не попал в ловушку. Честно говоря, я недооценил его размах. В конце концов, мы находились в 3 или даже 4 тысячах миль от ближайшей оккупированной территории. Я вел машину с горящими фарами и был остановлен военизированным патрулем. Только быстро найдя убежище в «британском посольстве», я смог избежать ночи в каталажке.

О происшествии было немедленно доложено адмиралу, и Мик Карни позвонил мне, чтобы узнать, что, по моему мнению, ему надо сделать. Я заверил его, что только что провел воспитательную работу с самим собой, и тема была исчерпана.

Когда весна сменилась великолепным ньюфаундлендским летом, стало ясно, что центр Атлантики, где работали британские эскортные группы, вновь стал ареной сражений.

Американцы справлялись с защитой своих береговых маршрутов, и у немецких подлодок не получалось проникнуть в их воды легким путем, как они хотели. Я начал собирать чемоданы и направил своему командованию рапорт о возможности возвращения домой.

Мне обещали рассмотреть его в свое время, но, когда в конце июня командир эскорта Вилли Орпен, командир моего прежнего судна «Вечерняя звезда», был произведен в капитаны первого ранга, мне предложили заменить его. К моей радости, мне сообщили, что «Звезда» в составе эскортной группы совершит свой следующий заход в Арджентию. Я смогу вернуться домой на ней и сменить Орпена по прибытии. Мое место предназначалось Дж. И. Бруму, старому служаке, ветерану «Western Approaches».

Итак, руль сделал полный оборот, и я отправился в обратный путь на прекрасном корабле, который я с таким сожалением покидал 16 месяцев назад, – и с перспективой вернуться на поле битвы.

Глава 6

ВЫСОКОЧАСТОТНАЯ РАДИОПЕЛЕНГАЦИЯ

Когда я снова появился на «Вечерней звезде», выяснилось, что за время моего отсутствия все офицеры, кроме Дэвида Сили, сменились, но многие младшие чины все еще служили на своих местах.

Моим новым главным противолодочным специалистом стал старший лейтенант А. Х. Вильямс, бывший торговый моряк. Разумеется, он сразу же стал Биллом, хотя многие называли его Тяжелый Кулак, намекая на весьма плотное телосложение и неизменную бескомпромиссную честность и прямолинейность. На «Вечерней звезде» уже много месяцев вели очень спокойное существование, что совершенно не устраивало Билла. Мне кажется, он искренне надеялся, что смена капитана положит конец унылой монотонности будней. Но лишь несколькими месяцами позже его надеждам суждено было сбыться. Должен отметить, что перед тем, как он покинул меня, получив под командование собственный корабль, мы провели вместе немало удачных боевых операций.

Сразу стало ясно, что офицеры корабля составляют удивительно удачную команду. Дэвид Сили и мистер Причард, командир торпедной боевой части, были единственными представителями старого кадрового состава английских ВМС. Все остальные пришли на флот значительно позднее, за исключением одного только лейтенанта – коммандера Андерсона, австралийца, отвечающего за инженерную часть. Новыми офицерами были: Тони Эдлин, сын очень известного в годы моей юности комика, которого все называли Толстый Эдлин, и Джордж Карлоу, молодой парень из Глазго, ставший офицером уже во время войны. Тони унаследовал тщедушную комплекцию и артистичный темперамент своего отца. Его кипучая энергия в сочетании со страстной преданностью военно-морскому флоту делали его отличным молодым офицером. Джордж Карлоу удачно сочетал в себе осторожность и благоразумие, свойственное его народу, и совершенно нешотландскую веселость. Последнее было исключительно важно для всех нас, поскольку жизнь военного моряка на войне состояла главным образом из монотонных и скучных будней, лишь изредка нарушаемых волнующими и драматическими событиями.

Летние месяцы, столь не любимые немецкими подводными лодками из-за длительного светового дня, были удивительно спокойными. Конвои, сопровождаемые группой В2 (лидером которой был корабль «Вечерняя звезда»), мирно бороздили Атлантический океан, не встретив ни одной вражеской подводной лодки.

Некоторые группы кораблей сопровождения не были столь удачливы, как мы, поэтому время от времени приходили сообщения о потерях. Но основные события в это время разворачивались вблизи американских берегов, поэтому в центре Атлантики ничего существенного не происходило. Сравнительно небольшое количество немецких подводных лодок на маршрутах конвоев позволяло последним ускользать даже от тех субмарин, которые специально их поджидали, конечно, если информация об угрозе поступала на корабли сопровождения вовремя. И здесь нам неоценимую помощь оказывала система слежения за немецкими подводными лодками Адмиралтейства. В кабинете подводной обстановки, который возглавлял Роджер Уинн, всегда имелась свежая информация о местонахождении немецких субмарин, которая передавалась конвоям с удивительной быстротой и прямо-таки ошеломляющей точностью. Причем на практике точность определения местоположения субмарины оказывалась даже большей, чем предполагали авторы расчетов. Я также обнаружил, что метод высокочастотной радиопеленгации теперь значительно усовершенствовался и в умелых руках может оказаться достаточно действенным. Его использование позволит вовремя установить наличие угрозы для конвоя и принять необходимые меры. Поскольку этот метод играет заметную роль в моем повествовании, я вкратце остановлюсь на его применении и существующих ограничениях.

Высокочастотные беспроволочные сигналы, в отличие от низкочастотных сигналов, не огибают неровности земной поверхности, а идут по прямой. Таким образом, они направляются по касательной к поверхности земного шара, и передача с судна не может быть перехвачена другим судном, находящимся за линией горизонта. Эти сигналы отражаются от верхних слоев атмосферы и возвращаются на землю, иначе они могли бы приниматься только на расстоянии прямой видимости, которое, очевидно, зависит от высоты передающей и принимающей антенн. Когда сигнал передается подводной лодкой и надводным кораблем, это расстояние не должно превышать 15–20 миль. Такие сигналы назывались «земными».

Сигналы, которые вернулись на землю, отразившись от ионосферы, известны как «небесные» и могут приниматься при любом расстоянии. Интенсивность «небесной» волны не зависит от расстояния между приемником и передатчиком, но опытные операторы высокочастотных радиопеленгаторов всегда могут различить земную и небесную волны. Если определена первая, очевидно, что передатчик находится в радиусе 20 миль.

Более того, благодаря очень жестким правилам, которым подчинялись немецкие субмарины и которые предписывали им обязательно подавать сигнал в штаб об обнаружении конвоя, а также о начале атаки, вид и происхождение этих сигналов стали знакомыми и привычными для наших станций слежения на берегу, которые оперативно передавали информацию нашим кораблям в море.

Если прибор высокочастотной радиопеленгации настроен на частоту, выбранную немецкой субмариной, или же если в группе кораблей сопровождения имеется достаточное количество таких приборов, чтобы прослушивать весь диапазон частот, используемых вражескими лодками, эти сообщения перехватывались, и, если они передавались на земной волне, это означало, что конвой преследует или атакует немецкая лодка. Поскольку также можно было определить и направление, появлялась возможность направить корабль сопровождения или самолет в район предполагаемого расположения подлодки и по крайней мере задержать его, пока конвой не ляжет на новый курс. Даже если подводную лодку обнаружить не удавалось, поскольку процесс в значительной мере напоминал поиски иголки в стоге сена, к тому моменту, как ее командиру удавалось уйти от погони, он чаще всего обнаруживал перед собой чистый океан, на котором не оставалось никаких следов конвоя.

Такие стычки с врагом были довольно частыми. А за то, что конвои, сопровождаемые кораблями группы В2 оставались неприкосновенными, по моему мнению, следует благодарить лейтенанта Гарольда Уокера, офицера, отвечающего за работу высокочастотного радиопеленгатора на «Вечерней звезде». Бывший радист, он обладал удивительным чутьем и воистину сверхъестественной работоспособностью. В свое время ему случилось провести две недели на шлюпке в море, после того как его корабль подвергся торпедной атаке и затонул. А его родители и невеста погибли во время одного из налетов немецкой авиации. Лейтенант страстно ненавидел немцев и проводил дни и ночи возле своих приборов, по крупицам собирая информацию. Получив от него сообщение о готовящейся атаке, мы всегда успевали принять своевременные меры, чтобы отвести корабли конвоя в безопасное место. У него было еще одно очень полезное качество. Уокер мог различить почерки разных радиооператоров, а также узнавал характерные особенности сигнала, переданного мокрой антенной, то есть, вероятно, поступившего с только что всплывшей подводной лодки. Все перечисленное и давало нам существенные преимущества по сравнению с остальными кораблями. Показательным является тот факт, что конвой, сопровождаемый группой кораблей В2, понес потери и лишился одного корабля единственный раз. Это произошло тогда, когда Уокер однажды не сумел перехватить сигнал вражеской подлодки.

Я был очень рад, когда Гарольд Уокер был награжден крестом «За боевые заслуги».

Существовало множество хитростей и уловок, к которым прибегали командиры кораблей, чтобы уйти от преследования вражеской субмарины. Один из командиров однажды организовал учебный бой в достаточном удалении от конвоя, имея целью отвлечь внимание находящихся поблизости немецких субмарин, заставить их начать преследование и тем самым увести подальше от конвоя. Но к сожалению, хотя командир конвоя был в курсе дела, он не сумел передать соответствующие распоряжения на другие корабли конвоя. Когда же с них заметили разрывающие темноту вспышки взрывов и мечущиеся по темному небу лучи прожекторов вдали, слишком ретивые капитаны посчитали необходимым применить осветительные ракеты, которые предназначены для того, чтобы создавать ночью дневной свет, который позволяет обнаружить невидимую в темноте подводную лодку, подошедшую близко к кораблям. Эту хитрость больше не применяли.

Я вспоминаю один рейс, в котором тактика уклонения оказалась особенно удачной. А поскольку в этом рейсе мы столкнулись сразу с обоими нашими главными врагами, немецкими субмаринами и ужасной погодой, рассказ о нем будет весьма типичным описанием нашей работы в тот период.

Конвой ONS138, о котором я хочу рассказать, вышел из Ливерпуля 11 октября 1942 года и сразу же попал в полосу непогоды. Составлявшие его суда в основном шли в балласте, то есть в воде сидели высоко. Штормовой ветер их здорово потрепал, к тому же еще они оказались разбросанными на огромном пространстве. Нам ничего не оставалось делать, кроме как лечь в дрейф и постараться избежать повреждений из-за окончательно спятившей погоды. В краткие периоды относительного затишья корабли сопровождения пытались собрать вместе маленькие группы кораблей конвоя, но затем с запада снова налетал очередной порыв ветра, и шторм начинал бесчинствовать с новой силой. Когда видимость прояснялась, становилось очевидным, что работу овчарки можно начинать снова.

Так продолжалось целую неделю, и только 18 октября погода утихла настолько, что мы сумели собрать и сформировать большую часть конвоя. Но в последующие три дня конвой смог двигаться со скоростью, не превышающей три узла. Хотя рейс, можно считать, еще не начался, запасы топлива у эсминцев «Уайтхолл» («Whitehall») и «Ванесса» («Vanessa») достигли критически низких отметок. Если их немедленно не отправить в Пунта-Дельгарда (Азорские острова), где у нас были бункеровочные мощности, или если погода не станет настолько тихой, что они смогут получить бункер в море (для этой цели нас постоянно сопровождал танкер), очень скоро они окажутся в весьма незавидном положении – будут беспомощно болтаться в середине океана, ожидая топлива.

Следовало принять решение, весьма непростое для командира боевого соединения кораблей в море. Вопрос о запасах топлива является очень важным, поэтому соответствующую информацию командир соединения получает с каждого корабля ежедневно. Я чувствовал, что шторм вскоре утихнет, и принял решение оставить эти два эсминца в составе кораблей сопровождения. Мы двигались по маршруту, который пролегал значительно южнее, чем обычно, и мне казалось, что мы вот-вот подойдем к спокойной воде.

21 октября, в день празднования годовщины Трафальгарского сражения, наконец наступило долгожданное затишье. Корабли сопровождения получили возможность заполнить свои опустевшие танки. Все мы быстро высохли на ярком солнце, а конвой наконец двинулся с положенной для него скоростью – семь узлов. Мы воспрянули духом и снова обрели готовность к любым неожиданностям. Нам не пришлось ждать долго.

Вечером 23 октября появилась первая информация о приближающихся вражеских субмаринах. Вскоре после наступления темноты поступило сообщение от лейтенанта Уокера о том, что он перехватил сигналы немецкой субмарины, находящейся в опасной близости от конвоя с кормы. Вместе с «Ванессой» мы немедленно отправились в указанном направлении, надеясь засечь лодку нашими радарами до того, как она успеет погрузиться. Но субмарина оказалась быстрее, и нам пришлось возвращаться несолоно хлебавши.

Мы еще не успели занять свое место в строю, когда были перехвачены сигналы с других подлодок. Уокер, который непостижимым образом различал сигналы, идентифицировал четыре немецкие подлодки, находящиеся в непосредственной близости от нас. Было очевидно, что враг концентрирует силы, собираясь предпринять групповую атаку на наш конвой. Следовало принять меры, чтобы не допустить всплытия подводных лодок на поверхность для атаки. На протяжении ночи «Вечерняя звезда» на большой скорости носилась от одного места предполагаемого нахождения субмарины до другого. Мы ни разу не отметили контакт, но надеялись, что не дали им всплыть и таким образом нарушили их планы.

Днем «Вечерняя звезда» снова присоединилась к конвою. Предстояло узнать, что нам готовит наступающий день. Долго ждать не пришлось. Уже в 8.30 пеленгаторы засекли переговоры немецких подводных лодок. Теперь у них было преимущество, они сумели занять позицию впереди конвоя.

И снова, теперь с «Уайтхоллом», «Вечерняя звезда» понеслась в указанном направлении, пытаясь установить контакт. Показавшийся на горизонте дымок вселил в нас надежду на успех. Однако очень скоро выяснилось, что нас ввело в заблуждение греческое судно, которое после шторма так и не смогло присоединиться к конвою и теперь мирно шло своим курсом, пребывая в счастливом неведении о снующей неподалеку вражеской подлодке. Почему судно не подверглось торпедной атаке, остается только догадываться. Возможно, командир немецкой субмарины ничего не слышал о возможности получить «синицу в руки» и ждал возможности поразить более крупную цель – конвой. Вернув греческую овечку обратно в стадо, мы продолжили поиски, но безрезультатно.

Затем, примерно в 10.45, на мостик поступило очередное сообщение. Подводная лодка появилась слева по курсу конвоя. Мы ринулись туда. Стояла изумительная погода. Нас окружало голубое спокойствие южных широт. Воздух был кристально чист и прозрачен. В это время раздался крик наблюдателя с мачты. Он заметил на горизонте подозрительный объект, но при таком расстоянии не мог его как следует рассмотреть. Мы направились к непонятному предмету, развив максимальную скорость. Но прежде чем мы сумели подойти достаточно близко, чтобы его идентифицировать, предмет исчез из поля зрения. Я чувствовал, что это была вражеская субмарина, которая при нашем подходе погрузилась, но не был в этом уверен. При такой сверхвидимости глаза могут нас подводить и выкидывать самые замысловатые фокусы. А если это была действительно подводная лодка, каково расстояние до нее? Как его оценить хотя бы приблизительно? Миражи способны сбить с толку кого угодно! Но тем не менее мы произвели ориентировочные подсчеты и по прибытии на место приступили к гидролокационному поиску. Еще несколько дней назад я проклинал на чем свет стоит ужасную погоду, теперь я бормотал ругательства в адрес тихого жаркого дня. Потому что такая погода создает самые неблагоприятные условия для работы гидролокационных приборов. Более того, море вокруг жило собственной жизнью, кругом плескались косяки рыб, наслаждающихся теплотой Гольфстрима, причем каждый из них отражал эхо, которое следовало зафиксировать и проверить, не от субмарины ли оно пришло.

К полудню нам посчастливилось установить контакт с объектом, который вполне мог оказаться подводной лодкой. Я принял решение атаковать его глубинными бомбами. Когда мы готовились к повторной атаке, то снова услышали крик наблюдателя с мачты. На этот раз он был уверен, что видит подводную лодку. Становилось по-настоящему жарко. И хотя было опасно оставлять конвой без прикрытия, я чувствовал, что обязан ликвидировать эту угрозу, и дал команду «Уайтхоллу» и «Ванессе» присоединиться к «Вечерней звезде», которая полным ходом пошла навстречу замеченной нами лодке. Когда она погрузилась, мы находились от нее всего лишь в четырех милях, но условия для гидролокационного поиска были абсолютно безнадежными. Оставалось только патрулировать район и не давать лодке всплывать до тех пор, пока конвой не пройдет.

К тому времени у меня появилось ощущение, что меня со всех сторон окружают подводные лодки.

Перспективы у конвоя, на мой взгляд, были далеки от благоприятных, принимая во внимание стремительно приближающуюся ночь. К счастью, мы должны были сильно изменить курс, повернув к западу, выйти на южную часть нашего запланированного маршрута и дальше двигаться по ней. Если я сумею задержать субмарины под водой до темноты, а потом изменю курс, мы сможем ускользнуть.

Весь оставшийся день до темноты «Вечерняя звезда» и «Уайтхолл» патрулировали опасный район. В результате вражеские субмарины вели себя спокойно, и только вечером мы их снова услышали, но, к моему немалому облегчению, значительно южнее конвоя. Мы их загнали туда, куда хотели.

А в это время у меня в мозгу зрела еще одна идея, как уклониться от встречи с вражескими лодками.

В этом рейсе у нас был пассажир – адмирал Осборн. К тому времени он уже был в отставке, но был хорошо известен как сторонник применения дымовых завес. Я не знаю, кто первым подал идею, но одно не подлежало сомнению: легкая дымка, поднимающаяся с моря на закате дня, создавала идеальные условия для использования белого дыма. Я подумал, что, если мы возведем завесу из искусственного тумана между конвоем и районом предполагаемого местонахождения лодок, это несомненно собьет их с толку, когда они всплывут, чтобы продолжить преследование. Поручив командиру конвоя произвести изменение курса, как только стемнеет, я дал указание корветам группы кораблей сопровождения расположить в удобных местах плавучие дымовые шашки, чтобы дым стелился между районом предполагаемого нахождения вражеских лодок и конвоем. В то время как эсминцы, включив на полную мощность аппараты для производства белого дыма, курсировали неподалеку. Я не слишком верил в этот трюк, но, поскольку условий для гидролокационного поиска не было никаких, я чувствовал, что стоит испробовать любую возможность. Правда, была одна лодка, курс которой мы установили с достаточно высокой степенью точности. Все наши уловки не имели шансов обмануть ее, поскольку лодка находилась прямо на маршруте конвоя. Мы не могли потопить судно и надеялись, что когда оно начнет маневрировать для атаки, то совершит какую-нибудь ошибку, сделает движение, которое выдаст его точное местоположение.

Все корабли сопровождения были настороже и знали, что темное время суток является самым опасным. Я был рад получить сообщение от лейтенанта-коммандера Рассела с корабля «Дженшиен» о том, что в 20.00 отмечен гидролокационный контакт с объектом, находящимся в непосредственной близости впереди конвоя, а затем наблюдатели заметили перископ.

Для организованной атаки не было времени. Вражескую субмарину следовало срочно отправить на глубину, пока она не выпустила торпеды. Рассел сразу же проследовал на место, где зафиксировал лодку и забросал глубинными бомбами. Конвой еще даже не успел приблизиться. Затем ему пришлось терпеливо ждать, пока бесконечная вереница судов проследует мимо. При таком скоплении движущихся надводных объектов практически не было шансов снова зафиксировать контакт с вражеской лодкой. Когда конвой скрылся из вида, «Горечавка» («Gentian») и «Ванесса» долго и упорно прочесывали район. Им не удалось засечь немецкую лодку, но они несомненно заставили ее уйти на большую глубину и залечь там в слепой неподвижности, а тем временем конвой спокойно проследовал дальше своим курсом.

Я так никогда и не узнаю, обманули ли мы кого-нибудь нашей дымовой завесой или нет. Но какова бы ни была причина, ночью мы постоянно слышали сигналы вражеских субмарин, которые удалялись и становились слабее. К утру мы уже были уверены, что благополучно ускользнули от врагов.

Глава 7

ПРОБА СИЛ

На том этапе, в который вступило сражение на Атлантике летом и осенью 1942 года, кораблям сопровождения, имеющим хорошо обученные экипажи, нечего было бояться «морских волков», хотя враги обладали хорошей реакцией и старались немедленно использовать наши слабости или ошибки. Некоторые конвои были изрядно потрепаны и понесли потери, выражающиеся в двухзначных цифрах. И всякий раз это происходило либо из-за недостаточной численности кораблей сопровождения или ввиду низкой квалификации экипажей.

В этот период экипажи кораблей сопровождения главным образом пополнялись из канадских ВМС. Серия несчастий, обрушившихся на сопровождаемые канадцами конвои, наглядно продемонстрировала необходимость качественной подготовки экипажей для защиты конвоев. Высокой квалификации отдельных представителей немногочисленного канадского флота довоенного периода было недостаточно. К сожалению, у подавляющего большинства канадцев, которые попадали на наши корабли сопровождения, не было времени даже как следует с ними познакомиться. Их сразу бросали в бой, такая практика заканчивалась плачевно.

Канадцы бросились в войну с жаром и искренним энтузиазмом. Они стремились быть впереди. Их военно-морской флот в начале войны насчитывал шесть эсминцев и 2000 человек. Но, страстно желая сыграть важную роль в войне, канадский флот стремительно расширялся. Они строили для себя корветы, а в 1941 году приняли на вооружение несколько устаревших эсминцев из резерва ВМС США. К концу войны канадский военно-морской флот насчитывал уже более 400 судов и почти 90 000 человек. Такой внезапный рост привел к неизбежным последствиям: офицеры и матросы выходили в море, не получив почти никакой подготовки.

В 1941 году в портах Атлантического побережья Канады и Ньюфаундленда появилась довольно своеобразная коллекция разных военных кораблей, чьи экипажи состояли в основном из людей, не имеющих к морю никакого отношения, всю свою жизнь проживших в тысяче миль от ближайшего моря. Дисциплина на них существовала в очень причудливой форме, техническое обслуживание оборудования не выполнялось, да и пользоваться им толком никто не умел. Эти корабли создавали некую иллюзию безопасности для конвоев, которым в противном случае пришлось бы выходить в море вообще без сопровождения. Я – большой поклонник Канады и ее народа, но описание сражения на Атлантике будет неполным, если ничего не сказать о качестве некоторых боевых кораблей, которые зачастую сопровождали конвои торговых судов. Попытка Канады в кратчайшие сроки создать собственный большой флот и помочь своим испытывающим великие трудности братьям из ВМФ Великобритании и США достойна всяческих похвал. Но она бы принесла значительно более ценные плоды, если бы ее целью было не количество, а качество.

Я помню, как, командуя «Уолкером», мы шли из Галифакса с одним из канадских кораблей. Я должен был провести с ним учения, но в самый первый день оказалось, что связь с нашим спутником отсутствует. Все виды связи выходили из строя один за другим. Последней приказала долго жить батарейка из сигнальной лампы. Замены не оказалось. Я даже не имел возможности сказать командиру злополучного корабля, что я о нем думаю.

Создание этих пародий на военные корабли было грязным явлением, не достойным традиций военно-морского флота. Но по моему убеждению, все рекорды побил один корвет, который был послан ко мне в Арджентии с канадской базы Сент-Джонс, чтобы я их немного расшевелил, хотя, строго говоря, это не входило в мои обязанности. Когда этот, с позволения сказать, корабль прибыл, мы получили возможность лицезреть красочную надпись «Мы хотим уехать», украшающую боковую часть надстройки.

Но оказалось, что это еще цветочки. Вслед за этим лейтенант-коммандер Кидстон отправился с визитом к гостям. Обратно он вернулся с выражением крайнего удивления и ужаса на лице. Оказалось, что койки экипажа днем не убирают. На удивленный вопрос Кидстона капитан невозмутимо ответил, что в течение дня кто-то может захотеть прилечь отдохнуть. Матросы ходят расхристанные, словно пираты. Большинство старшин и офицеров вообще отсутствовали, хотя предполагалось, что судно вполне управляемо.

Вооружение стояло устаревшее, всюду виднелись пятна ржавчины, а глубинные бомбы приржавели к стенкам отсеков, при этом взрыватели были на месте, и вообще считалось, что они находятся в полной боевой готовности.

Первым делом пришлось провести ряд мероприятий по обеспечению безопасности этого горе-корабля. Их провел наш командир артиллерийской боевой части, следует признать, не без внутреннего трепета. Затем корвет, взяв на борт Кидстона, отправился проводить учения. В процессе их выяснилось, что по сигналу тревоги никто из команды не торопится на свои места согласно боевому расписанию. А когда в завершение сбросили одну из подозрительных глубинных бомб, она полностью оправдала свой внешний вид, взорвавшись прямо под кормовым подзором при ударе о воду.

Тем не менее благодаря умелому руководству и знающим, очень опытным инструкторам вскоре положение разительно изменилось. Уже через короткое время и корабль, и его экипаж нельзя было узнать.

Вполне объяснимо, что канадцы стремились обеспечить свои корабли собственными экипажами, причем чем быстрее, тем лучше. Но с точки зрения успешного ведения военных действий это было крайне неудачное решение. Канадские корабли сопровождения, во всяком случае до последних месяцев войны, не имели возможности встречаться с немецкими подводными лодками на равных. Их связь была очень неэффективной, радары тоже оставляли желать лучшего. А главное, они были подготовлены значительно хуже, чем матросы и офицеры в Великобритании.

Однажды я принял от канадской группы сопровождения конвой. Дело происходило в густом тумане, который держался еще двое суток. Судя по показаниям моего радара, все это время за конвоем шел неизвестный корабль. Я решил, что это какое-нибудь торговое судно стремится держаться вблизи конвоя. Но когда туман рассеялся, выяснилось, что это один из канадских кораблей сопровождения, который не только не получил сигнал от командира покинуть конвой, но даже не зафиксировал прибытие моей группы и уход своих товарищей.

Такой корабль вряд ли мог бы представлять серьезную угрозу для противника в ночной атаке. С такими вояками было сущим безумием брать на себя ответственность и принимать под охрану конвои с ценными грузами. Со стороны канадцев было бы значительно мудрее на некоторое время позабыть о гордости и постараться приобрести боевой опыт, научиться у более опытных английских моряков, а уж потом говорить о самостоятельности.

Данные о потерях говорят сами за себя. В сентябре 1942 года было торпедировано 9 судов из сопровождаемого канадцами конвоя, а в октябре 1942 года – 7 судов из конвоя, сопровождаемого смешанной группой американских и канадских кораблей. В ноябре 1942 года затонуло 13 судов, эскорт был также канадским. В декабре того же года – снова 13 судов и опять канадский эскорт.

В феврале и марте конвои, сопровождаемые канадцами, продолжали нести большие потери, хотя именно в это время немецкие подводные лодки в Атлантике получали наиболее сильные удары. В конечном счете этот период оказался переломным в ходе войны в Атлантике, поскольку вражеские субмарины потерпели самое крупное поражение на маршрутах конвоев.

Нельзя не отметить, что и некоторые эскортируемые британцами конвои понесли немалые потери. Но в нашем случае это было скорее исключение, которое в очередной раз подтверждало правило, что на флоте боеспособна только отлично обученная команда, а с канадцами это стало грустным правилом. Каждый их рейс приносил новые сведения о затонувших торговых судах.

Самое грустное заключалось в том, что на некоторых канадских кораблях сопровождения были опытные и грамотные экипажи, которые, встретившись с врагом, при обычных обстоятельствах достигали хороших результатов. Но слишком часто невозможность заранее оценить степень угрозы приводила к неорганизованной, хаотичной атаке.

Когда рядом тонут суда конвоя, в темном небе то и дело мелькают сигнальные ракеты, извещающие, что еще один корабль подвергся торпедной атаке, а вокруг виднеются спасательные плоты и шлюпки, которые подбирают с воды уцелевших и стремящихся выжить людей, трудно не потерять голову. В этой обстановке капитан не имеет возможности произвести спокойный и внимательный поиск, а это жизненно важно, если имеешь дело с вражескими субмаринами.

Справедливости ради следует отметить, что отдельные канадские корабли сопровождения достигли замечательных успехов. В сентябре 1941 года красивое преследование и хорошая атака двух канадских корветов «Чембли» («Chambly») и «Музджо» («Moosejaw») привели к гибели лодки «U-501».

В июле 1942 года канадский эсминец «Сент-Круа» («St. Croix») после классического, как по учебнику, преследования и атаки потопил еще одну лодку. В этом же месяце «Скина» («Skeena») и «Ветаскивин» («Wetaskiwin») тоже уничтожили вражескую субмарину. Возможно, самым боеспособным показал себя канадский эсминец «Ассинибуан» («Assiniboine»), который в августе 1942 года провел схватку с «U-210» на ходу.

Несмотря на постоянно изменяющийся курс и рвущиеся в непосредственной близости от мостика снаряды, орудия эсминца продолжали наносить удары по лодке, которая в конечном итоге получила серьезные повреждения и затонула.

Но тем не менее слишком часто бои, в которых принимали участие канадские корабли, были беспорядочными и весьма драматичными, когда поле боя освещалось яркими факелами горящих со всех сторон кораблей. В атаке они обычно напоминали волчьи стаи, а не организованный строй. Волков отбрасывали назад, и они отправлялись восвояси – зализывать раны, недосчитавшись некоторых своих товарищей. Конвои тоже несли большие потери.


Появившаяся в большом количестве художественная литература, повествующая о сражениях в Атлантике, большей частью представляет дело так, будто каждое движение конвоя является с большим трудом выигранной битвой, в которой потери были неизбежными.

Вначале это было, может быть, и не слишком большим преувеличением. Но с появлением радаров, приборов высокочастотной радиопеленгации, а также по мере приобретения экипажами кораблей сопровождения боевого опыта обстановка изменилась. Теперь, если немецкие субмарины решались атаковать, они подвергали себя очень большому риску. Весьма красноречивым, на мой взгляд, является факт, что за время моего командования «Вечерней звездой», а это почти два года, наша группа кораблей сопровождения потеряла всего два судна из конвоев, причем мы за них сразу же отомстили.

Итак, летом и осенью 1942 года мы сновали взад-вперед по Атлантике, не встречаясь с врагом. Поэтому, хотя и один рейс не был похожим на другой, скука и однообразие стали вполне реальными проблемами, с которыми невозможно было не считаться. Причем «Вечерняя звезда» была самым счастливым кораблем. Обстановка на ней всегда была более веселой и менее напряженной, чем на других.

Конвои были разными. Иногда они были «быстрыми», то есть мы двигались со скоростью десять узлов. Они состояли из отличных судов грузоподъемностью 10 000 тонн и более. Но чаще это были «медленные» конвои, двигавшиеся со скоростью семь узлов. Последние почти всегда имели в своем составе одну или две тихоходные посудины, обладавшие при этом весьма сомнительной надежностью, ничуть не лучше плавучих гробов. Большинство таких лоханок, хотя и не все, плавало под греческим флагом.

Я пришел к выводу, что в аду обязательно должно быть приготовлено специальное место для судовладельцев, которые посылают людей на таких дырявых посудинах зимой в Северную Атлантику. Даже если все складывалось удачно, такие конвои двигались со скоростью, не превышающей пяти узлов, но такое случалось нечасто. Маршруты конвоев заводили нас достаточно далеко в северные широты.

Вблизи Исландии, где сильные западные ветра дуют почти постоянно, идущие на запад конвои могли неделями оставаться на месте. Ежедневное определение положения кораблей и подсчет пройденного расстояния могли даже неисправимого оптимиста вогнать в депрессию. Топливные танки эсминцев не безразмерны. И время от времени на протяжении таких рейсов возникала необходимость пополнить запасы топлива. Для этой цели нас всегда сопровождал танкер.

Однако, чтобы выполнить такую операцию на море, необходимы соответствующие погодные условия. При сильном ветре это невозможно. А ветер был такой, что как-то даже очередным порывом сдуло за борт одного из моих матросов. На корабле немедленно был дан сигнал тревоги. Но о том, чтобы спустить шлюпку, при такой погоде нечего было даже думать. Направив на несчастного прожектор, чтобы не потерять его из виду, я выполнил несколько сложных маневров и подошел к нему очень близко. Дэвид Сили, всегда участвующий во всех спасательных операциях, обвязавшись канатом, спустился вниз по борту и попытался вытащить несчастного. Но к сожалению, не сумел удержать. Матрос снова упал в воду, и больше мы его не видели.

Когда мы шли на восток, ветер обычно дул в корму, но и в таких, более благоприятных, условиях суда-гробы сдерживали движения. Довольно часто у них возникала срочная необходимость что-нибудь подлатать, им приходилось покидать строй и оставаться за кормой конвоя, одновременно передавая командиру просьбу снизить скорость.

Мы использовали этот период снижения вражеской активности для повышения боеспособности кораблей группы В2. С «Вечерней звезды» на другие корабли все реже и реже передавались какие-то сигналы. Мы достигли такого уровня, когда каждый командир отлично знал, что он должен делать при различных возникающих обстоятельствах, и немедленно приступал к выполнению своей задачи, не дожидаясь приказа.

В этот период группа В2 состояла из следующих кораблей: «Вечерняя звезда» (мой корабль), «Ванесса» (лейтенант Шин), корветы «цветочного» класса – «Горечавка» (лейтенант-коммандер Рассел), «Клематис» («Clematis») (лейтенант-коммандер Моррисон-Пейн), «Вереск» («Heather») (лейтенант Тернер), «Колокольчик» («Campanula») (лейтенант-коммандер Роджерс), «Резеда» («Mignonette») (лейтенант Браун) и «Шиповник» («Sweetbriar») (лейтенант-коммандер Купер).

Держа курс домой, среди множества разнообразных сообщений, поступающих на корабль в море, я получил одно, предназначенное лично для меня. Из штаба в Ливерпуле мне сообщали, что в день Гая Фокса я стал отцом маленького сына. Таким образом, я обошел Билла Вильямса, который тоже со дня на день ждал прибавления в семействе. В этом рейсе вполне обычные пять узлов казались для нас совершенно невыносимыми. Мы всей душой стремились домой. Но всему когда-нибудь приходит конец, завершился и этот бесконечный рейс. Мы даже успели слетать домой перед тем, как снова выйти в море.

В следующий раз к родным берегам мы направлялись в конце декабря 1942 года. Мы запаслись большим количеством всевозможных подарков, которыми хотели порадовать наших близких, хотя мы и не успевали к Рождеству. Сейчас даже странно об этом говорить, но я всегда старался привезти с собой мешок лука, который дома являлся практически недоступной роскошью. Конечно, учитывая праздник, мы везли традиционных индеек. А поскольку каждый офицер и матрос на борту припас по птице, возникла серьезная проблема, где их хранить. В конце концов помощник боцмана, очень предприимчивый человек, расположил все наши продовольственные запасы в разных помещениях на носу, заверив меня, что в случае возникновения непредвиденной ситуации этот лишний груз не слишком повлияет на наши мореходные качества. Пришлось пойти на это.

Конвой НХ219 мирно шел своим путем. Мы уже миновали Рокол, одинокий аванпост Европы в Атлантике, и на следующий день должны были разделить конвой на части, в соответствии с пунктом назначения каждого судна. Но тут у нас появилась возможность вступить в бой с врагом, причем даже не думая о своей главной задаче – обеспечении своевременного и безопасного прибытия конвоя.

Вечером Дня подарков в моей каюте раздался звонок. Даже не обладая даром телепатии, я почему-то понял, что наши пеленгаторы что-то засекли, и поспешил на мостик. Там я узнал, что только что перехвачено сообщение немецкой подлодки, которая докладывала об обнаружении нашего конвоя, находясь где-то позади нас. А поскольку мы перехватили земную волну, то, значит, лодка не далее чем в 10–15 милях. У нас не было необходимости думать о том, как увести конвой от противника, или о том, как помешать врагу сконцентрировать силы для нанесения массированного удара. Конвой, можно считать, был почти дома, а немецкие подводные лодки в то время уже нападали на корабли вблизи наших берегов. Последовал короткий сигнал на «Ванессу», и эсминец направился к месту предполагаемого нахождения вражеской лодки. Я проинформировал командира конвоя о своих намерениях и последовал за «Ванессой».

Был ясный зимний день. Море было спокойным, если не обращать внимания на длинную атлантическую волну, в которую мы скоро зарылись носом, окатив зеленоватой водой бак и мостик. Как раз в то утро Дэвид Сили завел разговор о том, что надо отпраздновать День подарков. Вот мы и получили возможность поучаствовать в этот день в необыкновенно волнующей охоте.

На ходу «Вечерняя звезда» получила сообщения с «Ванессы»: «Вижу подводную лодку. На поверхности. Пеленг 235». Затем пришло следующее: «Лодка погрузилась. Ориентировочное прибытие на место погружения через 15 минут». Я даже расстроился, поскольку понял, что мы, скорее всего, не успеем прибыть вовремя.

Но «Ванесса» не смогла установить контакт с погрузившейся субмариной. Мы присоединились к ней и начали совместную охоту. Мы шли очень медленно, периодически включая гидролокатор, и тут я внезапно увидел в пятидесяти ярдах от нас поднимающийся из воды перископ. Лодка была так близко, что я отчетливо увидел, как она идет прямо на «Ванессу». Она была настолько близко, что мы не могли развернуть «Вечернюю звезду» достаточно быстро, чтобы догнать ее и сбросить глубинные бомбы. Необходимо было что-то предпринять, поскольку было очевидно, что эта наглая субмарина явно не испытывает должного уважения к «Ванессе», и готовиться выпустить в нее свои торпеды. Я заорал: «Полный вперед!» – повернул «Вечернюю звезду» кормой к лодке так близко, насколько это оказалось возможным, и сбросил серию бомб, главным образом рассчитывая удивить капитана лодки и заставить изменить планы, а не нанести ей серьезные повреждения. Бомбы взорвались, и лодка исчезла на глубине. Можно было продолжать охоту.

После того как улеглось возмущение воды, вызванное разрывами глубинных бомб, наши гидролокаторы снова засекли подводную лодку. Мы приняли решение об атаке. Однако затем оказалось, что, хотя подводную лодку наверняка довольно хорошо встряхнуло, сильных повреждений она не получила, потому что продолжала маневрировать под водой. «Ванесса» тоже предприняла атаку, но с тем же неудовлетворительным результатом. Состояние воды было неблагоприятным для работы гидролокаторов. У нас, так же как и у «Ванессы», возникли сложности в слежении за субмариной. И в конце концов произошло то, чего я опасался. Мы потеряли контакт с целью. Гидролокатор проводил поиск по широкой дуге, но ничего не находил. Мы в спешке нанесли на карту курсы наших кораблей, рассчитали предполагаемую траекторию движения субмарины. Затем организовали совместный поиск с двух кораблей, чтобы проверить все позиции, которых могла достичь подводная лодка.

Следующие полчаса не принесли нам ничего, кроме разочарования. Неужели вражеской подлодке удалось ускользнуть? А ведь мы уже считали, что никуда она от нас не денется. Напряжение, казалось, достигло максимальной отметки. Мы с «Биллом» Вильямсом избегали смотреть друг другу в глаза. Каждый знал, что, если лодке удалось уйти, вина лежит где-то в середине между нами. Но вдруг, когда надежды уже почти не было, раздался взволнованный крик оператора: «Есть контакт!» Как же было приятно слышать эти простые слова. Мы снова атаковали проклятую субмарину, но без явного результата. Зимой дни короткие, было ясно, что скоро начнет темнеть. «Ванесса» снова пошла в атаку, «Вечерняя звезда» готовилась. И только когда совсем стемнело, наше упорство принесло некоторые плоды. С «Ванессы» пришло сообщение: «Немец всплыл. Иду на таран». Но врага еще рано было сбрасывать со счетов.

Дизельные двигатели лодки явно не получили никаких повреждений, чем она не замедлила воспользоваться, развив максимальную скорость. «Ванесса» вела преследование. Субмарина изо всех сил старалась уйти от погони, описывая самые немыслимые кривые. Но «Ванесса» не отставала. В какой-то момент они даже соприкоснулись, но «Ванессе» удалось нанести только скользящий удар, и лодка, нисколько не пострадав, опять рванула от нас на максимально возможной скорости. По такой верткой, скользкой как угорь мишени вести огонь невозможно. Я приказал «Ванессе» прекратить огонь, поскольку в полной темноте мы подвергались не меньшей опасности, чем вражеская лодка, попасть под ее выстрелы.

«Вечерняя звезда» тоже начала преследование. Субмарина вертелась как могла. Мне пришлось призвать на помощь все свои судоводительские навыки, чтобы держаться за ней. Я постоянно искал возможность сбросить бомбы или протаранить ее. В машинном отделении люди работали с полной отдачей, чтобы заставить двигатели работать на максимальной мощности. Корабль дрожал всеми своими внутренностями, рулевой ошалело крутил рулевое колесо, тщетно пытаясь успеть выполнить все мои команды.

Конец был неожиданным и ужасным. Два прожектора постоянно держали в перекрестье лучей боевую рубку преследуемой лодки. Очевидно, в какой-то момент они ослепили ее капитана, и он допустил ошибку, он совершил всего одно неверное движение и, к немалой моей радости, оказался прямо перед «Вечерней звездой». Его курс должен был вот-вот пересечься с нашим. Еще одна команда рулевому, и через мгновение стало очевидно, что мы протараним лодку точно в районе миделя. В последний момент перед столкновением машины были остановлены, затем послышался громкий скрежет, и корабль остановился, разрубив лодку пополам. «U-357» моментально затонула, оставив на поверхности только большое нефтяное пятно и несколько барахтающихся фигур.

На корабле раздались громкие крики восторга. Все вокруг смеялись и поздравляли друг друга. Мне запомнилось, как искренне радовался молоденький лейтенант Джеймс Сесил, американец, впервые в жизни попавший на боевой корабль (до этого он был офицером связи в штабе флота). Он и вообразить не мог, что в своем первом рейсе станет свидетелем гибели немецкой подводной лодки.

Но мы не могли себе позволить слишком долго радоваться и поздравлять друг друга. Впереди нас ожидало два очень важных задания. Сперва следовало выловить из воды уцелевших в катастрофе людей, что было чрезвычайно затруднительно, поскольку ночь было чернильно-темной. А затем нужно было осмотреть корпус «Вечерней звезды», оценить полученные повреждения и по возможности быстро двигаться к берегу.

С первой задачей мы справились достаточно быстро и вскоре приняли на борт группку мокрых и еще не пришедших в себя после сражения немцев. Работа инженеров заняла более длительное время. Их доклад был менее утешительным.

Выяснилось, что корпус судна поврежден на довольно большом участке и некоторые отсеки затоплены. Прежде чем идти к берегу, следовало выполнить кое-какие ремонтные работы. Было неразумно двигаться вперед немедленно, это создало бы дополнительные нагрузки на поврежденный корпус. Поэтому мы остались на месте, и, хотя было маловероятно, что вблизи появится еще одна вражеская лодка, вынужденное бездействие всех нервировало. Было непривычно болтаться без движения посреди океана, вроде крупной водоплавающей птицы.

Но в конце концов ремонтные работы завершились, и мы направились к берегу. И хотя поврежденный корпус корабля потерял изящные формы, свойственные миноносцам, вскоре мы уже шли со скоростью 15 узлов.

И тут кто-то напомнил мне о наших продовольственных запасах, аккуратно уложенных в носовых отсеках, теперь, увы, затопленных. Тушки индеек, плавающие в покрытой нефтью воде, – вот все, что осталось от наших так и не состоявшихся рождественских ужинов.

Но мы не слишком огорчились. Радость победы затмила все остальные неприятности, казавшиеся на ее фоне ничтожными. К утру мы догнали конвой. Пока мы шли мимо, подняв сигнал «Потопил подводную лодку», все корабли приветствовали нас гудками.

От наших пленников мы узнали немало интересного о тактике, применяемой их командиром лейтенантом Кельнером, который пошел на дно вместе с лодкой. Он выжидал, когда мы начинаем увеличивать скорость для атаки, после чего удирал на очень большой скорости, одновременно изменяя и глубину. Количество атак, в результате которых ему удалось уйти от повреждений, впечатляло. Но, применяя эту тактику, он неизбежно терял много энергии и сжатого воздуха. Поэтому ему приходилось всплывать раньше, чем если бы он выполнял более щадящие маневры. В конце концов именно это и привело его к гибели.

Мы также узнали, что устройство, о котором мы слышали только самые неопределенные слухи, действительно несколько раз применялось во время охоты. Немцы называли его «Pillenwerfer», мы же его знали как Submarine Bubble Target, или SBT. Это своего рода ложная цель для охотника, химическая бомба, «вскипающая» от соприкосновения с водой, образуя множество пузырьков, которые отражают волну гидролокатора, давая отчетливое эхо. Идея была очень хорошей. Неопытный оператор обязательно услышит сильный отраженный сигнал, который настолько силен, что заглушает эхо от реальной подводной лодки. Прежде чем оператор поймет свою ошибку, лодка будет иметь достаточно времени, чтобы ускользнуть. Вероятно, и мы несколько раз попались на эту уловку, ложная цель попросту уводила нас в сторону, этим и объясняется периодическая потеря контакта с лодкой.

Наше прибытие в Ливерпуль стало настоящим триумфом. Капитан Уолкер, наш самый известный и удачливый охотник за подводными лодками, находившийся в это время на берегу, позаботился о том, чтобы нас не обошли вниманием.

В Глэдстон-Док мы вошли своим ходом.

На «Вечернюю звезду» шел нескончаемый поток гостей, и каждый считал своим долгом поздравить нас самым восторженным образом. Позже нас посетил сам адмирал сэр Макс Нортон, который сменил на этом посту сэра Перси Нобла в ноябре 1942 года. Он выслушал наш рассказ и тепло поздравил экипаж. Хотя у нас больше не было индеек, но зато нам предстояло довольно длительное время пробыть на берегу, что само по себе явилось наградой.

Ремонт носовой части корабля должен был осуществляться в сухом доке, а значит, о том, чтобы выходить в море со следующим конвоем, речь не шла.

Стоит упомянуть еще об одной забавной стороне этой истории. Затопление наших носовых отсеков привело к уничтожению наших запасов продовольствия. За них следовало отчитаться. Но тыловые крысы, проверяющие наши счета, выявили какие-то неточностью и с радостью ухватились за них. После завершения всеобщего ликования к нам на борт явилась весьма торжественная и строгая комиссия, которая должна была оценить размеры причиненного нами ущерба. «Билл» Вильямс взял общение с комиссией на себя, с этой нелегкой задачей, так же как и со многими другими, он справился.

Глава 8

МОРЕ И ВОЗДУХ

Когда «Вечернюю звезду» поставили в сухой док в Ливерпуле, стало ясно, что на какое-то время мы останемся дома. Носовая часть корпуса была разорвана и смята, как неаккуратно открытая банка сардин. На самом деле наш корабль снова вышел в море только через три месяца. Это была слишком большая цена за потопленную вражескую подводную лодку.

Конечно, возникали и впредь будут возникать ситуации, когда единственным способом быстро покончить с подводной лодкой и не дать ей выпустить торпеды будет таран. Тем не менее на корабли вскоре поступил приказ, предписывающий нам воздерживаться от подобной практики.

Вскоре судьба подтвердила своевременность появления этого приказа. Эсминец «Жнец» («Harvester»), которым командовал мой старый друг коммандер Гарри Тейт, в марте 1943 года в пылу отчаянного сражения протаранил и потопил «U-444». Но очевидно, в момент столкновения скорость корабля была слишком велика. «Жнец» прошел по субмарине и сильно повредил гребные винты и валы. Пока экипаж предпринимал попытки выполнить на месте какие-то ремонтные работы, «Жнец», застопорив машины, беспомощно болтался на месте, окруженный немецкими подводными лодками. Одна из них, «U-432», воспользовалась ситуацией и выпустила свои торпеды в неподвижную мишень. «Жнец» затонул вместе с основной частью экипажа, включая и капитана. Находившийся поблизости французский корвет «Аконит» отомстил за гибель своих товарищей и отправил на дно «U-432». Но для всех нас это была большая потеря. Мы лишились опытного командира конвоя и отличного, умелого экипажа.

Вопрос о том, что делать с субмариной, которая, хотя и не может погрузиться, сохраняет подвижность и маневренность на поверхности, оставался нерешенным. Позже мне пришлось снова с ним столкнуться. Вести огонь по такой маленькой мишени, оставаясь на большом расстоянии от нее, означало вернуть субмарине почти все преимущества, которых она лишилась. Это стало тем более очевидным, когда немцы начали вооружать свои лодки акустическими самонаводящимися торпедами, которые ориентировались на звуковые волны от корабельных винтов. Такие торпеды достаточно было выпустить приблизительно в нужном направлении, и они сами находили цель. Чтобы противостоять этому оружию, начали выпускать прибор, называемый «Foxer», который представлял собой два шумопроизводящих устройства, буксируемые в некотором отдалении за кормой корабля, чтобы привлечь акустические торпеды и сбить их с курса.

Это было громоздкое и нескладное приспособление, которое было очень неудобным в применении. Моряки его тихо ненавидели. Чуть позже появился упрощенный вариант, названный «CAT», имевший только одно шумопроизводящее устройство.

Но даже его использование ощутимо снижало маневренность корабля. Кроме того, производимый ими шум не мог оставаться незамеченным нашими гидролокаторами. Эхо приходилось улавливать сквозь грохот шумопроизводящих устройств, что не могло не отразиться на эффективности работы операторов.

Кроме того, нельзя забывать, что корабли сопровождения обычно имели довольно примитивное артиллерийское вооружение. Даже количество палубных орудий было уменьшено, чтобы дать возможность увеличить число глубинных бомб и противолодочного вооружения.

Пока я болтался на берегу, сражение в Атлантике разгорелось с новой силой. Немцы, ослабив интерес к американским берегам, теперь сконцентрировали свои главные силы в центре Атлантики. Их сторожевые корабли теперь ходили так близко, что конвоям далеко не всегда удавалось избежать встречи с ними.

Первая лодка, заметившая конвой, обычно созывала к себе всю «волчью стаю», и начиналось сражение. Имея высококвалифицированных операторов высокочастотных радиопеленгаторов, а также обладая некоторой долей везения, все еще можно было получить предупреждение о готовящейся атаке заранее и успеть принять меры, чтобы оставить всю «волчью стаю» за кормой.

Если конвой сопровождался авиацией, это также не давало подлодкам всплывать на поверхность. Для этого им оставались только ночные часы. Но самым надежным способом не допустить концентрации подводных лодок было потопить или хотя бы не дать всплыть той лодке, которая первой вас заметила.

Вести лодку по поверхности, находясь в боевой рубке, довольно сложно. Чтобы встретиться с остальными в нужном месте, подлодке обычно приходится прибегать к помощи радио. Иначе говоря, одна лодка передает через определенные промежутки времени какой-то радиосигнал, который пеленгуется остальными. Но если создать помехи, «волчья стая» окажется разбросанной по огромной территории океана, имея весьма сомнительные навигационные возможности собраться вместе.

Но это не всегда выполнимо. К тому же больше ни у одного командира не было моего замечательного «Билла» Вильямса, который, как никто другой, чувствовал радиопеленгаторы. Поэтому они зачастую оказывались перед необходимостью с боем выбираться из окружившей их со всех сторон стаи немецких субмарин. Потери конвоев росли, но вместе с ними возрастало и количество потопленных подлодок.

Только в апреле 1943 года «Вечерняя звезда» была снова готова выйти в море.

Ее отремонтировали и оснастили новым устройством, получившим название «Hedgehog» («еж»). Это новое оружие было установлено на баке на месте орудия А. Он могло выстрелить серию из 24 глубинных бомб на 250 ярдов впереди судна на место предполагаемого нахождения подлодки. Бомбы взрывались только при контакте, но было подсчитано, что единственного попадания бомбы в корпус лодки окажется достаточным, чтобы проделать в нем дыру и потопить субмарину.

Конечно, вопрос контакта бомбы и лодки довольно проблематичный. И это являлось большим недостатком нового оружия. Но мы так долго мечтали о подобном оружии, с помощью которого можно начинать атаку, находясь в гидролокационном контакте с целью. С теми глубинными бомбами, которые были у нас на вооружении, чтобы поразить цель, необходимо было пройти над ней. Когда корабль приближается к лодке, он теряет с ней контакт и не может его поддерживать в течение так называемого «мертвого периода», во время которого субмарина может уйти достаточно далеко от своей расчетной позиции. Поэтому нам очень понравилось новое оружие, и мы все горели желанием испробовать его в деле.

Поскольку в следующем рейсе мне пришлось взаимодействовать с одним из новых авианосцев, я вкратце остановлюсь на своих наблюдениях по поводу взаимодействия морских и воздушных судов в деле защиты конвоев.

Среди средств, используемых для защиты конвоев, важнейшее место принадлежит авиации. К началу 1943 года конвои, пересекающие Атлантику, были обеспечены охраной с воздуха на протяжении всего пути, за исключением небольшого отрезка в центре, который оказался недоступным для береговой авиации. Позже, когда появились самолеты дальнего радиуса действия (VLR), и этот участок обеспечили прикрытием с воздуха. А в дальнейшем несколько торговых судов было переоборудовано в небольшие авианосцы (МАС), что позволило конвоям обзавестись собственной авиацией. Это произошло осенью 1942 года и принесло ощутимые плоды следующей весной.

Но на протяжении долгого времени весьма значительная часть атлантического маршрута конвоев не была обеспечена прикрытием с воздуха. Немецкие подводные лодки быстро оценили это удобство и использовали именно этот участок для проведения своих операций. Но даже в прилегающих к берегу районах, к нашему великому сожалению, сотрудничество военно-морских и воздушных сил развивалось не очень успешно. Можно найти сколько угодно примеров в истории, иллюстрирующих сложность осуществления эффективного взаимодействия двух сил, управление которыми осуществляется из разных центров. Авиация в военно-морском флоте не является исключением.

Военно-морская авиация неудачно начала войну. Очевидно, причиной этого явилось ее положение вечной Золушки. Кроме нескольких эскадрилий бомбардировщиков-торпедоносцев, в военно-морской авиации не было ничего привлекательного. Морская разведка и патрулирование – работа утомительная и скучная, к тому же требующая длительной и качественной подготовки. Это устраивало немногих.

Из множества молодых людей, решивших сделать карьеру в авиации, лишь очень небольшое количество шло в военно-морскую авиацию. Межведомственные склоки сначала не позволяли военно-морскому командованию, на которое, собственно говоря, работала авиация, осуществлять даже оперативное руководство их действиями. Так продолжалось до апреля 1941 года.

Поэтому появление авиации среди защитников конвоев было не таким радостным событием, каким оно должно было быть. Экипажи самолетов зачастую не имели никакого отношения к флоту и вряд ли знали, в чем разница между торговым судном и фрегатом.

Необходимость быстрой и эффективной связи между самолетами и кораблями сопровождения вовсе не являлась очевидным фактом, а обучение основам взаимодействия не производилось вообще. Можно привести множество примеров, когда приходилось тратить долгие и утомительные часы, передавая важнейшие и срочные инструкции самолету сначала по радио, а потом с помощью сигнальной лампы.

Бывали случаи, когда даже приходилось выходить из боя. Время, которое самолет проводил с конвоем, расходовалось крайне непроизводительно, в то время как быстрый обмен сигналами мог бы моментально направить самолет к субмарине, преследующей конвой.

Чтобы свести время общения к минимуму, был разработан свод очень коротких сигналов. К примеру, сигнал IGO означал: «Мое время с конвоем подошло к концу. Возвращаюсь на базу». Примером очевидной бесполезности некоторых воздушных патрулей над конвоями, отсутствия понимания между морскими кораблями и авиацией, а также незнания авиацией необходимой тактики может служить случай, происшедший однажды лично со мной. Самолет, некоторое время сопровождавший нас, передал следующий сигнал: «Немецкая подводная лодка движется вслед за конвоем. IGO».

Еще одну историю о неэффективном взаимодействии между моряками и летчиками рассказал мне лейтенант-коммандер Джон Филейл, который служил на шлюпе «Водорез» («Starling») под командованием капитана Уолкера. Рассказ об одном из рейсов в сопровождении авиации я привожу в его собственном изложении.


РАССКАЗ ДЖОНА ФИЛЕЙЛА

В воскресенье около 3 часов пополудни в кают-компанию вошел капитан и спросил, хочет ли кто-нибудь прокатиться на самолете. Большинство офицеров спокойно дремали, поэтому желающих не нашлось. Никто не ответил. Я оказался самым бодрствующим, почувствовал необходимость заполнить возникшую неловкую паузу и лениво поинтересовался, откуда и куда надо лететь. Капитан пояснил, что сначала предстоит полет в Пул, а на следующий день намечена прогулка над Бискайским заливом, чтобы войти в контакт со второй группой поддержки.

В Пуле жила моя жена, поэтому я немедленно выразил свое согласие. По прибытии в Пул меня отвели в местный отель, где мне частенько приходилось останавливаться до войны. Теперь там размещался штаб военно-морской авиации. Там меня представили полковнику, который предложил провести совещание в 9.30 на следующее утро. Я совершенно не понял, по какому поводу мы будем совещаться. Очевидно, недоумение отразилось на моем лице, потому что полковник поспешно добавил, что 9.30 – это, конечно, слишком рано, а вот 10.00 будет в самый раз. Я согласился, попрощался и отправился домой к жене.

На следующий день я без опоздания прибыл на совещание, после чего мы в течение двадцати минут сидели вокруг стола и говорили о погоде, а также о том, как хорошо налажено взаимодействие наших двух служб. Затем меня спросили, какой я получил приказ.

– Приказ? – искренне удивился я.

Оказалось, что меня считали официально назначенным офицером связи, имеющим самые широкие полномочия. Я же был уверен, что нахожусь на увеселительной прогулке. По чистой случайности перед отъездом из Плимута я успел прочитать только что полученную информацию и смог ввести летчиков в курс дела относительно дальнейших планов. Одновременно я им посоветовал тоже раздобыть эти материалы. Было решено подождать, пока к ним поступит информация.

Во второй половине дня мы собрались снова. Они уже получили запрашиваемую информацию и теперь решили выяснить у меня, правильная она или нет. В документе были указаны альтернативные точки нашей встречи со второй группой поддержки. Причем там было три значения широты и ни одной долготы. Я сказал, что, по-моему, должна быть и долгота, и предложил сделать еще одну попытку получить нужный документ. Последовало дружное согласие, и совещание снова отложили.

Двумя часами позже мы собрались опять. На этот раз информация оказалась полной. Я искренне старался разъяснить авиаторам все, что было для них непонятно. Все порадовались, после чего мне было сказано следующее:

– Вылет намечен на 23.00, непосредственно перед вылетом вы проведете краткий инструктаж.

Недоумевая, о чем я должен инструктировать летчиков, я согласился. Незадолго до 23.00 меня провели в комнату, заполненную авиаторами. Полковник представил меня собравшимся. Я заранее решил, что, поскольку не имею ни малейшего представления, как и о чем проводят предполетный инструктаж, мы просто поговорим. Я описал возможности нашей боевой группы, которые с появлением поддержки с воздуха значительно увеличатся, объяснил, что они будут нашими глазами. Затем я сказал, что 5 шлюпов в атаке могут сбросить до 750 глубинных бомб. Также я обратил внимание летчиков на тот факт, что они могут провести в воздухе над нужным районом несколько часов, а мы можем там оставаться несколько дней и даже недель. Мне показалось, что услышанное произвело на них впечатление.

Вслед за этим меня и экипаж, с которым я летел, отвезли в Каталину, и мы начали готовиться к вылету. Все были переполнены энтузиазмом. Мы оторвались от земли, пересекли гавань и легли на курс. Вскоре я заметил, что все в самолете начали перемещаться в одном направлении. Создавалось впечатление, что каждый член экипажа хотел занять одно и то же место в летящем воздушном судне. Не понимая, что происходит, я взял наушники и услышал окончание разговора пилотов между собой.

– …Да, я думаю, что через несколько минут появится дыра размером не меньше пары футов.

С трудом, но я все-таки догадался, что произошло. Я так здорово преуспел в деле поднятия энтузиазма и боевого духа летного состава, что возбужденные люди при взлете позабыли освободить самолет от креплений. И теперь цепь, которая удерживала самолет на стоянке, летела рядом с нами и билась о фюзеляж. Пилот решил, что будет лучше, если мы вернемся обратно в Пул и освободимся от опасного спутника. Он сделал попытку связаться с базой, чтобы получить разрешение на пролет над гаванью и посадку в Пуле, но на базе, видимо, считали, что мы находимся в полете, и потеряли к нам интерес.

В этих условиях выбора не было, и пилот принял решение лететь к Бискайскому заливу. Но незадолго до того, как в фюзеляже должна была появиться дыра, один из членов экипажа исхитрился с помощью отпорного крюка поймать цепь и привязать ее так, чтобы она перестала колотить по фюзеляжу.

Мы долго летели в темноте. На рассвете появилась дымка, которая сократила видимость до нескольких миль. Мы не видели, что происходит внизу под нами. Я знал, что в заливе обычно патрулируют группы из шести или восьми «JU-88», имея задания сбивать все «сандерленды» и «каталины», появляющиеся в пределах видимости. Также здесь дежурят группы наших «москитов», чья задача – не допускать этого. «JU-88» и «москиты» издали выглядят почти одинаковыми.

Неожиданно прозвучал сигнал тревоги. Нас проинформировали, что приближается неизвестный самолет. Все заняли свои места согласно боевому расписанию. Я очень старался не попадаться ни у кого на пути и по возможности казаться незаметным. Но мне быстро нашли дело и назначили блистерным стрелком и приказали занять место у пулемета. Это показалось мне интересным, поэтому я быстро осведомился у членов экипажа, как управлять этим оружием, и решил, что получил достаточно информации, чтобы справиться. Затем я подошел к пулемету и искренне понадеялся на лучшее. Неизвестное воздушное судно оказалось «москитом». Я не мог не почувствовать облегчения.

Прошло много часов, в течение которых мы безуспешно разыскивали немецкие подводные лодки и вторую группу поддержки. Ни того ни другого мы не нашли. Зато мы заметили корабль «Вечерняя звезда» и следующую вместе с ним группу кораблей сопровождения. Поскольку мы не слишком хорошо представляли, где находимся, было решено уточнить у «Вечерней звезды» наше местоположение. Почти полчаса мы кружили на одном месте, пока с «Вечерней звезды» нам передавали сообщение сигнальной лампой. Каждый член экипажа, приникнув к иллюминаторам, пытался разобрать хотя бы какую-то часть передачи, и все хором выкрикивали обрывки фраз в интерком. Штурман аккуратно записывал услышанное и пытался увязать друг с другом разрозненные отрывки. Пилот сказал:

– Хорошо, теперь прочитай, что получилось.

Абсолютно ничего не произошло. Только последующие реплики пилота были, мягко говоря, непечатными. Он заявил, что больше не желает слушать вздор и отправляется обратно в Англию. Точнее, он полетит в направлении Англии и обязательно в конце концов на нее наткнется. Если не в одной части, то в другой. Случайно или нет, но мы наткнулись на Англию именно в том месте, которое нужно, и приземлились там же, откуда вылетели.

От нас потребовали доклад о выполнения задания, иначе говоря, подвергли перекрестному допросу, имевшему целью выудить из нас максимально возможное количество информации, после чего отпустили. Но не совсем. Следующий экипаж уже готовился к вылету.

Смогу ли я провести инструктаж?

Я сделал все, что мог. Хорошенькая получилась у меня увеселительная прогулка.


Так коммандер Джон Филейл закончил свой рассказ.


Боже мой, как жалко терять столько людских и материальных ресурсов! Этот самолет с хорошо обученным, понимающим свои задачи экипажем мог бы стать бесценным помощником для любого командира эскорта, ведущего неравный бой с «волчьей стаей» противника.

Эти самые экипажи, которым так не хватало опыта эффективного взаимодействия с военными моряками, проявляли чудеса решительности и отваги, атакуя немецкие лодки, если им удавалось их обнаружить. Это было волнующе и захватывающе интересно. Такая работа нравилась летчикам. Но сопровождение конвоев было довольно скучной, рутинной процедурой, хотя при эффективном взаимодействии с моряками далеко не всегда. Тем не менее сердца летчиков, за редким исключением, к этому не лежали. В целом можно сказать, что летчики имели достаточно мужества, но слишком мало подготовки и опыта.

Периодически предпринимались попытки поближе познакомить между собой летчиков и военных моряков, помочь им понять друг друга. Один или два раза со мной выходили в море летчики, которые проявили горячий интерес к нашей работе. Не сомневаюсь, что после возвращения они стали намного более подготовленными к работе по взаимодействию с военными кораблями. В свою очередь, меня как-то отправили на базу морской авиации Лимавади, Северная Ирландия, чтобы принять участие в противолодочном патрулировании на самолете «уитли».

К сожалению, это был не полет с конвоем, но даже то патрулирование, в котором я принял участие, полностью подтвердило мои опасения. Я понял, что нашим авиаторам предстоит еще долго учиться, прежде чем они смогут стать полноценными участниками противолодочной войны.

Полет начался с того, что штурман доложил о неправильной установке прицельного устройства в носовой части самолета. То есть во время полета пользоваться им будет невозможно. Поскольку его также применяли для определения силы и направления ветра, штурман после вылета с базы выполнял свою работу на глаз. Кроме того, я понял, что визуальный осмотр возможен только из открытой кабины, где имелось два квадратных окна с очень ограниченным обзором. Там было два сидячих места. Для большинства членов экипажа единственным источником информации был экран радара, который, как я успел заметить, не регистрировал даже такие крупные объекты, как рыбацкие лодки, над которыми мы пролетали и которые я видел своими глазами.

Только у бомбардира, место которого располагалось на носу, имелся почти круговой обзор. Поскольку оно пустовало, я попросил разрешения его занять. В дальнейшем выяснилось, что единственным биноклем на борту оказался цейссовский агрегат, когда-то принадлежавший Отто Кретчмеру, который я принес с собой.

Но самая печальная часть истории еще впереди. Дело в том, что такие ошибки являются следствием плохого обучения и отсутствия опыта. Обнаружив, их легко устранить.

По возвращении в Ливерпуль мне было приказано написать подробный отчет, в котором изложить все свои впечатления и предложения, адресовав этот документ моему непосредственному начальнику. Я не видел смысла что-нибудь скрывать, и в результате получился довольно длинный документ. Не знаю, насколько умно и тактично мои замечания и предложения были доведены до заинтересованных лиц, но наши межведомственные отношения оказались окончательно испорченными. Потребовалась длительная переписка, чтобы успокоить обиженных и оскорбленных, пришлось даже неоднократно напоминать, что все мы ведем одну войну против общего врага. Я хотел только лучшего.

На военно-морской флот участились нападки за то, что морское командование якобы жаждет подчинить себе морскую авиацию. Даже если так и было, кто может винить за это моряков, которые хорошо помнят горький опыт прошлой войны. После военные действия морской авиации показали, что улучшения не произошло.

Меня всегда удивляло, почему командование Королевских военно-воздушных сил вцепилось в морскую авиацию воистину бульдожьей хваткой. С одной стороны, командование ВВС с пеной у рта доказывает свое исключительное право руководить действиями морской авиации, а с другой стороны, оно не делает ничего для ее развития, совершенствования ее технического оснащения. В прессе много пишут о последних моделях истребителей и новейших бомбардировщиках. Но при этом морская авиация даже не упоминается. Она не престижна, не участвует в ядерной войне, а значит, ее место на задворках.

Часто говорят, что именно благодаря морской авиации наступил коренной перелом в ходе битвы в Атлантике, причем в подтверждение обычно приводятся сведения о количестве потопленных самолетами подводных лодок. Цифры впечатляют. И они совершенно точные. Но об одном почему-то чаще всего умалчивают. Все успехи авиации были достигнуты после мая 1943 года, когда сражение в Атлантике, можно считать, было уже выиграно и Дёниц отвел свои основные силы уже достаточно далеко от маршрутов конвоев. Таким образом он признал, что германский флот больше не в состоянии мириться с ужасными потерями.

Благодаря морской авиации коренной перелом в ходе сражения мог быть достигнут значительно раньше, задолго до мая 1943 года. Это бы обязательно произошло, если бы имело место понимание одного важнейшего принципа: главное сражение в Атлантике разворачивается в непосредственной близости от следующих по ней конвоев и может быть выиграно только там. Мы, офицеры и матросы кораблей сопровождения, поняли это еще в 1941 году. Авиация, которая должна была укреплять, повышать боеспособность конвоев, использовалась совершенно неправильно. Наши самолеты летали бомбить базы немецких подводных лодок, причем совершенно безрезультатно, проводили долгие часы в воздухе над районами, где ожидалось прохождение лодок, и т. д. Тактика воздушного патрулирования, примененная в Бискайском заливе, явилась, по утверждению авиационного командования, одной из главных составляющих победы. Только факты говорят о другом.

До мая 1943 года результативность авиационных атак на немецкие подводные лодки в среднем составляла один успех в месяц. В мае 1943 года эта цифра увеличилась до семи, а в июле, когда немецкий флот был уже в основном побежден и в беспорядке возвращался на свои базы, она достигла пятнадцати. Главным образом на успешные операции, проведенные в самом конце войны в германских прибрежных водах, приходится общее количество подлодок, уничтоженных береговой авиацией.

Нет, береговая авиация действительно сыграла важную роль в ходе войны, но произошло это при охране конвоев. Даже несмотря на отрицательное отношение большинства летчиков к этой работе.

Хотя летчиков никто и никогда не учил действовать в непосредственном контакте с моряками, но тем не менее результат этой совместной работы налицо! За весь период войны конвои, сопровождаемые кораблями и авиацией, потеряли всего девятнадцать судов! Конечно, в те времена мы не знали этих цифр, но понимали, какую колоссальную поддержку могла бы оказать нам авиация. И было тем более обидно, что огромный потенциал используется так бездарно.

Когда среди кораблей сопровождения появились первые авианосцы, это было существенным шагом вперед. Теперь военные самолеты могли сопровождать конвои от начала и до конца рейса. Также при необходимости они могли быть посланы на помощь соседям.

Первому из этих кораблей, авианосцу «Отвага» («Audacity»), пришлось воевать недолго, причем жизнь его завершилась трагически. В декабре 1941 года, сопровождая к родным берегам гибралтарский конвой, он был торпедирован немецкой подводной лодкой и затонул, унеся с собой много человеческих жизней. Но даже за такой короткий срок стала очевидной необходимость в таких кораблях.

Потеря «Отваги» явилась следствием тактической ошибки. Вместо того чтобы оставаться в центре конвоя под защитой других кораблей, где она находилась в относительной безопасности, ее капитан принял решение отойти на двадцать миль в сторону от маршрута конвоя.

В результате «Отвага» оказалась как раз в том месте, где курсировали немецкие субмарины, выжидающие подходящий момент для атаки. И неизбежное произошло. Несмотря на этот горький урок, всегда было непросто убедить капитанов авианосцев в том, что для их же пользы они должны оставаться в центре конвоя или если уж отходить, то хотя бы на пятьдесят миль в сторону. Но последнее означало бы серьезную задержку в прибытии обладающего небольшой скоростью «свордфиша» к месту действия. Единственное возражение, которое могли привести командиры авианосцев, – это наличие своеобразной клаустрофобии, которая не давала им оставаться на месте. Аргумент понятный, но неразумный. Ситуация еще осложнялась тем, что капитаны авианосцев обычно были старше по званию, чем старшие офицеры эскортов. Поэтому им невозможно было отдать приказ не двигаться с места. В конце концов была разработана инструкция командующего, запрещающая «промежуточное» положение авианосца, которое скорее всего может оказаться роковым. В остальном капитаны могли принимать решения по своему усмотрению.

«Отвагу», в отличие от авианосцев следующего поколения, не использовали для охраны конвоев от подводных лодок. Когда она появилась, огромные потери несли гибралтарские конвои, которые постоянно подвергались нападению «фокке-вульф кондоров», способных совершать длительные перелеты. «Отвага» возила истребители, которые могли справиться с этой напастью.

На трансатлантических переходах воздушные атаки были большой редкостью. «Фокке-вульфы» посылали не для того, чтобы напасть, а чтобы они обнаружили наш конвой и навели на него подводные лодки. Поэтому мы нередко имели возможность наблюдать черное пятнышко «фокке-вульфа» в небе, часами кружащее в небе, причем достаточно близко от конвоя, чтобы не потерять его из виду и в то же время достаточно далеко, чтобы мы ничего не могли с ним сделать.

Говорят, что однажды один из капитанов эскорта просигналил немцу просьбу полетать где-нибудь в другом месте, потому что, глядя на кружащий самолет, у него, капитана, болит голова. Самое смешное, что немец послушался. В качестве первого шага было решено устанавливать на некоторые торговые суда катапульты, с которых может взлететь «харрикейн».

Выброшенный в небо с катапульты самолет имел возможность сделать только один вылет. Возвращаться ему было некуда. Взлетев, пилот мог атаковать противника, а затем лететь к земле, либо, если он не мог достичь земли, оставалось только садиться в океан или прыгать в воду, надеясь, что его впоследствии подберет конвой. Надо сказать, что центр Атлантики не является излюбленным местом тренировки парашютистов.

Существовала еще одна опасность. Я однажды наблюдал, как взлет самолета сопровождался выбросом языка пламени из катапульты. Яркую вспышку заметили на других судах и решили, что самолет, несущийся мимо них, наверняка вражеский и только что кого-то атаковал. Все, кто мог, открыли огонь по самолету. К счастью, не попали.

Еще одним изобретением, на этот раз предназначенным специально для защиты от подводных лодок, явились торговые авианосцы (Merchant Aircraft Carriers, MAC). Это были торговые суда, главным образом зерновозы, на которых была смонтирована добавочная летная палуба. Поскольку для ангара места уже не было (зерновозы продолжали выполнять свою основную функцию – перевозить зерно), три «свордфиша» путешествовали на свежем воздухе. Следует сказать, что хотя они и считались устаревшими, но эти самолеты почти никогда не подводили. К сожалению, такие суда появились в море только летом 1943 года, когда битва в Атлантике была уже выиграна. Но мы успели убедиться, что, появись они раньше, польза была бы огромной.

В 1942 году на море появились и настоящие авианосцы. Это были большие суда с ангаром, в котором размещалось до двух эскадрилий самолетов. Сначала их использовали с русскими конвоями. Затем, в октябре 1942 года, они срочно понадобились для обеспечения воздушного прикрытия высадки десанта в Северной Африке. Только в 1943 году они стали сопровождать и атлантические конвои.

Первым с нами начал ходить «Байтер» («Biter»). Им командовал мой бывший учитель капитан Конолли Абель-Смит (сейчас вице-адмирал сэр Конолли Абель-Смит командует королевскими яхтами). Я помню, что он был отличным офицером, командиром и учителем. Он не только обучал нас, молодых офицеров, но и проводил с нами все свое свободное время. Это было потрясающе интересно! Конолли довелось тонуть на торпедированном субмариной «Смелом», где он был строевым офицером корабельной службы. У него были личные счеты с немецкими подлодками. Командуя «Байтером», он получил возможность их свести.

Глава 9

ГИБЕЛЬ «U-191»

В апреле 1943 года ремонт «Вечерней звезды» был завершен. Ее оборудовали новеньким «ежом» и самым современным по тем временам радаром. 14-го числа мы вышли сопровождать конвой ONS4.

Большие изменения произошли и в составе экипажа. За время вынужденного бездействия многие члены экипажа получили назначения на новые или понесшие потери корабли.

«Билл» Вильямс принял под командование эсминец «Бульдог» («Bulldog»), его место занял лейтенант-коммандер Билл Ридли (сейчас коммандер Э. В. Ридли имеет крест «За боевые заслуги» и две планки). Он оставался со мной до августа 1944 года, мы вместе испытали немало волнующих минут.

Новым штурманом стал лейтенант Лалф Стенли. Он плавал вместе со мной до самого конца моей военно-морской службы. Он прибыл на корабль незадолго до отплытия. Когда он вошел в кают-компанию, доложил о своем прибытии и сообщил, что назначен к нам штурманом, его приветствовали весьма ободряющим сообщением: «Не повезло тебе, парень. Капитан ест штурманов на завтрак». Разумеется, это было преувеличением и не добавило уверенности новичку, которого его бывший капитан рекомендовал мне как опытного и знающего штурмана. Но ему не стоило беспокоиться. Я очень быстро понял, что Лалф – не только отличный штурман и надежный офицер, он к тому же приятный и остроумный собеседник, который никогда не лезет за словом в карман. В общем, он весьма оживил нашу компанию.

Новое оборудование и новый экипаж – все это означало, что нам потребуется время, чтобы стать слаженной командой. И хотя перед выходом в море нам удалось в течение нескольких дней провести тактические учения, времени на освоение премудростей новой техники не хватило. Скорее всего, именно этот факт явился причиной серьезных ошибок в рейсе.

Буква N в кодовом номере конвоя ONS4 означала, что нам предстояло воспользоваться северным маршрутом. Я хорошо знал, что, несмотря на приближающуюся весну, нас ожидают штормовые ветра и постоянно пасмурная погода. К сожалению, я не ошибся. Барограф в моей каюте неуклонно падал, а к 17-му числу, когда мы достигли нужной широты и повернули на запад, ветер дул уже в полную силу. Конвой практически остановился.

Холодная вода хлюпала на палубах. Мы промокли и продрогли, но понимали, что находимся не где-нибудь, а в Северной Атлантике.

Следующие три дня мы слонялись по кораблю и надеялись на скорые перемены к лучшему. А в это время «Уайтхолл» пошел вперед в сторону Рейкьявика (Исландия), где стояли несколько судов, которые должны были присоединиться к нам в море. Мы продолжали болтаться в ледяной воде, с тоской наблюдая за тучами брызг, гигантскими волнами и несущимися в неизвестном направлении черными, лохматыми облаками. В таких условиях встретиться в заданном месте можно было только по чистой случайности. Из штаба передали на «Уайтхолл» приказ-шифровку немедленно возвращаться к берегам Исландии, если им не удастся встретиться с нами. На «Уайтхолле» ее все еще тщетно пытались расшифровать, когда внезапно наступило затишье, погода прояснилась и, к моему немалому облегчению, выяснилось, что мы находимся неподалеку от второго из двух конвоев.

Несмотря на ужасную погоду, исландскую часть конвоя обнаружили немцы. В условиях сильного шторма «Уайтхоллу» пришлось вступить в бой с одной из подводных лодок.

Вскоре после соединения поступил сигнал от одного из сопровождающих конвой самолетов об обнаружении немецкой подводной лодки, летчик информировал о своем решении атаковать. Случай довольно типичный и при хорошо налаженном взаимодействии между воздушным и морским судами мог завершиться быстрым уничтожением лодки. Но, увы, получилось по-иному.

Самолет сообщил местоположение подводной лодки в градусах широты и долготы. Но точность определения координат лодки зависела от точности навигационных приборов самолета, а также от умения экипажа ими пользоваться. Если бы летчик сообщил нам положение лодки по отношению к конвою, мы бы оперативно организовали совместную охоту и почти наверняка достигли бы успеха. Но когда «Уайтхолл» направился в точку с указанными с самолета координатами, там не оказалось ни самолета, ни лодки. А поскольку радиосвязи с самолетом не было, ему пришлось несолоно хлебавши возвращаться к конвою. Как же мы молились о том, чтобы береговая авиация хотя бы немного занялась обучением своих летчиков! Тогда их энергию и энтузиазм можно было бы обратить на общее благо.

Следующей проблемой, часто возникающей в подобных условиях, было пополнение запасов горючего двух эсминцев – «Уайтхолла» и «Вечерней звезды», поскольку топлива, имевшегося в наличии, ни при каких условиях не могло хватить на трансатлантический переход. Нельзя забывать, что кораблям сопровождения обычно приходится выполнять сложные маневры, причем со скоростью, в два раза превосходящей скорость конвоя. Они преследуют подводные лодки, возвращаются за отставшими судами конвоя, разыскивают заблудившихся. Да мало ли еще задач у эскорта! И все они требуют топлива.

Чтобы облегчить решение этой задачи, средства для бункеровки в море постоянно совершенствуются. Сначала применялся плавучий рукав, который буксировали за кормой танкера. Корабль поднимал его, присоединял к своим топливным бакам, и начиналась заправка. Этот метод, кажущийся на первый взгляд простым и безопасным, на деле был чреват неприятными неожиданностями, особенно в штормовую погоду. Впоследствии его усовершенствовали. Теперь для получения топлива корабль идет рядом с танкером борт к борту, а шланги уложены петлями, чтобы при случайном расхождении кораблей шланги сами собой не рассоединились.

Маневрирование при этом было невероятно сложным. Пока танкер тяжело переваливался с борта на борт, эсминец или фрегат, которому нужна была бункеровка, отплясывал рядом сумасшедший танец, не имея возможности занять правильное положение. К тому же на линии кормы танкера образуется зона всасывания. Это вызвано тем, что танкер, прокладывая себе путь сквозь массу воды, вызывает ее перемещение. Вода «пропускает» судно, а потом возвращается в исходное положение за его кормой. Поэтому, если корабль для бункеровки подходит с кормы, его нос может внезапно развернуть к танкеру. Значит, к танкеру лучше приближаться с траверза и, только подойдя на нужное расстояние, ложиться на параллельный курс.

Когда эсминец приближается к танкеру, следует чрезвычайно внимательно относиться к регулированию скорости хода. Здесь нужна исключительная точность. В машинном отделении это отлично знают и моментально реагируют на все команды с мостика.

В нужный момент с верхней палубы эсминца на танкер выстреливают канат, который подхватывает кто-то из членов экипажа, привязывает к нему трос и снова отправляет на эсминец. Вместе с тросом на корабле получают конец шланга.

Два корабля подходят близко друг к другу. Их мачты раскачиваются, описывая широкие дуги. Море между ними пенится и зловеще бурлит. Теперь можно немного скорректировать курс, на один-два градуса. Таким образом, оба корабля заняли исходное положение: они движутся параллельными курсами с одинаковой скоростью. Канат с многочисленными цветными флажками тянется с одного мостика на другой. Это дает возможность на глаз контролировать расстояние.

А тем временем стрела танкера несет шланг, свитый в бухту или петлю. Наличие определенного запаса длины дает возможность изменять расстояние между кораблями, не натягивая шланга. Если оно увеличивается, бухта немного опускается, а при уменьшении – поднимается.

На мостике эсминца капитан постоянно контролирует расстояние между кораблями и относительную скорость. Чтобы предотвратить столкновение, разрыв шланга и прочие подстерегающие рядом опасности, зачастую приходится принимать мгновенные решения.

Бункеровка обычно занимает час или даже чуть больше. Таким образом, на капитана ложится очень большая нагрузка. Поэтому он часто доверяет регулировку скорости другому офицеру, а сам следит за расстоянием между кораблями и дает соответствующие команды рулевому.

Если эсминец только недавно вышел из боя и израсходовал запас глубинных бомб, их тоже часто можно получить с танкера. И пока одна часть команды занимается топливными шлангами, другая принимает боекомплект. Очень удобно.

Но вот наступает момент, когда бункеровка заканчивается. С эсминца передают сигнал прекратить перекачку. Наши танки снова полны. Шланг отсоединяют и возвращают на танкер. Затем, после изъявлений благодарности и обмена шутливыми репликами между членами двух экипажей, эсминец отходит в сторону и исчезает в туче мелких холодных брызг, торопясь занять свое место в эскорте.

При наличии достаточной практики все эти операции можно выполнить даже при очень тяжелых погодных условиях. Но всему есть предел! И если Атлантика пребывает в слишком уж плохом расположении духа, может получиться так, что дни идут, запасы топлива в баках неуклонно уменьшаются, а командиры вынуждены наживать себе язвы и прочие неприятные болячки, ломая голову, как выбраться из безвыходного положения, если погода не сменит гнев на милость.

Но в нашем случае все было нормально. В следующие двое суток конвой начал движение к западу, подводные лодки оставили нас в покое, корабли сопровождения пополнили запасы топлива и снова были готовы к любым неожиданностям.

Это принесло некоторое облегчение. Но к 22-му числу мы подошли к центральной части Атлантики, недостижимой для наших самолетов, которую по этой причине облюбовали для своей деятельности немецкие субмарины.

Но в этот раз их ожидал неприятный сюрприз. Среди кораблей сопровождения присутствовал первый из больших авианосцев «Байтер» и корабли его охранения – четыре эсминца. Начали поступать сообщения от Гарольда Уокера, не отходившего от своих приборов. Судя по всему, к нам приближалась патрульная группа немецких подлодок.

А на следующий день, в пятницу 23 апреля, я услышал его восторженный голос по телефону. Он доложил, что вражеская субмарина находится не далее чем в десяти милях. Пеленг первоклассный. Приказав ближайшему корвету следовать за собой на малой скорости, я повел «Вечернюю звезду» на полной скорости в направлении, откуда пришел сигнал подлодки. Через несколько минут я увидел на горизонте черное пятно, окутанное белым туманом. Вне всякого сомнения, это была немецкая лодка. Очевидно, заметив нас, ее капитан приказал срочное погружение. Но мы успели засечь ее позицию. Снизив скорость, я приказал начать гидролокационный поиск. Некоторое время никакого эха не было. Неужели мы упустили врага? Нет. Вот он. Сигнал был ясным и устойчивым. Контакт был установлен.

Настало время проверить «ежа» в действии. Оставив Билла Ридли следить за работой гидроакустиков, я вывел «Вечернюю звезду» на боевую позицию. Все шло нормально. Условия для атаки были самыми подходящими. Контакт с целью был установлен. Затем раздался голос Билла Ридли: «Огонь!» Стыдно признать, но абсолютно ничего не произошло. Потребовалось время, чтобы понять, что случилось.

Незнакомые с этим новым для нас оружием, мы не поняли, что бомбы, выстреливаемые «ежом», имеют сложную систему предохранителей, необходимых для обеспечения безопасности. Перед выстрелом их следует по очереди вынуть. И требуется довольно длительный период времени, чтобы привести в боевую готовность двадцать четыре бомбы. У орудийного расчета между установлением контакта и получением команды «Огонь!» не было времени для выполнения этой операции, по этой причине приказ не был выполнен. На учебных стрельбах использовались учебные бомбы, не имевшие предохранительных устройств, но об этом никто не подумал.

Теперь мы должны были достать эту проклятую лодку любым способом. Иначе позора не оберешься! К счастью, условия для гидролокационного поиска были хорошими, и, хотя лодка ушла на большую глубину, мы сумели сохранить контакт и начать традиционную атаку глубинными бомбами. Один раз немцу удалось сбить нас с толку, применив SBT (устройство, описанное в предыдущей главе), но мы были настороже, Билл Ридли быстро заметил ошибку и вернул операторов к истинной цели.

Подошел «Клематис» и тоже начал действовать. Мы провели еще одну атаку, в которой вместе с традиционными бомбами использовали еще одно новое оружие – однотонную глубинную бомбу. По сути, это была та же торпеда, но без двигателей. Запустили ее из наших торпедных отсеков.

После этого гидроакустики услышали странные шумы. Такие издает всплывающая подводная лодка. Напряжение возрастало, мы вглядывались в морскую даль, ожидая в любой момент увидеть на поверхности немецкую субмарину. Глубина в этом месте была намного меньше. Появился еще один шанс испробовать «ежа». На этот раз все двадцать четыре бомбы по команде отправились по назначению.

Кажется, мы даже перестали дышать. Мгновения растянулись в бесконечные часы. И тут раздалось два громких взрыва. «Мы его достали!» – воскликнул Билл, захлебываясь от восторга. И был прав. Получив большие пробоины, «U-191» затонула со всем экипажем. Вскоре стало ясно, что мы отправили на дно вожака «волчьей стаи». Радиопеленгаторы не обнаружили больше ни одной цели. К тому же неоценимую помощь оказывали «свордфиши» с «Байтера», патрулирующие неподалеку. В последующие двое суток враг нас не беспокоил и конвой спокойно шел своим курсом. А мы наслаждались сознанием того, что, если кто-то где-то заметит немецкую субмарину, на это место можно будет послать самолет, который прибудет туда намного быстрее, чем моя «Вечерняя звезда», которая хотя и может развивать скорость до 30 узлов, но самолетом все-таки не является. Именно это и произошло в Пасхальное воскресенье, но не рядом с конвоем, а в тридцати милях в стороне, неподалеку от того места, где находился «Байтер». Получив сигнал и уточнив пеленг, мы быстро передали сообщение на «Байтер». Вскоре после этого один из патрульных самолетов заметил немецкую лодку.

Субмарина погрузилась слишком быстро, чтобы самолет успел ее атаковать. Но один из сопровождавших «Байтер» эсминцев, носивший имя «Первопроходец» («Pathfinder») (коммандер Гиббс), прибыл в заданный район, установил контакт с целью и быстро отправил «U-203» на дно. Это был яркий пример эффективного взаимодействия воздуха и моря. Только так и должно было быть всегда.

На следующий день «Байтер» и сопровождающая его группа нас покинули. Их место заняла группа фрегатов, первая группа сопровождения под командованием капитана Годфри Брюера. Брюер все время своей службы в военно-морском флоте провел на эсминце. На протяжении многих лет он был моим верным другом. Впервые мы встретились еще в подготовительной школе. Теперь я с огромной радостью узнал, что нам предстоит совместная работа. Его прибытие совпало с новым всплеском активности немецких субмарин, которые, видимо, снова нашли наш конвой.

Нашему неугомонному Биллу снова удалось перехватить доклад вражеской лодки об обнаружении конвоя, и «Уайтхолл» отправился в указанном направлении, в надежде повторить наш успех в пятницу. Но далеко он не ушел. Коммандер Белл, к немалому удивлению, обнаружил, что с этого направления подходит первая группа сопровождения. Скорее всего, вражеская лодка докладывала об обнаружении именно этой группы судов.

Лодка не всплывала на поверхность, а поиски первой группы сопровождения не дали результатов. Впоследствии из перехваченных переговоров стало ясно, что лодка пристроилась в хвост прибывшей группы сопровождения и собиралась следовать по пятам, не проявляя себя, до темноты. Мы неоднократно слышали, как лодка вызывает свой штаб и снова и снова пытается передать сообщение. В конце концов ко мне пришел Уокер и предложил испробовать небольшую хитрость. Он отлично знал технику радиопередач, используемую немцами, и решил притвориться немецкой лодкой и принять сообщение для дальнейшей передачи. Это, конечно, было незаконно, но соблазн утереть тевтонцам нос был слишком велик. И я дал Уокеру разрешение.

Вскоре после этого он пришел на мостик, сияя, как новенький чайник. Обман удался. Все прошло на высшем уровне. Субмарина прекратила попытки передать сигнал в штаб, пребывая в полной уверенности, что Дёниц уже отправил «волчью стаю» ей на помощь. Должно быть, командир немецкой лодки был немало разочарован, так и не дождавшись поддержки. Пока он терпеливо дожидался своих товарищей, мы благополучно ускользнули, изменив курс в темноте.

Я часто размышлял, вернулся ли командир этой лодки домой, а если да, то как он объяснил отсутствие радиосообщения. Но не исключено, что он оказался одним из тех, кто не вернулся с войны, поскольку летом 1943 года немецкий подводный флот понес тяжелейшие потери.

Между тем, хотя поблизости не было вражеских судов, ни надводных, ни подводных, конвой подстерегало немало других опасностей. Помню, мы попали в полосу сплошных айсбергов, больших и маленьких. Я не мог без содрогания думать о том, сколько кораблей сейчас вслепую, в полной темноте, прокладывают свой путь среди ледяных громадин, каждая из которых может запросто проделать в корпусе любого из них дыру почище любой торпеды.

Мы делали все от нас зависящее, чтобы уменьшить угрозу. Каждый большой айсберг, попадавшийся на пути конвоя, который засекал наш радар, мы освещали прожекторами. Но к несчастью, на один громадный айсберг приходилась дюжина более мелких, основная часть которых была скрыта под водой, а на поверхности виднелась только маленькая верхушка. Даже странно, но все корабли прошли «полосу препятствий» без повреждений, и уже на следующий день мы подошли к Ньюфаундленду и передали свои обязанности канадскому эскорту, которому предстояло отвести конвой в Галифакс и Нова-Скотиа.

Глава 10

АТЛАНТИЧЕСКИЕ БАЗЫ

Это был один из самых длинных атлантических переходов в моей практике – 16 суток вместо обычных 10. Нас задержали северный маршрут и отвратительная погода. Поэтому я в полном смысле этого слова вздохнул с облегчением, когда «Вечерняя звезда» заняла свое место у причала Арджентии.

Первая ночь у родных берегов после рейса всегда надолго запоминается. После долгих, заполненных волнующими событиями дней так приятно почувствовать себя в безопасности, сбросить надоевшую верхнюю одежду, расслабиться и вдоволь помокнуть в горячей ванне. Потом, услышав возбужденные голоса и звон стаканов, можно не торопясь зайти в кают-компанию, послушать бесконечные разговоры, шутки и радостный смех. Люди старались хотя бы отчасти вознаградить себя за долгие часы, проведенные на холоде в промокшей насквозь одежде, за беспокойные вахты, в течение которых приходилось до боли в глазах всматриваться в темноту, стараясь сквозь мрак и туман разглядеть опасность, грозящую ползущему со скоростью улитки конвою. Надо сказать, что угроза чаще шла от погоды, чем от вражеских транспортных средств.

С врагом, которого мы хорошо изучили, можно было справиться. Но неукротимая ярость атлантических штормов, гигантские волны, поминутно грозящие захлестнуть маленький корабль, достаточно часто поселяли в моем сердце страх. Люди по-детски радовались возможности пройтись по твердой земле, прийти в каюту, лечь на койку, застеленную чистым бельем, и провести спокойную ночь.

Мне кажется, капитан это чувствовал даже острее, чем все остальные, потому что в море он проводил все свое время на мостике и в штурманской рубке, изредка вырываясь в свою маленькую каюту, где, если выпадала возможность, в одиночестве быстро проглатывал очередную порцию еды, не разбирая ее вкуса. В рейсе капитан не имеет права даже на минуту расслабиться и поболтать с офицерами.

В Арджентии общество было сугубо мужским. Поэтому и жизнь была шумной и беспорядочной. К нам на корабль часто приходили в гости американские офицеры. Зачастую многие из них впоследствии с трудом могли вспомнить, как им удалось добраться до своих кают. Ответные приемы организовывались в американском офицерском клубе и были ничуть не менее веселыми и бесшабашными. Вечеринки на «Вечерней звезде» никогда не обходились без песни, которую мы считали своей. Как она появилась на свет, никто, разумеется, не помнил. А называлась она «Зумба За». Пели ее только на немецком языке. Песня была своеобразным представлением, в котором каждый из группы людей по очереди утверждает, что умеет играть на каком-то музыкальном инструменте, и демонстрирует это умении при помощи жестов, издавая при этом соответствующие звуки, которые затем подхватывает следующий, и т. д. Начиналась и заканчивалась песня контрабасом, голос которого в нашей интерпретации звучал как Зумба Зумба За. Отсюда и название песни. Почему-то это очень детское развлечение неизменно пользовалось успехом. И даже когда офицеры «Вечерней звезды» были в гостях, общество все равно требовало изобразить любимое действо.

Другим портом, в котором мы проводили много времени, был Сент-Джонс, столица Ньюфаундленда. Он мог предложить нам более разнообразные развлечения, в том числе и женское общество. Одной из главных его достопримечательностей были магазины, набитые всевозможными товарами, не доступными для нас дома. У большинства из нас всегда при себе были длинные списки, полученные от жен или подруг, в которых было указано, что мы должны приобрести на этой земле «молочных рек и медовых берегов».

Припоминаю, что мне как-то даже пришлось прибегнуть к помощи леди Волвин, жены губернатора острова, адмирала сэра Хамфри Волвина, чтобы выбрать вещи, необходимые для моего маленького сына. Должен признать, она блестяще справилась с этим заданием, и все покупки получили горячее одобрение моей жены. Неугомонному Джекки Куперу с «Шиповника» («Sweetbriar») было поручено купить нижнее белье для жены. Он его выбирал бесконечно долго и необыкновенно придирчиво. В конце концов он заставил продавщиц из «Ньюфи» примерить и продемонстрировать ему приглянувшиеся вещи. Хихикающих девчонок он рассматривал сквозь монокль и с абсолютно непроницаемым выражением лица.

В какой бы порт мы ни заходили, будь то Арджентия, Сент-Джонс или родной Ливерпуль, мы старались сразу же забыть все тяготы и лишения рейса, капризы погоды и невероятное нервное напряжение, не покидающее нас в бою. На берегу мы были обычными людьми и добрыми товарищами. Причем это касалось не только «Вечерней звезды», но и всей нашей группы кораблей. Экипажи очень гордились тем, что являются членами такой отличной, сплоченной команды, а наша репутация самого надежного эскорта была чрезвычайно высока. Пока остальные конвои несли существенные потери, наши шли – один за другим – через Атлантику невредимыми.

На «Вечерней звезде» даже не приходилось никого наказывать. Достаточно было сказать нарушителю, что если он не изменится, то немедленно будет переведен на другой корабль. Обычно этого оказывалось достаточным. В редких случаях, иногда угроза все-таки приводилась в исполнение. Но если уж я был вынужден пойти на такой шаг, то был абсолютно уверен, что никто и никогда не пожалеет о потере.

В кают-компании я всегда радовался, когда видел, сколько офицеров с других кораблей с удовольствием приходят к нам в гости. Кают-компания командующего флотилией не всегда является желанной Меккой для офицеров с других кораблей. Но у меня в экипаже служили слишком уж хорошие парни. Люди к ним тянулись, а я как мог приветствовал такое положение.

Заправилами были Билл Ридли, в любой ситуации остающийся неутомимым охотником за подводными лодками, и Лалф Стенли, весельчак и балагур. Но и другие не отставали. Когда в моих ребят вселялся бес, они не знали удержу.

Однажды в Ливерпуле нас посетила группа гражданских лиц. Они выполняли какие-то работы на берегу, а к нам зашли отведать немного беспошлинного джина. Грозно оглядев визитеров, Лалф сообщил, что получил разрешение взять их всех в очередной рейс сопровождать конвой. Глядя, как изменились выражения их лиц, слушая сбивчивые извинения и оправдания, многие из присутствующих в кают-компании офицеров получили немалое удовольствие. Разумеется, в заявлении Лалфа не было ни слова правды.

Вспоминаю еще один случай. Дело было в Сент-Джонсе. Теплым летним вечером оставшиеся на борту офицеры коротали время, болтая за стаканом джина. Лалфа, который в тот день был вахтенным офицером, вызвал старшина и с ужасным шотландским акцентом сообщил, что на палубе его ожидают монашенки. Даже привычный ко всему, Лалф на некоторое время пришел в замешательство. Как он мне рассказал впоследствии, его учили не теряться в самых неожиданных ситуациях. Но ничего подобного никогда и никому не приходило в голову. Так ничего и не придумав, Лалф спросил:

– А что они хотят?

– Видеть вахтенного офицера, – последовал безжалостный ответ старшины, которому страстно хотелось увидеть, что же будет дальше.

Лалфу ничего не оставалось делать, только идти на палубу и разобраться, что там происходит.

Но там действительно оказались две монахини в своих мешковатых серых одеждах. Даже трудно вообразить, насколько неуместными они выглядели на палубе военного корабля. Галантно поприветствовав гостей, Лалф поинтересовался, что привело их к нам на борт. Оказалось, что они собирают деньги на благотворительные цели.

– Конечно, – обрадовался Лалф, – только вам следует пройти в кают-компанию и поговорить с офицерами.

Мысленно он уже ликовал, представляя выражения лиц его собратьев офицеров, когда он приведет к ним этих невест Господа. Монашки весьма ловко спустились вслед за ним по крутому трапу, продемонстрировав такую сноровку, словно имели большой опыт службы на эсминцах.

– Джентльмены, – торжественно объявил Лалф, – эти две дамы прибыли сюда с благотворительной миссией. Я уверен, каждый из вас будет рад им помочь.

Взглянув на физиономии совершенно обалдевших офицеров, Лалф почувствовал полное удовлетворение.

Не бывало такого, чтобы моряки ничем не угостили своих гостей, поэтому кто-то сразу же спросил:

– Что бы вы хотели выпить?

– Что вы, мы никогда не пьем алкоголь.

– Тогда, может быть, кока-кола?

Безобидный напиток тут же доставили, но на пути от бара к столу в него как-то сумела попасть солидная порция джина. Должно быть, стюард решил как-то оживить скучный вечер в порту.

Сейчас уже невозможно установить, кто это постарался, но после двух порций леди повели себя весьма забавно. Они громко разговаривали, смеялись… и не уходили. Подошло, а затем и прошло время ужина, а безыскусная болтовня монашек ни на минуту не прекращалась. Было уже очень поздно, когда дамы пришли в себя и осознали, который час. Тогда они стремительно удалились восвояси, хотя при этом вовсе не казались испуганными.

Слух о странных посетителях кают-компании моментально облетел корабль. Когда монахини вышли на палубу, там уже собрались все свободные от вахты члены экипажа. Но монахини были великолепны. Они целеустремленно прошествовали к трапу, спустились вниз, а когда их серые робы исчезли в вечерней дымке, парни, глазевшие им вслед, услышали радостный смех. Конечно, все это достойно всяческого порицания, но, с другой стороны, нельзя не признать, что вышло все очень мило, никто и никому не причинил никакого вреда. Да и шутники скоро будут стоять на боевых постах, обдуваемые суровыми атлантическими ветрами. Так за что же их винить?

Поддержку, которую корабли сопровождения получали в своих базовых портах, трудно переоценить. Без нее мы не смогли бы работать с максимальной эффективностью. В промежутках между рейсами нам было жизненно необходимо как следует отдохнуть и полностью расслабиться, только тогда мы возвращались в море полные свежих сил и желания выполнить свой долг.

Эскортные силы «Western Approaches», сопровождавшие западные конвои, размещались в нескольких портах: Ливерпуле, Гриноке, Лондондерри, а позже еще и в Белфасте. Мне довелось бывать только в Ливерпуле, а в 1944 году – в Белфасте. Другие порты не могли быть лучше. Если бы такое оказалось возможным, я бы здорово удивился. В 1940 году, когда я впервые попал в Ливерпуль, там не было ничего хорошего.

Тыловые крысы, обосновавшиеся на базе, не желали знать, что после череды напряженных дней и бессонных ночей возвращающимся в порт экипажам больше всего необходим спокойный отдых. Покой – понятие несовместимое со службой на эсминце, поэтому мы так стремились к нему на берегу.

Вначале этого никто из берегового персонала не понимал. На ранних стадиях войны такое положение неизбежно. Затем все изменилось в лучшую сторону. Должность капитана Ливерпуль (Captain (D) Liverpool), так величали офицера, ответственного за функционирование базы, по очереди занимали несколько опытнейших боевых командиров. Капитаны Годфри Брюер, Джонни Уолкер и Джеки Брум некоторое время работали на берегу. Они наладили дело так, что очень скоро мы уже без всякой неприязни смотрели на ворота Глэдстон-Дока, потому что были твердо уверены, что дружная команда специалистов в кратчайший срок выполнит все необходимые работы.

У ливерпульской базы было еще одно преимущество. Она находилась совсем рядом со штаб-квартирой «Western Approaches», расположившейся в Дерби-Хаус. Это была замечательная организация, созданная сэром Перси Ноблем, его начальником штаба, коммодором Джеком Мэнсфилдом, где продолжал работать сэр Макс Хортон и его начальник штаба, мой кузен, Ян Макинтайр. Было всегда приятно ходить в Дерби-Хаус, потому что мы встречали там преданных своему делу, неравнодушных людей, которые всеми силами стремились оказать максимально возможное содействие нам, боевым офицерам. Кстати, по-моему, все они очень нам завидовали. В других штабах пришедшие с моря офицеры тратили много времени и нервов, их гоняли с этажа на этаж, из кабинета в кабинет с ненужными бумажками, а результата не было. Мы же всегда твердо знали, что штабные работники отлично понимают, что береговые службы существуют для того, чтобы всемерно способствовать морякам, а не наоборот.

При Дерби-Хаус работала школа тактики, где под руководством неутомимого капитана Робертса можно было получить очень полезные в повседневной работе знания. Представители различных групп эскортов приходили сюда, чтобы принять участие в тактических играх, в которых имитировались всевозможные формы вражеских атак. Этим занимались военнослужащие женской вспомогательной службы ВМС. Девчонки настолько поднаторели в вопросах тактики конвойных боев, что могли дать сто очков вперед просоленному морскому волку. Благодаря им мы научились избегать серьезнейших ошибок.

Капитан Робертс был болен туберкулезом, постоянно кашлял и страдал от боли, но это никак не влияло на его энергию и энтузиазм, с которыми он относился к своей весьма неблагодарной работе.

Ливерпуль не мог предложить нам почти ничего для полноценного отдыха, особенно после опустошивших его бомбежек 1941 года. Мне повезло больше других. В промежутках между выходами в море я имел возможность съездить на несколько дней к жене и маленькому сыну, которые жили в Фелфаме, неподалеку от Богнора (Суссекс). Всегда было очень приятно распаковывать чемодан и дарить моим близким подарки, которые я привез с другой стороны Атлантики.

Перед очередным выходом в море мы всегда проходили в Ливерпуле курс интенсивных тренировок. Офицеры и капитаны кораблей обычно посещали школу капитана Робертса, где вели жестокие воображаемые битвы на тактическом столе.

Наши бомбардиры тоже учились. Им необходимо было достичь такого уровня мастерства, чтобы суметь сбросить серию глубинных бомб в течение 15 секунд. Гидроакустики на тренажерах отправляли на дно бесчисленные вражеские субмарины. Не были обойдены вниманием и связисты. В учебе не обходилось без приятных моментов. Молодые моряки с большим удовольствием посещали уроки красивой женщины – офицера из вспомогательной службы, которая посвящала их в тайны устройства только что появившегося шифратора.

Занятия проходили в уютном домике на территории дока. Нельзя не заметить, что освоение нового шифратора шло чрезвычайно медленно. Потребовалось достаточно много занятий, прежде чем молодые офицеры сумели постичь все премудрости.

Надо сказать, что в Ливерпуле на берегу женская вспомогательная служба выполняла практически любые работы. Встречались отдельные представительницы этой службы, которые, попав молотком по пальцу вместо гвоздя, разражались такой отборной бранью, что мои матросы, много разного слышавшие на своем веку, краснели.

Перед выходом в рейс мои офицеры и я обычно старались устроить прощальный ужин в «Адельфи», продолжавшем жить, несмотря на всеобщую разруху вокруг. Со временем Ливерпуль стал более населенным городом, в нем появилось много английских и американских моряков. И мало-помалу общие ужины прекратились.

Но офицеры «Вечерней звезды» все равно любили посещать «Адельфи», и, что самое главное, часто получали такую возможность. Дело в том, что на нашем корабле служил Вэл Томпсон, почетный житель города Ливерпуля, владевший сетью бакалейных магазинов. Чтобы обеспечить столик в «Адельфи», достаточно было подойти к нему и попросить замолвить за нас словечко.

К счастью, мне ни разу не пришлось применять к Томпсону меры дисциплинарного воздействия. Он воистину был образцовым служакой. Иначе, боюсь, реши я поужинать в «Адельфи», быть мне там персоной нон грата.

Большая якорная стоянка в устье реки Клайд всегда была до отказа заполнена всевозможными судами. Здесь были и маленькие каботажники, и огромные океанские лайнеры, перевозящие войска. Непосвященному могло показаться, что они сгрудились в полном беспорядке и вряд ли сумеют когда-нибудь выбраться из толчеи. Танкер-заправщик, который неизменно требовался каждому прибывающему кораблю, стоял в некотором отдалении.

Почему-то всегда получается, что на стоянку прибываешь в полной темноте. Причем дождь льет как из ведра, да и ветер вполне мог бы дуть не так сильно. А вот в мирное время мне всегда казалось, что устье Клайда – самый замечательный уголок Англии. Здесь солнце приветливо освещает зеленые склоны холмов и отражается в тихо плещущейся воде веселыми солнечными зайчиками. Но с началом войны все изменилось. Теперь дождь, ветер и тьма стали постоянным кошмаром судоводителей.

Чертыхаясь сквозь зубы, сквозь ливень и непроглядный мрак мы пробирались через темную массу судов со скоростью ленивой черепахи. К тому же мы никогда не знали, где именно располагался проход между рядами кораблей. Почему-то эта информация всегда держалась в секрете от чужаков (вроде нас).

В то же время дракон, стоявший на страже боновых заграждений, каким-то образом всегда узнавал, что на вверенной ему территории находятся чужаки. Обычно он всегда находил, что мы нарушили какое-нибудь невразумительное правило, о чем моментально ставил нас в известность.

Наше место всегда оказывалось самым неудобным, да и не всегда безопасным. Дело в том, что удерживающая способность грунта, составляющего речное дно, не везде одинакова. И если грунт плохо держит якорь, это означает, что за якорями приходится вести постоянное наблюдение и запускать машины даже при слабом ветре.

Нет, я все же предпочитал стоянку в родном Ливерпуле, с его надежными воротами и милой сердцу пристанью, где нас потревожить мог разве что тропический ураган.

Белфаст начали использовать в качестве базы несколько позже, в примерно в 1944 году, хотя траулеры стояли там и раньше. Руководил базой капитан Борет, подобравший себе отличную команду. Его инженер, коммандер Фен Кларк, очень ревностно относился к своим обязанностям. Он работал как раб, но всегда был уверен, что корабли уходят в море только с бесперебойно работающими машинами.

Его ярко-рыжая борода была издалека заметна в толпе встречающих, когда мы еще только приближались к пристани. На борт он заходил один из первым, требовал перечень дефектов и незамедлительно включался в работу, задавая темп всей своей команде.

Электрики, обслуживающие наши гидролокаторы и радарную установку, трудились под началом Питера Фрита и Роджера Хоки. Последний теперь стал сэром Роджером, имеет титул баронета и является производителем туалетных кабинок. Согласитесь, весьма типичная для нашего века комбинация.

Глава 11

ПОРАЖЕНИЕ «ВОЛЧЬЕЙ СТАИ»

Группа В2 5 мая снова уходила из Арджентии на встречу с медленным конвоем SC129, движущимся в сторону дома. Мы быстро выполнили все необходимые формальности, провели соответствие списка судов действительности, выяснили число пристроившихся к конвою чужаков.

Сражение в Атлантике было в самом разгаре. Мы знали, что на протяжении последних двух месяцев в море шныряет беспрецедентное количество немецких подводных лодок и что конвоям приходится с боем прокладывать себе путь через ряды врагов. Наступивший май, похоже, должен был стать критическим месяцем. Если удастся сдержать яростный натиск врага, инициатива перейдет в наши руки. Тем более что число эскортов постоянно возрастало. Американские судоверфи, равно как и наши, работали с большой нагрузкой. Береговая авиация наконец получила долгожданные самолеты с большой дальностью полета, которые смогли обеспечить охрану конвоев даже на ранее не защищенном центральном участке Атлантики. В самое ближайшее время ожидалось прибытие достаточного количества новых авианосцев, которые будут сопровождать каждый конвой.

Мы постоянно были начеку в ожидании нападения. Миновать встречи с подводными лодками противника теперь не было возможности. Их было слишком много.

В течение первых нескольких дней ничего не произошло. Я был уверен в своих людях и не сомневался, что Билл Ридли и его люди сумеют вовремя предупредить нас, если вблизи появятся вражеские субмарины. Первый сигнал поступил во второй половине дня 11 мая. Вокруг находились несколько лодок, но пока еще были довольно далеко от конвоя. Я привык доверять оценкам Билла, до сих пор он всегда оказывался прав. Видимо, в этот раз он ошибся. На место предполагаемого нахождения лодок были посланы «Уайтхолл» («^ИкеИаП») и «Клематис» («Clematis»), которые ничего не обнаружили. А уже в 18.00, можно сказать, средь бела дня, два судна из нашего конвоя, «Антигона» («Antigone») и «Градо» («Grado»), подверглись торпедной атаке и быстро затонули. Я моментально приказал начать работы по спасению экипажей. Спасательное судно «Мелроуз Эбби» («Melrosе Abbey») приняло на борт всех потерпевших. В создавшейся ситуации меня слегка утешала мысль о том, что мы недосчитались только двух человек.

Спасательные суда, которые на этом этапе сражения в Атлантике регулярно сопровождали каждый конвой, были маленькими пароходиками, переоборудованными для спасения людей с торпедированных судов. Причем спасателям приходилось постоянно рисковать собственными жизнями. Чтобы выполнить поставленную задачу, спасательное судно должно длительное время оставаться на одном месте, представляя собой удобную, совершенно неподвижную мишень и хорошо понимая, что где-то рядом рыщет в поисках добычи вражеская лодка, а быть может, даже и не одна. Мне знакомо чувство абсолютной незащищенности, которое невозможно не испытывать в таких ситуациях, поэтому я всегда преклонялся перед беззаветным мужеством и самоотверженной отвагой этих людей.

Такие суда спасли множество моряков, не дали им сгинуть в морской пучине. А кроме того, они избавили командиров боевых кораблей от необходимости решать очень нелегкий вопрос, который время от времени возникал в боевой обстановке, – что делать, если ведущий бой корабль получает сигнал о помощи: выходить из боя и заниматься спасательными операциями или продолжать бой, стараясь защитить остальные суда конвоя от вражеских атак, обрекая тем самым на неминуемую гибель экипаж тонущего судна? Это нелегкое решение, и я рад, что лично мне ни разу не доводилось его принимать. Хотя у моей группы был ясный приказ «не выходить из боя для спасения терпящих бедствие».

Но в тот день я был в ярости. Мало того что вражеская лодка проникла сквозь нашу линию обороны при свете дня, но к тому же впервые за девять месяцев, в течение которых я командовал группой В2, мы потеряли два судна из числа охраняемых. Мы очень гордились своим «сухим» счетом, который теперь основательно «подмок», и жаждали мести. Поиск преступной лодки не дал результата. Я чувствовал, что ночью нам предстоит тяжелый бой, и с болью в сердце ждал нападения.

Теперь сообщения от команды Билла Ридли поступали каждые несколько минут. Судя по всему, вражеские лодки находились совсем близко, но все собрались позади конвоя. Я принял решение некоторое время выждать и не начинать атаку, поскольку это означало бы оставить конвой без прикрытия.

Ближе к ночи «Вечерняя звезда» заняла позицию за конвоем. Мне казалось, что первая атака должна последовать именно с этого направления, конечно, если они не решат отложить ее до следующего утра, чтобы к этому времени сконцентрировать главные силы перед конвоем. Когда опустилась темнота, я присоединился на мостике к Джорджу Карлоу, чья вахта была первой (8.12), чтобы обсудить перспективы наступающей ночи.

– Судя по всему, сегодня ночью будет жарко, Джордж, – сказал я. – Предупреди ребят на радаре, чтобы особенно внимательно следили за направлениями со стороны кормы.

Оказалось, что Джордж хорошо владеет ситуацией и уже сделал все, что надо.

На корабле никто не спал. Людьми владело чувство напряженного ожидания. Даже наблюдатели не упражнялись, как обычно, в остроумии и лишь изредка обменивались негромкими репликами. Все знали, что где-то там, в темноте, нас ожидает страшная опасность. Враг неуклонно подкрадывается все ближе и ближе. Единственное, что нам не было известно, с какой именно стороны будет нанесен первый удар.

Вскоре в штурманскую рубку зашли Билл Ридли и Лалф Стенли. Им было невмоготу сидеть у себя и каждую секунду ждать сигнала тревоги.

– Все ли ключевые посты предупреждены об опасности? – спросил я Билла. – Остальных вряд ли стоит будоражить раньше времени. Люди и так почти не отдыхают.

– Да, все под контролем, – ответил он.

Костер, старшина, ответственный за работу гидролокаторов, готов занять операторское место при первой необходимости. Коммодор Причард со своей командой проверяли, а потом еще раз перепроверили состояние орудий. Все было готово.

А на мостике офицерам принесли по кружке дымящегося какао. Его не спеша выпили. Первая вахта подходила к концу. Незадолго до полуночи поступило сообщение, которого мы все ждали.

– Очень слабый контакт, сэр. Направление 230 градусов. Расстояние 5 миль.

– Вот оно! – воскликнули мы в один голос.

Оставив Лалфа заниматься непосредственными обязанностями штурмана – прокладкой курса, мы с Биллом пошли к компасу. Прозвучал сигнал тревоги. Я развернул «Вечернюю звезду» по направлению контакта и скомандовал: «Полный вперед!» Множество глаз напряженно всматривались в темноту, в надежде разглядеть вражескую лодку. Внезапно я заметил в бинокль белую линию. Это была попутная струя лодки! Я положил руль налево, изменив курс на несколько градусов. Мы все надеялись настичь субмарину до того, как она успеет скрыться на глубине.

Продолжая преследование, мы увидели, как в воздух поднялись белые столбы водяной пыли. Это лодка открыла кингстоны и заполняет балластные танки перед погружением.

– Немедленно открыть огонь! – крикнул я Биллу.

Он мгновенно отдал необходимые приказы, и глубинные бомбы отправились на встречу с целью.

Когда они взорвались, вверх взметнулись высокие светящиеся водяные столбы и с грохотом рухнули вниз.

Я знал, что мы не могли сильно ошибиться и даже если лодка не затонула, то ее, по крайней мере, сильно потрепало. Теперь оставалось ее не упустить, не дать уйти от погони и произвести необходимый ремонт. Другими словами, вражескую лодку следовало добить. Снизив скорость, чтобы дать возможность гидролокаторам произвести поиск, мы быстро установили контакт с целью. Как я и предполагал, лодка ушла на глубину, так что «еж» в этом случае был бесполезным. Поэтому мы решили провести еще одну атаку с помощью традиционных глубинных бомб, добавив к ним для верности однотонную.

Командир немецкой подводной лодки «U-223» лейтенант Герлах с ужасом заметил силуэт эсминца, появившийся из мутной пелены дождя. На полной скорости корабль несся прямо на него. Не приходилось сомневаться, что лодка обнаружена и эсминец собирается ее таранить.

С воплем «Срочное погружение!» Герлах скатился вниз по трапу. С грохотом захлопнулся люк боевой рубки, и лодка устремилась в спасительные глубины. Но над ней еще не успела сомкнуться вода, как вокруг начали рваться бомбы. Сотрясаясь от близких взрывов, лодка медленно погружалась в темную глубину. Бомбы рвались совсем рядом, так что мало кто из экипажа сумел удержаться на ногах. Погас свет, лодка практически потеряла управление.

Когда первый шок миновал, люди вспомнили, что в аварийных ситуациях тоже не следует сидеть сложа руки и ждать смерти. Вскоре зажглось аварийное освещение, офицеры и матросы начали пробираться на свои места. На глубине 600 футов удалось вернуть лодке управляемость. Погружение прекратилось. Вместе с этим у людей появилась надежда. Если лодка сможет двигаться на этой глубине на самой малой скорости и при полном молчании, возможно, им удастся уйти от преследования. А пока приборы показывали, что эсминец находится рядом. Контакт с ним был очень прочным. Затем послышался шум винтов.

Это корабль пошел в атаку.

Шум быстро нарастал и, когда корабль прошел над лодкой, стал оглушительно громким. Пока бомбы медленно погружались на глубину лодки, люди напряженно ждали. Им показалось, что уже прошла по меньшей мере вечность. И снова раздались взрывы, под ударами которых лодку корежило и плющило. Снова погасло теперь уже аварийное освещение.

В полной темноте чей-то голос сообщил, что лодка получила пробоину и в носовые отсеки поступает вода. Со стороны машинного отделения донесся едкий запах горящей пластмассы. Один из главных двигателей был охвачен огнем. Ни один прибор не функционировал. Экипаж отчаянно пытался остановить погружение, которое после второй атаки возобновилось.

Теперь лодка находилась на глубине 700 футов и продолжала падать в гибельную пучину. В это время наверху снова раздался грохот, словно по морю прошел железнодорожный состав, потом опять серия близких взрывов, и в лодке все смешалось.

Герлах понял, что следующая атака окажется для него последней. У него остался только один выход: попытаться продуть танки и всплыть на поверхность.

В кормовом погребе минные партии работали как одержимые. В лотках подачи по трубам ползли глубинные бомбы. После каждой атаки новая серия снарядов должна была оказаться на месте в максимально короткий срок. На тренажерах Глэдстона люди показали отличное время – пятнадцать секунд. И хотя тренажер был оборудован качающейся палубой, призванной имитировать движение судна, на практике все оказалось значительно сложнее. В тусклом свете все вокруг грохотало и переворачивалось. 750-фунтовые бочки глубинных бомб так и норовили вырваться из рук и подмять под себя зазевавшегося матроса. Огромные ледяные валы захлестывали корабль. Измученные моряки трудились по пояс в холодной, бурлящей воде.

Не гарантирую, что они сумели побить свой рекорд, но под руководством коммодора Причарда люди трудились не за страх, а за совесть. Очередная серия бомб всегда оказывалась готова вовремя.

Когда «Вечерняя звезда» снова пошла в атаку, гидроакустики доложили, что слышат шум продуваемых танков, а затем прямо перед носом мы увидели всплывшую подводную лодку. Она появилась на поверхности и теперь лежала без движения. Лодка была слишком близко, чтобы против нее можно было использовать 4,7-дюймовые орудия. Зато тут же во весь голос заговорили 20-миллиметровые «эрликоны» и моментально смели огнем неосторожно появившихся из люка людей. Лодка на малом ходу прошла рядом с нашим бортом. Когда она оказалась на одной линии с нашей кормой, мы сбросили глубинные бомбы, рассчитанные на взрыв на глубине 50 футов. Вслед за этим я повернул корабль, чтобы повторить то же самое еще раз. К моему глубокому удивлению, лодка оказалась крепким орешком. Она продолжала упрямо двигаться. Освещая непотопляемую железку прожекторами, мы открыли огонь из 4,7-дюймовок. Было замечено несколько попаданий.

Но даже в такой отчаянной ситуации немцы не желали сдаваться. Они уже потеряли несколько человек убитыми и благоразумно убрались с мостика в рубку. А внизу оставшиеся в живых члены экипажа оставались на своих боевых постах. А когда Герлах увидел, что «Вечерняя звезда» идет прямо на него с явным намерением снова сбросить серию бомб, он приказал выпустить из кормового аппарата торпеду. Но цель была слишком неудобной. Если корабль идет прямо на подводную лодку, иными словами, на нее направлен его нос, такую цель почти невозможно поразить. Торпеда прошла мимо, не причинив нам никакого вреда. Герлах дал еще четыре залпа, но с тем же результатом. В отчаянии он даже решил пойти на таран, но лодка уже не могла маневрировать.

Немецкая субмарина снова замерла в неподвижности, но явно не собиралась тонуть. Она покачивалась на волнах, угрожающая, опасная. Я никак не мог решить, что же теперь делать. Следовало срочно что-то предпринять, потому что мы могли стать мишенью для торпедной атаки.

Какой-то момент я размышлял о возможности тарана. Это бы дало нам возможность быстро покончить с лодкой. Но затем, вспомнив, в каком состоянии находилась «Вечерняя звезда» после предыдущего тарана, как сильно был изуродован киль и сколько отсеков оказалось полностью затопленными, я отказался от этой мысли. К тому же в тот раз после столкновения с противником у нас полностью вышли из строя гидролокаторы. Сейчас, когда над конвоем нависла реальная угроза, а впереди предстоял еще очень долгий путь, таранить лодку, рискуя получить значительные повреждения, было бы неразумно. Да и после трагической гибели Гарри Тейта и «Жнеца» нам было приказано не прибегать к этой мере без крайней необходимости.

– Как ты думаешь, Билл, – спросил я у стоящего рядом Ридли, – сможем мы протаранить ее как-нибудь деликатно?.. Немножко подтолкнуть эту жестянку на дно, не повредив при этом корабль?

– Попробуйте, сэр, – невозмутимо ответствовал он.

– Мы уже изрядно опустошили наш боезапас, а с этим конвоем предстоит еще долго возиться. Не хочется тратить снаряды на этого упрямого ублюдка.

Я решил попробовать. На самом малом ходу нос «Вечерней звезды» врезался в корпус лодки. Двигатели продолжали работать. Лодка медленно перевернулась. Но когда мы отошли в сторону, она снова выправилась. Но теперь она сидела в воде намного глубже, и было ясно, что ее конец близок. Когда же мы еще немного увеличили расстояние между нами и противником, чтобы снова дать шанс палубным орудиям, лодка выпустила торпеду, которая прошла совсем рядом. Я невольно почувствовал нечто вроде уважения. Воистину бесстрашный и очень опасный враг!

Через несколько секунд стало очевидно, что дела у лодки плохи. На мостике суетились люди, некоторые прыгали за борт. Я понял, что с ними все кончено, и принял решение возвращаться к конвою.

Не задерживаясь ни на минуту, мы легли на обратный курс, предоставив тонущую лодку своей судьбе.

Стоя на мостике «U-223», лейтенант Герлах понял, что бороться больше нет смысла и лодка вот-вот затонет. С тяжелым сердцем он приказал экипажу покинуть судно. Один из матросов прыгнул за борт, другой, раненный, тяжело рухнул в воду и камнем пошел ко дну. Эсминец неожиданно прекратил огонь, развернулся и, к величайшему изумлению Герлаха, быстро скрылся из вида в темноте. Потрясенный немец даже не сразу понял, что он получил отсрочку исполнения смертного приговора. Команда вернулась на свои места и начала борьбу за живучесть лодки. Поскольку большинство отсеков были затоплены, причем везде плавали многочисленные обломки и осколки, откачка воды оказалась сложной и весьма трудоемкой задачей. В течение двенадцати часов люди работали как одержимые. Они превзошли сами себя, и к 4 часам на следующий день лодка была готова к плаванию. Через двенадцать дней она прибыла в Сен-Назер. Если бы их история не подтверждалась самыми разными очевидцами событий, ей никто бы не поверил.

Но еще более удивительной оказалась судьба прыгнувшего за борт матроса. Экипаж «U-223» быстро потерял его из виду. Все были уверены, что он погиб. Немецкий матрос несколько часов болтался в воде в своем спасательном жилете, потеряв всякую надежду на спасение. Он уже совсем отчаялся, когда совершенно неожиданно рядом с ним всплыла другая субмарина, «U-359». Матрос сумел привлечь к себе внимание, его подобрали, и спустя некоторое время он снова оказался среди своих.

По пути обратно к оставленному мной конвою я имел возможность проанализировать ситуацию. Судя по поступившим сообщениям, поблизости от нас находилось около дюжины вражеских подводных лодок. Они крутились в разных местах, главным образом позади конвоя. Видимо, они хотели выбрать удобную позицию для атаки. Я знал, что если они не займут позицию перед конвоем, то днем они атаковать не будут. А поскольку занимался рассвет, очевидно, мы могли рассчитывать на небольшую передышку.

Все утро мы внимательно следили за перемещениями противника. Рыскающие со всех сторон вражеские лодки вели оживленные переговоры. Я послал «Уайтхолл» за одной из них, но ей удалось ускользнуть. А вот в 11.30 мы перехватили сигнал от лодки, которая шла впереди конвоя. Этого я и ожидал. Я быстро направил «Вечернюю звезду» в указанном направлении. Ридли сказал, что лодка находится не далее чем в 10 милях от нас. Поэтому, пройдя 9 миль, я снизил скорость и приказал провести поиск. Почти сразу же послышался голос оператора: «Есть контакт!»

Не успели операторы классифицировать отраженный сигнал, как я с удивлением заметил прямо по курсу перископ, рассекающий водную гладь. Я приказал установить малую глубину взрыва на глубинных бомбах, и «Вечерняя звезда» на полном ходу понеслась к противнику. Когда мы приблизились, перископ ушел под воду, но я сумел на глаз определить самый удачный момент для атаки и сбросил серию глубинных бомб. Я был уверен, что лодка как минимум получила серьезные повреждения.

Вернувшись на прежнее место, чтобы завершить начатое, мы снова быстро установили контакт. Теперь наша цель оказалась значительно глубже. Наши акустики слышали шум выходящего воздуха и другие звуки, свидетельствующие о том, что лодка терпит бедствие. Чтобы обрести полную уверенность в успехе, мы провели еще одну атаку. И пока акустики прослушивали толщу воды в поисках контакта, мы явственно почувствовали подводный взрыв. Такое обычно происходит, когда корпус лодки сплющивается на большой глубине.

Мы еще немного покружили на месте и с глубоким удовлетворением заметили расплывающееся на воде нефтяное пятно, в котором плавали искореженные обломки. Мы подобрали несколько кусков дерева, чтобы иметь доказательства своей победы, кстати, за один из них зацепился кусочек человеческой плоти, и вернулись на свое место в эскорте. Таким был конец «U-186».

Между тем с кораблей сопровождения постоянно поступали сообщения, свидетельствующие о том, что конвой более или менее плотно окружен подводными лодками. Они не особенно старались остаться незамеченными. Держась в некотором отдалении, они пытались обогнать конвой. В 15.00 «Уайтхолл» и «Вереск» заметили две лодки, вынудили их погрузиться и атаковали. Но они не сумели удержать контакт и вернулись на свои места ни с чем. Часом позже противника заметил «Шиповник», но после головокружительной погони был вынужден признать свое поражение и вернуться обратно.

К сожалению, двигающаяся по поверхности подводная лодка легко обгоняет корвет «цветочного» класса, значительно превосходя его по скорости хода. То же самое произошло и с «Клематисом», который тоже пустился в погоню, но вернулся ни с чем.

Мы были окружены многочисленными противниками, но ничего не могли поделать! От этого можно было сойти с ума. Боезапас на «Вечерней звезде» был израсходован почти полностью, и мы не могли позволить себе атаковать вражеские лодки, если они не представляли для нас прямой угрозы. Танкер со всем необходимым сопровождал конвой, и мы рассчитывали вскоре пополнить наши запасы. Но только когда море хотя бы немного успокоится. А пока подойти к танкеру за снарядами не представлялось возможным.

К вечеру мы узнали, что блуждающей вокруг конвоя своре подлодок удалось обогнать наш медленно продвигающийся вперед караван. Если мы не сумеем задержать их в погруженном состоянии и дать возможность конвою пройти мимо, ночной атаки не избежать. В 18.30 «Уайтхолл» начал патрулирование на левом траверзе конвоя, а «Вечерняя звезда» – на правом.

Через некоторое время поступило сообщение от Белла с «Уайтхолла» о том, что он наблюдает не менее трех немецких лодок на поверхности. Я сразу же бросился на помощь. «Вечерняя звезда» и «Уайтхолл» были единственными кораблями эскорта, которые могли состязаться в скорости хода с лодками. Вместе мы загнали их под воду. Но они снова всплыли уже в значительном удалении, на горизонте, и мы начали преследование.

Думаю, было бы вполне естественным и понятным, если бы к этому времени все мы находились в страхе и смятении. Все-таки противник намного превосходил нас численностью и возможностями. Вместо этого, помню, нас охватило чувство радостного возбуждения. Мы считали себя равными по силе противнику. Лалф Стенли, наш штатный фигляр и шут, как обычно, задавал тон. Услышав сообщение о третьей подводной лодке, он трагически воскликнул:

– Мы окружены! Нам всем предстоит погибнуть! О моя бедная жена! Она скоро станет вдовой, а дети сиротами!

Пока мы догоняли «Уайтхолл», я пытался выработать план действий в сложившейся весьма неблагоприятно для нас ситуации. Немецкие субмарины, оставаясь на поверхности, могли двигаться со скоростью 17 узлов. Мало того что догнать их будет нелегко, да к тому же погоня займет очень много времени.

Как на «Вечерней звезде», так и на «Уайтхолле» артиллерийское вооружение было крайне примитивным и малочисленным. В свое время его сняли, чтобы обеспечить место для радара, радиостанции и противолодочного оружия. Но из уцелевших в носовой части 4,7-дюймовок велся постоянный огонь. Правда, поразить из них маленькую мишень на таком большом расстоянии почти не было надежды. Орудийные расчеты сначала даже толком не видели цели, огонь велся, скажем так, в направлении ее предполагаемого местонахождения. Невозможно было даже оценить, как ложатся снаряды, с недолетом или с перелетом. Так что лодки находились в полной безопасности, но, к счастью, этого не понимали. И когда мы подошли достаточно близко, они друг за другом погрузились.

Этим маневром нам удалось лишить вражеские субмарины подвижности, так как их скорость под водой и так невелика, а имея на хвосте эсминцы, они наверняка снизят скорость до минимума, чтобы не быть обнаруженными по шуму винтов. К тому же они теперь еще и ослепли, поэтому, если не давать им всплыть, конвой сможет спокойно проследовать своим маршрутом.

До темноты еще оставалось немного времени, и предстояло позаботиться о резком изменении курса конвоя. Когда станет совсем темно, такие маневры при большом скоплении судов весьма затруднительны. А так подводные лодки не будут точно знать, в каком именно направлении ушел конвой, и снова будут вынуждены искать его и преследовать.

Пока конвой тяжело отворачивал в сторону, «Уайтхолл» и «Вечерняя звезда» вели активный поиск в районе погружения ближайшей лодки, в надежде установить контакт и успеть провести атаку до того момента, когда придется возвращаться к конвою. Ночью все суда эскорта должны быть на своих местах. Контакт был установлен, цель атаковали и «Вечерняя звезда» и «Уайтхолл», но условия для гидролокации были неблагоприятными, и мне показалось, что лодка не получила серьезных повреждений.

Время поджимало. Я знал, что неподалеку от конвоя рыщет целая свора волков, которая только и ждет темноты, чтобы напасть. Поэтому у нас не было возможности довести дело до конца. Ночи коротки, к тому же я надеялся, что мы все-таки доставили немало хлопот лодкам, и они не смогут атаковать хотя бы до рассвета.

Вернувшись к конвою, «Вечерняя звезда» снова заняла мое любимое место в боевом ордере замыкающего. И не только потому, что я считал атаку с этого направления самой вероятной, так я имел наиболее полный обзор, весь конвой был перед моими глазами, и любая активность впереди была сразу заметной.

Небритые физиономии офицеров и членов команды «Вечерней звезды» выглядели измученными. Люди были на ногах уже тридцать шесть часов, ночью ни один из нас не сомкнул глаз. Со стороны мы, наверное, больше всего напоминали команду пиратов, с волнением ожидающих очередной схватки с врагом.

Все были уверены, что ночью будет жестокий бой. Я никак не мог понять, почему часы идут, а нас никто не тревожит.

Странное спокойствие было нарушено сообщением с «Уайтхолла». Белл информировал, что заметил на радаре цель и отправляется на разведку. На своем радаре я мог видеть, как светящаяся точка, «Уайтхолл», вышел из походного ордера, а остальные корабли сопровождения сразу же перестроились, чтобы закрыть образовавшуюся брешь.

Контакт потерян, через некоторое время доложил Белл. Очевидно, лодка нырнула на глубину.

Провожу поиск, снова доложил он.

Я как раз собирался отправить на помощь «Уайтхоллу» «Клематис», когда поступило сообщение от «Вереска», находящегося по другую сторону конвоя. Он тоже отметил на своем радаре контакт. Я задумался. Если это начало большой атаки, я не мог оставить конвой без охраны. Поэтому я решил выждать, предложив «Уайтхоллу» и «Вереску» действовать по обстановке.

Время шло, минуты казались долгими часами. Я с тревогой ждал новостей. Но ни одному из кораблей не удалось установить прочный контакт с целью, поэтому спустя некоторое время я отозвал их обратно.

Чувство напряженного ожидания потихоньку ослабело. И несмотря на регулярные дозы бодрящего дымящегося какао и холод, не дававший возможности расслабиться, нас начала одолевать дремота. Все как-то особенно остро ощутили усталость и острую необходимость хотя бы немного отдохнуть.

Из полудремотного состояния нас вырвало сообщение собственного радиометриста. Как и прошлой ночью, контакт появился сзади, со стороны кормы. Ситуация была полностью идентичной, поэтому наши действия тоже не отличались оригинальностью. Мы вышли на линию атаки, лодка погрузилась, и ее сразу засекли гидроакустики.

Наша первая атака быстро отправила вражескую субмарину на глубину, после чего мы оказались в довольно неприятной ситуации. У нас осталось всего несколько глубинных бомб, причем самого легкого типа. Их нельзя установить на большие глубины, куда могут погружаться подлодки. Дело в том, что, когда наши военные специалисты в 1942 году установили, что вражеские подлодки имеют возможность погружения на большие глубины, была создана более тяжелая модификация традиционных глубинных бомб, которые могли взрываться на глубине 800 футов. Сейчас, после нескольких боев, в которых приняла участие «Вечерняя звезда», у нас осталось всего 14 бомб, из них ни одной тяжелой.

Получалось, что, пока лодка остается на глубине, мы никак не можем ее достать. Оставался единственный выход – призвать на помощь один из корветов, хотя мне и очень не хотелось уменьшать число кораблей эскорта, когда в любой момент можно ожидать нападения на конвой. Пока «Вечерняя звезда» патрулировала над погрузившейся лодкой, к нам полным ходом шел «Клематис». Следующие три четверти часа были не чем иным, как грубым фарсом. Я не мог атаковать укрывшуюся на глубине лодку, но снова и снова заходил для атаки. Только бомбы не сбрасывал.

А внизу, на глубине 700 футов, жизнь на лодке замерла. Она чуть ползла вперед на самой малой скорости. Команда отлично слышала шум винтов прямо над головой и каждый раз с дрожью в сердце ожидала, что вокруг начнут рваться снаряды. Ничего не происходило, но шум винтов снова начинал усиливаться, что означало новый заход. Каждый думал, что уж в этот раз бомбы полетят точно.

Если бы у нас не было обязательств по охране конвоя, мы бы так и продолжали держать лодку под водой до тех самых пор, пока она не будет вынуждена всплыть, чтобы подзарядить батареи. Но конвой был окружен, и долго задерживаться было опасно.

Наконец мы увидели спешащий к нам на полной скорости «Клематис». Мы передали на корвет всю необходимую информацию, убедились, что он засек лодку, и оставили его довершить начатое нами дело. Удаляясь в сторону конвоя, мы чувствовали, как содрогается корпус «Вечерней звезды» от разрывов сбрасываемых с «Клематиса» тяжелых бомб.

Жаль, что я не мог остаться и помочь «Клематису»! После двух атак он потерял контакт с целью и больше не смог его установить. В то же время не было никаких признаков того, что лодка затонула.

Ожидаемая атака на конвой так и не началась. Я вполне мог остаться и помочь корвету. Но все же это был неоправданный риск. Какое бы глубокое удовлетворение мы ни получали от каждой потопленной лодки, я свято помнил, что моей первоочередной задачей является «своевременное и безопасное прибытие конвоя на место назначения».

Остаток ночи пролетел незаметно. Наступило утро, а наш конвой продолжал неторопливо идти своим путем. Суета накануне оказалась пустыми хлопотами.

А быть может, дело обстояло так же, как и в настоящей волчьей стае. Смелый отпор и случайное убийство одного из членов стаи удерживают остальных от нападения.

Как все изменилось! Даже не верится, что в первые месяцы битвы в Атлантике горстка вражеских лодок была способна причинить громадный ущерб нашим конвоям. Появление радаров и пеленгаторов в корне изменило ситуацию. К тому же моральный дух подводников снижает постоянная боязнь быть замеченными на поверхности патрульным или сопровождающим эскорт самолетом, которых стало несравненно больше.

Я впервые оказался свидетелем тому, как «волчья стая», видя добычу перед собой, проходит мимо, даже не сделав попытки атаковать.

Позже, когда стали известны данные о количестве затонувших вражеских лодок в мае, а их оказалось сорок пять, стали поговаривать о том, что битву в Атлантике можно считать выигранной. Это действительно было так. Хотя немецкие лодки продолжали шнырять по Атлантике вплоть до самого конца войны, трансатлантическому маршруту больше ничто серьезно не угрожало.

Когда с угрозой конвою SC129 было покончено, остальные проблемы как-то решились сами собой. Море успокоилось, «Вечерняя звезда» получила возможность (жаль только, что поздно) пополнить свой боезапас. «Уайтхолл», чьи топливные танки были практически пусты, получил столь необходимое топливо.

В конце концов я решился отправиться в каюту и немного отдохнуть. Ничто не предвещало опасности. К тому же к конвою подошел наш старый друг «Байтер», и теперь его «свордфиш» осуществлял патрулирование в воздухе. Я имел полное право отдыхать спокойно. Единственным недостатком установившейся хорошей погоды была чрезмерная видимость. При этом лодка видит самолет раньше, чем он лодку, и успевает благополучно погрузиться, не подвергая себя опасности. Иначе побежденная «волчья стая», чьи остатки все еще шастали где-то неподалеку, понесла бы еще более серьезные потери.

К 16 мая конвой миновал опасный район. Нас очень огорчала мысль, что мы потеряли два судна из конвоя, но мы чувствовали, что отомстили за них.

Глава 12

МОРСКОЙ ОХОТНИК

Начиная с зимы 1943/44 года в эскортах стали появляться новые корабли. Их строили на американских верфях по заказу ВМФ Великобритании. Это были фрегаты «капитанского» класса, носящие имена военно-морских капитанов времен французской войны. Их строили с удивительной скоростью, используя новую для кораблестроения технологию – сварку отдельных, предварительно изготовленных секций. Минимальное время постройки составило 54 дня с момента начала работ до спуска на воду. Такому можно только удивляться, если учесть сложность корабельной электрики и большое количество электрических приборов, не говоря уже о машинном отделении.

Одним из «узких мест» в деле налаживания массового производства военных кораблей, приводимых в движение паровыми турбинами, стало изготовление тяжелых зубчатых колес, которые необходимы для передачи мощности от быстро вращающихся турбин относительно медленно поворачивающимся гребным винтам, которые на 20 узлах вращаются со скоростью примерно 200 оборотов в минуту. Чтобы преодолеть это, а также поскольку очень высокие скорости не являются обязательными, конструкторы отказались от турбин с редукторами и вместо этого предусмотрели электропривод. Появилось два типа фрегатов: паротурбоэлектрические и дизель-электрические. Первые имели максимальную скорость 24 узла, вторые – 18 узлов.

Эти корабли представляли собой компромисс между американским и английским проектом. Мостики на них были открытого типа, как тогда в Англии, «асдики» и оборудование для сброса глубинных бомб тоже были английскими. Электрооборудование было американским, а корпус стал более «тонким», напоминающим своими обводами туловище селедки. Результатом последнего новшества явилась жесточайшая бортовая качка на волне.

Чтобы хоть немного уменьшить эту неприятную черту новых кораблей, по прибытии в Великобританию на их верхних палубах начали устанавливать стеллажи для глубинных бомб. Но даже при таких условиях период бортовой качки составлял всего лишь три секунды. Постоянно находиться на таких кораблях было весьма утомительно. К тому же здорово раздражало то, что абсолютно ничего нельзя было оставить незакрепленным. Даже такие не слишком подвижные предметы, как ластики на штурманском столе, приобрели зловредную привычку скатываться на пол и забиваться в самые темные и дальние уголки, причем именно в тот момент, когда были особенно нужны.

Самым слабым местом этих кораблей было палубное вооружение. Трудно даже представить, где американцы сумели откопать короткоствольные 3-дюймовые орудия, которые на них установлены. Мы их сразу же переименовали в ружья для охоты на слонов. Снаряды, которыми они стреляли, как я подозреваю, были просто стальными болванками, без намека на какие-либо взрывчатые вещества. Пользовались мы этими, если можно так сказать, орудиями только от злости, надеясь, что снаряд если и не взорвется, то хотя бы своей тяжестью пробьет мишень. Эскортные корабли, которые американцы строили для себя, имели 5-дюймовые орудия совершенно другого класса.

Палубное вооружение было второстепенным для кораблей сопровождения атлантических конвоев. Следует честно признать, что достоинств у этих маленьких корабликов было все-таки больше, чем недостатков. С их появлением наши эскортные силы получили серьезное подкрепление, появилась возможность сформировать некоторое количество дополнительных групп поддержки, для того чтобы окончательно ликвидировать угрозу нашему флоту со стороны немецких подводных лодок.

Не буду утверждать, что я очень обрадовался, когда по прибытии в Ливерпуль в марте 1944 года получил приказ покинуть свою верную «Вечернюю звезду», принять под командование один из новых фрегатов «Бикертон» («Bickerton») и сформировать 5-ю эскортную группу. С одной стороны, после сокрушительного поражения, которое потерпел германский подводный флот весной 1943 года, большая часть вражеских субмарин убралась из Северной Атлантики. Сопровождение конвоев стало довольно-таки нудным занятием. Мысль о том, чтобы заняться каким-нибудь более живым делом, казалась мне весьма привлекательной. Но с другой стороны, я надеялся возглавить группу эсминцев, оставшись на «Вечерней звезде». Все-таки на этом корабле я провел без малого три года, мы вместе прошли норвежскую кампанию, пережили немало волнующих минут при охране конвоев. «Вечерняя звезда» не подвела меня ни разу на протяжении трех долгих и суровых атлантических зим. На ней стояли те же самые турбины, в испытаниях которых я участвовал на верфи Торнейкрофтс в 1940 году, причем они до сих пор работали с точностью швейной машинки. Я знал на этом корабле каждую заклепку и не желал другого.

Мысль о расставании с кораблем, моим верным и преданным другом, разбивала мне сердце. Да и с людьми я успел сродниться. И хотя мне было разрешено взять с собой на новый корабль старших офицеров Билла Ридли и Лалфа Стенли, остальные члены команды остались на «Вечерней звезде». Должен заметить, что Биллу Ридли предложили принять под командование собственный корабль, но он предпочел отправиться со мной.

К счастью, у меня не было времени долго горевать. Два корабля уже стояли рядом. Я быстро сдал командование своему преемнику коммандеру Легассику и отправился на «Бикертоне» в Белфаст, где должна была формироваться моя новая группа.

5-я эскортная группа состояла из шести фрегатов, три из которых, «Бикертон», «Эйлмер» («Aylmer») и «Блай» («Bligh»), были турбоэлектроходами, развивавшими скорость до 24 узлов, а остальные – «Кемпторн» («Kempthorne»), «Китс» («Keats») и «Гудсан» («Goodson») – дизель-электроходами с максимальной скоростью хода 18 узлов. Все командиры были мне незнакомы, за исключением маленького Джекки Купера, бывшего командира «Шиповника», который прибыл со своим неизменным моноклем (и, как всегда, переполненный энтузиазмом) командовать «Блаем». На этот раз мне дали время на «подработку» группы. Все корабли были новыми, а командиры пришли с маленьких корветов «цветочного» класса и не имели опыта работы на миноносцах. При таких условиях группу нельзя было отправлять в море без минимальных тренировок. Поэтому мы вскоре вышли в Ирландское море для отработки маневров. Мне пришлось одновременно знакомиться с достоинствами и недостатками нового корабля и новых людей. Как же мне не хватало группы В2, давно уже ставшей слаженной, единой командой! Сколько раз я помянул добрым словом главного сигнальщика Уилкинсона и его людей, неизменно четко и быстро выполнявших свою работу! Должен признаться, я никогда не отличался ангельским терпением, поэтому сигналы, передаваемые с моего корабля остальным, зачастую были весьма ядовитыми.

Думаю, что моя репутация человека, моментально избавляющегося от некомпетентных членов команды, всюду следовала за мной. В дополнение к этому один из кораблей был назван «Блай» в честь знаменитого капитана Блая со «Щедрого». Правда, он не был таким чудовищем, каким его изобразили в одноименном фильме. Это был отличный офицер, знающий и очень требовательный, ставший впоследствии адмиралом. Но мои командиры были настроены весьма пессимистично и, по-моему, не ожидали от нашей совместной работы ничего хорошего. К счастью, Билл и Лалф сумели их переубедить, и довольно быстро мы стали слаженной командой и были готовы к выходу в море. 21 апреля 1944 года мы получили первый приказ, в соответствии с которым мы должны были оказать поддержку эскорту конвоя ONS233. Задание обещало быть несложным, потому что к этому времени атлантические конвои уже никто не беспокоил. Вражеские субмарины предпочитали выискивать более легкие мишени.

Первые три дня нас немного потрепала непогода, что явилось неприятным испытанием для моей неопытной команды. Зато мы смогли до тонкостей изучить особенности поведения наших кораблей в штормовых условиях. Оказалось, что многие матросы не имели вообще никакого опыта. Рейс из Соединенных Штатов домой на новом корабле был для большинства из них первым в жизни. Пресловутая бортовая качка проверила людей на прочность, и к 25-му числу погода сменила гнев на милость.

В этот день нам приказали покинуть конвой, которому ничто не угрожало, и отправиться на поиск замеченной с воздуха подводной лодки. Не скажу, что мне доставила удовольствие мысль о том, что нас снова, как в далеком 1940 году, используют для охоты за химерами, но в этот период, накануне высадки в Нормандии, вражеских субмарин в Атлантике осталось так мало, что нашим теперь уже значительным эскортным силам делать было практически нечего. Поэтому следовало использовать подвернувшуюся возможность хотя бы для тренировки.

На следующий день, 26 апреля, мы получили новый приказ, который обещал нам более живую работу. Нам было предписано присоединиться к авианосцу «Виндекс» («Vindex», капитан Х. Т. Т. Бейлис), который действовал совместно с 9-й эскортной группой. Я был уверен, что, взаимодействуя с самолетом, моя группа сумеет обеспечить эффективную защиту конвоя от врага, если, конечно, таковой появится. Но нас так никто и не потревожил.

Спустя три дня наш энтузиазм постепенно пошел на убыль. Ничего не происходило, и люди заскучали. Но неожиданно картина изменилась.

Немцы обычно держали в центральных областях Атлантики одну или две лодки, чтобы те передавали регулярные метеосводки. Это было необходимо для составления долгосрочных прогнозов погоды в Европе и вокруг нее. Поскольку эти лодки исполняли только пассивную роль, им приходилось всплывать только для подзарядки батарей и передачи сообщений, они почти не подвергались риску быть обнаруженными.

Предыдущая попытка достать одну из этих лодок силами эскортной группы без поддержки с воздуха оказалась неудачной. Но при условии взаимодействия с патрульными самолетами следующая попытка вполне могла стать результативной. Поэтому, получив приказ встретиться с «Виндексом» в точке с координатами 52 градуса северной широты и 30 градусов восточной долготы, мы снова воспрянули духом.

К этому времени 9-я эскортная группа уже отошла, поэтому половина моей группы, а именно тихоходные дизель-электроходы остались для охраны авианосца, а я с оставшимися кораблями начал действовать независимо, но в сотрудничестве с «Виндексом», капитан которого был старшим офицером и осуществлял руководство всей операцией.

Чтобы достичь успеха, следовало запастись терпением. Прежде всего следовало попасть в район расположения вражеских субмарин. Такую информацию мы могли получить из Адмиралтейства, располагавшего данными с мощных береговых станций слежения.

Войдя в указанный район, надо было ждать, в надежде перехватить сообщение с лодки собственными радиопеленгаторами, определить пеленг, отправить в нужном направлении самолет, который обнаружит и точно укажет цель. Таков был план. Если бы у пеленгаторов по-прежнему находился мой удивительный Гарольд Уокер, лодка была бы у нас в кармане. Но, как и вся команда, радиометристы были новыми и неопытными. Поэтому процесс затянулся.

Мы подошли к району, указанному нам Адмиралтейством, 2 мая, перехватили переданный немцами утренний прогноз погоды и установили пеленг. Лодка находилась в значительном удалении, поэтому я не ждал многого от этой информации, мы только уточнили район ее расположения. Следовало ждать вечерней передачи. Я был взбешен, когда вечером никто из радиометристов не сумел перехватить сигнал, не достигли они успеха и утром. В течение последующих двух суток людям также не сопутствовала удача.

Задание становилось невыполнимым. Места для маневрирования у вражеской субмарины было более чем достаточно, поэтому она могла легко ускользнуть от нас. Не имея перехваченного сигнала, не было смысла вести поиск. Шансы на удачу были нулевыми. Не приходилось сомневаться, что команды вражеских лодок знали о наличии на наших кораблях «хаф-дафов» и относились к этому факту весьма уважительно. Из поступавшей от Адмиралтейства информации мы знали, что передачи никогда не ведутся два раза подряд на одной частоте. Это делало нашу задачу более сложной.

Но в конце концов ранним утром 5 мая на «Бикертоне» была перехвачена очередная передача, причем операторы быстро установили, что лодка находится неподалеку. Передав долгожданную информацию на «Виндекс», я взял «Эйлмер» и «Блай» и направился в указанный район. Хотя мы и не сумели установить контакт, тем не менее район поиска уменьшился. Позже я узнал, что в процессе поисков мы один раз прошли в непосредственной близости от лодки, но не заметили ее. Я считал, что, если ночью сумеет вылететь самолет, у него будет хороший шанс обнаружить врага. На этот раз нам сопутствовала удача, погода была вполне приемлемой. Между прочим, оказалось, что на «Виндексе» свои представления о летной погоде, отличающиеся от общепринятых. Его самолеты летали при ужасных погодных условиях и достигали удивительных результатов.

С наступлением ночи капитан Бейлис спланировал маршруты своих самолетов так, чтобы они «накрыли» весь подозрительный район. Вскоре после полуночи лейтенант Хаггис заметил с борта своего «свордфиша» вражескую субмарину, вынудил ее нырнуть и отметил место погружения сигнальной ракетой. Оно находилось всего в 12 милях от авианосца, но довольно далеко от расположения моей группы кораблей. Поэтому Бейлис принял решение направить туда «Китс» (лейтенант-коммандер Кин) из своего собственного эскорта. Одобряя и приветствуя такое решение, я развернул «Бикертон» и вместе с «Эйлмером» и «Блаем» поспешил на подмогу.

Прибывший на отмеченное место «Китс» сразу же начал поиск, но у лодки был почти час форы, за это время она могла уйти в любом направлении. И тем не менее тщательно проведенный поиск принес результат. В 4 часа утра радары «Китса» отметили контакт. Двигаясь вперед, Кин ничего не увидел, но вскоре чужую лодку услышали акустики. Можно было начинать атаку.

К сожалению, приходится констатировать, что командир германской лодки в этот раз перехитрил Кина, использовав ложную цель – SBT. Как и у всех нас, на гидролокаторах «Китса» работали новички. После первой атаки стало очевидно, что они «купились» либо на SBT, либо на эхо, отраженное водными возмущениями на местах взрывов глубинных бомб.

Людям был преподан хороший урок. В дальнейшем Кин и его команда приобрели необходимый опыт и потопили две вражеские лодки.

Но в этот раз лодке удалось ускользнуть. Чувствуя себя в полной безопасности, команда Кина утратила бдительность и даже не услышала шума наших винтов. Мы шли на скорости 20 узлов, это максимальная скорость, при которой «асдики» работают с полной эффективностью. Находясь примерно в трех милях от «Китса», мы установили четкий и ясный контакт слева по курсу. В таких условиях необходимы быстрые и решительные действия.

Прежде всего необходимо развернуть корабль носом по направлению контакта, чтобы максимально уменьшить площадь мишени для возможной торпедной атаки. На этой стадии еще не ясно, кто является дичью, а кто – охотником, и, может быть, в нашу сторону уже вовсю торопятся торпеды.

В то же самое время необходимо снизить скорость. Это не только позволит максимально использовать возможности гидролокаторов, которые должны получить и передать на мостик информацию, необходимую для проведения атаки, но также снизит шум винтов, чтобы не привлечь к кораблю акустическую торпеду, которая вполне может быть запущена с лодки.

Затем следует передать остальным кораблям сопровождения сигнал о том, что мы находимся в контакте, чтобы они согласовывали свои передвижения с нами. Выполнение этих действий занимает меньше времени, чем их перечисление, поэтому очень скоро «Бикертон» уже держал курс по направлению контакта. Команда находилась в полной боевой готовности.

Гидроакустики работали достаточно уверенно. Находясь на мостике, мы постоянно слышали их доклады по внутренней корабельной связи:

– Контакт устойчивый… Классифицирован – подводная лодка.

– Дистанция 1500 ярдов. Цель движется.

– Цель сместилась влево.

Билл Ридли ни на минуту не снимал наушников, внимательно контролируя действия своей команды. Судя по его жестам, все шло хорошо.

Расстояние постепенно сокращалось, мы постоянно наносили на карту маршрут лодки. Вражеская субмарина шла постоянным курсом на самой малой скорости. Очевидно, мы пока оставались незамеченными.

На расстоянии около 700 ярдов отраженные сигналы начали постепенно ослабевать, пока не исчезли совсем. Билл тут же отдал приказ расширить район поиска, но безрезультатно.

– Она на глубине, сэр, я уверен, – сказал Билл. И я чувствовал, что он не ошибается.

Припомнив все трудности, с которыми мы сталкивались на «Вечерней звезде», уничтожая спрятавшиеся на глубине вражеские лодки, я решил применить метод «ползущей» атаки, изобретенный капитаном Джонни Уолкером. Дело в том, что обычная подводная лодка, имеющая грамотного командира и хорошо обученную команду, может достаточно легко уйти от атаки глубинными бомбами. Винты атакующего судна хорошо слышны на лодке. Изменив в нужный момент курс, лодка может быстро уйти на безопасную дистанцию от взрывов. На атакующем корабле теряют контакт с лодкой, когда она находится на глубине от 700 до 800 ярдов. И с этого момента все изменения курса субмарины проходят незамеченными для надводного корабля. Даже более того, времени, которое затрачивают глубинные бомбы на погружение, вполне достаточно для лодки, чтобы ускользнуть.

Метод «ползущей» атаки основан на том, что гидрофоны лодки из-за шума собственных винтов не слышат подходящего со стороны кормы на медленной скорости корабля. Поэтому один корабль держит контакт с целью на расстоянии около 1000 ярдов со стороны кормы лодки и направляет другой корабль сопровождения за лодкой на минимальной скорости. Когда он, руководствуясь командами с направляющего корабля, «вползает» на позицию над ничего не подозревающей субмариной, то сбрасывает серию из двадцати шести бомб, установленных на максимальную глубину взрыва, которые ложатся точно вокруг цели.

Мы уже отрабатывали этот маневр на тренировках, теперь я решил испробовать его на практике. Увеличив расстояние до установления устойчивого контакта, я решил, что для роли атакующего судна лучше всего подойдет «Блай» под командованием Джекки Купера. На самой малой скорости «Блай» прополз мимо нас и двинулся вслед за лодкой. Расстояние между ними неуклонно сокращалось. Операторы «асдика» постоянно докладывали расстояние до лодки, а Лалф Стенли следил за расстоянием до «Блая». Когда оба расстояния сравнялись, я приказал Куперу приготовиться к атаке.

Нужно было, чтобы «Блай» продвинулся немного вперед, в расчете на то, что, пока бомбы будут погружаться, лодка будет продолжать идти прежним курсом. Действие разворачивалось невыносимо медленно, эта медлительность буквально сводила с ума. Но вот наконец «Блай» обогнал лодку на 50 ярдов, и наступил решающий момент. Хриплым от волнения голосом я просипел: «Огонь!» В отличие от моего голос старшины-сигнальщика, повторившего мой приказ по радиотелефону, был ясен и чист. И я увидел, как с кормы «Блая» ушли под воду первые бомбы. Я знал, что им предстояло довольно долго погружаться, так что под воду уже ушло больше дюжины снарядов, прежде чем мы почувствовали сотрясение от первого разрыва. Одна за одной бочки глубинных бомб скрывались под водой. Неожиданно мы увидели, что одна из бомб взорвалась преждевременно, прямо под кормой «Блая». Высоченный столб воды вырвался в воздух и с ужасающим грохотом обрушился прямо на палубу корабля. Но минная команда оказалась на высоте, и люди не пострадали. Только промокли.

Немецкая подводная лодка в это время медленно шла своим курсом в темной толще воды. На глубине больше ста саженей все было тихо и спокойно, ничто не предвещало беды. Люди еще не знали, что смерть уже очень близко. Первый взрыв отшвырнул лодку в сторону, но тут же раздался второй, третий… В лодке погасло освещение, все вокруг смешалось… В полной неразберихе был слышен только грохот близких разрывов и угрожающий треск деформируемого корпуса. Капитан лодки Вернер Вендт понял, что следует любой ценой вырваться на поверхность. Сжатый воздух со свистом ворвался в балластные танки, и лодка начала быстро всплывать, а вокруг продолжали рваться бомбы…

Стоя на мостике «Бикертона», я наблюдал за возникшими на поверхности воды гейзерами брызг и пены. Было очевидно, что их создает быстро всплывающая подводная лодка. Вскоре над водой показалась искореженная рубка, явно свидетельствующая о том, что как минимум одно попадание было прямым. Пока я отдавал приказания, выводя «Бикертон» на линию атаки, готовясь нанести смертельный удар, из облаков вынырнул «свордфиш» с «Виндекса», пилотируемый командиром эскадрильи, лейтенантом-коммандером Шефилдом. Мы увидели, как с него полетели бомбы, которые легли точно с обеих сторон лодки. В воздух взметнулись две белые водяные колонны, и лодка, задрав вверх нос, начала тонуть. Через несколько минут поверхность воды сомкнулась над ней. А раздавшийся через некоторое время взрыв подтвердил, что все кончено. Нам оставалось только подобрать нескольких человек, плавающих среди обломков, которые стали нашими пленниками.

Разумеется, все были очень рады, но я испытывал совершенно особое чувство. Моя новая группа получила боевое крещение и с честью прошла через все испытания. Теперь мы стали единой командой и могли этим гордиться.

Я до сих пор помню, как было приятно передавать на остальные корабли группы сообщение о том, что отныне и впредь они имеют полное право именовать себя «боевая пятая». Возможно, жест был слишком высокопарным, но я не сомневался, что он пришелся к месту. А проведенная нами операция впоследствии вошла в учебники, с легкой руки американцев получив название «Охотник-убийца» («Hunter-Killer» group). Мы впервые сумели обнаружить вражескую лодку в середине Атлантического океана, а затем уничтожить ее, используя одновременно «хаф-дафы», средства гидролокации морских кораблей, а также поддержку с воздуха. «Виндекс» и 5-я эскортная группа имели все основания гордиться собой.

Пленники, подобранные нами после гибели «U-765», рассказали нам свою историю. Кстати, среди них оказался и капитан лодки, Вернер Вендт. Как мы и предполагали, они сумели без труда уйти от первоначальной атаки «Китса» и чувствовали себя совершенно спокойно до тех самых пор, пока вокруг не начали рваться бомбы, что было для команды полнейшей неожиданностью.

Было удивительно, но они не услышали нашего приближения, хотя, когда мы впервые установили контакт, наша скорость составляла 20 узлов. «Ползущая» атака оказалась необыкновенно успешной, поскольку на лодке до самого конца даже не подозревали о близкой опасности. К сожалению, мне не довелось больше лично встретиться с Джонни Уолкером, и я так и не узнал, стало ли ему известно, насколько успешно мы применили в боевых условиях разработанную им тактику.

В один из относительно спокойных моментов я приказал привести к себе в каюту пленного капитана Вендта. Мне очень хотелось разобраться, что он за человек. Мы немного выпили вместе, после чего я попытался его разговорить. Он неплохо знал английский и утверждал, что до войны некоторое время работал в Англии.

Должен признаться, что единственным чувством, которое я испытал, общаясь с ним, была неприязнь. Это был высокомерный и чванливый хвастун. В частности, он поведал мне байку о том, что, еще будучи старшим лейтенантом на лодке под командованием фон Булоффа, он лично наблюдал, как затонул торпедированный ими американский авианосец «Ренджер» («Ranger»). Некоторое время он упорно настаивал на своей версии событий, но в конечном счете сдался, после того как ему предъявили неопровержимые доказательства того, что «Ренджер» скорее жив, чем мертв. Тогда он несколько видоизменил свою историю, сообщив, что лично не видел, как затонул авианосец, потому что у перископа находился фон Булофф, которому он поверил на слово.

Я с удивлением убедился, что мое отношение к Вендту разделяет его собственный экипаж, во всяком случае, те несколько матросов, которым удалось выбраться из лодки перед тем, как она совершила свое последнее погружение. Они с презрением рассказали, что их капитан был первым человеком, покинувшим корабль.

Несмотря на гибель «U-765», сообщения о погоде перехватывались с той же регулярностью, что и прежде. Мы узнали от уцелевших матросов, что их вахта в океане уже заканчивалась. Оказывается, мы потопили лодку в тот самый день, когда ей должна была прийти замена, а сама она – отправиться к родным берегам. Преисполнившись энтузиазма, мы решили повторить свой успех. Но на следующий день подул сильный западный ветер, и нам пришлось употребить все силы на борьбу с извечным врагом – непогодой. Только 8 мая мы получили возможность возобновить поиск, чтобы опробовать понравившуюся тактику на только что прибывшем «метеорологе».

В тот день условия для работы «асдиков» были необычайно плохими. Во-первых, море еще не успокоилось, волны оставались достаточно большими, а во-вторых, мы оказались в районе, изобиловавшем косяками рыбы и дельфинами.

Думаю, мы попали в самую середину Гольфстрима, но, как бы там ни было, гидролокаторный поиск привел к получению эха буквально на всех направлениях. Акустики напряженно работали, стараясь классифицировать отраженные сигналы и отбросить те из них, которые гарантированно шли от рыбных косяков. Иногда стайки дельфинов и крупные косяки рыбы можно было заметить даже с мостика.

К концу дня мы получили сообщение с «Эйлмера», который доложил, что установил контакт с чем-то более крупным, чем косяк. Он атаковал цель, но впоследствии не смог ее обнаружить повторно. В помощь ему подошли «Бикертон» и «Блай». Мы провели поиск и, похоже, засекли ту же цель.

Судя по сообщениям с «асдиков», это определенно была подводная лодка. Она шла устойчивым курсом на большой глубине. У нас появился реальный шанс повторить атаку. И снова я, находясь на небольшом расстоянии, руководил действиями «Блая», который надвигался на ничего не подозревающую лодку со стороны кормы. Казалось, все шло нормально, но, учитывая, что лодка двигалась со скорость 4 узла, а «Блай» не мог делать больше 5 узлов, чтобы и далее оставаться незамеченным, преследование грозило затянуться надолго.

Поскольку море оставалось неспокойным, Джекки Куперу было непросто вести корабль на такой низкой скорости, и он предложил увеличить скорость до 7 узлов. Страстно желая ускорить развязку, я сделал единственное, чего не должен был делать ни в коем случае. Я согласился.

В результате получилось следующее. Во-первых, возросла турбулентность, создаваемая винтами «Блая», что создало преграду для гидролокаторов. «Бикертон» потерял контакт с целью, и мне пришлось затратить немало времени и усилий, чтобы «асдик» вновь обнаружил цель.

Во-вторых, в тот самый момент, когда я приказал «Огонь!», команда вражеской лодки обнаружила опасность. Мы внимательно следили за перемещениями лодки по показаниям приборов и увидели, что она резко изменила курс и вышла из-под удара глубинных бомб, которые уже были сброшены, но не успели погрузиться на глубину взрыва. Она не успела уйти далеко, слишком мало оставалось времени, но все-таки оказалась за пределами радиуса поражения глубинных бомб, который составляет 30 футов. Я был страшно зол на самого себя, проклиная собственное нетерпение и горячность.

Несколько огромных воздушных пузырей, появившихся на поверхности, в том месте, где, по нашим расчетам, находилась лодка, вселили в нас надежду, что, несмотря на допущенную ошибку, лодка все-таки получила пробоину и, может быть, даже затонула. Для верности мы сбросили там еще одну серию бомб. Но все надежды рухнули, когда на следующее утро мы перехватили обычную сводку погоды, передаваемую с немецкой лодки.

Не знаю, что это были за пузыри. Может быть, они появились, когда лодка заполняла балластные танки, погружаясь на большую глубину.

К этому времени на моих кораблях уже оставалось слишком мало топлива. Учитывая, что «Виндекс» не мог помочь нам в этом вопросе, пора было возвращаться на базу. Конечно, приятно было сознавать, что в процессе первой боевой операции мы потопили подводную лодку. Но я снова и снова прокручивал в уме детали атаки на вторую лодку и с горечью осознавал, что причиной постигшей нас неудачи явилась моя поспешность, качество, не допустимое для морского охотника.

По прибытии в Белфаст наш вынужденный гость, капитан Вендт, был передан армейскому командованию. Он провел на «Бикертоне» целую неделю, а в кают-компании пользовался одинаковыми правами с моими офицерами. Когда он покидал корабль, один из офицеров вежливо попрощался с ним и сказал, что, возможно, они еще когда-нибудь встретятся. После войны. На что этот самонадеянный осел ответил буквально следующее: – В следующей войне я вас потоплю. Должен признать, что общение с ним оставило у всех нас очень неприятный осадок.

Глава 13

МОЯ ПОСЛЕДНЯЯ ОХОТА

Наше участие в военных действиях в Европе было описано в пространном документе под названием «Операция „Нептун“». Помимо того что он побил все мыслимые рекорды по числу дополнений и изменений, полученных вместе с ним, для нас он представлял чисто академический интерес.

Наши эскортные силы не должны были принимать участие непосредственно в высадке десанта, нам предписывалось нести дозор в районе Ушанта и входа в пролив Ла-Манш, где ожидалось появление немецких подводных лодок, без которого не могла обойтись столь крупная операция сил союзников. Но сначала мы получили приказ обосноваться в Молфр-Бей, у берегов Северного Уэльса, где ожидать сигнала о начале операции «Нептун». Пятая эскортная группа прибыла на место якорной стоянки ранним утром, в течение дня к ней присоединились и другие группы, так что к вечеру там скопились уже довольно внушительные силы.

Мы с волнением ждали начала операции, считая, что немцы не пожалеют сил, чтобы прорваться к такой воистину уникальной мишени, которую представляет флот союзников у берегов Франции. Также мы знали, что немцы активно строят новые подводные лодки типа XXI, оборудованные шноркелями и способные двигаться под водой с высокой скоростью.

Шноркель – это прибор, позволяющий дизельным двигателям подводной лодки работать под водой. Обычным дизелям для работы необходим воздух, поэтому в условиях, когда невозможен впуск атмосферного воздуха, они не могли использоваться. Шноркель представлял устройство для всасывания воздуха, которое могло быть поднято на поверхность, в то время как лодка оставалась под водой.

С появлением шноркелей немецкие подводные лодки избавились от своего самого главного эксплуатационного недостатка – необходимости всплывать на довольно длительный срок для подзарядки батарей, которые давали им энергию для движения в погруженном состоянии. Заряжающая батареи лодка могла быть легко замечена с воздуха. А самолет либо атаковал ее сам, либо информировал о ее местонахождении противолодочный корабль, который немедленно прибывал на место и, даже если лодка к тому времени успевала погрузиться, начинал прослушивать толщи воды ушами своих «асдиков».

Теперь, когда на поверхности виднелась только верхушка шноркеля, лодку почти невозможно было заметить с воздуха. Во всяком случае, наблюдателю на самолете необходимо было обладать очень большим везением.

Новые субмарины к тому же были вооружены акустическими самонаводящимися торпедами, то есть имели отличную возможность нанести весьма болезненный удар по своим преследователям. Обладая достаточно полной информацией о силе противника, мы напряженно ждали начала боевых действий. Но патрулирование началось, а так ничего и не произошло. У других группы тоже все было спокойно. Стало очевидно, что операция союзников явилась для немцев неожиданной и что они не планировали нападение на наш флот в проливе.

В первый день к нам присоединился старина «Морн» («Mourne»), на котором я совершил один трансатлантический рейс. Им все еще командовал лейтенант-коммандер Холланд. А старшиной-сигнальщиком был Скелтон, который долгое время плавал со мной на «Вечерней звезде», где прошел путь от простого сигнальщика до старшины, который уже является младшим офицером. На «Вечерней звезде» не было соответствующей вакансии, поэтому мне пришлось отпустить этого отличного моряка на другой корабль, где он по праву занял более высокую должность. Я был очень рад такому пополнению, потому что к нам прибыл не зеленый юнец, которого надо было обучать, как вязать морские узлы, а настоящий ветеран Атлантики, к тому же мой добрый знакомый. Тем более страшным ударом оказалась постигшая нас в дальнейшем трагедия.

Каждой эскортной группе был отведен соответствующий район для патрулирования, где корабли располагались с промежутком в полторы мили, постоянно прощупывая воду своими «асдиками». Отсутствие противника вскоре сделало нашу жизнь монотонной и очень скучной. В то же время условия для работы гидролокаторов были достаточно сложными, поскольку кругом в изобилии водилась рыба. Косяк сельди посылает отраженный сигнал, весьма схожий с эхом от субмарины, поэтому приходилось некоторое время следить за передвижением каждого косяка, прежде чем можно было с уверенностью констатировать, что это не вражеская подводная лодка. Тем не менее случались и ошибки. И только появление на поверхности воды большого количества оглушенной взрывами глубинных бомб рыбы указывало нам на то, что цель была выбрана ошибочно.

Нашей новой базой, куда мы время от времени возвращались, чтобы пополнить запасы топлива и продовольствия, стал Плимут. Здесь мы были чужими, и нам постоянно давали это почувствовать. Наши требования на доковый ремонт всегда подвергались сомнению и выполнялись весьма неохотно.

Хорошо помню, как меня возмутил отказ выполнить требование на поставку свежих овощей, который был мотивирован их недоступностью – и это в июне! А когда я пришел в офис местного руководителя, обязанного обеспечивать наши потребности, то был принят весьма одиозной личностью, которая имела наглость проинформировать меня о том, что идет война и что люди на берегу (в Плимуте) имеют такие же права, как и моряки, на свежие продукты и т. д.

В процессе произнесения этой высокопарной тирады чиновник время от времени отдавал должное спелой клубнике, тарелка с которой стояла у него на столе. Надо полагать, таким образом он желал продемонстрировать, что в очереди за свежими овощами и фруктами я занимаю место где-то в самом хвосте. Конечно, это были мелкие неприятности, но они раздражали и портили настроение. К тому же они наглядно показывали, каким болотом стал порт Плимут и Девенпорт, когда центр войны в Атлантике сместился ближе к Ливерпулю.

Забавный случай произошел во время одного из моих визитов в подземный штаб Плимута с докладом о ходе патрулирования. Там я встретил немного знакомого мне очень высокопоставленного офицера, который поинтересовался, как идут дела. Я начал подробно объяснять ему, какие трудности нас подстерегают при использовании «асдиков» в проливе, где имеется множество подводных помех и каждую приходится проверять, не окажется ли это лежащая на грунте субмарина. Внимательно выслушав мой рассказ, этот всеми уважаемый и очень влиятельный офицер важно кивнул.

– Да, – изрек он, – ваши трудности понятны. Но вам ведь наверняка очень помогают в этой работе гидрофоны.

Я не стал объяснять такому большому начальнику, что гидрофоны не используются для охоты за подводными лодками со времен Первой мировой войны.

К счастью, позже мы получили разрешение заходить за топливом и продовольствием в Белфаст. Там работали люди, с которыми мы говорили на одном языке.

Время шло, немецкие подводные лодки не проявляли особой активности, и нам было приказано перейти дальше в пролив. Там мы впервые встретились с одной из новых вражеских субмарин.

Ранним утром 15 июня 1944 года стояла изумительная погода. Вокруг, насколько хватало глаз, расстилалась голубая зеркальная водная гладь. На ясном чистом небе сияло яркое солнце и не было видно ни облачка. Мне доложили, что в нескольких милях от нас над водой замечена струйка дыма. Вскоре стало ясно, что, скорее всего, мы впервые столкнулись с субмариной, использующей шноркель. А то, что мы видим, – след, оставляемый отработанными газами дизелей.

Корабли группы заняли такую позицию, чтобы охватить «асдиками» максимальный район поиска. Я только молился, чтобы условия для работы гидролокаторов оказались подходящими.

Приближаясь к вражеской лодке, я постоянно помнил о наличии у нее акустических торпед. У меня было две возможности обезопасить себя от нападения. Я мог приказать кораблям задействовать CAT – шумопроизводящиее устройство, буксируемое за кормой, чтобы отвлечь акустические торпеды от шума гребных винтов. Другой выход – снижение скорости хода до 7 узлов или меньше. Считается, что при низкой скорости производимый винтами шум недостаточен, чтобы активировать наводящие устройства торпеды.

Создаваемый САТами шум в значительной мере снижал эффективность «асдиков», заглушая даже самые отчетливые отраженные сигналы. Я решил, что никогда себе не прощу, если мы упустим такую отличную возможность разделаться с лодкой, руководствуясь только соображениями безопасности. Поэтому я приказал: «Скорость 7 узлов!» – и на этой черепашьей скорости мы поползли вперед.

Вскоре мы приблизились к лодке на такое расстояние, на котором ее уже должны были услышать наши гидролокаторы. Напряжение нарастало. И тут раздался сигнал с «Морна», находящегося в миле от меня по левому борту: «Есть контакт! Атакую!» Это был последний сигнал, переданный кораблем. Несколькими секундами позже раздался сильный взрыв, разнесший «Морн» на мельчайшие обломки. От корабля не осталось практически ничего.

С мостика «Бикертона» мы, оцепенев от ужаса, наблюдали за происшедшей трагедией. Невозможно было не думать о друзьях, которых нам теперь уже никогда не увидеть. Но мы не имели возможности предаваться скорби слишком долго. Следовало принимать срочные меры, потому что, придерживаясь прежнего курса, мы, скорее всего, встретились бы с остальными торпедами. Я приказал флотилии покинуть опасный район с тем, чтобы затем вернуться с другой стороны и продолжить охоту за лодкой. Проходя мимо места гибели «Морна», мы заметили нескольких человек, уцелевших после взрыва. Они пытались карабкаться на плавающие вокруг обломки. Было бы чистым безумием застопорить машины и заняться спасательными операциями, явившись тем самым отличной мишенью для вражеских торпед, для полного удобства еще и неподвижной. Поэтому мы прошли мимо, хотя, должен признаться, такое решение далось мне очень тяжело.

После этого мы в течение нескольких часов утюжили вдоль и поперек зеркальную поверхность воды, но никаких признаков лодки так и не обнаружили. К тому времени уцелевших моряков с «Морна» уже подобрал «Эйлмер» и доставил их в Плимут.

Хотя я и понимал, что условия для работы гидролокаторов неподходящие, меня чрезвычайно удручала мысль, что гибель корабля из моей группы останется неотомщенной. Позже, когда мне удалось расспросить уцелевших парней с «Морна», выяснилось, что корабль пал жертвой акустической торпеды. Люди видели, как она спокойно плыла мимо, но неожиданно повернулась и попала прямо в носовой погреб. Находящиеся там снаряды взорвались и разнесли корабль на куски.

Самым неприятным был тот факт, что корабли шли на малой скорости, делающей их незаметными для акустических торпед (они назывались GNATS). Но, установив контакт, Холланд приказал набрать скорость для атаки. По нелепой случайности не заметившая до сих пор корабль торпеда проплывала мимо. Ее привлек резко усилившийся шум винтов, в результате и произошло несчастье.

Трагедия показала, что теперь морские охотники и их дичь находятся примерно в равном положении. У противолодочного корабля больше нет никаких преимуществ. Срочно необходимо эффективное «противоядие», способное справиться с акустическими торпедами.

Все без исключения офицеры «Бикертона» были расстроенны и подавлены. Получив приказ передислоцироваться в глубь пролива, в район между Шербурским полуостровом и Портлендом, мы несколько воспрянули духом. После происшедшей трагедии нам было слишком тяжело оставаться в том же районе, на подступах к проливу. Мы надеялись, что смена обстановки принесет удачу и у нас появится возможность отомстить за «Морн».

Как раз в это время немецкие лодки немного зашевелились, сделав несколько неуверенных попыток прорваться к флоту союзников. В этом они не преуспели и даже потеряли две новенькие субмарины. Одну из них потопила группа под командованием Ронни Миллза, моего старого и доброго друга, другую – группа Клифа Гвиннера.

Для нас наступили трудные времена, но вначале беспокоили нас вовсе не вражеские лодки. Гидролокаторы улавливали эхо от великого множества потенциальных мишеней, каждую из которых следовало классифицировать, что не всегда являлось легкой задачей. Довольно сложно определить, от чего пришло эхо. Сигнал мог отразиться от лежащей на дне субмарины, затонувшего еще во время Первой мировой войны корабля или же от обломка скалы, нагло торчащего из морского дна.

Пролив Ла-Манш в течение многих столетий являлся напряженным морским путем. За это время на нем по разным причинам затонуло множество торговых судов и военных кораблей. Причиной гибели морского судна могла быть непогода, столкновение с другим судном, а также военные действия. Таким образом, на дне пролива в изобилии скопились обломки, которые посылали на наши «асдики» эхо. И всякий раз, получив сообщение об очередном эхо-сигнале, я отправлялся на мостик, чтобы решить, как действовать дальше.

Опытная противолодочная команда, располагая временем, почти всегда может с высокой степенью точности определить, от какой цели идет сигнал – движущейся или неподвижной. Но на мелководье подводная лодка может спокойно устроиться на дне, став тем самым для гидроакустиков очередным обломком кораблекрушения.

Мы знали, что уже давно ведется разработка специального аппарата, который мог бы получить графическое изображение объекта, от которого идет отраженный сигнал, но, насколько нам было известно, его еще испытывали, поэтому на кораблях такого полезного прибора еще не было. Иногда можно было получить представление о форме объекта и с помощью доступных нам приборов, но для этого необходимо было пройти строго над ним, причем вдоль его длины, фиксируя изменение глубины с помощью эхолота. Такую операцию осуществить чрезвычайно сложно, особенно когда корабль находится под воздействием сильных течений.

Кроме того, весьма грубое представление о размерах объекта можно получить исходя из длины дуги, на которой фиксируется отраженный сигнал. Произведя несложные тригонометрические вычисления, можно определить длину объекта. Если она слишком велика для субмарины, такой объект можно не принимать во внимание. Но тем не менее его следует нанести на карту. Хотя это не дает гарантии, что этот же самый объект впоследствии не будет заподозрен снова и снова. При отсутствии береговых ориентиров точность кораблевождения составляет сотни ярдов, а для того чтобы быть уверенным, что полученный контакт является «старым знакомым», точность должна быть намного выше, в пределах нескольких ярдов. Поэтому мы очень обрадовались, когда получили морской вариант авиационного навигационного прибора, известного под названием «Джи» («Gee»). С его помощью мы значительно повысили точность кораблевождения и больше не теряли так много времени на повторное обследование уже знакомых подводных объектов.

Но даже при этом нам приходилось почти каждый час останавливаться и «обнюхивать» очередной контакт, а в сомнительных случаях и атаковать его. Некоторые затонувшие корабли, подвергшиеся атаке глубинными бомбами, в ответ выбрасывали нам на поверхность свои сохранившие плавучесть грузы. А появившийся на воде длинный «язык» тяжелого топлива, еще долго сопровождавший нас, красноречиво доказывал, что мы снова нашли не прекрасного лебедя, а гадкого утенка.

Частые ложные тревоги, постоянные вызовы на мостик, следовавшие в любое время дня и ночи, были чрезвычайно утомительными. Правда, у нас имелось весьма своеобразное развлечение. Южная граница одного из районов патрулирования проходила у берегов острова Олдерни, на котором даже после освобождения основной территории Франции оставался немецкий гарнизон, имевший дальнобойные орудия. Похоже, ни у кого не было времени выбить немцев с этого маленького островка. И всякий раз, когда мы приближались к южной границе района патрулирования, упрямые немцы открывали огонь по нашим кораблям.

Ходили слухи, что у них были специальные приборы, позволяющие определять расстояние по теплу, излучаемому трубой корабля. Не знаю, насколько это соответствовало действительности, но немцы вели огонь удивительно точно. Если бы они стреляли залпами одновременно из нескольких орудий, то почти наверняка поразили бы цель. Шансы же попасть из одного орудия в быстро движущуюся мишень весьма невелики. Поэтому мы не слишком расстраивались из-за столь неприятного соседства, но тем не менее старались не задерживаться на расстоянии выстрела.

Однажды на палубу «Бикертона» сел почтовый голубь. С его помощью нам довелось поучаствовать в настоящей разведывательной операции. Оказалось, что он принес записку от участников французского движения Сопротивления, в которой сообщались координаты немецкого штаба. Здесь же неизвестный антифашист просил нанести по этой точке бомбовый удар. Мы отправили это сообщение в Портленд, но я не знаю, бомбил кто-нибудь этот штаб или нет.

Однажды нам довелось пережить захватывающее приключение, когда в условиях густого тумана «Китс» заметил на экране радара цель и бросился в погоню. Мы знали, что в указанном районе не было затопленных кораблей, и с волнением ждали результата. Время от времени с «Китса» докладывали по радиотелефону о ходе операции. В конечном итоге мы услышали восторженный крик «Вижу субмарину!», который тут же сменился разочарованным сообщением о том, что целью оказалась не подводная лодка, а самолет, причем даже не вражеский, а свой.

Им командовал очень молоденький офицер, который заблудился и потерялся в тумане. К тому же у него не оказалось никаких полетных карт. Юноше сообщили курс и отправили его домой, а командир «Китса», лейтенант-коммандер Кин, еще долго переживал свою неудачу. Впоследствии у него появился шанс отличиться, который он не упустил, и до окончания кампании Кин успел потопить две немецкие лодки.

Как я уже говорил, постоянные ложные тревоги были очень утомительными. Они повторялись из часа в час, изо дня в день, и в итоге мы немного утратили бдительность, уже не столь внимательно проверяли каждый установленный контакт. И едва не пропустили врага.

Ночью 25 июня мы в течение долгого времени пытались классифицировать контакт, который снова оказался обломком кораблекрушения. Пока суд да дело, моя группа успела уйти вперед, и нам пришлось догонять ее на полном ходу. Усталый и раздраженный очередной неудачей, я решил урвать несколько минут для отдыха.

Даже находясь в своей каюте, расположенной прямо под мостиком, я мог слышать характерный звон «асдика», а вернувшееся обратно эхо могло вырвать меня из объятий даже самого крепкого сна. Так и случилось. Я услышал, как вахтенный офицер приказал начать поиск и вызвал на мостик Билла Ридли. Эхо было странно громким, слишком громким, чтобы прийти от субмарины, подумал я. То же самое я сказал и Биллу Ридли, когда он доложил мне о контакте.

Конечно, я должен был сразу же отправиться на мостик и самым внимательным образом проверить все сам. Но усталость и злость сделали свое дело. Мне не хотелось выходить из каюты. Стыдно признаться, но я надеялся, что этот контакт тоже окажется ложным и я смогу вернуться к прерванному сну, которого настоятельно требовала каждая клеточка моего измученного тела. Но преданный Билл, как всегда, не дремал. Он сумел-таки пробудить меня от летаргического сна, утверждая, что не следует относиться слишком легко к новому контакту.

Я с трудом притащился на мостик, где свежий ночной воздух быстро прочистил мне мозги.

– Мы только что прошли прямо над целью, – доложил Билл, – сейчас ее снова поймаем. – Он еще не успел договорить, когда мы услышали эхо, подтвердившее его правоту.

Моментально было зафиксировано расстояние и пеленг. Когда новую точку нанесли на карту, стало ясно, что цель движется. Сомнения исчезли. Это была подводная лодка.

На «Бикертоне» прозвучал сигнал тревоги. Команда заняла места по боевому расписанию.

К вражеской лодке следовало приблизиться как можно более незаметно. Субмарина не могла уйти на большую глубину здесь, в относительно мелководном проливе, поэтому я приказал расставить по бомбам небольшую глубину взрыва. Приходилось все время помнить о возможности запуска акустической торпеды, но времени задействовать САТ у нас не было. Я решил, что мы уничтожим врага так быстро, что он не успеет ничего предпринять.

Расстояние между нами быстро сокращалось, контакт оставался твердым, я решил, что пора атаковать. Доведя скорость до 20 узлов, я вывел «Бикертон» на дистанцию залпа. Билл Ридли приказал: «Огонь раз!», «Огонь два!», «Огонь три!». Он сбрасывал серии глубинных бомб так, чтобы цель оказалась в центре. Последовавшие разрывы чувствительно встряхнули корабль, и почти сразу же поверхность моря взбурлила. Из глубины поднялась темная громадина подводной лодки и закачалась на волнах.

– Разрешите открыть огонь, сэр? – нервно выкрикнул артиллерист.

– Да, покажите им, где раки зимуют, – мрачно ответствовал я, ведя корабль по широкой дуге для нанесения последнего, решающего удара.

Должен сказать, что наши палубные трехдюймовки оказались достойными нашего недоверия. Мы своими глазами видели, как снаряды, выплевываемые этими «слоновьими ружьями», долетали до цели, ударялись о ее корпус и падали в воду, не взрываясь.

В свете прожекторов было видно, что команда лодки готовится покинуть свой корабль. Огонь прекратился. И тут же вражеская лодка, высоко задрав нос, ушла под воду. «U-269» присоединилась к многочисленным обломкам кораблекрушений, которые устилали дно пролива Ла-Манш.

Вся операция длилась не больше десяти минут, но они были настолько напряженными, что, когда все стихло, я почувствовал такую усталость, словно пробежал не одну милю. Первым делом я крепко обнял и поздравил Билла.

– Эта немка твоя, – воскликнул я, – и твоей команды. Отличная работа! И сделанная с рекордной скоростью!

– Спасибо, – улыбнулся Билл. – Это им за «Морн».

Процесс принятия на борт уцелевших членов экипажа оказался довольно длительным. Выяснилось, что инженер, в последний момент решивший убедиться, что все кингстоны открыты и лодка пойдет на дно, а не будет захвачена врагами, скорее всего, утонул вместе с судном. Несколько членов экипажа было убито. Были и тяжелораненые. Потребовалось время, чтобы поднять их на борт. Двое или трое были в тяжелом состоянии и вскоре умерли, несмотря на усилия нашего корабельного врача. Для живых и здоровых членов экипажа, бодро плавающих среди обломков, были вывешены за борт сети и сброшены спасательные плотики.

По пути в Плимут, куда мы должны были доставить пленных, умершие были похоронены в море. В присутствии их товарищей я выполнил все необходимые формальности и даже сам прочитал молитву. Каюсь, я не смог говорить о них как о «наших дорогих братьях», как написано в молитвеннике, и обошелся без этой фразы. На мой взгляд, несмотря на шок, который пришлось испытать команде этой лодки, все они держались достойно, а их выдержка была поистине удивительной.

Должно быть, они уже понимали, что Германия проиграла войну, и теперь руководствовались лишь собственными моральными принципами.

После допроса пленных офицеров стало ясно, почему эта лодка стала для нас легкой мишенью. «Лежа» на дне, немцы, конечно, слышали, как над ними прошла наша группа, так же как и раньше слышали другие группы. Уверенные, что у них есть в запасе некоторое время до подхода следующего патруля, они решили всплыть на поверхность либо на «шноркельную» глубину, чтобы глотнуть свежего воздуха.

В общем шуме они не расслышали шум винтов догонявшего свою группу «Бикертона». А когда они поняли, что мы находимся прямо над ними, было уже слишком поздно. Вокруг уже рвались бомбы, корпус лодки начал угрожающе трещать, в отсеки хлынула вода. Команде ничего не оставалось делать, только всплыть на поверхность и покинуть корабль.

В мое отсутствие случилось несчастье. Командование флотилией временно перешло к Джекки Куперу, командиру «Гудсана». В то время как корабли прочесывали район в поисках других подводных лодок, «Гудсан» неожиданно содрогнулся от сильного взрыва под кормой. Все, что могло двигаться, взлетело в воздух. Глубинные бомбы, вентиляторы, тяжелые шкафы с электрооборудованием как легкие шарики взмыли вверх, а затем с ужасающим грохотом обрушились на палубу. Корабль получил сильный крен на правый борт. Он стал жертвой акустической торпеды.

Остальные корабли начали лихорадочный поиск, пытаясь обнаружить выпустившую ее вражескую лодку. Но даже несмотря на то, что в один из моментов кто-то из офицеров заметил в море перископ, контакт установить не удалось. А между тем «Гудсан» получил серьезные повреждения, через большие пробоины в кормовые отсеки хлынула вода. Корабельные насосы с таким потоком воды справиться не могли. Чтобы продолжать борьбу за живучесть корабля, следовало срочно уменьшить поступление воды.

Джекки призвал добровольцев вплавь добраться до пробоин и попытаться их заделать. Поскольку добровольцев оказалось слишком много, он выбрал механика Симпсона и еще одного опытнейшего матроса по фамилии Криб. Вдвоем они несколько раз спускались под воду и сумели-таки наложить на пробоины временные пластыри, так что поступление забортной воды снизилось настолько, что ее вполне могли откачать корабельные насосы.

Пока команда «Гудсана» занималась ремонтом, на «Блае» получили приказ отбуксировать терпящий бедствие корабль в Плимут. Лейтенант-коммандер Блит, командир «Блая», в любой, даже самой безнадежной ситуации сохранявший спокойствие и невозмутимость, четко выполнил поставленную перед ним задачу. В Портленд оба корабля прибыли благополучно.

Глава 14

ПОСЛЕДНИЙ РЕЙС

Время нашего пребывания в южных широтах подошло к концу. В июле, вернувшись в Белфаст, мы получили приказ отправиться в Скапа-Флоу и присоединиться к «Хоум-Флит», который проводил операцию в Арктике. Таким образом, произошло именно то, чего я всегда опасался. Дело в том, что мне уже приходилось иметь дело с «Хоум-Флит» зимой 1941 года, и я примерно знал, чего мы можем ожидать. Почти наверняка нам предстоит прикрывать крупные корабли, обычно имеющие слишком большую скорость, чтобы мои фрегаты, делающие всего 18 и 24 узла, оказались эффективными. Механикам предстоит постоянно выжимать из машин все возможное и невозможное, жизнь превратится в бесконечную гонку. Кроме того, наши маленькие корабли значительно более зависимы от метеоусловий, чем авианосцы и крейсера, которые нам предстоит прикрывать. Таким образом, при резком ухудшении погоды нам придется просить о снижении скорости.

Кроме того, я отлично знал, что арктические воды являются наихудшей средой для звуковых волн наших «асдиков». Это происходит из-за резкой разницы температур морской воды на разных глубинах. А без гидролокаторов наши специализированные противолодочные фрегаты абсолютно беспомощны.

Я был очень возмущен совершенно неразумным, на мой взгляд, приказом, но выхода не было, и в начале августа мы снова вышли в море. Нами был избран красивейший из всех возможных маршрутов, пролегавший вдоль наших берегов, но даже это не улучшило общего подавленного настроения. Кстати, замечу, что наши корабли сверкали свежей краской и вообще выглядели очень привлекательно.

По прибытии в Скапа-Флоу мы прошли через ряды покачивающихся на якорях в Гатта-Саунд эсминцев «Хоум-Флит». Должен признаться, я был потрясен их неопрятным, обшарпанным видом. В море им приходилось бывать значительно меньше нашего, поэтому, на мой взгляд, для такой запущенности не было никаких оснований. Могу только предположить, что отсутствие достойной работы в море, а также скучная и безотрадная обстановка дома привели к тому, что команды перестали обращать внимание на внешний вид как свой собственный, так и своих кораблей. Мы заметили всего один опрятный и явно ухоженный корабль, да и тот был под иностранным флагом.

По прибытии мы получили информацию, что операция, в которой мы должны были принять участие, начнется не раньше чем через неделю. Волей-неволей нам пришлось приспосабливаться к беспросветной, мрачной тоске, которая всегда царит среди обреченных на бездействие моряков.

Чтобы хоть чем-нибудь занять людей, периодически организовывались всевозможные регаты. Занятие весьма странное, учитывая, что где-то гремела война, но оно приносило хотя бы какое-то удовлетворение.

Намечающаяся операция состояла из двух частей. Нанесение массированного удара с воздуха по линкору «Тирпиц» в Тромсо и одновременно – проводка северным путем конвоя в Россию. Идея заключалась в том, чтобы ослабить немцев, заставив их рассредоточить свои силы. Я искренне надеялся, что мою группу назначат в охрану конвоя (только эту работу мои корабли могли выполнять с максимальной эффективностью), но, как выяснилось, напрасно.

Нам предстояло осуществлять прикрытие эскадры, состоящей из крейсера «Кент» и авианосцев «Набоб» и «Трубач». 18 августа 1944 года мы отправились в путь.

По прибытии в район, из которого планировался вылет авиации, флот, частью которого была наша эскадра, принялся топтаться на месте. Мы бесцельно бороздили океан, изредка разворачиваясь по ветру, чтобы дать возможность самолету сесть или взлететь.

Всякий раз, когда нужно было резко изменить курс, моим сравнительно тихоходным кораблям приходилось работать на пределе своих возможностей, чтобы не отстать от своих значительно более мощных собратьев. А когда эта изматывающая гонка заканчивалась, мы даже не успевали с облегчением вздохнуть, потому что она начиналась снова, так как курс опять менялся. Но мы как могли защищали свою эскадру от возможного нападения подводных лодок и льстили себя надеждой, что хоть какая-то польза от нас все-таки была.

Огромное количество кораблей маневрировало на очень небольшом пространстве в течение двух суток. Я знал, что в эти воды нередко заходят немецкие подводные лодки, и был весьма удивлен тем фактом, что нас ни разу не попытались атаковать. Уже подошло время снова идти на запад, чтобы пополнить запасы топлива, после чего планировалось опять возобновить атаки с воздуха, а враг так ни разу и не появился.

И вот эскадра легла на нужный курс, корабли сопровождения заняли места впереди по курсу и на траверзе, выполняя функцию прикрытия.

Море было спокойным, всюду, насколько хватало глаз, расстилалась холодная свинцовая гладь, казавшаяся еще более мрачной под серым угрюмым небом. Проверка гидролокаторов на видимых целях показала, что условия для их работы далеки от нормальных и что обнаружить субмарину, попадись она на нашем пути, будет нелегко.

Все было спокойно. Мы шли устойчивым курсом. Свободные от вахты офицеры собрались в кают-компании, которая на фрегатах этого типа расположена под капитанским мостиком. Поскольку ничто не предвещало неожиданностей, я принял приглашение своих офицеров сыграть партию в бридж.

Мы находились в приподнятом настроении. Переход за топливом давал нам небольшую передышку от постоянного маневрирования, которое требовалось при охране авианосцев в действии.

– Не могу понять, почему при таком скоплении кораблей в одном месте рядом с нами так и не появилось ни одной немецкой лодки, – заметил я.

– Ну и слава богу, – меланхолично ответил Билл Ридли. – Условия для работы гидролокаторов – хуже некуда. – Не успел он договорить, как корпус корабля чувствительно встряхнуло.

– Это подводный взрыв! – воскликнул я уже на бегу к ведущему на мостик трапу. Как раз в это время раздался сигнал тревоги. Одного взгляда на эскадру было достаточно, чтобы понять, в чем дело. «Набоб» подвергся торпедной атаке и, судя по сильному дифференту на корму, получил серьезные повреждения.

«Кент» и «Трубач» сильно увеличили скорость, стараясь уйти подальше от опасного района. Пришлось срочно разделить силы прикрытия.

– Первый дивизион следует за мной, курс 140 градусов, – приказал я. Таким образом, половина дивизии останется со мной оказывать помощь терпящему бедствие кораблю. – Второй дивизион прикрывает «Кента» и «Трубача». Всем кораблям задействовать САТы. – Судя по всему, «Набоб» оказался жертвой акустической торпеды.

Затем я спросил у Билла:

– А наш CAT уже задействовали?

– Парни как раз этим занимаются, сэр, – ответил тот. Правда, договорить он не успел. Корабль содрогнулся от сильного взрыва где-то в районе кормы.

В воздух взметнулся гигантский гейзер пламени, воды и обломков. Я успел разглядеть мелькавшие в нем глубинные бомбы и человеческие тела. Корабль буквально заходил ходуном. Оглушительно завыла сирена. Американские военные корабли, кроме обычной сирены, имеют еще специальный туманный ревун, обладающий более низким и громким голосом. Поскольку «Бикертон» был построен в Соединенный Штатах, на нем тоже был установлен этот истошно ревущий кошмар. Всякий раз, когда раздавался жуткий вой, управление кораблем оказывалось полностью парализованным, поскольку он способен был заглушить все мыслимые звуки, не говоря уже о человеческом голосе. Приказы не были слышны, даже если они выкрикивались прямо в ухо того, кому они были предназначены. Перекричать американский ревун не мог никто.

Ситуация усугубилась тем, что взрывом повредило цистерну со специальным химическим составом, применяемым для создания белой дымовой завесы. Над нами моментально повисло густое облако белого тумана. Корабельные вентиляторы всасывали ядовитые пары и разносили по помещениям. Чтобы избежать удушья, люди выскакивали на верхнюю палубу, но и там было не намного легче.

Пришлось срочно поставить поврежденный корабль с наветренной стороны, и через некоторое время дышать стало легче. Проделав эти первоочередные мероприятия, я с ужасом заметил, что необстрелянные новички, которых было немало в команде, запаниковали и начали спускать на воду спасательный вельбот, готовясь покинуть корабль. Из-за сирены я ничего не мог им приказать, все равно меня никто бы не услышал. Поэтому я ринулся на палубу и кое-как сумел с помощью одних только жестов привести людей в чувство. Вельбот благополучно вернулся на место. Пристыженные матросы, пряча глаза, разбрелись по местам.

В это время кто-то в машинном отделении разыскал нужный клапан и перекрыл пар, идущий к сирене. Рев смолк, и я почувствовал ни с чем не сравнимое облегчение. Как же прекрасна тишина! Теперь можно было пройти на корму и обследовать полученные повреждения. На палубе я увидел несколько изуродованных тел. Кругом раздавались стоны раненых. Добравшись наконец до кормы, я обнаружил, что она почти полностью разрушена. Стало ясно, что самостоятельно мы не сможем сдвинуться с места. Но я считал, что, если других повреждений нет и корабль останется на плаву, нас смогут отбуксировать домой. Поэтому было очевидно, что следует провести более тщательный осмотр. Надо сказать, что осмотр твиндеков поврежденного корабля, низко сидящего в воде, занятие не для слабонервных, тем более если он стал валким, то есть потерял остойчивость. Я знал, что, если не выдержит главная переборка, корабль может очень быстро затонуть. И тем не менее в добровольцах недостатка не было. В конце концов для осмотра корабля сформировали команду из трех человек: Тейлора, Винтера и Стила. Они скрылись из вида, но очень быстро вернулись назад и принесли удивительные новости. По их сообщению, корма корабля была разрушена полностью. Но остальная часть, если считать от переборки за машинным отделением, была абсолютно целой. «Бикертон» снова подтвердил замечательную способность кораблей этого типа оставаться на плаву, даже получив тяжелые повреждения.

Независимо от того, будет «Бикертон» отбуксирован к родным берегам или нет, следовало снять с корабля раненых и часть команды. Представлялось весьма вероятным, что вражеская лодка вернется, чтобы добить оба терпящих бедствие корабля – и «Набоб» и «Бикертон». К этому времени первая паника, охватившая наших новичков, уже улеглась. Снова воцарился порядок. Я считаю, что захлестнувшая было необстрелянных юнцов паника вполне объяснима. В команде были парни, впервые в жизни попавшие в море. Можно себе представить, какой шок испытали эти несчастные, с ходу угодив в такую переделку. Но более опытные товарищи показывали новичкам достойный пример выдержки.

Главный старшина Брукс, наш телеграфист, пенсионер и «папаша» команды, наотрез отказался покидать корабль и принялся методично приводить в порядок документацию. Такое поведение охладило не одну горячую голову. Старший матрос Рендл и электромеханик Робинсон тоже всячески старались привести в чувство растерявшихся юнцов. Я никогда не забуду нашего котельного машиниста Эйрса. Раненный в голову, он не уходил с корабля до тех пор, пока не стало ясно, что он остался последним и не занимает чужое место в спасательной шлюпке.

После того как шлюпки отошли от «Бикертона», мое сердце сжалось в напряженном ожидании. И только когда пришло известие, что люди благополучно подняты на борт «Кемпторна», я с облегчением вздохнул. Теперь, если вражеская лодка вернется, чтобы закончить начатое, останется подобрать всего нескольких человек – нас. Тем временем был произведен подсчет потерь. По приблизительным данным, при взрыве было убито сорок человек.

Нам предстояло решить, как быть с поврежденным «Бикертоном». Мы находились во вражеских водах, неподалеку от побережья Норвегии. Но даже при этом условии, если бы мы думали только о кораблях своей флотилии, нас бы взял на буксир один из уцелевших кораблей, с весьма неплохими шансами на успех. Но мы должны были обеспечить прикрытие «Набобу», команда которого предпринимала героические усилия, стараясь ликвидировать полученные повреждения.

Когда капитан «Набоба» Х. Н. Лей сообщил, что через несколько часов он сможет продолжать путь, я понял, что беднягой «Бикертоном» придется пожертвовать, чтобы обеспечить прикрытие более дорогостоящему авианосцу. Получив разрешение командующего расстрелять «Бикертон» торпедами, я вместе с оставшимися офицерами перебрался на «Эйлмер». Думаю, что мы все с трудом сдерживали слезы, глядя, как маленький верный «Бикертон», задрав нос, идет на дно.

За те несколько месяцев, в течение которых мне довелось командовать этим кораблем, сошедшим с американского конвейера, я к нему очень привязался. Я понимал, что это не аристократ вроде «Вечерней звезды» и не рабочая лошадка, каким был «Уолкер». Но это был достойный корабль, и я искренне горевал о потере.

Между тем капитан Лей на «Набобе» тоже решил принять меры предосторожности и эвакуировал основную часть команды, не занятую на ремонтных работах, на корабли эскорта. В течение следующих трех часов, пока мы ждали казавшегося совершенно неизбежным возвращения немецкой подводной лодки, корабли сопровождения описывали круги вокруг авианосца, обеспечивая максимально возможную защиту. К сожалению, мы отлично понимали, что защита не слишком надежна. Хотя нашей вины в этом не было. Дело было только в тяжелых условиях для работы «асдиков».

Один раз наблюдатель на «Блае» вроде бы заметил перископ подводной лодки, но ни с «Блая», ни с «Эйлмера» не удалось установить контакт. Мы чувствовали себя совершенно беспомощными и очень переживали из-за этого. Но очевидно, капитан подводной лодки решил больше не рисковать, и в 22.30 «Набоб» наконец обрел способность двигаться. Сначала он делал всего лишь 6 узлов, затем его скорость возросла до 10. В гавань мы прибыли благополучно.

Вражеская подводная лодка «U-354», которой не хватило чуть-чуть решительности, чтобы занести в свой актив гибель авианосца, не долго праздновала свой хотя и не полный, но все-таки успех. Застигнутая врасплох «свордфишем» с нашего старого друга «Виндекса», она отправилась на дно всего лишь несколькими днями позже.

По прибытии в Ливерпуль я понял, что нуждаюсь в отдыхе. Я слишком устал, да и удача явно решила от меня отвернуться. В таких условиях было бы неразумным оставаться на прежней должности. Мое начальство тоже это понимало. Поэтому я без сожалений сдал командование 5-й эскортной группой коммандеру Бертраму Тейлору и отправился к жене и сыну в Дербишир. Моя жена даже не подозревала о том, что «Бикертон» покоится на морском дне. Представляю, какой она пережила шок, когда на вопрос, где мой багаж, я ответил, что все мое ношу с собой.

Глядя на ее встревоженное лицо и полные слез глаза, я неожиданно для самого себя понял, что ее жизнь на берегу с нашим маленьким сыном вовсе не была легкой, что наша разлука была для нее ничуть не менее, а может быть, и более тяжелой, чем для меня. В течение нескольких лет мы виделись лишь урывками. И я поневоле задумался, как бы чувствовал себя я, доведись нам поменяться с ней местами. А на войне такое случалось отнюдь не редко.

Итак, моя война подошла к концу. Что ж, всему когда-нибудь приходит конец, вот и сейчас следовало признать, что я отвоевался. Хотя сражение в Атлантике было фактически выиграно еще в мае 1943 года, после чего наши трансатлантические конвои в подавляющем большинстве случаев никто не тревожил, высадка союзников в Европе, а также появление на подводных лодках шноркелей означали переход войны в новую фазу. И хотя действие теперь чаще всего разворачивалось на мелководье вблизи наших берегов, причем мы имели все мыслимые преимущества, включая поддержку с воздуха, такие бои были даже более затяжными и утомительными, чем при защите конвоев. Причем для обоих участников. Раньше у подводных лодок была возможность пусть на короткое время, но скрыться от наших приборов. Найти лодку, спрятавшуюся между рыбными косяками или затонувшими кораблями, весьма затруднительно, и у них всегда был шанс на удачный исход операции. А если лодка обнаружена на мелководье, ее конец предопределен.

Команда корабля-охотника не знает ни сна, ни отдыха, постоянно находится в напряжении, в любое время суток, независимо от погоды. Сейчас спокойно, но ты никогда не знаешь, что будет через минуту. Акустики денно и нощно находятся на боевом посту, вслушиваясь в эхо от подводных камней и стаек дельфинов, обломков кораблекрушения, происшедшего еще в позапрошлом столетии, и движущегося по своим делам крупного косяка атлантической сельди. И только опыт и удача позволяют отличить эти ложные контакты от затаившейся неподалеку грозной субмарины. А пока на корабле решают, атаковать или нет, вполне возможно, на шум его винтов уже движется смертоносная акустическая торпеда.

В таких условиях люди быстро устают. Недостаток сна, конечно, сказывается, но вовсе не он является решающим фактором. Главное – это выматывающее душу знание, что на протяжении всего рейса у тебя нет ни одной минуты покоя. Ты не имеешь права ни на миг расслабиться, потому что в любой момент может прогреметь взрыв, означающий, что торпеда попала в твой корабль или в корабль твоего товарища. Умение постоянно быть начеку – главное качество, позволявшее победить в этой войне. К сожалению, я понимал, что утратил его. Настала пора уходить.

Глава 15

МЫСЛИ О БУДУЩЕМ

С незапамятных времен роль военно-морского флота всегда заключалась в защите наших торговых путей. В годы Второй мировой войны было особенно важно обеспечить свободное продвижение торговых караванов, доставляющих продовольствие и прочие остро необходимые населению и войскам грузы. Мы также имели возможность поддержать с моря удары по береговым объектам противника.

Часто утверждают, что появление оружия массового уничтожения, такого как водородные бомбы, полностью изменило роль военно-морского флота в современной войне. Некоторые экстремисты даже заявляют, что в будущей войне флот не сможет принести никакой практической пользы. Мол, все равно новая война будет последней. И что толку думать о защите торговых путей между странами, если все они будут представлять собой дымящиеся руины.

Но давайте подумаем. Если новая война будет, разве она непременно начнется с обмена ударами, которые сотрут с лица земли все живое? Разве хватит у кого-нибудь из стоящих у кормила власти людей безрассудства отдать приказ, в результате которого будет уничтожена цивилизация на всей планете? У премьер-министра Великобритании? Разумеется, нет. Наша страна наиболее уязвима для оружия массового уничтожения. У американского президента? Возможно, сегодня это и не исключено. США более или менее защищены от контрудара. Но со временем самолеты непременно начнут летать через Северный полюс, появятся ракеты дальнего радиуса действия, способные нести ядерные заряды. Что тогда? У русских? Но если русские готовятся к ядерной войне, зачем тогда они строят новые первоклассные военные корабли, включая 400 океанских субмарин?

Если мы все уверены, что будущая война неизбежно будет ядерной, давайте пустим военные корабли на металлолом и употребим все силы и средства на развитие авиации, которую будем постоянно держать в боевой готовности. Тогда, возможно, мы и успеем нанести ответный удар до того, как сами перестанем существовать.

Но я не думаю, что сильные мира сего когда-нибудь пойдут на это. На мой взгляд, новая мировая война, вероятнее всего, разовьется из одного из местных конфликтов, куда мало-помалу окажутся втянутыми значительные силы. И пока страна, развязавшая войну, будет принимать «судьбоносное решение», использовать ядерное оружие или нет, ее населению придется голодать, так как рыскающие вокруг подводные лодки не пропустят к ней ни одного транспорта с продовольствием.

Если оценить те эскортные силы, которые имеются в нашей стране в настоящее время, станет ясно, что у потенциального врага нет необходимости в применении ядерного оружия, чтобы нас победить. Какой бы ни была предстоящая война, для меня очевидно одно: военно-морской флот, которым мы сейчас располагаем, слишком слаб, чтобы соответствовать своему назначению в традиционной войне, и совершенно бесполезен в ядерной.

Суть войны на море всегда заключалась в одном: необходимо разыскать на океанских просторах флот противника, вступить с ним в бой и потопить максимальное количество надводных кораблей. С появлением подводных лодок этого уже недостаточно. Даже если противник располагает чисто символическим надводным флотом, грамотно организованные действия подводных лодок могут запросто поставить нас на колени. Нашим злейшим врагом стали именно немецкие подводные лодки. Мы решили, что наиболее целесообразным будет вести караваны торговых судов под охраной военных кораблей, поэтому лодка, желающая напасть на караван, поневоле столкнется с военным кораблем. Поскольку практика показала, что целенаправленно искать вражескую подводную лодку в бескрайних просторах океана совершенно бесполезно, особенно если учесть силы и средства, которыми мы располагали. Потребовалось четыре года напряженной работы кораблестроительных и самолетостроительных предприятий двух крупнейших промышленных держав, чтобы мы наконец обрели силу. И в начале Второй мировой войны мы уже не были такими же беспомощными, как раньше, хотя мощь военного флота все еще оставалась недостаточной.

Подводные лодки вначале были просто опускающимися под воду кораблями, которые могли погружаться на сравнительно небольшие периоды времени, но должны были всплывать для подзарядки батарей, восстановления запаса воздуха, а также всякий раз, когда у нее появлялась необходимость двигаться со скоростью более 4 узлов (скорость быстро идущего человека).

Подводные лодки сегодня – это нечто среднее между погружающимся и подводным кораблем. Для перемещения им все еще необходимо всасывание воздуха, но теперь для этого у них нет нужды полностью всплывать на поверхность. Но мы должны думать и о субмаринах будущего, которые смогут достичь скорости 25 узлов в погруженном состоянии и смогут оставаться под водой в течение всего плавания. Они будут иметь на вооружении значительно более мощные торпеды, которые смогут наводить сами себя на цель, как это делали немецкие акустические торпеды, а также торпеды, маневрирующие по заранее заданным программам, как немецкие торпеды «Лют» («Lut»).

А каким образом субмарины будут обнаруживаться и уничтожаться? Независимо от того, какими средствами для их поиска мы будем располагать, если подлодка не выставит хотя бы какую-нибудь свою часть (например, шноркель) на поверхность, у нее всегда будет шанс остаться незамеченной. И только одно останется неизменным: если субмарина намерена поразить цель, она должна к ней приблизиться. И мы снова приходим к аналогичному решению. Следует максимально сконцентрировать цели, например в конвоях, и создать вокруг них плотное заграждение из противолодочных кораблей. Таким образом, выполняя определенную последовательность действий, каждое из которых носит оборонительный характер, в целом получается наступательная операция. Мы вынуждаем врага вступить в бой. Может показаться, что наши торговые суда выступают в роли приманки, но это далеко не так. Судно, следующее самостоятельно, без эскорта, подвергалось значительно более серьезной опасности, чем если оно шло в составе конвоя.

И это доказала изменившаяся тактика немецкого командования. Во время Второй мировой войны, когда наши эскортные силы в достаточной мере окрепли, немцы стали по возможности избегать нападения на конвои. Они рыскали в районах, расположенных ближе к западу, нападая на суда, идущие к месту назначения после расформирования конвоя и ухода эскорта. После вступления Соединенных Штатов в войну немецкие подлодки вообще оставили в покое маршруты конвоев, переместившись ближе к американским берегам, где суда ходили самостоятельно. Впоследствии они вновь вернулись к маршрутам трансатлантических конвоев, но при этом так тщательно скрывались, что в конечном итоге Дёниц был вынужден признать поражение и вывести свой подводный флот из Северной Атлантики.

Во время войны только небольшое количество торговых судов плавало без сопровождения, причем почти все они были быстроходными. Данные статистики утверждают, что 72 процента всех судов, потерянных в море в результате военных действий, шли самостоятельно, без соответствующего эскорта.

Существует мнение, что в будущем все торговые перевозки будут выполняться авиацией. Не сомневаюсь, что оно ошибочно. Во всяком случае, в обозримом будущем этого не произойдет. Самый большой авиалайнер сегодня может взять на борт 20 тонн груза. Потребуется 500 таких самолетов, каждый из которых стоит несколько миллионов фунтов, уже не говоря о том, что для управления ими необходимо не менее 3000 человек высококвалифицированного обслуживающего персонала, чтобы перевезти груз, который берет за рейс один средний сухогруз. Во время последней войны в наши порты приходило в среднем 125 таких судов в неделю, чтобы обеспечить снабжение населения. Более того, даже если действительно начнутся массовые грузовые воздушные перевозки, топливо для такого количества самолетов все равно повезут по морю. Но нет, если такое и произойдет, то очень и очень не скоро.

Пожалуй, не подлежит сомнению, что наши суда должны плавать в сопровождаемых эскортом караванах. Но возникает вопрос: а каким же должен быть эскорт? Необходимость участия в нем авиации уже можно считать доказанной. Во время последней войны всего было потоплено 2353 судна, но только 19 из них было потеряно при комбинированных эскортах с участием авиации. Правда, можно продолжать спорить, откуда возьмется самолет и кому он будет подчиняться. Одни считают, что береговая авиация в состоянии решить абсолютно все поставленные задачи. Я имел возможность на собственном опыте убедиться, как невероятно сложно достигнуть хоть какого-то взаимопонимания между моряками и прилетевшими с далекого берега летчиками при решении вопросов, связанных с защитой конвоя, и считаю такие идеи нереальными.

Такие летчики, появившись в небе над конвоем, не обладают информацией, без которой невозможна его эффективная защита. Следовательно, командир эскорта должен обеспечить передачу этой информации, а также сообщить летчику, какие задачи стоят перед ним. Это чаще всего бывает нелегко, особенно в плохую погоду, и никогда не бывает быстро. Тем более что зачастую радиосвязь отказывает. В то же время летчик, чьей базой является авианосец, находящийся в составе конвоя либо в непосредственной близости от него, может быть введен в курс дела в течение нескольких минут и должен тут же начать действовать. Более того, он станет опытнейшим специалистом, экспертом в вопросах взаимодействия с военными кораблями, а не будет, как его прилетевший с берега коллега, выполнять временную, весьма обременительную и очень неприятную обязанность. Летчик с авианосца станет частью команды, авиатор же, прилетевший с берега, всегда останется чужаком, только что включившимся в игру, правил которой он толком не знает.

Поэтому я совершенно убежден, что конвой должен иметь собственный воздушный эскорт. Сегодня это означает, что с ним должен следовать тот или иной авианосец, хотя с появлением и быстрым развитием вертолетостроения это уже не всегда необходимо. Ответом на появление субмарины, движущейся с высокой скоростью в погруженном состоянии, должен стать самолет, способный ее обнаружить. Небольшие корабли чаще всего имеют ограничения в скорости, поэтому современная субмарина легко их обходит, не всплывая на поверхность, а значит, обладает весомыми преимуществами. Думаю, что будущее принадлежит эффективному взаимодействию корабля и вертолета.

Конвою необходимо постоянное прикрытие кораблями эскорта. Охрана конвоя – процесс непрерывный, он начинается в момент выхода в море и заканчивается лишь по прибытии на место назначения. Командир эскорта несет ответственность за своевременное и безопасное прибытие конвоя, поэтому ему, и только ему, должны подчиняться все силы, из которых эскорт сформирован, – как морские, так и воздушные. Межведомственные споры в таком деле иначе как преступлением не назовешь. К сожалению, поборники идеи грядущего «воздушного» века, поддерживаемые популярными газетами, считают себя передовыми, прогрессивными мыслителями и ратуют за сокращение военно-морского флота, утверждая, что береговая авиация сумеет обеспечить охрану наших торговых путей. Если, не дай бог, это произойдет, нам предстоит немало тяжелых потрясений.

В 1939 году мы имели в резерве более 70 эсминцев, построенных в конце Первой мировой войны и находящихся в хорошем техническом состоянии. Они сослужили нам хорошую службу. Многие из них в конце Второй мировой войны все еще оставались на ходу. Страшно подумать, что бы мы без них делали в 1940-м и 1941 годах. Во время последней войны эсминцы, из соображений экономии, строили из негальванизированной «черной» стали, поэтому их очень быстра съела ржавчина. К сожалению, на смену списанным кораблям приходит все меньше и меньше новых фрегатов и кораблей сопровождения. Никто не желает вкладывать деньги в это «оборонительное» оружие. Почему-то более предпочтительными являются «наступательные» бомбардировщики. Но как я уже говорил ранее, сопровождение конвоев является по своей сути наступательной операцией, так как позволяет нам вызвать врага на бой.

До 1918 года стараниями налогоплательщиков обеспечивалось функционирование большого военно-морского флота и небольшой армии, причем на уровне, достойном процветающей державы, которой мы являлись в тот момент.

Образование Королевских военно-воздушных сил возложило дополнительное бремя на плечи налогоплательщиков, причем достаточно весомое, принимая во внимание создание отдельного министерства и системы снабжения. Этот процесс был объективно неизбежным, но с точки зрения налогоплательщика явился третьей по счету загребущей лапой, которая выдирает свою долю национального дохода. Политики, решающие, какая часть средств причитается каждой службе, – всего лишь люди. Они, как и все, подвержены влиянию различного рода пропаганды. Более интеллигентные из них читают умные книги, другие же, и боюсь, что таких большинство, формируют свои взгляды исключительно под воздействием средств массовой информации, сведения которых никогда не отличались глубиной. Грядущий век воздушного транспорта – это интересно, захватывающе и чрезвычайно драматично. Теперь о появлении новых моделей истребителей и бомбардировщиков не знает только ленивый. А в то же время о весьма прозаическом деле охраны нашего морского судоходства, которое является жизненно необходимым во время войны, либо вообще не говорят, либо упоминают вскользь.

Нельзя забывать и о следующем: самолет всегда хорошо видно и слышно. Налогоплательщик имеет возможность днем и ночью наблюдать за его полетами и наглядно видит, куда пошли его денежки. Но он с большой неохотой запускает руку в карман, чтобы заплатить за развитие военно-морского флота, который он почти никогда не видит и о котором практически ничего не знает. Всеобщая недооценка роли и значения военно-морской мощи страны в общем-то понятна. В конце концов, Наполеон до своего смертного часа так и не понял, что именно морская сила в конечном итоге привела его к краху. Гитлер тоже прежде всего думал об армии и военно-воздушных силах. Его триумфальное шествие в 1940 году было остановлено именно на море.

На протяжении всей нашей истории мы забывали о военно-морском флоте в мирные времена, но, пожалуй, только сейчас дело движется к катастрофе. Чтобы победить немецкие подводные лодки, нам пришлось отправить в море сотни противолодочных кораблей разных типов, а также авианосцев. Сейчас мы имеем реальную силу в лице русского подводного флота, а располагаем только горсткой кораблей сопровождения при полном отсутствии авианосцев.

Военно-морской флот невозможно создать быстро. Не отрицаю, небольшие корабли сейчас строятся намного быстрее, чем раньше. Но они являются всего лишь кучей металлолома, если не управляются высококвалифицированными специалистами. Печальный опыт канадцев во время войны это наглядно доказывает. Неизвестно, что лучше – иметь хороший корабль с командой, которая не умеет им управлять, или не иметь ничего. На мой взгляд, отличный корабль с плохой командой может представлять реальную угрозу, поскольку на него нельзя положиться при выполнении жизненно важного задания.

Наш военно-морской флот сегодня настолько мал, что люди могут служить в нем годами, но так ни разу и не выйти в море. Для офицеров положение тоже складывается далеко не лучшим образом. Молодые коммандеры, которых вроде бы ожидает блестящая карьера на море, внезапно узнают, что попали в «сухопутный» список и никогда не увидят моря, во всяком случае с капитанского мостика своего корабля, потому что кораблей для них катастрофически не хватает. Изобилие электроники, управляемых ракет и атомных силовых установок – все это отлично, но не способно заменить человека. Только человек способен «понять» поведение корабля и вовремя принять правильное решение. А для этого необходим опыт и практические навыки, которые невозможно получить в аудиториях и классах.

Хочется верить, что наша великая морская держава однажды снова поймет, что, несмотря на наличие водородных бомб, ядерной энергии и возможности полетов на сверхзвуковых скоростях, жизнь продолжается. По морским торговым путям, как и прежде, спешат груженые суда, которые нуждаются в защите. А значит, необходим эффективный военно-морской флот.

Примечания

1

«Hearty» – сердечный, «Hardy» – выносливый. (Примеч. пер.)

2

Ленд-лиз – система передачи США взаймы или в аренду военной техники, оружия, боеприпасов, снаряжения, стратегического сырья, продовольствия и т. п. странам – союзницам по антигитлеровской коалиции в годы Второй мировой войны. (Примеч. ред.)

3

Лэнгтон был убит позже во время Второй мировой войны; Брей и Старди в строю по сей день; Вестлэйк позже командовал подводной лодкой.

4

Дёниц Карл (1891–1980) – один из главных нацистских военных преступников, немецко-фашистский гросс-адмирал (1943). В 1936–1943 гг. командовал подводным флотом, в 1943–1945 гг. – главнокомандующий ВМС фашистской Германии. В начале мая 1945 г. – рейхсканцлер и верховный главнокомандующий. Международным военным трибуналом на Нюрнбергском процессе приговорен к 10 годам тюрьмы. С 1956 г. в ФРГ вел активную профашистскую пропаганду. (Примеч. пер.)

5

Записи допроса Кретчмера, хранящиеся в британском Адмиралтействе, гласят: «Захват в плен Кретчмера и гибель „U-99“… есть серьезный удар по германской морали и пропаганде и одновременно важная победа для Британии над немецкими подлодками. Экипаж „U-99“ производил впечатление обладающего более высоким уровнем слаженности, чем экипаж любой из германских подлодок, насколько это можно выяснить из допросов. Впервые не было случаев критики офицеров. Напротив, отмечается высокий уровень лояльности капитана и что он был не настолько ярым нацистом, как пытался показать».

6

Атлантическая хартия заключена 14 августа 1941 г. между главами правительств США и Великобритании. В ней в общих чертах говорилось о целях войны против фашистской Германии и ее союзников и о послевоенном устройстве мира. В сентябре 1941 г. к А. х. присоединился СССР. (Примеч. пер.)


home | my bookshelf | | Немецкие субмарины под прицелом английских эсминцев |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу