Book: Выпьем за Эроса







LOUISE KEAN



TOASTING EROS

Он не принц,

она не принцесса,

и это не сказка


Перевод Ю.И. Вейсберга


ЛУИЗ КИН



ВЫПЬЕМ ЗА ЭРОСА


Бывают случаи, когда из-за любви начинаются войны, совершенно изменятся целые миры.

Бывают случаи, когда любовь длится всю жизнь. Против этого не поспоришь.






ВЫРАЖЕНИЕ БЛАГОДАРНОСТИ


От всей души благодарю удивительных людей: Али, Дага, Керол, Эмму, Дайану и всех моих знакомых из «Кертис Браун». А также всех, с кем мне пришлось иметь дело в издательстве «Харпер Коллинс», и особенно Дженнифер, Максин, Фионе и Саре за их хорошее ко мне отношение и усердную работу. Благодарю также Джейн Харрис, Мартина Палмера и Ника Сейерса. А вместе с ними, и это ощень важно, хочу выразить огромную благодарность Катэрин Болл за то, что она прежде всех остальных поднимала на меня голос.

Моим маме, папе, Лоре и Эми за их любовь, а также моей няне, ее песенок и шлепков мне сейчас не хватает больше всего. Джейсу за бесчисленные подначки и энтузиазм, Уотсону за его сквернословие и помощь, Лайзе за то, что в тот памятный день она подняла паруса и сказала, что я должна последовать ее примеру.

Спасибо моим девочкам: Клер, Элис, Ним, Никс, Кеннеди, Карен, Джулс и Нэт за вдохновение, а больше всего за веселье





Посвящается Джей Пи за его преданность

И Лауре




Где я?



Я стою на солнце.

Глядя на него сквозь опущенные веки, я вижу красное марево; отклоняю голову назад и теплые солнечные лучи греют мне шею. Позади меня стоит Генри, упершись руками в дверной проем. Он достаточно высок, чтобы получать свою порцию лучей , а не довольствоваться моей тенью.

Как я устала. Сегодня холодное солнечное воскресенье; сейчас три часа дня, я долго спала, но все равно чувствую жуткую усталость. Словно меня пропустили через сушильный барабан. Такой нежданный, негаданный солнечный свет в разгар такого, как этот пасмурного дня, пройдет через мое тело, словно солнечный воздух, который я вдыхаю, и унесет все прочь. Успокоит меня.

Откуда такая усталость? Я устала от всего. И от сомнений, и от того, в чем твердо уверена. От поисков и от надежды.

От того, что, что все получается не так, как должно быть я сейчас не имею ввиду размер моей одежды.

Меня измотали собственные амбиции и борьба с собственной ленью. Необходимость снова и снова ложиться в постель, чтобы поспать еще немного и отложить все на потом. Надежды и даже уверенность других людей, что я стану «кем-то». А ведь на самом деле все указывает на то, их ожидания не сбылись даже и в первом приближении.

Я могла бы привести массу причин в оправдание своего желания получать наставления и советы от других и не принимать больше никаких собственных решения, но по моим наблюдениям, окружающие вовсе не проявляли к этому большой охоты. Это можно сравнить с тем, что произошло в Южной Африке: в действительности, мне совершенно не нужно право голоса, а нужно лишь, чтобы меня толкнули в том направлении, куда мне следует идти, оставили бы меня там и не заставляли потом ничего менять.

Конечно, это угнетающе действует на психику, сознавать, что ты безликий продукт массового производства, попавший в зону военных действий, где сражаются те, кому уже за двадцать, но нет еще тридцати. Но сейчас я пребываю в той точке жизненного пути, где обычно принимают решение, на что употребить время, и это затягивается до тех пор, пока с вами не случается что-то, с чем вы так или иначе смиряетесь. Но я подхожу к этому с большой ответственностью, поскольку чувствую себя еще очень молодой, и должна оправдать надежды тех, кто от меня зависит. Но и здесь, конечно же, я в первую очередь думаю о себе. Они ведь поплывут по течению, но я-то должна получить толчок и начать двигаться первой.

Я сейчас рассуждаю не о карьере. От таких разговоров редко получаешь удовольствие поскольку они всего лишь средство для достижения цели, а не сама цель. Некоторым людям дано испытывать радость от каждого рабочего дня. Это потому, что другие стороны жизни становятся для них очень важными. Маркс считал романтическую любовь губительным средством увода от реальности, в основе которой лежит труд на благо кого-то, и отвлечением от осознания нашей пролетарской мощи. Но у кого есть время на борьбу, на мятежи? Я свободна в среду после обеда, но я должна вернуться на работу, поскольку на три часа у меня назначена встреча.

В этом, как мне кажется, заключается губительная роль образования вам показывают что-то для вас привлекательное и заставляют вас думать. Лучше бы мне никогда не начинать этого, лучше бы мне никогда не испытывать смущения от собственных мыслей, а просто гнать их прочь, а не додумывать их до конца. Вот и сейчас я дошла до конца или, по крайней мере, так мне кажется.

Но ведь есть масса вещей, ради которых стоит жить. Кок <здесь кокаин> это не лекарство для тех, кому двадцать с чем-то. Косячок <самокрутка с марихуаной>, порошок или таблетка тоже. Это надежда и одновременно опасность. Опасность того, что вы превратитесь в противоположность того, чем могли бы стать. Я знаю, что вы справились с этим и почти целиком сберегли себя. Меня постоянно волнует и гнетет то, что и без меня видно всем; я осознаю всю ненужность своих переживаний, но привлекает мое внимание почему-то именно это. Ну а где ваше руководство, где ваши заметки о пройденном отрезке жизни? Научите меня, как пройти этот этап и я отстану от вас с этим жутким и занудным копанием в себе.

Да, никуда не денешь эти бурные, полные ошибок годы, отданные наркотикам и сомнениям, осмеянию всего и сексу, дотоле неизведанной независимости, а за все так или иначе приходилось платить. И посматривать на часы. Вы видели, сколько на это ушло времени, понимая, что это ваше время. Еще не все упущено ничего страшного не случилось. Но часы будут тикать и тикать, а вы даже и заметите, как пройдут следующие пять лет, а вы по-прежнему ничего не сделаете. Впервые я услышала слабое тиканье таких часов тогда, там.

Но, Боже мой, вы не должны были мне говорить, таких тривиальных вещей. Я знаю, что живу, не голодая, не вмешиваюсь в дела, которые меня прямо не касаются, не чувствую ничего нового. Я вижу, как легко я все воспринимаю; вижу, как прекрасно проводить время, пребывая в кризисном периоде моих двадцати с небольшим лет, вижу все это. Но не убеждайте меня в том, что это не важно, что это просто жалобная диатриба <обличительная речь> избалованной западной принцессы двадцать первого столетия.

Просто сейчас идет двадцать пятый год моей жизни, он пройдет и больше не повторится. То, что прошло, не вернуть никакими силами. Я могу сожалеть, я имею право усомниться в будущем, даже если я и не потерею ногу, не лишусь дома или источника средств к существованию, или собственной свободы. Я никогда не опущусь до того, чтобы сказать: «дайте-ка мне вот это, дайте мне все преграды, уготованные мне жизнью, я с ними останусь, а взамен навсегда возьмите у меня разум». Но до тех пор пока моя жизнь не перестанет быть столь обыденной, и пока что-то, не поддающееся моему контролю, не удивит и не поразит меня, оставьте все, как есть. Потому что сейчас, по крайней мере, мне кажется, я еще могу нести это бремя. Я не ищу вашего сочувствия, не рассчитываю на него, но и вы не высказывайте мне своих затраханных суждений. По крайней мере, не спешите делать это уже сейчас.

Мне думается, я знаю, чего хочу.

Я хочу привлечь к себе его внимание.

Я хочу не отводить глаза, а выдерживать его пристальный взгляд, чувствовать себя уверенно, честно и не испытывать никаких других ощущений. Встречать его взгляд без иронии, шуток, без каких-либо дурацких причуд. А мне сейчас трудно смотреть на кого-нибудь или на что-нибудь и не пошутить хотя бы мысленно.

Я не хочу, чтобы это была страсть, страсть и только. Я не хочу говорить что-либо по принуждению. Я не хочу ничего обдумывать, не хочу привлекать к себе внимания своим смущением. Хочу быть абсолютно молчаливой, но понимающей все, и только смотреть в эти глаза, смотреть честно и уверенно. Я хочу засыпать, глядя в эти глаза.

Я хочу всецело и полностью полагаться на себя и на него, делать то, чем целиком были бы заполнены наши жизни, при этом не испытывать разочарования или, а это еще хуже, скуки.

Двигаться мысленно сквозь пространство и время. Где-то я об этом читала. Вот этого-то мне и хочется. Я хочу видеть, в какой ситуации я буду завтра, в какой была на прошлой неделе и в какой буду через десять лет. Я хочу видеть это и найти такую точку, от которой начать отображать наши жизни. Я хочу знать, что все делается к лучшему, причем для нас обоих. Я хочу знать, что мы будем действовать только во благо друг друга.

Я не хочу быть для кого-то объектом разочарования. Я не хочу быть обузой на чьих-то плечах . Я просто хочу всегда напоминать о том, чтобы посмотреть на эту большую картину. Двигаться мысленно сквозь пространство и время. Прожить свою жизнь так, как будто мне и пятнадцать, и восемьдесят лет одновременно.

Так может быть ответ не в его глазах, а в моих.

Солнце залезает в тучи, я поворачиваюсь, чтобы идти в дом, но Генри все еще стоит и ловит лучи.

Время собираться, а то мы опоздаем на самолет.




На следующее утро



Меня придавило его мощное массивное плечо. Его нога, все еще не вылезшая из штанины джинсов, обвилась вокруг меня так, что мне не повернуться и даже не пошевелиться. Его голова повернута на сторону, так что волосы залепили мне глаза. Мне кажется, я все-таки могла бы сдвинуться с места, но не делаю попытки, потому что все еще толи сплю, толи не сплю. Я больше чем уверена, что даже самое слабое мое движение разбудит не только его, но и похмельные муки во всем его теле. Похмелье это целая куча маленьких негодяев в костюмах из лайкры и в кроссовках, живущих у вас под кожей; они постоянно наготове и ждут, когда, наконец, после бурной ночи настанет утро.

Стоит дать им всего пару стаканов красного вина и они предоставят вам ночь обманчиво спокойного сна, перед тем как начнут бесчисленные забеги в сумасшедшем темпе по кругу, расположенному внутри вашей головы, и при этом через каждые несколько шагов будут безжалостно колошматить вас крепкой палкой по черепу. Но в сегодняшнем похмелье нет ничего похожего на это. Нет, алкоголь был вполне нормальный и употребляли его по всем правилам пития в течение последних двенадцати часов. И этот проклятый бегун-садист в моей голове уже на старте и разогревается; и как только я, выражаясь образным языком, подам ему команду, он пустится в бег по кругу.

Вкус во рту также не дает мне забыть о том, что я пила. Он такой, как будто мой рот случайно оказался норкой какого-то грызуна, привыкшего справлять нужду примерно по сорок раз на дню. К тому же, запах алкоголя, выпитого накануне ночью, держится во мне намного дольше других запахов, в том числе и благовоний, за которые заплачены целые состояния.

Даже, не будь этого злосчастного похмелья, я все равно не хочу шевелиться. Я могла бы пролежать так много часов, конечно, не вечно, но много часов. Я не чувствовала ни боли, ни зуда ни в одной части тела, и ни одна часть моего тела не хотела никуда идти, так же как не хотела замереть и смотреть на это существо, спящее рядом со мной. Ни разговоров, ни споров, ни до, ни после, ни сейчас, ни после смерти. Нет будущего, в котором надо будет бороться; нынешнее состояние будет длиться столько, сколько я захочу это будет просто ничего не делание. Я не хочу нарушать состояние покоя, хотя наверняка это необходимо. Я не хочу бежать. Я просто хочу лежать здесь.

Но вот он зашевелился, чуть приподнялся на руках, одна из которых, уперлась в мою левую грудь, причиняя невыносимую боль, от которой я вздрагиваю и морщусь, не говоря при этом не слова. Он поворачивается вокруг себя, руки его уже не касаются моего тела и тут он бросается на меня, как на живой матрас, щетина, отросшая на его лице, сотнями тонких иголочек впивается в мою шею. Впервые я могу рассмотреть его лицо, но для этого мне надо скосить глаза. Он очень красивый. Волосы спадают ему глаза, которые все равно закрыты, его рот скошен на сторону это он так хмурится, когда злится вероятно ему снится что-то нехорошее, и от этого он так красиво печален. Солнце еще только всходит, но и темнота только подчеркивает его красоту. Я чувствую что-то похожее на благоговейный страх. Я еще долгие часы лежу в том же положении, но он больше не шевелится.

Вдруг его веки дрогнули, а затем приподнялись, открыв глаза. Я смотрю прямо в них.

Он улыбается; наконец-то, его рот тоже зашевелился, но всего лишь на одно короткое мгновение. Он внезапно поднимается, а мое тело отлетает в сторону. Мое бедро натыкается на изогнутый фиксатор сидения, а голова врезается в спинку сидения водителя.

Он выскакивает из машины. Я тоже, цепляясь за что придется, пытаюсь выползти вслед за ним, но ни одна из моих ног оказывается не в состоянии двигаться в нужном мне направлении. Мне мучительно больно от того, что сейчас мой лифчик просто болтается на мне, и мне надо прикрываться руками; от того, что он видел, как я, скосив глаза и открыв рот, рассматривала его спящего. Мучительно стыдно от того, что он видел, как я упала; от того что меня, так же как и его, не охватило желание бежать куда глаза глядят из этой машины в ту же секунду, когда я проснулась. В этот момент я выгляжу, как оглушенная любовью жалкая психопатка, которая не хочет уходить, а готовится обрадовать его приятной новостью о том, что уже чувствует внутри себя только что зачатого его ребенка. Правда, однако, заключается в том, что я даже не знаю его, а он не знает меня. Я знаю лишь то, что он поразительно красив, а я нет, так какого же черта я все еще торчу здесь?

По всей вероятности, он не ожидал, что, проснувшись, застанет меня здесь.

На фоне нашего обоюдного молчания, абсолютного гробового молчания, поскольку ни один из нас все еще не произнес ни единого слова, я улавливаю ухом негромкую нежную мелодию, звучащую из радио где-то неподалеку. Мелодия слышится давно, но я только сейчас обращаю на нее внимание. Тонни Беннет поет «Так ты выглядела вечером», и тут только до меня дошло, где я. Я в Вегасе.

Он роется в карманах своих джинсов в поисках мобильного телефона, затем, не найдя его, проводит ладонями по груди, упустив из виду то, что сейчас он по пояс голый. У него фантастическая грудь, словно вырезанная из дерева и лишь чуть тронутая загаром; кожа туго обтягивает все плотные выпуклости и мышечные узлы, а у меня … у меня жировой обруч нависает над джинсами. Он выглядит … просто великолепно. Я стараюсь не задерживать на нем взгляд. Выбравшись, наконец, с трудом из машины и оглядевшись по сторонам, я поняла, что мы находимся на полупустой парковке возле «Макдоналдса», а он стоит, облокотившись спиной о борт трейлера, припаркованного рядом с его машиной. А это точно его машина? В конце концов, с третьей попытки он нашел свой телефон в заднем кармане джинсов и теперь негромко говорит по нему, прижимая одной рукой к уху, а второй почесывая грудь. Я поправляю лифчик, который сбился на сторону и стискивал мою грудь в течение долгого времени, протираю глаза в надежде более ясно увидеть и рассмотреть ситуацию, в которой я оказалась. А может мне сразу уйти? А надо ли попрощаться? Он и не думает прекращать общение с собеседником по мобильному телефону, а я ведь так и не знаю, кто он! Мы ничего друг другу не должны. По крайней меря, мне думается, я ничем ему не обязана избави меня Бог требовать плату за секс! Хотя это возможно хоть как-то прояснило бы ситуацию.

Каким-то чудом моя сумочка оказывается на переднем сидении, я тяну к ней руку, хватаю ее, проверяю, там ли кредитная карточка ведь даже при беглом взгляде на него понятно, что такой мужчина стоит не менее нескольких тысяч. Мои карточки на месте, и ключи от моего номера, пара долларовых купюр, и горсть фунтовых монет, от которых я по недомыслию не избавилась в Хитроу. Я нагибаюсь к капоту машины, который уже согрелся, и тут до меня доходит, что солнце почти уже в зените. Мне неприятно жарко, все тело липкое, в голове стучит, меня может запросто стошнить прямо здесь. И я совершенно не представляю себе, где я сейчас нахожусь.

Он все еще говорит, негромко смеется, качает шеей то в одну, то в другую сторону, поводит плечами. Мне надо уходить. Со мной говорить он не желает и, вероятнее всего, молит Бога о том, чтобы я убралась, как можно скорее. Но я поворачиваюсь к нему, смотрю на него неотрывно и внимательно, привлекая этим его внимание, и он, в конце концов, замечает мое присутствие. Я сразу реагирую на это: меня передергивает, по телу пробегает судорога, а после нее я чувствую полное безразличие. Поворачиваюсь, чтобы уйти, но он, схватив меня за руку, поворачивает лицом к себе. Молча водит пальцем по губам что он делает, неужто шлет мне воздушный поцелуй? Нет, конечно же, нет этот принятый во все мире жест означает «дай сигарету», я даже не похлопав себя по карманам, пожатием плеч отвечаю: «у меня нет», бормочу еле слышно «сожалею» и ухожу.



Иду медленно, так мне кажется сейчас более правильным, опустив голову вниз, словно не понимая, что солнце, будь оно не ладно, прилагает все силы к тому, чтобы напечь мне голову, становясь для этого еще ярче и горячее, чем когда-либо прежде. Замечаю, что ноги, на которых, кроме сандалий, ничего нет, грязные. Пальцы правой ноги прочерчены сквозным порезом. Не надо прилагать больших интеллектуальных усилий для того, чтобы сообразить, что прошлой ночью я должно быть, споткнувшись обо что-то, где-то упала.

Что-то, находящееся в кармане, врезается мне в ребра и я, сунув руку в карман, вытаскиваю банку коки. Господи, как я люблю диетическую кока-колу. Мне всегда и безотказно во время похмелья помогает диетическая кока-кола, а сейчас я точно знаю, что нахожусь на парковке у «Макдоналдса». В ресторане будет намного лучше, чем здесь, там кондиционеры гонят прохладный воздух, там я приду в себя, если съем гамбургер, не обращая внимание на то, что мне сейчас худо. Я уверена, что все это приведет мое тело в состояние шока, так что, возможно, лучше всего это на оставшиеся у меня доллары взять такси и доехать до своего отеля.

Слышу топот бегущих ног у себя за спиной и, когда оборачиваюсь, вижу его бегущего трусцой, загорелого на упругих сильных ногах с правильно согнутыми в локтях руками. За его спиной яркое солнце, и я прикрывая глаза ладонью. Еще на бегу он начинает говорить.

Ради Бога, прости, это был мой босс. Как ты понимаешь, я опоздал на работу. А он весь исходит на дерьмо. Мне надо было его успокоить. Мне давно надо было быть на службе.

Господи, да о чем речь. Мне тоже надо идти, так что все в порядке.

Он улыбается, а я его ненавижу. Я ненавижу его за столь явное, даже наглое выставление напоказ того, каким чертовским красавцем в американском стиле он является, а я … я просто попавший впросак член общества трезвенников. «Не достаточно хороша для меня». «Угораздило же мне подцепить ее, но ведь мы оба были вдрызг пьяными». Нет, я чувствую себя отнюдь не прекрасно. Я чувствую себя так, как обычно чувствую на утро после ночи, подобной этой, потому что, если кто-то тебе по-настоящему понравился, то не следует делать того, чем прошлой ночью занимались мы. Вы можете поболтать, совершить несколько подходов к барной стойке, поцеловаться, желая друг другу спокойной ночи, и расстаться. Но не трахаться по пьяному делу в машине на заднем диване, только лишь потому, что вы оба настолько забалдели, что вам стало наплевать, кто этот тип, с которым вы лижитесь, целуетесь, стонете и задыхаетесь от его страстных ласк.

И вот я сейчас смотрю на него, такого красивого, но это не побуждает меня вцепиться в него и снова начать делать то, что мы делали прошлой ночью. Наоборот, меня так подмывает дать ему затрещину за то, что он так явно и бесцеремонно дает мне понять, что я не та блондинка со стройными ногами, с которой он желал бы проснуться после очередной попойки. Я, конечно же, отдаю себе отчет в том, что это мои домыслы, а не высказанные им суждения, но я все еще мучаюсь похмельем, я устала, а все мужчины думают примерно одно и тоже; если вы и будете возражать, знайте: меня ваши возражения не колышут.

Послушай, мне действительно надо идти, да и ты, я уверена, должен быть на работе.

Но я даже не знаю, куда тебе надо. Я хочу сказать, что могу довезти тебя.

Я хотела было сказать, «это тебе уже удалось», но это прозвучало бы вульгарно, да и неуместно, поэтому я ответила:

Да нет, все нормально, я посмотрю Сфинкса, это не далеко.

Ты уверена? Что-то мне как-то не по себе.

Да нет, все нормально, поезжай на работу. И хорошего тебе отпуска. Ты ведь в отпуске, нет ты работаешь. В смысле ты в отпуске, но работаешь … так?

Да, буркнул он, в смущении опустив голову и как бы пеняя мне за то, что по моей вине мы оба выглядим как два дурака, которые даже не могут толком ответить на вопрос. Здорово я его уделала! Все должны в мою честь поднять вверх оба больших пальца.

Так что, спасибо, но я пройдусь. Проветрю голову. Заодно посмотрю Вегас.

Ну ладно, спасибо и тебе. Мне кажется, мы не плохо провели ночь. А знаешь, ты, наверное, не помнишь, чтобы у тебя хоть когда-нибудь была плохая ночь.

Меня так и подмывало сказать ему, что в шестнадцать лет, все ночи хорошие. А вот в нашем возрасте, надо опасаться того, что почки начнут отказывать и придется урезать норму алкоголя, к тому же в этом возрасте твой глазомер еще недостаточно тренирован, а поэтому ты не знаешь, когда надо прекратить пить. Но вместо этого я сказала:

Незабываемая.

Сказала безо всякого сарказма, который сделал бы мой ответ еще более глупым, но с неподдельной искренностью, а все потому что мы оба стояли, смотрели друг на друга с некоторым смущением и в этот момент оба, казалось, были чем-то озадачены.

Что и говорить, я просто кусок дерьма. Единственно, чего мне не хватает, так это клейма: «дерьмо».

Он гладит меня по руке, проявляя симпатию, так мне кажется в этом поглаживании не чувствуется реального физического контакта я улыбаюсь и ухожу. Я слышу, как он бежит назад, как запускает мотор машины. Но вместо того, чтобы уехать, он подъезжает ко мне и медленно едет рядом; я стараюсь идти самой беззаботной походкой, а он опускает стекло в дверце машины. И вот теперь мне действительно хочется, чтобы он поскорее отвалил, у меня нет желания вести пустопорожние беседы нынешним утром. Делаю вид, что не вижу его, хотя если по честному, то у меня не хватит сил не замечать его, а машина все ползет и ползет рядом со мной, пока я не поворачиваю голову и не строю на лице мину притворного удивления.

Господи, ты все еще здесь?

Да, я самое настоящее дерьмо.

Он кричит мне, высунув голову в окно и перекрикивая радио, которое включилось одновременно с мотором:

Послушай, меня не колышет, что ты болтаешь, но я не могу бросить тебя здесь. Пойми, мне действительно тошно. А вдруг тебя ограбят? Давай отыщем твой отель. Я здесь уже почти целый месяц и знаю город лучше. Не могу я бросить тебя здесь на этой чертовой парковке!

У него приятный акцент; смесь полу-американского, полу-английского но это не тот, Бог знает какой, ужасный акцент, который для каждого города Америки свой и присутствует в речи каждого в нем живущего. Он, как мне кажется, добрый человек. А я буду выглядеть сукой, если снова скажу нет.

А ты знаешь, ты прав. Это было бы здорово.

Я залезаю в машину, признавая тем самым себя побежденной. К тому же, если я просто пойду, то буду походить на проститутку, да и чувствовать себя буду соответственно, а это не прибавит ни мне, ни ему. Он выехал с парковки и повернул направо.

Так, как называется твой отель?

Прости, не расслышала?

Как называется твой отель? Он не уменьшает громкость музыки, а кричит громче.

«Сансет». Напротив «Джекс казино палас», если я не путаю названия. Такое большое здание, похожее на дворец.

Господи, до него всего один квартал. Могла бы и пройтись!

С этими словами он, скрипя шинами, тормозит у моего отеля, я оказываюсь на тротуаре еще до того, как он выключает двигатель, спотыкаюсь о кромку тротуара и едва не падаю, спеша поскорее убраться от него.

Ну пока, спасибо тебе за … Марк.

Мэтт, поправляет он. ну пока, я-то, по крайней мере, запомнил, как тебя зовут!

Мы оба смеемся, испытывая отвращение друг другу и радость от того, что расстаемся.

Ну так пока, Ив.

Я улыбаюсь, слыша, как он произносит мое имя. Из-за своего акцента он произносит его не совсем правильно. Мне привычнее более глубокий британский выговор. Я захлопываю дверцу машины, он вновь прощается, снова, и по-моему намеренно, произнося мое имя как, черт побери, он смог его запомнить? Когда и за каким бесом я назвала ему его? А может он стянул мой паспорт? Ведь я знала, что должна повсюду носить его с собой. Но я не хочу, чтобы он снова называл меня по имени. Черт бы побрал эти дорожные чеки!

Молодец. Мэтт, то, как ты сейчас себя ведешь, в Англии называется «выпендривание» и, поверь, у нас такое поведение не считается достойным. .

Но он уже настроился на станцию, которая передавала другую музыку, и уже секунду назад перестал меня слушать.

Я вхожу в вестибюль, иду к стойке портье и слышу звук его отъезжающей машины.

Чушь собачья. Во всем, за что ни возьмись.




Нет



В отеле безукоризненная чистота, лифты бесшумные, на коврах ни пятнышка. В моей комнате невообразимый развал, оставшийся после моего ухода. Увлажняющий крем расползся отвратительным пятном на полу как раз в том месте, где я вчера вечером, в спешке выскакивая из номера, наступила на тюбик. Все простыни измазаны зеленым блеском для глаз я накануне утром поленилась застелить постель. Наступив невзначай на щипцы для завивки волос, я вдруг через пару секунд почувствовала, что они ждут мне ногу. Господи, да они все еще включены, и не понятно, почему они еще не сожгли дотла весь отель. Интересно, удалось бы им выяснить, что источник пожара находился в моей комнате? Не думаю.

С чего начать? Прибрать в комнате, а потом лечь спать, или сразу лечь спать, а может принять душ … и лечь спать? Омовение под душем, по крайней мере, вызывает наименьшее отвращение; я сбрасываю с себя все и оборачиваюсь купальным полотенцем, еще не просохшим после вечернего мытья. Не понимаю, почему меня тянет прикрыть наготу, ведь, кроме меня в номере, никого нет, но, по всей вероятности, в каждом теле существует некая самоуверенность, позволяющая не прикрывать наготу, а мое тело этим чувством не обладает. Шапочки для душа куда-то подевались, хотя я помню, что брала с собой как минимум десяток, поэтому я закручиваю концы прядей волос не карандаш, на котором они будут держаться, настолько они грязные. Решаю, что лучше наполнить ванну и посидеть в ней. Это будет менее хлопотно, хотя всегда, лежа в ванне, я думаю о том, что лежу в собственной грязи.

Иду в ванную комнату, стирая на ходу макияж с глаз, но, когда наклоняюсь над ванной, чтобы открыть краны, слышу позади себя какой-то странный шум. Поначалу не обращаю на нег внимания, полагая, что это шум в ушах от слабости и усталости, но сейчас до меня дошло, что это не гудение труб. Это какой-то шум, источник которого не в моей ванной комнате, и шум этот не механический. Это какой-то посторонний шум, которого здесь быть не должно и к которому я не должна иметь никакого отношения. Кто-то тяжело и надсадно дышит за дверью ванной комнаты.

Мгновенно каждый даже самый мелкий нерв моего тело замирает от страха, глаза расширяются, горло пересыхает и стягивается, в груди начинает сосать, мои пальцы, которые только что била дрожь, окостеневают; я слышу, как по номеру кто-то ходит, а потом до меня доносится щелчок захлопнувшейся двери. Я, словно в столбняке, стою согнувшись и держась одной рукой за кран горячей воды, струя из которого хлещет в ванну, но и на ее фоне этот шум все равно слышен. Я слышу раздражающий скрежет на расстояние не более фута у себя за спиной. Я не оборачиваюсь, потому что не могу заставить себя сделать это. Я чувствую, как мои спина и шея сперва каменеют, а потом начинают трястись в ожидании удара ножом между лопаток, или руки, протянутой сзади и зажимающей мне рот, или обеих рук, чтобы свернуть мне шею. Я слышу только дыхание, которое становится все более явственным, все более устрашающим, а я … я стою и жду, что будет дальше. Этот чужак всего в футе от меня, и у меня даже нет возможности защитить себя хотя бы одним прицельным ударом руки и ноги. Я не могу повернуться и выскочить из комнаты; дверь закрыта, а этот тип стоит перед ней, стоит и наслаждается страхом, от которого я сейчас чуть не умираю.

Я все еще, словно парализованная, стою и жду, что будет, но ничего не происходит, и я начинаю водить глазами туда-сюда в поисках чего-нибудь, чем можно воспользоваться для собственной защиты. Кроме флаконов шампуня и мочалки-люфы на полке над ванной ничего нет. Я все еще стою неподвижно, впрочем он тоже. Я не могу нагнуться и взять что-либо с пола, так как этим спровоцирую его на переход к активным действиям, и положу начало жестоким мукам и истязаниям, уготованным мне. Я уже почти чувствую, как он всаживает нож мне между лопаток и это ощущение парализует меня. Если я не шевельнусь, то и он, возможно, тоже останется неподвижным.

Внезапно, заслышав какое-то движение за спиной, я вздрагиваю, инстинктивно хватаюсь за первый, попавший под руку предмет, и быстро оборачиваюсь, закрыв от ужаса глаза, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть. Я размахиваю в воздухе мочалкой, с которой слетают мелкие частички волокон. Но мочалка ударяет только по воздуху. Мои глаза мгновенно раскрываются, когда через мгновение я обретаю способность видеть и осознавать увиденное, я вскрикиваю, но тут же умолкаю, потому что начинаю трястись и рыдать … с облегчением.

Официант бригады обслуживания номеров в подобострастном поклоне с руками, приложенными к голове, стоит за дверью. Его вид и поза такие, словно он вот-вот исчезнет, растворившись в стене. К тому же он слишком маленького роста, чтобы причинить мне серьезные телесные повреждения; он разражается столь безудержными криками, словно старается за нас обоих. Выглядит он точь-в-точь как мексиканский манчкин <карликовое племя людей в повести Френка Баума «Волшебник из страны Оз»>.

Я, подавшись назад, сажусь на край ванны, закрывая глаза, делаю глубокий вдох, цепляюсь руками за ее ободок, чтобы невзначай не свалиться в кипяток, наполнивший ванну почти до краев. В течение нескольких секунд мое тело, оцепеневшее от ужаса словно гранитная статуя, делается желеобразным. Я немного успокаиваюсь и замечаю, что официант уже не голосит. Открыв глаза я внимательно рассматриваю его, а он истолковывает мой пристальный взгляд, как разрешение сделать глубокий вдох, наполнить легкие воздухом и заголосить снова. Я не спускаю с него взгляда и он тоже, по-видимому, успокаивается и умолкает. На лице у него нет маски, которую я ожидала увидеть, зато на нем галстук- бабочка и отглаженная униформа. Мои плечи опадают, мое тело подает голове сигналы о том, что я уже вне опасности; больше того я настолько устала, что у меня нет сил реагировать на что-либо. У меня такое чувство, будто у самых моих ног находится какой-то омут, наполненный ужасом, и я ощущаю все импульсы, пробегающие по телу и толкающие его к полу, к омуту, перед которым я сижу.

О, Господи! Вы хоть соображаете, что вы делаете? Вы же чуть не свели меня с ума от ужаса. Я чертовски напугалась! Я решила, что вы … я думала, вы собираетесь … ну да ладно, проехали, но что вы, черт возьми, здесь делали? И что у вас на голове? Это что … мой лифчик? У вас на голове мой лифчик? А что, скажите Бога ради, мой лифчик делает у вас на голове?

Я, изогнувшись, заворачиваю кран. Незаметно инициатива и контроль над ситуацией переходят ко мне. В отличие от меня, он все еще уверен, что ему грозит смертельная опасность, а поэтому дрожит, как перепуганный ребенок. Только что я была перепугана до смерти, не помнила себя от страха, слыша за дверью движения этого человечка, а теперь все указывает на то, что именно я стала хозяйкой положения. Ну разве не абсурд?

Я думал, вы должно быть … вы должно быть, поскользнулись? Или с вами случилось что-то другое. И все-таки, как мой бюстгальтер оказался у вас на голове?

Господи, да он плачет. Господи, дай мне силы. Почему я пытаюсь утешить его, мне не понятно. Почему он перепугался сильнее, чем я? Я же не так ужасно выгляжу. По правде говоря, все получилось как-то беспорядочно и внезапно.

Послушайте, у меня в номере не убрано, вы ведь для этого пришли? Да снимите же его. Мне необходимо принять ванну, так что вы можете придти попозже, чтобы убрать в номере или сделать то, что вы намеревались. Хорошо?

Да, мадам. Я очень извиняюсь. Я нечаянно. Я поскользнулся на мыле (флакон с мылом стоит на подносе; пробка на нем завинчена) и эта часть дамского наряда, он показывает на уши Мики Мауса на своей голове, оказалась у меня видите где? Я думал, он просто упал мне на голову, а оказалось, что его никак не снять, видите?

Он пытается стащить бюстгальтер с головы, но он не подается, и я опасаюсь, чтобы у него чего доброго не нарушилось мозговое кровообращение. Лицо его багровеет. Он опять начинает плакать, делая короткие вздохи и перемежая их всхлипываниями.

Тогда я пойду, всхлипывание, и вынесу мусор позднее, всхлипывание, и принесу вам что-нибудь перекусить, когда вам будет удобно.

Когда мне будет неудобно, вы хотели сказать.

Que? < (франц.) что?>

Да ничего.

Не в силах освободиться от бюстгальтера, кашляя, всхлипывая и чуть не задыхаясь от удушья, он все же решился выйти из номера с моим лифчиком на голове. Честно говоря, я бы не имела ничего против, но в этом лифчике моя грудь выглядит лучше всего. Слишком туго он сидит у него на голове, поэтому его не снять через подбородок, а он попросту может упасть в обморок в коридоре, если выйдет в таком виде из моего номера.



Идите сюда, я сниму его с вас. Вы не можете уйти с ним на голове, тем более, что он мой. Comprende?<(франц.) понимаете?> Да стойте же спокойно!

Ему хватает и двух секунд, чтобы еще сильнее запутаться в бюстгальтере: да, этот человек явно не имеет большого опыта в обращении с этой частью женского туалета. Его лицо рядом с моим, глаза его налились кровью, его лицо словно тарелка картофельного пюре, в которое воткнуты отдельные части; вот оно, это лицо в нелепом и смехотворном обрамлении из моего лучшего черного бюстгальтера уставилось жалкими глазами прямо в мое. Я начинаю чувствовать сильное беспокойство за судьбу этого мелкого несчастного сукина сына, и я хотела бы пожертвовать ради него этим чертовым бюстгальтером, но тогда мне придется до конца отпуска ходить с обвислыми сосками.

Пожалуйста, не переживайте так сильно, этот бюстгальтер очень сложно застегивать и растегивать. Да СТОЙТЕ же, наконец, спокойно. Ради Бога, не вертите головой!

Он все еще рыдает, а я начинаю недоумевать, потому что мужчина с предметом дамского туалета на голове, в этом городе не посчитается даже извращенцем. В любом другом городе да, а здесь скажут, что он с небольшими странностями.

Наконец, бюстгальтер внезапно слетает с его головы и он пулей вылетает через дверь ванной комнаты.

Минуточку, кричу я ему вслед, он оборачивается и оторопело смотри на меня, закрывая голову руками, как будто я задержала его для того, чтобы ударить. Но у меня и в мыслях нет бить его; я, порывшись в сумочке, даю ему несколько долларов. Он сконфузился донельзя, замахал руками, отказываясь от моих чаевых, но потом все-таки схватил доллары с завидным проворством и при этом вновь залился слезами. Я не понимала зачем и с какой стати всучила ему эти деньги может для того, чтобы он купил себе на них бюстгальтер и вволю позабавился с ним, хотя хорошие бюстгальтеры типа того, что был у него на голове стоят недешево! Или может быть потому, что я в глубине души чувствую себя виноватой и пытаюсь доказать этому крошечному человечку, что я не такая уж плохая, а так же и то, что понимаю, больше, чем все другие, что всем нам свойственно ошибаться. А он выглядел таким подавленным, таким измученным, словно впервые в жизни позволил себе эту маленькую фантазию, а она привела к таким неприятностям, каких еще не было на свете.

К тому времени, когда я выбираюсь из ванны, сэндвич из тостов с сыром и мешочек арахиса дожидаются меня на комоде у двери; увидев подносик с едой, я чувствую радость от того, что вручила ему чаевые. Он понимает, он чувствует, что тоже виноват, и он сделал все возможное чтобы как-то смягчить ситуацию. Конечно, за сэндвич он не заплатил, но это пустяки. Важна сама идея, а все остальное … Он все-таки человек слова.

Впервые, после того как я вышла из машины Мэтта, вспоминаю прошлую ночь. Это ужасно, терять способность соображать в результате неумеренной выпивки, ведь все эпизоды и события жизни, пропущенные вами в алкогольном опьянении, прошли мимо вас и никогда не повторятся. При этой мысли мне всегда становится грустно; грусть эта необычная, она трогательная и даже пугающая. Я помню лишь какие-то несвязанные между собой обрывки: ресторан, последующее сидение в баре. Я помню, как поспорила с Генри, как он взорвался и ушел, даже не оглянувшись. А кстати, где он? Его вещи еще здесь, в номере, значит он, слава Богу, еще меня не бросил. Господи, теперь-то я вспомнила я просила Генри жениться на мне … а он сказал нет.




Почему мы делаем это



Небольшое отступление; потерпите, возможно оно объяснит вам что-нибудь. Дело вот в чем.

Если верить греческой мифологии, первой женщиной была Пандора. Ее создателем был кузнец Гефест, выковавший ее в своей великолепной кузнице, откуда открывался прекрасный вид на море, а сама кузница стояла на пересечении транспортных путей (в те времена основным транспортным средством были ноги, и иногда ослы).

Сначала Пандора была просто статуей из металла, только не спрашивайте меня, из какого; допустим, из олова, хотя я уверена, что это не так. Но даже и в своем металлическом одеянии она была так ошеломляюще прекрасна если вас не коробит такое сравнение: как новый сверкающий джип что Зевс, увидев ее, сразу же решил даровать ей жизнь тем же способом, каким затем пользовалось большинство богов-мужчин, как бы случайно оказывавшихся возле этого нового внедорожника с приводом на все колеса. Сейчас я понимаю, что все это звучит несколько надуманно, но ведь ни один из греческих мифов не отличается ни логикой, ни последовательностью, да и вообще не звучит убедительно. Но давайте последуем за этим мифом до того момента, который от «двадцать первого столетия» отделяют всего несколько страниц. Наука это, в конце концов, всего лишь новая библия, а эта самая Библия всего-навсего лишь новое переложение греческих мифов до того эпизода, когда наши предки предприняли неудачную попытку превратить вино в воду. Это сделало их более злыми и трезвыми, поскольку они получили в руки средство, благодаря которому могли в любой момент опьянеть, а раз так, они решили, что им нужно что-то новое. Задумано сделано, так мы получили науку! Протоны и нейроны, кислород, эволюция и прочая, прочая дребедень. Но мы верим в любые старые сказки, если они рассказаны в подходящее время.

Сам Гефест не имел даже и намерения создавать Пандору и не мыслил облагодетельствовать мужское население мира дарованием ему жизненного партнера. В начале того судьбоносного дня он отправился проведать своего друга Троя, пастуха овец (менее известного грека, имя которого не упоминается в большинстве мифов, а потому непривычно для вашего слуха, хотя пастухи овец упоминались в мифах, правда в небольшом количестве). В то утро Гефест не жаловался ни Трою, ни его овцам ни на свое одиночество, ни на усиливающееся депрессивное состояние, вызванное одиночеством. Наоборот, он был бодрым оживленным и с ясной головой; рассказывал о некоторых новых инструментах; удобно развалившись на спине под солнцем, с интересом и улыбкой наблюдал, как Светящаяся, его любимая овца, щиплет травку.

Трой тоже чувствовал себя отлично в послеполуденные часы этого дня, впрочем, он всегда любил это время: приятно было сидеть на солнышке, приглядывая за овцами, а они не требовали к себе большого внимания. Опустив ноги в ручей, Трой спал и ни думы, ни мечты, ни сны, ни кошмары не тревожили его сна.

Представьте себе хотя бы на секунду то время. Ведь тогда никто и понятия не имел о том, что такое любовь. Или секс. Ну чем заняться, на что убить время? Стоило ли заботиться о своей внешности, стоило ли стремиться у тому, чтобы занять достойное место в жизни, стоило ли стремиться к успеху? Стоило ли сражаться и бороться? Стоило ли делать половину, даже четверть всего того, что вы делаете сейчас? И с чем могло быть связано ваше будущее? Ни бракосочетания, ни детей, ни дома, ни денег ну кому нужна такая жизнь? На кого вы можете произвести впечатление? Представьте себе, что все свободное время вы только и будете делать, что расслабляться, лежать на спине и нежиться под солнцем, как Гефест в то судьбоносное утро.

И вот он снова плетется назад к своей кузнице, намереваясь сделать то или другое, ради того, чтобы развлечься работой, ради удовольствия от создания чего-то нового, или просто для собственных нужд. Бедный Гефест и не подозревает о том кошмаре, который его ожидает. Он трудится, улыбается, думая, вероятно о еде, думая о сияющем солнце, о том, как оно может делать так, что его тело чувствует тепло.

Пока он предается пустопорожним размышлениям и «творит», вдруг, возникнув из ниоткуда, прямо перед ним появляется некий предмет: голова и тело, но они совсем не такие, как его. Это более мягкое, более округлое создание. Создание, которое гипнотизирует и околдовывает его с самого первого момента. И сам Зевс, глядя с Олимпа и видя эту ослепительную красоту, оживляет ее. Он чувствует, что должен это сделать; он находит ее исключительно привлекательной, хочет говорить с ней, чувствовать ее, быть ближе к ней, быть в ней! Всех других богов в одночасье охватывает такие же чувства и они, но только с позволения Зевса, который временами проявляет диктаторские замашки, приносят ей свои дары: грацию, ум, ловкость и сноровку, способность убеждать. Но Гермес награждает ее коварством, лживостью и вероломством, а Гера, богиня (она не считается женщиной) наделяет ее любопытством, которое навсегда лишает бедную Пандору покоя. Возможно именно это дало начало женофобии, или женоненавистничеству, и если вы когда-нибудь вступали в конфликт с греком-официантом, то поймете, откуда и по какой причине дует ветер.

Зевс послал Пандору в дар одному из своих приятелей, Эпиметею, с которым играл в футбол. Что касается Эпиметея, то он был настолько пленен ее красотой, что тотчас же взял ее в жены. Странно, что он вообще знал, что такое жена, ведь Пандора была первой женщиной на свете возможно, он просветился в этом вопросе, когда смотрел какой-либо из мыльных телесериалов, передающихся в дневное время. В качестве свадебного подарка великодушный и щедрый Зевс вручил им красивый ларец (мы все скоро увидим происхождение известной метафоры, так что шутки в сторону) отделанный золотом и усыпанный драгоценными камнями. Ларец был закрыт, но Зевс дал им два ключа, сказав при этом Пандоре, что, если она хочет жить счастливо со своим супругом, она не должна никогда открывать этот ларец. Называйте меня испорченной и развращенной, но я думаю он еще и просил ее никогда не мастурбировать, поскольку через это она могла бы понять каким ничтожеством Эпиметей был в постели, и стать безутешно несчастной.

Однако любопытство, которым Гера одарила Пандору, оказалось сильнее ее воли, и однажды, вероятнее всего после очередного особенно безрезультатного сексуального контакта с супругом, она открыла ларец. Оттуда вылетели все горести и несчастья, которые с тех пор преследуют нас отчаяние, боль и ревность. И как всегда, виновата в этом женщина. Но последней из ларца вылетела надежда, которая всецело зависела от того, чего вы от нее ожидали, а поэтому оказывалась либо громадным утешительным призом, либо худшей из возможных горестей.

Таким образом, результатом первого любовного испытания оказались ужасы, пугающие наши души; неуверенности, допекающие нас изо дня в день; кажущиеся горести, омрачающие наши жизни. Необходимость найти любовь и быть достойным любви эта потребность могла бы обойти нас стороной, если бы Гефест по ошибке обрубил зубилом грудь своему творению.

Зевс достиг своего положения только потому, что не был глупцом, так ему ли было не знать, что за радость и эйфорию, которые вызывала в нем Пандора, ему, в конце концов, придется расплатиться сполна. Вы заключаете сделку со своей душой, но предлагаемые вам высоты должны постоянно напоминать о существовании глубочайших провалов. Печально то, что у Пандоры вообще не было времени перед тем, как она сделала первый вдох. Как только вы оказываетесь на высоте, сразу же возникает необходимость почувствовать это вновь, а надежда на то, что это чувство посетит вас снова, способна перенести вас и через сегодня, и через завтра. Не будь у нас этой надежды, нам оставалось бы только одно: звоном погребального колокола объявить о конце своей жизни. Но ведь именно эта надежда приводит нас к ошибочной мысли, что мы снова достигнем прежней высоты.

Надежда это нечто омерзительное, попадающееся нам на пути в конце дня. По-моему, надежда это мужчина, мерзкий и похотливый, с извращенным чувством юмора; он сидит где-нибудь в сторонке и с гнусной откровенностью смеется над вами. У надежды на лице глупая самодовольная улыбка, длинные темные сальные волосы, давно не стриженные и не совсем чистые ногти. Нечего говорить о том, что его одежда не первой свежести.

Нынешняя жизнь была бы в диковину и Зевсу, и Гефесту. Да и всем нам, в том числе и Пандоре. Для того, чтобы разжигать и поддерживать любовь, мы должны завлекать и развлекать, хорошо выглядеть и казаться добрыми одним словом, преподносить себя миру такими, какими мы, отродясь не были. При этом, то, как кто-то другой воспринимает нас, так же важно как и то, как мы воспринимаем себя сами. Расслабление осталось в далеком прошлом, сейчас мы можем позволить себе расслабиться лишь на короткое мгновение в минуты радости, за которыми сразу же последуют сомнения и страхи, а они уже не позволят нам спокойно спать и нежиться под солнцем.

Фактически Гефест превратил нашу жизнь в кошмар, но дело сделано и назад не поворотить. А может ему просто стоило бы разрушить Пандору, выдавить из нее дарованную богом жизнь, оставить ее разбитую и омертвелую лежать на камнях, а затем одобрительно похлопать себя по спине за то, что у него хватило ума на такое мерзкое деяние? Если бы он остановил все еще до того, как оно началось, уберег бы он мир или нет от горестей и печалей, от ревности и отчаяния? Вы бы могли совершить такое?

Как насчет того, чтобы отказаться от любви? Бросить какие-либо поиски. Не поддаваться разочарованию, в случае, если поиски окажутся безрезультатными или находка окажется не тем, что нужно. Оставьте надежду и впредь откажитесь от поисков. Живите собственной жизнью и только для себя. Пусть каждодневные события и обычные вещи приносят вам радость. Обо все прочем забудьте.

Будете ли вы при этом счастливы? Может быть и нет. Но можно ли быть счастливым, если вы с самого начала не знаете этого? Отправляйтесь на остров и живите на нем, позабыв все виденные вами прежде фильмы и все слышанные вами прежде песни. Они рассказывают о вещах, вам чуждых, они не выражают ваших мыслей. Выбросьте из головы все, что кто-либо когда-нибудь говорил вам о любви. Даже если вы сможете просуществовать в такой ситуации хотя бы несколько секунд, это успокоит вас, утешит, облегчит вашу боль. Да, конечно, вы правы, это не доставит вам тех мимолетных моментов радости. Выходит, что мы враги самим себе.

Итак, снова начинаются поиски, начинаются, когда мы слушаем Френка Синатру и смотрим «Касабланку» <романтический военно-приключенческий фильм, снятый режиссером Кёртицем в 1943 году; песня «Как проходит время» (As Time Goes By), прозвучавшая в этом фильме, до сих пор остается одной из самых популярных песен о любви>. Мы хотим навсегда покончить с надеждой, с надеждой, которая готовит нам тысячи новых падений и неудач. Может быть надежда окажется именно тем стимулом, который заставляет нас идти вперед, но эта самая надежда, в конце концов, и убьет нас, та самая надежда с длинными сальными волосами, с самодовольной похотливой улыбкой, прочими отталкивающими атрибутами и не совсем приятным для обоняния запахом.




Система пожаротушения, похоже, сработала




Я не собиралась просить его, у меня и в мыслях этого не было. Мы отлично и вкусно поели, а потом пошли в бар. Мы не вели никаких глубокомысленных разговоров, и Генри не казался мне в тот вечер особенно привлекательным он, не пойму почему, был без носок!

Но между нами установилось какое-то временное затишье, не то чтобы оно причиняло неудобства или неловкость мы просто сидели, ничего не говоря друг другу. С помоста доносился голос певца, певца в общем-то неплохого. Я пришла к заключению, что в Вегасе плохих певцов нет, да и песни у них хорошие, а не отстойные, как уверяют многие. «Такими мы были» <песня, исполняемая Барбарой Стрейзанд в одноименном фильме “The Way We Were” (в России он известен под названием “Встреча двух сердец”)>, «Чувства» <”Feelings” песня Йорика (Сj. Yoric)>, «Занимаемся любовью» <”Making Whoppee” песня Гаса Кона (Gus Kohn)> все эти песни с прекрасными трогательными стихами хочется петь, хочется подпевать певцам, хочется сопереживать. Певица в платье, усыпанном блестками с большим чувством спела «Взгляд любви» <”The Look of Love” песня Дайаны Кролл (Diana Krall)>. Генри сидел с кислым лицом, зажав в руках стакан джина с тоником; в моих руках был стакан имбирного виски, а мои волосы только что аккуратно завиты щипцами. Все, как и полагалось, обстояло хорошо, отдых наш был замечательным.

За обедом мы поговорили о том, что жара в общем-то сносная, люди здесь дружелюбные; поговорили мы и о свадьбе, которую видели в начале дня возле одного из отелей. Мы не шутили и не смеялись над тем, что видели. Мне казалось приятным и одновременно странным то, что надо пройти весь путь в массивном белом платье, дабы показать всем, кто тут невеста. Я на полном серьезе сказала, что, выходи я замуж в Вегасе, я надела бы большую белую ковбойскую шляпу с бижутерией на полях и белые ковбойские сапожки. В священники я пригласила бы Элвиса с песней «Я не могу не верить». Я не думаю, что я сказала что-либо насчет жениха. Может быть я сказала, что хотела бы шествовать в черной шляпе … нет, не думаю, чтобы я сказала такое.

Генри сказал, что женитьба в Вегасе ему тоже кажется разумным шагом, поскольку здесь свадебная церемония обойдется дешевле, в чем он прав, к тому же мы с ним можем попросту провести этот день вдвоем, не думая ни о ком и ни о чем, кроме как друг о друге. Это был бы забавный и веселый день для нас обоих. В нем не было бы никакого благочестия или переоценки ценностей это был бы просто-напросто особый день, который запомнился бы вам больше всех остальных дней вашей жизни. Мне понравилось, что эту мысль он высказал сам без всякого понуждения с моей стороны.

Но я попросила его жениться на мне совершенно не поэтому. Я даже и не думала об этом. Когда просила его. Это случилось как-то само собой я спросила: «А ты женился бы на мне?». Спросила больше из любопытства, нежели от желания получить обстоятельный ответ на свой вопрос. Просто из любопытства, ну может быть хотела послушать, как эта мысль может быть выражена словами.

Он как-то странно посмотрел на меня; в его взгляде не было ни испуга, ни потрясения, ни насмешки … скорее смущение.

Ив, о чем ты говоришь? Ты что, просишь, чтобы я женился на тебе?

Прости, Ген, да … нет, но может .. конечно, если ты, но я только хотела узнать … женишься ты на мне … я, смешавшись, замолчала. Но я знала, что делаю, о чем спрашиваю. Мне хотелось, чтобы он ответил «да». Я должна дать понять ему, что спрашиваю, не поддавшись мимолетному порыву, что это не тест, и что я затеяла поездку в Лас-Вегас ради решения брачного вопроса. И не потому, что мне смертельно хочется замуж, такое желание не появляется раньше тридцати трех лет. И я не извиняюсь за то, что спросила, хотя мое предложение и было отвергнуто. Я по-настоящему хотела получить ответ на то, о чем просила, но от сказал:

Нет.

Я не разозлилась и не погрузилась в холодное молчание ведь его ответ был честным, самым честным, каким может быть ответ в подобной ситуации.

Позволительно ли будет спросить, почему нет? в моем вопросе не было агрессии, в нем, как мне казалось, звучало лишь любопытство; к тому же, если уж быть совсем честной, ответ Генри меня немного удивил. Я подсознательно была уверена, что Генри с радостью воспринял бы мысль о женитьбе. Я считала, что рано или поздно он сделает мне предложение, так почему мне не сделать это первой? Я думала, что он не спешит с предложением не потому, что не хочет жениться, а потому что боится услышать от меня «нет». Но мой вопрос и его ответ сняли эту проблему, так почему же он все-таки столь непреклонен?

Потому что, это было бы продиктовано тем, что нам в нашем положении надлежит предпринять следующий шаг, а не потому, что мы приняли правильное решение. К тому же это вообще никогда не приходило мне в голову.

Ему это не приходило в голову? Видимо, у него на плечах задница!

Но, Ген, неужели ты не думаешь, что в нашем возрасте, когда ты осознал, что нашел того, кого любишь, пора бы и остановиться?

Конечно, это не обезоруживающий довод, не убедительный аргумент. Это слабое возражение и оно звучит так, как будто мы … в силу каких-то обстоятельств вынуждены довольствоваться друг другом. Я как будто начала за здравие, а кончила за упокой. Это, конечно, не то, что я поначалу намеревалась. Я намеревалась сказать, что мы по-настоящему любим друг друга, а такое бывает не часто, и что мы знаем всю подноготную друг друга, и что мы хотим придти к какому-то завершению. Но все получилось не так, как хотелось.

Так ты любишь меня, Ген?

Да, Ив, я люблю тебя.

Так почему ты не женишься на той, кого любишь?

Я считаю это ошибкой граблями, на которые наступают все.

Генри, ну это же чушь, ты просто меня разыгрываешь. Мне же обидно слышать такое! Ты сказал, что любишь меня, так? В таком случае объясни мне настоящую причину, ну объясни же, черт возьми. А впрочем, не надо. Я не хочу ничего знать. Ты сказал «нет», прекрасно! Вопрос закрыт.

Но ведь ты же сама не можешь назвать причины, по которой ты хочешь выйти за меня замуж, поэтому не надо вешать на меня всех собак. Ведь ты не сказала: Ген, я хочу выйти за тебя замуж потому, что ты изменил всю мою жизнь так, что она уже никогда не потечет по прежнему руслу, или, к примеру, с тобой я получаю такое удовлетворение в сексе, какого не получала никогда и ни с кем. Ив, ты предложила мне жениться на тебе, и не можешь назвать ни одной даже самой паршивой причины для чего это надо! Неужели ты хочешь через десять лет, когда наши дети спросят, как папа делал маме предложение, ответить им: «Ой, мама предложила папе взять ее замуж, потому что она в тот вечер выпила очень много вина, а папа ответил «нет», но потом мама, в конце концов, убедила папу согласиться, потому что его отказ сильно расстроил ее. Однако, несмотря на то, что на следующее утро мама проснулась в тяжелом похмелье и не помнила ничего, что было накануне, а папа … папа с его желанием вступить в брак выглядел полным идиотом! И тогда маленький засранец Томми или маленькая засцыха Дженни не знаю, какие имена ты им придумаешь скажут: «Так вот почему вы развелись еще до того, как мне исполнилось пять лет? Так вот почему про меня говорят, что я живу в неполной семье?

Не думаю, что наши дети будут говорить подобные глупости в таком возрасте.

Да ты отлично знаешь, о чем я, черт возьми, говорю! Генри повысил голос. Он разозлился и, стуча стаканом по столу, матерился про себя еле слышным шепотом. Люди в баре, заслышав шумное выяснение отношений, повернули голову в нашу сторону. Он смотрел на меня, в его взгляде было презрение, потому что я спровоцировала его на объяснение. А кроме того, во время его короткой речи я выпила свою порцию виски, потому что все еще кипела от негодования, вызванного его отказом.

О, Господи, Генри, ты снова вспомнил своих родителей? Ведь если твои родители развелись, это не значит, что все остальные родители тоже разведутся. И кстати, тебе тогда было четырнадцать, а не пять …

Его глаза горели злобой и раздражением, и я испугалась, что он может меня ударить. Будь я мужчиной, он наверняка бы меня ударил. Нормальные, добрые люди такого не говорят, они не шутят такими вещами, которые могут расстроить или обидеть, они не стараются не показывать неприязненного отношения к тому, кто разлюбил их. Я не думаю, что мужчина может когда-либо поднять руку на женщину, я не верю, что может найтись причина, вынуждающая его сделать это, но я с готовностью подставила ему свой подбородок уж если бить, так по-настоящему. Мне просто уже нечем крыть, кроме как напомнить ему, что его отец предпринял неудачную попытку самоубийства, когда его мать бросила его.

Честь и хвала ему! Генри и в голову не пришло ударить меня. Он встал, плеснул мне в лицо свой джин с тоником и вышел. Выходя из бара я, сидя за столиком наблюдала за ним он подошел и расплатился за нашу выпивку. И тут я впервые поняла но не из-за душившей меня злобы и не из-за гордости как мне обидно было услышать это нет. В одном он все-таки был прав. Я и сама не знала, почему спросила его об этом.

Официант, с которым он расплатился, окинул взглядом наш столик, увидел, что с меня капает джин с тоником, и поспешил ко мне с полотенцем и новой порцией виски.

Спасибо, ваша система пожаротушения, похоже, сработала ни с того, ни с сего; видите, я вся мокрая. Да, и спасибо вам за выпивку. А он заплатил и за эту порцию тоже?

Нет, мэм, за эту порцию придется заплатить.

Черт!

Я сходу влила в себя половину. Не знаю, возможно, официант принес мне двойную порцию, и, видимо, потому я так сильно и так быстро захмелела. Я вытерла лицо полотенцем. Подавая его официанту, я обратила внимание, что он очень симпатичный; любой официант кажется мне сейчас симпатичным. Возможно. Это был «подающий надежды актер», разве не все, работающие в Америке в барах, подающие надежды актеры? Он вытер стол, а я попросила его принести еще порцию. И тут все вокруг меня словно задернуло туманом. Я помню, что он принес мне выпивку.

Вы не выпьете со мной? Я чувствую себя очень неловко, сидя одна в баре, да к тому же еще и в мокрой одежде. Пожалуйста. Я даже заплачу за вашу порцию. Ну пожалуйста?

Мэм, если вы промокли, может вам лучше пойти и переодеться. Снимите с себя мокрую одежду.

Да, я, пожалуй, так и сделаю, но сейчас мне не хочется идти к себе в номер, хотя ваше предложение разумное и мне нравится ход ваших мыслей, но сегодня чаевых от меня не ждите.

Хамить официантам, конечно, не самое достойное занятие, но сама мысль о том, чтобы идти в отель, в свой номер и лицезреть молчаливого надутого Генри, повергала меня в ужас. К тому же, мне было тошно от того, что я в пылу перебранки наговорила о его родителях; я не была уверена, что в таком состоянии смогу извиниться перед ним за это, как надо и не разозлить его снова. В общем, я чувствовала себя полнейшей дурой. Поэтому я осталась сидеть за своим столиком, выпила порцию джина, очевидно двойную, а потом, доковыляв до стойки, заказала еще виски. Тот самый официант, не понятно как, оказался барменом. Ничего не помню … Все, что осталось в памяти от этого вечера, похоже на моментальный снимок, сделанный так, что многие персонажи большие отрезки событий остались за кадром.

Помню, как я, спотыкаясь шла по улице, держась за руку официанта.

Помню, как мы боролись большими пальцами <игра, в которой участники, упираясь большими пальцами, стараются одолеть друг друга> и, как я, в конце концов, оказалась на полу.

Помню, как, оказавшись в каком-то клубе, танцевала под жуткие мелодии восьмидесятых, а все вокруг дружно в один голос кричали «вууу вууу».

Помню, как шла в туалет.

Помню, как мы выходили вместе.

Ну и все.

Все, что я знаю, это то, что проснулась с Марком, нет с Мэттом, тем самым официантом-барменом в его машине. Мы должно быть занимались любовью, но оба были в джинсах, хотя они были расстегнуты. Он сам из Нью-Йорка, а здесь проводил отпуск, трехмесячный рабочий отпуск; он приехал сюда с целью найти агента или попасть в шоу, а также повидаться со своим приятелем Скоттом, который тоже подающий надежды актер. Он прекрасно проводил время, чему я была кратковременным свидетелем он любил Лас-Вегас, ему нравилось встречать там разных людей.

Но я не слышала от него, что понравилась ему.




Генри возвращается



Я слышу скрип ключа в дверном замке; чувствую панический страх, такой, что, кажется, вот-вот мое тело выпрыгнет наружу. Руки и ноги немеют. Это Генри и сейчас он … вероятно, не владеет собой, так языком дипломатического протокола наверное следует описывать его состояние. Он открывает дверь, замирает на пороге, видя меня около кровати. Генри безукоризненно выбрит и благоухает лосьоном. Что-то щекочет мне горло, но это не желание объясниться, и я не собираюсь говорить ему о плохом самочувствии, хотя на самом деле так оно и есть. Нет, то, что я сейчас чувствую это ужас и страх, но правдиво посвящать его в то что, что со мной было не собираюсь. Но что мне ему сказать?

Привет, Генри, где ты пропадал все это время?

Ты что, смеешься?

Нет, так где же ты был, завтракал? А что ж ты меня не подождал!

Я что знал, сколько тебя надо было бы ждать? Я ведь, черт возьми, даже и не знал, где тебя носит! Ив, может ты все-таки скажешь, где ты пробыла всю ночь? Я чуть не рехнулся, в самом деле, чуть не рехнулся! Я только что был в бюро обслуживания и взял у них телефоны больниц. Так где тебя черт носил?

Дорогой, не знаю, возможно это покажется более, чем странным, но я сильно выпила, сильно, после того, как ты психанул и оставил меня одну. Я отключилась и много не помню, но я в порядке. Голова немного трещит. Я уже приняла таблетки и скоро все пройдет. Я только что приняла ванну, сейчас высушу волосы и через полчасика буду готова. Что у нас намечено на сегодня?

А ты не знаешь? Ты совсем ничего не знаешь! Ты даже не знаешь. Где ты пропадала всю ночь в этом городе, где каждый второй психопат да еще с оружием в кармане! Ты что, совсем того? Ты или дура до самой задницы или ненормальная, а может и то и другое вместе? Ты хоть понимаешь, чем эта ночь могла для тебя закончиться?

Ну, конечно, понимаю, ведь я пережила эту ночь. Генри, послушай, я не в настроении сейчас спорить. Моя голова вот-вот расколется, давай поговорим об этом позже? Господи, как мне плохо …

Ты провела эту ночь с кем-то?

Ну вот опять?

Ив, ты провела эту ночь не одна?

Не знаю, может быть рядом и находились какие-то люди, не знаю. Я должна была просить кого-то заказать мне выпивку, после того как ты слинял из бара. А что ты вообще имеешь ввиду?

Я не знаю, сколько еще я смогу морочить ему голову, чтобы заставить для начала вспомнить, почему он ушел из бара. Я чувствую себя сейчас так, словно хожу по тонкому льду, да еще в центре пустыни.

Что я имею ввиду? Ты, поди, не понимаешь! Я хочу знать, ты провела ночь с мужчиной?

Генри … ради Бога, я чувствую себя сейчас ужасно. А ты пристаешь ко мне со своими идиотскими вопросами. Да, если тебя так интересует, я переспала со всеми «Денверскими бронкос» <футбольная команда Денвера (штат Колорадо); бронко (bronco) в переводе с английского дикая необъезженная лошадь.>. Итак, мы сегодня никуда не идем? Отлично, я хоть приду в себя. Господи, Генри …

Мы не в Денвере, а в Неваде. Ты хоть это понимаешь, корова?

Да какая разница, пусть будут «Невадские бронкос», и прекрати называть меня коровой, ты знаешь меня это бесит.

Корова.

Генри, не будь ребенком.

Ну и где же ты спала?

В вестибюле.

Самое место для такой шикарной особы, как ты.

Ну а что было делать.

А почему ты не поднялась в номер?

Я была уверена, что между нами все кончено.

Господи …

Ну вот, наконец, он улыбается вернее то, что сейчас у него на лице, это скорее полуулыбка. Но она не означает, что беседа наша закончена. Он недолго возится с чем-то на своей половине комнаты, а потом укладывается на кровать и принимается рассматривать путеводители.

Я беру косметичку, принимаюсь за макияж, и это несколько расслабляет меня и дает время Обдумать, что делать дальше. Сказать ему или нет. Вообще-то я могла бы сказать… Стук в дверь сбивает меня с мыслей. Наверняка, этот осел Педро снова притащил свой дурацкий «перекус». Боже, ну сколько можно извиняться из-за этой идиотской истории с моим бюстгальтером? Ему давно уже следовало позабыть о ней. А я всегда могу озадачить Генри, рассказав ему об этом происшествии, и даже возбудить в нем некоторую ревность. Внезапно в моей голове зародился план.

Я шепотом прошу Генри открыть дверь.

Послушай, если это официант-мексиканец, то его я нашла в номере. Когда вернулась. Тссс, я расскажу тебе все подробно после того, как он уйдет, но я, когда пришла, застала его в своем исподнем.

Генри смотрит на меня, ничего не понимая, но все-таки идет к двери и открывает ее.

Но за дверью не Педро со своими сэндвичами.

За дверью Мэтт.

Милостивый Боже, сердце чуть не выпрыгивает у меня из груди. Я чувствую, что задыхаюсь, а стук в груди такой, что от него трясется все мое тело. Ну и ну …

Я соскакиваю со стула и через секунду оказываюсь у раскрытой двери. Генри, решив, что это официант из службу обслуживания номеров, идет на свою половину. Мэтт начинает разговор первым.

Ив, мне необходимо поговорить с тобой.

Прошу прощения, но я ничего не заказывала, вы вероятно перепутали номера.

Я пытаюсь закрыть дверь, но он, просунув в щель руку и ногу, не дает мне этого сделать.

Послушай, прости меня, но я кручусь здесь, как белка в колесе, и у меня нет времени на эти глупости. Посмотри, что я нашел, что я нашел у себя в кармане. Мы сочетались браком по христианскому обряду. Мы женились! А мне это надо?

Мэтт воздел к небу руки, в одной из которых был зажат обрядовый сертификат. Я, не помня себя, повернулась к Генри, в недоумении смотревшего на нас со своей половины комнаты.

Послушай, сквозь зубы произнесла я, приблизившись почти вплотную к Мэтту, ты мог бы дождаться меня внизу, чтобы обсудить это.

Так что нам делать? Нам надо немедленно подать заявление об аннулировании. Господи, мне это надо, как еще лишняя дырка в голове. Такая же история приключилась со Скоттом шесть месяцев назад. Господи, нашел же я приключение на свою задницу!

Прошу тебя, подожди внизу. Я спущусь через минуту. Мне надо поговорить с моим другом.

Я пристальным, полным отчаяния взглядом смотрю на Мэтта, моего нового супруга, умоляя его глазами поскорее уйти. О, Господи, вот сейчас мне по-настоящему худо!

Хорошо, я уйду, но спускайся вниз не позже, чем через минуту. Чем скорее мы поедем в суд и подадим заявление, тем скорее мы покончим с этой бодягой. Так что, давай!

Я захлопываю за Мэттом дверь.

Что я теперь могу сказать?




Объяснения, извинения




Мы с Генри остаемся вдвоем в комнате, которая вдруг превращается в самое ужасное и трагичное место на всем белом свете. Картины, висящие на стенах становятся незнакомыми и непонятными, По полу разбросана грязная одежда. Телевизор бесстрастно сообщает данные о погоде в местах, где я никогда не была, и где никогда не буду; рекламирует вещи, о которых я и понятия не имею. В комнате жарко, хотя за окном не солнечно. Небо над этим морем неонового света скорее серое, чем голубое; скорее затянутое тучами, чем безоблачное. Все, стоящие под этим небом, дома, из которых в нашем представлении и складывается картина города, производят наиболее тягостное впечатление. Все здесь выглядит абсолютно новым. Все дома какие-то безликие, сложенные из одинакового кирпича. Они похожи на складские помещения с разукрашенными фасадами; в них полно людей, которых я не знаю. Я стою на недоеденном сэндвиче с сыром. Я только что приняла ванну, но сейчас больше всего хочу залезть под душ. Мне хочется побыстрее перебраться куда-либо отсюда. Все равно куда, только бы не оставаться в этом городе. Но нигде в радиусе, даже в тысячу километров отсюда, не нашлось бы такого места, где я могла бы объясниться с Генри, а этого мне не избежать. Мне очень хочется оказаться сейчас дома, на работе, в «Лебеде» < «Swan» паб в Лондоне> рядом с его квартирой. Но все равно, нигде я сейчас не буду чувствовать себя спокойно и уверенно. Как мне хочется надеть сейчас свой толстый теплый свитер, спрятать руки в его длиннющих рукавах, но свитер, конечно же, дома. Зачем тащить такой свитер с собой в Вегас? Теперь, вместо него, я кутаюсь в полотенце.

Я стою у двери и смотрю на Генри, стоящего у окна; даже сейчас, когда на улице белый день, позади него постоянно мелькают неоновые вспышки. Я не хочу говорить с ним ни о чем, хочу просто убежать из комнаты и никогда больше его не видеть. Ну или хотя бы увидеть его через два года, как-нибудь случайно столкнувшись с ним в каком-нибудь баре в Сохо, куда я никогда не хожу. Я хочу, чтобы он, застигнутый врасплох моим появлением, удивился настолько, что позабыл бы о том, что я натворила, будучи с ним в Вегасе два года назад, чтобы он обнял меня и улыбнулся так, как улыбается только Генри … Я хочу уйти, но как это сделать? Мне остается только одно стоять, где стою. И ждать. Что будет дальше.

Несколько минут Генри стоит неподвижно, в том же положении, и не произносит ни слова. Я смотрю на его очки в стальной оправе, которые так идут ему, что он носит их больше, чем необходимо, поскольку знает, насколько он импозантен в них. Я смотрю на его волосы, пересаженные всего год назад быть год или немного больше; кажется, что они толще и темнее его прежних волос и, по его мнению, они чуть длиннее, чем им следует быть. Его загар делается с каждым днем темнее и гуще и в сочетании с темными волосами, придает его лицу пугающий вид, делая похожим на человека душа которого отягощена злодеяниями. Он напоминает мне кого-то из «Славных парней» < «Славные парни» (Goodfellas) фильм (1990 г.) режиссера Мартина Скорцезе>.

Его рубашка слегка вздымается над животом мы, приехав сюда, стали есть помногу. Руки уперты в бока. Пуговицы на гульфике расстегнуты; брюки, которые сейчас на нем, я купила ему перед самым отъездом. Он босой, голова его опущена; я лишь слышу отрывистое дыханье, несколько частых быстрых вдохов, потом тишина, потом опять несколько частых.

Я вот-вот заплачу. Я намерена стоять здесь и плакать до потери пульса, оплакивая себя, Генри и то, что произойдет сейчас. Но я знаю, что не смогу этого сделать, потому что это было бы самым худшим делом, на которое я способна. По сути, я оплакивала бы себя за то, что не могу не потворствовать своим желаниям. Я уверена, что это характеризует меня с самой отрицательной стороны. Жалея саму себя еще сильнее, чем прежде, я тихонько всхлипываю, но пока еще могу владеть собой. Но и этого слабого всхлипывания достаточно оно возвращает Генри к действительности, действуя на его, как выстрел из стартового пистолета на спринтера.

Не реви! Черт возьми, у тебя еще хватает совести реветь! Что ты, идиотка, натворила? Что ты … Прекрати хлюпать носом, лживая сука!

Я не реву!

А сама заливаюсь слезами и никак не могу остановить их. Согнувшись от горя и переживания, я заворачиваюсь в полотенце, мокрые после ванны волосы спутаны и рассыпаны в беспорядке. Я не вытирая ни глаз, ни носа, просто плачу. Генри вдруг хватает свой туфель и с силой запускает им в меня. Туфель попадает мне в плечо, от удара я отлетаю назад и ударяюсь спиной о дверь. Я все еще плачу, но уже слабее. Поднимаю глаза, осмеливаюсь смотреть на него. Подсознательно чувствую, что не должна делать этого, что у меня уже нет на это право. Он снова опускает лицо вниз, садится на кровать и, повернувшись ко мне спиной, смотрит через окно на улицу.

Я не знаю, как это получилось, но я, бросившись к нему, кинулась перед ним на колени, а он даже не пожелал посмотреть мне в глаза. Я, схватив обеими руками его за щеки, пыталась притянуть его лицо к своему, пыталась повернуть его так, чтобы видеть его глаза и заставить их смотреть в мои. Если я увижу его глаза, то сразу пойму, выйдет что-либо из моей затеи или нет. Он встает и отталкивает меня с такой силой, что я падаю на пол. Но боли при этом не чувствую. Он выходит из комнаты, хлопая на прощанье дверью. Дверь закрылась, но я не слышу никакого движения, прошло еще некоторое время за дверью тишина; а может он собирается с духом, чтобы снова войти в номер, обнять меня, сказать, что мы разберемся вместе в этой неожиданно возникшей неразберихе.

Слышу шлепанье удаляющихся шагов Генри шествует по коридору босиком.





Босиком по Вегасу



Генри даже не осознает , что он босой, когда, проходит через вестибюль отеля и выходит на улицу. Он похлопывает себя ладонью по карману брюк, проверяя, при нем ли бумажник. Поворачивает направо и шагает по направлению к Макдоналдсу; до него все еще не доходит, что он босой, пока вдруг он начинает замечать, что встречные как-то странно на него смотрят. Он останавливается, смотрит на свои ноги, замечает, что на одном из мизинцев уже ссадина, хотя боли не чувствует. Он понимает, что вид у него довольно странный, а все потому, что он одет совсем не как бездомный бродяга будь это так, его босые ноги не привлекли бы к себе внимания. Но он одет, как положено, со вкусом, если, конечно, не считать босых ног. Он направляется к магазину подарков, расположенному в проезде недалеко от дороги и, все еще находясь в состоянии прострации, покупает в нем пару сандалий, по рассеянности выбирая на размер больше. Тут же в магазине он засовывает в них ноги и снова выходит на улицу. Следом за ним идет симпатичная женщина, на другой стороне проезда сигналит машина. Он, опустив голову вниз, идет своей дорогой. Идет в ближайшее казино, идет, все еще пребывая в прострации; со все еще опущенной вниз головой подходит к ближайшему столу, за которым играют в рулетку. Достает из кармана бумажник, из бумажника достает дорожные чеки.

Вы обналичиваете чеки? Паспорт при мне.

А почему нет, сэр; только прошу вас, подпишите, пожалуйста, чеки.

Отлично, Генри передает чеки, получая взамен деньги тысячу долларов. Сто долларов он сразу же ставит на черную 25. За столом еще двое играющих, оба мужчины, оба в строгих элегантных костюмах. Они ставят на красное и крупье, крупье крутит стол. Он, кажется, никогда не перестанет крутиться. Это доводит Генри до бешенства. Еще никогда в жизни он не был в таком состоянии, как сейчас, когда он совершенно не может ни сдерживать свои чувства, ни контролировать свои поступки. Надо было уйти раньше, прежде чем он ее ударил. Вращение стола замедляется, но он хочет чтобы он вращался дольше и чтобы краски сливались. Он не хочет различать цвета. Стол останавливается, но он не различает ни номера, ни цвета, перед глазами какое-то сплошное расплывшееся пятно. Крупье пододвигает к нему фишки. Стол остановился на черном 25. Генри поднялся на три тысячи пятьсот баксов. Он подвигает к себе фишки и решительным жестом ставит сотню на черное 14. Стол снова крутится. Оба игрока за его столом улыбаются ему; они считают его крутым. Да он и впрямь крутой!

Ведь когда она стояла там, в номере, и плакала, он же просто хотел, чтобы она замолчала , замолчала, только и всего. Он даже и не думал …

Стол снова замедляет вращение, снова его глаза начинают различать цвета, а он уже смотрит в сторону, на игорные автоматы, на ряды стульев перед ними, заполненные людьми сейчас, в середине дня. Ведь там, дома, в это время все на работе. Чего ради все эти люди толкутся все время здесь, вместо того, чтобы заниматься производительным трудом? Неужели они все так же, как и оно, в отпуске? Тогда что им здесь надо?

Крупье снова подвигает ему фишки на три тысячи пятьсот долларов. Стол остановился на черном 14. Его партнеры похлопывают его по спине, смеются, просят выбрать для них номера, на которые поставить. Оба они американцы. Генри прямо-таки тошнит от их гнусавого выговора. Он все бы отдал за привычный и милый его сердцу британский акцент. Он собирает свои фишки и отходит прочь от стола. Все в том же унынии он направляется туда, где играют в кости; там за столами больше народу, больше туристов там он, наверняка, услышит знакомый акцент. Он проталкивается к столу в первые два ряда играющих и два раунда внимательно следит за руками, подбрасывающими кости вверх-вниз, а потом на стол. Играя в рулетку, он ставил на цифры, означающие ее возраст, затем на цифры, означающие день ее рождения, и оба раза выигрывал. Он ставил на черное и выигрывал. Он ставил на нее, желая проиграть, но выигрывал.

Генри чувствует себя так, как будто его мозг промыли, не оставив в нем ничего, кроме того, что связано с Ив. Но даже сама мысль о ней словно выворачивает его наизнанку, злоба закипает в нем, заполняя его легкие, не давая ему дышать, отчего у него краснеет и горит лицо настолько сильно, что вот-вот задымится. Он берет горсть фишек и ставит их, не глядя, на первый попавшийся квадрат, не зная даже, сколько поставил. Ему сейчас на все наплевать.

Он хочет вернуться в отель и обратить все в хохот, но ведь, запустив в нее туфлей, он вышел из себя, и теперь не может быть уверенным, что вновь не сорвется. Он хочет заплакать и чувствует, что взгляд его стекленеет, а глаза становятся влажными. Но Генри даже и не знает, как плачут, он знает лишь, как сделать так, чтобы не заплакать это он и делает. Делает подсознательно. Она довела его до такого состояния.

Крупье обращается к нему.

Вы сделали слишком крупную ставку, сэр. Предельная ставка на этом столе сто долларов.

Генри пожимает плечами. И что теперь?

Сэр, вы поставили три тысячи долларов. Здесь такие ставки не разрешаются. Вам надо перейти к другому столу, если вы хотите делать такие ставки.

Генри берет свои фишки и отходит от стола, продираясь сквозь ряды играющих, которые шепчутся и смеются над ним. Он подходит к другому столу и бросает свои фишки. За этим столом он единственный игрок, не считая крупье, который тасует карты.

В очко, сэр?

Что?

В очко … в двадцать одно?

Сколько я могу поставить?

За этим столом минимальная ставка пятьсот долларов, сэр.

Значит я должен поставить минимум пятьсот долларов?

Вы правы сэр.

Прекрасно. Именно это мне и надо.

Генри ставит тысячу, и крупье просит его снять колоду.

Единственное его желание, это забыть о случившемся. Сделать вид, что ничего не произошло. Он хочет вернуться в номер и сказать: «Да, я, конечно же, женюсь на тебе, я просто решил тебя проверить. Я просто хотел, чтобы ты доказала мне. Что хочешь меня также, как я хочу тебя». Но сейчас это уже невозможно. Как он может смотреть на нее, не ощущая при этом ее слабости, не думая о глупости, которую она сотворила? Он хочет убить этого парня. А кто он вообще-то, черт возьми? По виду он гей, наверняка гей! Она же, наверняка, вышла замуж за педераста, и даже не подозревает об этом. Он трахалась с ним, если конечно у него может еще встать на женщину. Генри достаточно было одного взгляда, чтобы понять он ее трахал. Ив буквально кончала во сне от желания найти такого же симпатичного партнера, но не такого большого и неуклюжего. Но Генри … он настоящий живой мужчина, а не какой-то голубой мудак, и все эти штучки не для него.

У него на руках 17 и он вытаскивает 4. Крупье зарывает, и он снова выигрывает. Крупье тасует карты; на этот раз Генри ставит пять штук баксов. Он выволакивает из кармана все, что там есть. Он потерял счет выигранным деньгам, но, кажется, что на кону половина. У него 19. Крупье предъявляет две картинки и пять штук уплывают со стола. Генри с облегчением вздыхает. Этого он и хотел, именно этого. Он хочет спустить все. Ну с кем ему разделить радость выигрыша? Только не с ней!

Как ему хотелось сейчас вместе с парнями в «Лебеде» после регби. Ему было не совладать с эмоциями, от которых его сейчас трясло, мутило, от которых хотелось кричать и стонать, ворваться в номер и все разбить и разломать в нем. Ну как она могла довести его до такого, да еще так далеко от дома, когда он здесь один?

Генри снова ставит пять с половиной штук и проигрывает, имея на руках 20 очков. Ставит еще три штуки и снова проигрывает с 18 очками. Полторы штуки он отыгрывает, имея на руках очко, но сразу же снова проигрывает пять тысяч с 18 очками. Ему так надо было поговорить с кем-нибудь из знакомых, из своих, но только не с братом да и как он мог даже подумать об этом после того, что произошло между ним и Майки?

Генри проигрывает еще пять штук. И еще десять. Собирает свои фишки и идет прочь. Он разменивает чек на семь тысяч пятьсот долларов. Он выиграл кучу денег, но даже и не сказал бы сейчас точную сумму. Он выходит из казино, солнечный свет слепит его, но он замечает на другой стороне улицы телефонную будку и внезапно оказывается рядом с ней. Он оглядывается на дорогу, которую только что перебежал; в его ушах еще слышится визг и шипение шин. Неужели он перебежал эту улицу?

У него в кармане груда американской мелочи, он заполняет ею монетоприемник телефона и набирает номер Тима, подсознательно набирая перед ним две четверки код Англии. После пяти гудков Тим снимает трубку; он наполовину спит.

Алло?

Тим, привет, друг, это Генри.

Генри? Да ты знаешь, что сейчас глубокая ночь? Какого черта ты мне звонишь?

Я в Лас-Вегасе.

О, Господи … да … я совсем забыл. Ты и твоя малышка .

Да, я и Ив.

Ну и как там?

Ну, тут здорово!

Что-то по твоему тону этого не скажешь.

Да, ну …

Генри не решается рассказать ему. Он не может рассказать Тиму о том, что натворила Ив. Не стоило ему звонить.

Похоже, она действует тебе на нервы, дружище?

Есть немного. Ты же ее знаешь.

Он чувствует, что хочет сделать то, чего делать не надо.

Понятно, друг, только мне что-то сразу не въехать. В смысле не ухватить … только я сейчас говорю не про ее сиськи.

Понимаю, Тим. Ладно, не бери в голову.

Прости меня, друг, она все-таки твоя подружка. И что, все так плохо? Какой кошмар. Но ты знаешь, все они такие. Сочувствую тебе.

Да … все они такие.

Послушай, приятель, я ведь кастрат, так что тут я тебе не собеседник.

Да, понимаю. Я просто хотел узнать, кто в этот уик-энд выиграл в регби.

О, это будет для тебя хорошей новостью! Мы выиграли. Я сделал два удачных прохода. Мощная была игра. Брат Фила играл вместо тебя. Скажу тебе, он действительно мощный хукер <одно из амплуа игроков в регби>.

Да? Отличная новость. Ладно, мы поговорим об этом, когда я вернусь.

Ну что, друг, надеюсь ты там не закиснешь. Не обращай на нее внимания, думай о себе. Уверен, там есть на кого посмотреть, все эти пташки с бутафорскими сиськами. Они что, действительно так уж притягивают к себе?

Да. Ну ладно, до встречи.

Держись, друг. До встречи, Генри.

После разговора Генри становится еще хуже. Он сидит на скамейки возле будки, смотрит на небо. И надо же ему было позвонить именно Тиму, хуже собеседника не придумаешь. Он никогда не одобрял то, что они вместе. Ему казалось, что в ней есть что-то от дешевой девочки по вызову. Но Генри не настолько глуп, чтобы всерьез принимать мнение Тима; Тим не прочь бы и сам основательно заняться Ив, если бы не Генри или если бы она вдруг оказалась свободной.

Ему плевать на то, что сказал Тим. Он-то знает, что плохо ему сейчас как раз оттого, что она не дешевка. Она была женщиной, которую он любил, любил больше, чем кого-либо прежде. Если бы не это. Как жаль, что она сотворила эту глупость, за которую он теперь вынужден ее возненавидеть. Он не хочет этого, но она заставляет его помимо его воли. Ну как простить такое? Это уж слишком. Это необратимый поступок.

Если бы она не сделала этого … Теперь все кажется ужасным.




Резонный довод




Я смотрю на Генри, сидящего на скамейке на другой стороне улицы возле того самого ненавистного Макдоналдса. Он сидит в застывшей позе, а я вышла подышать свежим воздухом и в надежде увидеть его, хотя, по правде сказать, почти не надеялась на это. Но вот он оказывается где, сидит на скамейке хоть в этом-то мне повезло. Это как раз то, чего я желала: подойти и поговорить с ним, ну на худой конец, попытаться. Солнце нестерпимо палит; сегодня, наверное, самый жаркий день с тех пор, как мы здесь, но одежда на мне застегнута наглухо. Загар мне не нужен. На голове у меня бейсболка, на лице солнцезащитные очки, на теле джинсы и кофточка с длинными рукавами и высоким воротом. У меня такое чувство, словно я скрываю свою внешность, как никем не узнаваемая звезда, шествующая по Вегасу.

Генри не замечает моего взгляда. Я могу простоять здесь всю жизнь, но так и не найти в себе сил пересечь дорогу и подойти к нему. Я не представляю, что сказать ему; меня не оставляет мысль, что мне надо пойти куда-то подготовиться к предстоящему объяснению и даже отрепетировать его; выбрать нужные слова из хаоса, царящего в моей голове. Другого дела у меня на сегодня нет.

Мэтт несколько раз звонил мне снизу из вестибюля; мы ездили с ним в мэрию Вегаса, где заполняли какие-то формы. Поскольку я англичанка и нахожусь здесь на отдыхе, они поставили нас в начало очереди. Я думаю, эту любезность они оказали нам еще и потому. что им очень понравился мой акцент. Возможно, они проявили сочувствие также и к Мэтту, воспринявшему, как им показалось, все произошедшее с большой серьезностью. У него был вид безумца, а когда мы ехали в машине, он все время молчал и только потел. Я поняла, что в Нью-Йорке у него есть девушка, и он должен рассказать ей о том, что произошло. Он без конца бормочет, спрашивая самого себя, как его угораздило впасть в этот «долбанный грех», а мне сочетание этих двух, поставленных рядом, слов кажется странным и по смыслу и по звучанию. А, впрочем, я не прислушиваюсь к его бормотанию, я размышляю о Генри. Меня очень тревожит то, что он сейчас, предоставленный сам себе, слоняется по городу; возможно, он уже напился или, что еще хуже, поливает меня грязью, разоткровенничавшись с первой встречной официанткой.

На следующее утро нам с Мэттом надо быть в суде, где нам обоим необходимо будет заявить, что в момент регистрации брака мы были в состоянии психического расстройства, и это явится причиной расторжения нашего брака. После этого надо будет подождать день или два, пока будут готовы необходимые бумаги, но это уже формальность, необходимая для документального подтверждения судебного решения. Слава Богу, что с этим здесь так просто. Мэтт, получив приглашение на судебное разбирательство, едва не разрыдался. Я пыталась объяснить ему, что это не тот суд, где его обвинят в чем-то противозаконном или преступном, что такова установленная законом процедура расторжения брака. Но он был в таком состоянии, что убедить его в чем-либо было невозможно.

Ты, наверное, думаешь, что для меня это дурацкая шутка, но я не нахожу в нашем положении ничего смешного. Все получилось совершенно не так! Сейчас все выглядит так, как будто мы затеяли всю эту бодягу только лишь ради смеха, и уподобили святое таинство брака, освещенного Господом, идиотской пьяной шутке! Извини, но я воспитан в совершенно ином духе. Я уверен, что для вашего затраханного Лондона, где полно космополитов, это просто забавное приключение, но здесь мы к таким вещам относимся иначе. Я люблю свою девушку! И ей это не покажется забавным! И именно за это я ее и люблю. Знай, она достойна уважения!

Мэтт, пойми, я вовсе не отношусь к этому, как к шутке. Позволь тебе напомнить, что мой бойфренд порвал со мной потому, что я имела несчастье встретить одного непорядочного бармена, который знал, где находится ближайшая церковь! А сказала я лишь то, что поход в суд, это самое малая из всех, свалившихся на меня и требующих своего разрешения, неприятностей.

Типично английская манера; вы постоянно твердите, что у нас извращенное чувство юмора.

Что? Ты слышал от темя что-либо подобное? Я же только что сказала, что не вижу в этом ничего смешного!

Да? И все равно смеешься. Господи, Боже мой!

Ты не в себе. Они же могут схватить тебя и упрятать в психбольницу, как временно невменяемого. Мэтт, ну прошу тебя, успокойся же, наконец.

Ты рассуждаешь, как одна из девиц группы «Спайс Гэрлс». Тебе на все наплевать, ты всех разыгрываешь и высмеиваешь, а между делом ломаешь людям жизни!

У меня нет НИЧЕГО общего с девицами из «Спайс Гэрлс». Я совсем не похожа ни на одну из них, а, кстати, кого именно ты имеешь ввиду, Пош?

Ты приезжаешь сюда, поешь, танцуешь и ломаешь людям жизни!

Мэтт, ну что ты, черт возьми, плетешь? Я ни пела и не танцевала и вообще у меня нет ничего общего с девицами из «Спайс Гэрлс». У тебя действительно поехала крыша, и причем очень сильно. А скажи-ка, чем тебе так досадили девицы из «Спайс Гэрлс»? Ты что и впрямь женоненавистник? Или англофоб? Мэтт, ну скажи, что плохого сделали девушки из «Спайс Гэрлс» лично тебе? Что ты прилип к ним, мне кажется, это неспроста, за твоей неугомонной занудливостью что-то кроется?

Мэтт, наконец, замолчал, но все еще продолжал бубнить обо мне что-то обидное неразличимым для моего слуха шепотом. Очевидно, моего нового супруга оставляет равнодушным даже «Девичья Сила» <Ив имеет ввиду Гери Холлиуэлл (Geri Halliwell) самую заметную участницу группы «Спайс Гэрлс», которая первой начала скандировать «Девичья Сила» (Girl Power), заряжая всех и на сцене, и в зале своей неукротимой энергией>. Думаю, что такие личности не для него. Но меня это мало трогает, мне, мягко выражаясь, наплевать на его чувства. И не потому что я такая крутая, просто я не знаю его, но знаю точно, что не люблю его. Единственный человек, о котором я могу думать, это Генри.

И вот сейчас я стою и смотрю на него, сидящего на скамейке к которой он словно прирос смотрящего на небо, и не могу придумать, что ему сказать. Я должна извиниться, должна попросить прощения, но это не поможет. Какой-то парень проходит мимо и сталкивает меня с тротуара. Я воспринимаю это, как сигнал к началу движения иду через дорогу.

Перейдя дорогу, сажусь на скамью, но Генри этого даже и не замечает.

Ген. Я хочу кашлянуть, чтобы прочистить горло, но из него не раздается ни звука.

Генри.

Он поворачивает голову в мою сторону и смотрит на меня отсутствующим взглядом. Глаза его красные от того, что он долго смотрел на солнце, решаю я.

Генри, ты … ты уже … где ты был?

Никакого ответа. Он смотрит в сторону, но я знаю, что он сжимает зубы. Я думаю, что ему потребовалось долгое время, чтобы, наконец, осознать, что с ним рядом сижу я. Чувствуется, что он старается сдерживать себя.

Генри, я была в мэрии, и это действительно очень быстрая и нетрудная процедура.

Я говорю об этом, как бы между прочим, напуская на себя деловой вид. Я рассчитываю на то, что может он воспримет случившееся, как ошибку, случившуюся в церкви, а не как брачную церемонию или предательство.

Теперь мне надо будет завтра утром сходить в суд и на этом все кончится. Они наверняка быстро разберутся с этим; ведь такие вещи здесь происходят сплошь и рядом, поэтому эти дела рассматриваются и решаются здесь буквально в прихожей, они не придают им никакого значения, поскольку за ними ничего не стоит. У них глаз наметан, понимаешь? Они сразу поймут, что это просто шутка по пьяному делу. Понимаешь? Генри? Ну не надо делать из мухи слона. Не надо, Генри? Ген?

Катись отсюда и как можно скорее!

Генри! Нам надо поговорить!

Если я еще хоть минуту буду видеть тебя рядом, я сделаю то, о чем потом буду сожалеть. Так что, прошу тебя, катись отсюда прочь и немедленно.

Генри, ну пожалуйста, я хочу поговорить с тобой. Ты можешь на меня не смотреть …

УБИРАЙСЯ ВОН! СКОЛЬКО РАЗ ТЕБЕ НАДО ПОВТОРЯТЬ ЭТО? Я тебя не перевариваю меня тошнит от одного взгляда на твое гнусное, жалкое отвратительное лицо! Мне и рядом-то с тобой противно находиться. Ты сама не понимаешь, что ты натворила. Ты не понимаешь, насколько ты мне отвратительна после всего этого. Если бы ты это знала. Ты бы сейчас здесь не унижалась и не пресмыкалась бы передо мной.

Генри отвернулся от меня, встал и пошел прочь, но какое-то мазохисткое побуждение подняло меня со скамейки и погнало вслед за ним.

Генри, я понимаю, ты сейчас злишься, но ведь ты тоже должен думать, что говоришь, потому что ты должен и …

Повторяю тебе еще раз, оставь меня в покое или я за себя не ручаюсь. Прошу тебя по-хорошему, оставь меня в покое.

Генри бежит от меня по тротуару, а я стою и не помышляю о том, чтобы пуститься за ним вдогонку. Я стою, покинутая, на тротуаре; люди, проходя мимо, задерживают на мне взгляды, видя, как я не мигая смотрю перед собой, сжимаю челюсти, чтобы не заплакать. Все только начинается; удар нанесенный мне, достиг цели. Я думаю, что все может … кончиться … и вправду … плохо.

Я чувствую сильное желание выпить. Еще выпить. Когда я пила в последний раз до этого, то все кончилось ужасно, но мне все равно хочется выпить снова. Я даже не могу представить, что мне надо будет сидеть вот так следующие два дня, ожидая, что Генри протянет мне оливковую ветвь, как знак к примирению, но ведь этого может вообще нем случиться. Сегодня я уже больше не в состоянии томить себя, размышляя над тем, что случилось и что ждет впереди. А поэтому мне и необходимо выпить.

Бреду в отель, чтобы обосноваться там в баре до конца дня; пытаясь думать о ком-либо другом, кроме Генри, стараюсь мысленно представить себе картину свадебного торжества. Пытаюсь представить себе Мэтта и себя, стоящими рядом перед алтарем и по очереди заявляющими о своем согласии. Я не могу припомнить, как это было, что воспринимаю, как хороший знак. Я совершенно не могу вообразить себе сейчас, как я все это делала. Как я могла сказать «Согласна» совершенно незнакомому человеку и допустить, что он скажет тоже самое в отношении меня, не осознавая всей гнусности ситуации; как я могла не разрыдаться в самый решительный момент и не остановить весь этот ненавистный спектакль. Ведь учитывая серьезность с которой я отношусь к браку, в том числе и к изначальным его атрибутам, у меня в голове не укладывается, как я могла сказать «да» неизвестно кому, не отдавая себе отчета в том, что я делаю. Я не могла представить себя, стоящей перед алтарем рядом с Мэттом, моя рука в его руке. Я не могла представить себе этого!

Может я сделала это от злости? Назло Генри, за его «нет»? А может я сделала это для того, чтобы доказать себе, что мы с Генри ничего не значим друг для друга? Может я сделала это для того, чтобы показать, что брак и я несовместимые понятия?

А может быть я просто была пьяна? Дамы и господа, думаю, у нас объявился победитель.




Стыд не дым



Без моего ведома, без моего предварительного письменного согласия меня включают в состав группы «Любителей повеселиться» из Дерби <город в графстве Дербишер в Англии>, и мы должны будем на сцене в нашем отеле, одетые в тоги, распевать во всю силу своих голосов «Мамма миа». Я по глупости согласилась быть запевалой, но предупреждаю остальных, чтобы они подпевали мне только во время припева. Сейчас мне надо будет петь. Участники группы из Дерби, сочувствуя моему жалкому виду, пригласили к своему столу. Я спокойно сидела, оглушая себя столь желанным алкоголем, обдумывая происшествия сегодняшнего дня и размышляя о том, что же, черт возьми, делать дальше. Я должна буду встать утром спозаранку, чтобы тащиться в суд с Мэттом, который ненавидит меня для того, чтобы расторгнуть наш брак. Этот практически мне незнакомый и внезапно возникший в моей жизни человек видит во мне корень всех бед. Я уже сомневаюсь, что процедура признания нашего брака недействительным пройдет так легко и будет ли присутствовать двойник Элвиса при признании брака недействительным. Я уже не верю, что их отношение к нам будет добросердечным, а вдруг они захотят дать нам почувствовать, что мы совершили преступление. Я, конечно, сомневаюсь в этом. Вдруг мне приходит в голову, что в суд может явиться Генри и с галереи для публики метнуть в нас яйца и осыпать меня оскорблениями.

Вернувшись к действительности, я затыкаю пальцем ухо ведь я примадонна стараясь расслышать мой голос на фоне аплодисментов остальных участников группы «Дерби», завернутых в простыни. Как только настроение у меня поднялось настроение мое поднял выпитый к этому времени ром я прикрыла, забыв про стыд, на сегодняшний вечер свое голое тело клеенкой, снятой со стола, и эта клеенка непонятным образом обвилась вокруг моего тела. Ее завязали аккуратным узлом Кен и Стелла, «потрясающая пара», которая ради того, чтобы быть здесь, пропустила финал викторины в своем пабе. Они не думали, что их команда доберется даже до четвертьфинала, и теперь Фрэнк и Сильвия не желают из-за этого с ними разговаривать. Как мне кажется, они оба стараются придать своим лицам веселое беззаботное выражение. А мне хочется плакать из-за возникшей у них неприятности, из-за вопросов, на которые они могли бы ответить, из-за посуды и посудомоечной машины, которые они могли бы выиграть. Жизнь в принципе страшное дерьмо, говорю я, а Стелла в это время трет мне спину и допытывается, не стошнит ли меня.

На другом конце сцены возникает какая-то возня. Это Дэвид, бухгалтер, сосед Кена и Стеллы; три месяца назад его бросила жена и ушла к молодой женщине что-то невообразимое в этот вечер я уже всплакнула над судьбой Дэвида. Дэвид, улыбаясь и строя глазки миловидной официантке, обслуживающей нас сегодняшним вечером, сделав неосторожное движение, выскользнул из своей тоги, что привело к еще большей неосторожности, обнажив паховую область его тела. Дэвид по всей вероятности уже успел «разогреться» нынешним вечером, к тому же его сильно возбуждает участие в сценическом действе, а поэтому Стелле приходится здорово потрудиться в попытке скрыть весьма внушительный и готовый к действию детородный орган, с силой пригибая его рукой книзу. Несчастный Дэвид, с глазами полными слез от смущения и боли фальшивые бриллианты кольца на пальце Стеллы вонзились в его пенис! Кен, не замечая страданий Дэвиса, хохотал до слез, привлекая к Дэвиду еще большее внимание, в котором бедняга в эту эти минуты совершенно не нуждался. В силу истинного профессионализма, присущего мне, я не обращала внимания на «блуждающий третий глаз» Дэвида и пела более громко, чем обычно. Громкое пение по каким-то причинам подействовало на мой желудок. Я почувствовала боль. Я прекратила петь, что оказалось к лучшему, поскольку запись караоке смолкла примерно за полминуты до этого. Я подняла полные слез глаза; живот буквально выворачивало наружу; лицо багровое от натуги при пении; клеенка, прикрывающая мое тело вся в кофейных пятнах и сигаретном пепле. Я думала, что увижу Генри, входящего в бар; думала, что он замедлит шаги и остановится, заметив меня на сцене.

Намереваясь шагнуть вперед, я замечаю, что моя нога запуталась в микрофонном кабеле, и сразу же начинаю медленно падать, завершая падение ударом подбородка о край сцены. Я чувствую вкус крови на губах, а потом меня рвет.

Да, что верно, то верно шик нельзя купить.




Встреча с Генри, или Неудачное начало




Я была в баре, куда мы пришли с парнем с моей работы, чтобы выпить по случаю его отвальной. Мы еще не были окончательно пьяны, но были уже под весьма большим градусом. В этом не было ничего особенного мы всякий раз после работы, предавались обильным возлияниям. Между нами были хорошие дружеские отношения, но я бы не рискнула утверждать, что мы вели себя всего лишь коллеги по работе. Здесь все портил один изворотливый бухгалтер, а там, на службе, один паршивый клерк из приемной. Нас было не более десятка из всего штата более, чем в две сотни душ, работавших в огромном здании, но мы считались друзьями. Генри по-настоящему дружил с Тимом, парнем, который увольнялся. Я присутствовала на отвальной, потому, что крепко запала на Тима, а его подружка, непрошибаемая дура, не собиралась почтить это мероприятие своим присутствием. Они хотя и жили в месте, но он ни коим образом не походил на мужчину, одержимого любовью. Он всему на свете предпочитал сидение в барах, а у нее нос превосходил по размеру камни, которым поклонялись друиды, так что надеяться на что-то я могла.

В общем, большую часть этого вечера я была с Тимом; мы смеялись, шутили над всеми, понемногу начинали чувствовать расположение и влечение друг к другу, что было замечено другими, так же как и то, что наша симпатия была взаимной. Я думала, что если наше веселье продлиться хотя бы до трех часов ночи, то меня ожидает небольшое приятное приключение в такси.

Кто еще присутствовал на этой отвальной? Генри, как я уже упоминала. Мы уже пару раз встречались до этого, но я практически ничего о нем не знала, знала лишь, что он снимает квартиру в Илинге <район Большого Лондона>, в которой живет один. Я пыталась убедить его снимать эту квартиру вдвоем, чтобы располовинить арендную плату, кроме того, я бралась иногда готовить еду. Моя арендная плата была мне в общем-то не по карману, поэтому я и искала партнера для совместного проживания. Но он, как мне помнится, не купился ни на одно из ожидающих его благ, обещанных мною. Он при встрече со мной всегда говорил, что серьезно думает над моим предложением, однако, полное отсутствие интереса к моим предложениям с его стороны не вызывало у меня никаких сомнений. Эх, если бы он мог представить себе, каким замечательным соседом по квартире я могла бы быть, и насколько интересней и живее стала бы его жизнь, окажись я рядом, он бы не раздумывал.

По его мнению такой шаг породил бы проблему: двое молодых привлекательных людей, живущих вместе основа для возникновения сексуальной напряженности. Я, помнится, убеждала его в том, что, поскольку до этого какой бы то ни было сексуальной напряженности между нами не возникало, то и в будущем возникновение ее маловероятно, а значит ситуация в нашем совместном жилище будет превосходной и безоблачной. Конечно, все эти разговоры хоть и велись в шутейно-флиртовой манере, но собеседником моим был малознакомый представитель противоположного пола. Я даже не задумывалась над тем, привлекательный он или нет, поскольку тогда все мои мысли были заняты Тимом, которого я считала до чрезвычайности симпатичным.

С нами был Джимми, который пил не в меру много за чье-то здоровье, хотя, если честно сказать, и полпинты слабого пива было для него многовато. Была там и Карен, милая Карен, с которой мы вместе в течение всего вечера словно выступали в двухактном развлекательном шоу: я постоянно смеялась над ней, называя ее некрасивой простушкой, а она в ответ поражалась, как можно быть такой тупицей, как я. Не знаю почему, но это веселило собравшихся, которые считали нас … весьма забавными. По крайней мере, все смеялись. Были в нашей компании и другие люди, но кто именно, я точно не помню.

А мы между тем все становились более раскованными и непринужденными, зазвучала музыка, меня охватило чувство полной свободы, я сделалась чрезвычайно общительной; мое настроение активно поддерживал Тим, что было просто великолепно.

Все было хорошо до тех пор, пока его несносная подружка, этот шагающий Стоунхедж <один из самых больших и известных в мире кромлехов доисторическое культовое сооружение, состоящее из каменных глыб находящихся в графстве Уилтшир> не решила присоединиться к нашей компании. Она не проявляла ни малейшего чувства ревности, ей все было по барабану, потому что она ни капельки не сомневалась в огромной любви Тима. Она и выглядела, и вела себя так, словно была одним из парней. На ней не было и следа косметики, она постоянно улыбалась двусмысленным шуткам и сама время от времени преподносила нам непристойности, в общем была типичным представителем разряда девиц в обществе которых можно думать о чем угодно, только не о любви. Я думаю, все мужчины были без ума от нее; неважно, что она не похожа на Мерелин Монро важно то, что от нее никогда нельзя было ожидать никаких неприятностей. Она была девушкой, которой не потребуется часа времени, чтобы, готовясь к чему-то, привести себя в порядок; она бы не стала жаловаться на то, что приходится долго сидеть в палатке; она никогда, никогда не стала бы ревновать. Она была счастливой удачливой девчонкой. Мне захотелось походить на нее, а в некоторых аспектах даже перещеголять ведь она вела отличную и совершенно безопасную жизнь, ее совершенно не колебало то, как она выглядит с не накрашенными тушью ресницами.

И все же я должна заметить, что как только она появилась, настроение мое слегка изменилось. Поездка в такси уже не сулила мне приятного приключения, поскольку рядом с Тимом будет сидеть она и гладить его по ляжке; она будет смеяться на шутками таксиста, а нам с Тимом придется все это терпеть.

У Карен от неумеренного пития поехала крыша, причем самым явным образом; она забормотав что-то вроде «ой, она уже здесь», а затем разинула рот на такую ширину, словно хотела погрузить в него всю еще стоявшую на столе выпивку. Она закадрила какого-то мощного новозеландца, с которым встретилась в баре, и он со вполне счастливым лицом стоял рядом, дожидаясь, когда она завершит свой выпендреж.

Джимми набрался и весьма крепко Карен считала его симпатичным, и я думала, что этой ночью у них все получится. Я не могла этого допустить и сказала ей об этом, в основном потому что у него были дурацкие длинные кудри, которые он явно отрастил для того, чтобы походить на кого-то из музыкантов группы Бон Джови <знаменитый английский рок-музыкант и композитор> в восьмидесятые годы,

Более того, он, как оказалось, наносил на голову гель, произведенный в одной из стран Европейского экономического сообщества, который придавал его голове такой вид, что до нее страшно было дотронуться. Но она считала его симпатичным, и я, в конце концов, стала поощрять их взаимное влечение. Джимми пытался собрать разрозненные слова в единое предложение о том, что ему необходима помощь; о том, что он опоздал на поезд и может ли он теперь перекантоваться у меня? Я была расположена также воспринять это, так же как и он, а именно, как «шутку, абсолютно лишенную сексуального подтекста», а поэтому с готовностью согласилась.

Я старалась найти что-то, чем-то отвлечь себя от пристального созерцания Тима и его наводящей тоску подружки, и как раз в это время услышала внезапно зазвучавший голос Стиви Уандера <знаменитый слепой от рождения американский рок-музыкант, певец и композитор>, исполнявшего что-то из альбома 1970-х. Схватив Карен, я потащила ее на середину зала и велела ей танцевать со мной. Мы с Карен сразу поймали ритм, поэтому заставить ее танцевать не составило большого труда. К несчастью, с танцем в этот раз у нее не ладилось и она могла махать руками чуть лучше, чем маленькая Лайонел Блейр и чем-то при этом напоминала эту девочку-калеку, которую я однажды приютила на ночь у себя дома. Сама я, однако, чувствовала себя так, словно сразу и полностью протрезвела после прихода подруги Тима, и теперь мне хотелось хорошо потанцевать, забавно и весело потанцевать, надеясь что, это поможет мне, выбросив все из головы, обрести хорошее настроение.

Я огляделась вокруг, интересуясь, что делают остальные, и поняла, что нахожусь в таком месте, где все танцуют абсолютно одинаково. Причина не в том, что они не чувствовали ритма, который нас выручает в подобные минуты, просто они все были очень крутыми, чтобы попросту веселиться. Они в одинаковой последовательности двигали руками и ногами, вне зависимости от того, какая песня исполнялась и какая мелодия звучала; в определенные моменты он хлопали в ладоши, выбрасывали поочередно вперед то одну, то другую ногу, раскачивая при этом плечами. Это были не танцы, а сплошная скука. Звучала веселая песня, и мне хотелось веселья, хотелось забыть обо всем, хотелось, чтобы звучал веселый смех и все было так, как должно быть на нормальной танцевальной площадке. Как бывало тогда, когда я встречалась со своим другом Ватсоном и когда раздавались мелодии Стиви Уандера.

Единственными не принимающими участия в танце были верзила-Киви <так в Англии называют новозеландцев, поскольку эта страна является родиной киви>, который все еще не расстался с мыслью закадрить Карен; Джимми, который, словно поломанный мальчик-игрушка, стоя у стены, совершал какие-то непонятные, скорее судорожные, движения руками и ногами; и Генри. Генри стоял у края танцевального помоста и, слегка наклонив голову, попивал лагерное пиво из бутылки, которую держал в руках. По его лицу блуждала улыбка, которая ясно говорила, что он не только любит танцевать, но и может делать это довольно искусно. Я в течение почти всего танца выплясывала перед ним, потрясая при этом всем телом, а потом, схватив его за руку, потянула его танцевать со мной. Черт возьми, вот так открытие! Он поставил свою бутылку на край помоста, хлопнул в ладоши … и понеслось! Наши тела тряслись, плечи двигались, как у роботов; мы попеременно выкидывали вперед ноги, как в молодежном джайве <танец под быструю ритмическую джазовую музыку, популярный в 50-60х годах прошлого века>. Дурацкие слова «давай попрыгаем с тобой» пролетали мимо наших ушей да и какой интерес вслушиваться в слова ритмичной песни в три часа ночи? Во время всего танца мы слышали лишь музыку и ее ритмы, смеялись, кружились, скакали по сторонам, возвращаясь на прежнее место.

Он не только прекрасно чувствовал ритм, он и вправду выглядел в танце крутым. На его лице не было той угнетающей сосредоточенной серьезности, какая бывает у некоторых мужчин; наоборот, он много и широко улыбался и почти постоянно держал меня за руку.

Я думаю, мы протанцевали в таком ритме и в таком темпе не меньше двадцати минут, когда я почувствовала, что умираю от жажды и вконец выдохлась. Я схватила его бутылку, оставленную на краю площадки; он подошел ко мне и стоял почти вплотную, пока я пила из его бутылки. Потом взял у меня бутылку и отпил несколько глотков. Меня сразу поразила мысль, что он в общем-то симпатичный, не убийственный красавец и не совсем в моем вкусе, как, например, Тим высокий и блондинистый но очень и очень ничего. Он был крепким, с сильным волевым лицом. У него были МОЩНЫЕ руки.

Мы разговаривали, почти прижимаясь губами к уху друг друга, чтобы перекричать музыку; при этом мне приходилось вставать на цыпочки. Мы посетовали на то, что Джимми совсем развезло, что он практически отключился. Внезапно я сообразила, что и сама могу выглядеть не лучше, что я пью с пяти часов вечера и сильно вспотела от сумасшедшего танца в течение доброй четверти часа.

Я вернусь через пару минут, сказала я, Пойду приведу себя в порядок.

Взяв сумочку, я поспешила в туалет.

Ну почему ты замечаешь, насколько у тебя неподходящий и жалкий вид, только тогда, когда оказываешься в туалете, натыкаясь на стены в попытках расстегнуть брюки, смеясь при этом над собой, пытаясь удерживать голову и широко раскрывая глаза в надежде, что все, окружающие тебя предметы, прекратят, наконец, свое коловращение. Так бывает всегда, и это правда, что мир именно вертится вокруг тебя, отчего и возникает это ужасное, как сейчас, чувство. Я не обращаю внимания на свое отражение в зеркале, справедливо или несправедливо полагая, что внешне я в порядке. Я наношу на губы помаду; пудрю верхнюю губу, с которой сегодня утром удалила волосы, отчего она еще сохраняет припухлость и красноту.

Разгладив волосы и поправив блузку, я торопливо выхожу из туалета, бросаю сумочку на стул у стола и вижу, что Генри беседует с девицей из отдела распродаж. Ее зовут Кариа, у нее азиатское и очень милое, правда без малейших признаков интеллекта, личико. Она пришла на отвальную также по причине того, что неравнодушна к Тиму, и причем весьма сильно. Кариа заплетающимся языком, но громким голосом рассказывает, какая скука одолевала ее в начале вечера; я думаю, что Генри не в восторге от такой беседы. Уж очень откровенно она навязывает ему себя. Генри, по всей вероятности, попал в капкан, и наверняка будет мне благодарен, если я вызволю его оттуда. Я нетвердой походкой подхожу к ним, он улыбается мне, но не двигает губами, беззвучно произнося «спасибо», хотя это сделать он обязан. Они продолжают ворковать. Откуда она взялась у нас? Вроде, переехала из Рединга? Генри, по всей видимости, проявлял к ней кавалерскую учтивость, а мне ничего не оставалось, как с безразличным видом смотреть вокруг, дожидаясь пока он закончит любезности и комплементы. Наступила некая стабилизация Джимми, отключившийся окончательно, спал, положив голову на стойку. Карен, расположившись со своим Киви на одном из диванов, с улыбкой слушала то, что он говорил ей. Тим и его подруга беседовали с каким-то парнем с ее работы, которого она притащила с собой. Никакой ревности не чувствовалось в поведении этой троицы, все было чисто платонически. Какими устойчивыми были их отношения, какими зрелыми. Но в них не было и намека и на любовь. А может быть это и была совершенная и безупречная любовь, такая любовь, какой мне не суждено было испытать, но даже и мысль об этом действовала на меня угнетающе. Бармен, выглядевший усталым, уже начал принялся наводить порядок на стойке, готовясь закрыть бар. Но ему было известно, что он должен будет обслуживать нас до тех пор, пока мы сами не захотим разойтись по домам. Так было записано в правилах этого заведения.

На танцевальном помосте скакали еще несколько самых стойких танцоров, одним из которых был мужчина в свадебном костюме с бумажником, засунутым за носок. Мы же были в Сохо.

Ветви деревьев с укрепленными на них лампочками выглядели прелестно, и я вдруг шальная мысль о том, что хорошо бы стащить такую веточку и украсить ей мою спальню, пришла мне в голову. Конечно, легче и проще было бы купить такую ветку и приделать к ней лампочки, на что у меня хватило бы умения. Песня, которая сейчас звучала, была из семидесятых; я не знала слов, но слышала песню по крайней мере сотню раз, поэтому она воспринималась, как что-то известное и знакомое. Повернувшись, чтобы поделиться этим открытием с Генри, я обнаружила, что стою одна посреди танцевального помоста; в отдалении увидела Генри, держащего в руках пальто, а рядом с ним и тоже с пальто в руках стояла эта тупица из отдела распродаж. Они готовились уйти вдвоем. Ведь прошло не больше десяти минут, а они уже собираются уйти вдвоем! Я почувствовала, что меня буквально выворачивает. Этого могло бы быть из-за чрезмерного количества выпитого алкоголя, но сейчас причина была другая. Я чувствовала себя отвергнутой. Это было реакцией, на как бы высказанное признание: «Ты мне, честно говоря, не нравишься». Это было реакцией на признание: «Я нашел более привлекательный объект». Вы же понимаете, это чертовски ранило мое самолюбие! Это был такой удар, от которого ваши глаза без видимой физической причины вылезали из орбит; вдруг я почувствовала что больше всего на свете хочу оказаться дома, в своей кровати лежать и плакать, заливаясь слезами. Мне было ненавистно то, что произошло; то, отчего сейчас к горлу подступают рыдания. Домой! Только домой, и не вспоминать о том, что я иду домой одна, и что сегодня никто не захочет провести со мной остаток ночи. Никто не захочет проснуться вместе со мной или поцеловать меня. Я воспринимала это стойко и спокойно, но подспудно меня все-таки грызла мысль о том, что за одну ночь я дважды была отвергнута, а это уже многовато.

Я схватила свое пальто. Возле мня оказался Джимми, бормотавший что-то о приземлении на мой диван. Мне было все равно, меня ничего не трогало, я хотела лишь одного уйти поскорее. Я поцеловала на прощание Карен, взяв с Киви клятвенное обещание проводить ее до дома в Ковент Гарден. Он наверное был не совсем в себе, но я воспользовалась случаем, вручила ему Карен, потому что думала лишь о том, как бы поскорее уйти.

В такси Джимми теребил мои волосы, называя Карен. Здорово, черт возьми! Все к одному! Но меня и этот не трогало, поскольку он был мне абсолютно безразличен и для спанья ему был уготован диван. Он пытался взять мою руку, я не противилась. Это своего рода бесстрастный комфорт, подумала я; ни к чему не приводящие и ничего для меня не значащие действия. Но это помогает не важно, что я сейчас чувствую себя трезвой, я все равно знаю, что я пьяная. Я расплачиваюсь с таксистом деньгами Джимми и нетвердыми шагами поднимаюсь к себе в квартиру. Джимми сразу же падает в полусонном состоянии на мою кровать, которая очень удобная, поскольку, лежа на ней, он не касается меня. Я стираю с лица макияж и тушь с ресниц, которая уже наполовину смыта и течет по поему лицу; покончив с этим я ложусь на постель.

Конечно же, он лапает меня. Я все еще пьяна, иначе я не согласилась бы на секс без предохранительных средств с пьяным парнем, с которым вместе работаю, который мне не нравится и которому я не симпатична.

На следующий день я не пошла на работу, поскольку чувствовала себя утром даже после таблетки, как побитая собака, ругая этого придурка Джимми за то, что он оказался таким хамоватым и грубым. Я была подавлена еще и тем, что таблетка могла в любую секунду привести к удару, поскольку я курю, а это роковое сочетание, по словам этой суки, моей докторши-католички, так что утром после отвальной я не ожидала ничего хорошего.

Вот тогда-то я и запала на Генри. Хорошо получилось, мне кажется.




История жизни Генри



Генри, вернувшись из школы, бросил портфель у двери в прихожей. Он промок до нитки, от его мокрых ботинок на полу оставались влажные следы, но разве мальчишек волнуют такие пустяки. Уют и чистота в доме в этом возрасте их очень мало интересуют. Погода во второй половине дня испортилась: вместо холода наступила влажная промозглость, редкая облачность перешла в сплошную, а затем и в проливной дождь. Генри промок насквозь у него не было с собой зонта. Зонта не было не потому, что их семья была бедной, нет бедной она как раз и не была просто для четырнадцатилетнего мальчишки дождь это событие, на которое вообще не стоит обращать внимания. Мальчишкам в этом возрасте все равно, какую одежду они носят и на какой манер их стригут в парикмахерской.

Свет горел, а значит в доме кто-то был, но мальчик не придал этому значения. Он заскочил в комнату, где стояла стиральная машина, скинул ботинки, стащил с ног мокрые носки. Его ступни все еще были мокрыми, и он, идя на кухню, оставил на полу влажные следы. Таким же образом он отметил свой путь и на кафельных плитках кухонного пола, когда шел к буфету. Кафельный пол на кухне тоже был местами влажным кто-то должно быть только что заходил сюда, но это не пришло ему в голову. В ту минуту он думал лишь о том, достаточно ли влажный пол для того, чтобы скользить по нему, как по льду. В подобных случаях подростков не интересует причина появления воды на полу, им важна лишь возможность скольжения.

Пакет чипсов, упаковка «Райбины» <витаминизированный напиток из черной смородины> и телевизор были у него программе дня. О домашних заданиях он даже и не вспоминал. Он сбросил с дивана на пол несколько журналов, сбросил пиджак это был пиджак отца, но Генри и этому не придал значения и удобно устроился на диване. По одному каналу показывали мультфильмы, по другому «Мармелад Аткинс» <детская передача о девочке, которая плохо себя ведет>, слава Богу, что не этот дурацкий «Петер Блю» <передача журнального типа; интервью с людьми, которые делятся разными домашними хитростями, например, как сделать ствол рождественской елки из картонных бобин, на которую намотана туалетная бумага>. Он встал с дивана и переключил каналы.

Обосновавшись снова на диване, он услышал наверху какое-то движение, а потом какой-то сильный шум, который порой заглушал звук телевизора. Ему пришлось снова встать с дивана и прибавить громкость. Дождь по-прежнему колотил по окнам, он еще не обсох окончательно, а поэтому и не хотел слезать с дивана.

Кто-то стремглав понесся по лестнице вниз, но он не разобрал, кто это был. Он всегда был уверен, что можно безошибочно определить, кто спускается или поднимается по лестнице. Разбуди его среди ночи и спроси, кто идет по лестнице, отец или мать, он безошибочно по походке определит кто.

Сейчас ему не хотелось даже шевелиться; наверное, это кто-то из дружков его брата. Ему нет до них дела. Тот, кто сбежал с лестницы, тем временем направился в прихожую, и тут он увидел, что это женщина она стремительно выскочила через дверь лестничного тамбура, застегивая на бегу пальто. Он не узнал ее, хотя она, задержавшись на секунду, бросила на него быстрый взгляд, а потом они оба посмотрели на лестницу, по которой вновь зазвучали шаги, теперь уже громкие и грузные он сразу узнал походку отца.

Спустя секунду отец стремительно вошел к нему в комнату; как раз в это время зазвучала мелодия, которой начинается «Мармелад Аткинс». Он был во всей одежде. Но почему-то без туфлей.

Все в порядке, папа.

Генри было четырнадцать, но он отлично понял, в чем дело. Он не знал эту женщину, но и у нее, и у его отца лица были красные и в испарине. У отца была любовница.

Генри, а ну-ка живо переоденься, пока ты не перемочил весь диван.

Больше отец ничего ему не сказал; Генри вышел, оставив их в гостиной, где они принялись что-то обсуждать приглушенными голосами. Ему было холодно, а все его тело стало влажным даже еще более влажным, чем когда он только что пришел домой из-под проливного дождя. Проходя мимо лестницы, он заметил рядом с ней отцовские туфли. Поднимаясь по лестнице, он через открытую дверь кухни заметил шарф, лежащий на подоконнике, но шарф был не мамин. Ему пришло в голову, что машина, припаркованная рядом с домом, не их машина. Проходя мимо спальни родителей, он заметил, что дверь ее плотно закрыто, чего никогда не бывало. Впоследствии Генри говорил мне, что с того дня он начал понимать смысл вещей и явлений. Начал видеть не только то, что само лезло в глаза, но и то, что надо было заставлять себя видеть. Он собирался смотреть «Мармелад Аткинс», а вместо этого ему пришлось наблюдать последствия супружеской измены отца с дамой, которая, как потом оказалась, работала в муниципальном совете.

Эта дама ушла до того, как Генри снова сошел вниз и мама вернулась со службы. Он ничего не сказал отцу, а тот со своей стороны тоже не пускался в какие бы то ни было объяснения о происшедшем. Но в последующие дни и недели Генри не мог помимо своей воли не замечать свидетельства того, что отец и не думает завязывать с адюльтером.

Когда телефон вдруг звонил после восьми часов, отец всегда оказывался от него так близко, что буквально через несколько секунд трубка была уже у него в руке. Когда мама пеняла отцу, что он снова задержался где-то на полчаса, Генри знал причину задержки. Когда Генри прибегал домой из школы под дождем, который теперь вызывал в нем такую неприязнь, словно с неба летели не капли, а камни, он временами видел позади дома красный «форд-фиесту» с оранжевым верхом. Но он ничего не говорил. Их семья была типичной средней семьей: он не был особенно близок ни к маме, ни к отцу, а что касается брата, так тот вообще редко бывал дома и возможно вообще был не в курсе происходящего. Трейси, девочка из его класса, много рассказывала о том, как разводились ее родители и ее рассказы буквально доводили его до бешенства. Сам он не рассказывал ни о чем. Кроме того, внешне ничего в доме не изменилось. Родители ругались не чаще, чем раньше, и казалось между ними был мир. Но он больше не сидел в гостиной. Он перестал смотреть телевизор. Большую часть времени он проводил теперь в своей комнате.

В школе он обратил внимание на то, что его учительница, миссис Кемпбелл, проводит слишком много времени в обществе завхоза, хотя она была замужем и ее сын, младше Генри на год, учился в той же школе. Он заметил, что заместитель директора, мистер Армстронг, проводил слишком много времени с учителем физкультуры мистером Метьюсом. Он видел, как они вместе во время большой перемены прогуливались по кромке поля, на котором Генри с одноклассниками гоняли в футбол. Теперь он замечал подобные вещи и замечал их сразу.

Спустя, должно быть, несколько месяцев, когда стало уже настолько тепло, что можно было не иногда ходить и без пальто, произошло вот что. Он должен был вернуться домой из школы пораньше. Последним уроком была физкультура, и мистер Метьюс отпустил их почти с середины урока. Генри не стал переодеваться и сразу, не снимая спортивной формы, поспешил домой, затолкав школьную одежду в ранец. Прибежав домой, он заметил ключи отца на гвоздике около двери, не распакованную сумку с покупками рядом с дверью в прилестничный тамбур и стоящие посреди кухни мамины туфли, в которых она обычно ездила на машине. Из гостиной слышались голоса, но туда он не пошел. Ему хотелось незаметно пробраться наверх, но он знал, что пройти туда незаметно не получится, поскольку ступени заскрипят под его шагами, а пока он здесь, внизу, никто не замечает его присутствия. Он неподвижно стоял в спортивном костюме, когда вдруг услышал, как мама ударила отца. Он слышал звук пощечины, и с сожалением понял, что боли от нее отец не почувствовал, а ему хотелось, чтобы отцу было как можно больнее.

Мама кричала, но не плакала. Плакал отец; он просил прощения, говорил, что очень сожалеет, ругал себя за глупость. Он твердил, что любит ее, и ему очень стыдно за свои поступки. Он даже и не думал, когда занимался этим, не предавал этому большого значения. Ведь он так любит маму.

Но ведь подобное случалось уже дважды до этого. Она что, совсем идиотка? Видимо он таковой ее и считает? Глупая старая идиотка, которая должна оставаться с ним ради сыновей, и которая не может никого найти себе? Неужто она такая дура? Или может ему доставляет удовольствие вновь дурачить ее? Неужели Сьюзан, их соседка, делает его счастливым? Неужто его мать такая старая, некрасивая и глупая?

Генри решился, наконец, подняться наверх и пробежал по ступеням лестницы так быстро, как мог. Теперь он не боялся, что его услышат они сами шумели и кричали, не жалея голосов.

В ту же ночь его мать ушла из дома; собрала вещи в сумку и уехала к тете Лауре. Следующим вечером она позвонила ему и сказала, что некоторое время поживет отдельно, но в предстоящий уик-энд заедет за ним и они вместе поедут покупать ему новые кроссовки.

Когда в следующий уик-энд она приехала за ним и его братом Майки, отец буквально вышел из себя, затащил ее в гостиную и наглухо закрыл дверь. Майки, которому было шестнадцать, ждал в машине. Он сказал, что такой цирк повторяется всякий раз, причем каждый раз одно и то же и что все эти представления стары, как мир. Он пытался показать себя взрослым и заявил, что случись такое с ним, он развелся бы, как говорят юристы, без второго слова. У Майки только что появилась подружка, поэтому он и полагал себя вполне взрослым.

Через минуту мама вышла из гостиной. В глазах у нее были слезы, отец выкрикивал ей вслед пылкие извинения и клятвы, что впредь такое не повторится. Генри посмотрел на отца и увидел человека, слабее которого он вряд ли когда-либо видел. Малодушный человек, привычный мир которого в одночасье рухнул, и сейчас он не знает, что делать, не знает, как выправить положение.

Когда они приехали с покупками домой, мать высадила их возле дома и Майки сразу же поспешил к дому своей подружки. Генри вошел в дом и увидел отца, свернувшегося клубком на кухонном полу и тянувшего сок из пакета «Райбины» одного из пакетов, купленных для Генри. Отец схватил Генри за ногу, потянул его к себе, а когда Генри оказался сидящим рядом с ним на полу, неожиданно зарыдал во весь голос. Генри стал вырываться, но отец все крепче прижимал его к себе, издавая при этом странные булькающие звуки, изображающие рыдания, и беспрерывно повторял, что он виноват и ему нет прощения. Генри, освободившись, бросился со всех ног в свою комнату. Спустя некоторое время, он, заслышав шаги отца, поднимающегося по лестнице, подошел к двери и запер ее на задвижку.

На следующее утро отец разбудил сыновей в восемь часов и сказал, что они поедут смотреть регби. Он был уже в пальто и сказал, что они позавтракают где-нибудь по дороге. Генри с братом, еще не проснувшись окончательно, напялили на себя одежду, в которой ходили вчера и залезли в машину. Они почти сразу же уснули и проснулись только от криков отца, который уже вылез из машины и что-то кричал громким голосом. Они остановились напротив дома тетушки Лауры прямо на цветочных клумбах, и отец, громко крича, швырял камни в окна. Это ее семья, приговаривал он, сидя в машине и дожидаясь, когда она, наконец, захочет вернуться домой. Ну сколько раз, в конце-то концов, он должен извиняться? Вот они все сидят здесь им ждут, чтобы она соблаговолила вернуться. Дядя Джон, выйдя из дома, велел ему немедленно уезжать; поинтересовался, не выпил ли он перед поездкой, а потом запихал его в машину. Он сказал ему:

Пошел прочь, у тебя на плечах не голова, а член, который не дает тебе покоя. Ты все сотворил собственными руками. Настоящие мужчины могут держать себя в узде, а ты не можешь.

Тут дядя Джон слегка лукавил. Три года спустя он бросил тетушку Лауру и ушел к своей кузине Джули.

Отец привезя их домой, распахнул во ширь входную дверь, протопал по лестнице наверх, прошел в ванную комнату и захлопнул за собой дверь.

Генри и Майки присели к телевизору, но спустя совсем короткое время, Майки, услышав тяжелый удар, взбежал наверх и нашел отца, лежащим на полу; на его груди стоял флакончик для лекарств. Это были мамины снотворные пилюли, те самые, которые она просила Генри захватить с собой и передать ей, а он, конечно, забыл. Майки звонил в скорую помощь, а Генри в это время сидел на кухне. Отец некоторое время не подавал признаков жизни, но за несколько минут до прибытия кареты с врачами начал что-то бормотать и пускать слюни. Майки Поехал вместе с ним в больницу, а Генри позвонил тетушке Лауре и рассказал маме о том, что произошло.

Днем приехал дядя Джон, собрал в сумку вещи Генри и Майки и привез братьев к ним домой. Мама была в больнице, тетя Лаура хлопотала над ними вплоть до самого вечера, пока не вернулась мама. Она выглядела усталой, но сказала, что все будет хорошо. Он успел проглотить не слишком много пилюль. Она произнесла слово «слишком» как-то странно; по край мере, так показалось Генри. Скажи она, что он проглотил «не так много» пилюль означало бы, что он все-таки был ей еще нужен, а раз она сказала «не слишком много», это означало, что ему следовало бы проглотить их побольше. Он знал, что они уже никогда не будут вместе.

Отец выписался из больницы через несколько дней, но переехал в квартиру, куда месяц спустя переехала и та самая дама, служащая муниципального совета. Генри и Майк вместе с матерью вернулись в свой дом, где жили до той поры, пока Генри не поступил в университет. После того, как он стал студентом, мать продала дом и купила квартиру в ближайшем к университету городе.

Генри, однако, все время виделся с отцом. Они не были близки. Но отношения между ними были более близкими, чем если бы родители продолжали жить вместе. Они, по крайней мере выкраивали время для того, чтобы поговорить друг с другом, не вводя эту процедуру в ранг обязательных. Отец таки женился на Джейн, той самой женщине из муниципального совета, но через несколько лет, когда Генри был еще студентом, они развелись.

Через год она сошлась и стала жить с мужчиной, которого они называли «дядя Джерри», но она не соглашалась «официально» регистрировать их отношения.

На вечеринке по случаю помолвки Майки, она и отец Генри сидели рядом и не могли наговориться; казалось, что им хорошо вместе, но время от времени они, поглядывая на нас, как-то странно улыбались, словно знали что-то такое, чего не знали мы. Сидя вместе, они словно преподаватели ученикам, демонстрировали пример, которому не нужно следовать. Страдания, которые им пришлось претерпеть, были по нашей вине, и если мы будем достаточно мудрыми, то не последуем их примеру.




Мы не съезжаемся



Мы с Генри договорились встретиться в туристическом агентстве в час дня. По его словам у него будет не больше двадцати минут для того, чтобы нам принять решение, куда ехать; все остальное предстояло сделать мне. Конечно, часы показывали уже 1.15, когда я только еще выходила из лифта. В вестибюле я встретила Тима две недели назад он вновь вернулся к нам, потому что его прежнего босса застукали на том, что на адрес его электронной почты приходили послания, содержащие порнографию, и еще на чем-то более серьезном, поэтому кадровики уговорили Тима вернуться обратною Он довольно долгое время не видел Генри, а я примерно столько же времени не видела Тима, поэтому мы остановились поболтать. Конечно, я все еще находила его привлекательным, но настолько, насколько может казаться вам тот, с кем у вас ничего не было, но вы по некоторым причинам не прочь предать вашим отношениям более активный и эмоциональный окрас. У вас пока нет шанса убить ваши чувства или дать вялотекущей реальности разрушить их. Это может сделать и то, что вы начнете активно встречаться с кем-то, но я стала видеться с Генри лишь спустя пару дней после ухода Тима. Я никогда по-настоящему не списывала Тима со счета, даже и тогда, когда начала встречаться с Генри, хотя они и были близкими друзьями.

Поначалу Тим был слегка огорошен тем, что между Генри и мной возникли отношения. Мне даже кажется, что он попросил Генри этого не делать.

Тим был более чем уверен, что наши с ним отношения все еще находятся на стадии флирта и твердо полагал, что и с его другом у меня сложились отношения подобного порядка и что я сейчас жду, где раньше повезет. Я вполне соглашалась, что не стоит возлагать на эти отношения больших надежд отчасти из-за того памятного фиаско, которое я потерпела из этой тупицы из отдела распродаж, а также и из-за того, что мне предстояло выяснить, правда ли что идеалом женщины в глазах Генри является смесь яркой красоты и абсолютной тупости. К любому мужчине, который находится в поиске такого идеала, следует относится подозрительно, также как к мужчине, бреющемуся электробритвой или пользующемуся водительскими перчатками, или ходящему на цыпочках. Не знаю, почему мне запали в голову именно эти признаки, может потому, что я сама дважды западала на симпатичных тупиц, хотя водительских перчаток у них я не припоминаю. Что касается электробритвы, то у меня до сих пор не стерлось из памяти неудачное посещение салона красоты, в котором электробритва применялась для эпиляции, в результате чего у меня все ноги покрылись сыпью, настолько болезненной, что я плакала в голос от боли.

Генри все-таки позвонил мне через несколько дней после отвальной Тима под предлогом, что хочет показать мне свою квартиру. Он пояснил, что, если я действительно хочу переехать в его квартиру, то мне необходимо приехать и посмотреть ее. Мне, конечно же, было интересно посмотреть его квартиру, но еще более интересно было выяснить, спит ли он с Кариа. (По всей вероятности, никто даже и не подозревал о том, что произошло у нас Джимми, а мы сами не распространялись о случившемся, словно это событие имело степень совершенной секретности).

Мы встретились с Генри у паба «Батхауз», где мы собирались, когда шли к Тиму на отвальную. На улице было холодно, дул пронизывающий ветер, мой нос был уже багровым, а глаза слезись на ветру, когда я, опоздав на десять минут, явилась на условленное место.

Увидев меня, Генри разволновался:

О, Господи, Ив, что приключилось? На тебя напали? Может кто-то … помер?

Он, несмотря на то, что мы были едва знакомы, сразу же обнял меня на манер старшего брата, которого у меня никогда не было. Вернее сказать, как бойфренд, которого у меня не было в тот период. Я отстранилась от него и рассмеялась.

Нет, слава Богу, нет. Я в порядке. Просто у меня всегда слезятся глаза на ветру, ну и когда меня достают мамаша и две моих сестры. Но это уже семейные проблемы. Сейчас родня не при чем, это все из-за проклятого ветра, ну и, конечно же, из-за того, Генри, что я не имела счастья видеть вас почти , если не ошибаюсь, неделю, так ведь?

И понеслось, флирт, флирт, слово за слово …

Он заказал выпить и мы выбрали уголок. Я начала беседу, перейдя прямо к делу.

Так как ты поживаешь, Генри? Ты переспал с Кариа?

Он посмотрел на меня слегка оторопелым взглядом. Не знаю, почему; возможно потому, что последний, связанный с ним эпизод на отвальной, произошедший на моих глазах, было то, как он покидал паб вместе с ней. Вдруг он рассмеялся.

Да, что ты, я и не думал! Я просто посадил ее в такси. Обомнись, за кого ты меня принимаешь?

Не знаю, слегка замялась я, может мне показалось. Но в ту ночь твои глаза горели любовным огнем. может последующая скука и однообразие заставили тебя переключиться на другой лад. Я хочу сказать, что она все время носит один и тот же шарф, тот самый в котором была тогда. Тот самый, которым она обматывает шею. Он как будто сделан из шкурок животных, раздавленных на дороге. То, что она не расстается с ним, по всей вероятности не причуда. Очевидно, она и вправду мерзнет если ты женишься на ней, то она наверняка разорит тебя счетами за отопление.

Слава Богу, ты меня вовремя предупредила.

Конечно. Вообще-то, я думала, тебе это известно. На такие вещи надо обращать внимание и принимать их в расчет.

Если по честному, это не пришло мне в голову.

Какая досада, из вас получилась бы отличная пара. Если, конечно, не считать того, что тебе бы пришлось значительную часть времени щеголять в бермудах, чтобы легче переносить тропическую жару в твоей квартире после того, как она переедет в нее и включит отопление на предельную мощность.

Слушай, что ты несешь?

Не знаю, не знаю. Закажи мне еще выпить.

Вот так мы провели этот вечер. Я чувствовала себя ужасно, будучи не в силах выбросить из головы недавнюю историю с Джимми, но вместе с тем я чувствовала сильное расположение к Генри за то, что он не переспал с Кариа. Он, возможно, и врал, но даже если и так, то и ложь его была мне приятной.

Мы поговорили об уходе Тима.

Так что, Ив, ты будешь скучать по Тиму? Ведь теперь вы не будете работать вместе?

Вопрос его прозвучал слишком определенно и недвусмысленно, чтобы понравиться мне или заставить рассмеяться, но у этого человека есть глаза, и он наверняка видел, как я намеревалась провести ту ночь, пока подруга Тима не нарисовалась на отвальной и не сбила мои планы.

Да нет, я ведь и не знаю-то его как следует. К тому же он скоро вообще исчезнет из глаз, так что не думаю, что вообще буду вспоминать о нем. А вы с ним давние друзья?

Кто, мы с Тимом? Господи, всю жизнь, с начальной школы. Он отличный парень, правда, немного тюфяк с женщинами, но мы, что-то отклонились от темы.

Ты прав. Я хочу рассказать тебе об одной женщине, с которой столкнулась сегодня утром в поезде, прости, что перескакиваю с одного на другое просто вспомнила это. Я села в поезд, а потом села она и тут же обвинила меня в том, что я ее толкнула! Ну скажи, как я могла толкнуть ее, если она позади меня? Вот … и я тоже не поняла этого, а она обозвала меня безмозглой коровой! Ты не веришь? Представляешь, какая хамка! Она ведь не знает меня … а вдруг именно в это утро умерла моя любимая собака, а она изрыгает оскорбления, как какая-то нацистка! Как грубо, ты согласен? Генри, ты согласен со мной?

Мне не смешно, и прошу тебя, пойми меня правильно, но ведь она назвала тебя всего лишь безмозглой коровой. Это не так уж и грубо. Ведь она же не обозвала тебя … по-настоящему грубым словом.

Да, но Генри, ты что не понимаешь, что она назвала меня коровой и это слышал весь вагон, весь битком набитый вагон на Северной линии. Она кричала, что я толстая. Ну, как тебе это нравится? Ведь мне надо было всю дорогу до станции Тоттенхем-Корт-Роуд стоять в вагоне, набитом людьми, и все они были уверены, что они спрессованы, как сельди в бочке, только потому, что я, такая толстая, села в их поезд.

Извини, я прослушал, она назвала тебя безмозглой коровой или безмозглой жирной коровой?

Ты что издеваешься надо мной и хочешь, чтобы я еще сильнее переживала это?

Нет, что ты! Я просто не понимаю, почему корова должна быть обязательно толстой.

Ой, Генри, ну а как ты думаешь? Если женщина называет тебя коровой, так и ежу понятно, что это значит что ты толстая, вот и все.

Ну а как ты отреагировала на это?

Я назвала ее затраханной сукой.

Ты так и сказала?

Я назвала ее затраханной сукой. Послушай, Генри, я не жаворонок, и по утрам часто бываю не в форме, понимаешь? Она назвала меня толстой, так я что, по-твоему, должна была промолчать?

Ну а почему бы и нет. А она, эта женщина, была старой или молодой?

Да не знаю, может лет шестьдесят или семьдесят. Глядя на старуху, трудно точно сказать сколько ей лет.

Так ты назвала мою бабушку затраханной сукой?

А что твоя бабушка живет в районе Северной линии?

Нет.

А как тогда она могла там оказаться?

Да нет, я имею ввиду другое. Она по возрасту могла бы быть моей бабушкой.

А что, твоя бабушка обзывает незнакомых людей «безмозглыми коровами»?

Нет, не думаю. Надеюсь, что нет.

Ну так причем здесь твоя бабушка. Тут совершенно иной случай. Я никогда не ругалась с твоей бабушкой и сделаю все, чтобы этого не произошло, если мы когда-нибудь встретимся.

Я попрошу, чтобы она назвала тебя безмозглой коровой.

Предупреждаю, что тогда я не останусь в долгу, а это не даст ничего хорошего ни тебе, ни мне. Лучше этого не делать.

Мы продолжали беседу, обсуждая темы, интересные для обоих

Ты знаешь, мой брат собирается просить свою подружку выйти за него замуж.

Да? Вот здорово! Значит ты будешь шафером?

Думаю, да.

Похоже, тебя это не сильно радует.

Ему не стоит жениться на ней.

А почему?

Да потому что более скучной и занудливой пары, чем они, просто не сыскать. Тем более, что они и не любят друг друга, так зачем же совершать такую ошибку?

Но, Генри, он же не против того, что сделать эту ошибку.

Да, я понимаю, но она настолько ужасающе вульгарна, в общем «не то», понимаешь? Она совершенно ему не подходит, по крайней мере, насколько я понимаю.

Отлично!

Ты понимаешь, что я имею ввиду. Она просто пустое место, и он рядом с ней тоже пустое место.

Ты все еще веришь в то, что существует та самая «единственная», предназначенная тебе? Мне кажется, я в этом уже разуверилась.

Я тоже в этом разуверился, но она типичное «не то».

Ну что я могу сказать, это его решение, не твое. Так что не говори ничего такого в своей свадебной речи.

Конечно, это само собой. Просто расскажу несколько шуток про глупца и овцу.

Вот так весело и хорошо, по-настоящему хорошо, мы общались с Генри. В пабе мы просидели до четырех часов, налегая в основном на красное вино. Я не могла и думать о том. чтобы уйти из паба и согласна была провести здесь за разговорами с Генри всю ночь. Мне хотелось, чтобы он снова меня обнял; такое желание испытываешь, когда находишься рядом с тем, кто тебе по-настоящему нравится. Именно по-настоящему!

Когда прозвучал гонг, приглашающий делать последние заказы, мы допили наши стаканы, надели пальто и пошли к выходу; меня все еще не покидало твердое намерение осмотреть его квартиру. Но, когда мы вышли из паба, он не пошел вперед к улице, где можно было поймать такси. Он просто остановился и смотрел на меня застенчивым извиняющимся взглядом.

Ты знаешь, я не думаю, что тебе следует переезжать ко мне.

Ну вот … снова ветер дует мимо моих парусов. Мне кажется, что он специально затеял это свидание, чтобы унизить меня и разуверить в собственных силах. А может после меня у него назначена встреча с Кариа?

Да, наверное, так оно и есть. Тем не менее, спасибо за интересный вечер.

Ты не поняла меня, я не думаю, что тебе надо переезжать ко мне. Я хочу встречаться с тобой, а съехаться, думаю, мы еще успеем. Давай пока с этим не спешить. Конечно, при одном условии если ты считаешь, что между нами существует еще сексуальное притяжение.

А как ты сам полагаешь?

Я? Мне кажется, что некоторое влечение подобного рода я чувствую.

Некоторое влечение, ты говоришь. Может этого из-за того, что на твоем костюме слишком сильный заряд статического электричества.

Ив, ну куда тебя снова понесло?

Не знаю.

Я поцеловала его, вернее, мы поцеловали друг друга, стоя у паба, поцеловали друг друга так, как обычно целуются не часто. Наш поцелуй был невинным; так целоваться мне уже не доводилось довольно давно. Это был первый поцелуй, дарованный человеку, которого действительно хочешь целовать; поцелуй, от которого кружится голова и холодеет живот что и говорить, такое испытываешь не часто. После такого поцелуя некоторая остановка в продвижении отношений вперед кажется оправданной и нужной; остановка, по крайней мере, на пару-тройку дней.

Я позвоню тебе через пару дней и пообедаем где-нибудь вместе. Ты поедешь домой на такси? Мне будет спокойней, если я посажу тебя в такси, а потом уже двинусь домой.

Хорошо.

Он поймал мне такси, заплатил шоферу, поцеловал меня и пожелал спокойной ночи.

Генри позвонил на следующий день и долго смеялся, когда я сказала ему, что снова утром встретила в метро его бабушку, но сделала вид, что не узнала ее, хотя накануне обозвала ее затраханной сукой. Насмеявшись, он сказал, что виртуально отшлепал меня.

Конечно, это был не тот смеющийся Генри, флиртующий Генри, ожидающий меня в туристическом агентстве, куда я явилась с опозданием на двадцать пять минут.

Твой мобильник звонил, но ты намеренно не отвечала, зная наверняка, что это я, поскольку опаздывала, а я торчал тут, как идиот.

Генри был не особенно любезен.

Я неожиданно столкнулась с Тимом, он ведь твой друг. Он сказал, что ты так и не позвонил ему и не подтвердил участия в поездке в Сентер Паркс. А мне помнится, что мы подтвердили свое участие в нем еще в прошлом месяце и в прошлом месяце я дала тебе деньги на это. Мне ничего не оставалось делать, как только спустить это дело на тормозах, не сказав ему ничего определенного. Я все-таки сказала ему, что мы собираемся участвовать и что ты позвонишь ему и все уладишь.

Отлично. Ну, как он, все такой же симпатичный?

Генри, ради Бога, ну что ты ведешь себя, как маленький ребенок.

Мне казалось, что настоящая леди не должна слишком бурно реагировать на провокационные вопросы.

Ладно, давай решим куда нам, черт возьми, отправиться в отпуск, а то мне уже надо быть в офисе.

Черт возьми, отправиться в отпуск? Никто не приставляет дула пистолета к твоему виску, так что, если не хочешь, я могу поехать и одна; не думаю, что с тобой мне будет веселее. Тупица.

Генри с улыбкой обнимает меня и хлопает по ягодицам. Весьма романтический жест!

Ну хватит, ты прекрасно знаешь, что раз я пришел, то хочу ехать с тобой в отпуск.

Ладно, помолчи лучше. Мой зад показался тебе не слишком большим, когда ты по нему похлопал? Он не завибрировал под твоей ладонью?

Он сделал вид, что пропустил мои колкости мимо ушей, и протянул мне брошюру, приглашавшую на Гавайи. Мы вместе стали ее рассматривать, но оказалась, что брошюра составлена специально для жителей Северной Америки, я торопливо перелистывала ее, рассматривая фотографии, пока женщина-турагент подыскивала для нас более подходящие рекламные материалы. Генри увидел рекламный проспект Лас-Вегаса и глаза его заблестели. Я сразу поняла, что туда он поедет с удовольствием. Его не привлекала возможность торчать весь день на пляже и в то время, как я буду читать книги, бродить по песку и играть в футбол. Нет, Вегас это нечто совсем иное. Это Мекка для настоящих мужчин. Я, честно говоря, была не восторге от его выбора, но он буквально загорелся идеей поехать именно туда.

Он даже не сказал об этом вслух, а просто схватил брошюру и одну за другой пожирал глазами фотографии расцвеченных неоновым светом казино. А мне внезапно улыбнулась возможность стать лучшей в мире подружкой и доказать что с Тимом навсегда и окончательно покончено, и что я очень сожалею о том, что пришла с опозданием.

Послушай, Ген, ты можешь идти обратно в офис, раз мы же уже решили ехать на Гавайи. Я сама выберу, в каком отеле нам жить не думаю, что это так уж важно а ты можешь идти.

Он поглядел на меня с таким унынием во взоре, но не сказал ничего против. Я хотела обнять его и сказать что пошутила! Я хочу заказать нам тур в Вегас! И я вовсе не планирую тащить его в Гавайский рай. Но я хочу сохранить это в тайне хотя бы до той ночи, и это будет для него грандиозным сюрпризом, и он будет любить меня, любить меня снова и снова … или будет хотя бы искренне рад.

Ген, я приду вечером, приготовлю ужин и покажу тебе фотографии тех мест, где мы проведем дни отпуска. Я даже оплачу тур по моей кредитной карточке … пока что.

Он, приняв деловой вид, отправился на службу, стараясь показать, что ему все равно, а я забронировала для нас тур в Вегас.

И хотя меня не особенно прельщала перспектива поездки и отдыха в Вегасе, я была чертовски довольна собой. Мне нравился и отель «Сансет», где нам предстояло жить, и казино напротив этого отеля. Конечно, мне нравилось, что пять заключительных дней тура мы проведем в Сан-Франциско ну что ж, так на так, это будет мне больше по вкусу, чем Вегас. Я не сильно переживала по поводу денег на всю эту затею, тем более отдых в Вегасе стоил не намного дороже отдыха на Гавайях, который мы запланировали заранее.

Я предвкушала, что нечто необыкновенное должно случится этой ночью, когда я скажу ему, куда мы едем, а потом … у меня перехватывало дыхание от одной мысли о том, какой ошеломляющий секс последует за этим.




Долгожданный секс



Секс, все-таки, довольно странная вещь. Мне постоянно казалось, что во время занятий любовью у меня происходят какие-то потемнения в глазах, и не потому что в эти минуты я бываю усталой или пьяной, или и пьяной, и усталой одновременно. Я никогда не могла припомнить всей последовательности предшествующей любовной игры, хотя в большинстве случаев я заставляла партнера затевать и доводить ее до конца. Исходя из своего опыта, я думаю, что признаком современного мужчины как раз и является искусность в любовной игре.

Отдельные ее моменты сложились в моем сознании в некое цельное действо: вот он раздвигает мои ноги; легким скользящим движением вводит в меня свой палец, затем точно также вводит второй; манипулируя пальцами внутри меня, лижет мне шею; свободной рукой сжимает мои груди, стараясь захватить сразу обе. Меня всегда охватывает нетерпенье, и я прилагаю все силы, чтобы, возбудившись, не отдать себя сразу партнеру и не завершить все за две минуты, потому что знаю: будет еще лучше, если заставить себя повременить. Вот и сейчас я стараюсь заставить и себя, и его задержаться на стадии подготовки и не переходить к основному действу.

Он обхватил пальцами мои бедра, а они двигаются взад и вперед, с каждым движением все теснее приникая к нему. Я хватаю его руку, подношу ко рту, беру в рот его пальцы, сосу и кусаю их. Сейчас обязательно должна наступить пауза … пауза длиной, как мне кажется, не меньше минуты, после которой происходит то, в чем только Бог и может разобраться. Вдруг клянусь, что это правда до меня доходит, что я занимаюсь любовью, сексом, и я начинаю все сначала. Ничего, более странного и не придумаешь!

Я поворачиваюсь к нему его пальцы все еще шевелятся во мне и, широко раскрыв губы, целую его взасос, лижу языком его язык, отстраняюсь от него, снова приникаю губами к его рту. Я сверху, мои ноги обвивают его тело; это привычная и любимая мною поза. Я сверху, мои распущенные волосы разметались, покрывают его грудь, набиваются мне в рот, ему в рот. Я сажусь, беру обе его руки в свои, кладу их себе на груди. Его ладони мягко накрывают их, а я изо всей силы прижимаю его руки к своему телу, мне хочется прижать их еще сильнее и я давлю своими ладонями на его ладони. Затем опускаю одну руку и, не глядя вниз, нахожу его напряженный член; приподнявшись, ввожу его в себя, а затем начинаю нежно поглаживать его наполненную упругую мошонку. Он держит меня за ягодицы; я, вращая ими, стараюсь помочь ему войти в меня как можно глубже; он тоже начинает двигаться вверх-вниз и медленно, но с каждым движением все глубже, проникает в меня.

Время, кажется, остановилось, а может это я не ощущаю себя во времени. Я не засыпаю, не теряю сознания я попросту не понимаю, что со мной знаю, что существую. Я слышу себя; слышу звуки, которые издаю; слышу, как он произносит мое имя; слышу, как сама издаю громкие протяжные стоны, потому что сама мысль, выразить во время секса что-то в форме законченного предложения, мне ненавистна. Если это все же случается, я вся содрогаюсь от ненависти. Мне ненавистно и то, что у него в эти моменты хватает рассудка говорить мне, что он уже хотел меня с той самой минуты, когда впервые увидел я даже не желаю размышлять о том, что вдруг это лапша, специально приготовленная для украшения моих ушей. Я просто хочу потонуть, затеряться в том, что сейчас происходит.

Теперь в рот … взять в рот. Мне очень нравится это, нравиться отдаваться через рот, даже если язык и губы партнера не касаются моих самых чувствительных мест. Я испытываю невыразимое наслаждение, когда, лаская его член губами и языком, облизывая и слегка покусывая его, чувствую, как он увеличивается и твердеет. Я сжимаю, сжимаю его, целую и лижу языком мошонку, нежно перебирая рукой скрытые в ней яички. Затем я переворачиваюсь на бок, провожу языком вдоль всей мошонки, вдоль всего члена, останавливаясь на его закругленном конце, и некоторое время ласкаю его языком и губами. Это приводит меня в истинный восторг! Не понимаю, почему так много женщин не испытывают ничего подобного. Лично я не нахожу в этих ласках ничего унизительного. Может, я просто через чур наивна. Ты ведь можешь в любой момент укусить его, укусить сильно, вонзить в него зубы. И он знает это. Возможно, именно это и придает таким ласкам особую остроту?

Стыдно сказать, но длинна не сильно волнует мня, а вот обхват, или толщина, для меня более важна. Может это потому, что я внутри не очень глубокая, а может быть слишком широкая.

Я очень много размышляю о сексе. Я никогда и ни с кем не обсуждала этих тем, а может быть и ты следуешь этому правилу. Мужчины, как полагают, думают об этом и мысли о сексе посещают их голову через каждые шесть секунд, это верно? А вот я не думаю о сексе столь часто и много, в особенности, если меня по настоящему заботит что-то другое. Но если я занимаюсь сексом дважды за ночь и еще один раз утром, либо один раз в шесть месяцев в этих случаях мысли о сексе посещают меня часто. На работе я думаю о том, как должны вести себя мужчины. Настоящие мужчины. Не просто симпатичные с виду мужчины, и не даже очень симпатичные мужчины. Но если я разговариваю с мужчиной, если мы смеемся, и взаимная симпатия и понимание между нами нарастают, мне обязательно приходит в голову мысль о том, каким он может быть в этом смысле. Если утром в метро я не дремлю, то пробегаю взглядом по всему вагону и, останавливаясь на лице каждого мужчины, размышляю, занимался ли он сексом в эту ночь. А может утром? А как тот или иной мужчина повел себя, если бы я, подойдя к нему, расстегнула бы несколько пуговиц, села бы к нему на колени и попросила сидящего рядом пассажира слегка отодвинуть ноги, чтобы не мешать нам.

Пусть это будет даже и не секс. Вас когда-нибудь подмывало подойти в метро к совершенно незнакомому мужчине и поцеловать его, поцеловать по-настоящему? Поцелуем продолжительностью не меньше десяти секунд, поцелуем от которого покалывает язык? Ухватить его за затылок, прижать его к себе и поцеловать по-настоящему. Двери вагона раскроются и вы выйдите, выйдите на Уоррен-стрит, хотя вам надо выходить на Гудж-стрит. Ведь если вы после поцелуя задержитесь хотя бы на две минуты, не зная, что сказать, эффект от вашего поступка наверняка будет смазан.

Интересно, приходят ли им в голову подобные мысли? Как это ни странно, но нам никогда не узнать ответа на этот вопрос, потому что никто и никогда не осмелится на такой поступок ну кто, скажите, кто может сделать такое? Хотя это зарядит вас энергией на весь день. Это изменит всю вашу жизнь. Может нам следует сделать это хотя бы однажды. Установить «Общенациональный день поцелуев». Никто не будет возражать, могу поспорить и убедить любого. И эти поцелуи не должны будут считаться поступком супружеской неверности. Давайте же введем «Общенациональный день поцелуев незнакомцев в метро». После поцелуя вы должны выйти на следующей станции. Вы не должны разговаривать. Вы ДОЛЖНЫ обязательно почистить утром зубы. Давайте ежегодно отмечать этот День 14 ноября. Это мой день рождения.




Чужие на одной кровати



Генри вернулся в отель через несколько часов блуждания по Лас-Вегасу, городу, который с полным основанием можно назвать фальшивым камнем в американской короне. Он отражает каждого, кого видит, в самом неприглядном свете. На вид все они нормальные, обычные, заурядные люди. Но стоит оглянуться назад и всего-то на одну секунду бросить взгляд на лицо любого человека из толпы, прошедшей мимо него сегодня днем, увидишь либо желтые зубы, либо раздутое пивом брюхо, либо лысину. Но это еще не самое худшее, что может броситься в глаза. Вы можете заметить споры и конфликты, на которые обычно никто не обращает внимания. Вы можете определить того, кто чувствует за собой грех; души здесь у всех нараспашку, а поэтому их проблемы, опасения, чувство вины у всех на виду. Что до Генри, то ему, во время своей пешей прогулки с многочисленными остановками в разных местах, лица встречных казались искаженными, потоки от слез казались ручейками пота, моральную опустошенность он принимал за усталость, вызванную жарой.

Генри все шел и шел, не обращая внимания ни на красоты ботаники, ни на городские пейзажи. Его внимание лишь иногда привлекали лица людей, идущих навстречу. По пути он иногда останавливался, иногда присаживался, а затем снова продолжал идти вперед. Когда он шел по улицам, его только что купленные сандалии хлябали на ногах они были ему велики, на номер больше. Это была бесцельная прогулка. Генри шел, надеясь найти ответ. Он боялся, что попросту сойдет с ума, потому что беспрестанно задавал себе мысленно одни и те же вопросы; он старался гнать от себя мысли о том, почему она это сделала, или, как она это сделала старался не думать об этом, но понял, что не может перестать терзать себя вопросами, они все равно, по-прежнему безответные, останутся в его голове. Пройди он значительное расстояние, не концентрируя свои мысли ни на нем и не отвлекаясь размышлениями на другие темы, ответ появился бы сам собой. Надо идти, идти вперед и ждать.

Пить ему не хотелось, хотя в этом был другой, альтернативный выход из положения. Он боролся с искушением молниеносно заглушить свое сознание алкоголем. Это тоже не прояснило бы ситуацию, и он, насколько хватало сил, подавлял в себе желание напиться.

Он боролся из с другим искушением придти в отель. упаковать свои вещи и послать все к черту. Он уже справлялся у администрации отеля о рейсах на Хитроу, но все билеты на ближайшие полтора дня были уже выкуплены. В аэропорт он тоже не собирался ехать, чтобы сидеть там в ожидании свободного места, а если оно не появится, то тащиться обратно в город. Уж если уходить, то уходить навсегда.

Он шел и шел, пока не стемнело. Он заблудился и не мог сообразить, где находится, но вдруг, непонятно каким образом, оказался на знакомой улице, откуда направился к отелю. Снова вспомнилось, как они пили вместе последний раз; он представил себе как он поднимется наверх в номер, где она, без сомнения, сидит и ждет его. Пожалуй, для того, чтобы успокоить нервы, стоит выпить. Тогда он сможет вообще не реагировать на нее.

Генри, не раздумывая, двинулся прямиком в бар, не обращая внимания на какой-то невообразимый шум, доносящийся со сцены. В баре было людно, и он остановившись, поискал глазами свободный столик, еще до того, как принять окончательное решение: пить или не пить. Тут до него дошло, что невообразимый гвалт, доносящийся со сцены, это фальшиво-визгливое пение одного из хитов группы АББА. Генри посмотрел в сторону сцены, откуда доносилось нестройное пение, и увидел человек семь туристов средних лет; все были завернуты в простыни. Его внимание привлекло молодое лицо, выглядывающее из середины этой странной группы. Лицо это было красным от натуги, поскольку его хозяйка старалась вытянуть высокие ноты, однако никак не могла приблизиться к ним. Тело ее прикрывала грязная клеенка со стола, а все ее лицо было в потеках краски для ресниц. Музыка смолкла, но она продолжала петь, но так отвратительно, так нарочито вульгарно, что у мужчины и женщины, стоявших на другом конце сцены скривились лица, а мужчина, стоявший рядом с ними, закрыл лицо руками и его плечи затряслись словно с ним случилась истерика. Люди, сидевшие за столами рядом с Генри, скривившись, делали неодобрительные замечания; кое-откуда даже слышались выкрики «Долой!»

Внезапно она разом замолчала и изменилась в лице, казалось, ей вот-вот станет худо; она пристально пьяными глазами уставилась в зал, сощурилась и поняла, что это он. Он не смог выдержать этого взгляда дольше секунды и, отвернувшись от нее, торопливо пошел к выходу. Оглушительный грохот раздался за его спиной, Но Генри и не обернулся. Что, черт возьми, с ней происходит? Пьяное веселье, пенье под караоке? Он, Генри, пытался обдумать; пытался как-то понять, что происходит; пытался решить, что делать сейчас, что делать потом. А Ив …она напилась и распевает песни АББА. Что за повод хохмить? Прошел один день, даже сутки еще не закончились, а она уже прожигает жизнь вовсю, творя непонятно что.

Генри почти бегом бросился к стойке портье и снова позвонил в аэропорт. Неужели нет никакой возможности улететь сегодня вечером? Нет, к сожалению, нет. Улететь, сэр, вы сможет только через полтора дня по билету, который у вас есть. Ну хорошо, а сколько будет стоить билет до Лондона в один конец? Ну хотя бы до Манчестера? Любой билет на любой самолет, идущий отсюда в Англию. Сэр, это будет возможно не раньше, чем завтра вечером, но учтите, что этот самолет сделает остановку в Нью-Йорке на пять часов. Вы прибудете в Манчестер на следующий день и вам придется заплатить за билет шестьсот долларов. К его удивлению, говоривший с ним сотрудник справочной службы аэропорта посоветовал ему подождать и не спешить с отлетом. Генри в сердцах швырнул трубку на рычаг и поспешил наверх в номер.

Он сразу же лег в постель, рассчитывая на то, что у нее хватит благоразумия и в эту ночь не придти ночевать, снова предавшись двоемужеству или чему-либо подобному. Но не прошло и двух часов, как его разбудил знакомый запах ее тела она пыталась обнять его. Даже то, что она осмелилась дотронуться до него, вызвало в нем злобное отвращение. Если он пожелает, чтобы они снова касались друг друга, на то будет его решение, но никак не ее. Она не может заставит его смягчиться, только потому, что ей хочется близости и не хватает его любви. Сказать по правде, Генри еще сильнее, чем на нее, озлобился на себя за внезапно нахлынувшее желание обнять ее, обнять даже сейчас, после того, как все случилось. Он грубо оттолкнул ее, и она, отодвинувшись, свернулась на своей половине кровати. Генри несколько часов промаялся без сна, мысленно представляя себе ее, лежащую рядом с ним, но так и не повернулся, чтобы посмотреть в ее сторону. Желание повернуться на другой бок и обнять ее не покидало его, несмотря на отчуждение и напряженность, возникшие между ними.

Он припомнил первую ночь, которую они провели вместе, ту ночь, когда она заснула так легко, незаметно выскользнув из его объятий. Генри долго лежал неподвижно, изо всех сил борясь с желанием повернуть ее к себе и гадая, должен ли он обнимать ее спящую или вдруг она этого не переносит. Он, лежа с широко открытыми глазами, мысленно обсуждал сам с собой эту проблему, сгорая от желания обнять ее, как вдруг она сама неспешно повернулась к нему и тут же удобно устроилась на его плече.

Но сегодня ночью … сегодня ночью совсем не то. Сегодня ночью, когда она спала, что-то сдерживало ее. Он хотел, чтобы она повернулась к нему, но она спала на своей половине кровати, отстранившись от него. Незаметно он и сам забылся в каком-то беспокойном не приносящем отдыха сне.

Генри проснулся рано утром, когда официант, обслуживающий номера, постучал в дверь и вошел с тарелкой с крендельками, которые никто не заказывал. Он, стараясь не шуметь, поставил тарелку на комод, стоящий у двери, но Генри соскочил с кровати. Маленький мексиканец, увидев Генри, бросившегося к нему в широченных боксерских трусах, не помня себя от страха, выскочил из номера. Генри распахнул дверь и швырнул вслед ему тарелку с крендельками. Несчастный официант, с истошным криком «Простите, я больше так не буду, никогда больше так не буду!» несся по коридору и, добежав до его конца, юркнул в лифт.

Но ее не разбудил даже шум, поднятый приходом официанта, да что официант сирена атомной тревоги не разбудила бы ее в то утро. Генри принял душ и открыл туалетный шкафчик, чтобы взять оттуда бритвенный крем. В шкафчике, кроме бритвенного крема, был флакончик с таблетками от похмельной головной боли. Генри догадался захватить этот флакончик с собой, а она даже и не подумала об этом, хотя только она и пользовалась этим средством. Но ведь таблетки его, а не ее, и сегодня утром ей придется обойтись без них. Ей придется помучится, придется сходить за таблетками в аптеку. Генри вышел из ванной и, зажав флакончик в руке, подошел к комоду и, выдвинув один из ящиков, положил в него флакончик. Он старался не казаться самому себе мелочным. В действительности этот поступок смешил его, но он усилием воли сдерживал себя от того, чтобы, засмеявшись, не разбудить ее; засмеялся он, когда снова оказался в ванной. Самое смешное было то, что она поступила бы именно так же, и, проснувшись, она наверняка поймет, что исчезновение флакончика дело его рук. Генри улыбнулся, представив себе, как она улыбнется, как она покачает головой, не найдя флакончика, отлично зная что это он спрятал его. Она зауважает его за это, но зауважает на свой дурацкий манер. Черт побери все!

Генри вышел из номера, прихватив с собой бумажник, лосьон для загара и туфли, которые были ему впору. Ему хотелось только одного весь предстоящий день не видеть Ив. Спускаясь в такую рань в лифте, он ощущал в сердце какую-то зловещую пустоту. За стойкой портье никого не было. Он посмотрел на часы: 7.10 утра. Он вышел на улицу, по которой нетвердыми шагами брели припозднившиеся гуляки, почитающие за непростительную глупость, находясь в Вегасе, проводить ночи в постелях. Мазать тело лосьоном время еще не подошло. Сегодня он надеялся расслабиться каким-нибудь иным образом; позабыть обо всем, заставить себя думать о том, что он не одинок. Генри пошел по улице, пошел, сам не зная куда.





Попытка попасть в Хейди




Генри играет в гольф, но гольф какой-то дурацкий. Он старается пробить мячом для гольфа большой ломоть эдамского сыра. После этого надо пустить мяч так, чтобы он, отскочив рикошетом от выставленных шеренгой пластмассовых тюльпанов и, перелетев через мост, поразил ветряную мельницу. Но этого мало, надо придать мячу такую скорость, чтобы он, пройдя по спиральному желобу внутри ветряной мельницы, вылетел из нее и влетел в разинутый рот объекта, называемого Хейди <девочка, героиня популярных романов для девушек>. Объект это пластмассовая голова с косичками в виде крысиных хвостиков.

Генри делает уже шестую попытку, но пока все безрезультатно. Он целится в третью лунку на поле, если вообще то место, где он сейчас, можно назвать полем для гольфа; в действительности он у первой лунки, в которую он тоже не попал. Он сам решил одним броском попасть сразу в третью лунку. Он тщательно изучил ее местоположение и думает, что попадет в нее. Попасть в нее трудно, она на неудобном месте поля, да и само поле по мнению Генри чертовски необычное. Но он попадет. Он сует руку в задний карман, вытаскивает плоскую фляжку с водкой и делает из нее долгий глоток. Фляжка, перед тем, как он поднес ее к губам, была уже наполовину пуста.

Генри склонившись, делает пробный замах, но рука с битой опускается ниже, чем надо, и удар приходится по мячу. Мяч, пролетев по воздуху, попадает в голову крошечного мальчишки, стоящего у пятой лунки, который сразу же закатывается громким ревом. Генри быстро поворачивается и пристально смотрит в противоположную сторону, делая вид, что разглядывает силуэты зданий на фоне неба. Секунды через две он поворачивается в прежнее положение и смотрит на плачущего мальчика, но теперь возле него стоит отец, вид у которого не только озабоченный, но и сильно озлобленный. Отец пристально смотрит на Генри; ведь кроме него, на поле никого нет. Генри улыбается и, приветливо помахав в воздухе битой, кричит:

Доброе утро!

Отец пропускает его приветствие мимо ушей; он старательно массирует голову ребенка со стороны затылка, где наверняка уже набухает шишка, а мальчишка орет, не переставая. Генри усмехается про себя и достает из кармана еще мяч. Идя сюда, он купил целую упаковку, но сейчас в ней осталось всего три мяча. Больше мазать нельзя. Он бросает мяч на землю, битой подвигает его куда надо. Он снова вглядывается в лунку, внимательно рассматривает тюльпаны. Все дело, как он понимает, в тюльпанах. Он пригибается к земле, определяя угол, под каким мяч должен лететь мяч, чтобы пройти через сыр; чуть не падает, но удерживается, а затем все-таки падает. Встав на ноги, он видит, что отец с сыном снова смотрят на него.

Доброе утро! Прямо беда с этой третьей лункой.

Отец и сын по-прежнему не реагируют на него, и он бредет к краю поля; снова прикладывается к фляжке с водкой, внимательно смотрит на мяч. Генри берет наизготовку биту и делает прицельный замах, не касаясь мяча; замах решительный, сильный, но в этот раз бита не касается мяча. Однако он замахивается настолько сильно, что поворачивается вокруг себя; рука с битой движутся по инерции, и он падает, падает прямо на Эйфелеву башню. Вторая лунка помечена символом Франции. Генри плашмя шлепается на землю и символ Франции превращается под грузом его тела в кучу обломков. Со второй попытки он встал на ноги и посмотрел во что превратилась Эйфелева башня. Так им и надо, проклятым лягушатникам за то, как они воевали во Вторую мировую войну. Проклятые скупердяи, даже их самый славный монумент не может выдержать вес одного взрослого человека. Усмехаясь, Генри ковыляет нетвердыми шагами к третьей лунке.

Генри снова бьет по мячу и он, летя на большой скорости, пробивает эдамский сыр. Он, качая непослушной головой, следит за мячом, который, рассекая воздух под правильным углом, натыкается на шеренгу тюльпанов, отскакивает он нее и вылетает в ветряную мельницу; вылетает из отверстия, расположенного внизу остова мельницы, и ударяется о ногу того самого маленького мальчишки, который сейчас сидит верхом на голове Хейди, щупая и потирая только что полученную шишку. Его отец прошел уже значительную часть поля и сейчас у восьмой лунки. Мальчишка смотрит на мяч, ударившейся о его ногу, останавливает его башмаком и замечает Генри, бегущего к нему со всех ног. Он быстро пинает мяч, тот влетает в рот Хейди, а затем поднимает глаза и смотрит на стоящего над ним Генри. Генри, покачиваясь на нетвердых ногах, в одной руке держит биту, а другую прижимает козырьком ко лбу и рассматривает мальчика. На вид ему явно не меньше десяти лет, а значит он уже должен соображать, что к чему. Генри хлопает его ладонью по затылку.

Мальчишка снова начинает орать во весь голос, а Генри бросает на землю биту, отшвыривает ее ногой в сторону, потому что отец мальчишки несется со всех ног по полю на выручку своему отпрыску.

Генри выглядывает из-за Тадж Махала <выдающийся памятник индийской архитектуры периода Великих Моголов, мавзолей жены Шах-Джахана (в котором позже был похоронен и сам Шах-Джахан), сооруженный около 1630-52 на берегу р. Джамна> и видит, как мальчишка, показывая в его сторону, говорит папаше, что этот самый человек только что снова его ударил. Отец бросается туда, где прячется Генри, а тот, понимая, что только человек такого роста, как Ганди, и мог бы спрятаться за этим сооружением, прославляющим гордость индийской архитектуры, отталкивается от него и со всех ног несется к воротам. Папаша бежит за ним и Генри, спеша торопливыми нетвердыми шагами по траве в сторону улицы, кидает в него остававшиеся в его кармане мячи для гольфа. Он слышит позади себя крик, оборачивается и видит, как отец, крутясь на одном месте, держится рукой за глаз. Генри продолжает бежать, постепенно переходя с галопа на бег трусцой.

Что делать теперь? Генри считал, что этот дурацкий гольф займет его как минимум еще на час. Он смотрит на часы, они показывают половину четвертого. Да, папаша, наверняка, посчитал его ненормальным, когда Генри кричал ему «Доброе утро!», но что было, то было. Он делает еще глоток водки из своей фляжки и осматривается вокруг.

День был полон событий. Он начался с завтрака в дайнере <типичный американский ресторан, где подают в основном блюда американской сельской кухни: супы, ветчину, гамбургеры, сосиски, картофельное пюре, сэндвичи и проч.> расположенном через дорогу от отеля. Придя туда, он едва не напоролся на ту несуразную пару, распевавшую в прошлый вечер на сцене под караоке, также пришедшую завтракать в этот дайнер. Какая нелегкая занесла их туда в такой ранний час? Ведь было всего половина седьмого утра, а они были в отпуске! Сам он оказался здесь только потому, что хотел убраться из номера до того, как она проснется, ну а им-то какой резон? Увидев их, он бросился к столику, стоящему в углу, сел и закрылся меню.

Они оба были одеты во что-то похожее на белые саронги <индийская национальная одежда>, но Генри догадался, что это были простыни, в которых они красовались вчера на сцене. Черт побери, неужто они и спать не ложились! Они оба с умильными лицами сидели за столиком, засовывая в свои рты блины, которые они макали в растопленное масло. Она на салфетке подсчитала стоимость еды, а он отсчитывал деньги. Похоже, что они провели в казино всю ночь. Генри усмехнулся про себя. По всей видимости, это время, было самым волнующим для них за многие, прожитые ими годы! Он не мог представить себя в их возрасте; не мог представить себе, что будет тщательно рассматривать еду перед тем, как положить ее в рот; не будет курить, не будет пить а ведь они были типичными представителями своего поколения. Повседневная однообразная и скучная жизнь сделала их такими, и объяснить их нынешние привычки и манеры можно было только тем, что они достигли жизненного рубежа, который называемого средним возрастом. Молодцы, подумал Генри, хоть раз за много лет стоит оттянуться по полной. Он все равно не хотел вступать в разговор с ними, а потому попросил у официантки газету и, когда ел, прятал за нею лицо.

Трезвый, а потому несколько подавленный, Генри решил, что в казино ему сегодня делать нечего. Он не подсчитал еще, сколько денег он выиграл и сколько проиграл вчера, и сегодня, пребывая в более устойчивом состоянии, он решил не повторять вчерашнего эксперимента. Ну а что тогда делать в Вегасе? Он прошел немного по улице, глядя по сторонам в поисках места, где можно убить время, не рискуя при этом деньгами, и вдруг оказался рядом с кинотеатром. Взглянув на часы, он понял, что успевает к 10-ти часовому сеансу и может посмотреть либо «Медовый месяц в Вегасе»< кинокомедия (1992 г.) режиссера Эндрю Бергмана >, либо «Покидая Вегас» <Фильм режиссера Майка Фиггиса (1995 г.), в котором исполнитель главной роли Николас Кейдж удостоился премии «Оскар»>, либо «Казино»< фильм режиссера Мартина Скорцезе (1995 г.)>. Первый фильм ему смотреть не хотелось, все и так ясно, и у него не было намерения узнавать секреты игры, о которых рассказывалось в третьем фильме, тем более, что он его уже смотрел. Оставалось одно идти смотреть «Покидая Вегас».

Через два часа он вышел из кинозала совершенно подавленный. Что за проклятый город! Создается впечатление, что люди приезжают сюда умирать. Зачем ей надо было тащить его в это жуткое место? Он был бы счастлив на Гавайях. При этой мысли ему стало стыдно, поскольку это была уже явная ложь, однако, в своем нынешнем настроении он был склонен во всем обвинять ее, тем более, видит Бог, она во всем и виновата.

Как это ни странно, но фильм вызвал у него желание выпить, которое, как он полагал не было потребностью его натуры. Генри зашел в супермаркет и купил бутылку водки. Он не испытывал ничего такого, что испытывал Николас Кейдж, когда, напевая, загружал бутылками магазинную тележку. Скорее, он чувствовал себя проигравшим, который в обеденный перерыв покупает бутылку крепкого зелья. Поддавшись этому чувству, он тут же открыл бутылку и, отойдя в боковой проход, сразу же приложил ее к губам и отпил изрядное количество, даже не оглянувшись по сторонам.

Генри обедал в пиццерии, которая снаружи была похожа на промышленное здание, однако, когда он вошел внутрь и удобно расположился за столиком, почувствовал себя так, словно оказался в Италии, настолько сильное впечатление создавал интерьер ресторана и все, что окружало там посетителей. Сколько хитростей, сколько обмана было в этом городе. Он весь, казалось, держался на лжи. За обедом он выпил бутылку красного вина, попытался заставить себя думать о предстоящем сезоне игры в регби, о работе, о своем брате. Что касается ее, то мыслям о ней удалось всего несколько раз проползти в его голову. Когда он вышел из ресторана, солнце приближалось к зениту. Он был уже в сильном подпитии, когда вдруг вспомнил, что не спрыснул себя спреем для загара. Считалось, что спрей более удобен в использовании, чем обычный крем. Но Генри, пользуясь спреем, постоянно брал баллон не в ту руку; вот и сейчас, наведя струю на лицо, он все внимание сосредоточил на том, чтобы зажмурить покрепче глаза, и совершенно позабыл о том, что надо закрыть также и рот. Он сделал еще глоток водки, чтобы смыть противный вкус, и решил пойти куда-либо развлечься на свежем воздухе, но так чтобы это не требовало физических усилий и нагрузок, поскольку жара была почти нестерпимой. Вот тогда-то он и увидел то самое идиотское поле для гольфа, расположенное на холме. Поначалу ему показалось, что поле закрыто, поскольку он не приметил на нем ни одного играющего. Но, подойдя ближе, разглядел на поле какого-то отца с сыном, которые, похоже, делали первые шаги в гольфе. Интересно, почему на поле для гольфа пусто? Потому что всем в этом городе наплевать на свое здоровье! Они все время торчат в помещениях, стараясь срубить денег это для них предел счастья а ведь им всем необходим свежий воздух для дыхания, чтобы хотя бы этим напомнить им, что они еще живы. Думая об этом, Генри почувствовал столь непреодолимое отвращение и к городу, и к его жителей, что снова надолго приложился к бутылке, после чего продолжал подниматься на холм, на котором было это дурацкое поле для гольфа.

И вот он сейчас снова там, и занять себя по-прежнему нечем. Пожалуй, стоит пойти на концерт. На первой рекламе он видит Тома Джонса, но концерт будет через несколько дней. Вот это будет шоу! Не очень давно он ходил с нею на концерт Барри Манилоу <популярный (особенно в 1970-е годы) американский автор и исполнитель песен о любви, пользующийся особой популярностью у дам> уж больно ей хотелось посмотреть и послушать его. Он опасался, что концерт ему не понравится, однако, получилось совсем наоборот. Это был очень забавный вечер. Возможно, пойти на концерт Тома не такая удачная мысль. Он не хотел думать об Ив, и не хотел, чтобы хоть что-то напоминало о ней.

Пройдя еще несколько кварталов, Генри вдруг обнаруживает, что в бутылке пусто, а самочувствие его заставляет желать лучшего. Он не отчетливо видит, что находится перед ним, и его голову постоянно посещают воспоминание о том, как пущенный им мяч для гольфа попадал в ребенка. Однако эти воспоминания лишь на мгновение задерживаются в его голове. Он входит в первую же попавшуюся на пути дверь, которая оказывается дверью кофейни. Генри заказывает большую чашку черного кофе из экспресс-машины, разваливается на диване в углу и, прикрыв лицо газетой, погружается в дремоту. Когда он просыпается, на улице темно. Он сидит еще некоторое время в кофейне, надеясь, что похмелье снова затуманит голову, но вскоре до него доходит, что он, к счастью, еще сильно пьян. Кофе холодный, на поверхности в чашке какая-то пленка, и от этого кофе кажется вообще отвратительным. Чего Генри не хватает, так это еще водки.




Знаменательная дата




Отметить знаменательную дату девять месяцев нашего знакомства Генри решил в «Оксо Тауэре» <многоэтажное здание на южном берегу Темзы; наверху роскошный ресторан, а на нижних этажах квартиры>, потому что ему нравится вид из окон ресторана, а мне коктейли. Ночью Лондон выглядит весьма странно; это какая-то смесь истории и смога, старого и исторического, ветхого и полуразрушенного и совсем нового. Все выглядит так, что, если в городе отыскивается хотя бы один дюйм неиспользованной земли, на нем сразу же вырастает какое-то ультрасовременное архитектурно-техническое новшество, либо его заселяют бездомные. Такое можно увидеть из «Оксо Тауэра», а вот вблизи станции метро «Финсбари-парк» <эта станция расположена на северо-востоке Лондона> такого не увидеть.

Лондон по-прежнему наполнен шумом и гулом, он заставляет вас подчиняться своему ритму жизни, но уже не затягивает вас в свои сети. Он лишь навевает на вас воспоминания о времени, которое уже ушло, безвозвратно кануло в прошлое. Итоги этого прошлого, кажется, были подведены еще вчера. Когда вы в темное время суток смотрите на Лондон с высоты, вы никогда не можете увидеть его будущего; все, что вы видите, лишь итоги прожитого прошлого. Кажется, что у этого города нет завтра.

Но Генри, несмотря ни на что, обожает эти виды. Он неотрывно смотрит на дымы, поднимающиеся над зданиями, отстоящими за многие, многие мили, над зданиями о которых он ничего не знает, порогов которых никогда не переступал; он смотрит на кораблик, плывущий по Темзе, на котором может рассмотреть всего двух пассажиров. Крошечное утлое суденышко прокладывает путь по маршруту, которым плавали корабли королей. Он по много минут может, не отрываясь, смотреть на какое-нибудь пятно, которого я и не вижу, а потом вдруг, как заведенный, начинает вертеть головой по сторонам, старясь охватить взглядом весь открывающийся вид, стараясь не упустить ничего, происходящего в Лондоне.

Сейчас он осмотрел уже все. Разглядел все плохое и все хорошее. Я никогда не встречала никого, кто бы так чутко реагировал на окружающее; да и сама я никогда не осознала, что человек, который рядом со мной, настолько чувствителен к тому, что его окружает. А ведь это заставляет и вас раскрывать глаза. За время, которое я знакома с Генри, я заметила, что и сама несколько изменилась. Время, проведенное со вновь встретившимся вам человеком, особенно если вы проводите с ним значительную часть времени, и человек этот вам нравится, изменяют вашу личность, что и происходит со мной.

С возрастом вы понимаете, что в значительной степени представляете собой либо комбинацию черт характеров и привычек людей, с которыми были в контакте, комбинацию того, как вы реагировали на них. Есть еще и ваше собственное я: это то, что собственно ваше, то что составляет основу, сердцевину, вашей личности. Но наслоения, образовавшиеся в течение жизни поверх этой основы, не ваши, и вы никогда бы не приобрели их самостоятельно, без постороннего влияния. Вы это то, какой вы видите себя в глазах других; вы это то, что они о вас говорят. Вы вбираете в себя все неприязненные отношения, которые испытывали к вам другие; все похвалы, которыми они вас осыпали; все чувства, которые испытывали к тем, кого любили и получали в ответ от тех, кого любили. Вы, стало быть, только в малой степени отвечаете за себя.

Нет ничего хорошего в том, что кто-то сильно изменяется под влиянием того, с кем общается, от такого человека лучше держаться подальше. Такие люди страшно боятся показаться непривлекательными, если их будут воспринимать такими, какие они есть. Если все, на что вы способны, это лишь отражать, ничего при этом не излучая, чему вы можете научить кого-либо? Только в том случае, если вы даете и получаете, вы становитесь тем, кем должны быть.

У Генри я научилась тому, что следует остановиться и оглядеться вокруг. Время, которое необходимо вам для того, чтобы вникнуть в суть того, что вас окружает, дает вам знание, которое и не заметили бы, пройди вы, не остановившись, мимо. Это сделало его взгляд проницательным. Это сделало его более умным и даже мудрым. Стараясь вникнуть во все, стараясь понять все, вы волей-неволей отдаете другим все больше и больше. Что и говорить, от этого его мир, да и мой тоже, стали более интересными и содержательными.

Итак, Генри нравился вид из окон. А мне нравились коктейли. Генри нравилось принимать все, как есть, и в соответствии с этим строить свою жизнь. Мне нравилось принимать все, как есть, а потом погасить это внутри себя вместе с опьянением маргаритой <коктейль из текилы, апельсинового ликера и сока лайма>. На формирование характера и жизненных воззрений Генри очень большое влияние оказало то, что произошло в тот памятный для него день в гостиной их дома, когда он, четырнадцатилетний мальчишка в промокшей одежде, смотрел во все глаза на ту самую женщину из муниципального совета. Это преждевременное прозрение заронило и прочно закрепило в его голове мысль о том, что, если он знал, что происходит, если он видел, что отец пустился во все тяжкие, то его собственный мир не рухнет и не развалится, когда все тайное станет явным. Он обладал твердым характером и основой этой твердости служило убежденность в том, что надо быть готовым к неизбежному, потому что такое уже случилось на его глазах. Вот почему Генри не любил сюрпризов. Что касается меня, то моя жизнь до встречи с ним была совершенно иной. Хотя тучи часто сгущались над моей головой, серьезные неприятности меня счастливо миновали. Никогда на моих глазах люди, которых я любила, не ссорились и не расставались врагами, смерть обходила стороной всех, кого я любила. И я жила жизнью, если не прекрасной, то, по крайней мере, безопасной.

Мое жизненное кредо в отличие от Генри, было не готовить себя к самому худшему и не быть уверенной в том, что оно непременно случится, а быть предельно внимательной и изначально верить в то, что оно не случится. Или внушать самой себе уверенность в том, что у меня достаточно стойкости, чтобы выдержать первый удар, если беда все-таки обрушится на меня. Ведь все равно когда-нибудь это случится. Люди не живут вечно, и мои родители, мои сестры и даже Генри, увы, не бессмертны. Однако, пока ничего не случилось ни с кем из нас, я даже смогла убедить себя в том, что это не так. И все-таки угроза присутствовала постоянно, она вскоре может осуществиться и, как только что-либо случится впервые, мир существующий вокруг меня, развалится на мелкие части, и я не знаю, смогу ли выстоять или нет. Генри боялся неосведомленности. Я боялась осведомленности.

Излишне говорить о том, что подобные мысли не кружились в танце вокруг наших голов, когда мы сидели в «Оксо Тауэре», отмечая девять месяцев нашего знакомства. Все у нас было более, чем прекрасно. Я, что называется, запала на Генри. Мне нравилось в нем все: смех; то, что мы разные; нравилось, то что в пабах он всегда стоит за моей спиной, чтобы я чувствовала себя в безопасности. Я не могла оторвать взгляда от его глаз, когда он, просыпаясь утром, спешил удостовериться, что я рядом. Я любила его за то, что он постепенно становился мне все более и более близким; даже за то, как он разом отметал все мои доводы в спорах одной лишь фразой «прекрати и даже не заводи свою волынку, потому что я не собираюсь слушать». Он разом пресекал мои попытки ревновать его, говоря, что они не обоснованы, поскольку необходимости искать еще кого-то у него нет. Но вместе с тем, мне очень нравились его редкие и без показного драматизма вспышки ревности, которые нет-нет да случались и которых он впоследствии стыдился.

Мне нравилось, что его рубашки достаточно большие, чтобы прикрыть мою грудь, когда по утрам я накидывала их на себя и, по его словам, выглядела очень сексуальной. Мне очень нравилось, что моя большая грудь вызывает у него сильные приливы нежных чувств.

Он любил регби; ему нравились мои родители, а он нравился им. Он почти сразу подружился с мужем моей сестры, и мне нравилось, что они радовались возможности поговорить, встретившись друг с другом. Я была рада, что раньше он флиртовал и развлекался со свободными девушками, а не с женщинами, к которым я бы наверняка его серьезно ревновала; мне нравилось, что у него до сих пор сохранилось нечто вроде радара, что не дает ему стать участником адюльтера. Короче говоря, мне все это нравилось, я первая призналась, что влюбилась, но в этом тоже была определенная проблема я действительно влюбилась.

Я держалась шесть месяцев, но сейчас я со всей определенностью знала, что влюбилась. Если уж вам суждено влюбиться, и это любовь не с первого взгляда и не мимолетная, то вы как бы находитесь в ожидании отрезвляющего удара о землю. Я влюбилась в человека, которого я, по своему твердому убеждению, считала родственной душой и в отношении этого не испытывала никаких сомнений или колебаний. Но я всегда позволяла себе влюбиться в кого-нибудь, отлично зная наперед, что в любой момент могу его разлюбить, и это всегда создавало для меня трудности. Нечего и говорить, что такое случалось. Сейчас я боялась, что это может повториться. Я была напугана. Я постоянно думала, что вдруг то удивительное и прекрасное, что делает меня счастливой, внезапно исчезнет, потому что не сможет больше продолжаться … из-за того, что попросту распадется, развалится.

Нет, мое беспокойство было вызвано вовсе не тем, что, у Генри, по всей видимости, были собственные мысли в отношении сложившейся ситуации, и моей роли в ней не придавалось желаемой значимости.

Отлично, Ив, это поистине великолепно, но я не знаю, как к этому относиться.

Я не знала, о чем он говорит, но в глубине души у меня гнездилось мрачное предчувствие, которое надо было подавить, и подавить быстро. Я налила себе огромный бокал вина.

Генри, о чем ты толкуешь? Прости, я не налила тебе вина. Может заказать еще бутылку?

Нет, нет, не надо. Мне и без вина хорошо. Ты думаешь, у нас все идет гладко? Я имею ввиду наши отношения, Ив?

Ну … видимо, ты так не думаешь, иначе ты бы не спросил об этом.

Молчание.

Да нет, я вовсе не думаю, что у нас все плохо, я думаю, что должен был бы испытывать более сильное чувство. Я хочу быть до конца честным.

Генри был каким-то непривычно тихим весь вечер. Теперь мне стало ясно, почему.

Да ладно, не стоит так себя насиловать, ответила я, отчаянно пыталась придать своему голосу и лицу легкость и беззаботность, дабы показать, что и меня наши отношения не затянули слишком сильно. Я старалась не показать своего интереса к тому, о чем мы говорили. Так что, Генри, если я правильно поняла тебя, ты не испытываешь ко мне никаких чувств? И сейчас пытаешься поставить меня в известность о том, что не любишь меня?

Я этого не говорю, я лишь хочу сказать … я не знаю, люблю я тебя или нет.

Тогда зачем все время твердить «Я люблю тебя». Не надо постоянно говорить мне, что любишь меня, раз это не правда. Ведь фактически ты врешь.

Когда я говорю тебе это, я так и думаю. Я не вру.

Совершено ясно, что ты врешь; вообще нам не стоит говорить об этом.

Нет стоит, и сейчас. Ты не можешь вести разговор без того, чтобы не обороняться или не замыкаться в себе. А я пытаюсь поговорить с тобой нормально и расставить все по местам.

Генри, прошу тебя, прекрати. Господи, ну как заставить тебя вылезти из седла зрелости и здравомыслия хотя бы на сегодняшний вечер?

Ладно, тебя не переделаешь, но я все-таки хочу поговорить с тобой. Я думал, что я люблю тебя, но неделю назад, когда я заглянул с товарищами по работе в паб, я встретил там Сару. Хотя я был пьян и очень сильно я не хочу указывать на это, как на смягчающее обстоятельство в пабе мы обнимались и целовались, а все кончилось тем, что мы продолжили лизаться, и я с трудом добрался до своей квартиры, но не до ее, как это было раньше. Тебе этого не достаточно? Я обманул тебя и чувствую себя отвратительно, но ведь я должен думать о том, почему сделал это; ведь ты же знаешь, я ненавижу обманывать. Если ты когда-либо поступишь так же со мной, я буду считать это обманом и изменой. По-твоему могу я подходить к подобным вещам с двойным стандартом? Вот об этом-то я и пытаюсь поговорить с тобой.

Сара?

Сара была его прежней подружкой. Он расстался с ней примерно за два месяца до того, как мы начали встречаться. Он и встретил ее в том же пабе, а вместе они были не более двух месяцев. Как же он ее называл? Вспомнила, пустышкой. Это его слово, не мое. Ну а теперь я стою перед выбором выпить еще вина или блевануть от омерзения? Я была на волоске от этого. Этот милейший парень, которого я так боялась обидеть, этот умелец славно потрахаться, так по-доброму относившейся ко мне, сумел всего лишь за две минуты довести меня до состояния физического отвращения. Так кто же здесь идиот?

Почему же ты не переспал с ней?

Потому что это было бы подло, потому что я думал о тебе.

Сначала о ней, а потом обо мне?

Как раз наоборот.

Здорово! Так ты не переспал с ней, потому что думал обо мне, или потому что твоя долбанная мораль помешала тебе?

Это одно и то же!

Ну уж нет! Ты не трахнул ее потому, что любишь меня, или потому что считаешь измену недостойным поступком и не хочешь быть таким же блудливым придурком, как твой папаша? Ты чувствуешь разницу? Лично я чувствую.

Полностью с тобой согласен. Я всегда говорю, что не хочу поступать так, мой отец.

Так и не поступай! Генри, черт возьми, ведь это же твой собственный выбор. Ведь никто не приставлял тебе к виску пистолет и не требовал: «трахайся, Генри, не будь дураком!». Ты сам принял это решение. А что сейчас убивает тебя, так это то, что ты возможно причинил мне боль, но ведь дело не только в этом. Для тебя сейчас самое отвратительное и ненавистное, это ты сам. То, что сделал твой отец и то, за что ты осуждал и корил его все эти годы, сделал ты. Ты сам себе отвратителен. И ты думаешь, что, признаваясь в этом, ты выглядишь лучше, чем он.

Возможно ты права.

Какая же я, черт возьми, молодец! Ну надо же, какая я умница!

Молчание.

Что еще? Какие еще бомбы ты хочешь сбросить на меня?

Да какие там бомбы, просто я хотел рассказать тебе об этом.

Ладно, я хочу быть сегодня лучше, чем обычно, и предложить тебе прекратить этот разговор. А то я разозлюсь, а это уже будет лишним, я не чувствую необходимости так реагировать на то, что узнала. Это будет лишним.

Ну, и что же ты хочешь?

Чего бы я хотела, так это сидеть здесь за хорошим ужином здесь и отмечать с моим любимым бойфрендом наш юбилей, но видя, что он вовсе не такой хороший, как мне казался, я думаю, что мне лучше всего поехать домой. Я сейчас не злюсь и делаю это не намеренно, не для того, чтобы ты почувствовал себя еще хуже. Я хочу решить, как и что я думаю об этом.

Ты хочешь поехать к себе?

Я думаю, так будет лучше, поверь мне не хочется сейчас видеть твое лицо.

Я пойду, поймаю тебе такси.

У них в баре есть твой заказ.

Тогда я схожу за ним.

Отлично. Хоть тут повезло.

Генри пошел в бар и вернулся с талоном на такси, а я так и сидела за столом. Странно, но я успокоилась, чему немало удивилась, поскольку темперамент у меня был отцовский и я, если взрывалась, то успокаивалась не раньше, чем на следующий день. Но я знала, что если бы продолжала говорить с ним, то наговорила бы такого … а ведь слово не воробей. Я также знала, что, если он не хочет ставить точку в наших отношениях, чего и я не хотела, то этого делать не надо. Однако я не была готова к тому, чтобы говорить ему что-то определенное, да и ему тоже нужно было время. Ему надо было подумать над тем, что он, в конце концов, хочет.

По крайней мере, он не спал с ней, хотя я не знала сейчас, так ли это важно. Секс и объятия с поцелуями в моем представлении занятия весьма и весьма близкие. Я утешала себя мыслями о том, что ты, поддавшись моменту, можешь поцеловать кого-то, не задумываясь над тем, стоит это делать или нет. А секс? Секс предполагает выбор, который вы делаете. Это черта, которую надо перейти, независимо от того, в подпитии ты или нет. Ты знаешь, что этого делать нельзя. Ведь это даже не действие, это решение действовать. По крайней мере, Генри такого решения не принял.

Одеваем пальто, обмениваясь несколькими ничего не значащими словами, молча спускаемся с восьмого этажа и стоим в ожидании такси, который должен подойти в течении десяти минут. На свежем воздухе мне лучше. Я чувствую себя готовой ко всему. Я чувствую, что поступила правильно. Генри выглядит так, словно он виноват, а это уже что-то. Его самоуверенность и решительность улетучились.

Я понимаю, тебе не хочется говорить, но я все-таки хочу сказать тебе, в чем я был не прав. Я был не прав, когда говорил: я не знаю, люблю тебя или нет. Я люблю тебя, я просто не могу сейчас объяснить, почему я так сказал. Но сейчас я говорю тебе это, не ради того, чтобы ты изменила свое мнение обо мне.

С тобой все ясно.

Нет, Ничего тебе не ясно. Мне ужасно плохо. Я действительно хочу внести в наши дела полную ясность.

Знаешь что, Генри, обдумай все, что ты хочешь сделать прежде, чем звонить мне. Подумай также и о том, хочешь ли ты звонить мне. Все-таки одно хотя бы радует то, что ты, по крайней мере, с нею не спал.

Я не намеревалась говорить об этом, но в тот момент мне хотелось быть честной до конца. Я не намеревалась этой фразой подать ему знак, что у нас все возможно наладится. Но я была уверена, что сама очень желаю этого.

Подошло такси. Когда я поспешно садилась в машину, Генри наклонился, чтобы поцеловать меня в щеку, но я быстро повернула голову и он прижался губами к моим волосам.

Машина тронулась, я забилась в угол, чувствуя себя совершенно подавленной прежде всего из-за того, что все, казавшееся прежде прекрасным и романтическим, закончилось столь трагическим образом, а не из-за того, что меня душили слезы. Правда потом, уже в своей квартире, в своей одинокой постели, я все-таки почувствовала необходимость выплакаться и дала волю слезам.




Размышления о жизни



«Беседа содействует пониманию, а одиночество это школа гениев», сказал Эдвард Гиббон <британский историк (1737-1794) автор известной книги “История упадка и крушения Римской империи”>. Я полагаю, что в моем положении вполне разумным будет обдумать сложившуюся ситуацию, пребывая в одиночестве. Если вы веселитесь в кругу друзей, да к тому же еще и выпиваете, то наивно думать, что вдруг вам захочется отойти в сторонку, присесть и поразмыслить над тем, над чем вы прежде никогда не задумывались. Я совершенно не согласна с утверждением, что быть гением это безоговорочно хорошо, и что пребывание наедине со своими мыслями каким-то образом делает вас лучше. Я уверена в обратном. Проводя время наедине с собой, просто обдумывая что-то, вы, и это непреложный факт, воспитываете в себе человека намного менее общительного; мало того, человека, с которым затруднительно иметь отношения в длительной перспективе. Я исхожу из посыла, что раз вы сидите дома, ломая голову над жизненными проблемами, вы, наверняка, не обдумываете ситуацию, возникшую в вашей компании накануне в баре я все-таки полагаю, многое зависит и от того, о чем и как вы думаете. Например, решение математического уравнения не причиняет вам вреда, если, решая его, вы по собственной неловкости не сдерните предохранительную резинку с конца стрелки компаса, ведущего вас по жизни.

Если вы обдумываете, что купить в магазине, тут все в полном порядке. Вам нужны яйца, вы напоминаете себе о том, что надо купить их, помня о том, что они вам нужны. Купили, сделали омлет, все счастливы. Но я всегда полагала, что это было совсем не то размышление в одиночестве, о котором говорил Гиббон. Если он имел ввиду размышления собственно о жизни, о том, что мы делаем, или почему мы здесь, то для этого не нужно быть тем, кого он называл гениями, поскольку результат подобных размышлений будет отягощен тяжким грузом депрессии. Истинный гений пребывает в постоянном движении, бродит по городу, развратничает, веселится, накачивается алкоголем до блаженного состояния. Короче говоря, не проводит времени в размышлениях. Отвечая на вопросы подобным образом:

Зачем я тут?

Не знаю, может порождать себе подобных?

Ты счастлив?

Не совсем. Я не влюблен, и у меня нет денег.

А зачем вообще нужны деньги? И что такое эти чертовы деньги?

Это такие бумажки, которые позволяют тебе два раза в год отдыхать.

А зачем тебе отдыхать два раза в год?

Да потому, что моя жизнь это сплошная скука и борьба за то, чтобы свести концы с концами. Мне такая жизнь не нравится.

Но ведь деньги, давая тебе возможность на время уйти от этой жизни, не меняют ее, а поэтому и не могут сделать тебя счастливым.

Будь у меня деньги, много денег, я мог посвятить свое время тому, что присматривал бы за больными, боролся бы с таким страшным злом, как бездомность и бедность.

А почему ты не можешь этого делать без денег?

Да потому, что у меня и обуви-то нет.

Ну а что тебе все-таки нужно, по-настоящему нужно?

Я хочу, чтобы у меня было предназначение, мое собственное предназначение, установленное мною, а не кем-либо другим.

Тогда мы должны отбросить религию?

Конечно. У меня нет никакого желания проживать свою жизнь, согласно набору правил, изложенных в руководстве, написанном две тысячи лет назад, которые, если по честному, не дают мне даже и повеселиться-то как следует.

Что ж, тогда иди и веселись. Проводи свое время в веселии. Тебя это устаивает, верно?

Нет, это не для меня. Так живут только поп-звезды, да и они, в конце концов, начинают глушить себя наркотиками, дабы погрузиться в состояние эскапизма <уход от действительности в вымышленный мир>.

И от чего же они уходят?

Дело в том, что даже, когда они достигают всего чего желают и славы, и денег, и успеха они и тогда не получают того, что по-настоящему обеспечивает им жизненное предназначение. Сделать еще одну песню? А почему нет? А вообще-то у меня, и кроме этого, до черта дел.

Ты упоминал еще и «любовь», что насчет этого?

Да, понимаете, с этим тоже есть проблема.

Ну, и что за это за проблема?

Видите ли, нужно найти кого-то, кто проявляет к вам свою любовь также, как вы проявляете к нему свою, иначе между вами начнутся ссоры, возникнет ревность, вы почувствуете себя нелюбимым. Вам даже нечем дышать, а уж о счастье и говорить не стоит. И любить кого-то одного долго невозможно. Можно затем полюбить кого-то другого, но этот другой никогда не будет полной заменой. Вы не можете заставить кого-то любить вас так, как вам хочется, да и вы сами, мне кажется, не сможете любить кого-либо вечно, не принуждая себя к этому. Тут все всегда наперекосяк; о детях я не говорю, с ними может быть и по-иному. Кроме того, вы же не можете зарабатывать на жизнь тем, что кого-то любите. Любовь любовью, но ведь вам же придется значительную часть жизни уделять работе, ради денег. Да, единственно кого вы можете любить по-настоящему, это своих детей, а большинство из них, согласитесь, не оправдывает надежд своих родителей. Но дети, как мне кажется, бывают заменой.

Вот мы и подошли к порождению себе подобных.

Да … подгузники, пеленки, соски и все прочее; ваша жизнь уже не ваша.

Но вам пока не пришлось испытать всего этого, так?

Нет, не пришлось. Я слишком мало зарабатываю и иметь детей мне не по карману.

Понятно, значит вы откладываете это до той поры, когда ваш заработок будет достаточным?

Иначе мне придется просить вас кормить их.

Но ведь вам придется заводить детей, когда вы уже в достаточно немолодом возрасте?

Да. А иначе они возненавидят вас за то, что им приходится носить кроссовки фирмы «Грин Флеш», когда все их сверстники щеголяют в кроссовках фирмы «Найк».

Так что, если ребенок ходит в хороших кроссовках фирмы «Найк», этого достаточно ему для счастья?

В общем да, до того времени, пока они не сталкиваются с жестоким обращением или другими мерзостями; если у ребенка хорошие кроссовки, то он уже счастлив.

Значит ребенок может быть счастлив даже и тогда, когда его родители несчастливы?

Только в то время, пока они еще не состарились настолько, что могут лишь сидеть, да вести меж собой гнетущие разговоры.

По-вашему нужно или вести себя, как ребенок, или завести ребенка, вы ведь это иели ввиду?

Хммм, итак, мой передо мной дилемма: либо забеременеть от человека, которого я по большому счету и не люблю и который будет причинять мне боль, либо кружиться до тех пор пока у меня не закружится голова и я не свалюсь, или играть в пятнашки с моими сослуживцами?

Но вас же уволят за кружение и беготню по коридорам в рабочее время.

Но вы же рекомендуете мне забеременеть?

Думаю, что да.

Тогда найдите мне кого-нибудь, от кого мне хотелось бы иметь ребенка, и я готова.

Да ради Бога, какая разница с кем трахаться!

Ну уж нет, тут позвольте решать мне что и как делать. Я что по-вашему не заслуживаю счастливой жизни?

Нет, если вы придерживаетесь таких убеждений. Вас все страшит: впасть в бедность, взвалить на себя непосильную плату за жилье; а кроме того еще и величина вашего зада. К тому же вы испытываете чувство ревности к тому мужчине, которого не любите по настоящему, но с которым намерены провести остаток дней, постоянно думая о том, что он может спать с кем-то на стороне.

А что по-вашему, думая о счастливой жизни для себя, я могу не думать об этом? Лучше забить себе голову бессмысленной ерундой, даже не отдавая себе отчета в том, что это и в самом деле чушь?

Я думаю, что именно на это я вас и нацеливаю.

Вы гений.

Знаете, я довольно долго был один. Я знаю, что такое одиночество. И не сказал бы, что я счастлив.

А с кем, черт возьми, я беседую?




В вагоне




Те дни, которые мы прожили врозь, в раздумьях, дни, прошедшие после того, как Генри объявил о том, что изменил мне с Сарой, были для меня ужасными. До меня вдруг дошло, что Генри в действительности был не в состоянии поддаться соблазну. Он был мертвецки пьян, а потому и не переспал с ней. Эта мысль неожиданно пришла мне голову, когда я сидела в вагоне метро.

Поначалу догадка настолько потрясла меня, что я непроизвольно вскрикнула и даже не пыталась сдерживать потоки слез, которые струились из моих глаз примерно через каждые пять минут. Мое состояние приближалось к такому рубежу, когда плакать уже нет сил; постоянные усилия сдерживать слезы настолько измучили меня, что я плакала, а глаза оставались сухими. Но я плакала не из-за значимости сделанного Генри опрометчивого поступка, по правде сказать, он не был таким уж страшным и непростительным. Он не завел романа и не сотворил ничего такого, что сокрушило бы мой небольшой мир настолько, что я никогда не могла бы придти в себя. Он не бросил меня ради кого-то другого, но удалил с игрового поля моей жизни главного игрока. Генри все еще как бы пребывал в полете, ожидая сигнала приземлиться. Но ему больше ведь никто не нравился. Он попросту напился и поцеловал кого-то, кого целовал прежде и на этом остановился. Ничего страшного и непростительного в принципе не произошло.

Даже если он остановился из-за этого самого кодекса жизненных правил, в соответствии с которым он изо всех сил старался жить, а не исключительно из-за меня, это ведь тоже что-то. Не счесть, сколько мужчин повседневно таскают с собой в дипломатах вину, а вина эта в принципе не только их. Генри испытывал на себе давление неудач другого мужчины и толкал перед собой свою моральную устойчивость, блуждая в потемках и стараясь не наступить на те же грабли. Сколько мужчин переживают несоразмерно сильно из-за мелочей? Для него это был несомненно знак, предостерегающий не заходить слишком далеко в отношениях со мной, никогда не разбивать мне сердце контактами с другими женщинами. Хотя, если говорить начистоту, мое сердце не было разбито, на нем даже и трещины-то не было. Может быть только неглубокая царапина, но это не смертельно. Он любил меня, и мои слезы были вызваны лишь тем, что радостная перспектива быть с ним закачалась, и решение об этом приняла я.

Он звонил уже четыре раза за двенадцать часов: да, он все еще хочет быть со мной. Я плакала, а почему я плакала? От мысли, что я могла сделать это. Стоять в задумчивости на перроне станции метро, когда поезд приближается, и вдруг, как это иногда бывает, ощутить внезапное желание броситься вниз, на рельсы. Нет, даже не желание, а просто мысль о том, что вы запросто можете броситься туда. Или стоя на отвесной скале, высотой всего каких-то сто футов; а внизу волны, которые дожидаются вас, а вы можете взять да и броситься вниз и посмотреть, что будет потом. Вы этого не делаете, но вы можете это сделать. Эта мысль вспыхивает в вашем мозгу сразу после внезапного сумасшедшего желания, которое пугает вас сильнее всего. А потом эту мысль сменяет мысль о том, чего вы собираетесь себя лишить. Да, эта именно эта мысль и приходила мне в голову, а вместе с ней и страх потерять Генри. Это и заставляло меня так сильно плакать, поскольку я знала, да и вы тоже знаете, стоя у края скалы, что ничему не дано свершиться до конца. Изначальное желание постепенно сходит на нет, оставляя в душе испуг от возможности совершения задуманного действа, а я в это время снова возвращаюсь к Генри.

Вот так я сидела в вагоне метро, отчаянно пытаясь проснуться и придти в себя, напрягая память, чтобы вспомнить, приняла ли я утром душ. Каждое утро я, находясь в вагоне метро, стараюсь осознать, что я каким-то образом сумела доставить себя сюда, находясь практически еще в состоянии сна. Я позволяю себе спать сколько возможно. Я сплю даже, когда стою под душем, и поэтому делаю воду чуть холоднее может это меня разбудит окончательно. Я не отношу себя к категории людей-жаворонков.

Я включила свой мобильный телефон перед тем, как спуститься в метро, и вот сообщение от Генри.

Это я. Надеюсь, ты в порядке. Позвоню тебе позже.

Мысленно спорю с собой, позвонить ли ему сейчас, чтобы известить о том, что все в общем-то в нормально, а я сама в порядке. Я уже было решилась, но деньги у меня на счете подходили к концу, так что пусть он поволнуется. Если бы он прекратил звонить мне, я должно быть не выдержала и позвонила ему намного быстрее, но он, слава Богу, был постоянно на связи, что было для меня свидетельством того, что он все еще не нашел мне замены. А как, черт возьми, он мог бы так быстро сделать это, хотя в этом не было бы ничего не обычного, мне ведь всегда везет как утопленнику: ну как, скажите можно завалиться на выпускных экзаменах или наблевать на своего босса а ведь со мной произошло и то, и другое.

Мне повезло, я ехала сидя. Я весь день чувствую себя разбитой, если всю дорогу надо стоять, но еще хуже мне бывает, если я сяду, к примеру, на последнее свободное место, а потом на следующей же станции, когда мне остается ехать еще почти полчаса, в вагон вползут старые клячи, которым надо будет уступить место. Или беременные кобылы! Они всегда излучают какое-то идиотское самодовольство, покровительственным тоном благодаря вас за внимание к ним. Они отлично знают, что вы должны уступить им место, потому что кто-то из рассевшихся в вагоне мужланов должен встать, но кто, скажите, способен на это! Кроме меня, никто! В тех редких случаях, когда кто-то уступает место, раньше, чем я, это всегда делает только женщина. Клянусь, я ни разу не видела, чтобы мужчина встал и уступил место. Эти мудозвоны утыкаются в газеты и делают вид, что не ничего замечают. Мне кажется этим они выражают свой протест против тысячелетнего неверия в их мужские способности, а может они просто сволочные эгоисты. Что касается Генри, то я никогда не оказывалась с ним в ситуации, когда он должен был бы уступить место, а это было бы желательным тестом. Я думаю, что он сразу же встал, хотя кто знает, ведь если любишь, трудно быть объективной. Но я все-таки уверена, что это наверняка входит в кодекс «настоящего мужчины», которому он следует.

Внезапно мне приходит в голову мысль: вот если бы я увидела его, сидящим напротив меня в вагоне, еще не будучи с ним знакомой, понравился бы он мне? Я стараюсь не представлять себе других ситуаций, например: его находит привлекательным другая женщина, сидящая напротив него или рядом с ним, или прижатая к нему, если они оба стоят. Какая-нибудь девушка-блондинка, обязательно блондинка, потому что жизнь мне отравляют только блондинки. Сара тоже блондинка. И эта девушка улыбнулась бы ему, прижмись они случайно друг к другу при качке вагона. Она встала бы к нему ближе, чем это дозволяется этикетом совершенно незнакомым людям, но сейчас это считается вполне допустимым в лондонском метро, где давно уже позабыты нормативы на пространство, полагающееся каждому перевозимому телу. При этой мысли во мне просыпается ревность, я чувствую себя несчастной и твердо решаю позвонить ему, как только выйду из вагона. Напротив меня сидит девушка-блондинка, я смотрю на нее в упор до тех пор, пока она не ловит мой взгляд, который сразу становится хмурым и угрожающим. Никогда, никогда не смей флиртовать с моим бойфрендом, сука.

После этого я привычным взглядом скольжу по лицам мужчин, нет ли среди них симпатичных. Как вы понимаете, это, конечно же, не ради того, чтобы затеять флирт, просто надо же занять себя хоть чем-то утром, если вы не хотите читать. С чтением у меня тоже проблема: в дороге я не позволяю себе читать никакого «легкого» чтива, которое можно открыть на любой странице и на любой странице закрыть. Одно время, а было это года два назад, после того, как вышла книга о неврастении у женщин девяностых годов, все в вагонах читали ее. Все! Я тоже прочла ее из любопытства, а также и из-за того, что все только и говорили, что о ней. Книга оказалась ужасной. Типичная макулатурная чушь. Книга не пробудила во мне никаких новых мыслей, она не содержала и не предлагала ничего нового; больше того даже то, что было всем давно известно, автор не потрудился изложить каким-то оригинальным способом. В общем, это был хлам, но даже не развлекательный хлам с лошадками пони и двусмысленными прозвищами. На меня столь угнетающе подействовало то, что, благодаря шумной рекламной кампании все или уже прочли эту книгу или желали прочесть ее, не обращая никакого внимания на сотни тысяч других книг, которые действительно стоило читать. Они не читали ни Толстого, ни Грема Грина, ни Теннесси Уильямса. Нет, что касается меня, мне нравятся книги, в которых есть ирония.

Я осматривалась вокруг себя в поисках утренних красавцев, и не нашла ни единого! Обычная ситуация! Вот стоит парень в костюме, брюки которого ему сильно коротки, и читает научно-фантастический роман, одновременно слушая плейер. Плейер, ранее бывший неотъемлемым атрибутом почти каждого пассажира, теперь уже не так популярен, сейчас его заменил мобильный телефон. Я не слышала ни звука и не могу знать, что он слушает, но в его ушах музыка, наверняка, звучала, поскольку он время от времени кивал головой в такт ее ритмам. Если, конечно, он не заткнул уши ради того, чтобы не слышать вагонного шума, а кивки головой, возможно, были судорогами.

К тому же сегодня утром большинство пассажиров были женщины, а поскольку у меня никогда не было бисексуальных наклонностей, я и не рассматривала их. Просто подумала, как это должно быть увеличило для меня возможность выбора. Однако я снова принялась рассматривать мужчин. Некоторые утверждают, что каждый четвертый из нас придерживается нетрадиционной сексуальной ориентации, а некоторые настаивают на том, что каждый из нас хоть чуточку гей или лесбиянка. Но так утверждают те, кто сами хоть чуточку гей или лесбиянка. Возможно, это проявится в дальнейшем, а может быть для того, чтобы это проявилось, нужен какой-то толчок.

Вот еще один парень. Он сидит на высоком сидении, на котором нельзя сидеть, если твои ноги не настолько длинные, чтобы достать до пола. Мне он кажется симпатичным, но с очень большой натяжкой. Я думаю, что, имей он хороший характер и будь он интересным, как человек, это было бы ему очень и очень в плюс, и его, наверняка, можно было бы отнести к категории мужчин, встреча с которыми может стать роковой. Он может быть или по настоящему привлекательным, или тем, что называют пустым местом, в зависимости от того, насколько общение с ним интересно для окружающих. Я задумалась, кем же он может быть.

Внезапно меня осенило: ведь то, чем занимаюсь я, не лучше того, что сделал Генри. Я рассматривала мужчин, отыскивая среди них своих возможных потенциальных партнеров, но я, в отличие от него, делала это, будучи абсолютно трезвой. Конечно же, я никогда не пойду дальше разглядывания. Я никогда не делала попытки. Иногда в вагоне я видела очень симпатичных мужчин, едущих в одиночестве или в компании, но я никогда не подавала им никаких знаков, не подмигивала им, не давала своей визитки. И все-таки я, если рассматривать мое поведение с определенных точек зрения, была неверной. Если бы Генри, сидя в вагоне, идущем по его линии метро, занимался бы тем же самым, я бы ему прописала. Существуют различные степени неверности то, что делаю я, всего лишь чуть-чуть ниже по шкале оценки неверности, чем то, что сделал Генри.

Необходимо учитывать еще и вкус вашего партнера. Это явление уже не физического порядка. Здесь весь вопрос в том, какие женщины ему нравятся. Если вы не одна из тех, кто интересует его в чисто физиологическом смысле, в конце концов, ваш партнер обычно заявляет: «Мне больше нравиться проводить время с ней, чем с тобой». Такую обиду проглотить трудно, она может застрять в горле и вызвать удушье.

Я достала из сумки книгу и решила приняться за чтение. У меня с собой Библия, да-да, я не шучу. Некоторые из ее разделов в действительности интересны, например, Ветхий Завет. Я ловлю на себе несколько странных взглядов, от которых чувствую себя так, словно на моей груди висит значок со словами «Я знаю, что Бог меня любит». Люди думают, что я странная и не потому, что на моей груди этот самый значок я упомянула о нем лишь для сравнения. Бог и не подозревает о моем существовании.

Я решила позвонить Генри с работы, потому что не могла рисковать тем, чтобы потратить все деньги сотового телефона.

Отдел маркетинга, Генри у телефона.

Ген, это я.

О, ну как ты? Ты прочла мои сообщения?

Да, но я была в метро, когда получила последнее. Как ты добрался до работы? Нормально? Давили? На Северной линии сегодня было просто кошмарно, меня буквально внесли в вагон и притиснули к какой-то блондинке, которая истратила на свою прическу не меньше баллона лака; блондинки всегда злоупотребляют лаком, а я им надышалась. Я врала, поскольку всю дорогу сидела. Это был своего рода тест.

Что? Нет, я доехал нормально, если не считать того, что поезд несколько раз останавливался в тоннеле.

Ты не заснул?

Что? Да нет. Послушай, правда, как ты? Ты все обдумала? То, что ты мне звонишь, означает что у нас все в порядке? Мир?

Я думаю, да. Я просто боялась показаться надоедливой и жалкой. Если ты не передумал и не переменился, если ты все-таки хочешь быть со мной, а не с Сарой. Еще один тест.

Да, конечно, о чем разговор, ведь ты и сама все знаешь. Скажи, ты серьезно? Придешь сегодня вечером?

Черт возьми, Генри, звонок по другой линии, не вешай трубку. Никакого звонка не было. Я сказала это просто шутки ради.

Алло, это я. Ты пел?

Да, а у тебя в паузах по-прежнему звучит «Роллинг Стоунс» .

Она действует на меня угнетающе. Хорошо, договорились, я приду сегодня вечером. Но ты будешь готовить.

Отлично. Ты думаешь нам стоит продолжать тот разговор, или, как мне кажется, ты даже не хочешь о нем вспоминать?

Я думаю, нам стоит вообще забыть о нем, ты согласен?

Отлично. Фантастика. Я спросил на всякий случай, вдруг ты все-таки хочешь договорить до конца.

Нет и нет.

Отлично. Я к твоим услугам, что ты предпочитаешь.

Не заниматься любовью. Давай сегодня обойдемся без секса.

Согласен.

В принципе мы можем, но … я даже не знаю. Я ожидала несогласия, протеста, но не такой спокойной реакции.

Отлично, как скажешь. Все что пожелаешь.

Честно говоря, я даже и не знаю, чего желаю. Ладно, пока. До вечера.




Автогонки, или Беседа




Мы говорили о многом, ни во что не углубляясь. Я, рассказывая Генри обо всех своих делах, конечно же, не могла не улыбаться. Если я во время разговора смотрела на него, то практически всегда ощущала смущение; я понимала, что мои глаза меня выдают и яснее ясного показывают, какие чувства я испытываю к нему.

Во многом мы не пришли к единому мнению, глядя на вещи и события разными глазами и с совершенно различных точек зрения. Пользуясь терминологией политиков, мы находились на разных концах спектра. Единственно с чем мы оба были согласны, так это с тем, что «Славные парни» несомненно великий фильм.

Я любила музыку, особенно если могла под нее петь, это поднимало мне настроение, даже делало меня счастливой, по крайней мере, в те минуты, когда я пела. Генри нравились жалкие слезливые «трогательные» песни с «ясными многозначительными и в тоже время целенаправленными» текстами, которые, образно говоря, учащают ваш пульс.

Мы спорили до посинения, что мы прочем обычно делали и раньше. Нам нравился сам процесс спора, нравился тот интеллектуальный пыл, с которым мы спорили.

Когда мы все еще, лежа в постели а было уже 3 часа ночи разговаривали вместо того, чтобы вновь заняться любовью или спать, я вдруг поняла, что все, сказанное мною, для него важно. Это не означало, что я, как личность, важна для него, это я уже поняла. Я начала отчетливо чувствовать нет, более чем, чувствовать я твердо поверила в то, что ему нравятся мои мысли.

Генри не испытывал скуки от некоторых моих запутанных и заумных отступлений от обсуждаемой темы, которые я внезапно, без всякого логического перехода, обрушивала на него; более того, он и сам стал прибегать к подобным приемам. Разговоры с Генри очень быстро превратились для меня в одно из самых любимых занятий. Это было … не типично. Такое было мне в диковину.

Мы рассказывали друг другу разные истории из нашего прошлого, и у меня всякий раз сжималось сердце, когда он рассказывал о любовных делах с прежними подругами. Мы вспоминали о знакомствах на одну ночь, о том как почти до бесчувствия напивались ямайским ромом, как потом опрокидывали на себя кофе; о том, как побеждали на различных соревнованиях; о том, как проводили каникулы, как смущали родителей, как убегали от официанта ресторана «Цыплята, жареные по-кентуккийски», бросая в него набегу через плечо жареные крылышки, надеясь, что он замешкается или упадет, наступив на них. Вот таким, оказывается, был Генри.

Говорили мы и о том, что хотели бы сделать, куда хотели бы поехать, как все это осуществить. Среди прочего, мы, конечно же, говорили и о работе, и о поездках в метро, и повседневных делах. Но не каждый наш разговор так сильно будоражил сознание. Наивно думать, что мы были измучены теоретическими осмыслениями каждой секунды нашего бытия. Но временами, даже не сознавая этого, мы настолько глубоко погружались в разговор или обсуждение какой-либо проблемы, что только стук в дверь, звонок по телефону, или официант со счетом в руках и могли вернуть нас в реальность.

И все же думали мы по-разному. Я была мечтательным реалистом, а он был приземленным оптимистом. Я мечтала о том, чтобы Элвис был бы еще жив, пусть сейчас он выглядит болезненно тучным. Генри твердо знал, что он мертв но, нет худа без добра зато смерть не дала подняться до критической отметки уровню холестерина у него в крови.

Не поймите меня превратно, я не собираюсь уверять вас в том, что мы внезапно и отнюдь не без помощи друг друга обнаружили, что являемся самыми интересными людьми из всех, кто нас окружает. Нет, мы просто подходили друг другу. Между нами не было согласия, мы думали по-разному, но, тем не менее, нам это нравилось. Даже споря, мы вкладывали себя целиком в процесс спора.

Казалось наше несходство подогревает наш интерес друг к другу. Часто мы договаривались встретиться после работы, чтобы посидеть где-нибудь, сходить в кино, сготовить обед и пригласить на него знакомых, а то и просто пойти вместе по домам. После некоторых особенно горячих денечков я могла чувствовать себя усталой и опустошенной, то же самое мог чувствовать и он. Мне помнится, как я устало брела к месту нашего свидания; ноги едва сгибались, в глазах туман; мысли только об одном поспать, но, стоило мне увидеть его, как мои глаза прояснялись, усталость, по крайней мере на пару часов, отлетала прочь. В такие минуты Генри был для меня чем-то вроде допинга.

Я понимаю, что все это навевает на вас мысли об «Истории любви» <повесть Эрика Сигала (Erich Segal, “Love Story”), и поставленный по ней фильм>, но не копайтесь в этом! Хотите знать правду или нет?

Именно так оно и было. Так это сейчас. Так что, извините.

Раз уж я здесь, у него, и опять в привычном для меня состоянии, то чтобы довести дело до конца, лучше использовать всевозможные клише. Вам нужна сейчас гонка на автомобиле? Вы хотите, чтобы мы с Генри на полной скорости в час пик, когда все спешат пообедать, пронеслись против движения. При этом у нас в бардачке будет только что разработанное и безотказное противораковое средство, а в бензобаке горючего лишь на донышке? Генри мог бы сойти за блистательного и на сегодня лишь существующего в воображении (!) молодого ученого в области охраны окружающей среды, обладающего, благодаря своему выдающемуся уму, нестандартным мышлением, квадратной челюстью, а кроме всего прочего еще и упаковкой с шестью банками пива. Я могла бы изображать женщину-боевика, нанятую русской/иранской/японской мафией для того, чтобы лишить его жизни, однако, я спутала им карты, неожиданно влюбившись в него самого и в его идеалы.

Могла бы я с невероятной точностью выстрелить из пистолета, несмотря на то, что никогда в жизни не держала никакого оружия в руках? Могла бы я быть незнакомкой, с которой он неожиданно встречается на улице? Нет, лучше мне быть женщиной, к которой он неожиданно садится в машину и говорит и резким голосом «жми на газ», отдает приказания, и я мчусь на сумасшедшей скорости, словно автогонщик под кайфом, не сбиваясь с дороги, хотя при этом ни разу не заглядываю в карту.

А может быть вы предпочитаете баталию в зале суда? Я могла бы быть блистательным, несмотря на молодость (!) адвокатом, который вот-вот уложит соперника на лопатки, несмотря на то, что всего лишь три недели назад вышел из стен юридического колледжа. Генри мог бы быть привлечен к суду за убийство, которого а мы все это знаем он не совершал, и обвинение против него было, конечно же, сфабриковано! Я могла, разбираясь в его деле, работать с ним допоздна, утоляя голод едой, принесенной из китайского ресторана. И хотя поначалу мы ненавидели друг друга, он попросту не мог устоять перед моими длинными светлыми волосами, прежде не бросавшимися в глаза, потому что они были скручены в небрежный безобразный узел; или же он запал на мои великолепные длинные ноги, или на мою упругую и пышную грудь ничего этого он прежде не замечал.

Или как насчет такого сюжета: мы в течение двадцати минут готовимся к выступлению на процессе, в котором против нас выдвигается масса нелепых обвинений, а затем в последующие три месяца в зале судебных заседаний произносим нелепые до смешного речи, за которые нас выставили бы вон из любого суда на свете, но в этом суде нам повезло: здесь добрый судья, дорабатывающий последние денечки до долгожданной пенсии, а я восстанавливаю его веру в сильную и справедливую систему судебной власти?

Если бы Генри был активным борцом за мир? Если бы он был премьер-министром? Если бы мы оба были манекенщиками? Мы, по крайней мере, были бы богатыми, ведь верно? Мы имели бы по два дома каждый и еще и какую-нибудь яхту в придачу. Вы ведь и сами тоже не отказались бы от этого? Только отвечайте честно!

Вы ведь не сочтете меня глупой, если я не откажусь?

Мы с Генри … что мы собой представляем? Да ничего. Нам будет не под силу изменить мир, Но он некоторое время был чем-то вроде нашего личного ада, и у нас хватило сил переносить его без взрывов, пистолетов и автомобильных гонок. Все это лишь отвлекало бы наше внимание. Мы старались построить свою собственную жизнь, почувствовать, как мы счастливы, причинять друг другу и всем остальным как можно меньше вреда и беспокойства. А все эти дела лишь отвлекали наше внимание и, как вы понимаете, больше, чем нам бы хотелось.




Перья и адамовы яблоки




Генри сидит в гей-баре в Лас-Вегасе и курит; он снова начал курить. Он не понимает, что сидит в гей-баре, потому что пришел в него уже изрядно пьяным и, оглядевшись вокруг, озадачился, почему женщины, прыгающие по сцене, такого громадного роста. А еще у всех женщин пышные прически были почему-то утыканы перьями, что его тоже слегка смутило. Он хоть и был пьян, но после того, как второй, подошедший к нему парень, предложил купить ему выпивку, понял, куда попал. Он не придал этому большого внимания и лишь закурил следующую сигарету. Удивительно, что после такого длительного перерыва в курении, он затягивался так, словно никогда и не бросал курить. Когда первая затяжка дыма прошла на пути в легкие по задней стенке гортани, у него было такое ощущение, словно он занимается сексом. Он ощутил нечто такое, что можно было бы назвать дыхательным оргазмом. Как он вообще мог бросить курить? Где-то в далеких закоулках мозга все-таки билась мысль о том, что завтра, протрезвев, но мучаясь похмельем, он будет чувствовать как будто кто-то не меньше тысячи раз ткнул перочинным ножом в слизистую оболочку его гортани, отчего она вся покрыта саднящими ссадинами. Если бы он сразу же не зажег следующую сигарету, он чувствовал бы себя нормально. Генри самым что ни на есть натуральным образом снова закурил травку.

Он низко склонился над столом, не потому что мутило от выпитого, просто он устал и ему было тошно. Он устал от того, что старался выкинуть ее из головы, устал от Вегаса. Единственно чего он хотел, так это очутиться в каком-нибудь помещении, где можно просто сидеть и не видеть перед собой ни единой световой вспышки. Он вдруг подумал, что эпилептик не должен и думать о поездке в Вегас здесь ему смерть. Лично для него самое отвратительное в Венгасе было то, что произошло между ними. Он буквально истерзал себя за то, что обнимался и целовался с Сарой, но, в конце концов, сумел простить себя за это, да они посчитали этот инцидент исчерпанным; черт возьми, весь сыр-бор разгорелся из-за какого-то поцелуя. Он же не спал с ней, и это, в чем он был твердо уверен, удержало их от того, чтобы окончательно расстаться. А ведь он так хотел переспать с Сарой, так хотел. Сара … с ее невинными приглашениями к себе, их поцелуи после выхода из паба, ее руки под его рубашкой. А сама Сара, такая гибкая, такая податливая, она всегда угадывала его желания, он никогда не испытывал с нею никакой неловкости. Обнаженные груди Сары не натягивали петли его рубашки по утрам.

И все-таки Сара это не то, что нужно, с этой женщиной только и можно говорить что о телесериалах или об обстановке комнаты, или слушать ее надоедные рассказы о том, что к ним на службу заходил курьер, который не сводил с нее глаз. Если он смеялся в присутствии Сары, то, к несчастью, всегда смеялся один, без нее, и чувствовал себя при этом, мягко говоря, весьма неловко.

Да, однако, сейчас его будоражила и лишала покоя, не Сара, а Ив. Ив, его подружка, его веселая, умная и по все вероятности любимая им подружка, вышла замуж за другого мужчину, по причине, известной, возможно, одному лишь дьяволу! Ну как он может простить такое? Он вспоминал, что поначалу потянуло его к ней. Если не считать ее большой груди, хотя первым, что он заприметил в ней, была именно ее грудь, но, конечно, никогда и ни за что в этом ей не признается. Ему нравилось, что она почти постоянно заставляла его смеяться. Веселые девушки, с которыми он встречался прежде, обычно бывали шумными, грубыми или вульгарными, но она была не такой. Она иногда бывала немного шумной, но грубой никогда. Он никогда, даже изрядно выпив, не ставила его в неловкое положение, она ничем не напоминала никого из героинь «Одного поля ягоды» <британский телесериал (“Birds of a Feather”) режиссера Беза Тейлора (Baz Taylor) о трех подругах, живущих совершенно по-разному >, никогда не опускалась до двусмысленностей или сальных шуток.

Нет, конечно же, она смеялась, смеялась и над собой, и над ним. Над ним она смеялась постоянно, но странно, ему это даже льстило. Ее шутки никогда не были плоскими и всегда сопровождались тем самым взглядом, той самой улыбкой, которые красноречиво говорили ему, что ей очень приятно видеть его смеющимся. Она, еще смеясь после очередной шутки по поводу его мешковатых брюк, или нелепой прически, которую ему соорудили в парикмахерской, либо по поводу только что сказанной им глупости, уже смотрела на него манящим взглядом, разжигавшим его желание. Но в ее шутках не было ни перца, ни кислоты наоборот, она, смеясь над ним, как бы хвалила его, поэтому он и любил, когда она шутила и смеялась над ним. Она, и никто другой. А ведь когда это только-только началось, он и не предполагал, что это надолго. Он никогда не думал, что все может так обернуться. Он рассчитывал на то, что они несколько раз встретятся, возможно, если повезет, займутся любовью, а затем или она наскучит ему, или он ей, а может он вдруг встретит какую-либо особу, более соответствующую его вкусу. Более обычную, и так, по его мнению, и должно было быть. Для него это была просто поддержка в трудную минуту, ну еще, конечно, и секс. Большая грудь всегда манила его.

Но это затянулось. Господи, они вместе уже полтора года! Она не старалась ни унизить, ни подчинить его себе, чего он попросту не терпел. Она при каждой их встрече продолжала шутить и подтрунивать над ним, и это увлекало и возбуждало его. Честно говоря, поначалу это больше действовало на него, чем на нее. Он знал, что она неравнодушна к Тиму, и Тим даже предупреждал его об этом! Он убеждал его, что она кокетка, и показала себя отнюдь не недотрогой в отношениях с ним да и с другими парнями с работы, но это лишь распалило Генри еще сильнее. Генри сперва нравилась девушка Тима, с которой он, кстати сказать, его и познакомил. В то время Тим был ненасытным любителем женщин, но именно она вскружила ему голову, и они готовились пожениться. Сказать, что Генри отбил Ив у Тима было бы неправдой, но тем не менее он считал это своей хоть и небольшой, но победой. Тим поначалу позволил себе несколько раз пройтись насчет того, что теперь у нее даже два кавалера, но Генри мог с полным правом ответить, что удержал ее около себя все-таки он!

Да, неожиданно для себя он привязался к ней. Еще до того, как он осознал это, она познакомила его со своей семьей, в которой он, как ни странно, чувствовал себя вполне нормально и даже комфортно. На фоне его воспоминаний о дурацких коллизиях, разваливших его семью, отношения между членами семьи Ив показались ему именно теми признаками нормальной семьи, которые постоянно присутствовали в его сознании. Это тоже было ее большим плюсом. Она была более интеллигентной нежели он, о чем никогда не забывала ему напомнить. Она постоянно обыгрывала его и в «Тривиал персьют» <настольная игра, в которой надо отвечать на вопросы, относящиеся к искусству, литературе, спорту и т.д.>,и в «Скраббл» <настольная игра известная в нашей стране под названием «Эрудит», в которой слова складываются из букв-кубиков>. Прежде он никогда не играл со своими девушками в «Скраббл» и всегда считал, что те, кому эта игра нравится, не вызывают у окружающих ничего, кроме сочувствия. Однако он был очень искусен в этой игре, и в университете побеждал всех своих приятелей. Однажды вечером она предложила сыграть в эту игру, обнаружив ее у него в квартире. То, что она не считает это пустым времяпрепровождением повергло его в удивление. В тайне ему очень хотелось надрать ей задницу она разожгла в нем спортивный азарт, заставила его добиваться победы. Она заставила его почувствовать нечто сходное с тем, что чувствуют болельщики регби, этой действительно хорошей, она была как бы командой, играющей за город Бат, а он командой, играющей за город Лестер; он играл за Англию, она за Австралию. Так для него было привычнее.

Они сели за игру; она тянулась долго, час за часом, и никто не хотел признать себя побежденным. Было у же 3 часа ночи и у нее оставались две пустых клетки и два кубика-буквы! Удача! Но она выиграла, сумев в последнем ходе сложить слово LYNX < по-английски «рысь»>, поставив в пустые клетки два тех самых проклятых кубика Y и Х, остававшиеся у нее на руках. Выиграла с перевесом в три слова.

И она позволила забыть ему о том, что он проиграл? Черта с два! На следующее утро она шептала ему это слово на ухо, когда он еще не проснулся, и не меньше, чем двадцать раз, посылала ему слово LYNX по электронной почте. В тот вечер в пабе Тим не переставая рассказывал всем, что Генри чуть не перевернул с досады доску, когда понял что проиграл. На самом же деле, у него от долгого сидения в одной позе затекла нога и он просто двигал ею, чтобы оживить мышцы.

И все это время, пока они были вместе она только и делала, что дразнила его и целовала, дабы подсластить ему пилюлю и утешить из-за того, что он «не блещет умом»; она называла его «Ленни» <один из персонажей повести Д. Стейнбека «О людях и мышах», в котором слабоумие сочеталось с добротой и большой физической силой>, обещала подарить ему синие холщовые штаны и щенка. Вспоминая об этом сейчас, он не чувствовал ничего, к роме раздражения и ожесточения, а в то время это даже способствовало более чувственному сексу, когда он, в конце концов, оказывался с ней дома и она замолкала.

Да, что и говорить, она нравилась ему все больше, но он все-таки мог удерживать кое-что в себе, о чем она не знала. Даже после того, как инцидент с Сарой открылся, и даже после того, как он понял насколько сильно он любит ее и сказал ей об этом. Поскольку и Ив наверняка хранила что-то в тайниках и закоулках своей памяти. Он скорее подсознательно, чем основываясь на фактах, чувствовал, что она не склонна к долгому продолжению их отношений. Она стояла перед дилеммой: ей хотелось найти своего «единственного», но она опасалась того, что он, Генри, не для нее. Они и с точки зрения практического отношения к жизни были разными, и он это знал. Он был более сдержанным, более молчаливым, но вместе с тем более уверенным в себе. Она половину своего времени уделяла тому, чтобы прятать голову в песок, когда дело касалось жизненных дел и денег. Банк забрасывал ее письмами с напоминаниями о платежах; письма немедленно отправлялись в мусорную корзину. Если она знала, что денег для того, чтобы заплатить по счетам, нет, она не могла заставить себя прочесть письмо-напоминание. Получая в конце каждого месяца зарплату, она делала отчаянные попытки оплатить как можно больше долгов и почти сразу же оказывалась на мели. И все-таки она, одной ей ведомым способом, умудрялась иметь еще что на еду; на ежедневные обеды, на пабы и вечеринки. Иногда он одалживал ей деньги, но она всегда возвращала ему долги, да еще с маленькими пустячками в придачу. Она называла это «процентом по кредиту». Так, вместе с последним долгом он получил пару трусов, украшенных спереди ее фотопортретом.

Он был больше, чем уверен, что в глубине души она считает их отношения в чем-то ущербными. Возможно, они базировались не на той основе, на которой ей бы хотелось; возможно он был недостаточно развит для нее, а возможно в их отношениях отсутствовал тот необходимый компонент, который мог бы скрепить их навечно. Он чувствовал, что по некоторым статьям она не считает его достойным (в этом он был уверен!); его угнетало то, что он не может уверенно поставить себя нам одну ногу с ней, а вместо этого постоянно ставит себя в глупое положение. Генри нужны были такие отношения, при которых он мог бы полностью полагаться на себя, доверять своим чувствам, быть уверенным в том, что его не обманывают, а кроме того, никогда не иметь повода причинить своему партнеру боль, безразлично как и за что. Он ясно понимал, что с нею такие отношения у него не складывались.

Танцоры с перьями в прическах между тем закончили представление «Леди-бродяга» <представление очевидно является пародией на мультфильм Уолта Диснея «Леди и Бродяга (“Lady and the Tramp”) о двух собаках, полюбивших друг друга. Леди породистая и хорошо ухоженная, а Бродяга безродный и бездомный дворняга.> и, сойдя со сцены, шли по залу смешно переставляя свои длинные мускулистые ноги. Какая-то большая фигура светло-вишневого цвета с переливающимися блестками и громадным адамовым яблоком, то есть кадыком, вдруг нарисовалась перед его столиком и опустилась на стул.

Ты в порядке дружок?

Голос звучал настолько мелодично и манерно, словно короткий фортепьянный пассаж, исполненный Либерачи. <пианист, исполнявший популярные фортепьянные мелодии в телесериалах собственного производства>.

Нет. Мы, похоже, расстаемся с моей подружкой.

Генри не думал, что сделает что-то плохое, если скажет этому парню все, как оно есть.

Ой, сколько мужчин здесь проходят через это, дружок, из-за того что их малышки хотят слишком многого.

Никто так не поймет мужчину. Как другой мужчина.

Парень массирует руку Генри от локтя до плеча, и тут он понимает, что его склоняют к гомосексуальной любви.

Нет, я все еще люблю ее. Я еще не готов, я хочу сказать, я не гей.

И даже не хочешь узнать что это такое?

Нет.

Ну ладно, как знаешь.

Голос опускается примерно на три октавы, Генри поднимает глаза, ожидая увидеть еще кого-то, но перед ним все те же перья и блестки, но теперь уже с мужским лицом и мужским голосом.

Если хочешь я расскажу тебе правдивую историю, только пойдем пропустим по стаканчику, голова, утыканная перьями, пригласительно кивает в сторону бара. У меня у самого неприятности с подружкой.

У тебя неприятности с подружкой? А, понял, это так вы называете друг друга? Один из вас настоящий мужчина, а второй прикидывается мужчиной?

Да что ты, друг, я вовсе не гомик. Эти мальчики там, они действительно гомики. Здесь они рубят хорошую капусту.

Генри сообразил, что манерность, которую этот парень проявлял вначале, внезапно пропала, и сейчас перед ним сидел детина неотличимый по комплекции и телесной мощи от регбистов его команды; правда, одежда его скорее напоминала маскарадный костюм.

Ты австралиец?

Нет, англичанин.

Здорово, проводишь здесь отпуск? Жаль, что у вас с подружкой все пошло наперекосяк. Но держу пари, ты снова не прочь побывать в Вегасе? Я, если хочешь знать, тоже провожу здесь отпуск, уже, кстати, несколько месяцев. Приехал сюда из Нью-Йорка, думал найти работу, напоролся на одного агента, прошел что-то вроде пробы, подписал что-то, кое-чему подучился, получил кое-какие наряды. Все это не слишком приятно. Я по ночам перед выходными завожу здесь клиентов, обслуживая столики, а для этого одеваюсь, как девушка, исполняя роль сводника в баре, заполненном этими пьяными женатыми ублюдками.

Да, тебе не позавидуешь. Но ты, по крайней мере хорошо смотришься в этих блестках.

Ай, да что мне от этого.

Ну а что за неприятности у тебя с твоей подружкой? Она сейчас здесь с тобой? Генри хотелось услышать его историю, он надеялся, что она столь же печальная как и его.

Нет, она в Нью-Йорке. А я … я так глупо вел себя с одной девицей прошлой ночью. Нажрался, как свинья, признался во всем моей девушке, да черт меня дернул рассказать ей обо всем. Ну а что тут такого? Я сказал ей, что все это ерунда, и что я люблю ее, а она взбесилась! Ну а что мне, черт возьми, делать? Я и рассказал-то ей обо всем, потому что думал, она мне посочувствует, даже всплакнет ночью. А она собирается прилететь сюда на пару дней, разобраться на месте и решить, сможем ли мы поладить и жить дальше, как прежде.

Генри почувствовал острое желание проявить себя перед этим бедолагой человеком высоких моральных принципов.

Дело в том, друг мой, ты ведь делаешь это не ради нее, а ради себя. Поверь мне, уж я-то знаю, поскольку сам наступил на ту же швабру. А кроме того, надо ли было тебе говорить ей об этом? Думаю, что не надо. Ведь большинство мужчин никогда не сказали бы, чем занимаются, а делали бы дела в сотню раз хуже. Но уж раз ты сказал ей и знаешь, что ей от этого плохо, то ведь тебе-то от этого явно лучше. Если она злится на тебя или даже дерется, ты все равно чувствуешь себя лучше. Ты сбросил с плеч этот груз. Но ведь ты сказал ей, что ты пьян, так может это все и испортило.

Хорошо бы все было так, как ты говоришь.

Прежде всего, ты вообще не должен был этого делать. Ты не должен был облегчать перед ней свою душу. Я не хочу снова поступать так. А как, скажи, я могу так не поступать? Вот ты напился; посмотри на меня я тоже напился и напился до того, что уже не соображаю, где я и что я а в таком состоянии любая дырка подходит.

Как это?

Ты что, не знаешь, что такое «любая дырка подходит»? Никогда не слыхал такого выражения?

Нет, друг, это что-то отвратное. Ха-ха, любая дырка подходит! Надо будет рассказать это друзьям. Слушай, а эти девушки из подпевки, к ним это тоже относится? Теперь я понял, в чем дело: ты допустил измену и теперь мучаешься?

Вообще-то … но не в этот раз. На этот раз дело в ней.

Да, дружище, что я могу сказать, если вы оба трахаетесь на стороне, то, думаю, вам стоит закрыть глаза на это и посчитать, что вы квиты.

Ты прав.

Так и поступай так.

Так я и хочу так поступить. Она говорит, что сделала это по пьянке. Даже и не может вспомнить, что на самом деле было. Даже и не знает наверняка, что произошло.

Так откуда тогда тебе вообще известно, что она в чем-то провинилась? Господи, мне бы твои проблемы! Ты гадаешь, сделала ли она вообще что-нибудь? Дай ей подумать.

Да нет, это все не то.

«Я выживу и выстою!» прозвучало в его сознании, и Генри, осматриваясь вокруг, замечает, что народу в баре сильно прибавилось. Подошедший бармен ставит на их столик еще две кружки пива. Генри смотрит на него в упор. Интересно, работает здесь кто-нибудь из геев?

А вот у меня есть доказательства. Ну может быть не совсем четкие.

Она что, беременна?

Ну, кто, кроме Бога, может знать об этом? Да нет, не думаю, она принимает пилюли.

Ну а какие тогда твои доказательства?

Она … замужество … она вышла замуж за какого-то типа, за какого-то долбанного официанта. Не знаю, как они снюхались, знаю только, что они пошли в какой-то идиотский храм и там этих кретинов поженили! Я спрашиваю себя, Господи, как ты можешь смотреть на это? Я не могу поверить в то, что сейчас говорю. У меня в башке не укладывается, как она могла сотворить такое! Черт их знает, как они могли сговориться, порушить все. А ведь она до этого и не видала этого парня, я так, по крайней мере, думаю, а главное не понятно, за каким чертом им это надо.

Мэтт, в перьях и в блестках, с перекошенным от ужаса лицом уставился на Генри, признав в нем только сейчас того самого человека, которого видел прошлым утром. Тогда он, придя в номер с брачным сертификатом, едва рассмотрел крупного парня со злым лицом, лежащего на одной половине гостиничной кровати. Она велела ему дожидаться ее внизу, куда он и побежал с радостью. Генри его не узнал. Да и как можно было ему узнать Мэтта, если сейчас его лицо было покрыто толстым слоем косметики, над глазами наклеены фальшивые ресницы, спереди выпирал громадный фальшивый бюст, а на голове громоздился парик Клеопатры. Слава Богу! К тому же Генри вошел в раж, и все его внимание было сосредоточено на обсуждаемой теме.

Послушай, я понимаю, что моя гордость уязвлена, но это не значит, что мы не можем вернуться к прошлому. Я был виноват перед ней, теперь она провинилась. Это всегда будет как бы частью нашей истории, мы будем тащить это с собой, швыряться этим друг в друга, использовать, как оправдание, в спорах. Если мы не расстанемся, и через год я вдруг окажусь в баре с какой-нибудь птичкой, которая мне нравится, считай, что у меня уже есть оправдание, почему так получилось. У меня есть своего рода оправдательный документ. Послушай, дорогуша, ты что уже забыла, как сочеталась браком с тем парнем в Вегасе, вспомни пожалуйста. Я думаю, что это дела не одного порядка.

Мэтт словно примерз к стулу. Черт побери, какое невезение. Что с ним происходит?

А ты знаешь, что во всем этом самое скверное? Ты знаешь, что она напилась не со мной, а с кем-то другим? Потому что я послал ее подальше. Если уж говорить всю правду, то в тот вечер она просила меня женится на ней, а послал ее подальше. А ты знаешь, почему я послал ее подальше? Конечно, не знаешь, да и откуда тебе, черт возьми, это знать. Я сказал «нет», потому что думал принял все это за шутку. Я не был уверен, что она, проснувшись на следующее утро, все еще будет желать этого. Она наверняка пожалеет о своей просьбе, а я буду стоять и умоляюще смотреть на нее, как проститутка на выгодного клиента. А ведь я действительно хочу этого. Тем более я и раньше хотел. Понимаешь, я хорошо знаю, что такое развод. Мои родители развелись. А твои родители развелись или нет?

Развелись. Девять лет назад.

Мэтт, казалось, перестал воспринимать происходящее. В голове гудело. Он чувствует, что ему надо уйти и поскорее.

Теперь ты понимаешь, что я хочу сказать, друг мой. Я не собираюсь проходить через это. Я не собираюсь швыряться детьми. Вот почему в подобных случаях нам как никогда необходимо быть уверенным. И я пытался втолковать ей это, пытался объяснить, что у нее должна быть веская и правильная причина просить меня об этом, и она должна обдумать все как следует и не однажды. Но она же порох, она тут же встала на дыбы, и вот чем все кончилось.

Генри откинулся на спинку стула и посмотрел на Мэтта, лицо которого исказилось от неподдельного ужаса. Этот парень а этом баре, где он только что начал работать, этот случайный посетитель, которого он поначалу принял за гея, и за которого рассчитывал получить комиссионные, если ему удастся спровадить его какой-нибудь шайке усатых молодцов в коже. И этот случайный посетитель, принятый им за гея, оказался бойфрендом его новой жены! Которая вот-вот станет бывшей! В этом Мэтт не уверен, но должно быть он все же ее трахнул. Да, ему кажется, что так оно и было. Будь это не так, он бы очень удивился. Но, само собой разумеется, этого он ей не скажет. Она ведь напилась до бесчувствия, а он … он если начнет обсуждать с ней эту тему будет выглядеть круглым дураком.

Послушай, дружище, мне надо идти снова на сцену. Но позволь заказать тебе еще выпить, а? Сделай мне приятное. Послушай, я знаю, Бог поможет тебе. Надеюсь, что все образуется. По крайней мере, тебе надо попытаться. Похоже, ты все-таки ее любишь. Иди к себе и мирись. Держу пари, она переживает не меньше тебя! Так что, давай, иди!

Мэтт машет рукой бармену и тот сразу приносит еще две бутылки пива. Ставит обе перед Генри. Генри сразу и не соображает, в чем дело. Берет одну бутылку; два глотка и она пустая. Ставит бутылку на стол и берет в руки вторую. Черт возьми, он никогда не чувствовал себя таким потерянным, но сейчас ему так хочется увидеть ее, быть рядом с ней, заставить ее заплатить за все его теперешние переживания, а может обнять ее или приласкать иначе. Он оставляет на столе несколько смятых купюр и выходит из бара. По пути к двери он чувствует, как несколько раз его призывно щиплют за ягодицы. Он сразу вспоминает, где находится. Он не гей, но сейчас ему до смерти хочется заняться любовью.




Все пропало



Комната по-прежнему выглядит мрачной, но плевать теперь у меня уже есть судебное решение о признании брака недействительным. Завтра я оформлю официальное свидетельство о расторжении брака, а пока у меня на руках лишь судебное решение. Мэтту его бумаги перешлют по месту проживания, в квартиру, которую он снимает на летнее время, и мы договорились, что как только они придут, он сразу же позвонит мне.

Мы все утро проторчали в суде, хотя само слушанье заняло не больше пять минут и проходило в откровенно неформальной обстановке. Женщина-судья попросила рассказать об обстоятельствах заключения брака и спросила, обоюдным ли является наше желание его расторгнуть. Вот, пожалуй, и все. Мэтт настаивал на том, чтобы наше желание развестись было подкреплено клятвами на Библии и я, хотя считала это неуместным и даже несколько оскорбительным, согласилась. Если ему хочется, пусть так и будет лично мне, все равно. После слушанья мы почти до середины дня заполняли разные формы, а потом Мэтт прямо из суда чуть ли не бегом поспешил на работу. Он, кажется, почти уверен в том, что мы не занимались сексом, что меня вполне устраивает. Единственный его довод таков: он уверен, что в его тогдашнем состоянии, он не мог быть способным на это. Это, конечно, не совсем безупречный довод, но я в моих объяснениях с Генри преподнесу это, как истинную правду. Если он вообще когда-либо вновь заговорит со мной. Или хотя бы соизволит меня выслушать.

Я по-прежнему не знаю, где Генри бывает и как он проводит время. Он уже лежал в постели, когда я вчера пробралась в номер с забинтованным подбородком в результате травмы, полученной на караоке. Я попыталась обнять его, но он оттолкнул меня, отчего у меня, в дополнение ко всем остальным несчастьям, еще долго болела голень. Когда утром я проснулась с головной болью от очередного похмелья, его уже не было, вместе с ним исчезли из ванной комнаты и все таблетки от головной боли я сразу поняла, что этим он хоть как-то может отомстить мне.

Он прибрался на своей половине номера, который при свете, проникающем в окно, выглядит мрачным и унылым. Все его туалетные и гигиенические принадлежности в сумочке, кепка на флаконе с лосьоном после бритья. Грязное белье в чемодане под кроватью, чистая одежда в платяном шкафу. Какие-то чертовские сандалии стоят рядышком под кроватью. Интересно, где он их откопал? Он сделал все возможное, чтобы в свое отсутствие скрыть свое присутствие, не оставив на виду ничего, что могло бы напомнить мне о нем, когда его нет рядом. Моя половина комнаты, в отличие от его, выглядит так, как будто торнадо, заблудившись в скитаниях по Среднему Западу, остановился здесь на привал, предварительно разметав по углам мою одежду. Куда ни глянешь, всюду кучи дерьма; дерьма не в полном смысле слова, а моих личных вещей я еще не настолько опустилась, чтобы забыть где туалет.

Я лежу в постели и, когда смотрю в окно, невольно жмурю глаза от слепящего неонового света, проникающего снаружи. Насколько я понимаю, в этом городе вообще никто не спит. Мне не положено быть в постели, меня ждут внизу, ждут для того, чтобы получить мои никели и четвертаки <монеты достоинством в 10 и 25 центов>, долларовые или десятидолларовые банкноты. Генри наверняка там. С того момента он прекратил общаться со мной. Стало быть, уже почти тридцать часов, как он не обмолвился со мной ни единым словом, а я … я скучаю и тоскую без него.

Какой-то шум со стороны двери наверное, опять кто-то из службы услуг. А может это бесплатный завтрак, который принес этот придурок Педро, или как зовут этого типа, страдающего непреодолимой тягой к интимным предметам женского туалета. Но он обычно стучится и тихонько лепечет «Сеньор, сеньорита».

Но это не Педро, это Генри и он пьян. Слава Богу, что от него разит лишь пивом. Святоша Генри пьян так кому же теперь более нужны эти проклятые таблетки от головной боли, который он спрятал? Так ему, черт возьми, и надо. Я желаю ему этого на полном серьезе.

Он заплетающейся походкой выползает из ванной, бормоча какую-то несуразицу про таблетки, которые никак не может найти, и грохается перед комодом на пол. Я сижу и жду, что будет дальше, а он лежа на ковре, беспорядочно дергает по сторонам руками и ногами, а потом затихает. Собравшись с силами, он все-таки встает и, как куль, валится на кровать, подминая меня половиной своего тела. Я кричу, потому что он навалился на мои ноги всей массой своего бесчувственного от алкоголя тела.

А-а-а! Генри, убирайся прочь!

Прости, милашка. Первые два произнесенные им слова за период времени, показавшийся мне вечностью. Он настолько сильно пьян, что позабыл обо всем. Позабыл все, он даже, по всей вероятности, не осознает, кто я. Ну и ну! Я проснусь наутро и увижу рядом с собой человека, которого я люблю, который меня ненавидит и у которого голова тоже раскалывается с похмелья. Я кутаюсь в одеяло, отворачиваюсь от него и пытаюсь заснуть. Я вся вымоталась, последние два дня я прожила, что называется, на нервах, и только теперь поняла, что мне не надо ничего, кроме спокойного отдыха.

Но Генри возится за моей спиной. Не понятно как, но ему удалось стащить с себя рубашку и брюки; и он самым гнусным образом пристраивается ко мне сзади, обхватывает руками мою талию, упирается подбородком мне в плечо, и я чувствую как мне в спину упирается его готовый к действию член. Он, действительно, позабыл обо всем! Я молчу еще некоторое время, а потом все-таки решаюсь нарушить молчание:

Малыш, прости, мне так жаль, ну ты же все понимаешь, ведь понимаешь, правда?

Заткнись, ты говоришь точь-в-точь как мой затрахавшийся папаша. А я не собираюсь вести себя так, как моя мамочка. Запомни, я не такой, как моя мамочка.

Я понимаю смысл его слов, а поэтому замолкаю. Но он целует меня в шею, и шея, как всегда, принимает его поцелуй. Он целует мягко, лижет шею у меня за ухом, лижет так нежно, а пахнет от него мускусом, такой своеобразный аромат образует смесь запахов сигарет и пива. Он даже и не хочет сейчас бурного, агрессивного секса, он хочет того, что называют «интимной близостью». Ему нужно видеть и чувствовать проявления любви. Я пытаюсь обернуться к нему, но он не дает. Он все целует и целует мою шею, мои плечи, поглаживает мои бедра, откидывает одеяло с моих нот, гладит мои ноги; кончики пальцев входят в промежность. Он гладит мой живот, его ладони, двигаясь по телу, достигают моих грудей, ласкают их, слегка пощипывают. Я, завернув руку за спину, пытаюсь нащупать его член, но он отстраняется, не давая мне из моего положения на боку видеть его лицо. Берет мои ладони, прижимает их к голове, несильно и нежно притискивая голову к подушке. Это не яростный, не агрессивный секс, это любовная близость, секс любящих друг друга. Я понимаю, что ему нужен сейчас такой секс, а лица моего он видеть не хочет.

Слезы катятся по моим щекам, щекочут их. Они текут из глаз медленно, так же медленно он входит в меня сзади, а потом мы вместе начинаем осторожно двигаться туда и сюда. Теперь до меня доходит я разрушила все. Он не может даже видеть меня.




Вегас холостому тут хорошо



Лас-Вегас это не что иное, как Мекка для одержимых любовью. Приезжайте, и через считанные минуты вас объявят мужем и женой. Приезжайте и скрепляйте свою любовь печатью на брачном свидетельстве, причем без помпы, без расходов, без бессмысленной траты времени. Приезжайте и делайте все, сказанное выше, потому что вы оба одержимы любовью и хотите быть вместе.

Но Вегас в действительности вовсе не такой, каким кажется. В действительности Вегас и не хочет, чтобы вы сочетали браком. Он хочет чтобы вы оставались холостыми. Он хочет, чтобы каждый из вас оставался самим по себе и воплощает это желание в жимзнь самым неприглядным способом. Он приглашает вас на ваше собственное бракосочетание, происходящее как бы экспромтом и доказывающее самым убедительным способом, что вы никогда не ставите на первый план «законные супружеские отношения». Здесь все превращается в шутку, потому что Вегасу не нужен партнер, он не желает никого видеть своим партнером. Вы проводите здесь свой самый запоминающийся день в украшении из пластмассовых цветов и в платье из грязного потертого атласа. Он делает все, что в его силах для того, чтобы превратить это событие в самый бессмысленный день вашей жизни. Он лишает вас удовольствия от присутствия друзей и членов семьи, он не ищет способов смягчить удар наоборот, он привлекает всеобщее внимание к ошибке, которую вы совершаете. Вегас это город, единственный в своем роде, здесь нет ничего, что напоминало бы вам какое-то другое место на земле. Можно думать о Лос-Анджелесе, думать о Майами. Можно думать о Чикаго, думать о Бостоне. Но думать о Вегасе? У Вегаса нет ни будущего, ни прошлого. Ему не нужны дети. Как мать-убийца, поедающая своих детей, Вегас делает все, чтобы подавлять и уничтожать своих отпрысков. Он хочет, чтобы почитали только его, он хочет быть центром небытия; хочет, чтобы его боготворили за его ни с чем не сравнимую индивидуальность и бесстыдный материализм, который пронизывает саму его основу. Это и есть Америка. Он в самом ее сердце, да он и есть ее сердце. Он как бы искаженный абсурдный образ Соединенных Штатов при ближайшем рассмотрении. Это куча людей, и ни один из них не считает его своим настоящим домом. А что все они там делают? Пребывают в погоне за всемогущим долларом. Эта столица мира, мира быстрого обогащения. Однажды, а было это не очень давно, один безумный ученый посмотрел на Вегас через микроскоп и увидел толпы людей «гоняющихся за Американской Мечтой» и насколько он оказался прав! Это не любовь: Вегас не хочет участвовать ни в чем, тем более в таком реальном и осмысленном действе, как любовь. Это город, который услаждает сам себя. Это истинный нарциссизм. <самовлюбленность, самолюбование>. Лас-Вегас это великая Америка, свободная Америка, отважная Америка, которая во всю занимается онанизмом. Смотрите же, не попадите под дождь.




Обтрепанные штанины



Проснувшись, мы оказались лежащими по разные стороны кровати. Мы не могли еще дальше отодвинуться друг от друга, лежа на одном матрасе. Генри заснул сразу же, как только мы дошли до конца и я испытала оргазм. Он и продолжал действовать до того момента, пока это не произошло. Это была его хоть и небольшая, но победа. И вот я, проснувшись, лежу, уставившись в стену; комната слабо освещена тусклым утренним светом; чувствуется, что день снова будет жарким. Прошлой ночью так и не было дождя, а он так нужен в воздухе полно пыли, а от жары не спрятаться нигде, даже в помещениях.

Я подхожу к окну, откидывая комариную сетку, наклоняясь, высовываюсь наружу. Дворник моет тротуар перед казино на другой стороне улицы; вода сразу же испаряется, поднимаясь паром к небесам Вегаса. Макдоналдс, расположенный на нашей улице уже открыт; по правде сказать, я еще не видела его закрытым с того дня, как мы появились здесь, иначе говоря с того момента, когда я проснулась на его парковке с Мэттом. Фастфуд, еда в машине все и вся спешат. Под окном растут пальмы; они растут по всему фасаду отеля и сейчас их листья покрыты толстым слоем пыли. Температура снаружи поднимается. Сейчас восемь часов утра.

В волосах у меня какие-то колючки; я чувствую смесь запаха пота и лака для волос; чувствую, что я грязная, но не чувствую никакого желания идти под душ. Чувствую, что у меня влажно под коленками и на пояснице. За моей спиной ворочается на кровати Генри, подвигаясь ближе к своему краю кровати; он почти свешивается с нее, еще одно слабое движение, и он свалится на пол. Но он не просыпается. Не желает просыпаться.

Смотрю в другую сторону. Люди в той же самой одежде, что надели вчера вечером, бредут пьяной походкой по тротуару. Женщины в вечерних платьях, мужчины в смокингах, прически сбиты, волосы спутаны. Вдруг меня осенило на мне нет ничего, кроме трусиков; я, наклонившись, беру с пола рубашку Генри, но, передумав, натягиваю на себя блузку, что надевала вечером под тогу. На ней кровь, а может это красное вино. Меня бросает в жар, я чувствую себя подавленной. Чувство подавленности охватывает меня всегда, стоит мне дотронуться до грязного белья.

Генри снова, а я, все еще стоя к нему спиной, смотрю в окно, но чувствую, что он проснулся. Я не оборачиваюсь, не оглядываюсь вокруг я боюсь молчания, боюсь разговоров, боюсь всего, чем он может встретить меня. Я слышу, как он протопал в ванную комнату; слышу, как дверь закрылась за ним. Сразу же зашумела вода. Генри, по крайней мере, чувствует необходимость помыться, смыть с себя все, что было прошлой ночью. А мне хочется побыть с этим подольше. Слышу, как он натужно кашляет под душем.

Снова ложусь в постель, под грязное одеяло, от подушки пышет жаром; простыни подо мной смялись и сбились, складки врезаются мне в тело. Я легла на середину кровати, но скатываюсь на его половину.

На полу валяются брюки, которые были на нем вчера, когда он в подпитии ввалился в номер. Эти брюки я купила ему перед самым отъездом. Смотрю на штанины, на концах которых из-за оборвавшейся подшивки образовалась бахрома.

Они стоили не дорого, да и мне особо не нравились, но стоило Генри надеть их, как я сразу де посчитала эту покупку удачной. Он впервые надел их на второй день после нашего приезда; по-моему он очень правильно сделал, он мне в них нравился еще больше. А сейчас они уже обтрепались. Подшивать их я не буду. Ему придется справляться с этим самому.

Сейчас мне захотелось в душ. Я могу просто пойти туда к нему, но не знаю, что из этого получится: изгнание или секс такой же как прошлой ночью секс, который в действительности оттолкнул нас друг от друга, заставил нас ненавидеть друг друга за проявленную обоими слабость, за потребность близости ведь из-за этого мы даже забыли о том, что не разговариваем друг с другом.

Сегодня мне надо идти в офис нашего отеля и узнать, как отказаться от поездки в Сан-Франциско. Мы должны лететь туда завтра, но вместо этого мы отправимся домой. И тут впервые я подумала, что ведь Генри-то до сих пор еще не уехал. Он мог бы упаковать свои вещи и первым же рейсом улететь домой. А почему не улетел? Возможно, как я предполагаю, он счел бы это некрасивым поступком, а он очень заботится о собственной репутации. Оставив меня здесь, что называется на мели нет, такого Генри никогда бы себе не позволил, чего бы я не сотворила. А так мы вместе прилетим домой и он сохранит свою репутацию святоши, а я прослыву ведьмой. Он и остался-то специально ради этого, несмотря на все случившееся; у него на руках все козыри; сказать «да» или «нет» может только он, сохраняя свою репутацию безупречной. Или все так, так я думаю, или все самолеты, летевшие в Англию, были полностью заполнены.

Вообще-то мне хотелось бы, чтобы он улетел. Если, конечно, мне не удастся заставить его заговорить и начать снова общаться со мной.

Опять жара, эта непереносимая жара снаружи, или это жар в моем теле? Ощупываю лоб только бы не заболеть, только не сейчас.

Может сегодня Генри пообедает вместе со мной. Сказать по правде, мне не хочется говорить с ним, я просто хочу вынудить его принять решение и обсудить со мной наши отношения. А я соглашусь на это только на том условии, что мы никогда больше не будем обсуждать все то, что случилось.

Генри, обмотанный вокруг талии полотенцем, выходит из ванной, шлепая босыми ногами по полу. Он смотрит на меня, отводит взгляд в сторону. Я встаю и иду в ванную. Иду не оборачиваясь.

Генри, я хочу сегодня разобраться со своим билетом. Я не полечу в Сан-Франциско, попрошу место на утреннем рейсе в Хитроу. Хочешь, я забронирую место и тебе?

Хорошо.

Хорошо. Вылет, мне кажется, в два часа ночи.

Хорошо.

Хорошо.

Я захожу в ванную и, попав в облако пара, раскрываю рот, как рыба, вытащенная из воды. Генри мылся, наверное, под таким душем, горячее которого просто не может быть, и это в самом центре распроклятой пустыни! Садист! Я открыла холодную воду и сразу шагнула под струю, выдержать которую смогла не больше пяти секунд, а потом сделала воду чуть теплее и смыла с себя все, что накопилось за последние несколько дней.

Моя волосы и скребя ногтями кожу на голове, я вдруг с удивлением подумала а что это я как дура зациклилась на этом деле? Неужто мы с Генри не можем сесть и просто поговорить, сколько еще мы будем делать вид, что не замечаем друг друга, сколько мы еще будем мучить друг друга, до того как поймем, что делаем не то, что надо. И он, и я полюбили не того, кого надо, а когда вы это осознаете, то вы сразу чувствуете, что после какого-то момента все в ваших отношениях покатится под откос. Потому что просто не будет необходимости что-то исправлять или изменять. Я знала это с самого начала. Такое случается, когда вы отчаянно хотите быть вместе с тем, с кем вам вместе быть не следует. Если бы все вдруг стали задумываться над этим, показатель количества разводов начал бы сокращаться. Нам было бы отпущено пять лет; не поступи Генри столь разумно и не отклони мое предложение жениться на мне. Да и я тоже хороша меня хватило разума, да и то в подпитии, пристать к нему с женитьбой, не допуская при этом и мысли о том, что нам не следует быть вместе.

Я должна ждать своего «единственного». Вот и весь ответ: ждать.

От этой мысли сразу же на глаза наворачиваются слезы. А что мне, в сам деле, в пляс пускаться? Я плачу, но одновременно чувствую, как с моих плеч сваливается эта проклятая неподъемная ноша. Я чувствую, что уже решила, как мне быть и что делать. Я выйду из ванны и поговорю с ним; мало того, я потребую, чтобы он говорил со мной. Сейчас он не может мне в этом отказать, не может попросту от меня отвернуться.

Сейчас я выйду из ванной. Разумеется, решить легче, чем сделать. Но я больше не позволю ему причинять мне боль.

Однако, когда я вышла из ванной, Генри уже не было в номере, он снова ушел куда-то. Скотина. Ушел как раз тогда, когда я решила, что ему сказать. Этот скот почувствовал, что я хочу сделать, и смылся, до того, как я могла высказать ему все.

Достаю косметичку, но уже настолько жарко, что моя косметика вот-вот поплывет ручьями с лица. Сушу волосы. Одеваюсь медленно, чтобы убить время в надежде что он вернется, но мои ожидания напрасны.

Прибираюсь на своей половине номера, закрываю крышками все баночки и флаконы. Засовываю все грязное белье в чемодан под кроватью, а все грязные простыни сворачиваю в узел, который оставляю у двери в коридоре. Звонит телефон Мэтт внизу хочет видеть меня.

В вестибюле Мэтт сидит на диване под мощным раскидистым кактусом. Будь я художницей, я бы написала его портрет и назвала бы его «Тестостерон <мужской половой гормон> в интерьере», но сейчас его вид не особенно меня трогает. И все-таки, надо признать, что в спортивной рубашке с коротким рукавом и джинсах он смотрится очень не плохо. Такого мужчину не стыдно вытащить на телеэкран, он просто живое воплощение мужского начала. Странно, ведь это мой бывший муж. А еще более странно то, что, посмотрев на него вблизи, я замечаю на его бровях и ресницах тушь. Ну и ну, что же он все-таки за тип?

Привет! он целует меня, словно теперь имеет полное право дотрагиваться до меня на правах разведенного по закону супруга. Он протягивает мне какую-то бумагу. Мне поначалу кажется, что он хочет дать мне фотографию на память, но зачем она мне, черт возьми? Показать дома девушкам, как он хорош? Мне плевать на это. Мы можем позировать фотографу, держа в руках наши бракоразводные бумаги, два таких воодушевленных бодрячка. Сейчас до меня доходит, что все это больше, чем просто анекдот. Этот парень претендует на то, чтобы быть значить для меня много больше, чем просто быть персонажем истории о забавном приключении, рассказанной за столом где-нибудь на окраине Лондона. По крайней мере, он стоит того, чтобы о нем хотя бы упомянуть, но я сомневаюсь, что, рассказывая о своем приключении со мной, он не даст волю своему языку и будет придерживаться нормативной лексики.

Ты отлично выглядишь, а со своим дружком ты уже помирилась?

Ага.

Я была бы законченной дурой, если бы стала рассказывать ему о наших делах.

Он облегченно вздыхает. Может быть только сейчас, когда все закончилось, он испытывает ко мне иные чувства, возможно даже нежные. Вдруг я замечаю какой-то значок на его рубашке. Он, широко улыбаясь, стоит передо мной и мы оба выглядим так, словно давно и хорошо знаем друг друга. Странно. Но мне он все еще кажется симпатичным. Он протягивает мне заверенные свидетельства о разводе; без сомнения важность этих бумаг трудно переоценить, а я … все что мне удается, так это не рассмеяться во всеуслышание на значке, приколотом к его рубашке, написано «Настоящие мужчины любят Иисуса». Оказывается, я побывала замужем за человеком, если не духовного звания, то истинно верующего. НЕТ! Сейчас он, наверное, смеется, но это объясняет многое. Кто знает. может сейчас, спрятавшись где-нибудь за пальмой, оператор с камерой снимает меня. По крайней мере, для него это утешение, сознавать, что в трудную минуту Всевышний не отвернулся от него. Не знаю почему, но я внезапно чувствую себя так, словно я его мать; видимо, только что во мне проснулись материнские инстинкты.

Так что, Мэтт, как ты собираешься провести остаток своего отпуска? Ты уже нашел себе работу получше?

И да, и нет. Понимаешь, вся эта история несколько выбила меня из колеи. Я должен был рассказать о ней своей девушке, и она здорово распсиховалась. Завтра утром она прилетает. Я думал, может будет лучше, если ты встретишься с ней и она узнает, что ты и твой друг все уладили и у вас полный ажур.

Очень жаль, Мэтт, но ночью мы улетаем, поэтому при всем желании я не могу встретиться с ней. Мне действительно жаль, потому что для меня нет ничего более приятного, чем оказать кому-то помощь. Я откровенно вру посланнику Господа. Мне и вправду очень и очень жаль. А сейчас, прости, мне надо идти в офис отеля, чтобы уладить кое-какие дела.

О, ну что ж, тогда пока.

Пока, всего наилучшего.

Касаюсь губами его щеки.

Всего наилучшего и тебе. Надеюсь, с твоим дружком все в порядке.

С ним все в порядке, Мэтт. С чего это он проявляет такую заботу о Генри? Типично мужская позиция всегда и во всем винить женщину и сочувствовать мужчине.

В офисе мне дали номер телефона справочного аэропорта. Дозвониться туда перед уик-эндом будет, наверное, сложно. К тому же, отказавшись от поездки в Сан-Франциско, потеряю значительную часть денег, но с этим ничего не поделать. Покупать новый билет, будет для меня еще более разорительно.

Итак, я вылетаю завтра в 2 часа ночи, и Генри тоже.




Вы знаете Лестер?



Генри понимает, что ему не следует снова пытаться наладить контакт с ней. Ему не надо заниматься с ней любовью. Ему не надо распалять и провоцировать ее. Ему не надо напиваться, и им не надо заниматься любовью. Он чувствительный и жалостливый. Сегодня утром она одним взглядом смогла выразить все если Ив захочет сблизиться с ним, она сможет осуществить свое желание. Как страстно он хотел ее прошлой ночью, и она знает это. Эта высоко моральная основа отношений, о которой он все время толкует и которой старается следовать, сейчас, кажется, закачалась. Он выглядит посмешищем. Да к тому же еще и болтуном.

Чувствуя жгучий стыд за свое поведение, Генри утром, пока она мылась под душем, улизнул из номера. Контроль над ситуацией, а также и над собственными чувствами, который прежде находился в его руках, полностью перешел прошлой ночью к ней, больше того, он сам преподнес ей его на блюдечке. В душе она все еще была для него желанной и необходимой, что они оба ясно поняли прошлой ночью, лежа в постели. Утром, стоя перед ней в одном полотенце, намотанном вокруг пояса, он готов был вылезти из собственной кожи. При одном лишь взгляде на нее он готов был провалиться сквозь землю. На его лице, в его глазах было написано буквально все, и она легко читала все это; то, что было ему наиболее ненавистно, он как раз и совершил, и она понимала это, о чем красноречивее слов говорил ее взгляд. Перспектива вновь встретиться с ней взглядами пугала его, поэтому он и предпочел скрыться из номера.

Все это чертовски мучительно и даже болезненно. Мучительные воспоминания о прошлой ночи вызывают у него спазмы желудка. Перед его мысленным взором как бы навечно застыла ужасающая сцена: он изливает все, что у него на сердце какой-то омерзительной женщине в гей-баре, хотя потом он припомнил, что говорил с мужчиной, правда в женской одежде.

И вот теперь, бесцельно бродя с опущенной головой и обвислыми плечами по улицам Лас-Вегаса, он гадает, сколько может потребоваться времени на то, чтобы окончательно вытравить ее из своей жизни. В данный момент ему кажется, что он живет какой-то адской жизнью, это даже не жизнь, а существование, главной частью которого является Ив. Сколько еще времени мысль о ней будет ежеминутно приходить ему в голову, мысль о том, чтобы быть с ней, быть в ней, ненавидеть ее и одновременно любить ее? Сейчас он чувствует себя так, словно она навечно поселилась в его сознании. До него начало, наконец, доходить, что он столкнулся с феноменом, описанном в одном журнале для женщин и витиевато названным «горем, причиненным разбитым сердцем». Однако сейчас он бы с таким названием не согласился; он скорее назвал бы свое нынешнее состояние «низшей точкой в жизни» так проще, короче и яснее. Незачем маскировать эти чувства под маскарадными костюмами, незачем романтизировать их; ведь в своей сущности они не переносимы, а раз так, зачем все эти пылающие или разбитые сердца, цветы, охи со всей великой романтической поэзией в придачу! Чувства, подобные этим, будь они воплощены в слова, должны звучать резко, грубо и даже жестоко, поэтому их надо любой ценой избегать. Они должны звучать, как несущиеся из ада вопли боли; должны действовать, как кислота, попавшая в глаза. А это термин «горе, причиненное разбитым сердцем» … он как бы описывает то, ради чего надо пытаться и стараться. Генри никогда и ни за что не захочет испытать боль, подобную той, что терзает его сейчас. Нет! Это состояние должно называться «проклятая неизбывная отчаянная непереносимая вызывающая тошноту распроклятая боль». А поэтому великую песню Элвиса <Генри имеет ввиду песню Элвиса Пресли «Отель, где разбиваются сердца» (‘Heartbreak Hotel’), после исполнения которой в 1956 году он стал всемирно знаменит> надо называть «Отель, где возникает проклятая неизбывная отчаянная непереносимая вызывающая тошноту распроклятая боль». Разумеется сходить от этой песни с ума будут уже другие люди. С музыкальными ритмами наверняка возникнет проблема.

Ив обещала все уладить с билетами так, чтобы они могли вылететь сегодня ночью, и он поспешил к стойке портье в вестибюле отеля, чтобы оттуда позвонить в аэропорт и предупредить, что она поменяет оба их билета. Она ведь и не подозревает о том, что он уже перенес свой вылет, и попросил оставить на компьютере листок с напоминанием, что в его билете следует сделать новые изменения, которые аннулировали бы изменения, сделанные им прежде, то есть оставляли бы все так, как было сначала, чтобы она не почувствовала подвоха с его стороны. Ему повезло: трубку снял мужчина и после недолгих уговоров сделал то, о чем попросил его Генри. Когда он позвонил в первый раз, ему ответила женщина и Генри сразу же положил трубку. Он понимал, что с женщиной в таком деле кашу не сваришь. Он уже мысленно представил себе, каким может быть их разговор.

Прошу прощения, мадам, хочу просить вас об одолжении: буду искренне благодарен вам, если вы скроете от моей теперешней подруги, которая в самом недалеком будущем перестанет ею быть, что я собирался улететь из Лас-Вегаса без нее. Хоть она и лживая мерзавка, но я не хочу ее огорчать. Поэтому прошу вас, помогите. Что? Так вы отказываетесь помочь? Понятно. Вы что, полагаете, что я законченное дерьмо? Ну что ж, я не собираюсь вас переубеждать. Послушайте себя, вслушайтесь в то, что вы говорите? Неужели вы, после всех мерзостей, которые слетают с ваших губ, целуете ими свою мамочку. Я всегда избегал ругательств, в которых упоминаются женские половые органы, так сильно притягивающие нас к ним. Вы, кажется, без труда догадались, что именно меня так и подмывает сказать вам, поэтому мне остается лишь поблагодарить вас за потраченное на меня время и попрощаться.

Как он и ожидал, мужчина, ответивший ему по телефону, сделал это практически без проблем и долгих расспросов. Генри не потребовалось оправдываться перед ним за свое моральное падение; хоть в этом ему немного повезло. Ив не почувствует подвоха, когда будет менять оба их билета.

Слава Богу, через четырнадцать часов он уже будет лететь обратно в Лондон, но что делать сейчас, хотя бы в ближайшие несколько часов, вот в чем проблема. Целый день паковать свой багаж Генри не может, да он практически все уже упаковал. Он старался сделать так, чтобы его вещи не попадались ей на глаза, а то она, чего доброго, войдет в раж и изрежет всю его одежду на мелкие кусочки. Почти все рубашки, взятые им с собой, так и остались ненадеванными. Одеваясь сегодня утром, он заметил, что она распорола подшивку штанин на его новых брюках. Они с самого начала ей не нравились, но от этой ее выходки отдает детством.

Да, временами Ив случалось впадать в детство. У нее была детская страсть к разрушению, которая вдруг и непонятно как могла овладеть ею. Но, когда ей хотелось вести себя по-детски, Генри тоже мог позволить себе поребячиться. Как она, к примеру, отнесется к башмаку, одетому не на ту ногу? Если оставить мысль о том, чтобы разрезать одежду на мелкие кусочки (за это она могла бы перерезать ему горло), а взять, к примеру, такую ситуацию: он, Генри, женится бы на ком-нибудь сегодня вечером, перед их отлетом домой? Интересно, какой приговор был бы вынесен ему за это? Если бы они поменялись ролями, проявила бы она понимание ситуации? Он уверен, что нет! При этой мысли Генри чувствует, как у него широко раскрываются глаза от закипающего в нем бешенства, которое толкает мужчину на особенно безрассудные дела. Он поднимает вверх голову, до этого опущенную так низко, что подбородок едва не касался плит тротуара; расправляет крепкую, широкую грудь, грудь игрока в регби; проводит рукой по густым черным волосам. Остановившись, Генри осматривается вокруг, останавливает взор на спешащем по улице людском потоке. Он, Генри, образец крупного мощного британца и те удачливые счастливицы, которые встретят его на пути, вряд ли смогут его когда-нибудь позабыть. Он высокий; у него прекрасные зубы; в нем чувствуется порода он словно бог среди смертных. К тому же он готов жениться на ком угодно, на ком угодно и при том немедленно, сейчас же! Генри выглядит настолько мужественным, и чувствует себя настолько хорошо и уверенно, что сколько ни смотрит вокруг себя, подходящей партнерши найти не может.

Вот пожилая супружеская пара, наверняка за восемьдесят, шаркая ногами по тротуару приближается к нему; вот молодой парень в короткой розовой футболке с круглым воротом, которая даже не закрывает пупок, переходит улицу, обгоняя долгожителей. Он должно быть живет в Лас-Вегасе и с его помощью можно как следует отомстить Ив, но женится на мужчине Генри не собирается. Главное предварительное условие брака у жены не должно быть пениса. Если это условие не соблюдено, то и смысла нет вести дальнейшие разговоры!

Спорой трусцой Генри пускается вдоль по дороге, решительный человек с планом в голове; он двигается, чуть приподняв и отклячив назад торс. Такую позу он обычно принимает, готовясь совершить рывок с проходом при игре в регби, и одна лишь эта поза уже вселяет страх в сердца его противников. Эта поза как бы говорит «не связывайтесь с этим парнем, он большой, он симпатичный; он ищет достойного соперника!» Генри и впрямь походит в эти моменты на неандертальца.

Чувствуя какую-то невероятную уверенность в себе, он не снижая темпа хода, заворачивает за угол и оказывается на главной улице она тоже запружена людьми! Как ему выбирать? На долю какой счастливой дамочки выпадет выигрышный лотерейный билет? Он замедляет шаг, потом останавливается на тротуаре посреди людского потока и устремляет взгляд на проходящую мимо блондинку. Хороша, но не совсем то, издали смотрится лучше, чем вблизи; к тому же, он всегда представлял себе, что жена его будет брюнеткой … такой, как Ив. Генри сразу возвращается в реальность у него начинает ехать крыша от дела, за которое он взялся. Его цель не в том, чтобы найти женщину, которая ему нравится, пусть будет хотя бы сносная, а уж он предоставит ей возможность прожить до конца жизни за его счет! Да … он в слишком сильном возбуждении! Нет, все-таки она обязательно должна быть блондинкой! Это будет как бы ударом, добивающим соперника! Он старается представить себе, какое лицо будет у Ив, когда она увидит Генри с его новой невестой. Наверняка она с горечью подумает, «по крайней мере у него хватило ума выбрать девушку с натуральным цветом волос». Нет, для Ив это должен быть такой сильный укол, сильнее которого и быть не может БЛОНДИНКА!

В действительности, он может представить себе лицо Ив, когда она поймет, что произошло. Она плачет в общем-то , как обычная нормальная женщина, но когда она плачет, особенно перед тем, как потерять самообладание и контроль над собой, когда ее глаза полны слез, подбородок ее всегда дрожит, а она чтобы унять его дрожь, закусывает нижнюю губу. Когда мать Генри собиралась заплакать, вид у нее делался просто ужасающим; лицо ее казалось вот-вот развалится на части у него на глазах. Но Ив в такие минуты никогда не выглядела отталкивающей. Когда она плакала, он чувствовал, что она всецело в его власти, только тогда он чувствовал себя единственным ее защитником; чувствовал, что ей необходима его защита. Он был намного больше, чем она, он мог прикрыть ее своим телом, держать ее на руках, делать все, чтобы она чувствовала себя в безопасности, и она успокаивалась, приходила в себя на его руках и … Он снова отвлекся. Черт побери все! Ну почему он не может сосредоточиться?!

Генри видит, что какая-то белокурая особа приближается к нему, и спешит к ней, все плывет у него перед глазами, идти быстрее в такой толпе нелегко. Он пытается сдержаться и взять себя в руки, но уже поздно, и, несмотря на отчаянную попытку отклониться и не столкнуться с ней, он все-таки берет ее за плечо и ее сумка оказывается у него в руке.

Ах ты долбанный кретин! Тебе понравилась моя сумка?

Женщина, а ей примерно сорок пять, волосы обесцвечены перекисью водорода, а сама она, похоже из Калифорнии, визгливо кричит таким голосом, который могут вытерпеть разве что собаки. Женщина почему-то не пришла в восторг от того, что ее потенциальный супруг оказался похитителем сумочек. Генри оказывается на земле и отчаянно пытается защититься от ударов ее стройных мускулистых ног, а заодно и вернуть ей сумку. Эта женщина яркий пример того, что могут сделать двадцать лет ежедневных занятий аэробикой: на ее костяном остове нет ни капельки лишнего жира, и для Генри, привыкшего к блокировкам и некоторым иным приемам защиты, применяемых в воскресных матчах по регби, ее удары словно слабые тычки тонкой палкой. Но тем не менее, эта палка начинает надоедать.

Ну что, подонок, ты собираешься отдать мне сумку? Не ожидал, что я знаю приемы дзюдо, да? Так знай, что у меня есть еще и баллончик с перечным газом, хочешь понюхать?

Женщина продолжает визгливо кричать и копается в выхваченной у Генри сумке в поисках баллончика. Генри с ужасом осознает, что должно вот-вот вот произойти, и делает попытку вскочить на ноги. А женщина делает выпад вперед в попытке еще раз лягнуть его. Она целит ему в кадык, ее туфля касается его адамова яблока, но Генри, увернувшись, едва чувствует ее удар и надеется, что даже ссадины не будет заметно. Он ловко хватает ее за ногу, она с грохотом валится рядом с ним, а он поспешно поднимается на ноги.

Мисс, прошу вас, выслушайте меня и не прыскайте мне в лицо из вашего баллончика!

Женщина все еще вопит, вопит с той самой секунды, когда Генри коснулся ее; пронзительный визг, издавать который она, по всей вероятности, была специально обучена на курсах самообороны, служил идеальным средством защиты от любой опасности, в том числе и от ядерного нападения. Такого ужасного и мерзкого голоса Генри еще не доводилось слышать. Его ничто не могло ни заглушить, ни даже ослабить. Чтобы невзначай не дотронуться до нее снова и не попасть под струю аэрозольных брызг, Генри увертывался и отскакивал из стороны в сторону, как быстро раскачивающийся маятник. Никто из проходящих мимо не проявлял никакого интереса к сваре, происходящей на тротуаре, и лишь иногда Генри и нападавшая на него дама удостаивались недоуменных взглядов.

Ему ничего не оставалось, кроме как схватить ее за руки, потому что она все еще порывалась расправиться с ним, но Генри, парируя ее удары, вполне правильно полагал, что сейчас не время и не место для того чтобы снова показать ей на что он способен.

Прошу вас, мисс … Господи! Генри сумел отскочить и увернуться от аэрозольного облака, летящего ему в лицо.

Мисс, да я и не собирался воровать вашу сумочку. Поймите, я хотел попросить вас … Внезапно Генри осенило, что может ему не стоит выставлять себя в ее глазах откровенным психом. Но дама опустила руку с баллончиком и застыла на месте, не спуская с него пронзительного взгляда.

Мисс, мне очень жаль. Поймите, прошу вас, у меня и в мыслях не было воровать вашу сумочку, я просто очень быстро шел по улице и … да … вы что-то хотите мне сказать?

Калифорнийская дама вытянула вперед руку и загорелая почти до черноты кисть ее руки с растопыренными пальцами оказалась перед самым лицом Генри этим жестом она приказывала ему замолчать. Ногти выступают над кончиками пальцев не меньше, чем на дюйм, и на каждом ногте нарисована пальма с крохотными бриллиантовыми блестками, изображавшими кокосовые орехи.

Прошу вас, мисс, уберите свой баллончик, я не намеревался ничего предпринимать против вас, все произошло чисто случайно. Что? Говорите же! Что вы хотите сказать?

Она все еще стоит перед ним, не водит с него взгляда; она повернула кисть руки и теперь перед лицом Генри ее ладонь оранжевого цвета. Генри ничего не остается, как тоже пристально смотреть на нее, а она вдруг, придав своему лицу драматическое выражение, принимается качать головой из стороны в сторону.

Нет … мистер, как вас там … постойте, вы европеец?

Генри вздрагивает. Господи, этот жуткий гугнявый калифорнийский акцент да еще с подвываниями.

Европеец? Я из Англии, если я правильно понял ваш вопрос.

Боже мой … вот что значит карма. Я ведь только что думала о моей кузине терезе. Она живет сейчас в Лестере (Она произнесла «Лештер»! Генри снова передернуло) с мужем. А он англичанин, такой же, как вы! Бог мой, я просто не могу этому поверить, ведь я не думала о ней невесть сколько месяцев!

Она четко по слогам произносит «Лештер», что мгновенно вызывает у Генри приступ тошноты, что случается с каждым англичанином, которому доведется услышать, как американец произносит «Лестер», «Лестер-сквер» или «Лестершир». Но вот она кладет свой газовый баллончик в сумку, улыбается и шлепает себя ладонью по лбу.

Ну, слава Богу, вы убрали свой баллончик. Еще раз извините.

Да что вы, дорогой мой, это вы меня извините. Вы англичанин! А я-то… чуть не угостила англичанина газом! Как принца Чарльза! Я очень, очень, очень, очень, очень извиняюсь! Вы когда-нибудь были в Лейстере? Моя кузина Тереза замужем за человеком, которого зовут Дэвид Мартин. У него такие же коричневатые волосы, ростом он с меня, с таким … бледноватым лицом вы его не знаете? Он занимается компьютерами в Лестере.

Генри, понимая, что угроза надышаться газом из баллончика счастливо его миновала, не может подавить в себе британского высокомерия, зародившегося в нем еще во младенчестве. Он также уверен в том, что не совладает с собой, если эта дама еще хоть раз произнесет «Лештер».

Вы знаете, мадам, в действительности название этого города произносится, как «Лес-тер», так же, как и имя … Лестер.

Ой, Господи, у вас такой … такой чудесный выговор! Скажите еще что-нибудь. Я просто обожаю европейцев!

Что? Всех европейцев? Даже французов?

Разумеется, я люблю всех европейцев. Ну скажите же что-нибудь еще! Это так забавно я просто влюбилась в ваш голос. Если я приеду в Европу, там мой акцент также понравится, как мне нравится ваш?

Европа … она весьма обширна. Мы там не единое целое. Мы в общем-то очень разные. Мы совсем не похожи французов и уж определенно не похожи на немце!

Ну разумеется, милый, вы думаете, я не знаю, что вы все говорите на разных языках?

Правильно, на разных.

Скажите что-нибудь по-немецки, можете?

Извините, но я не говорю по-немецки. Женщина уже начала доставать Генри. Он уже подумал, что надо было бы все-таки украсть ее сумку, особенно, если в ней ее паспорт. Он избавил бы несметное число своих соотечественников от бессмысленной беседы, если бы попросту утопил ее паспорт в реке.

А-а-а, понятно, ну тогда скажите что-нибудь по-французски.

Non.

Ну, ну, продолжайте.

Нет, вы не поняли, то что я сказал. Non это по-французски «нет».

Ну, прошу вас, продолжайте. Скажите еще что-нибудь. Мне так нравится французы.

Но я же не француз. Я британец, англичанин.

А-а-а, ясно. Жаль. Мне просто очень нравится ваш акцент.

Лицо калифорнийской леди омрачается искренним сожалением, а Генри чувствуя, что силы вот-вот оставят его, с полной ясностью осознает тот факт, что за время, проведенное в ее обществе, он ее уже возненавидел.

Я еще раз извиняюсь по поводу сумочки. Очень приятно было пообщаться с вами.

Генри спешит поскорее отойти от дамы на безопасное расстояние. Нет, в Америке женится он не сможет. Ему в голову приходит, что Ив совершила поистине геройский поступок, сделав попытку вступить здесь в брак. Видимо, она и вправду очень и очень много выпила.

Генри уходит прочь, его план с треском провалился, плечи снова обвисли. Он приходит к неутешительному выводу о том, что женитьба экспромтом это не самая лучшая мысль, пришедшая ему в голову. К тому же, если уж говорить совсем начистоту, Генри всегда считал, что жениться следует в строгом черном костюме, чтобы рядом были друзья; церемония должна проходить в большой загородной церкви; свадебный обед должен сопровождаться обильной выпивкой, сигарами, сальными шутками и тостами шафера. А если сейчас посмотреть вокруг насколько хватает глаз дурацкие розовые часовни, пальмы и неоновые призывы «Любите плавучие храмы» и «Любя сей храм, вы любите нашего Господа». Его охватывает жгучее желание заглянуть внутрь одного из этих кошмарных мест, где любовь по дешевке оформляется законными бумагами и где Ив так легко предала его. Он подходит к аляповато раскрашенной двери с ручкой в форме лошадиной подковы, раскрывает дверь и просовывает голову в полумрак, царящий внутри.




Как взять правильную ноту



Временами в течение дня меня как бы окутывают грезы, но грезы эти весьма странные. Пребывая в этом состоянии, я не переношусь ни в другое время, ни в другое место. Я не оказываюсь мысленно у подножья пирамид и не трачу денег, которых у меня нет. В моих грезах нет ничего нереального. Все, что я вижу своим мысленным взором, происходит в реальном времени, в том месте, где я нахожусь с участием реально существующих людей. Мне ни разу не пригрезился Кэри Грант < родившийся в Англии американский киноактер, снимавшийся в комедийных и детективных “Воспитание младенца” (Bringing Up baby), «Филадельфийская история» “The Philadelphia Story) и других>, сидящий на стоящем в уголке на кактусе и читающий вслух пошлые лимерики <шуточное стихотворение из пяти строк, в котором две первые строки рифмуются с последней>. Самая далекая от реальности греза это, пожалуй, когда я вижу себя с роскошными волосами.

Так о чем же я мечтаю?

Вероятно, о том же, о чем и вы. Я мечтаю о том, что в недавнем нелицеприятном разговоре сказала бы нечто такое, отчего последнее слово осталось бы за мной. Я мечтаю о том, чтобы все, что я делаю, было бы удачным. Я мечтаю о том, что хорошо бы хоть иногда мне представился случай спеть или хотя бы научиться петь и не фальшивить. Но такие мечты посещают меня не часто. Обычно мечты об этом приходят мне в голову, когда я пою, а Генри, глядя на меня, морщится словно от зубной боли. Слух у Генри намного лучше моего, и он отлично понимает это! Он никогда не упускает возможность попеть.

Вот и сейчас я мысленно вижу нас с ним в машине на пути домой от его матери, или моей сестры, или из надоевшего «Сейнзбериз» <название сети фирменных продовольственных магазинов и супермаркетов>, где мы обычно делаем покупки. Из колонок, установленных в салоне, доносится песня, песня знакомая, но мы давно не слышали, и Генри начинает тихонько мурлыкать. Через несколько секунд он уже поет в полный голос, а вместо слов песни, которые он, разумеется, не знает, он совершенно бессознательно выводит откровенную чушь, первое, что приходит ему на ум, и то, что поет он явную нелепицу, нимало его не волнует. И тут я пытаюсь присоединиться, слить наши голоса воедино. Я пытаюсь уловить момент, когда начать подпевать; все мое внимание сосредоточено на этом, а, когда, я, наконец, вступаю, то, конечно же, не замечаю, что мое пение не что иное, как уходер. B зависимости от обстоятельств мне иногда приходится, и даже не один раз, менять тональность своего пения, чтобы действительно подпевать Генри. Я искоса смотрю на него и вижу, как он сосредоточенно держа руль, морщится, как будто только что откусил кусок лимона. И тут до меня доходит, что он уже не поет.

Пою я одна, пою слишком громко, что не соответствует ни настрою, ни тексту песни, и при этом фальшиво выпеваю больше половины нот. Осознав это, я умолкаю, чувствую себя при этом круглой дурой. Так Генри поступает постоянно, а я считаю это своего рода моральным оскорблением. Генри, говоря о моем пении, которое и в действительности ужасающее, считает, что ему повезло, поскольку я хотя бы не воздействую на него физически.

В те секунды, когда я молчу, он запевает вновь. Разумеется, я уже больше не подпеваю ему, а с глупым выражением лица смотрю в окно машины, терзая себя вопросом, почему меня все время подмывает подпевать, вместо того, чтобы просто наслаждаться прекрасным голосом моего бойфренда.

Пару раз, когда я была в особо сварливом настроении, я наоборот запела еще громче, увидев привычную гримасу на его лице; я просто невпопад и не в такт выкрикивала визгливым голосом слова песни. Но при этом я поняла, что демонстрация моей неспособности к чему-то не принесет никакого веселья, да и вообще не принесет ничего хорошего.

Да … когда днем я погружаюсь в грезы, то все мои мечтания касаются моей повседневной жизни, а чтобы она стала более приятной и интересной, хорошо бы иметь чуть больше таланта и волосы чуть более густого рыжевато-коричневого оттенка. Я мысленно рисую себе мои повседневные разговоры и дела, в которых главным действующим лицом выступаю я сама, но с великолепной прической густых неотразимого цвета волос и загорелым, цвета спелой ягоды, лицом. И сейчас я, конечно же, погружусь в точно такие же грезы о жизни, как и раньше. Бог с ними, с волосами, да и с несуществующим загаром тоже, а вот что касается Генри, то хоть в своих грезах я увижу его улыбающимся.




Ты замаскированный дьявол



Генри стоит на пороге церкви. Его приглашают войти более, чем радушно. А он полагал, что получить нужную услугу будет не так легко. Ну в конце концов, разве это не сугубо личное дело, сходное с тем, что в церковном обиходе называется таинством? Ну что это за свадьба без зала, битком набитого близкими, родней, друзьями, доброжелателями? Неужели лучше, если при этом торжестве присутствуют совершенно чужие люди, распространяющие аромат перечного газа и готовые в любой момент и по любому поводу затеять дебош? Генри думает, что окружающие воспринимают его, как некую угрозу, но никто не обращает на него ни малейшего внимания. Генри даже слегка обескуражен. Он-то готовил себя к спору, стычке, а может быть и к потасовке, и на тебе ничего.

Снаружи храм выкрашен в розовый цвет, что, само по себе, смотрится весьма вызывающе, но он и не подозревал, в какие цвета выкрашен храм изнутри! За дверью открывается темный проход, в торце которого небольшая дверь. Генри с трудом протискивается в нее и оказывается в небольшой комнатке, стены которой выглядят так, словно кто-то наблевал на них, объевшись перед тем краской. Колер стен пестрый смесь густо розового и ярко желтого. Генри смотрит на стены не более двух секунд и чувствует, что голова его начинает болеть. Пальмы в пластмассовых кадках стоят по обе стороны стола, за которым сидит тучная дама в цветастой накидке и под вуалью. Ее руки от запястий до локтей выглядят как упитанные ляжки, пот обильно стекает с ее лица. Пальцы унизаны кольцами, которые смотрятся так, будто отделяют пальцы от кистей. При взгляде на них, кажется, что махни она рукой и пальцы посыпятся на стол.

Умопомрачительная цветовая какофония стен нарушается лишь бессистемно развешенными сертификатами в рамках. Генри полагает, что это что-то наподобие верительных грамот или, по крайней мере, некие разрешения на совершения определенного вида церемоний, хотя бы на проведение собачьих свадеб. Однако при ближайшем рассмотрении оказалось, что стены украшены набором документов, непонятно для чего и как оказавшихся здесь. В одну из рамок были вставлены водительские права тучной дамы, сидящей за столом и ведущей прием посетителей; в другую сертификат от киностудии «Юниверсал» датированный 1995 годом «Я активно участвовал в съемках фильма «Назад в будущее» <фантастическая комедия в трех частях режиссера Роберта Земекиса> и остался жив!»

Повсюду пластиковые цветы они свешиваются с потолка, стоят в вазах, даже разбросаны по полу. До слуха Генри доносятся тихие звуки синтезатора «Касио», на котором кто-то двумя пальцами выводит мелодию песни «Выходит невеста» <песня из четвертого альбома нью-йоркского квартета «Спин Докторс» (“Spin Doctors”)>; инструмент и играющий на нем музыкант находятся за двойной дверью в задней комнате. Это была дверь пожарного выхода, который находится в приемной. Других выходов нет. Когда из-под цветастого покрывала во второй раз донесся громкий кашель, Генри понял, что его вид внушает подозрение.

Я могу вам чем-нибудь помочь, сэр? Скажите, вы записаны на сегодня, у нас строго по очереди! Сегодня тьма брачующихся!

При этом уточнении дама за письменным столом закатилась невротическим смехом, откинувшись на спинку стула, что было слишком рискованным с ее стороны, поскольку стул под ней был явно рассчитан на женщину значительно более скромного веса. Генри повел головой по сторонам, стараясь понять, что смешного было в только что произнесенной реплике, а заодно и определить, как и чем подбодрить и успокоить эту даму. Очевидно она решила, что он чем-то опасен. Но дама снова уткнулась в лежащий перед ней журнал, и, когда Генри заговорил, она вздрогнула.

Я интересовался … простите, я не представился, меня зовут Генри. Я хотел спросить, можно ли мне побыть немного в храме, посмотреть на церемонию. Мы с моей подружкой собираемся воспользоваться услугами вашего удивительного храма, при этих словах Генри воздел руки к небу и, посмотрев вверх, повернулся, не сходя с места, туда-сюда, и скрепить в нем брачный союз. Я обещал ей сначала зайти и посмотреть, что у вас за храм, потому что она хочет все по высшему разряду. И я вижу, что у вас все здесь великолепно. Как по-вашему, позволят мне поприсутствовать на церемонии, чтобы в полной мере проникнуться духом вашего храма. Надеюсь, вы понимаете меня.

Генри, желая расположить к себе кого-то, особенно иностранца, всегда пользовался приемами джентльмена, усвоенными в британской школе для мальчиков из привилегированных семей. И все получалось, причем весьма успешно.

О чем разговор, пожалуйста, проходите только потихоньку и держитесь позади гостей. Вот через эту двойную дверь.

Как, сейчас? Но ведь церемония уже началась, верно?

Вы знаете, у нас все проходит спокойно, и его преподобие не будет возражать.

Да, ну а пара, я имею ввиду брачующихся … ну тех, кто сочетается браком … они не будут возражать?

Да не берите в голову. Я уверена, что все будет нормально. Просто пройдите потихоньку, встаньте позади и главное старайтесь ни на кого и ни на что не наткнуться!

Женщина снова затряслась в приступе истерического хохота, а Генри воспринял это как сигнал войти под своды храма и поприсутствовать на церемонии бракосочетания.

И вот, открывая дверь ведущую в храм, он слышит ужасающий грохот, поворачивается и видит в воздухе две ноги только что сидевшей за столом женщины хохоча, она откинулась на спинку стула и вместе с ним упала назад. Он возвращается, чтобы помочь ей, но грохот привлек внимание его преподобия и заблудших душ, обладатели которых толпились в пределе перед алтарем.

Входите или убирайтесь прочь.

Его преподобие немного смахивает на фашиста, немного на злодея, немного на мафиози и очень сильно на Кристофера Уокена <американский актер, известный по фильмам «Охотник на оленей», «Мертвая зона», «Король Нью-Йорка», «Криминальное чтиво» и др.>. У него вид … ненормального. С первой же секунды у Генри не осталось ни капли сомнения в том, что перед ним сам дьявол в щегольском костюме. Он пристально смотрел на Генри, прервав на время службу. Волосы на его голове были зализаны назад, а его яркие голубые глаза казались огромными, как футбольные мячи. В его голосе слышался сдерживаемый гнев, и это наводило на мысль о том, что он, должно быть, имеет при себе оружие. Ему было примерно сорок-сорок пять лет, и весь его вид явно говорил о том, что этот человек тщательно следит за собой. Его удлиненное лицо было покрыто здоровым загаром. Жестко накрахмаленный воротник был ослепительно белым; даже на весьма значительном удалении Генри заметил, что запонки на его запястьях дорогие. Он выглядел идеально чистым; Генри подумал, что вместо ванны он, наверное, пользуется стерилизатором: эдакий живой кусок льда.

Лица двух подростков, стоящих перед алтарем, искажаются ужасом, когда они видят стоящего в дверном проеме Генри. Невеста вот-вот расплачется. Бращующиеся в футболках и джинсах. В руках у невесты букет цветов, какой обычно покупают у входа в супермаркет, когда забывают купить подарок тому, в чьем доме намереваются провести уик-энд.

Они, юные и взволнованные, крепко держат друг друга за руку. Генри смотрит на невесту и улыбается ей уголками губ. Она отвечает ему улыбкой.

Простите, говорит Генри, входя в храм и закрывая за собой дверь, за которой лежащая на полу туша изо всех сил старается встать на ноги. Юной паре задержка службы совсем ни к чему; если кто-то из них сбежит из-под венца, виноват в этом будет Генри. А Генри … именно в этот момент до него доходит, что если он сейчас уйдет из храма, этот дьявол в облачении Господа пожрет их обоих или, по крайней мере, изрежет их на кусочки цепной пилой.

Пожалуйста, продолжайте.

Премного благодарю.

Его преподобие немного дольше, чем позволяют приличия, задерживает свой пристальный взгляд на Генри, что тому явно не нравится и отчего Генри начинает ощущать легкое волнение.

И ты, Билли Гречи, согласен принять Анни в качестве своей законно венчанной жены?

Да, … сэр.

Отлично. Объявляю вас мужем и женой. Поздравляю вас, вас и всех. Распишитесь в книге регистрации. Вы муж и жена. Церемония закончена.

Юные новобрачные переглянулись. Они по-прежнему находились в состоянии нервного возбуждения. По их виду Генри почувствовал, что эта юная напуганная пара не считает, что их женили; так считает только его преподобие.

Простите, сэр, но мы ведь мы платили так же и за Элвиса.

Вы уверены? неторопливо отчеканивая каждое слово, спросил его преподобие. От его вопроса и от того, каким голосом он был задан, пахнуло таким холодом, что температура воздуха в храме, казалось, мгновенно снизилась не меньше, чем на двадцать градусов. Не дай Бог увидеть этого типа в злобе, подумал Генри.

Да ладно, Билли, все нормально, нас обвенчали. Пошли. Билли.

Анни, только что ставшая женой, казалось, также, как и Генри, боялась, что его преподобие вытащит ствол и уложит всех. Кто стоит поблизости.

Нет, дорогая, мы же заплатили за это. Сэр, мы же заплатили за то, что артист наряженный Элвисом, споет «Люби меня еще нежнее».

Да, но он сегодня не здоров. По правде сказать, он даже больше, чем не здоров во вторник он помер.

Да пойдем же, Билли.

Новобрачная тащит за руку своего только что обретенного супруга, но Билли почувствовав внезапный прилив храбрости, стоит на своем. Он, как никак, теперь муж, а не кто-то там.

Простите, сэр, но мы платили за «Люби меня еще нежнее», и, как мне кажется, мы должны получить то, за что платили.

Разумеется, то, за что вы платили, вы должны получить. Без вопросов.

Его преподобие пристально, не мигая, смотри на юного Билли. Глаза его, кажется увеличиваются с каждой секундой. Он не спускает с Билли взгляда, а голова его медленно клонится на бог, словно оценивая размеры и физические способности Билли. Он, не выдерживая этого тяжелого оценивающего взгляда, нервно покашливает, и это как бы служит его преподобию сигналом к тому, что надо действовать. Генри, Билли и Анни разом подпрыгивают.

Подождите секундочку. Я надолго вас не задержу.

Его преподобие поворачивается на каблуках и медленно, исполненной достоинством походкой, скрывается за занавесом.

Билли, прошу тебя, пошли. Нас ведь поженили, ну пошли же. Этот тип кажется мне подозрительным и опасным.

Дорогая, мы заплатили за это, значит мы должны это получить! Уверен, что парень, который представляет Элвиса и не думал умирать. Наверняка он сидит где-нибудь в уголке и курит.

Едва он произнес это, как занавес раздвигается и появляется его преподобие. На этот раз на нем парик, имитирующий прическу Элвиса, и покрытый блестками блузон, по вороту которого пришиты пластиковые «бриллианты». Из колонок, свисающих с потолка и прежде незамеченных Генри, звучит медленная постепенно нарастающая по силе мелодия. Его преподобие, вышагивая на толстых подошвах в такт музыке, подходит к середине алтаря, временно размещенного на амвоне, и становится в позе, в которой Элвиса обычно изображают на коробках с его альбомами. Билли и Анни с волнением смотрят друг на друга и отходят назад. Билли смотрит на Генри, взглядом просящим о помощи. Генри заговорщицки кивает ему, давая понять, что согласен поддержать новобрачного. Генри готов пожертвовать чем угодно, лишь бы этот юный супруг Билли не спустил флаг перед этим нацистским ублюдком, да еще на глазах своей супруги. Это императив, который инициировал Билли и которому он готов следовать с гордо поднятой головой и в полный рост.

Его преподобие затягивает «Люби меня еще нежнее», скорее он не поет, а говорит «Люби меня еще нежнее» в такт мелодии и при этом не спускает пристального взгляда с Билли, рассчитывая смутить юношу. Но Билли твердо, в решительной позе стоит на ногах, а Анни, спрятавшись за его спиной, испуганно смотрит из-за плеча супруга на представление, которое дает его преподобие. Музыка стихает.

Ну что, мистер и миссис Гречи, вы получили все, за что платили, или вы хотите, чтобы я, сожрав несметное количество гамбургеров, наел себе харю; чтобы окатил вас потоками рвоты и умер на ваших глазах? С вашего позволения, я немного искушен в карате. Я хочу спросить, что еще вы бы хотели получить, чтобы сделать сегодняшнее событие еще более памятным для вас?

Оказывает, его преподобие обладает столь повелительным и бесстрастным голосом, какой Генри едва ли доводилось когда-либо слышать. Генри решает, что с него довольно, и кашлянув, прочищает горло.

Я спою ее … повторите, какие там слова? Генри не запомнил ни слова текста, Черт, напомните хотя бы начало. О чем там в первом куплете? Вы только подскажите, а дальше я сам. Ну как там?

Его преподобие пристально смотрит на Генри, который так же пристально смотрит на его преподобие, смотрит так угрожающе и грозно, как только может, смотрит прямо в глаза сатаны. Чувствуется, что назревает потасовка. Проходит секунда за секундой, а двое мужчин все также пристально смотрят друг на друга, стоя в разных концах храма.

Генри первым не выдерживает и отводит взгляд в сторону на Билли и Анни; они уже отошли от амвона и жмутся к дверям. Дверь за их спиной уже открыта, но они, стоя к ней спинами и пятясь назад, все еще смотрят прямо перед собой.

Дверь за ними закрывается, но всего через мгновение распахивается снова, ровно настолько, сколько потребовалось Анни для того, чтобы выкрикнуть, обращаясь к его преподобию: «Мерзкий ублюдок».

Пожимая плечами, приподняв бровь и растянув лицо в улыбке, он, пятясь задом, снова скрывается за занавеской.

Такое поведение по отношению к Билли и Анни коробит и даже злит Генри; психологически он уже готов к драке, и, подбежав к занавеске, он рывком срывает ее. Его преподобие в кальсонах и парике Элвиса втягивает в ноздрю кокаин со страницы раскрытой перед ним Библии.

Что за черт? Тебе что здесь надо, панк проклятый, пошел вон отсюда.

Его преподобие в неглиже, но это его, кажется мало волнует.

Я, конечно, извиняюсь за вторжение, но я здесь, перед вами, лишь для того, чтобы сказать вам, что вы законченный садист и идиот, вы напугали до смерти этих детей и испортили один из самых счастливых дней в их жизни.

Что ты мелешь, тупица. Один из самых счастливых дней в их жизни? Ты хоть понимаешь, где ты находишься оглядись вокруг, это же сортир, вот что это! Если им нужно благочестие, пусть идут в церковь. И ты, давай обирайся отсюда подобру-поздорову.

Его преподобие снова склоняется над кучкой кокаинового порошка.

Ладно, посмотрим, но хочу снова напомнить вам о вашей ответственности, ведь они вас выбрали священником, который скрепил их брак, так уж хотя бы ведите себя прилично.

Пошел вон.

Неужели, ваше преподобие, вы действительно имеете духовный сан?

Ты что себе позволяешь, придурок, оставь свои намеки при себе. Дай бог, чтобы их брак продлился больше пяти минут, они оба еще недавно вышли из пеленок. А какого черта ты суешь в это дело свой нос? Разыгрываешь доброго самаритянина, да? Который к тому же хорошо поет. Так заруби себе на носу, ты им здесь не нужен. Но, послушай, что я скажу: им это совсем не надо. Если хочешь знать, это последнее место, где можно демонстрировать свое благочестие и приверженность к религии. Ты видел мою жену, она сидит за столом перед входом? За письменным столом? Теперь попытайся уверить меня в том, что Бог есть, хорошо? Ну-ка ответь мне, в тот момент, когда я женился на бывшей «мисс Невада» и дал клятву перед лицом Господа, что и в болезни в добром здравии буду … как ты думаешь, у него не стало мокро в штанах от хохота, когда он увидел мое будущее через десять лет? А теперь, будь другом, чеши отсюда побыстрее и подальше.

Да, это действительно печально.

Печальнее не придумаешь, я должен каждое утро выкатывать ее из постели.

Так разведитесь.

Ты что забыл, что я священник, представляешь, как это будет выглядеть? После этого в этом городе мне уже не работать. Господи, неужели твоей пустой башке и это понять не под силу?

Я понял вас в том, смысле, что вы не рукоположенный?

Ну ты скажешь, прямо как в лужу …

Генри оторопел. Такого он явно не ожидал. Его преподобие гладит себя по носу, а Генри, придя в себя, пятится к выходу. Он увидел все, что хотел. Если Ив сочеталась браком так, как это происходит здесь стоит ли принимать это в расчет? Идиотское представление, которое ему довелось здесь увидеть, перемешало все в его голове. Он мысленно рисовал себе, как она и этот парень обнимают друг друга перед великодушным ирландским священником; вокруг горят свечи, звучит «Аве Мария». А что, если все происходило еще хуже, чем он только что видел наверняка, именно так оно и было на самом деле, поскольку они оба были пьяны … Господи, да она, очевидно, и произнести-то «Да» не могла.

Когда Генри проходил через вестибюль, он почувствовал некоторое прояснение в мозгах; туман перед глазами поредел. Того, что она спала с другим, он ей простить не может, но женитьбу …? Это ведь не обрядовое действо это просто балаган. Он все же должен будет как-то закончить это дело, но ненависти к ней сейчас он уже не испытывает. Сейчас впервые и без всяких сомнений он понимает, что это так называемое бракосочетание, ничего не значит. Между ними все кончено, но ненависти к ней он не испытывает. Наоборот, он даже испытывает к Ив сочувствие ведь ей пришлось участвовать в этом унизительном представлении, которое он только что наблюдал.

Дама снова сидит за столом. Глядя на нее, Генри чувствует, как в его душе нарастает горячая волна жалости и сочувствия к ней: угораздило же ее выйти замуж за такого порочного ублюдка, который совершает мерзости там за дверью.

Очень вам благодарен. Я увидел массу интересного и полезного, и это, я уверен, поможет мне разобраться и навести порядок в собственных делах.

Рада была помочь вам, сэр. Надеюсь, мы скоро снова увидим вас здесь, но уже вместе с подружкой?

Да нет, навряд ли. Еще раз спасибо. В сего вам наилучшего.

И вам того же самого!

Дама за столом снова разражается истерическим хохотом. Генри, проходя в дверь, вновь слышит грохот свалившейся на пол туши. Оглянувшись, он замечает взметнувшиеся вверх мощные ноги.




Поклонение глупости



Мэтт барабанит кончиками пальцев по баранке руля. Он так волнуется, ему трудно говорить. Речел, его девушка, прилетает завтра рано утром и, хотя сейчас она, кажется ведет себя немного поспокойней, чем тогда когда он впервые упомянул ней об Ив, она все еще, похоже, сильно не в себе. А он, естественно, нервничает перед встречей с ней.

Прошедшие два дня были буквально сумасшедшими. Официальное свидетельство о расторжении брака получено; можно считать, что все, произошедшее забыто и быльем поросло. Ему никогда уже не доведется снова встретится с этой ненормальной англичанкой и слава Богу. Мэтт считает ее странной, и необъяснимо холодной. Ничего похожего на его девушку с ней они делятся всем, что чувствуют и о чем думают. Разве возможно такое с Ив? Мэтт считает и по его мнению небезосновательно, что вокруг нее существует какая-то непроницаемая завеса, и у того, кто соприкасается с ней, рушится все: планы, надежды, дела. Сейчас она кажется ему женщиной, ясно сознающей что все, о чем она говорит, на самом деле совершенно не так. Она употребляет в речи длинные мудреные слова. Весьма возможно, что у нее есть образование, но Мэтт не придает этому большого значения. Мэтт обучался в школе, где вместо знаний, которые разжевывают и кладут в рот, получал крепкие удары. Он может похвастаться дипломом университета жизни, а поэтому диплом об окончании средней школы ему не нужен. Алгебра никогда его не прокормит, если, конечно, судьба не загонит в такие обстоятельства, когда будет необходимо представиться математиком, вот тогда они наверное оставят его в покое! Надо будет нацепить очки посолиднее и надеть лабораторный халат.

Ив, похоже, слишком много думает, тут он искренне сочувствует ее дружку. То, что он сильно переживает, Мэтт понял сразу. И если он останется с ней, а все указывает на то, что он с ней и останется, его ждут в будущем ждут еще не такие терзания. Ничего на свете не может быть хуже женщины, которая не знает, чего она хочет. Когда мысль об этом приходит Мэтту в голову, его руки, лежащие на баранке, начинают трястись. Счастливая жизнь это простая жизнь, если верить книгам. У него не укладывается в голове, почему столько людей не понимают этого. Стряпня, уборка, уход за детьми эти занятия не позволяют блеснуть умом, но ведь тьма тьмущая женщин и не мечтали о лучшей доле в течение многих веков. Эти феминистские штучки, сжигание бюстгальтеров, заросшие волосами ноги, взять хотя бы этих одержимых «Спайс герлс» лицо Мэтта перекосилось от одной мысли о них они разрушили семей больше, чем все на свете клубы читателей «Плейбоя». Для того, чтобы понять это, Мэтту не требуется диплом об окончании средней школы.

В животе у него заурчало, он подумал что хорошо бы сейчас съесть гамбургер. После того, как он разгрузит машину и разместит все, что привез на складе ресторана, он сможет пойти перекусить. Но движение такое медленное! Машины ползут как черепахи, да еще по такой жаре; Мэтт осматривается вокруг каким-то полубезумным взглядом. Кассета в магнитофоне кончилась, и он перевернул ее и включил снова. Из колонок послышалась песня «Волдырь на солнце» группы «Горячие женщины» <рок группа (‘Violent Femmes’), популярная в Америке в 1980-е годы>. Пальцы Мэтта снова стучат по баранке, на этот раз в ритм с мелодией песни. Вот справа показался отель, в котором живет Ив. Они, по всему видно, при деньгах, раз остановились в таком шикарном отеле. Ее образ возникает перед его мысленным взором. Она симпатичная, правда, по европейским стандартам, большеглазая … У нее есть еще пара крупногабаритных прелестей; при воспоминании о них он усмехается. Однако эти воспоминания уже не возбуждают его; после того, как он снова начал читать Библию, они уже не распаляют его страсть. Да к тому же, такие большие сиськи, если они естественные, ему уже перестали нравится. Они мягкие, а сейчас ему нравятся твердые, упругие.

Он уже несколько лет не переступал порога церкви, с того самого времени, когда началась вся эта кутерьма с вероисповеданием и когда его родители вытащили его домой из Вайоминга, вырвав из той самой группы. Тогда он был в переходном возрасте, но его мать умудрилась придать этому событию всю возможную значимость, да еще и с максимальным шумовым эффектом. А на самом деле он всего лишь подружился с группой сверстников и они ради забавы брили себе головы. Поначалу групповой секс казался ему немного странным занятием, но Дэвид, его наставник и руководитель, прочел ему по памяти семнадцать пассажей из Библии, которые свидетельствовали о том, что сам Иисус потворствовал оргиям. Та свадьба в Ханаане, после которой все предались групповому сексу, а затем Иисус превратил воду в вино. А последний ужин, когда Павел устроил так, что после беседы апостолов к ним пришли проститутки. Мэтт помнит, что и Иуда брал в рот, перед тем как повеситься. Правда, сейчас у него комнате другая версия Библии, где нет этих пассажей, но ведь еще в Вайоминге Дэвид предупреждал, что Евангелие в некоторых изданиях Библии подверглось цензуре. Покуда ты не связан узами брака, ты можешь предаваться свободной и приносящей радость любви, не забывая при этом воздавать хвалы Господу. Но со всем этим должно быть покончено сразу после вступления в брак. Правда, тут тоже не без исключений, если ты по-прежнему остаешься руководителем религиозной группы, то ты и после женитьбы должен будешь жить прежней жизнью. Мэтт не был силен в толковании этих пассажей, но Дэвид был поистине знатоком, да к тому же еще и твердокаменным в том, что касалось принципов. Однако приехали родители и забрали его оттуда; Мэтт почувствовал некоторое облегчение он был страшно утомлен! Дэвид поначалу взбесился, но когда отец Мэтта посулил, что отлупит его так, что «он будет лететь отсюда аж до Канзас-Сити», но потом успокоился и даже помог Мэтту упаковаться.

Мэтт понимает, что на этом поприще пороха ему мало что светит, но все равно покинуть его надо было как-то по-тихому, незаметно, а родители, забирая его, подняли явно излишний шум. Он, конечно, и сам понимал, во что влпался, но ведь ему тогда было всего лишь восемнадцать, а ведь в этом возрасте открывается масса возможностей предаться еще более худшим делам.

Поток машин все еще ползет, продвигаясь по дороге с дюймовой скоростью. Мэтту кажется, что он движется на автопилоте. Нет, надо все-таки следить за дорогой. Ко всем, обрушимся на него напастям, ему не хватает только впилиться в зад какой-нибудь машине.




Кайфу нет



У Стеллы и Кена есть кокаин. Они мои партнера по ансамблю караоке, главные организаторы викторин, любители пощеголять в тогах, и к тому же они это душа всей нашей группы «Дерби». Мне все еще не удается напасть на след Генри, но хочется торжественно отметить аннулирование брака, официальный развод, приобретение опыта в подобных делах, в общем, отпраздновать последние события. Стелла наткнулась меня в баре нашего отеля и пригласила меня отобедать в их с Кеном обществе. Утром они улетают в Техас, но время, проведенное здесь, считают замечательным. Они, будучи частыми посетителями «игорных лавок», <конторы, принимающие денежные ставки при играх и различных пари> поднялись на две тысячи семьсот долларов. Мысль об этом способе заработка ни разу за все время, пока я здесь, не приходила мне в голову. Интересно, загорелся ли Генри подобным игровым азартом. У меня хоть почти и не было времени из-за массы неожиданно свалившихся на меня дел, но я все-таки сумела разжиться и довольно прилично за столом, где играют в очко.

Мы сидим в дайнере напротив нашего отеля; официантки в коротеньких юбочках снуют на роликовых коньках между столиками, и Кен без стеснения пялится на их соблазнительные попки! Дожидаясь обеда, мы рассматривает фотографии обновленного внутреннего дворика в их доме в Англии, на котором им удалось воссоздать великолепный садовый ландшафт. Только не надо смотреть на фотографии сразу после возвращения домой, так и подмывает меня дать совет супругам. У них при себе и другие фотографии: участники рождественского шоу с бокалами хереса в руках; огромная собака, при взгляде на которую сразу же приходит мысль о том, если дотронешься до нее, в момент останешься без руки, однако, Стелла, говоря о ней, называет ее деточкой. Куча фотографий их племянников и племянниц своих детей у них нет. Стелла говорит, что ей никогда и не хотелось иметь детей, а Кен не говорит ничего.

А где же ваш очаровательный спутник? спросила меня Стелла таким голосом, словно поставила пятьдесят против семидесяти на мой ответ.

Да вы знаете, ему надо уладить некоторые наши мелкие дела, сходить в аптеку, послать открытки. В общем, разные мелочи.

Стелла и Кен обмениваются понимающими взглядами, что, откровенно говоря, меня нимало не смущает, ибо все мы знает, что в моих словах не было ни капли правды. Просто я не вижу необходимости посвящать их в наши дела.

У Стеллы фантастическая фигура для женщины ее лет. Она постоянно щеголяет в брючках и футболках или джемперах с короткими рукавами, а на ее руках не заметно и унции лишнего жира. На руках выше локтей нет и признаков желе, как у моей матери, да что греха таить, и у меня тоже. Причину этого я поняла, когда она заказала салат без заправки, а я гамбургер с картофелем фри и луком, нарезанными кольцами. Кену это нравится, хотя он все время твердит, что «она застряла в девушках». Очевидно, годы прожитые со Стеллой, с ее скрупулезным отношением к пище, приучили его чувствовать себя виноватым за то, что сам он поглощал еду в весьма неумеренных количествах.

Мне нравится смотреть на женщин, не зациклившихся на еде. Продолжайте в том же духе, девочка, положите себе майонеза. Как вы думаете, у вас с Генри будут дети?

Ну, до этого еще далеко, Кен, сейчас я не знаю; скажу лишь, что иметь детей входит в мои планы. Вы знаете, когда я пытаюсь заглянуть в будущее и узнать, что меня там ожидает, я всегда вижу детей на этих мысленных картинах. Кен, возьмите у меня луку, мне столько не съесть.

Кен, не жадничай, она же предложила с тобой поделиться, а не взять весь лук.

Стелла повернулась ко мне.

Вы знаете, моя милочка, от такой еды вы очень скоро утратите все формы. И у вас появятся жировые складки. А вы знаете, что у меня, между прочим, нет на всем теле ни единой жировой складки! В мои годы этим можно гордиться. Я знаю, что Кену это нравится, верно ведь, Кен? Но, будь у меня дети, я бы, конечно, так не выглядела. Мужчинам этого не понять.

О, Стелла, у меня уже есть жировые складки, но я не думаю, что это имеет большое значение.

Посмотрим.

Я посмотрела в сторону, Кен тоже смотрел куда-то в бок, а Стелла внимательно изучала поданный ей салат. Некоторое время мы сидели молча.

Кен все-таки молодец, подумала я. Ему должно быть под шестьдесят и он сильно похож на Сида Джеймса <британский киноактер-комик, популярный в 1940-1970х годах)>, смеется в точности, как он. А то, как он смотрел на манящие попки девушек-официанток, откровенно веселило меня и расположило к нему еще больше. Мне хотелось спросить, согласился бы он быть моим дядей не отцом, а именно дядей. Я не могла бы представить себе, чтобы мой отец пялился на других женщин, сидя за столом напротив моей матери. Но Стелла, казалось, не обращала на это никакого внимания, она продолжала оживленно рассказывать о том, где им довелось побывать, кого они видели (она не на сто процентов уверена, но вроде бы они видели Тома Джонса <популярный в Англии исполнитель собственных песен>), о том, что они собираются делать в Техасе. Вчера они купили себе одинаковые ковбойские шляпы; я уже почти было тоже решила пойти после обеда и купить нам с Генри по такой же, а если ему его шляпа не понравится, пусть выбросит ее в урну. Внезапно мне захотелось, чтобы мы с Генри стали похожи на Кена и Стеллу, хотя бы тем, что тоже ходили бы в одинаковых шляпах.

Все было хорошо, пока Стелла не вытащила кокаин. Я сначала рассмеялась, не поняв, что она собирается делать.

Но вот Стелла хватает меня за руку.

Спокойно, милая, мы не хотим привлекать к себе внимание. У меня здесь хватит на троих, не хочешь присоединиться? Я не могу, сидя за столом, разделить порошок на порции, но мы с вами можем дойти до дамской уборной, а потом передать Кену его долю. Поверьте, будет здорово, между нами, девочками …

Ой, Стелла, мне так не кажется, отказываюсь я, потому что мне и так весело: я не в силах прекратить смеяться.

Что тут такого, это просто чуть взбодрить себя перед вечером! Мы нюхаем перед каждым выступлением, верно ведь, Кен, и посмотрите, как мы после этого выглядим на сцене! Дома Силвия пристрастила нас к этому. Она нашла порошок у сына в спальне, когда делала там уборку.

Это просто непостижимо, я чувствую себя так, как будто нахожусь в душевой кабине, заполненной горячим паром. Я растерялась, и не знаю, что сказать и что делать. Последний раз я нюхала кокаин уже и не помню когда, да и раньше я им пользовалась не часто. Мне он не нравится, не нравится то, как люди, сопя и фыркая, втягиваю его в ноздри. Это тошнотворное зрелище.

Ой, Стелла, спасибо за предложение, но у меня, скажу честно, с этим не все в порядке. Ког да я нюхая, то всегда испытываю такое чувство, словно я несчастная тупица, которой вместо кокаина втюхали белую смесь, на 98% состоящую из стирального порошка. Но тем не менее, я вам очень благодарна за предложение.

Ну что вы, милая, сын Силви снабжает нас отличным порошком, и он такой славный мальчик, никогда ничего не оставляет себе, ну разве что иногда для пробы.

Я не могу поверить, что такая настойчивая попытка втянуть меня в столь небезопасное дело исходит от человека, который по возрасту годится мне в матери. Я снова говорю «нет», но она продолжает уговоры. Я говорю, что жертвую им свою долю, она отвечает, что их запасов хватит на всех. Я поражена, ведь мне предлагают не чашку чая, а наркотическое средство класса А.

Я все еще сижу, размышляя над тем, что происходит, и вдруг вижу Генри, по крайней мере, мне кажется, что это Генри, переходит улицу и направляется к подъезду нашего отеля, а это еще больше укрепляет мою решимость. Генри не переносит ни наркоманов, ни наркотики, а поэтому если и есть у меня хоть какая-то надежда поговорить с ним, то она мгновенно улетучится, если я соблазнюсь наркотой, которую предлагают Кен и Стелла.

Стелла, спасибо большое, но я должна идти.

Сделайте мне приятное, хотя бы возьмите чуточку и потрите десна?

Стелла, мне действительно надо идти, у меня нет времени, чтобы идти в туалет.

Да не глупите же, мы отлично управимся и здесь. Вы чем-то подавлены, да? Ну возьмите хотя бы чуток.

Ну хорошо, самую каплю.

Стелла разворачивает под столом пакетик, я, дабы успокоить ее, облизываю кончик пальца, макаю его в порошок и втираю то, что прилипло в десна. Порошка к пальцу прилипло такое количество кокаина, которое химики классифицируют, как «следы».

Ой, ну что вы, возьмите хотя бы еще чуть-чуть.

Нет, правда, Стелла, этого мне больше, чем достаточно. Большое вам спасибо за отличный обед, желаю хорошо провести время в Техасе, а теперь, простите, мне надо бежать.

На прощание я целую их обоих, оставляю на столе несколько долларов и пулей выскакиваю из дайнера, едва не столкнувшись с официанткой, в руках у которой поднос с тремя кружками пива. А на ногах ролики.

Я все еще нахожусь под впечатлением случившегося, и, переходя дорогу, смеюсь про себя, качаю головой, не обращая внимания на то, что творится вокруг, а поэтому и не вижу приближающегося фургона. Что-то сильно толкает меня в плечо и одновременно в бедро. Внезапно я оказываюсь на земле.




Мольбы о молчании и поддерживающая повязка




Я не умираю, перед моими глазами один за другим, словно выплывая из тумана, появляются разные предметы и картины. Я лежу на земле лицом кверху и не могу понять что творится надо мной; мне кажется, кто-то, по всей вероятности человек, что-то делает со мной, но кто и что я не могу понять. Однако, что со мной произошло, я знаю, а поэтому и не удивляюсь. Я переходила улицу, не обращая внимания на движение машин, и была сбита фургоном. Движение по этой улице очень интенсивное, а поэтому фургон не мог идти на большой скорости; об этом я могу судить еще и потому, что при столкновении с ним я почувствовала примерно то же, что чувствует игрок в регби, которого валят на землю ловким приемом, хотя на самом деле столкнулась я с двухтонным грузовиком. Кто-то еще склоняется надо мной и о чем-то говорит с первым человеком, а потом наклоняется почти вплотную ко мне. Я слышу разговор этих людей, но не могу понять, о чем они говорят.

Сейчас, в первые секунды после столкновения с грузовиком, меня больше всего волнуют два обстоятельства. Первое: чувствую ли я свои ноги и могу ли пошевелить пальцами ног. И я пытаюсь сосредоточиться на этом. У меня, насколько я себя помню, пальцы на ногах все время самопроизвольно двигаются; большие пальцы поднимаются и опускаются, а вместе с ними шевелятся и соседние пальцы. В медицине это явление имеет свое название, но я его не знаю. Это незнание нисколько меня не волнует, а вот Генри волнует, особенно когда мы смотрим телевизор и мои босые ноги оказываются в поле его зрения. Он просит меня или убрать ноги, или надеть тапки, поскольку постоянное движение пальцев действует на него отвлекающе. Мнение Генри для меня истина в последней инстанции; как на него действует то, что я делаю; что он об этом думает; что он скажет, когда что-то произойдет. Я постоянно оглядываюсь на него. И вот сейчас наши отношения подходят к концу; я почти примирилась с тем, что между нами все кончено и возможно навсегда. Ничего не поделаешь. Да и что я могу сейчас сделать … но во-первых, ноги мои все-таки двигаются.

Итак, первая по значимости забота: не суждено ли мне провести оставшуюся жизнь в инвалидной коляске, а вторая касается наркотика, который я втерла в десна.

Подавшись на дурацкие уговоры Стеллы, я взяла щепотку кокаина в рот, и вот теперь в карете скорой помощи это может быть обнаружено, и я буду признана наркоманкой, принимающей наркотики класса А, и помещена в камеру смертников. В Техасе, меня посадили бы на электрический стул. В тюрьме я должна буду носить платье тускло голубого цвета, на голове у меня будет твориться что-то невообразимое, а говорить я буду с гундосым южно-американским акцентом. Би-би-си 2 расскажет обо мне в документальном сериале «Невесты электрического стула» или в какой-то еще более ужасной передаче. Мой случай будет разбираться на лекциях и семинарах по социологии во всех странах мира.

Один из стоящих надо мной мужчин, обращаясь ко мне, произносит громким голосом что-то странное; похоже он произносит слово «плащи». Милостивый Боже, я при падении должно быть повредила слух. Что-то случилось с моими барабанными перепонками, и теперь кто бы и о чем бы не заговорил со мной, я буду постоянно слышать странные звукоподражания вместо слов! Он пытается говорить со мной, но кроме «плащи» я ничего не могу расслышать. Я пытаюсь сесть, и этот мужчина поддерживает мой затылок и при этом все время говорит «плащи, милая, плащи». Но «милая» я все-таки расслышала! А ведь это как никак слово.

Ради Бога, отхлебните немного воды и прополощите рот!

Бог мой, да это же Кен. Он силой вливает мне в рот воду и просит выплюнуть ее. Да он просто чудо, этот Кен, ведь он хочет, чтобы я избавилась от только что принятого наркотика! Второй мужчина, стоит над ним и просит его не шевелить меня, но Кен не обращает внимания на его слова. Как это мило с его стороны! Я набираю в рот воды и полощу ею рот. Вкуса крови, я как мне кажется, не чувствую.

Молодец, умница, споласкивай ротик, освежи его, тебе сразу станет легче.

Второй мужчина пытается оттащить Кена от меня.

Послушайте, вы не должны ничего ей давать, возможно ей предстоит операция, а жидкость может пойти не по тем трубкам, кто знает, может у нее внутренние поражения!

Но я продолжаю полоскать. Я не хочу, чтобы меня привлекли к ответственности, не хочет этого и Кен, который будет считаться поставщиком наркотика, а за это они могут вкатить ему еще больше, чем мне.

Я сплевываю.

Давай, полощи еще, полощи на всякий случай.

Послушайте, что в самом деле происходит? Прекратите поить ее водой, это может быть для нее опасным!

Катись отсюда, обращаюсь я к нему, намеренно четко выговаривая слова.

Кен, который видел все с самого начала, схватил стакан и подбежал ко мне. Интересно, рассматривал ли он мою задницу, когда я шла по дайнеру на выход. В принципе, это не важно. Для меня он герой.

Я почему-то до сих пор не слышу завывания сирены? Где же эта проклятая скорая помощь? Наверное хоть кто-нибудь догадался позвонить и вызвать врачей. Я пытаюсь встать, но второй мужчина, голос которого кажется мне знакомым, силится не дать мне подняться.

Господи, вы же можете сделать себе хуже, прошу вас, не двигайтесь.

Я в порядке, поверьте, все нормально, говорю я, сосредоточено разглядывая паникующего мужчину.

Господи, Мэтт, какого черта? Как ты здесь оказался? Ты что, следишь за мной? Мы же развелись!

Пока только аннулировали брак!

Ну и все! Кен, благодарю вас, вы мой спаситель. Мэтт, что тебе здесь надо?

Ты же столкнулась с моим грузовиком! Я тебя сбил! Ты, ненормальная сука, шла не разбирая дороги!

Вы не можете обойтись без оскорблений, молодой человек!

Господи, благослови Кена!

Мэтт, послушай, а на какой скорости ты ехал?

В глазах у Мэтта слезы. Я уверена, что вид у него еще хуже, чем у меня. Бледный, как бумага, он тревожно озирается по сторонам, беспрестанно теребит дрожащими руками волосы.

Мэтт, да скажи же, наконец, на какой скорости ты ехал; честно говоря, я в общем-то чувствую себя вполне нормально.

Не знаю, но не быстро. На дороге сплошная пробка, не приведи Бог!

Я замечаю нескольких человек, остановившихся около нас и прислушивающихся к нашему разговору, слышу нестройные гудки машин, которым грузовик Мэтта не дает ехать дальше, но нам нет дела до того, что происходит вокруг. Перебрасывая вес тела с одной ноги на другую, дабы убедится в том, что мои лодыжки в порядке, я почувствовала колики в наджелудочной области. Снова колики.

Кен, с какой скоростью он ехал?

Едва полз, не больше пяти миль в час.

Пять миль в час! Господи, да разве это ДТП! Это просто легкий толчок! На роликах и то ездят быстрее. Черт возьми, это не удивительно, что я в порядке, Честно, я в порядке!

У Мэтта по-прежнему вид, как у покойника, зато Кен чувствует явное облегчение. Я не представляю себе, как выгляжу сама, но вдруг до моего слуха доносится вой приближающейся сирены. Слава Богу, у меня есть медицинская страховка, и сейчас я впервые воспользуюсь ею. До этого я только платила и платила, не получая ни единой самой ничтожной услуги, а поэтому всерьез подумывала завязать с этой ненужной тратой денег. Ура! В конце концов, оказалось, что это не бесполезная трата. Карета скорой помощи продирается к нам через скопление машин.

Мэтт, ты-то сам в порядке? Может быть тебе лучше сесть?

Нет, нет, я-то в порядке; ведь это ты столкнулась с машиной. Господи, ну и дела!

По-моему глаза у Мэтта как-то неестественно широко раскрыты, это начинает меня беспокоить и я жмусь поближе к Кену, надеясь в случае чего-то неожиданного на его защиту. А где же Стелла? Наверное сидит в дайнере под кайфом и мысленно парит над землей, как бумажный змей, размышляя, куда мог подеваться Кен.

Мэтт, послушай, самое лучшее для тебя это стараться вообще не встречаться со мной, эти встречи не приносят ни тебе, ни мне ничего, кроме неприятностей.

Да я и приближаться к тебе не собирался! У и не думал, что когда-нибудь снова тебя увижу. Я надеялся, что мы расстались навсегда. Боже мой, ты просто какой-то ходячий кошмар! Господи, на этот раз твой бойфренд наверняка меня убьет!

Генри? Да ты что! Нет, с ним проблем у тебя не будет. Я наверное даже и не скажу ему об этом. Не скажу, что за рулем грузовика сидел ты. Да, кстати, а когда прилетает твоя подруга?

Что? Как? А что это вдруг тебя это так заинтересовало?

Да успокойся, наконец, Мэтт, я просто хочу проявить вежливость и такт, а поэтому и спрашиваю, удалось ли тебе уладить с ней дела, и как ты собираешься объяснить ей то, что случилось. Господи, что тут смешного, ведь это ты причинил мне травму, даже если ты по твоим словам вообще не двигался. К тому же ты все время выражаешься, это не по-христиански! Послушай, а чей это грузовик, ведь он явно не твой. Боже, да ты, наверно, угнал его?

Господи, что ты мелешь! Это грузовик моего хозяина. Владельца «Джерардса». Того самого ресторана … ну ты помнишь?

Кен неожиданно встревает в наш разговор.

О, да мы со Стеллой собирались побывать там. Это хороший ресторан? Стелла думает, что там подают все очень калорийное.

Нет, ничего подобного, Генри там понравилось, хотя в общем-то ничего особенного там нет. Мэтт работает в этом ресторане.

Машина скорой помощи, наконец, подъезжает к нам, из нее выскакивает толи медбрат, толи фельдшер. Может быть в Америке это одно и тоже? Я решаю взять инициативу в свои руки.

Привет, я тот самый травмированный, из-за которого вас вызвали. У меня есть страховка! Я здесь в отпуске, но ведь это не важно, раз у меня есть страховка! Я столкнулась с грузовиком, за рулем которого сидел этот мужчина. Грузовик даже и не двигался, но я, переходя улицу, не смотрела, куда иду. Ну и, конечно, упала, но сейчас, мне кажется, я в полном порядке, вот только чувствую колики под ребрами, когда поворачиваюсь.

Мэм, нам необходимо вас осмотреть. Пожалуйста, сядьте на заднее сидение, мы вас осмотрим, дабы убедиться в том, что вы действительно в порядке. Прошу вас, мэм, постарайтесь не делать резких движений.

Господи, да поймите же, я всего лишь упала. А телесные повреждения … ну, как если бы я свалилась с велосипеда. Я больше чем уверена, что вы не обследуете каждого ребенка, с которым такое случается.

Мэм, раз скорая помощь вызвана, мы обязаны произвести осмотр.

Забавно, но правило есть правило. Тогда начинайте и побыстрее заканчивайте. Оххх!

У меня покалывает в боку и, поворачиваясь, я чувствую сильную боль. Чепуха, успокаиваю я себя, немного ушиблась, да и только. Так что нет никакой необходимости впутывать Мэтта в эту историю.

Так вы, мэм, утверждаете, что ДТП не было?

Конечно, не было; я просто уткнулась в борт грузовика. Точно также я могла наткнуться и на фонарный столб.

Мэм, вы все-таки должны смотреть, куда идете; у нас сейчас проводится кампания по борьбе с неосторожными пешеходами, и вы за ваше поведение на дороге запросто можете налететь на штраф.

Ой, ради Бога простите меня, я ничего не слышала об этой кампании. Поскольку я иностранка. Я здесь в отпуске. Но спасибо вам большое за добрый совет, обещаю, что впредь такое никогда не повториться.

Мы подходим к карете скорой помощи, которая больше похожа на почтовый фургон; я шикаю на Мэтта, бросаю на него беглый свирепый взгляд и кивком головы приказываю убираться прочь. Скривившись, он неохотно плетется к своему грузовику, оборачиваясь почти черкз каждый шаг. Кен, пожав плечами, направляется снова в ресторан. Медбрат ощупывает мой бок, я взвизгиваю, а он объявляет, что у меня сломано ребро. Может ему не надо было щупать мой бок с такой силой! Ничего себе, медицинская помощь. Все кончается тем, что мнем надо ехать в больницу для более подробного обследования с целью выявить, в целости и в порядке ли все остальное. Делать нечего, я сажусь в машину. Звонить Генри я не собираюсь, потому что он все поймет на свой лад и скажет, что я сделала это намерено, стараясь тем самым склонить его к тому, чтобы простить меня. Такие трюки приняты у воров-домушников: будучи застигнуты на месте преступления, они наносят себе удар по голове, который в действительности даже и чувствуют. К тому же я уже приняла решение, что его прощение мне уже ни к чему, и должна постоянно напоминать себе об этом.

Медбрат следом за мной залезает в фургон и водитель трогается с места. Я сижу на расставленных носилках, стараясь устроиться поудобнее, так чтобы не сильно вертеть туловищем. Во взгляде медбрата, устремленном на меня, нескрываемое презрение, которое, как мне кажется совершенно безосновательное. Одет он с головы до пят во все белоснежное, что еще сильнее подчеркивает его желто-розовый загар. Он сидит и смотрит на меня, а я отвожу глаза в сторону, смотрю на иглы, бинты, лекарства! Господи, я совсем забыла о наркотике! Как мне кажется, водяное полосканье, устроенное Кеном наверное сделало свое дело, а если нет, то сколько бы воды я сейчас не выпила, уже ничего не изменишь. Может, стоит вызвать рвоту.

Однако сделать это не так просто. Не думаю, что мой апельсиново-загорелый спутник позволит мне засунуть пальцы в глотку. Ведь во что тогда превратится стерильно-чистый салон его сантранспортного средства. Нет, мне надо прибегнуть к какому-то отвлекающему маневру! Надо все тщательно обдумать, как это делали Дюки <герои американского телесериала «Дюки опасности» (‘Dukes of Hazard’) поставленного Ги Уолдроном (Gy Waldron) и шедшего с 1979 по 1985 гг. >. Чтобы сражаться с теми, от кого сейчас зависит моя судьба, мне необходим план.

Небольшая выбоина на дороге; машину слегка подбрасывает и я подпрыгиваю на носилках это-то мне как раз и нужно. Колесо машины попадает в следующую выбоину, я валюсь на пол и просовываю ногу под носилки. Кричу, якобы от боли:

А-а-а! А-а-а, больно! Господи, как больно!

Медбрат вскакивает на ноги и пытается поднять меня с пола, а я, имитируя полную неподвижность, вытягиваю руки вперед и делаю все, для того чтобы сделать его задачу как можно менее осуществимой. Он начинает визгливым голосом выговаривать шоферу.

Ренди, черт возьми, да останови же свой проклятый фургон, у нас ЧП. Ренди, ты слышишь, останови фургон!

А я истошно кричу.

А-а-а! А-а-а, больно! Нога! Она застряла под носилками, наверное, я напоролась на что-то острое! Не тащите меня, черт возьми, вы же разрежете мне нору до кости! А-а-а, остановите машину, я задыхаюсь, я не могу терпеть боль!

Ренди, скрипя тормозами останавливается у поребрика, а апельсиново-загорелый Флоренс Найтигайль <британская медицинская сестра (1820-1910), основоположница современной системы медицинского ухода. Она прославилась во время Крымской войны, когда в 1854 году создала группу из 38 медсестер для ухода за раненными британскими солдатами. В 1860 году она организовала школу-интернат, который носит ее имя, для обучения сиделок при больнице Святого Томаса в Лондоне> пытается натянуть мне на лицо кислородную маску. Ну как мне, с маской на лице, спровоцировать рвоту! Я рывком сдираю маску.

А-а-а, не надо кислорода! Хочу свежего воздуха!

Мэм, в маске самый свежий воздух, свежее не бывает он же из кислородной подушки и, стало быть, в тысячу раз свежее, чем воздух снаружи. Подушка заполнена предварительно очищенным воздухом!

А-а-а, больно! Не хочу подушку, хочу слышать птиц, хочу вдыхать запах солнца … Я и сама смущена своим ответом. Этот ответ данный экспромтом, конечно же, не самый лучший из тех, что можно было бы придумать, но я легко смогу объяснить его нелепость болевым шоком или как там у них это называется.

Я по-прежнему лежу на животе, уткнувшись лицом в пол фургона, а Флоренс никак не возьмет в толк, что мне надо, и снова начинает напяливать злополучную маску мне на голову. Ребро мое и вправду дает о себе знать причем весьма сильной болью, пронзающей мое тело при каждом движении. Я снова начинаю вопить.

Ренди, спаси-и-и-и! Этот парень совсем рехнулся! Хочу видеть небо, Ренди! Ренди, он же сломает мне шею … Господи, спасите же меня!

Ренди скатывается со своего сидения и распахивает заднюю дверь фургона.

Господи, Чад, что ты творишь?

Ничего особенного, пытаюсь надеть на нее кислородную маску она же сама просила свежего воздуха!

Чад, ты, я вижу не бросил, свои штучки и снова решил вывести меня из терпенья?

Да нет же, Ренди, нет, я и не дотрагивался до нее, я просто хотел дать ей глотнуть свежего воздуха!

Чад, ты снова слышишь, как мать зовет тебя? Чад, ты сейчас слышишь голоса?

Да нет же, я не слышу никаких голосов, я просто пытаюсь ей помочь.

Я лежу лицом вниз и не могу видеть пантомиму, разыгрывающуюся в эти моменты, но, выбрав момент, когда, как мне кажется, суматоха над моим распростертым на полу телом достигает пика, я незаметно засовываю пальцы в глотку. Весь фокус состоит в том, чтобы всунуть в горло только два пальца: указательный и средний, распялить их в виде рогатки и как можно глубже просунуть их в гортань. Я узнала об этом, читая руководство по лечебному голоданию.

Ренди, ухватив Чада за плечи, трясет его, а у меня начинаются рвотные схватки.

Чад, не оставляй меня ведь мы так далеко зашли. Чад, возьми себя в руки!

Ренди, стоя надо мной поднимает страшный крик, а я, выбравшись из-под носилок, едва успеваю добраться до задней двери и выпустить рвотную струю на дорогу. Рвотный приступ длится не долго, но после него я, как обычно, чувствую усталость и изнеможение, а ребро болит все сильнее и сильнее. Внезапная догадка пронзает мой ум: меня везут в больницу только из-за сломанного ребра. Мы ведь ехали в больницу до того, как я затеяла в эту некрасивую историю и впутала в нее Чада, однако, по всему видно, что сдержанный темперамент и умение владеть собой не основные черты его характера. Ренди и Чад так и стоят в салоне фургона, вцепившись друг в друга обо мне они, кажется, совсем забыли.

Но сейчас это уже не важно. У Ренди оказалось достаточно выдержки и ума, чтобы благополучно довести фургон до приемного покоя больницы. Сама больница похожа на крупный курорт где-нибудь в Испании. Все здесь симметрично. Пальмы, растущие по периметру участка, отстоят одна от другой точно на двадцать метров, а похожие друг на друга врачи и медсестры входят в здание больницы и выходят из него обязательно парами. Я вхожу через главный вход и сразу же зажмуриваю глаза, ослепленная блеском мрамора. Такого не увидишь в медучреждениях нашей Национальной службы здравоохранения. Но ведь не будь у меня страхового полима, я и думать бы не могла о том. чтобы переступить порог этого здания. Вот поэтому-то такой разительный контраст этой больницы с медучреждениями нашей Национальной службы здравоохранения. Болеть в Америке могут позволить себе только представители высшего класса, что не совсем понятно, потому что они вполне могут позволить себе превентивную профилактику болезней. А вот бедняки, тех, действительно, жизненные ситуации доводят до необходимости лечиться. Операция на сердце в Соединенных Штатах требует того, что дом, в котором вы живете, должен быть заложен. О, ведь мы даже и не представляем себе, сколь часто должны быть благодарны судьбе, ведь многое мы воспринимаем, как должное.

Я сижу в приемной отделения легких травм, обставленной большими кожаными креслами и огромными вазонами с великолепными лилиями. Беру со столика журнал «Тайм» и рассеяно перелистываю его страницы. Кроме меня, приема ждет только один пациент. Мой собрат по несчастью, мужчина лет сорока пяти; он не сидит в кресле, а стоит, прислонившись к стеклянной стене, уткнувшись в какой-то развлекательный журнал. Он, уловив мой рассеянный взгляд, направленный на него, улыбается. Я улыбаюсь в ответ, киваю головой и шепотом произношу: «Привет».

Он снова улыбается и, как бы извиняясь, говорит:

Я не могу сесть, мне в ягодицу впился чип из казино на десять тысяч долларов.

Понятно, отвечаю я с улыбкой и придаю своему лицу выражение, говорящее о том, что в принципе никакие объяснения не нужны, итак все ясно, так что можно и не продолжать.

Он закатывает глаза, стараясь этим сказать: «как глупо с моей стороны», и снова углубляется в чтение своего журнала.

Солнечный свет, проникающий через широкие окна, заливает приемную, в которой ни запаха дезинфекции, ни дремлющих людей в истрепанных пижамах, брошенных сиделками в инвалидных креслах. Чернокожая красавица медсестра в возрасте под пятьдесят, приносит мне большой стакан воды со льдом. Белая сестринская шапочка изящно и кокетливо сидит у нее на голове, едва заметная на лице косметика нанесена мастерски. Ее ноги в белых переливающихся туфлях-лодочках неслышно ступают по полу. Форменный халат сидит на ней безукоризненно. Моложавая докторша с неописуемо симпатичным азиатским лицом и в очках в изящной стальной оправе подходит к мужчине с чипом в ягодице и начинает мягким доброжелательным голосом беседовать с ним. Оба, он и она, кивают мне, выходя из приемной. Женщина-врач неспешной походкой идет впереди мужчины, ковыляющего за ней. Походка его не дает возможности усомниться в том, что игровой чип и вправду впился ему в задницу.

Спустя пять минут, то есть примерно через четверть часа после того, как я вошла в приемную, ко мне подходит врач-китаянка невероятно профессионального вида: с ее шеи свешивается стетоскоп, блестящие угольно черные волосы аккуратно зачесаны за уши; она просит меня пройти вместе с ней в смотровую.

Меня отпускают из больницы через час, частично подтвердив первоначальный диагноз в действительности у меня трещина одного ребра, и единственно, что они могут, это зафиксировать его в правильном положении. Они делают мне поддерживающую повязку для руки, от чего я чувствую себя законченной дурой, да еще и мошенницей, поскольку моя совершенно здоровая рука покоится на перевязи, как у попрошайки афериста. Но я тем не менее не снимаю поддерживающую повязку. В такси по дороге в отель, я рассматриваю город, его блеск, его грязь, его проституток, его деньги. Смотрю на жару, на пространство, на близкую пустыню, на понапрасну убитое время.




Я готова показать себя крупным планом



Иногда какой-либо предмет легче рассматривать издалека на расстоянии он видится лучше. В наш информационный век такое суждение может иметь под собой только одну подоплеку: в жизни такого быть не может такое может быть только в фильме. Я беру всю эту вызывающую грусть мешанину, помещаю ее на экран, усаживаюсь в кинозале, смотрю на экран и решаю, каким должен быть конец. Ведь я и продюсер, и режиссер, и исполнительница главной роли, по крайней мере, одной из главных ролей. Но то, что я хочу увидеть на экране, абсолютно не соответствует тому, что я сейчас чувствую. Во-первых, смотреть такой фильм в режиме самонаблюдения просто ужасно а как развивать события, происходящие на экране, не прибегая к ужасающему закадровому голосу? Как только погаснет свет и вы услышите чей-то голос, который доносит до ваших ушей стереосистема, вам уже известно, что в течение полутора часов вы будете смотреть чушь собачью.

Есть, конечно же, исключения, такие как, к примеру, «Славные парни». Но на мою роль вам необходимо пригласить кого-то стоящего, если вы хотите привлечь ко мне больше зрительских симпатий. Приглашайте на мою роль красавицу, в этом обычно и заключается весь фокус. Ну а кто, например, мог бы сыграть меня? Сама я предпочла бы Элизабет Тейлор, какой она была в 1960-х, но это неосуществимо. А что касается сегодняшних актрис, так все они слишком легковесные. Я не имею ввиду внешность, а только бедра. Ни одна из нынешних звезд экрана не весит больше восьми стоунов <мера веса, равен 14 фунтам, или 6.34 кг>, следовательно необходимо добавить еще несколько фунтов, дабы придать больше достоверности моему экранному образу.

Ради Бога, не подумайте, что я хочу заставить их плакать или почувствовать жалость к самим себе, так же как не собираюсь оправдывать и собственные слабости. Я совершенно уверена в том, что Генри с удовольствием сыграл бы собственную глупую в этой мыльной опере, будь его партнер более изящным и менее саркастичным. Но ему повезло его партнером оказалась я.

А что если сделать их немного более разумными? Я не собираюсь уподоблять его физику-атомщику, этакому вечно хнычущему комку нервов, для которого, пока женщина не войдет в комнату, все равно, что ее зад, что ее локоть. А я, как бы мне этого не хотелось, отнюдь не роковая женщина. Единственное, что вы можете сделать, это наложить мне на губы красную помаду и надеяться на лучшее.

А Генри? Кто сыграет роль Генри? Может стоит пригласить Пола Ньюмена <американский киноактер, режиссер и продюсер, родился в 1925 году>, но таким, каким он был сорок лет назад? Впрочем, даже не роль Генри, а что, если мне просто мне хочется видеть Пола Ньюмена таким, каким он был в «Кошке на раскаленной крыше»? Там он был просто богом. Среди сегодняшних актеров я не могу назвать ни одного, обладающего такой же, спокойной, немного грустной, ярко выраженной мужественностью, какую демонстрировал он. Может быть только Ричард Бартон <британский актер (1925-1984), известный по фильмам «Оглянись во гневе», «Бекет», «Кто боится Верджинии Вулф?»>, но он не стал бы играть Генри. В тот самый миг, когда я появилась бы на съемке, он запустил бы мне в голову бутылку виски и ушел бы прочь. А больше и приглашать-то некого. Все очарование Генри не в его скуластом лице, а в его силе. В его мощном и большом теле. В его больших руках.

Сегодняшние актеры, по крайней мере, популярные, все по комплекции смахивают на девочек-подростков, и Генри, увидь он на экране кого-либо из них, играющим его, наверняка свалился бы замертво. Я не сомневаюсь в том, что этим удалось бы спровоцировать Генри на то, чтобы он с характерным для него криком бросился на киномеханика и прибил его, не дав тем самым никому получить удовольствие от фильма.

Дело в том, что, каким бы вы не были, на экране ваш рост пятьдесят футов. Вы мощный и выглядите намного внушительней, чем в жизни, а происходит это в основном потому, что ваше оцифрованное изображение то есть набор цветных точек, или пикселей <минимальный элемент изображения>, его формирующий может быть увеличено до этого размера. Когда вы встречаетесь с этими актерами в реальной жизни, они кажутся вам карикатурами своих крупномасштабных экранных образов. Вы попросту их не воспринимаете. Вы не можете представить их, живущими в рамках их собственных жизней; таких маленьких, и вам странно, что люди не указывают на них пальцами и не смеются. Но эти люди не указывают пальцами на Генри и не смеются над ним. Для начала следует заметить, что он может и отлупить их за это. Но у него есть облик, более крупный, чем его живой портрет; и облик этот существует не благодаря большому экрану. Не думаю, что в сегодняшнем Голливуде работает хоть один актер с такими большими руками, как у Генри.

Я употребила Голливуд в собирательном смысле. Конечно, это может быть и какая-нибудь маленькая британская кинокомпания, где нас снимают с помощью ручной камеры, а наши лица на экранах выглядят подавленными и расплывчатыми из-за плохого качества пленки. Я не хочу выглядеть бесцветной и унылой это мое главное условие. Не позволяйте им делать меня унылой. Я не хочу выглядеть так, словно внутри у меня все вымыто и выхолощено; не хочу, чтобы в целях экономии средств местом действия была, выбрана вместо Вегаса какая-то затрушенная Гретна <пригород Нового Орлеана>. Я хочу сниматься в студии, потому в этом случае они хотя бы оденут меня, как следует. Конечно, всегда существует вероятность того, что играть меня пригласят американскую актрису с ужасающим акцентом, слыша который зрители решат, что я из южных штатов. А что еще хуже они могут сделать меня американкой! При этой мысли британская независимая кинокомпания выглядит намного более привлекательной. Только не превращайте меня в янки, ради Бога, оставьте мне мою национальную гордость!

По правде говоря, я уверена, что мы с Генри не сможем вывести ничего на большой экран кого я пытаюсь обмануть? Поначалу нам следовало бы побольше уделять внимания сексу и поменьше пить. А может и вам приходила в голову эта мысль? Кажется, мы МНОГО пили. Мне даже трудно себе представить, как много.





Заслуженное сочувствие



Господи, что с тобой? Ты сломала руку? Что произошло?

Генри соскочив с кровати, бросается ко мне и смотрит на меня своим прежним взглядом. Его лицо испугано и озабочено. Я чувствую некоторую неловкость из-за того, что выставила повязку слишком уж напоказ, но, не сделай я этого, он бы не поверил, что я получила травму. К тому же, согласно предписанию врачей, я должна постоянно носить руку на перевязи. Мне ничего не стоит начать и прихрамывать, но я не знаю, как при этом буду выглядеть.

Что с тобой, малышка, тебе пришлось драться?

Еще чего, какая там к черту драка. Меня сбили. Я стараюсь придать своему голосу патетическое звучание. Меня сбила машина.

Господи! Какие у тебя еще повреждения, кроме сломанной руки?

С рукой все в порядке. Дело более серьезное у меня сломано ребро.

Ребро?

Да.

А почему тогда рука на перевязи?

Они наложили поддерживающую повязку в больнице и объяснили, что если я не буду беспокоить эту сторону тела движениями, ребро срастется быстрее.

Что?

Да, именно так они и сказали. Я что, по-твоему, должна была указывать им, что делать?

Детка, мне тоже случалось ломать ребра, играя в регби. Но я доигрывал игру даже со сломанными ребрами.

Но потом тебе все равно приходилось носить руку на перевязи.

Они наверняка настоятельно рекомендовали тебе на время прекратить выступать и не смеяться так много.

Они рекомендовали мне спокойный и продолжительный отдых.

Помнишь, мы ездили на уик-энд в Сентер Паркс? Тогда у меня было сломано ребро.

И что?

Да нет, я просто хочу сказать, что ты легко отделалась, поскольку травма, к счастью, не серьезная.

Генри, отстань, я попала в ДТП, а это, я думаю немного серьезней, чем травма при игре в регби.

А сотрясения мозга у тебя нет?

Нет, я ведь ударилась не головой.

А как тебе удалось не удариться головой? Ты что не упала на землю? Грузовик наехал на тебя, и ты удержалась на ногах?

Да нет же, дурень, я упала на землю, но ударилась не сильно.

А с какой скоростью он двигался, я спрашиваю о грузовике, когда наехал на тебя?

Да откуда мне знать; я что, ношу с собой радар для измерения скорости? Когда он меня сбил, я спешила по делам!

Я всего лишь хочу сказать, что грузовик, должно быть шел не на большой скорости, когда наехал на тебя, раз ты отделалась легкой травмой.

Я хочу сказать, я хочу сказать … да прекрати ты, наконец со своим «я хочу сказать». Было очень сильное движение.

Что значит «сильное движение»?

То и значит. Сильное движение. Поэтому он не мог двигаться быстро.

Так значит образовалась пробка?

По-твоему это смешно? Лично мне больно.

Крошка, я всего лишь хочу понять, что на самом деле произошло, а ты. Мне кажется, несколько смущена. Скажи, машина налетела на тебя или ты … налетела … на машину, и двигалась ли она в момент столкновения?

Генри, черт возьми, да, она двигалась. Двигалась со скоростью пять миль в час.

О, дьявольщина! Зачем я это сказала.

Пять миль в час? Грузовик сбил тебя, двигаясь со скоростью пять миль в час, и ты что его не заметила?

Да, черт возьми заметила! Когда оказалась на земле!

Ты была пьяна?

Более мерзкого вопроса ты не мог придумать.

Ты была пьяна.

Генри, я не была пьяна.

Слава Богу, в дверь стучат. Это хотя бы на минуту спасет меня от града насмешек Генри. Наверняка это чертов Педро. Нет, не чертов, а милый прекрасный Педро. Генри поворачивается к двери, собираясь ответить.

Нет, милая, прошу тебя, не двигайся, тебе надо поправляться. Я сам.

Мне кажется, Генри смеется про себя. Вот ублюдок! Он открывает дверь. Черт возьми на пороге Кен и Стелла. В своих ковбойских шляпах. Генри слегка озадачен.

Ну милочка, здорово же вы заставили нас поволноваться? Вы в порядке? Я еще раньше понял, что с вами все в порядке, иначе я бы не ушел.

Спасибо, Кен, я думаю, что после хорошего отдыха я и вправду буду в порядке.

Стелла делает озабоченное лицо, широко раскрывает глаза и начинает говорить, придавая голосу драматическое звучание:

А вот мы чувствуем себя ужасно. Я вообще не могла понять, что происходит, пока Кен не пришел и не рассказало мне всего, что случилось.

После короткой паузы она продолжает, обращаясь на этот раз к Генри:

Она отказывалась, но я заставила ее попробовать чуток из моего запаса, а потом ее сбил грузовик. Я уверена, что порошок у меня чистый, но что он такой сильный, я не знала.

На лице Генри смесь смущения и непонимания. Я чувствую, что надо их поскорее спровадить.

Стелла, послушайте, мне надо хотя бы немного поспать, но прошу вас, не берите в голову, вам не о чем волноваться.

Я заваливаюсь на кровать, надеясь, что они воспримут это, как сигнал к уходу. Но Генри никак не может взять в толк услышанного.

Запас? Какой запас?

Ай, да это сын Сильвии дома дал нам с Кеном немного порошка для выступления в наших шоу, ну, понимаете, чтобы чувствовать себя бодрее. Мы купили еще немного кокаина, чтобы в зять с собой, ну просто ради забавы. А ваша любимая Ив заявила, что она не хочет присоединяться к нам, но я-то видела, что она смотрит на порошок, как кот на сметану, ну я и предложила ей втереть немного порошка в десна, ну а после этого она столкнулась с грузовиком.

Я спрыгиваю с кровати, бок пронзает боль.

Стелла, опомнитесь, это грузовик сбил меня.

Генри смотри на них, не зная верить их словам или нет. Глаза у них, честнее не бывает. Они были в одинаковых джемперах, которые, наверное, подбирали еще дома. Они выглядели, как участники шоу, каковыми они и были, но не принявшими еще дозы кокаина в сортире сельского ресторана. Никогда нельзя судить о книге по …

Разумеется, вам необходимо отдохнуть , мы просто пришли убедиться, что вы, Ив, в порядке. Возможно мы вас больше не увидим до отъезда в Техас, но я написала номер нашего телефона на этой открытке и оставляю ее вам; вспомните о ней, когда мы все вернемся домой. Не забудьте, вы обещали придти на открытие сезона шоу и викторин. Вы ведь оба с университетским образованием, думаю и вам и нам это будет интересно.

Спасибо, Стелла, желаю вам хорошо провести время в Техасе. Пока, Кен, вам тоже спасибо. Берегите себя.

Вы тоже, дорогая.

И вот Генри закрывает за ними дверь, а потом некоторое время стоит спиной ко мне, держась за ручку двери, а я лежу, ожидая очередную его тираду. Ничего не происходит. А может он вообще не собирается ничего говорить. Может он понимает, что мне больно и меньше всего на свете я нуждаюсь сейчас в его лекции. А может …

Ладно, Генри, я хочу поскорее заснуть, поэтому …

Так ты была под кайфом! Ты вознеслась над землей, как воздушный змей и шагнула прямиком на машину, а я-то дурак, принялся тебя жалеть! А ты, наверное, чуть не лопаешься от хохота надо мной, верно? Так тебе и надо! О чем ты думала, нюхая кокаин, да еще здесь? Одно дело дома, а здесь совсем другое. Они брали у тебя кровь? Анализ показал присутствие наркотика?

Нет, Кен вовремя дал мне воды прополоскать рот, и я наверняка все смыла. Я и взяла-то самую малость, только чтобы эта зануда Стелла от меня отстала. Знаешь, Генри, может ты спустишься, наконец-то, с неба на землю, а то можно подумать, ты святой, и никогда не бывал под кайфом.

Здесь я не бывал. Не бывал в этой проклятой Америке, где у каждого в кармане пистолет, и где существует смертная казнь! Ив, ты что, рехнулась?

Генри, послушай, я не собираюсь участвовать в смертельной разборке из-за какой-то микроскопической дозы кокаина, попавшего на мои десна.

Отлично, я по-твоему законченный дурак. Раз так, можешь и дальше участвовать в своем дурацком шоу вместе со своими партнерами-наркоманами; давай, крути перед ними задницей! А заодно тащи сама тащи свой долбанный чемодан в аэропорт!

Генри снова взорвался. В последние дни все кончается спорами и руганью. Мы правильно сделали, что решили прекратить наши отношения. Возможно Генри думает, что они уже прекращены.




Мелочь, о которой я забыла упомянуть



Джоанна, нынешняя невеста Тима, а тогда подружка, затеяла все это. Мы все в один голос стонали и вздыхали из-за того, какое печальное зрелище представлял собой Сентер Паркс<место для отдыха, похожее на деревню в лесу (в Англии четыре таких места), где можно заниматься различными видами спорта. Часть площадки находится под большим куполом, где создается особый климат отсюда и разница температур>; о том, как бессовестно дерут там деньги за все, однако, поехать на длинный уик-энд <суббота, воскресенье плюс пятница, а иногда и еще четверг>мы решили именно туда. Дорога была хорошей, к тому же, под куполом температура воздуха предполагалась восемьдесят градусов <по Фаренгейту, +27 по Цельсию>, даже если бы на открытом воздухе она опустилась бы до 8 градусов <-13 по Цельсию>. В машине Генри, кроме него самого, должна была ехать я, Скотт и Фил. Подружка Фила не могла ехать с нами, поскольку работала по выходным на Радио Один. Она все время обращалась к нам, почему-то представляя самые худшие песни Селин Дион <известная канадская певица, завоевавшая золотую медаль на Токийском песенном фестивале в 1982 г; она исполняет песню в фильме «Титаник»>, чтобы она смогла набрать необходимую квоту голосов слушателей; это нас уже заранее веселило. Итак, она не могла быть с нами, что одновременно было и хорошо, и плохо. Плохо было потому, что мне она в общем-то нравилась, а хорошо было то, что Скотт был среди нас единственным человеком без пары, а мы с Генри втайне подозревали его в приверженности другой сексуальной ориентации. Если он не хотел выставлять это напоказ, то и мы также держали свои сомнения при себе.

Джоанна и Тим ехали на его «Метро», у которой не включалась вторая передача, и везли все сумки. Я вместила все необходимое в три сумки, одна из которых была заполнена вещами Генри, однако, наши спутники не могли удержаться от шуток, обычных в такой ситуации: «твоя косметика уместилась в одной сумке?» Ха-ха, черт возьми! Конечно, Джоанна, уместила все ей необходимое в одном рюкзачке! Парням это понравилось. И, конечно же, она, как обычно, не воспользовалась никакой косметикой. А что касается меня, то я без косметики не могла выглядеть хотя бы сносно, поэтому вынуждена была пользоваться ею, но разве я виновата виновата природа.

Дважды мы устраивали на автостраде гонки, в которых Генри на своей «Альфе», в которой сидела вся компания, легко обходил Тима на его «Метро». Но Тим, каким-то ему одному известным способом умудрялся разгонять свою калеку до девяноста миль. Выше такой скорости машина начинала трястись, что было заметно нам, и мы по мобильному телефону объявляли гонку законченной и приказывали ему сбрасывать скорость. Скотт, сидевший сзади, все время рассказывал о какой-то девице со своей работы, которая ему нравилась, а мы искренне поддерживали его в любовных устремлениях, как будто и впрямь верили его рассказам! Я перед нашим отъездом просила Генри, который был знаком с ним дольше всех, поговорить с ним об этом начистоту. Но Генри наотрез отказался, сказав, что о такие дела мужчины не обсуждают, даже если играют в регби в одной команде. Я возразила: ведь мужчины так и так подавляют в себе гомосексуальные порывы ведь им приходится во время игры лежать в куче тел, мыться в общей душевой, после чего взяла в руки «Санди Таймс», которой Генри за все мои старанья швырнул в меня.

Мы приехали поздно вечером в четверг и оставались там до воскресенья. Мы с Генри и Джоанна с Тимом расположились в двух спальнях, а Фил со Скоттом улеглись на раскладном двуспальном диване в гостиной. У Фила был слегка озадаченный вид, но Генри велел ему молчать и лечь спать в туристических брюках.

Тим щеголял с синяком под глазом, полученным в прошлый уик-энд на регби матче, на котором Генри повредил ребро или еще что-то. Тим все время приставал ко мне, требуя поцеловать его в заплывший глаз, чтобы ему полегчало, а я, чтобы прекратить его нудные домогательства, которые к тому же вводили меня в краску, предлагала ему попросить об этой услуге Скотта.

В первую ночь мы пошли в один из ресторанов, где крепко напились и всю дорогу домой почти беспрестанно мочились, не утруждая себя даже тем, чтобы отойти за деревья, и даже не придерживались правила «мальчики налево, девочки направо». У меня сложилось мнение, что Джоанна считает меня чужеродным телом в компании, поскольку во мне много девического, а поэтому она предпочитала быть ближе к ребятам, что в общем-то меня устраивало. Ну это уже ее проблемы, к тому же ее бойфренд флиртует со мной, а не я с ним. Реплику, случайно сорвавшуюся у меня с языка и адресованную ей: «Хоть бы они перетопили там друг друга», (когда они, как безумные, пили в плавательном бассейне), она пропустила мимо ушей. При этом она с презрением посмотрела на меня, а затем демонстративно заковыляла в сторону, в поисках кого бы макнуть, то есть надавив на голову, отправить под воду. К сожалению, я никогда не была хорошей пловчихой, и макать кого-то вовсе не доставляло мне радости. Наоборот, часто это приводило к размолвкам с Генри, когда он, схватив меня за голову, держал под водой, в то время как все вокруг хохотали так, что наверное писали в воду. Ну и веселье! Джоанна всегда любила такие забавы и часто доводила себя почти до состояния истерики.

Я по большей части читаю, купаюсь в бассейне; при этом все мое внимание сконцентрировано на том, чтобы удержать мои груди в бикини, чашечки которого на два размера меньше. Вот они гурьбой выбрались из бассейна, брызгая на меня и сочувствуя мне потому, что я не веселилась вместе с ними. Через несколько минут Джоанна закричит свое неизменное «кто последним прыгнет в воду, без сомнения тот гомик» и Скотт сломя голову ринется вниз, пренебрегая опасностью переломать члены. А может даже и расстаться с жизнью. Большинство времени Генри проводит со мной, жалуясь на усталость; мы просто лежим рядом, болтаем, смеемся, пытаемся получше спрятать мои груди под лифчиком-бикини, пока парни снова не утаскивают его с собой в бассейн.

Вечером в пятницу мы чувствуем боль и ломоту во всем теле, потому что весь день играли в теннис, однако, все-таки идем в боулинг. Скотт, разговорившись с одним из охранников, уединился с ним за столиком, чтобы выпить. Лично меня это очень радует. Генри с Тимом выглядят озабоченными и все время говорят о том, что «он вроде не собирается возвращаться обратно в наш домик». Фил явно чувствует облегчение, надеясь, что эту ночь на двуспальном диване он проведет в безопасности и в одиночестве. Каждый из них хотя бы в малой степени заражен гомофобией, <нетерпимость, ненависть к гомосексуалистам> что не могло не тревожить меня, хотя обсуждать сейчас с ними эту тему было бы явно без толку. Я видела, что их нимало не тревожило, с кем Скотт занимается сексом или с кем он не занимается сексом; он же не старается вызнать подробности о тех, с кем они спят, он не критикует и не корит их за то, кого они выбрали себе в качестве половых партнеров, так почему же и им не платить ему тем же? Они сами-то с ним не спали, они не высматривали, с кем он занимается сексом ведь их это никоим образом не колышет? Разве это хоть как-то влияет на их беседы? Это как-то поменяло его характер и привычки? Не под влиянием ли этого он чаще говорит о выпечке, чем о регби? Разве это сделало его другим, не таким, каким они привыкли издавна видеть его, считая своим другом? Хотели ли они чтобы он просто-напросто был бы счастлив? А что касается меня, то я получила ко дню рождения более стоящий подарок, потому что Генри покупал его не один, а со Скоттом.

Конечно, все дело было именно в этом. Каждый заслуживает столько счастья и столько удачи, сколько ему разрешают иметь его сотоварищи. Так что плохого в том, что Скотт по обоюдному согласию занимается сексом с пожилым человеком? Кому плохо от того, что Скотт чувствует себя счастливым? Никому.

Все это старая, давно известная чушь. Если Скотт гей, то он должен испытывать влечение к кому-то из них. Я сказала, что сильно в этом сомневаюсь, и что на мой, чисто женский взгляд, никто из них не является привлекательным с этой точки зрения. Этот довод пришел мне на ум, когда я, обдумывая свои дела, неожиданно поймала себя на том, что хотя я люблю одного человека, но отнюдь не прочь заняться любовью с другим. Фил был коротышкой, поэтому он не в счет.

Бедняжка Джоанна при игре в теннис растянула мышцу, хотя одному Богу известно, как это произошло, потому что я не заметила, чтобы она сделала хоть одно резкое движение на корте. Поэтому она, пребывая в состоянии изнеможения и страдания, решила лечь спать пораньше. Однако из этого мало что получилось, потому что она со своим громадным рюкзаком и постоянной бубнежкой о вреде увлажняющего крема вызывала всеобщий смех и шутки. Что до меня, то я была готова не спать хоть до рассвета. И вот, Генри, Фил, Тим и я вместе с ними все двинулись на площадку для боулинга.

Тимом и Генри почти сразу же овладел соревновательный дух и они вполне серьезно оценивали и оспаривали почти каждый бросок. Мы с Филом дурачились, высмеивали игроков на параллельной с нами линии, которые были столь же неловкими в игре, сколь и мы, запивая свои шутки и забавы несчетным количеством пива. Мне кажется Фил наверняка принял бы участие в настоящей игре, даже на интерес, обладай он хотя бы основными навыками, но их у него не было, и его броски были даже хуже моих. Двадцатью шарами он сбил всего лишь двадцать три кегли. Мы потешались над Генри и Тимом, которые жарко спорили о счете, угрожая друг другу проигрышем вчистую через два броска. Со стороны они выглядели законченными тупицами, однако, смотреть на них было все-таки забавно.

На последнем броске Генри выиграл, я подбежала к нему и радостно поцеловала. Однако он, победитель, наслаждался унижением Тима, а я, и это было ясно видно по его изменившемуся лицу, испортила ему весь кайф. Ну и скот! Мне так захотелось, чтобы выиграл Тим. Вот так плата за верность и преданность.

Рядом с площадкой для боулинга был небольшой диско-бар, где собрались подростки, которые еще не освоили науку развлечений. Мы направились к танцплощадке; размеры ее были более, чем скромные, но люди, которые собрались на ней, двигались, причем двигались с упоением. Танцующие, примерно две дюжины подростков, очевидно приняли нас либо за хиппи, либо за наркоманов, иными словами, за самых пожилых и самых глупых людей, которых они имели несчастье когда-либо видеть; а это были дети, которые все дни проводили со своими родителями! На мою попу тут же клюнул мальчик примерно тринадцати лет, а это, согласитесь, всегда бодрит и придает смелости.

Тим и Генри, позабыв свой спор, сразу же затеяли танцевальный марафон. Мне очень нравилось, как танцует Генри, нравилось всегда, еще с того самого первого вечера. Тим в танцах тоже был не промах; он, мелькая то в одном, то в другом углу площадки и прижав руки к телу, выделывал растопыренными ладонями движения, подобные взмахам крылышек цыпленка. Фил, падкий на халяву, не мог не подносить ко рту бутылку, которую Тим дал ему подержать, и через полчаса регулярного отхлебывания текилы, он, выписывая ногами зигзаги, шатаясь, побрел в сторону сортира, где его стошнило. Тим и Генри перешли уже ко второму раунду танцевального марафона, поэтому я пошла проверить, что с Филом.

Чего-то мне не того, крошка, слегка поташнивает. Думаю, лучше всего мне пойти обратно. Ты не хочешь тоже пойти обратно или ты такая женщина, что предпочитаешь быть на расстоянии от этих двух монстров до конца их дистанции?

Миленький, я, пожалуй, останусь, а ты если, все будет в порядке, подруливай сюда снова, когда сможешь дойти досюда.

Да, да, мне уже лучше, я трезвею с каждой секундой. Ты настоящий ангел. Ну пока, встретимся утром.

Фил приподнялся на цыпочки, чтобы поцеловать меня в лоб.

У тебя мобильник при себе? Я хочу позвонить Наташе. Дашь мне его с собой в гостиницу?

Конечно. Ну пока, Фил. Будь осторожен и смотри под ноги..

Я дала ему мобильник, набрав перед тем номер Наташи, и он поплелся прочь. Я слышала его удаляющиеся крики: «Наташа, я в клубе! Я в клубе! Нет, мне было плохо. Но теперь все отлично. Я люблю тебя. Я люблю тебя! Нет, я люблю тебя! Нат, ты меня слышишь?

Фил был просто прелесть. Его, в отличие от Тима и Генри, никогда не соблазняло глупое желание показать себя крутым. А эти двое, казалось, беспрестанно соревновались друг с другом. Я никогда не могла добиться объяснения, чем это вызвано и зачем им это надо. Когда, за месяц до этой поездки, я попыталась поговорить с Генри об этом, я выбрала, верно, неподходящий момент: это было на исходе вечера и они, пьяные и разъяренные, только что закончили очередной спор, и Генри лишь вкратце и не совсем понятно объяснил мне, как складываются отношения между ними. Они вечные соперники и постоянно соревнуются друг с другом, сказал он. Я сказала, что дело не только в предмете только что законченного спора, дело в другом причиной, очевидно, является девушка. Да, подтвердил Генри, когда они были моложе, причиной их соперничества действительно была девушка. Она нравилась Генри, она нравилась Тиму, а все кончилось тем, что она предпочла Генри и они пробыли вместе две недели, в течение которых он только и делал, что злорадствовал над Тимом. Она бросила его, и лично мне понятно, почему причиной наверняка послужило то, как он себя вел. Она стала встречаться с Тимом и они были вместе почти год, в течение которого он постоянно ей изменял. Что касается Генри, то он, по всей вероятности, действительно любил Сьюзан. Когда он рассказывал мне об этом, я предположила, что он был для нее слишком взрослым и зрелым. По его словам, в это время у него дома все шло наперекосяк, против что я не стала возражать, хотя знала, что это ложь. Им было по шестнадцать лет. Господи, по шестнадцать лет, и с тех пор ничего не изменилось в их отношениях!

Мои спутники снова начали в изобилии поглощать пиво, а я красное вино, от которого мне поплохело, хотя и не так сильно, однако, я уже понимала, что схожу с круга. Мы танцевали под самые что ни на есть дешевые хиты года, которые по несколько раз повторялись, танцевали до тех пор, пока в баре не включили свет. Они оба со смехом завалились на диван, и тут к нам подошел бармен и выставил нас вон. Мы, бредя на ватных ногах из бара, каким-то чудом наткнулись на велосипеды. Перед тем Генри и Тим пытались усесться на детские велосипеды с поддерживающими колесиками, попадавшиеся нам на пути. Я была против этой затеи, поскольку в то время была в более здравом уме, чем они. Но Тим, все-таки уселся на велосипед, Генри, конечно же, не пожелал отставать, однако, ехать не уже не мог и тут же свалился на землю. Он все время стонал и причитал «Ой, мое ребро!», Тим поддерживал его, а я была вынуждена тащить злосчастные велосипеды обратно к домику, у которого они их взяли. Генри сразу же рухнул на кровать, заверив меня перед этим, что его не будет тошнить.

Ив, я люблю тебя, ты же знаешь это, верно? Я никого не любил так, как люблю тебя. Нет, нет, все нормально, меня не тошнит, я просто хочу, чтобы ты знала о том, что я тебя люблю. А ты меня не любишь.

Генри, я тебя люблю.

Да нет, ты меня не любишь, так что не надо меня уверять. Ты вроде бы любишь, а на самом деле нет.

Генри, я люблю тебя. Подожди, я сейчас сниму макияж и приду.

Я люблю тебя.

Сказав это, он уснул.

Кое-как приведя себя в порядок и вымыв лицо, я легла в постель. Положив голову на подушку, я сразу поняла, что утром буду себя чувствовать более-менее сносно, если сейчас выпью воды. Я надела рубашку Генри через голову, не расстегивая пуговицы, поскольку собиралась отлучиться из комнаты лишь на несколько секунд.

Неслышно проскользнув в темную кухню, я услышала громкий храп Фила, доносившийся из гостиной. Фила, но не Скотта. Ну что ж, завтра утром я поговорю с ним и расспрошу, как прошло «свидание», даже если Генри не захочет обсуждать с ним эту тему. Я была все еще пьяна, потому что, не отдавая себе отчета в том, что делаю, беседовала с краном, из которого в стакан текла вода.

Вода, водичка, ты сделаешь так, что утром мне будет легче, водичка, давай лейся в стакан, лейся.

Вдруг я почувствовала, как сзади меня обхватили чьи-то руки и проскользнули под рубашку.

Генри, подожди минутку, дай мне напиться воды. Тебе тоже не помешает немного освежиться водой, если хочешь проснуться утром с нормальной головой.

Но одна рука потянулась кверху, взяла у меня стакан и поставила его в раковину. В то же мгновение кто-то стал целовать меня в шею. Поцелуи в шею всегда волновали и возбуждали меня сильнее всего. Я повернулась и чмокнула его в ответ, но он еще крепче, еще настойчивее обхватил меня и прижал к себе. Неужто у него еще остались силы для занятий сексом, я думала, что ему не до этого. Но поцелуй, которым он приник к моим губам был какой-то незнакомый; язык двигался у меня во рту более медленно и мягко, чем язык Генри, и к тому же я сразу почувствовала вкус табачного дыма. Я отпрянула назад, сразу поняв, что это Тим. Глаза его были закрыты, но он с прежней силой тянул меня к себе, и я снова поцеловала его, а его руки проворно шарили под рубашкой Генри сжимая мое тело и грудь. Он начал стаскивать с меня рубашку, рубашку Генри; тут я, отпрыгнув назад, наткнулась на ведро для мусора; в гостиной застонал и заворочался Фил.

Ладно, спокойной ночи.

Сказав это, он повернулся и пошел в свою комнату, а я быстро проглотила воду, оставшуюся в стакане, и наполнила еще один стакан. Я, с трудом справившись с дыханием, несколько секунд стояла неподвижно, а потом, поднеся к губам наполненный стакан, начинала пить. Я, повернувшись, прислонилась к раковине. Через раскрытую дверь гостиной с улицы проникал свет, и под ним тускло поблескивали металлические детали наших сумок.

В следующем месяце нам с Генри предстояло отправиться в Вегас.

На следующее утро Тим сделал вил, что ничего не произошло, я тоже, но мы старались держаться подальше друг от друга.




Он никогда по-настоящему не был соперником



Вы, наверное, пребываете в недоумении, почему я до сих пор не рассказала о себе, точнее о своей прошлой жизни. Что касается Генри, то многое в его поведении объясняется тем, что и как происходило в его жизни. Возможно, я начисто утрачу вашу ко мне доброе отношение и симпатии, которыми пока пользуюсь, если расскажу вам обо всем ужасном и порочном, совершенном мною в прошлом. Если бы я просто сказала, что моя первая любовь сблизила меня с сестрой, или с моим лучшим другом, или даже с другим мужчиной, вам это было бы понятно. Однако вынуждена огорчить вас, а также пожалеть приложенные вами усилия, чтобы найти логику и смысл в моем поведении, поскольку дело совершенно не в этом.

Но, оставим это, всем постоянно не хватает времени, чтобы потакать собственным слабостям, но если вы настаиваете, то я согласна, вот только возьму предназначенный для подобных бесед микрофон, а вы в течение двадцати минут должны будете быть моим психотерапевтом.

Детство? Как мне кажется, нормальное и беспроблемное. У меня две сестры, синдром «единственного испорченного ребенка» исключен. В школе никто не задирается, мы не бедствуем, семья полная что еще нужно. По-моему, в школе все у меня шло хорошо, я могла выполнить все, что требовалось. Я не упускала случая предаться лени, но вот, все экзамены позади, а я отнюдь не стала причиной семейного разочарования.

Я подобно всем играла в игры, в которых победными призами были поцелуи я не сидела в углу игровой площадки, сгорбившись и защищаясь от града летящих в меня камней. У меня было множество друзей. Вам интересно слушать меня? Ведь это же похоже на успокоительные капли. Хорошо, тогда я продолжаю.

Полагаю, что мне надо более подробно рассказать о мальчиках, с которыми я дружила. Их было несколько, все они были очень хорошими. Но ничего серьезного между нами не было. Мне удалось избежать тех глубоко психологических отношений, развивающихся в пятнадцатилетнем возрасте, в которых вы доходите до конца с кем-то, кто совершенно не соответствует идеалу, созданному в вашем воображение в период формирования вашей личности, то есть до того, как ваш партнер сбежит в университет. Тогда вы оба понимаете, что приобрели ценные навыки и опыт, хотя на то, что вы останетесь вместе, нет ни малейшего шанса, и благодарите Бога, если вы не забеременели.

Был один мальчик, на которого я запала больше, чем на других и который пробуждает в моей памяти постоянно добрые воспоминания. Мне тогда было семнадцать, а он был старше меня на два года. Он уже учился в университете и иногда приезжал домой на уик-энды летом и на Рождество. Его звали Стенли Джорж. Стенли, как вы, наверное, догадались, было его имя. Такое имя подходит вашему дедушке, но вашему молодому человеку …. ? Но в принципе он никогда и не был моим молодым человеком, или бойфрендом. Его мамаша в молодые годы была фанатичной почитательницей Марлона Брандо. «Трамвай желание» она смотрела не меньше сотни раз. Брандо играл задумчивого, вечно потного, чванливого чурбана мужлана-поляка, которого звали Стенли. Только, пожалуйста, не думайте ничего худого о нынешнем Марлоне Брандо. Это будет явной и непростительной ошибкой. В свое время Брандо был бесконечно близок к идеалу мужской красоты; такое прекрасное тело, каким обладал он, вам вряд ли доводилось видеть. Прибавив к этому врожденный талант и ум, вы получаете минное поле, сплошь утыканное минами с тестостероном, которое по всей вероятности взорвалось, и результатом этого большого взрыва явился мужчина, каким он является сегодня. В некоторых местах у него должны были появиться жировые отложения. Его мышцы набрякли и выпирали из под кожи; его туго затянутому телу пришлось вобрать в себя столько химии и испытать такое электромагнитное воздействие, что избыток и того, и другого буквально рвались наружу. Но тогда, в роли того самого Стенли из пьесы Теннеси Уильямса он был олицетворением Мужчины. Конечно, от факта не уйдешь в этой двухчасовой эмоционально перегруженной пьесе, описывающей адскую жизнь, он представал перед зрителем в образе злодея, избивающего жену, и насильника, однако, эти обстоятельства совершенно не были приняты в расчет мамашей Стенли, когда она решила назвать своего сына в его честь.

Сейчас некоторые дети оказываются не в силах носить на себе бремя, которое их долбанные, глупые родители взгромождают на них, думая при этом не о детях, а о себе в процессе выбора имени. А дети, как нам известно, могут быть жестокими. Но Стенли был хорошим футболистом, а этого вполне достаточно мальчику для того, чтобы считаться крутым. К тому же, в раннем детстве он без конца рассказывал всем и каждому, кто не отказывался его слушать, что он назван в честь Стенли Метьюся, игравшего за клуб Блэкпула <город-курорт на побережье Великобритании > и за сборную Англии, и вообще имевшего репутацию футбольного бога. В глазах многих людей это создавало ему репутацию еще более лучшего футбольного игрока. Таким образом Стенли миновал минное поле детства, обойдя его по безопасному краю и почти без повреждений и потерь превратился в подростка.

Разумеется, ему не вредило и то, что внешне он был очень симпатичным мальчиком. Ко времени достижения половой зрелости он считался общим любимцем. Он был самоуверенным, красивым, обладал изысканными манерами и, вместе с тем, был хорошим футболистом. В четырнадцать лет этот мальчик ростом почти в шесть футов и с таким изящным движением головы откидывавший назад падающие ему на глаза светлые волосы, понял, что нравится девушкам. Мальчики, игравшие с ним в одной команде, его приятели, его старшие братья, матери его приятелей все они вдруг заметили, что он уже имеет подход к женщинам. Он не уверенно сказать, где именно на спортивной площадке, в молодежном клубе или в пабе, для которого он был еще слишком молод он превратился из Стенли в Марлона. Поначалу ему было очень приятно олицетворять себя с легендарным футболистом, но потом, в период первых разведывательных шагов в области секса и в погоне за случаем, который помог бы ему потерять девственность, он полагал, что его сходство с искуснейшим сердцеедом того времени сильно посодействует его успехам на этом поприще.

Его приятели подметили это довольно скоро. Первые две недели Стенли выглядел застенчивым и смущенным, особенно после того, как они, встретив его в пабе с симпатичными блондинками, вместо приветствия закричали чуть ли не хором: «Марлон в своем репертуаре». Но ведь каждый футболист должен иметь прозвище, и он не исключение так что ему это понравилось.

И оно, это прозвище, прилипло к нему, так что, когда я, пятнадцатилетняя и правильно социально ориентированная девочка, начала видеться и болтать с семнадцатилетним Марлоном в пабе, я и понятия не имела о Стенли Джорже. Я знала лишь Марлона. А вообще-то, я практически ничего о нем не знала; разумеется, я сознавала, что он симпатичный, веселый, что с ним приятно поболтать, но я никогда не думала о том, что между нами может быть что-то большее. Раз уж я решила быть с вами предельно честной, необходимо признать тот совершенно неожиданно открывшийся мне факт, что он нравится мне и причем очень сильно. Возможно, я поняла это после того вечера в пабе, когда он уговорил меня отклониться назад, широко открыть рот и показать ему место, где еще недавно были только что удаленные миндалины, а я при этом почувствовала боль не только в горле.

С моей стороны не было ни всепоглощающего обожания, на бессонных ночей, ни мокрых от слез подушек. Все это прошло мимо меня. Его отъезд в университет, не сильно повлиял на мою жизнь.

Он снова возник на моем горизонте в середине шестнадцатого года моей жизни, приехав из университета на летние каникулы. И началось … началось странно и необычно. В это время я как раз проходила период собственного мелочного бунтарства. Мое разочарование собственным социальным окружением уже начало проявляться. Я постоянно спрашивала себя, а хочу ли я проводить каждый четверг в том самом пабе, а каждую субботу в том самом клубе с теми же самыми людьми, которые постоянно занимаются одним и тем же, пьют то же самое алкогольное пойло, а по пути домой блюют в тех же самых местах. Мы вели те же самые разговоры, высмеивали тех же самых людей, носили ту же самую одежду. Раньше мне никогда в голову не приходила мысль, что все это не то, моя голова была занята лишь проблемой и поисками эффективного способа собственного похудания. И вдруг впервые меня осенило, что мне хочется говорить совсем о другом и говорить с другими людьми, которых мы попросту игнорируем, потому что еще с ними не знакомы и ничего не знаем о них!

Случилось так, что я вечером пошла в тот самый паб с (о ужас, о кошмар!) с двумя своими одногруппниками из колледжа. Нет, они не были моими друзьями! Возможно, в вашем понимании это революционный шаг, может вы даже воспримите это, как эксцентричную выходку, имеющую большое значение и последствия, однако, в действительности ничего особенного не произошло. К несчастью, моим грандиозным планам о том, чтобы завязать умную беседу на утопическую тему, не дано было осуществиться. Оказалось, что эти «новые» люди толкуют о тех же самых вещах, но без капли юмора, с которым их обсуждают мои друзья. Короче говоря, глупость меняя утомила и навела на тоскливую мысль что все люди в принципе одинаковые, по крайней мере, живущие в моем городе.

Примерно за полчаса до этого я заметила в пабе Марлона, но не подошла к нему, чтобы поприветствовать, и не потому, что это было бы неудобным или неуместным просто я не видела в этом смысла. Если бы я невзначай столкнулась с ним, я конечно бы поздоровалась, но ведь мы не были ни друзьями детства, ни даже хорошими знакомыми. Странно, но он сам подошел ко мне.

Это, как я сказала, выглядело странным, но видимо, необходимо объяснить вам, почему. Я еще не знала, что такое взгляды мужчин-соперников, полагая, видимо, что мое время для этого еще не настало. То, что я хорошенькая, я поняла только через два года, а тогда я чувствовала себя совсем не на высоте. Во-первых, у меня был перманент, правда весьма не плохой по стандартам того времени тогда такая прическа называлась «штопором». Но, оглядываясь назад, я понимаю, что вид мой был весьма и весьма не презентабельным, и не только из-за одежды в которую наряжала меня мать.

Вдруг Марлон подошел ко мне, всем своим видом показывая, как он рад меня видеть, что привело меня в немалое удивление. Он уселся рядом, предоставив мне тем самым возможность уделять все внимание ему, а не этим скучным чурбанам, с которыми я намеревалась провести вечер. Его друзья тоже наводили на него суку. Ему хотелось просто поболтать.

Господи, Ив, как ты живешь? Я так давно тебя не видел, ты прекрасно выглядишь. Отличная завивка, кстати говоря, по самой последней моде.

Марлон, неужели ты решил, что я самая лучшая мишень для твоих шуток, я думаю, тебе стоит их попридержать пока не появится более стоящая цель. Расскажи лучше о себе. Как ты живешь? Нравится ли тебе в университете? Ты ведь в Ноттингеме?

Да, и там действительно здорово и мне очень нравится. Я даже жалею, что приехал сюда на лето, все здесь кажется мне ужасным. Здесь же невообразимая скучища, я не представляю себе, как я мог проводить здесь вечера! А где остальные твои приятели и подруги, ты по-прежнему видишься с ними?

Господи, конечно, я ведь могу только мечтать о переменах. Да что говорить об этом, тебе и так все ясно. В этот вечер мне хотелось поговорить о чем-либо другом, но, я перешла на шепот, не думаю, что выбрала особенно умных собеседников. Последние сорок минут они говорили о несоответствии степени оценок действительным требованиям.

Кошмар! Может пойдем куда-нибудь отсюда?

Ты хочешь взять с собой этих ребят? Мне что-то не хочется идти в клуб. Но я рада, что встретила тебя.

Да нет, давай вдвоем уйдем отсюда, пойдем в кино или куда-нибудь еще. Я не в настроении сегодня пить, к тому же в кармане пусто. Я так давно не был в кино, что не представляю, как выглядит экран. Пошли! Куда лучше, чем торчать здесь.

И вот мы двинулись в кино. Он сел за руль большого семейного автомобиля, на котором обычно ездил его отец, и тут я, впервые посмотрев на его руки заметила, что они слегка дрожали. Конечно же, не из-за меня, и это не была нервная дрожь. Его руки дрожали наверное от того, что он разгонял до скорости восемьдесят пять миль в час старый драндулет, который в любую секунду грозил превратиться в груду проржавевших обломков. После того, как мы вышли из кино разве это не ужасно, что я не могу припомнить, что мы смотрели я снова обратила внимание на его руки, когда он зажигал мне сигарету. Он поднес к ней зажигалку, и мне необходимо было водить сигаретой туда-сюда, чтобы удержать ее кончик у зажигалки, дожидаясь пока появится огонь. Никто из нас не заострил на этом внимания, хотя, когда он, наконец, совладал с кремнем, мы почувствовали неловкость. Я не придала значения и тому, что свою сигарету он зажег только с третьей попытки. И знаете, я никогда не спрашивала его о причине. Кончилось тем, что я провела с ним практически все лето, сперва, как друг, а позднее, тоже, как друг, по крайней мере, мне так кажется. Но я никогда не спрашивала его о том, почему у него дрожат руки. Ведь мне тогда было всего семнадцать, а в таком возрасте замечать что-то, что может быть неприятным, кажется невежливым и даже грубым. А вот теперь, первое, о чем я спросила, было бы как раз это. Я не представляла себе, отчего у него могут дрожать руки, но они дрожали все лето.

Началось с того, что он стал часто звонить мне и мы почти все дни проводили вместе. Мы оба не работали, а поэтому всецело заполняли время друг друга. Мы много и часто ходили в кино, в пиццерию, ездили на один день в Лондон, бывали друг у друга дома и смотрели видео. Мы словно крутились в зажигательном возбуждающем вихре. Но ничего не произошло, я имею ввиду сексуальное сближение. Все было абсолютно невинно и целомудренно. Мы были неразлучны, и в то же время физически далеки друг от друга. Мы даже не касались один другого. Я ради смеха ни разу не толкнула и не шлепнула его. Он ни разу не обнял меня и не взял за руку, чтобы привлечь мое внимание к чему-то. Между нами существовал только словесный контакт.

Всякий раз, приходя ко мне, он приносил для меня пачку сигарет. Я понимала, что это приношение выглядит весьма странно, он как бы заявляет: «любовь любовью, но неплохо оттянуться на сигаретах», однако, тогда мне такие выходки его казались милыми. Я никогда не просила его приносить сигареты, он просто приносил их, по своему желанию и разумению.

Так продолжалось примерно шесть недель. Сейчас такой отрезок времени не кажется мне долгим, но тогда, тогда у меня было такое чувство, что прошли годы. Казалось, что мы уже много лет вместе. За два дня до того, как ему надо было возвращаться в Ноттингем, я осталась у него дома. Его родителей не было дома, они поехали проведать другого сына, брата Стенли. Я пришла к нему посмотреть видео, ничем другим заниматься мы не собирались. Я более отчетливо помню, что мы смотрели в ту ночь, чем то что происходило во время этого ночного свидания. Он вставил в видеомагнитофон кассету с «Монти Пайтон и Священный Грааль» <знаменитый американский комедийный фильм режиссеров Терри Гиллиама и Терри Джонса>. То, что я до сих пор не видела этого фильма, буквально потрясло его. Это же самый смешной фильм всех времен и народов, изрек он, поэтому я просто обязана посмотреть его. Он, по все вероятности, впал в менторский раж, свойственный студентам-младшекурсникам. Я смеялась, когда думала о том, каким непозволительным он казался мне тогда, эдаким фильмом для взрослых, а на самом деле он оказался шаблонным и избитым … и какими молодыми мы были в то время. Каждый наверняка проходит через свой период «Священного Грааля», не избежал этого и Марлон. А я впервые узнала о Монти Пайтоне именно от него.

Мы сидели и смотрели титры, казавшиеся мне какими-то причудливыми, а потом начался и сам фильм. Как вы может быть помните, поначалу на экране было только мрачное небо и топот невидимых лошадей, галопом несущихся на зрителя. Марлон был в состоянии истерики, а я не понимала ничего. Он все время твердил: «постой, постой» и закатывался смехом. Когда на экране возник какой-то тип, облепленный скорлупой кокосовых орехов, мне все это уже порядком надоело. Марлон, словно припадочный катался по полу, не в силах ни вдохнуть, ни выдохнуть. Господи, как же я постарела. Я больше никогда не вспоминала об этом фильме, вообще не вспоминала, а он … возможно, именно так реагируют на этот фильм студенты. Но в начале фильма я реагировала именно так, а для него это было в диковину.

Мы досмотрели фильм, и, когда он закончился и мой живот слегка побаливал от долгого смеха, я заметила, что расстояние между нашими головами не больше дюйма. Я, вытянувшись, лежала на диване, а он сидел на полу, привалившись спиной к дивану.

Это же самый лучший фильм всех времен и народов. Тебе понравился?

Очень смешной. Особенно этот эпизод с французскими гвардейцами! и я снова рассмеялась.

Когда я смеялась, он пристально смотрел на меня и под этим взглядом я словно почувствовала себя раздетой, но раздетой без принуждения, по собственной воле. Я вдруг почувствовала … неловкость.

Я, пожалуй, позвоню папе, чтобы он приехал за мной. Сколько сейчас времени?

Без четверти двенадцать, но, если хочешь, можешь остаться. Можешь лечь на кровати моих родителей.

О, наверное, так и сделаю.

Может ты хочешь позвонить отцу и сказать ему, где ты, чтобы он не беспокоился?

Конечно.

Так я и сделала; все решено. Я встала, чтобы подойти к телефону и внезапно почувствовала, что все мои нервы до единого напряглись и будто кричат во весь голос внутри моего тела. Я не чувствовала возбуждения. Я, скорее, чувствовала, что должно произойти нечто … зловещее, угрожающее. Я позвонила домой по телефону из прихожей, а когда обернулась, то увидела его, стоящим на пороге гостиной.

Пойдем, проведу тебя в спальню.

Я всегда боялась того, что не нравлюсь ему и считала вплоть до нынешнего момента отсутствие желания к обоюдному физическому контакту причиной его полного безразличия ко мне. И все из-за своей полудетской глупости или наивности или безысходной девственности. Девственности не в прямом смысле слова. Примерно за год до этого я лишилась девственности, хотя нельзя сказать, что это произошло в результате настоящего секса тогда я была в восторге от глупого самовнушения, будто я знаю, что делаю, а может быть даже являюсь и искусницей в этом деле. Но я моя невинность достаточно убедительно проявлялась в убежденности, что если кто-то захочет заняться со мной любовью, то удовлетворит свое желания, не взирая на обстоятельства. В моей голове тогда еще не укладывалось, что возможно и я сама должна подавать сигнал к действию. Может быть Марлон как раз и чувствовал именно это: раз я не показывала ему своего интереса, значит интереса у меня к нему попросту и не было. Однако интерес у меня был и я думала, что мне надо подождать, пока он набросится на меня. Для меня не существовало различных способов проявления интереса раз есть влечение, оно должно выражаться напрямую. С этими мыслями я и поднималась следом за ним по лестнице, чувствуя сильное желание, но ни на секунду не обольщаясь тем, что он хоть что-нибудь предпримет. Однако в глубине своего полудетского сознания я все-таки надеялась и одновременно настраивала себя на возможную неудачу из-за того, что он ко мне совершенно безразличен.

Он распахнул передо мной дверь родительской спальни и я, не колеблясь, вошла. Внутри спальня, уставленная горшками с магнолиями и персиками выглядела кошмарно; стены были сплошь завешены акварелями в дешевых рамах, облупившиеся шкафы. Проход вокруг кровати был таким узким, что по нему мог перемещаться лишь один человек. В углу стояла бельевая корзина, и хотя в спальне была идеальная чистота, корзина была набита грязным бельем, которое, не умещаясь в ней, свешивалось через край. Эта корзина, полная подготовленных к стирке родительских вещей делала всю комнату грязной и неопрятной, и меня внезапно осенило, что сон на этих простынях и подушках, которыми была застелена кровать, не будет для меня в радость. Марлон появился в спальне и протянул мне футболку, я взяла ее. Я пыталась улыбаться и придать лицу беззаботное выражение, однако, по нему было видно, что он нервничает; я решила, что он опасается получить мой отказ. Конечно же, привести меня в эту комнату, где мы должны будем вдвоем лечь на эту кровать, кататься по этим грязным простыням, после чего он заявит мне, что я «грязная потасканная баба».

Взяв футболку, я отошла с ней в дальний конец комнаты и оттуда пожелала ему спокойной ночи. Он пожелал того же самого мне и вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Я закричала ему вслед:

Марлон!

Дверь мгновенно распахнулась, он вошел в спальню.

Можно я возьму твою зубную щетку?

Конечно, можно.

Спасибо. Спокойной ночи.

Спокойной ночи.

И он снова ушел.

Я раздевалась, слыша его шаги внизу; вот он щелкнул выключателем верхнего света, вот выключил телевизор. Когда я надевала футболку, снизу донесся голос: «Да, еще двери». Я пошла в ванную. Когда я чистила зубы и смывала с лица косметику, то услышала шаги на лестнице, услышала, как открылась и закрылась дверь его спальни.

Я погасила в ванне свет и уже взялась за ручку двери родительской спальни, и тут он вышел из своей комнаты; кроме широких боксерских трусов, на нем ничего не было. Я, пытаясь смотреть в сторону, перевела взгляд на его лицо.

Еще раз, спокойной ночи.

Он приблизился ко мне почти вплотную и почти секунду простоял молча. Затем мягко и нежно поцеловал меня. Вкус пасты во рту у меня смешался с привкусом сигаретного дыма. Поначалу опешив от неожиданности, я ответила на его поцелуй, почувствовав, как его язык толчками проникает в мой рот, заполняя его своей массой. Это был настоящий поцелуй продолжительностью в десять секунд. Он оторвался от моего рта и сказал, чту чувствует вкус собственной зубной щетки, а я не чувствовала ничего, кроме того, что моя рука блуждала вверх-вниз по его волосатой груди. Что делать с рукой я не знала. Что-то подсказывало мне, что рукой надо двигать, но как и в каком направлении я не знала. Он, пройдя мимо меня, вошел в ванную, а я повернулась и смотрела ему вслед. Войдя в ванну, он оглянулся, улыбнулся мне и закрыл дверь. Я пошла в спальню его родителей, села на кровать, и, стараясь унять нервную дрожь, ожидала, когда откроется дверь ванной. Он пробыл там не больше пяти минут, но они показались мне часом. Внезапно дверь ванны раскрылась, я задержала дыхание, настолько частое и шумное, что он, как мне думалось, мог его услышать. Я слышала топот его босых ног у моей двери, когда он шел к себе.

Я тяжело, с надрывом дышала, на плечи, казалось, давила неподъемная ноша, в висках стучало, нижняя губа дрожала. Внезапно все кончилось, я влезла под одеяло и заснула.

На следующий день, в субботу, я в четверть восьмого утра потихоньку выскользнула из его дома.

Он позвонил около полудня и спросил, не хочу ли я пойти вечером с ним в паб. Ни он, ни я ни единым словом не обмолвились о том, что было прошедшей ночью, которая была его последней ночью дома. Он пришел к нам пораньше и разговаривал с моими родителями, пока я готовилась к выходу из дома. В пабе мы весь вечер пили и разговаривали, при этом мои чувства к нему менялись во всем диапазоне эмоциональной гаммы. Однако, отношения между нами стали лучше, чем были раньше. Мы не вспоминали того, что произошло прошлой ночью, под действием алкоголя мы расслабились и все это казалось нам пустяком, не заслуживающим внимания. За весь вечер я даже не прикоснулась к нему.

В полночь мы подошли к моему дому.

Ну вот, мы и повеселились. Ты, наверное, ждешь, не дождешься, когда, наконец, снова очутишься в своем Ноттингеме?

Да, хорошо опять встретиться со всеми. А когда ты возвращаешься в колледж?

В следующий вторник. Твои родители поняли, что я спала на их кровати?

Не думаю, чтобы они это заметили.

О, здорово. Ну хорошо. Тогда пока. Береги себя.

Ты тоже.

Он наклонился ко мне, обнял и, прижав к себе, держал, наверное две секунды, в тесных объятиях, а потом сделал попытку вновь поцеловать меня. Но в этот раз что-то Бог знает, что остановило меня и я отпрянула от него. Немногословное и бесстрастное прощание казалось мне сейчас самым подходящим.

Береги себя, милый. Я тебе напишу.

Он, казалось, слегка сконфузился и одновременно слегка удивился, но, быстро совладав с собой, отступил назад.

Да, ты знаешь я еще тот писака, но я попытаюсь тебе ответить!

Ну, пока. Прощальный взмах руки.

Пока.

И он пошел прочь по дороге .

Я все-таки написала ему в тот же уик-энд и через два месяца получила в ответ глупейшее коротенькое письмецо с рассуждениями о магических грибах и каком-то недавно виденном им фильме. На следующий же день я написала следующее письмо, которое осталось без ответа. Я звонила ему на Рождество, но никто в его доме не ответил, а потом я узнала от кого-то из своих друзей, что он в это время был у своих бабушки и дедушки. В колледже я начала встречаться с одним молодым человеком, который был с ним хорошо знаком. Но это продолжалось не долго. После того лета Марлон по программе обмена студентами почти сразу же отбыл из Ноттингема в университет Канзаса, а я в сентябре того же года начала учиться в университете. Следующим летом он не появился,; по все вероятности, оформил годовой отпуск и отправился путешествовать. Я снова вернулась в университет. Родители его переехали поближе к его бабушке и дедушке. Я взяла в университете годовой отпуск, но его не видела. В тот год на свой лень рождения я получила от него поздравительную открытку, отправленную на адрес моих родителей. Мой двадцатый день рождения. Открытка пришла издалека. Я уже редко вспоминала о нем, потому что встречалась с другим молодым человеком, и на этот раз все было чуть более серьезно.

В действительности я не знала, как это произошло. Время было какое-то странное, и я возможно рассчитывала на то, что он заполнит это, обещающее быть скучным, лето. И хотя у меня до этого были сексуальные контакты с мальчиками и «отношения», которые можно было считать длительными, он был одним из тех, кто, по моему мнению, произвел на меня особое впечатление.

Я не имела понятия о том, где он. С того времени мы больше не встречались.

Когда я думаю о нем сейчас, он все еще представляется мне девятнадцатилетним. Я чувствую, как сама я взрослею, становлюсь старше, оставляю его и нашу встречу позади, в прошлом. Ведь теперь я на пять лет старше, чем он был тогда, а ведь тогда я была на два года младше его. Верите вы или нет, но кажусь себе старухой, подсмеивающейся над тем пылом, с каким относилась к нему в молодости. Ведь всегда интересно бывает помечтать о том, а что, было бы если …? Но я не уверена, что хотела бы встретиться с ним вновь. Наверняка он женат, должно быть и детей уже имеет. Вообще-то. Встретиться с ним было бы интересно, но эта встреча не принесла бы ничего, кроме горького разочарования.

Ну, что может быть хватит? Хватит или не хватит, но я не собираюсь больше ничего рассказывать. Да вам это и не надо.

То, что происходит у меня с Генри совсем другое, и я не думаю, что мои поступки и действия надо объяснять какими-то пережитыми в прошлом обидами или прежними унизительными для меня ситуациями. Ну какие объяснения может дать сердце, для которого рухнули все надежды? А ведь в моем случае именно так и получилось.

Я не думаю, что в моем поведении было что-то необычное, странное или по каким-то причинам ненормальное. Оно не было и плодом фантазии. Рассказанное мною не претендует на то, чтобы называться романтическим повествованием. Генри не феодал, живущий в замке, а я не девица-служанка, с сомнительными манерами, дочь спившегося папаши, появляющаяся перед господином с подносом, уставленным кружками с вкуснейшим молоком.

У меня было достаточно бойфрендов, кратковременных отношений, приключений на одну ночь, приятелей, которые становились любовниками и наоборот. Но никогда и ни одного из них я не принимала всерьез, настолько, чтобы решиться изменить жизнь. Излишне говорить, что некоторые мужчины мне нравились больше, некоторые меньше, с некоторыми все происходило мгновенно, с некоторыми романтические интерлюдии длились немного дольше, чем хотелось. Я никогда сознательно не избегала близости, но никогда не провоцировала партнера и не форсировала событий. Я проводила время с людьми, которые в конкретные периоды времени значили для меня больше всех остальных, и в чьем обществе мне было приятно находиться. Но я всегда понимала, что тот или иной контакт уже закончился ничем, или закончится ничем, или я бы с большим удовольствием проводила время с кем-нибудь другим, а посему, большое спасибо за компанию и пока.

Однако принимать подобные решения не всегда доводилось мне. Мне самой не однажды приходилось слышать такое от партнеров, но мне всегда удавалось воспринимать такие решения без больших эмоциональных потрясений. У меня ни с кем не было длительных отношений, и возможно поэтому расставания не были тяжелыми.

И все-таки, такие случаи были для меня, как попадание в омут. Я говорю о перспективе потерять кого-то, с кем не хочешь расставаться. А если говорить иначе, то из-под моих ног словно вырвали коврик, на котором я стояла и уже обдумывала кое-какие планы на будущее. Это, конечно же, не тот случай, когда можно просто мысленно оглянуться назад и улыбнуться. Я думаю, что еще не до конца осознала все, что произошло. Я не думаю, что мы с Генри, если можно так сказать, поквитались, хотя бы потому, что я не чувствую себя способной на такое. Я совершенно ясно сознаю, что мы могли бы не расставаться еще какое-то время, так почему все должно идти к концу?

Итак, я не могу объяснить вам своих поступков и не собираюсь надевать вам на глаза розовые очки, через которые вы должны смотреть на меня. Я ненамеренно причинила Генри боль, не желала мстить этому человеку мною двигали импульсы глубоко запрятанной обиды, терзающей меня, как пытка. Я всего лишь провела ночь с Мэттом. Я всего лишь (Бог свидетель, это меня ошарашило) вышла замуж за дурака. Но ведь это совсем не то, что я намеревалась сделать. Просто я напилась и сделала глупость.

Возможно, мне было бы легче понять произошедшее, если бы до этого я уже испытала подобное крушение сердца, потому что я, по крайней мере, знала бы, с чем я имею дело. Но к несчастью для нас обоих, Генри это первый в моей жизни мужчина, так глубоко запавший мне в душу.




Самая настоящая боль



В ту ночь я проснулась из-за сильной боли, пронзившей мое тело, когда я повернулась на бок. Часть номера, которую занимал Генри, была залита светом, и я, взглянув на часы, увидела, что было уже 9.30 вечера. Извиваясь всем телом, чтобы облегчить боль, и протирая глаза, чтобы привыкнуть к свету, я одновременно стараюсь рассмотреть, чем занят Генри. Он упаковывается. Я заснула сразу же, как только он ушел, и проспала больше пяти часов. Из-за этого проклятого происшествия я совершенно перестала ориентироваться во времени. Я еще и не начинала укладываться, а ведь мы уезжаем через несколько часов. Я с усилием приподнимаюсь и сажусь на постели, Генри вздрагивает. Он понимает, что я проснулась, но даже не оборачивается, чтобы посмотреть на меня.

Ты бы разбудил меня или попросту отставил бы здесь?

Я как раз собирался упаковать твои вещи. А потом уже будить тебя. Ведь все равно все сумки придется нести мне. Ты только и сможешь что идти, то есть нести саму себя.

Не знаю, почему, но мы говорили едва слышным шепотом, кротко и спокойно, словно стараясь смягчить удары, которые должны будем вскоре обрушить друг на друга.

А во сколько на нам надо выходить, Ген?

Я заказал такси на 11.30, так что в твоем распоряжении еще почти два часа.

Он все еще далекий, холодный. А каким же ему еще быть. Сколько времени мы тянули эту резину, не обмениваясь друг с другом ни единым словом. Я все-таки надеялась, что постель послужит средством к примирению. Ведь мы провели последние несколько дней намеренно избегая важного разговора, намеренно обходя молчанием тот факт, что один из нас должен сказать громко и ясно, что все кончено. Но мы оба итак знали это. Я еще некоторое время лелеяла в своем сознании надежду на то, что он, возможно, не испытывает ко мне ненависти, а также надеялась на то, что есть еще шанс каким-то образом все поправить. Но Генри прав. Два человека не могут вести себя так по отношению друг к другу, не могут терзать один другого всеми мыслимыми и немыслимыми переживаниями; не могут так грубо и безжалостно убивать взаимное доверие и верность и при этом рассчитывать на то, что между ними сохраняться прежние отношения.

Это не свод правил, согласно которым, как мне думается должна протекать моя жизнь но эти важные правила известны нам обоим. Нельзя предавать. Нельзя признаваться в этом, даже если и вправду дело обстоит именно так, и делать все, чтобы не расставаться. В этом не может быть никаких сомнений. Конечно, ни одно из перечисленных правил в действительности неисполнимо. Я только сейчас начинаю понимать, что правила эти абсолютно бессмысленны. Если вам повезло настолько, что завязавшиеся между вами отношения вас устраивают, что они наполняют вашу жизнь и делают ее более содержательной, не убивая при этом вас обоих, успокойтесь, погладив себя по спине, и живите изо дня в день обычной повседневной жизнью. Просто проживайте вместе каждый новый день, давая при этом друг другу надежду на то, что впереди вас ожидает еще что-то. Наверняка, вам не избежать встреч кем-то, кто покажется вам более привлекательным, временами вы будете что-то предпринимать в связи с этим, временами не будете предпринимать ничего. Временами вы будете пускаться во все тяжкие лишь потому, что будете в это время пьяны. Но из затеянного вами рискованного предприятия реально получится только то, что эти мистические жизненные правила, составляющие основу ваших отношений, превратятся в прах. Но это не повлияет на чувства, которые вы испытываете к своему партнеру, однако, вины за содеянное хватит на то, чтобы развести вас по сторонам. А может быть ваша реакция на поведение партнера (если вы являетесь потерпевшей стороной) покажет вам, действительно ли все так серьезно или нет. Все может кончиться тем, что вы просто уйдете ведь все годы, прожитые вместе, вы только и ждали, что именно так должно случиться.

Я не думаю, что кто-либо еще живет сейчас по этим правилам. Я думаю, что у каждого человека собственное восприятие жизни, в том числе и у меня; вы делаете то, что считаете в этот момент нужным, только и всего. Ну а Генри? У Генри нет своего восприятия жизни и с этим ничего не поделаешь. Генри сформировался в детстве при немалом воздействии своего папаши и тех жизненных крушений, которые он наблюдал в течение долгого времени. Генри сам сформировал для самого себя набор жизненных правил; он мог бы быть лучше, если бы не боялся причинить другим боль, которую на его глазах причиняли другие. Сам он не намерен терпеть эту боль от других. Он хочет верить и хочет, чтобы верили ему. Каждое обещание должно сопровождаться гарантией. Ему необходимо быть уверенным в том, что он не будет причиной чьих-то слез, но и ему необходимо видеть рядом того, кто гарантирует то же самое и ему. Генри внутренне разрывал себя на части из-за боязни того, что ему самому нельзя доверять. Генри пока еще не понял, как и почему это происходит. Он еще будет причинять боль другим. Пока что он терзает меня.

Вся эта чепуха, все мои философические домыслы о природе любви и о «нем» это ничто по сравнению с тем, что я сама чувствую сейчас. Как мне хочется, чтобы рядом был кто-то, с кем можно просто прожить день и посмеяться вечером; кто-то, с кем можно поговорить и обнять перед сном; кто-то, рядом с кем я сама становлюсь лучше и кто помогает мне воспринимать мир иначе. Сейчас это звучит странно. Но именно это я и обрела с Генри. И никогда не представляла себе, что все может придти к такому концу. Как бы мне хотелось, чтобы этот кто-то был Генри, но он и думать об этом не желает. Он не считает, что пора остановиться; Генри желает сам удостовериться во всем, а я уже и так сделала для этого много больше, чем надо. Между нами все кончено. Но об этом должна сказать я.

Скажи, Генри, я ведь не ошибаюсь, между нами все кончено?

Молчание.

Генри? Я думаю, что это так, верно? Я думаю, мы своими руками загубили то, что было между нами.

Если кто и загубил, так это ты.

Что?

Ты все загубила. Из-за тебя все пошло прахом.

Нет, Генри, это сделали мы вместе. Я могла бы оставаться прежней, будь я уверена в том, что ты еще любишь меня. Но ты не захотел продолжать наши отношения, а поэтому мы и загубили все, что было и сделали это вместе.

Это сделала ты. Я, по крайней мере, ни на ком не женился. Я не спал с … слова застряли у него в горле. Я не могла видеть его лицо, но он не кричал вовсе, он говорил спокойно. Он прекратил укладываться, а просто смотрел в окно на ритмичные приливы и отливы неонового света снаружи. Его часть номера вся залита светом. А я в темноте.

Генри, если бы я думала, что у нас был шанс, поверь, я наверняка постаралась бы не упустить его, но шанса у нас не было; и все-таки в такой ситуации нельзя принимать решение кому-то одному.

Согласен. Только я не собираюсь заниматься сейчас ни философией, ни фразеологией. Я не собираюсь разбирать надгробие. То, что ты сделала имеет только одно последствие я не хочу больше быть с тобой. А раз так, то вот такое решение я и вынужден принять; возможно оно удовлетворит нас обоих.

Генри, может ты хотя бы обернешься ко мне?

Он сидит, не меняя позы и не отрывая взгляда от окна, а я слышу лишь тиканье часов. Я слышу топот ног людей, проходящих по коридору мимо двери нашего номера. Я слышу шум, доносящийся с улицы. Он не поворачивается, предоставляя мне созерцать его спину, его плечи, предплечья и локти. Мне так хочется, чтобы он все-таки обернулся. Мне так хочется увидеть его лицо, увидеть здесь в тишине, в спокойной обстановке, увидеть в последний раз нашего пребывания вдвоем. Да, должно быть это именно последний раз.

Он оборачивается, голова опущена, глаза смотрят вниз.

Генри. Ну посмотри же на меня!

… в его глазах слезы.

Я же люблю тебя. Понимаешь, люблю. Прости меня.

Я знаю, Генри. Это ты меня прости.

Он снова поворачивается ко мне спиной и продолжает укладываться. Его рука быстрым жестом смахивает что-то с лица.

Ген, я только приму душ. Я не долго.

Разметав по полу простыни, не обращая внимания на боль в боку, даже возможно и не ощущая боли, я врываюсь в ванную и закрываю за собой дверь. Смотрюсь в зеркало, на разводы туши под глазами, на нос. Смотрю на рот: верхняя губа толще нижней. Смотрю на волосы, разметавшиеся по плечам. А потом смотрю в свои глаза. Смотрю пристально, напряженным взглядом; изображение моего лица расплывается, а я все пытаюсь рассмотреть себя и понять, что я сейчас чувствую. Что-то все время шевелится у меня на животе. Может это лягушка или муха, неизвестно как оказавшаяся в номере; меня слегка мутит, отчего в глубине гортани чувствуется легкое покалывание. Единственное, что я вижу, это мои глаза, большие серые глаза, смотрящие на кого-то, кого я в действительности и не знаю. Кого-то, кого я не узнаю. Меньше всех на свете ты знаешь самого себя, так в чем же твои претензии, какие чувства ты собираешься возбудить в другом человеке. Если, посмотрев на собственное лицо, ты увидишь зло, которое совершил, не думаю, что тебе захочется смотреть на него снова. Я отворачиваюсь. У меня нет больше сил смотреть в зеркало.




Родственные души?




Я, как мне кажется, убиваю вас своим цинизмом и вызываю у вас непреодолимое желание размазать меня по стенке? А может вы уже используете меня как, к примеру, дверную пружину? А может я слежу за тем, чтобы ваши спагетти не переварились, или, держа в руках фонарь, освещаю вам дорогу? А может быть вы и дальше пойдете вместе со мной? Ведь это моя жизнь, и я не знаю, насколько вас все это касается, да и должно ли касаться вообще. А возможно вы сочувствуете Генри и будете терпеливо ждать пока судьба подарит ему во время нашего полета домой встречу с бесцветной миниатюрной стюардессой, которая сразу же разглядит в нем богоподобного британского регбиста, за что и будет ему поклоняться. Все это так, кроме одного никакой он не бог. Он не настолько крепко скроен. Да и я … не такая уж я сука.

Мне думается, ваше отношение ко мне и к тому, что произошло между нами, зависит от вашего собственного положения: вдруг оно такое же, как мое? А может, вы раньше бывали в сходной ситуации, или может бы задумывались над положением кого-то, кому «посчастливилось» впутаться во что-то подобное? Вы уже встретили своего «единственного»? А может вы просто сидите и оплакиваете мое безрассудство?

Если вы уже встретили своего «единственного», своего настоящего, вам повезло; но все-таки скажите, вам действительно повезло? Вы должны по всем статьям подходить друг другу; все, что есть у вас должно соответствовать тому, что есть у него. Вы не должны выглядеть в глазах друг друга ни чрезмерными красавцами, ни чрезмерно «отталкивающими», потому что это, как вы понимаете, породит иные проблемы. Черты вашего характера тоже должны устраивать вашего партнера, что, я уверена, вы не будете оспаривать. Я хочу спросить, если у вас уже есть ваш «единственный», верите ли вы в то, что это родственная вам душа?

Сказать вам, что во всем этом самое ужасное? Смысл понятия «родственная душа» не объясняет ни один толковый словарь! Как это ужасно! От этого меня буквально воротит. А вы сидите и обсуждаете то, что я говорю вам? Обсуждаете, как покончить с собственной наивностью. Какие же вы все-таки чурбаны! Ведь нам всем отлично известно, что нет в природе такого предмета, как родственная душа, а что касается меня, то я прагматик и нашла того, кто делает для меня изо дня в день все, что нужно, а большего мне и не надо. А может быть вы разочарованы так же, как и я, поскольку все еще хватаетесь за эту несуществующую вещь, за родственную душу? А может быть вы знаете, что это бессмыслица? А может быть вам выпал уже счастливый жребий и вы обрели родственную душу, в виде подарка преподнесенного судьбой. А как, скажите вы поняли, что он (или она) именно тот, кто вам нужен? Это что, определяется визуально? Или встреча с данным субъектом является абсолютно неизбежной, и существует система знаков, указывающих на то, что это именно он; и даже наиболее тупые и толстокожие среди нас не могут не заметить этих знаков? Мне лично кажется это нераспознаваемым. Он что, подойдет ко мне с розой в зубах, газетой «Гардиан» под мышкой и бриллиантом в кармане; подойдет с веселыми шутками и влюбленными глазами, которыми будет смотреть на меня с высоты шести футов и двух дюймов, считая от его ступней в шикарных носках до макушки? Пока что я этого не знаю. Но чувствую, что даже если все и будет именно так, то во всем его облике определенно будет какой-то скрытый подвох.

А скажите, кто-нибудь уже называл вас своей родственной душой? Со мной такое случалось. Я слышала это от одного мужчины, с которым была знакома лишь шапочно. Мы вместе проводили время, занимались сексом, но как-то не по настоящему, и вдруг однажды он промямлил: «А ты знаешь, ведь мы родственные души». Я буквально взбесилась! Мне ничего не стоило убить его. Спросите, почему? Я понимаю, что открыто говорить или писать о таких вещах ужасно, но я уверена, что должна рассказать это вам. Так вот, наверное, это произошло потому, что он казался мне мелким и ничтожным. Я хочу сказать, что общалась с ним как бы на безрыбье. Теперь вы меня возненавидели? Ведь он сказал обо мне такое, что буквально должно было пролить елей на мою душу, а я приняла это за оскорбление, потому что он не испытывал всего того, что испытывала я. Верьте мне хотя бы тогда, когда я говорю, что испытываю стыд. Вероятнее всего, он, возможно, и не понял в полной мере всей значимости того, что сказал, но я больше чем уверена в том, что у него и в мыслях не было сесть и обдумать смысл им сказанного. Он был дьявольски красив, куда уж мне до него … но имеет ли это значение в данной ситуации?

Разумеется, вскоре после этого мы с ним расстались; по обоюдному согласию. Я думаю, что наскучила ему своими постоянными приставаниями уточнить смысл слов, дабы убедить меня в том, что он сам понимает их значение. А меня напрочь отвратило от него то, что он абсолютно не понимал смысла того, что говорил. Но тем не менее, мы, несмотря на это, какое-то время все-таки продолжали общаться. Я смешила его, он смешил меня. Мы никогда не вели с ним судьбоносных разговоров по душам. С виду он казался мне умнее, чем был на самом деле. Я так и не знаю, о чем он в действительности думал. Знаю наверняка то, что я была не похожа на людей, с которыми он обычно проводил время. Я знаю, что он мог бы легко попасть в сети, это был лишь вопрос времени, однако, меня это не интересовало.

Я не знаю, чем он занимается и где он сейчас. Но он был в действительности милым и приятным, и, если бы мы впервые встретились с ним сейчас, возможно, наша связь была бы более продолжительной. Он возможно и был бы моей родственной душой в том смысле, как я это понимаю, поскольку, что это значит на самом деле, я так и не знаю. Должно быть, мне надо было заставить его объяснить смысл этого понятия.




Самый обычный разрыв



Брат Генри и его жена разошлись через три месяца после женитьбы.

Первые две недели после разрыва с женой, когда решался квартирный вопрос, Майки жил у Генри, и это время было поистине ужасным. Прежде всего, Генри почти не разговаривал с ним, даже тогда, когда братец, что называется, вертелся под ногами. Атмосфера в доме, мягка говоря, была далеко родственная и не радостная. В первую же субботу, после того как Майки водворился в доме брата, я приготовила обед, старалась быть веселой, старалась изо всех сил настроить их на разговор. Майки выглядел донельзя подавленным. И было из-за чего ведь его брак только что закончился. И все он сотворил собственными руками, он ушел, а поэтому Генри и испытывал к нему такую неприязнь. Сказать, что он испытывал к Майки отвращение, означало бы как минимум второе преуменьшить истинность его чувств. В его глазах при взгляде на брата не было ничего, кроме презрения, а я … я отдала бы все на свете, лишь бы он так никогда не смотрел на меня. Генри был из тех людей, которые могли уничтожить одним лишь взглядом. В те короткие мгновения, когда он позволял глазам Майки заглянуть в его глаза, в них не было ничего, кроме откровенного презрения и разочарования.

Со своей стороны, Майки не особенно был расположен обсуждать случившееся; он не предпринимал ничего, что могло бы успокоить Генри, разубедить его, либо спровоцировать на какие-либо действия. Генри сказал, что он может оставаться у него, раз уж случилось так, что они братья. Разговаривать с ним у него было необходимости. Одобрять его поступок он также не собирался. Я, правда, сказала ему что разговаривать с человеком и одобрять его действия это две очень больших разницы, но Генри только отмахнулся от меня, не пожелав пускаться в объяснения.

Майки не встретил никого другого и не изменил жене. Если бы он провинился в чем-то подобном, Генри и на порог бы его не пустил, и все мы это отлично знали. Дело было не в том, что Генри очень уж был расположен к Эмме, жене Майки. Наоборот, он с самого начала был твердо уверен в том, что Майки делает непоправимую ошибку, женясь на ней, и открыто, без обиняков, говорил ему об этом, однако, он не говорил ему того, что я сейчас расскажу вам. Майки и слышать не хотел доводов брата, и Генри, в конце концов, махнул рукой и отступился, хотя Эмма была явно человеком не нашего круга. Она практически нигде не бывала, не могла поддержать беседу, не восторгалась теми же фильмами, что нравилась нам, часто не понимала, о чем мы говорим. Она была очень тихой, но, присутствуя на обедах в нашем доме, всегда нервничала, когда мы садились за игру в «Тривиал персьют». Она постоянно пряталась за спину Майки, отказывалась отвечать на любые даже самые элементарные вопросы, однако, никогда не осмеливалась объявить, что не будет играть. Она уже много лет работала регистраторшей стоматологической клиники в их городе и почитала для себя высшим благом работать на прежнем месте до конца жизни, или, по крайней мере, ближайшие десять лет, или хотя бы до того времени, когда они обзаведутся детьми. Она была по-настоящему очень красивой и всегда выглядела очень … опрятной. Именно это слово мы с Генри употребили, обсуждая ее. Ее белые кроссовки были всегда начищенными до блеска, на спортивных брюках никогда не было пятен от соуса спагетти, посаженных накануне за ужином; ее джинсы были идеально отглажены.

Поначалу она понравилась мне, но чем больше я узнавала ее, тем дальше от нее отдалялась; я старалась разговорить ее, подбодрить своими возгласами и даже тычками принять участие в общей беседе. Обычно она просто сидела и слушала, что говорил Майки, а он, казалось, говорил, как бы от ее имени. Мне кажется, они совместно выработали эту общую привычку он рассказывал ей ее собственные истории. Он не подавлял ее, не унижал ее достоинства, но мы с Генри ясно видели, что она делает все, что он хочет и делает очень охотно.

Она всегда вела машину, когда мы вчетвером ездили в паб, где Майки, Генри и я как правило изрядно нагружались. Даже если она не заходила в паб с нами, то терпеливо сидела в машине, дожидаясь половины двенадцатого, чтобы довезти нас домой.

Я могу себе представить, как Майки воспринимал ее, с какой легкостью они, должно быть, расставляли все по своим местам. Они знали друг друга еще с подростковых лет, с той поры, когда каждый брошенный на тебя взгляд имеет смысл, и их никогда по-настоящему не тревожил тот факт, что они абсолютно разные. Это должно быть как раз и было не трудно, поскольку даже при беглом взгляде на нее становилось ясно раздувать из мухи слона она не станет.

Но Майки никогда не воспользовался ситуацией и не попытался завязать какое-либо знакомство. Им, казалось, было очень хорошо вместе. А вот Генри … ему это было непонятно.

Представляю, какой смертельной скукой окутана вся их жизнь. Им и поговорить-то друг с другом не о чем, ну разве о том, что произошло за день, да о покупках в магазине, или прочей ерунде. Нет, клянусь, милая, такое я бы не выдержал. Не понимаю, как Майки еще не сошел с ума. Ну, скажи, что они могут дать друг другу за целую прожитую бок о бок жизнь? Не уверяй меня в том, что они счастливы, я вижу, что они очень несчастны. Ты понимаешь, что я имею ввиду? Это привычка, привычка жить примитивной жизнью, а ведь это и унизительно и отвратительно. Майки или состоит из одной лени, или его умственных способностей не хватает для понимания того, что он садится не в свои сани, а поэтому ему надо как можно быстрее делать ноги прежде чем, кто-то из них действительно пострадает. Я уверен, что они оба воспримут, как благо, если все между ними закончится сейчас. Это же будет истинным облегчением для них обоих.

Иногда за обеденным столом мы говорили о том, о сем, и Майки бывало с жаром обсуждал события и факты, привлекающие его внимание и вызывающие его интерес. Он настолько сильно возбуждался и переполнялся страстью, что казался совершенно другим человеком, особенно если разговор касался аспектов американской политики. Он буквально вспыхивал, когда речь заходила о Уотергейтском скандале, деятельности ФБР и ЦРУ, о холодной войне. Если его не останавливать он был готов был без конца разглагольствовать о праве президента на ложь, о Джонсоне и его вьетнамской политике, о Клинтоне и его лживых уловках. Он горячо убеждал нас, что Нейл Армстронг никогда не ступал ногой на лунную поверхность. Больше всего на свете ему хотелось побывать в Америке.

Но всякий раз он откладывал эту поездку и они проводили отпуска либо на Родосе, либо на Канарах. Мне думается, он просто не хотел ехать туда с Эммой, боясь, что она испортит ему впечатление от поездки. Получить удовольствие от совместной поездки он бы не мог. И дело было даже не в том, что ей это было бы не интересно, он попросту слушала бы его, когда он рассказывал о поездке, а большего ей и не требовалось. Я не думаю, что она могла бы добавить к его рассказам хоть что-либо стоящее из того, чего еще не слышала от своего Майки. Да к тому же, она никогда не пыталась сделать ничего подобного.

Однако, несмотря на все, помолвка между ними состоялась когда я их встретила, они уже были помолвлены это считалось вполне логичным и закономерным, как первый шаг к супружеству, семейной жизни, обзаведению детьми.

Но через два месяца и три недели со дня свадьбы Майки вновь объявился у Генри и объявил, что ушел от нее и что этот разрыв навсегда.

Он сказал, что в течение всего периода между объявлением помолвки и свадьбой отлично понимал, что делает не то, но постоянно гнал от себя эти мысли. Все то время, пока они просто виделись, не будучи связанными узами брака, он мог тешить себя мыслью, что это не вечно и должно в свое время закончится; это продолжалось до тех пор, пока они не решили жениться, а вот как это произошло толи само собой, толи кто-то из них сделал предложение партнеру объяснить он не мог. Неизвестно каким образом они договорились о дне бракосочетания и ее родители начали подготовку к свадьбе, что потребовало немалых денег. Она заказала свадебное платье, цветы, были выбраны подружки невесты. Что касается Майки, то он, как ему казалось, медленно сходил с ума и с каждым днем все яснее сознавал, что, если бы ему по приговору суда надо было бы сделать выбор между женитьбой и пожизненным заключением, он подал бы на пересуд, а в случае подтверждения приговора выбрал бы второе.

Вот, к примеру, вы с Генри, посмотрите, какой интерес вы проявляете друг к другу, это же видно по тому, как и что вы говорите. Посмотрите, как часто вы смеетесь и вместе, и друг над другом и при этом отлично ладите между собой!

Его хвалебные слова щекотали мое самолюбие, но одновременно наводили и на тревожные мысли. Наши отношения с Генри не казались мне такими уж безоблачными и даже внушали определенные сомнения, а Майки принимал их за образец и желал иметь подобные отношения со своей супругой!

Послушай, Майки, вспомни, какие ссоры происходят между нами. Вы с Эммой никогда не доходили до такой ругани, которая чуть что возникает между нами. Мы же иногда ведем себя, как безумные!

Да, но это именно та страстность, которая мне так нужна; я бы дал отрубить себе правую руку лишь бы хоть однажды поспорить с Эммой так, как вы подчас спорите с Генри, как кошка с собакой. Ведь у нас никогда не было ничего подобного. Мы всегда чувствуем себя в безопасности, потому что не проявляем достаточной заботы друг о друге. У нас никогда не было конфликтов или размолвок. Нашей лодке не грозят ни мели, ни рифы. Но я не мог отказаться от нее после стольких лет проведенных вместе, ты понимаешь меня? Я не мог попросту оттолкнуть ее от себя. Ведь, по сути дела, она не сделала ничего плохого. Поэтому я как бы играл сам с собой, изображая холодного бесстрастного человека c непрошибаемой нервной системой и сдержанного на язык. Но свадьба, о, Господи, что это был за день! В моей жизни не было худшего дня. Я отлично понимал это, понимал даже и тогда, когда встал, чтобы произнести свою речь. Даже когда я благодарил ее, мою красавицу жену за то, что она согласилась выйти за меня замуж, я с величайшим трудом подавлял желания бежать со всех ног со свадебного торжества. Как мне хотелось уйти оттуда, чтобы изменить свою жизнь. Та жизнь, которую я вел, была не по мне .

Посмотри на фотографии, сделанные во время медового месяца, да это же смех! Ты только посмотри! Мы провели медовый месяц на Ямайке, ведь это время должно было быть самым запоминающимся временем в наших жизнях, не только в моей, но и в ее. Посмотри на наши лица мы выглядим так, как будто прожили в браке как минимум десять лет, а не десять дней!

Лицо Майки искривилось словно он вот-вот заплачет, но он сдержался.

Ты понимаешь, ведь я переживаю не из-за себя, а за нее. Достигнув возраста, когда ты можешь любить, ты можешь дать себе волю полюбить кого-то, кого любить не должен, но прожить всю свою жизнь с человеком, который тебе не подходит, ты не должен. Я уверен, что уже давно должен был положить конец этому. Я знаю, что и Генри думает именно так. А теперь я испортил ей жизнь, но при этом у меня такое чувство, будто моя жизнь только начинается. Клянусь, я никогда не испытывал такого волнения, никогда не чувствовал себя таким счастливым … и в тоже время таким паскудным и жалким. Не подумай, что я хочу поскорее убраться отсюда и начать ловить каждую возможность, чтобы почесать блуд сейчас еще не время; сейчас я вообще не хочу никого видеть рядом с собой. А вот в будущем! В будущем я, конечно же, хочу встретить кого-то, кто мне по-настоящему понравится, с кем я смогу нормально говорить. Я только и живу этой мысль. И, скажу тебе, мне никогда не было так хорошо, как сейчас.

Это совсем не так просто, сказала я.

Но все будет хорошо, я это знаю. Я, по крайней мере, могу попытаться.

Генри отказался обсуждать с ним этот вопрос. Даже после того, как я сказала, что Майки очень переживает случившееся, он все равно не стал меня слушать. Генри изрек, что раз он не был уверен, что поступает правильно, то не стоило и начинать всю эту историю. Ему вообще не надо было лезть в это дело. То, что он причинил партнеру ужасно; то, каким он показал себя смешно. Сейчас в жизни Майки главное то, что его брак рассыпался в прах после трех месяцев супружества. Ну как это может выглядеть? Я пыталась убедить его не быть таким ханжой, и вот тут-то Генри взбесился по-настоящему. Я сказала, что Майки начинает жизнь снова и не важно, сколько времени он уже попусту потратил, сейчас у него достаточно смелости для того, чтобы как-то изменить свою жизнь, а он, Генри, должен только радоваться решимости брата.

Радоваться? Ну и словечко ты подобрала для такого случая! Он достойный член моей долбанной семейки, в которой эгоистичные до омерзения мужчины только и делают что причиняют боль тем людям, которые их любят.

Генри, конечно же, боялся того, что это сродни наследственной болезни.




Красивые люди



Оскар Уайльд говорил, что только обладатели мелких натур не способны оценивать людей по их внешности. Это высказыванием значительно повышает в моих глазах глубокомысленность моей собственной натуры. Да и вы должны признать этот факт, что отнюдь не будет свидетельством вашей испорченности наоборот только подтвердит вашу абсолютную нормальность. Обо всех нас можно судить по нашей внешности, но до определенного предела, поскольку на каждом из нас лежит печать осознания собственной вины. Мы все знаем, что обладаем проигрышной внешностью, и понимаем, что и глаза других людей это тоже видят. Люди, наделенные поистине бесценным даром, не судить о других по внешности, как правило, с виду самые красивые и симпатичные. А все остальные эти бесчисленные орды с недостатками и изъянами и тут, и там да любой из нас попросту лишился рассудка, если бы Бред Питт <знаменитый американский актер, известный по фильмам «Даллас», «Тельма и Луиза», «12 обезьян», «7 лет в Тибете» и других > или Мэрилин Монро вдруг подошли к нему (или к ней) и предложили бы встретиться. Вы что, сказали бы «нет»?

Тем не менее, если мы отдаем предпочтение кому-то за его (или ее) «личные качества», то лишь в том случае, когда его (или ее) личные качества кажутся нам такими же, какими обладаем мы здоровое чувство юмора, ум, моральные принципы. Вот тут-то, как в компьютерной игре, и происходит тот самый «клик», вспыхивает в душе та самая искра, которая служит сигналом того, что вы не прочь провести с этим человеком всю оставшуюся жизнь. Но если этот аспект является гарантией развития успешных отношений, то почему нам не дают покоя такие факторы, характеризующие нашего избранника (или избранницу), как рост, вес, цвет волос, размер бюста, размер пениса? По моему глубокому убеждению ответ заключается в том, что внешность в большинстве случаев является единственным признаком, отличающим нас друг от друга. По остальным признакам подавляющее большинство людей практически неотличимы друг от друга.

Наши умы различаются, но редко эти различия варьируют в пределах гениальности. К тому же, множество людей даже не способны ни написать слово «гениальность», ни тем более объяснить смысл этого понятия. Чувство юмора, разумеется, тоже не однородно различаются черный юмор, юмор женофобский, юмор расистский, юмор сюрреалистичный (он наблюдается у людей, которые находят массу смешного и веселого при взгляде на мертвые тела; они даже создали в нитернете свой веб-сайт www.rigormortis.hysterical.com <rigormortis.hysterical трупное окоченение.истеричное состояние >), но скажите, кого это может развеселить? Или, что еще важнее, кто из нас настолько черствый и жестокосердный, что может в этом случае смеяться? В большинстве случаев мы все смеемся над одним и тем же, создавая как бы общественный консенсус по поводу, к примеру, того, что некоторые фильмы очень смешные. Какая-нибудь шутка может рассмешить миллионы людей, даже сотни миллионов. Если согласиться с этим, то обязательное наличие «здорового чувства юмора» требование, присутствующее практически в каждом объявлении раздела «Знакомства», может вызвать только насмешливую улыбку. Здоровое чувство юмора, это по сути дела физическая способность смеяться, а не рыскать в интернете в поисках веб-сайтов, подобных вышеупомянутому.

Прямым результатом нашей общей обычности является то, что так много людей вступают в брак, уповая на светлое будущее. Если большинство людей совместимы друг с другом только потому, что они обладают сходным чувством юмора, примерно одинаковым интеллектом, сходным набором моральных принципов ведь они живут в одном и том же обществе то по каким еще признакам выбирать партнера, если не по внешности?

Более того, мы еще вменили себе в обязанность создавать для себя идеал красоты, в безрезультатных поисках которого гробим невесть сколько времени. Мы, без долгих размышлений, пускаемся во все тяжкие ради того, чтобы походить на «героев» нашего времени, что в значительной степени расширяет поле выбора.

Представьте себе, что вы оказались в гостях и ваш взгляд останавливается на ком-то, только лишь потому, что он напоминает вам того самого актера из того самого фильма. Ему нравится ваш вид, поскольку вы слегка похожи на ту самую певицу, да и прическа у вас точь-в-точь, как у той актрисы из комедийного сериала, передающегося по четвергам. Вы разговорились, все прекрасно. Он обрушивает на вас шутку, которую вы на прошлой неделе слышали по радио, и вы смеетесь точно также, как тогда. Вы оба пьете одни и те же алкогольные напитки. Вы, вцепившись друг в друга, переходите в одну из комнат и в каком-то отчаянном экстазе повисаете друг на друге, пытаясь впиться друг в друга, как можно глубже проникнуть друг в друга, прильнуть друг к другу бедрами, губами, руками. Делаете все возможное, только бы не быть в одиночестве.

Через неделю вы встречаетесь, если на этот момент у вас еще нет дружка, а у него нет подружки (или друга, заменяющего подружку). Вы идете в кино на фильм, который пугает вас обоих, поскольку испуг у вас также вызывают одни и те же сюжеты и события. После кино вы идете в ресторан, где вам подают ему, которая также нравится вам обоим, ведь вы едите ее на протяжение всей своей жизни. По пути домой вы целуетесь и снова начинаете думать о сексе. В этом случае ваша вероятность, что все получится, пятьдесят процентов, против его ста.

Если он не спит с кем-либо, или вам это не известно, а вы не встречаетесь с кем-то, у кого плечи немного шире, и вы находите друг друга подходящими партнерами для повседневной жизни, вы женитесь.

Затем наступает черед трагедии; проходит пять лет вы, и вы либо уже развелись, либо все еще живете вместе исключительно ради детей. События могут развиваться и в более медленном темпе вы только что придете к осознанию того, что вам надо выбирать между первым и вторым. С момента того первоначального отчаянного позыва стать частью кого-то, вы никогда не чувствовали такого щемящего чувства одиночества, которое вам придется чувствовать сейчас. Ведь средство от одиночества это не просто времяпрепровождение с кем-то, кто попался вам на пути и чей образ жизни вам в свое время понравился.

Я не утверждаю, что вы не любите этого человека, я лишь хочу сказать, что любовь имеет очень мало шансов оставаться продолжительной, потому что изначально вы никогда и не намеревались быть вместе. Так получилось. Вы выбрали самый легкий вариант.

Ну а теперь давайте вернемся к тем людям, которые не являются воплощениями красоты, но тем не менее претендуют на некоторую индивидуальность, которая в их случаях имеет определенные характерные черты. Они ищут чего-то исключительного, но совсем не в том, в чем ищут его те, о которых я только что говорила. Это и делает их особенными. Они ищут глубины чувств, которая возникает отнюдь не в результате долгого времени, проведенного вместе. Как стать одним из таких людей, лично мне бы очень хотелось этого. Я хочу обладать собственной исключительностью и не выглядеть отчаянно одинокой и не придумывать этому неправдоподобные объяснения. Это тяжкий жребий, более тяжкий, чем быть с кем-то ради душевного комфорта.

На другой стороне монеты отчеканено то, что появляется в результате случайной встречи двух людей, которые, как им кажется при первой встрече, идеально подходят друг другу. Мне думается главное здесь страсть, однако, сейчас я имею ввиду не только сексуальное влечение. Я говорю о более глубокой и осмысленной страсти к тому, кто оказался с вами. Испытывать страсть и не относиться безразлично ко всему, что связано с этим человеком; к тому что их сейчас связывает; к тому, что они делают; позволить этой страсти пронизать всю вашу жизнь. Два человека, воспламеняют часть самих себя; ту часть, о существовании которой они и не подозревали; ту часть, за которую не жалко отдать всю красоту мира и всю бесполезную мудрость, высказанную по этому поводу Оскаром Уальдом.




Вступление в армию



Это случилось в одно из воскресений, когда никакие срочные и неотложные дела меня не ждали. Такие выходные дни я очень любила, поскольку можно было сколь угодно долго предаваться лени. Не надо было бежать за покупками, я могла бы, конечно, пройтись по магазинам, если бы захотела, но только если бы захотела, так как явной нужды в этом не было. На этот день у меня не было запланировано абсолютно ничего. На этот раз и Генри не надо было идти играть в регби, поскольку команда противника не могла выставить достаточно игроков из-за эпидемии тяжелейшего вирусного гриппа. Прошлую ночь Генри провел у меня. Мы ходили смотреть выступление Барри Манилоу в Арене. Нет, правда ходили, я вас не разыгрываю!

Мать Генри позвонила мне на работу и сказала, что у нее тоже грипп; по ее тону я поняла, что у нее проблемы и, как видно, серьезные. У нее были куплены билеты на концерт Барри Манилоу, назначенный на сегодняшний вечер и вот теперь эти билеты пропадали. Конечно, у нее куплены уже билеты на его концерт в Манчестере, назначенный на следующую неделю, а также на концерты в Борнмуте и в Кардиффе, но ей так не хочется пропускать концерт в Лондоне, тем более это первое выступление ее кумира в этой гастрольной поездке. Она входила в «Армию Барри» и состояла в дружеских отношениях со многими из ее участниц, дамами средних лет, которые раз в году, когда этот великий человек совершал турне по Великобритании, позволяли себе пускать побоку свои повседневные дела и заботы. Они, а их было примерно с полсотни, ездили следом за ним в автобусе, не пропуская ни одного из его выступлений. К тому же у них, как у членов фан-клуба, были самые хорошие билеты, а на концертах их обслуживали по высшему разряду да еще и со скидкой. Генри радовало, что его мать имеет в этом клубе живое общение и оно заметно скрашивает ее жизнь. Что до меня, то я и не видела ее вне рядов «Армии Барри», и поэтому она всегда казалась мне вполне счастливой. Однако Генри все-таки испытывал сильную неловкость от того, что его мать по две недели в году ездила по всей стране следом за этим американским джентльменом и, стоя в пикетах, размахивала плакатом «Барри, выбери меня!»

Когда она предложила нам билеты, я сразу же согласилась, хотя знала, что уговорить Генри будет очень непросто. Я еще со школьных времен знала несколько песен из репертуара Барри Манилоу; моя мама, когда гладила белье обычно ставила на проигрыватель пластинку с его альбомом. Теперь мама больше не гладит, теперь это делает приходящая прислуга.

В тот же день, позвонив Генри и сообщив, куда нам предстоит идти, я естественно, услышала твердый отказ, сопровождаемый потоком не совсем приличных выражений.

Я что, по-твоему совсем охренел. Ну уж нет. Я предпочитаю спокойно провести вечер в пабе. Моей маме все это нравится, ну и Бог с ней. Я даже бесплатно не пойду идти смотреть Барри Манилоу. Пойми, ребята, когда узнают об этом, уписаются от хохота, а мне только и останется, что сделать себе харакири!

Генри, ну пожалуйста, мне так хочется пойти!

Ив, пойди с кем-нибудь другим, я не буду в обиде.

Но я хочу идти с тобой. Генри, ну пожалуйста!

Да я и не знаю ни одной его песни.

Генри, ведь ты же знаешь его песни, но не знаешь, что это песни именно его. Разве ты не помнишь песню «Ведь это чудо»? Генри, ты меня слушаешь?

Это дурацкая песня «Возьми это» тоже его?

Да нет, Генри, первая песня это Барри Манилоу. Неужели тебе не нравится «Я не могу улыбаться, когда тебя нет рядом» или «Сияние дня»?

А это действительно его песня?

Конечно! Генри, ну прошу тебя, пойдем со мной.

Неужели тебе и вправду хочется туда идти?

Хочется!

Хорошо, но только обещай мне, что сама ты петь не будешь. Услышав твое пенье, мне так и хочется выброситься из окна.

Отлично, я и рта не раскрою.

В таком случае я согласен.

Ура! Тогда я буду ждать тебя в шесть тридцать около моей работы, поскольку добираться до туда надо целую вечность, а начало шоу ровно в восемь. Тебе понравится, я уверена.

Ладно, посмотрим. Жду тебя в половине шестого.

Я люблю тебя.

Правильно делаешь, только за это тебя и можно похвалить. И он повесил трубку.

Мы прекрасно провели вечер. Для начала скажу, что мы сидели на невероятно хороших местах, на самых распрекрасных местах, на которых мне до этого никогда, в течение всей предшествующей жизни, не доводилось сидеть. Мы сидели на втором ряду от сцены. Я не могла в это поверить, пока нас вели по проходу, и билетер подводил нас все ближе и ближе к сцене. Генри не любил сидеть в партере, потому что сидящие позади него зрители постоянно пеняли ему на большой рост, словно он мог чем-то помочь им в этом. Но сейчас все было иначе! На этот раз мы оказались в окружении примерно пятидесяти, а может и больше, дам, среди которых выделялся странный мужчина в боа из перьев и все они были в восторге от Генри. Правда, любовью они воспылали к нему после того, как я сказала им, что он сын Джойс. Все они знали друг друга, и у всех были плакатики, которыми они обычно размахивали, когда Барри пел «Я не могу улыбаться, когда тебя нет рядом». Вероятно, на каждом концерте он приглашал кого-нибудь из публики петь вместе с ним, и если вы держали плакатик, то он мог выбрать и вас! Генри закатил глаза к небу, видя, что я ломаю голову над тем, как бы выпросить плакатик у сидящей рядом дамы. Плакатик был красочный, с украшениями, да к тому же ламинированный. Даме наверняка было около семидесяти, и мне казалось, что Барри будет без сомнения более приятно выбрать меня партнером для дуэта. Как только концерт начался, я посмотрела на Генри: он сидел, скрестив на груди руки и предпринимая отчаянные усилия сохранить на лице выражение зуболомной скуки точь-в-точь убежденный сталинист однако, ноги его непроизвольно отбивали ритм.

Барри на сцене держался исключительно развязно по отношению к зрителям, однако, делал это как-то по-особому мягко и мило, что в свою очередь заставляло зал буквально взрываться всякий раз, когда он тряс бедрами или отпускал одну из заранее приготовленных «зажигательных» шуток. Сидя в зале, вы просто не могли не смеяться; даже Генри, и тот смеялся. Когда я заметила, что он, сдерживая себя, потихоньку смеется, я поняла, что ему хорошо.

Господи, Боже мой, ну как человек может так петь? Он без всякого труда и напряга заставлял губы всех присутствующих вторить ему. Это было просто фантастическое зрелище. Когда он исполнял «Мэнди», я заливалась слезами! Находясь среди всех этих людей, боготворивших своего кумира, вы волей-неволей поддаетесь общему настроению.

Первой песней после антракта была «Я не могу улыбаться, когда тебя нет рядом», и когда прозвучали первые аккорды, все плакатики взметнулись вверх. Зал буквально содрогался от криков «Ты молод и в пятьдесят, Барри!» и «Я не могу улыбаться, когда тебя нет рядом, Барри!» Женщина, сидевшая рядом со мной, прыгала, кричала и размахивала своим плакатиком словно одержимая, и тут Барри, подойдя к краю сцены, устремил взгляд на нее. Я, наверное, так же, как и все, впав в состояние отрешенного исступления, начала прыгать и кричать вместе со своей соседкой. Но у Генри на уме было совсем другое. Пока до меня дошло, что вообще происходит, он поднял меня на руки и фактически преподнес Барри. Временами он мог проявить такую невероятную силу, и это поражало меня больше, чем все остальное. Ведь и вправду чувствуешь себя более женственной, если твой партнер может взять тебя на руки, но Генри обычно никогда этого не делал, поскольку, как мне думалось, я была слишком тяжела для подобного проявления нежности. Но вот сейчас он все еще держал меня на руках и, хотите верьте, хотите нет, Барри выбрал меня.

Ну что же, уважаемые дамы и господа, позвольте мне пригласить на сцену эту молодую леди. Ваш бойфренд … этот джентльмен и вправду ваш бойфренд? или это ваш папаша? … во всяком случае, кем бы он вам не доводился, он хочет от вас избавиться, а я готов заполучить вас!

Кто-то, по всей вероятности охранник, взял меня за руку и подвел к ступенькам, ведущим на сцену; я покорно шла, а лицо мое краснело с каждым шагом. Я еще не пришла в себя от случившегося и мысленно спрашивала себя, как Генри мог совершить такое ради меня? Я повернулась, чтобы посмотреть на него, на этого сукина сына, смеющегося до слез, буквально переломившегося пополам от смеха.

Я знаю, как рок звезды, поп звезды и прочие киты шоу бизнеса называют Барри Манилоу, дабы этим поднять свою ничтожную популярность. Я поднялась на сцену, посмотрела в зрительный зал и похолодела. Все люстры горели, видимо, для того, чтобы Барри мог видеть все плакатики, и это было незабываемое зрелище. Все, что я могла видеть со сцены, было море голов. Лица, а тем более их выражения были неразличимы, но все, кто был в зале, громко кричали и размахивали плакатиками, показывая этим, что каждый из них личность и что все они это не скопище дураков связанных воедино. От этого зрелища кружилась голова и подгибались ноги, но Барри чувствовал себя, как рыба в воде. Он взял меня за руку и вывел на центр сцены. Вблизи он выглядел совсем не таким, каким я его представляла, и лишь минуту назад приветствовала шумными криками. Это был белокурый мужчина сорока с небольшим лет в отличном костюме и с большим носом. Я очень неотчетливо помню все, что произошло потом, ведь так бывает, когда с вами происходит что-то совершенно неожиданное, после чего память ваша оказывается словно заблокированной. Я помнила, что во время первого куплета он держал меня за руку и я помнила слова. Когда надо было петь второй куплет, текст его начисто, словно метлой, вымело из моей памяти, поэтому я была вынуждена издавать в микрофон какие-то совершенно неподходящие звуки, а он сел позади меня на рояльный табурет и расставил ноги так, что я оказалась как бы между ними. Зрители пронзительно завизжали, когда он сел и принял эту позу. Я, надеюсь, не завизжала.

Мне подарили кассету с записью всего эпизода концерта с моим участием, сделанную кем-то из ассистентов Барри, видимо, для того, чтобы я, посматривая ее, черпала радость и вдохновенье. Пока что я ее еще не смотрела. Как-нибудь вечером я захвачу ее с собой, когда мы пойдем навещать Джойс, и поглядим, как она, посмотрев запись, станет относиться ко мне: полюбит или возненавидит. Вся это история с влюбленностью в Барри чревата неизвестностью.

Тот же охранник проводил меня на мое место. Генри все еще не мог разогнуться от хохота, пытаясь между выдохами и вдохами сообщить мне, какой у меня ужасающе скрипучий голос; он старался выхватить у меня из рук кассету, чтобы показать ее всем своим приятелям в пабе.

Честно говоря, мне все это страшно понравилось, и после этого концерта каждая песня проникала мне глубже в душу, благодаря этим кратким минутам, проведенным рядом с Барри. Я все еще не присоединилась к Джойс и ее гомосексуалистам с украшениями из перьев, не стала постоянным пассажиром их автобуса, однако, я вновь и по тому же самому поводу все-таки бывала в Уэмбли <северо-западный пригород Лондона>.

А следующее утро после концерта мы с Генри решили провести в безделии. Мы решили, что будем весь день сидеть дома, читать газеты, смотреть футбол, а может быть и какой-нибудь старый фильм. Я застилала постель, когда вдруг услышала из гостиной оглушительный смех Генри. Если не случалось чего-либо неожиданного, то Генри был на редкость счастливым в эти дни, что, конечно же, доставляло мне большую радость.

Я с подушкой в руках прошла в гостиную, взглянуть, в чем причина столь истерического смеха, опасаясь в глубине души, что Генри смотрит видео кассету с концерта Барри. Нет, по телевидению транслировали футбольный матч, и только что был пробит самый неудачный пенальти. Вероятно, игрок пробил мяч мимо ворот или, что еще хуже, выше ворот, и это явилось причиной истерического смеха. Однако такой смех обладает соответствующим воздействием на окружающих, и вы тоже начинаете смеяться, подобно тому, как вы начинаете зевать вслед за кем-то, кто только что зевнул рядом с вами. Наша предполагаемая двухнедельная поездка на отдых вызывала у меня некоторую тревогу. Не поспешили ли мы отправиться в столь длительное путешествие, ведь все, что касалось моего отношения к Тиму, еще не выветрилось из моей памяти. Конечно, я ничего не сказала Генри ни о том поцелуе, ни о приставаниях Тима в ресторане, потому что такие дела он наверняка бы не одобрил. Между нами все было бы кончено, на этот счет у меня не было никаких сомнений а этого, честно говоря, мне хотелось бы меньше всего на свете. К тому же, если учесть, что Генри и Тим пребывали в постоянном соперничестве, то худшего варианта, чем Тим, мне просто было бы не найти. Нет, между мной и Генри все будет кончено, стоит мне хотя бы намекнуть ему об этом.

Ну а зачем я все же делала это? Зная, что Генри может войти и застукать нас, и все между нами будет кончено, кончено из-за каких-то сомнительных контактов с человеком, который мне хотя и нравится, но которого я по-настоящему не люблю. А что если это некое физическое притяжение, заставляющее вас делать то, что вам делать не следует? Зная, что это будет для Генри больнее всего, я все-таки делала это. Я ведь знала, что люблю Генри, а Тим мне просто нравился, да и то не всегда, а временами. От этого я не стала любить Генри меньше, я всего лишь хотела, и сейчас, как мне кажется, хочу касаться языка Тима своим языком и чувствовать, как он чувствует меня. Почему? Ведь это может разрушить все. Хотя правильнее было бы задать другой вопрос: а почему это может разрушить все? Почему этому надо придавать такое значение?

Позднее, когда я готовила обед, Генри поехал на машине, чтобы купить мне сигарет, а себе лотерейный билет. Вернувшись, он сразу же бросился в спальню. Я хотя и слышала шум, но не обратила на это внимания и ни на секунду не задумалась над тем, что бы это могло значить, пока, выйдя из ванны не стала надевать чистое белье. На моих трусиках лежал компакт-диск Барри Манилоу. «Платиновый альбом» все его самые великие хиты.




Все вверх дном



За неделю до нашего отлета в Вегас шеф Генри пригласил нас отобедать с ним, чтобы отметить повышение Генри по службе. Он был назначен директором по маркетингу и торговле и получил довольно существенную прибавку оклада, что прямо-таки безмерно осчастливило нас. Генри был рад радешенек и воспринимал это, как явное признание его усердной работы и таланта, а так же и как свидетельство того, что его карьерные планы реальны и успешно воплощаются в жизнь. Меня обнадеживали и радовали перспективы того, что теперь Генри будет в состоянии оплачивать еще большую часть наших общих расходов. До этого времени мы платили за все примерно поровну и меня всегда тревожило то, что он, оплачивая почти каждое блюдо во всех ресторанах, где мы бываем, может существовать, а я не могу. У меня было больше обуви, но этот довод, казалось, не действовал на него почти никак. Повышение в должности означало, что вместо «Альфы» компания предоставит ему спортивную «Ауди», что также делало нас счастливыми. Мы ведь тоже могли быть и поверхностно мыслящими прагматиками. Не все же время вести изнурительные разговоры, глубокие и многозначительные.

Шеф Генри был родом из Уэльса, и моей единственной заботой было не продемонстрировать ему какое-либо непонимание или несогласие меж нами, дабы избежать смущенных взглядов этого многопьющего и недавно разведшегося с женой валийца <уроженец Уэльса>. Генри предупредил меня, что Дей напьется. Вероятнее всего, еще до того, как мы появимся в ресторане. Этот человек мог выпить пять пинт <мера емкости. Равная в Англии 0, 57 литра> пива за завтраком, а потом в во время «илевенсиз» <регламентированный завтрак на службе в 11 часов утра> пропустить полбутылки виски. Эти ежедневные порции спиртного считались абсолютно нормальными и никак не были связаны с душевной травмой, причиненной недавним разводом. Его жена Полин, в конце концов, ушла от него после того, как он в три часа ночи загорланил что было мочи песню регбистов. К тому же, она была англичанкой, и по прошествии восемнадцати лет совместной жизни, в течение которых порции ежедневно потребляемого спиртного имели четкую тенденцию к увеличению, он дошел до того, что стал видеть в ней олицетворение истеблишмента <власть имущие, влиятельные правящие круги>, а так же и врага каждого шахтера южнее Рексема. Проявления враждебности становились особенно нетерпимыми во время Турнира шести наций по регби.

Каждый год после неудачного выступления его команды, он сходил с круга и грозился, если Уэльс снова проиграет, побить ее и даже развестись с ней. На самом же деле он никогда, конечно же, не поднял на нее руку, но зато он ежегодно доставал ее одним и тем же и все из-за того, что команде Уэльса все время надирали задницу пятнадцать «симпатичных школяров в гриме и шортиках в обтяжку».

Дей был как бы живым стереотипом, к тому же большинство усвоенных им истин либо оказались ложными, либо давно устарели, и Полин такая жизнь сделалась невмоготу. В этом году Дей снова упаковал свой шикарный чемодан, предварительно загрузив в себя двадцать пинт лагерного пива, дабы залить ими горечь очередного разгрома его команды, и объявил о своем намерении вернуться на шахты, невзирая на то, действуют они или уже закрыты, и вот тут-то Полин поймала его на слове. Он остался ночевать в офисе, а она сменила замки. Дей появился на следующее утро с перекошенным от стыда лицом и с извинениями, а также и с намерением попасть в свой дом с шестью спальнями, но обнаружил, что в этом доме нет места для сына долин, то есть для него. Полин неожиданно показала зубки и подала на развод.

Дей в буквальном смысле потерял голову и предоставил ей все, что она потребовала, но, судя по всему, ей было нужно не очень много. Они оба, все еще не переставая, плакали при встречах. Генри очень хорошо понимал, что лучше не вмешиваться в дела Дея, даже если он придет на этот обед с Полин, поскольку видел, как этот громадный мужичина, ссутулясь, появляется в офисе, стараясь не глядеть ни на кого своими красными глазами и не привлекать к себе внимания подавленным видом; он часто слышал приглушенные рыдания, доносившиеся из-за стены смежного с его офисом кабинета.

Детей у них никогда не было, и по прошествии нескольких месяцев Генри стал играть роль как бы суррогатного сына. Он ходил с шефом на матчи по регби, ходил с ним в пабы, пытался встряхнуть и оживить его или хотя бы удержать его от дальнейших глупостей. Дей и Полин все еще общались по телефону и он даже примерно дважды в месяц проводил с ней ночи в прежнем своем доме. Ни у кого из них не появился кто-либо другой, но Полин наотрез отказывалась принять его назад, несмотря на то, что сильно его любила. Да, Дей и вправду потерял голову. Он объяснял Генри, что причиной был не секс, не национализация угольной отрасли и даже не солидарность со своими компатриотами. Причиной была сама жизнь. Его жизнь. Он не мог согласиться с тем, что будет видеться с Полин лишь время от времени и проводить с ней праздничные дни. Ему было необходимо знать, где она была днем; ему нравилось чувствовать ее присутствие в их спальне ночью, когда она читает журналы, а он внизу смотрит телевизор. Это была его жизнь, и он ее разрушил. Дей никогда не пытался переложить хоть малейшую часть вины на Полин.

Когда Дей пригласил их на обед, Генри решил сделать так, чтобы не перегружаться алкоголем, но секретарь Дея по собственной инициативе заказал для нас столик в ресторане отеля «Уолдорф», в зале, где по воскресеньям производится свободная дегустация бразильского шампанского. Заранее обдуманный план, конечно же, рухнул и мы решили не стараться не показывать ему, как сильно он напьется, а также сделать так, чтобы этого не заметили окружающие. Итак, причин волноваться у нас не было.

Бальный зал в ресторане отеля «Уолдорф» не производит особого впечатления. Он декорирован со вкусом, под потолком люстры в стиле старинных канделябров, вот, пожалуй, и все никакой давящей экстравагантности. Атмосфера в зале приятная, но от нее не захватывает дух. Однако дух захватывало здесь от другого, а именно от того самого неприметного поначалу мероприятия, которое проводилось здесь по воскресеньям в обеденные часы. Проходя мимо отеля по пути из Холборна в Ковент Гарден, вам наверное, и в голову придти не могло, что творится внутри.

Мы приехали сразу после полудня и нас провели в бальный зал, заполненный пожилыми парами, парами средних лет, молодыми парами, прибывшими сюда на праздничный воскресный обед. Собравшиеся вполголоса беседовали между собой, наполняя зал ровным приглушенным гулом. Атмосфера в зале была спокойной, располагающей, почти домашней. Но сказать честно, на меня повеяло скукой. В углу расположился оркестр, потихоньку наигрывающий афро-карибские мелодии, в центре зала располагалась столы, уставленные кушаньями, грудами фруктов, блюдами с ломтями лосося и омлетом. Это не было бившим по глазам изобилием. Все было нормально, но как-то скучно.

Генри был в костюме и изящных туфлях; таким я видела его не часто. Мужчин можно четко разделить на две категории на тех, кто лучше всмотрятся в костюмах, и тех, кто лучше смотрятся в джинсах. Костюм придает форму и мощь тем, кому этого не хватает, делает их плечи более квадратными, а животы более плоскими. Но Генри ни в чем этом не нуждался; и его тело, и все его части были крупными и мощными, а поэтому в джинсах у него был более привлекательный и, если можно так сказать, более призывный вид, а в костюме он казался как бы не своей тарелке. В костюме он выглядел слишком большим, а вот в джинсах и свитере мой Генри мог затмить собой любого.

Обычно отношения завязываются, благодаря физическому влечению, которое, по мере того, как вы становитесь ближе друг другу, хотя и проявляется менее явно для окружающих, но все же не утрачивает своей важности. С Генри все происходило не совсем так. Мне он, конечно же, понравился сразу, но я не потеряла голову от его взглядов. Я все еще страдала по Тиму, который хотя и не был таким большим и могучим, но и его лицо, и фигура казались мне очень привлекательными. Однако в течение последующих месяцев, а теперь уже и лет, мое влечение к Генри обрело какую-то непостижимую силу. И вот сейчас, когда я вижу Генри, сидящим за столом в другом конце комнаты, или идущим ко мне, или ведущим меня между столиками к нашим местам для сегодняшнего обеда, его сексуальная привлекательность в буквальном смысле лишает меня рассудка. Да, я предпочитаю видеть его в джинсах и в свитере, но и сейчас, в костюме, слишком строгом и деловом, он возбуждает во мне непреодолимое желание почувствовать его: почувствовать его руки под его рубашкой, почувствовать его мощные мужские органы под брюками, почувствовать, как реагирует его спина на чувственное прикосновение моей руки.

Я была в брючном костюме, и еще в такси получила выговор от Генри, за то что блузка делала мою грудь слишком доступной для постороннего глаза. Я пыталась оправдаться тем, что тут уж ничего не поделать надень я даже кафтан с застежкой под самое горло, моя грудь все равно будет притягивать взоры. Он примерно две секунды смотрел в окно автомобиля, делая вид, что мой ответ вызвал у него досаду и раздражение, но потом вдруг решил, что хорошо бы немного потискаться и поцеловаться. Вот какой он! А я … будь я проклята, если позволю ему это … нет, будь я проклята, если не позволю.

Дей уже восседал за столом, но его бокал был все еще наполнен шампанским. Мы с Генри в недоуменно переглянулись неужто он бросил пить. Когда Генри и Дей обменялись рукопожатиями, а я, приветствуя его, поцеловала в щеку, появившийся возле нас официант согнулся в поклоне и наполнил оба наши бокала шампанским. Здесь, по крайней мере, хорошее обслуживание. Мы в удобных позах расселись за столом, Дей и я закурили. Дей, обращаясь к Генри произнес: «Лечит Да» (по-валийски это значит «Будем здоровы!», к тому же произносится без затруднений), и на наших глазах одним глотком осушил свой бокал. Снова возникший будто из-под земли официант наполнил его бокал. Теперь мы все поняли. Я, сделав глоток, поставила свой бокал на стол и официант, не издав ни звука, снова наполнил его до краев, протянув руку с бутылкой из-за моего плеча. Генри, мгновенно сориентировавшись в обстоятельствах, едва заметным движением головы указал мне на мой бокал после чего одним глотком опорожнил свой. План А снова в действии быстро напиться, попытаться не отстать от Дея.

Наш застольный разговор перешел на регби, и Дей вдруг помрачнел и замолчал. Черт возьми, ведь мы же напомнили ему о Полин, но нет, оказалось что он просто пытался вспомнить слова «Хлеба небесного» <музыкальная композиция Трейси Карта (Tracey Cart “Bread of Heaven”)>. Мы вынуждены были прослушать два куплета и три припева, пока он не удовлетворил своих вокальных потребностей. Я выпила еще один бокал шампанского, а Генри попросил официанта наполнить ему еще один бокал и стал пить попеременно из двух бокалов. Дей, казалось, ничего не замечал.

Так что же, Генри и Ив, вы так и не живете вместе, да? А какие-нибудь планы на этот счет у вас имеются, ведь так?

Генри заранее предупредил меня о том, что Дей почти всегда заканчивает вопрос дополнительным уточнением типа «да?» или «ведь так?». Одна из непонятных мне особенностей валийской речи, но кто вообще может понять валийцев, кроме самих же валийцев.

О, я полагаю, что да, но ведь мы еще по настоящему и не обсуждали этого, Генри, ведь так? Мы ведь, как вы знаете, проводим большую часть времени на службе, ведь так, Ген, и пока меня больше занимает работа. Возможно, в будущем так и будет, но я не могу за это ручаться. Тем более, что мы еще серьезно это и не обсуждали.

Генри во время моей речи изобразил на лице выражение растерянности и смущения, стал шнырять глазами по залу, а потом начал разглядывать блюда в центре зала. Дей, пока я говорила, не отрывал взгляда от салфетки, складывал ее пополам, затем снова пополам, стряхивал пепел с сигареты в пепельницу, словом, не проявлял к тому, что я говорила, никакого интереса. Зачем спрашивать, если тебе это безразлично? Зачем подвергать меня такому суровому испытанию и заставлять бесстрастно объяснять, что мы с Генри все еще не живем вместе, хотя весь мир совершенно ясно видит это, но мы будем жить вместе, хотя я все еще не могу решиться на это. По этому вопросу у нас не было ни жарких споров, ни ультиматумов типа «сейчас или никогда», ни разумных доводов, которыми так часто пользуется Генри: «необходимо предпринять дальнейшие шаги», однако, он совсем недавно и не менее дюжины раз заводил об этом речь в основном после нескольких стаканов вина, которые уже были лишними. В трезвом виде мы никогда об этом не говорили. Я выпила еще один бокал шампанского и почувствовала, что на этот раз вино ударило мне в голову.

Генри и Дей заговорили о работе, а я принялась обозревать зал. Вот мужчина в серых слаксах, ярко-красных носках и в галстуке, украшенном барракудой. Ослепительно белые волосы на голове уложены в немыслимую прическу, похожую на ту, которая украшала голову мадам де Пампадур. Он неутомимо кружил в танце даму средних лет (наверняка разведенку), губы которой были вызывающе ярко напомажены. Через несколько столов от них отплясывала пара, и я почему-то решила, что они из тех, кто меняется женами. Со своего места я наблюдала, как женщина, видимо, стараясь поразить партнера и выделывая ногами твистовые па, приседала все ниже и ниже, пока, к моему ужасу, не грохнулась со всего маху задом на пол. Я отвернулась. Зал начал оживать. Я, глядя на неутомимое вращение обладателя галстука с барракудой, почувствовала легкое головокружение, а потому решила поскорее съесть что-нибудь.

Через час, закусив лососем, яйцами, ростбифом, осушив еще полдюжины бокалов с шампанским и взбодрившись зажигательными и более громкими, чем прежде звуками бразильской сальсы <род карибской музыки>, я почувствовала себя веселой и возбужденной. Генри держался исключительно стойко и лишь, когда Дей затянул «Землю наших отцов», он слегка оторопел. Оказалось, что Дей испытал на себе серьезное воздействие того, что его соплеменники называют «валийской виной», когда говорят о неком мальчике, пришедшем из долин в Англию, где он начал делать собственный бизнес, оказавшийся ужасно прибыльным, отчего мальчик приходит в состояние полного отпада. К тому же, он обосновался на юго-западе, считающимся наименее дождливой частью областью страны. Большее предательство трудно себе вообразить. Выходило так, что если не ходишь каждый день на работу с лампой Дэви <шахтерская керосиновая лампа с сеткой, предотвращающей взрыв шахтного метана > ты фактически отказался от своей национальности. Наверняка, все эти вспышки буйства, вызываемые проигрышами регбистов, которые должна была сносить несчастная Полин, были ничем иным, как признанием своей вины за то, что он любит женщину-англичанку больше, чем саму жизнь. Бедный Дей, он был великолепным и прямо-таки фантастическим представителем валийца, которого мне когда-либо доводилось встречать, кроме может быть Тома Джонса, если не обращать внимания на его живот. У каждого (каждого!) есть масса особенностей, присущих только ему: географических, сексуальных, материальных, чувственных. И как трудно в наши дни быть из-за этого попросту счастливым или хотя бы принятым окружающими. Поднимаю глаза и смотрю на Генри. Он кружит меня в танце, отбрасывает в сторону, хватает и снова притягивает к себе, а я … я думаю о том, как мне повезло.

Ну а за каким бесом мне нужен был Тим? Я чуть было не угробила все из-за дурацких шалостей с парнем, которому прямо таки неймется напакостить своему лучшему другу, испортить ему самые счастливые минуты, и ведь это, казалось, стало главным делом его жизни. Я не могла без содроганья думать о Тиме, обо всем этом кошмаре в Сентер Паркс, о том как близко подошла я к черте, один шаг за которую мог вызвать полное крушение. У меня закружилась голова и слегка затошнило, когда Генри пытался поднять меня, чтобы я сделала взмах ногами назад. Я прикрикнула на него, а когда он отпустил меня, заковыляла к нашему столику и опрокинула в себя очередной бокал шампанского. Дей дирижировал воображаемым оркестром, который воображаемо исполнял песню, которую поют в Лланеии, его родном городе. Песня называлась «Сосран фах», что значит «Кастрюлечка». В этой песне, которую поют во время регби матчей, рассказывается о большой кастрюле, маленькой кастрюлечке и о коте, оцарапавшем мальчишку по имени Джонни. Я уверена, что символичность это то, что недоступно моему пониманию, поскольку я , сколько не билась, никак не могла понять, что общего у этой песни и игрой в регби.

Через час, в половине третьего, Дей а вместе с ним не менее полусотни других танцоров, выплясывали конгу <латиноамериканский танец> вокруг передвижного столика со сладостями. Генри, дымя толстой сигарой, раскачивался в твисте справа налево подобно Френку Синатре, а я в дамском туалете беседовала с зеркалом, пытаясь сосредоточить на нем взгляд, своих непослушных глаз. Моя мантра <молитва, заклинание у буддистов> как всегда содержала одну лишь просьбу «Держаться!» Иногда это срабатывает. А иногда, конечно же, нет. Но если вы хотя бы осознаете, что вы напились до чертиков, считайте себя в начале трудного подъема у сияющим вершинам трезвой жизни. Мне так хочется воды и крепкого черного кофе.

Выйдя заплетающейся походкой в бальный зал и пробравшись сквозь строй танцующих конгу, я сажусь, вернее почти валюсь на наш столик. Генри останавливается и пристально смотрит на меня; наконец, когда до него доходит, что он видит меня, он приближается ко мне и обнимает меня за плечи.

Ну как. Тебе весело, крошка?

Ген, я до чертиков нализалась. А вот Дей, похоже. Веселится. Кстати, поздравляю тебя с повышением, мой мальчик. Я ведь еще тебя так и не поздравила. Ты здорово работаешь. Я уверена, что твоя звезда приближается к зениту.

Я, когда сильно выпью, всегда говорю долго и вычурно, прилагая все силы к тому, чтобы выражаться понятно и четко. Карен считает, что у меня это получается.

Спасибо, моя милая. Не хочешь ли и ты совершить рывок к звездам, уцепившись за полу моего пальто?

Генри, в отличие от меня, когда выпьет, путает метафоры.

Конечно, я думаю над этим и именно сейчас, по крайней мере, желание получить прибавку побуждает к этому.

Побуждает … хорошее слово пришло мне на ум. Генри целует меня в макушку.

Дорогая, я люблю тебя. Ив?

А я стрелой бросилась к туалетам, стараясь успеть добежать, прежде чем …




Отъезд безумных



В аэропорту мы сидим и молчим. К несчастью, Генри растянул плечо, когда тащил наши сумки. Он в смущении трет его, а я улыбаюсь, не зная чему. Он смотрит на меня и на его лице тоже появляется подобие улыбки.

Да не смейся, ты, черт возьми, это все из-за твоей проклятой косметики.

Да брось ты, Генри, неужели ты не понял. Что это из-за твоих дурацких громадных кроссовок.

Возможно и так.

Мы снова сидим и молчим, но уже от безысходности, однако, это молчание не вызывает ни у одного из нас чувства неудобства. Нам уже попросту нечего сказать друг другу. Я не думаю о полете домой, ни о том, что надо будет заехать к нему за своей машиной. Тогда, конечно, мы и распрощаемся. Я просто не могу думать об этом. Я все понимаю, все четко понимаю после хорошего сна, но мне кажется, что глаза у меня сейчас немного дикие. Аэропорт расположен на некотором расстоянии от города, и, когда мы быстро ехали по дороге без ограничительных знаков, люди, казалось, слились в один непрерывный цветной поток. Я чувствую облегчение, и более сильное, чем чувствовала, уезжая любого другого места. Я не могу даже думать о том. чтобы снова приехать сюда; нет, что-что, но только не это.

Я как будто пребываю в бреду. Смеюсь над тем, что вовсе не кажется смешным. Чувствую какой-то странный оптимизм, почти душевный подъем. Но в то же время осознаю, что такое состояние не будет длиться долго. То, что сейчас происходит у меня в душе, не ломает, не принижает меня, а напротив возвышает, и пока я чувствую это, мне хорошо. Генри уверен, что в больнице меня накачали лекарствами и сейчас они начали действовать. Я уверяю его, что не принимала там ничего. Он все еще трет свое плечо, а я не могу прекратить смеяться. Чем злее он становится, тем сильнее меня разбирает смех. Такое случается в церкви или на школьной линейке. Даже если я и не гляжу на него, не вижу, как он водит рукой по плечу и морщится от боли, я все равно мысленно представляю себе это и продолжаю смеяться, но ему от этого лучше не становится.

Да послушай же, наконец, что здесь смешного? Может ты все-таки прекратишь?

От этого вопроса смех разбирает меня еще пуще.

Не понимаю, что здесь смешного. А может ты, наконец, поняла, что ты просто дрянь.

Нет, я не дрянь. Я и сама не знаю, почему и над чем смеюсь. Я чувствую опустошенность, но сейчас не могу думать о чем бы то ни было.

Прости меня, Ген, я больше не буду смеяться.

Я снова засмеялась каким-то истерическим смехом.

Тьфу, как мне это осточертело, пойду куплю газету.

Генри по-настоящему вспылил и это меня остановило. Именно это. Его нет рядом, и мне вовсе не смешно. А ведь я его теряю. Смотрю, как он идет и чувствую жуткую боль. Я все порушила своими собственными руками.

Ну и видок у меня; даже под ногтями грязь. Надо было принять душ, но я не хотела, чтобы Генри упаковывал мои вещи без меня, поэтому я наблюдала за тем, как он это делает и давала ему указания. Конечно, мои вещи не были сложены аккуратно и с любовью, как бывало раньше. Он просто перешвырял все из одного конца номера в чемодан, стоявший на другой половине. Чистая одежда вперемешку с грязной. Он сказал, что у нас мало времени, поэтому некогда сортировать и складывать по порядку. Конечно, мы потом проторчали пятнадцать минут в вестибюле, ожидая такси. А в принципе наплевать. Вспомнив об этом, я опять начинаю смеяться.

Возвращается Генри. Как он умудрился так здорово загореть? Он коричнево-черный, а у меня даже веснушки заметны. У меня всегда так. При виде его меня вновь разбирает смех. Я не знаю, что со мной происходит, но я сама накаляю ситуацию и делаю ее непереносимой. Он пытается не обращать внимания, плюхается на стул подальше от меня, а мне кажется, что рядом со мной ему было бы более комфортно, ведь не я же притащила его в аэропорт. Мне снова делается смешно. Я думаю, не придвинуться ли и не пересесть ли поближе к нему просто для того, чтобы разозлить и взбесить его. Невзначай коснуться его ноги, но это его только разозлит. Мысль об этом снова вызывает смех.

Послушай, ну сколько можно, черт возьми! Я пойду выпью что-нибудь. Приду к посадке.

Генри, не надо, не уходи. Я больше не буду смеяться, честное слово.

Он смотрит на меня, а я снова не могу удержаться от смеха. Он встает и уходит. Ой, Генри!

Я остаюсь сидеть на своем стуле, стерегу наш багаж, смотрю на проходящих мимо людей. Вдруг мне кажется, что я вижу свою сослуживицу, нет, это, конечно же, не она. А ведь и вправду забавно, сколько на свете одинаковых или почти одинаковых людей. Ведь наверняка где-то в мире живет кто-то, кто выглядит в точности, как вы; таких людей наверняка не меньше десятка, но вы никогда ни с кем из них не встретитесь, потому что живут они либо в Перте <город в Австралии>, либо в Праге, а может быть и в какой-либо деревушке рядом с вашим домом. А вот мне необходимо найти такого, кто, как две капли воды, похож на Генри, и кто знает, может быть у него будут более радужные воспоминания о жизни дома и он меньше будет склонен к идеализму. Или романтизму. А что, Генри и вправду романтик? Думаю, что да. Я знаю, он желает, чтобы все было, как надо, чтобы и мы сами были такими, как надо. Тот факт, что он целовался с Сарой начал уже тогда медленно убивать нас. Ему нужна незапятнанная репутация. И ему нужна тысяча шансов.

Он целовался с Сарой и сознался в этом. И вдруг меня словно осенило: а призналась ли я в чем-нибудь? Призналась бы я в том что было между мной и Мэттом, если бы по независящим от меня причинам это не выплыло наружу? Ведь я же пробыла в комнате с Генри не меньше получаса, прежде чем нагрянул Мэтт, а я так ничего ему и не сказала. Я ссылалась на провалы в памяти, оправдывалась тем, что не понимала того, что делаю. А чувствовала ли я себя виноватой? Потом, конечно же, чувствовала, поскольку поняла, что разрушила наши отношения, а Генри … он, разумеется, присутствовал при этом, сидел напротив с видом оскорбленного и униженного. Чувство вины причиняло мне такую боль, словно по мне проехал паровоз; слезам, казалось, не будет конца. Но правильно ли вел себя Генри? Кому предназначались мои слезы? Мне, ему или нам обоим? А может быть, все-таки мне?

А что хорошего принесет признание? Ведь лучше-то от этого не станет, станет только хуже. Ведь я, напившись, натворила столько, что всего и не припомню, с мужчиной, к которому не чувствовала даже примитивного влечения. К Мэтту у меня не было вообще никаких чувств. Он, и вправду, симпатичный, но я к нему абсолютно равнодушна. Я не знаю его. Богу все видно, и мы никогда не должны забывать об этом. Ведь я не стала меньше любить Генри; то, что произошло, не убило моей любви к нему. На мое отношение, на мои чувства к нему это ни коим образом не повлияло. Это не было его отставкой, и я не отдала никакого предпочтения Мэтту. Так почему же все это должно так подействовать на нас?

Ну а если бы Мэтт не объявился, что бы я делала? Сделала бы все возможное, что бы скрыть произошедшее, начисто забыть об всем, что было у меня с Мэттом в ту ночь, и наслаждаться отдыхом. Сейчас мы были бы на пути в Сан-Франциско, и все у нас было бы прекрасно. Я любила бы его также сильно, как люблю сейчас.

А через год он, возможно, сказал бы мне во время беседы, которую мы вели бы, отдыхая после занятий любовью: «мы должны быть честными друг с другом во все. Пока мы честны, мы вместе и это может длиться вечно». И тут чувство собственной вины должно быть захлестнет меня. И я должно быть все расскажу ему, ведь он постоянно твердит о том, что хочет знать правду, а я ненавижу секреты, а тогда между нами все было бы кончено ведь Генри не приемлет такого рода честность.

Пока мы честны в отношениях друг с другом, мы можем преодолеть все.

Ну, это уже полный бред. Да кому она нужна, эта честность? Мне не нужна. Я не хочу, чтобы мой муж или бойфренд приходил в конце дня домой, затюканный на работе и спрашивал: «Ну, дорогая, как прошел день?», а я бы отвечала: «Нормально!», а потом спрашивала бы сама: «А у тебя? Только, когда будешь отвечать, не забывай, дорогой о нашем уговоре, рассказывать все честно».

«Конечно, дорогая, ведь пока мы честны в отношениях друг с другом … Понимаешь, когда я ехал утром на работу, то в вагоне улыбнулся девушке, которой, наверняка, не было еще и восемнадцати. А потом, уже на работе, когда я разговаривал с секретаршей шефа, то обратил внимание на то, что она уж больно сильно затянута, и подумал, что у нее большие сиськи. А когда я, идя мимо витрины магазина, увидел в ней красивое платье, то подумал, что ты уже слишком стара, чтобы носить такое. Когда я возвращался домой, то увидел в вагоне женщину в мини-юбке. У нее были шикарные ноги, намного длиннее твоих. Я сел рядом с ней, от нее так хорошо пахло, что я, представь себе, возбудился так же, как при виде билетного контролера, который наверняка часто ходит в гимнастический зал. И я снова ощутил эти бисексуальные позывы, причем на этот раз они были более сильными, поэтому я решил, что приду домой и, если тебя не будет дома, то подрочу и спущу в ванной, а, если ты будешь дома, мы с тобой по быстрому трахнемся и я буду представлять себе в это время или девушку в мини-юбке, или билетного контролера. Я люблю тебя. Ведь пока мы честны в отношениях друг с другом …»

Ну уж нет, такого мне не надо. Но вот почему-то, говоря о том, что необходима абсолютная честность в отношениях друг с другом, люди не имеют ввиду мысли, они имеют ввиду дела и поступки. Признавайся только в том, что ты сделал, а не в том, о чем ты подумал, и все будет прекрасно. Любовница на одну ночь, а может быть и трехмесячные раздумья могут убедить тебя в том, что ты не хочешь быть со мной. Или что тебе наскучило однообразие нашей сексуальной жизни, или тебе осточертели мои разговоры. Лично для меня найти любовника на одну ночь не проблема.

Но люди так не думают. Потому что им более важно то, как вы смотритесь вместе, как выглядит ваше поведение по отношению друг к другу, как выглядит в глазах других ваше отношение друг к другу. И эти мучительные мысли, которые лезут к вам в голову на исходе ночи, когда вам не заснуть, эти сомнения и замешательства, которые вас изводят и во сне и наяву, от них не отмахнуться и их не разделить ни с кем. Мы держим их в себе, и это замечательно. Только не рассказывай мне ничего. Это камушек, который вызовет лавину.

Но это, очевидно, и объяснение того, почему, по крайней мере, одна из двух пар все еще не в разводе. Пробовал ли кто-нибудь прожить хотя бы неделю, соблюдая абсолютную честность? Возможно это даст понять, что на самом деле нам всем необходимо. Возможно нам нужна оздоровительная доза взаимной честности, которая встряхнет нас и покажет, какую важность имеют все наши мелкие сексуальные упущения. Все несильные похотливые желания и опрометчивые поступки ерунда, если в конце дня мы можем найти в себе силы и, обратившись к своему партнеру, сказать: «Я хочу, больше всего на свете, проводить все время с тобой».

А я сижу в одиночестве и жду, когда вернется Генри.




Посланец Господа



Генри, кажется, не может найти в аэропорту буфета, где можно выпить кофе; баров великое множество, они на каждом шагу, а вот кофейного буфета нет. Он понимает, что уходит все дальше от Ив и от их сумок, но сознает при этом и то, что пить ему больше не надо ведь алкоголь сделает его слезливым и сентиментальным. Сейчас он подавлен, у нее что-то похожее на истерический припадок это из-за лекарств, которые ей давали в больнице; а ведь, если она сейчас, не переставая, смеется без причины, то это может затянуться у нее на многие годы, но это уже без него, с него довольно и сегодняшнего вечера. Она сможет найти себе нового дурака, который будет ее смешить. Мысль о том, что она может быть с кем-то другим разожгла дремавшее в его сознании чувство ревности, от чего у него даже похолодело внутри. И одновременно, мысль о том, чтобы быть с ней и не доверять ей, подействовала на него еще хуже … намного хуже.

Сейчас Генри не в том состоянии, чтобы испытывать какие-то чувства. Ему хочется замереть в неподвижности, но так, чтобы никто не подавлял его эмоционально, не пользовался возможностью манипулировать его настроением, повергая его то в отчаяние, то в депрессию, а то и в безоблачное веселье не делать так, словно вся его жизнь проходит в вагончике, несущемся по американским горкам.

Генри заходит в бар и заказывает «ирландский кофе» <алкогольный напиток из смеси ирландского виски и кофе с сахаром и сливками>, утешая себя тем, что ничего менее алкогольного здесь нет и намеренно закрывая глаза на множество стоящих перед ним прохладительных напитков.

Он потягивает свой кофе и размышляет о том, что ждет его впереди. Нет, он не настолько черствый, не настолько злобный, чтобы просить посадить его в самолете подальше от нее; даже и сейчас он не хочет обижать Ив. А если по честному, то он хотел бы провести эти последние часы рядом с ней. Даже если они не скажут друг другу ни единого слова за все время долгого перелета, он все равно хочет, чтобы она была рядом, тем более, если все между ними кончится раз и навсегда. А что останется от его решимости, если он будет знать, что в самолете она сидит рядом с кем-то другим, если он постоянно будет искать ее глазами. Нет, у него должно хватить сил на то, чтобы в нужный момент сказать ей «прощай», поскольку нерешительность и отступление могут привести к сумасшествию. В глубине души он сознает, что единственно правильным шагом будет расстаться с нею. Но сделать это будет очень не легко.

Генри замечает мужчину, идущего от столика к столику и держащего в руках пачку каких-то листовок, вероятно, с рекламой заведений, где можно хорошо развлечься. Но сейчас Генри меньше всего нуждается в сомнительных развлечениях. У него достаточно развлечений, только совсем иного рода. Генри наблюдает за тем, как мужчина идет от одного конца бара к другому, прикладываясь на ходу к стакану, в котором наверняка виски, а не кофе. Вдруг мужчину словно осенило, что он теряет потенциального клиента и он поспешил к столику, за которым сидел Генри. Генри опустил глаза вниз, стал осматриваться вокруг, не теряя при этом мужчину из виду и все еще надеясь, что он направляется к выходу, а не к нему. Но мужчина, подойдя к Генри, сует листок ему под нос.

Я вижу, сэр, вы скоро улетаете, но я задержу вас не больше, чем на одну минуту.

Простите, но я не хочу больше пить, несмотря на то, что вы предложите выпивку по дешевке.

Да нет, что вы, друг мой, я не продаю выпивку, я продаю спасение. Вы когда-нибудь думали о Боге?

Этого Генри ожидал меньше всего. Не в силах подавить смех, он, не поднимая глаз на мужчину, берет у листовку и начинает ее читать:

Говорил ли ты Богу, что любишь его? Генри пожимает плечами. Мне очень жаль, но скоро мой рейс, и, хотя мне очень хочется побеседовать с вами, но я должен идти … Генри поднял глаза, посмотрел на мужчину и мгновенно осекся. Перед ним стоял вовсе не посланец Бога; не один из его приверженцев, кто бреет голову, напяливает на себя тогу, щелкает по тамбурину. Этот человек был причиной всех проблем, обрушившихся на Генри; именно с ним были связаны все черные мысли, роящиеся в его голове; все, что в последние дни превратило его жизнь в непрерывный кошмар. Это был тот самый симпатичный парень, который оттрахал ее. Тот самый парень, появившийся в то утро в дверях их номера. Тот самый проклятый парень.

Мэтт с опозданием на секунду понимает, что надо бежать, и именно за эту секунду этот мощный здоровый англичанин встает и смотрит на него в упор. Лицо его искажено злобой это же ее бойфренд. Неподвижные глаза Генри смотрят прямо и неотрывно в лицо Мэтта.

Генри не может поверить в то, насколько крепкие нервы у этого парня, раздающего листовки, призывающие обращаться к Богу ради спасения души, а сам он разрушил жизнь Генри!

А как насчет сексуального прелюбодеяния? Как насчет того, чтобы потрахаться с подружкой своего ближнего? Как насчет того, чтобы смеха ради сочетаться браком? Лично мне все это не кажется деяниями, угодными Господу. Уж не к ним ли призывает твой поганый листок? Генри толкает его в плечо, прикидывая в уме, сколько времени есть у него до отлета.

Мэтт в ужасе. Он не может поверить своим глазам надо же, так вляпаться! Если есть Бог, что сейчас кажется ему мало вероятным, он от души повеселится над Мэттом. Он пытается проповедовать добродетель и спасение души, а все получилось так, что этот детина может затолкать его проповеди ему в глотку. Он пытается оправдаться, покаяться в грехах, но грехи эти, похоже, не дадут ему покоя. Сейчас Мэтт чувствует себя убежденным англофобом. Ну как можно воздействовать на этих людей? Мэтт не чувствует сейчас божьей помощи. Ведь он всего лишь полчаса назад взял эти листовки у человека, стоявшего у входа в здание аэропорта. Этот человек никак не мог раздать их людям, а Мэтт, приехавший, чтобы встретить свою девушку, прилетающую из Нью-Йорка, оказался в аэропорту за два часа до прибытия ее самолета, а поэтому решил провести это время с пользой и в надежде загладить поступки последних нескольких дней.

Послушай, друг, я лучше пойду, хорошо? Я не желаю причинять тебе зла, ты же помирился с Ив, так что давай считать, что ничего и не было.

Ничего не было? Ты что совсем рехнулся? И кто тебе, придурку, сказал, что я помирился с этой дурой, которую считал моей подругой. Между нами все кончено, мы незнакомы женщины, которую я любил, на которой намеревался жениться и с которой хотел иметь детей, больше не существует все коту под хвост! И все из-за тебя! И ты еще морочишь мне голову, рассказывая о Боге! Да ты же шут гороховый! Или у тебя такие шутки?

Послушай, друг, честно, я очень сожалею, но что я могу сделать сейчас. Мне вправду очень жаль, но что я могу сделать? Моя девушка прилетает сюда сегодня вечером, и я должен буду объяснить ей все. Поверь, это будет очень не легкий разговор. Я даже не знаю, захочет ли она сохранить со мной прежние отношения, может, с божьей помощью …

Мэтт не договорил; мощный британский кулак трахнул его по челюсти и уложил на пол. Он сразу ощутил вкус крови во рту и почувствовал шум в голове. Последнее, что он увидел, были две громадные ступни, переступившие через него и двинувшиеся к выходу из бара. После этого он лишился чувств, а листовки, выпавшие из его рук, разлетелись по всему залу.

Генри не смог сдержаться. Неужели этот болван думал, что он будет стоять здесь перед ним и слушать его лекцию о благочестии. Нет уж, жалкий идиот, не на того нарвался.

Генри выходит из бара, помахивая кулаком, и с удивлением замечает, что самочувствие его намного улучшилось. Он стал более решительным; он уверен, что поступил правильно. Теперь он без проблем скажет ей «Пока!». Хотя он и не хочет этого, но сможет сделать это. И наверняка сделает.




Любовь и верность в интернете




Мэтт никогда в действительности не видел свою девушку. Они, конечно, беседовали, если так можно назвать общение по электронной почте. Однако, несмотря на это, они знали друг о друге все. Меньше, чем через час, Мэтт уже знал, что это именно она. Их отношения были прочными и постоянными. Кроме того, они были глубокими, затрагивали все аспекты личной жизни, касались всего. Единственно, чего им не хватало, так это встречи лицом к лицу.

В свои первые дни в Лас-Вегасе Мэтт был … ну, в общем, он был одинок. Скотт был занят своими делами, а работа, обещанная ему по прибытии, еще не материализовалась. Пару дней после приезда он посвятил осмотру города и попыткам встретиться со своими агентами, из которых только с несколькими ему удалось повидаться. Те агенты, к которым его допустили, носили на головах накладки из искусственных волос, были одеты в мешковатые костюмы с белыми разводами от пота под мышками, их лица постоянно расплывались в широких фальшивых улыбках. Двое из них сразу же предложили ему роли в порнофильмах, одни предложил сняться в порнофильме для гомиков, а от последнего от получил предложение сняться в роли активного персонажа минета.

Вот так случилось, что Мэтт оказался в только что снятой квартире почти без еды, почти без мебели и практически без общества. И что самое важное, у него не было денег на выпивку, а какая, скажите, может быть жизнь в Вегасе без денег? На четвертый день затворнической жизни в своей квартире, он принимая от нечего делать душ, вдруг решил пойти прогуляться и подышать свежим воздухом.

Все это время он старался обходить стороной питейные заведения. По независящим от него обстоятельствам его финансовые возможности опустились ниже нижнего предела, так что ни о какой выпивке нельзя было и мечтать. Ему ничего не оставалось, как налегать на черный кофе, заходя в еще незнакомые ему заведения полные незнакомых людей, и мучительно думать о том, чем бы заняться предстоящей ночью. Но что делать в Вегасе без денег, да еще и на трезвую голову? В тот день он вышел из своей квартиры с твердым намерением найти работу официанта, которая дала бы ему средства для жизни, пока не решится вопрос с актерской ролью. Оказалось, однако, что найти работу официанта потруднее, чем работу актера. За период с обеда до вечера он обошел все бары в радиусе пяти миль и везде получил отказ, потому что не смог назвать ни одной песни Френка Синатры (везде, куда он обращался ему задавали этот проклятый вопрос!), и чувствуя себя совершенно деморализованным после этого неудачного похода, он зашел в интернет-кафе, чтобы залить черным кофе тоску, охватившую его душу.

Поначалу Мэтт не мог ничего понять в компьютере. Ему показалось, что он зашел в какой-то супер современный писчебумажный магазин, где покупателям почему-то подают напитки. Постояв немного, он попытался заказать кофе, но его тут же спросили, за какой терминал он предпочитает сесть, чтобы принести туда его заказ. Он со смехом объяснил, что не работает здесь, а просто хочет выпить чашечку кофе, и официант, налив кофе в чашку, подал ее ему вы платите некоторую сумму и получаете два часа неограниченного доступа; если вы захотите побыть в интернете подольше, доплачиваете еще в зависимости от того, насколько загружена терминальная сеть. Не позволяется смотреть детское порно и мертвые тела таковы правила, с которыми Мэтт безоговорочно согласился.

Сперва у него возникли проблемы, и он никак не мог начать, но минут через двадцать подошел официант и включил компьютер. За два часа Мэтт не только стал активным пользователем компьютера, он стал заядлым приверженцем интернета. Самым странным оказалось для него то, что большинство сидевших за компьютерами общались по электронной почте с людьми, с которыми даже не были знакомы. Ему тоже отчаянно захотелось пообщаться с кем-либо. Вы выбираете место Мэтт, конечно же, предпочел Нью-Йорк находите чат, или «переговорный зал по интересам». Здесь вы можете общаться с людьми со всего света, все они «говорят», в смысле печатают, разом и всех интересует «Большое яблоко» <народное название Нью-Йорка>. Мэтт был в полном отпаде! В чате оказалось великое множество режиссеров, занятых поисками актеров для нормальных крупномасштабных фильмов, на производство которых уже были найдены деньги, а больше половины претендентов были молодыми блондинками. Два зайца сами лезли под один выстрел! Он не мог поверить своему счастью.

Не прошло и двадцати минут, как он нашел ее. Ее звали Речел Вайх и жила она в Нью-Йорке. Она была блондинкой и актрисой, но, к несчастью, так же как и он, не режиссером и не продюсером. Но и это не так уж плохо актерская пара есть, может и продюсер найдется!

Они, казалось, только и делали, что кликали правда потом они смеялись над этим рука на мышке, клик, затем двойной клик. Одновременно с этим у них было такое чувство, словно электрические разряды проскакивают между ними! А сколько они смеялись! Стуча пальцами по клавиатуре, Мэтт изображал смех, давая ей понять, какой веселой и забавной она кажется ему. Целые абзацы «Ха-ха-ха» следовали один за другим. И ни одного мгновения скуки. Они и мыслили одинаково. Поговорили о Гранд-Сентрал Стэйшн <железнодорожный вокзал в Нью-Йорке >; о том, что в городе становится все жарче и жарче; о Гринвидж-Виллидж <район Манхаттана в Нью-Йорке> и «Блумингдейлс» <большой универсальный магазин в Нью-Йорке, известный своим отделом дорогой одежды>. Мэтт интересовался, как жизнь дома, и Речел ответила на все его вопросы и даже рассказала о том какие вкусноты она вкушала и где! Они долго говорили о Дэми Моор и о том, как выросло ее мастерство в промежутке между фильмами «Пожар в Сент-Элмо» и «Стриптиз». Она была любимой актрисой Мэтта, а Речел предпочитала Мерил Стрип <американская киноактриса, известная по фильмам «Крамер против Крамера», «Женщина французского лейтенанта», «Из Африки»>. Вскоре они вышли из чата, поскольку слишком долгие прерывания нервировали обоих. Он не хотел общаться ни с кем, кроме Речел, к тому же, им обоим буквально осточертел какой-то идиот, представившийся Стивеном Спилбергом и настойчиво предлагавший анальный секс.

На время Мэтт совсем позабыл о поисках работы. Он зафиксировал на бесплатном сервере электронной почты свой адрес и каждое утро ровно в 9 часов уже был в интернет-кафе, возбужденный предстоящим в течение всего дня общением с помощью компьютерной клавиатуры. Он никогда в школе не проявлял склонностей к письму и не отличался грамотностью, но сейчас с удивление обнаружил, что посылает этой женщине через интернет страницу за страницей с описанием своих мыслей, чувств, мечтаний, надежд и всего прочего.

Но вскоре Мэтт понял, что все на свете имеет свой конец и что одними надеждами сыт не будешь. На тринадцатый день непрерывного сидения в кафе, он полез за бумажником, чтобы заплатить за кофе, и не обнаружил там ничего У него не было ни гроша, а ведь уже на следующей неделе ему предстояла очередная плата за квартиру. Он совершенно позабыл о работе и остался без единого цента. Положение его было отчаянным. Со слезами на глазах он послал Речел письмо, в котором сообщал, что ему надо срочно подыскивать себе работу, а потому он несколько дней не сможет в дневное время общаться с нею по электронной почте.

Этот известие не привело Речел в восторг. Она-то могла переписываться с ним только днем, поскольку по вечерам, а по субботам и воскресеньям по целым дням, работала в баре. Да … им, конечно, не удастся сохранить тот уровень откровенности и доверительности, который им посчастливилось достичь, если они будут отвечать на письма в свободное время, а не будут, как сейчас, общаться в режиме реального времени. Она умоляла его сделать все возможное и тоже найти ночную работу; он обещал приложить максимум усилий. От Скотта он слышал о том, что можно получить работу в хорошем ресторане «Джерардс» на Стрипе <бульвар в Лас-Вегасе длиной в 5,5 миль, на котором сосредоточены отели и казино>, но знал, что надо будет для начала проработать там несколько дней в дневную смену. Он предложил ей продолжать общаться по телефону, но она отказалась. Она объяснила, что не хочет нарушать атмосферу близости, которой они достигли, когда все так легко говорить обо всем, ничуть не смущая друг друга; как только они начнут говорить друг с другом, сказала она, их нервы станут играть первостепенную роль в их общении, вся прелесть которого моментально развеется. Если ей суждено будет когда-либо говорить с ним, она хочет, чтобы разговор был не по телефоны, а в живую, лицом к лицу, чтобы иметь возможность погладить его по волосам, взять его руку в свои ладони.

В ту ночь Мэтт плакал. Он все-таки был очень чувствительным и легко возбудимым человеком, который мог вконец расчувствоваться даже от глупой телевизионной рекламы, но в ту ночь он рыдал, как ребенок. Он нанялся на работу на следующий же день; жалование, положенное ему, было просто мизерным, и его едва хватало на оплату квартиры.

Отчаянно желая снова пойти в кафе, но не имея возможности уйти с работы во время дневной смены, он позвонил по телефону менеджеру одного кафе, которое работало всю ночь и стал униженно просить принять его ночным официантом. В его голосе было столько мольбы и страдания, что менеджер посоветовал ему для начала «прекратить придуриваться», а потом повидаться с хозяином. Такого ответа Мэтт не ожидал. В конце концов, через четыре дня его все-таки взяли в это кафе и на этот раз он приступил к работе в состоянии нервного возбуждения ему не терпелось поскорее очутиться в кафе хотя обычно, начиная работу на новом месте, он испытывал волнения относительно того, как в будущем пойдет служба.

В кафе его ждали три письма от Речел. В первом она выражала надежду на то, что на службе у него все ладится, и сообщала, что уже скучает по нему. Во втором она молила его, поскорее написать ей. Третье письмо содержало подозрения в том, что он нашел себе другую. Мэтт, настолько разволновался, что целых полтора часа, не отрываясь, лупил пальцами по клавиатуре. Он сообщил, что любит ее, и не может найти себе никого другого, поскольку она полностью и всецело владеет его сердцем. Он признался ей, что никто и никогда не был так близок ему, как она, и что он не сможет дышать спокойно до тех пор, пока она не окажется рядом с ним здесь, в Вегасе. Без постоянного контакта с ней он чувствует себя так, словно задыхается от недостатка воздуха. Он даже написал стихотворение. Ему потребовалось не меньше двадцати минут, чтобы найти рифму к ее имени Речел, но наконец зарифмовал его с «божественно светел».

Ответ ее был краткий и резкий. Если он не готов прилагать усилия, то будущего у них нет.

В тот же день он получил шуточное послание о Хампти Дампти <один из персонажей лимерик (шуточных стихотворений из пяти строк)>, подписанное Джеком пяти лет, посланное с электронного адреса Речел. Он был в недоумении неужто она насмехается над ним, считая его признания ребячеством? В тот вечер он отправился на работу с тяжелым сердцем, с комком застрявшим в горле: Как понимать все это? Когда он сможет, наконец, увидеть свою Речел? Ко всем его делам, его заставили выполнять еще одну работу … танцора в баре, пользовавшимся сомнительной репутацией, и расположенного к тому же отнюдь не самой спокойной и добропорядочной части города. Ситуация становилась прямо-таки угрожающей. Мэтт с ужасом понял, что танцор на здешнем жаргоне означает трансвестит. Он начал пить в тот вечер еще до начала работы в этом ресторане, а когда закончил обслуживание столиков и перешел в бар, он еще больше налег на виски, а записал все выпитое на счет одной пьяной молодой туристки, которая всю ночь жаловалась на своего бойфренда. На следующее утро он, конечно же, проснулся в своей машине вместе с ней. Вместе с Ив.

Он, разумеется, сделал веселую мину, но в душе у него была леденящая пустота, как у мертвеца. Как он объяснит все это Речел? Но объяснение с ней было отнюдь не самым страшным. Он женился на этой самой Ив, на этой молодой туристке, и хотя они собирались аннулировать этот брак и он не имел никакого значения и, к тому же, Ив ему не нравилась она была маленькой, всего пять футов, семь дюймов, и носила на себе не менее двадцати фунтов лишнего веса он все-таки должен был рассказать все Речел. Единственным спасительным доводом было то, что такой случайный секс не возбранялся Библией, хотя в новой версии священного писания, которое он внимательно и постоянно читал, было что-то о моногамии, то есть о единобрачии. Естественно он написал ей в тот же день после похода в мэрию, когда он убедился, что есть возможность закончить это дело еще до того, как оно начнется, и объяснил ей в своем письме все. Удивительно, но Речел немедленно ответила на письмо. Она разозлилась, но вместе с тем проявила понимание и даже сочувствие. Все делают ошибки, писала она, нередко люди вступают в брак не с тем, с кем надо. Хорошо то, что он осознал свою ошибку и решил устранить ее. Это лучше, чем прожить два десятка лет с этой женщиной и только после этого признаться себе, что в этом браке нет основного любви. Мэтт был поражен, но почувствовал несказанное облегчение означает ли это, что у них снова все в порядке? Осталась ли она после этого его подружкой?

Сердце Мэтта бешено колотилось, когда он читал в ее письме о том, что им надо разобраться во всем самым надлежащим и достойным образом; для этого она через пару дней прилетит в Лас-Вегас, чтобы повидаться с ним, а заодно и решить, смогут ли они вернуться к прежним отношениям. В ее планы входило уехать из Нью-Йорка и начать жизнь с ним.

Еще несколько часов после прочтения этого письма Мэтт ощущал небывалый душевный подъем, а потом вдруг почувствовал какое-то странное нервное напряжение. А не рано ли им встречаться? А что, если она не натуральная блондинка? Тьма тьмущая вопросов, ответить на которые можно лишь одним способом увидеть Речел.

Следующие два дня он провел словно в аду. Все, казалось, вышло из-под контроля и стало неуправляемым; в довершение всех своих злоключений, он столкнулся с бойфрендом Ив, а потом вдобавок столкнулся (в полном смысле слова) и с ней самой, сбив ее машиной. Единственное, что поддерживало его, так это Библия, которую он нашел в своей спальне, в ящике комода, который был там единственным предметом мебели. В глубине души Мэтт был уверен, что с помощью Всевышнего и любовью Речел, женщины, которую тот ему послал, все будет хорошо.

Вот почему сейчас он стоял перед выходом, через который должны будут пройти пассажиры только что приземлившегося самолета рейса АА436 Нью-Йорк Лас-Вегас, прижав пакетик со льдом к скуле, а кровь из разбитого носа все еще капала на рубашку. В другой руке он держал картонку с надписью «РЕЧЕЛ ВАЙХ». Изможденный, окровавленный, с синяком и в нервном ознобе, он одним глазом следил за толпой беснующихся англичан, которые орали и толкались, как только что прибывшие спасатели, а другим глазом водил по группе вновь прибывших пассажиров, ища среди них Речел.

Мэтт искал среди выходивших из шлюза людей одинокую молодую женщину, но вдруг его осенило, что он даже и не представляет себе, как в действительности может выглядеть Речел. В его голове существовал созданный им самим образ блондинки, высокой, похожей на Деми Мур, в солнцезащитных очках (даже вечером) и в потертых джинсах. Но никто из прибывших из Нью-Йорка пассажиров даже отдаленно не походил на созданный им образ. Мэтт разнервничался в конец, и его возбужденное и полу затуманенное сознание начали будоражить мысли о том, что Речел почему-то не смогла прилететь, не решилась бросить столь любимый ею Нью-Йорк, но тут его взгляд вдруг остановился на стоящей перед ним улыбающейся женщине. Ее глаза лучились теплотой … как давно на него так не смотрели; это был не призывный сексуальный взгляд так могли смотреть на него только женщины, по возрасту годившиеся ему в матери. На вид ей было не меньше пятидесяти.

Да, эта женщина была блондинкой настоящей блондинкой. На ней были коричневые велюровые слаксы и футболка с цветком на груди. Вместо пестиков были приклеены маленькие цветные стеклышки. Волосы были стянуты на затылке в пучок, скрепленный эластичным колечком. На лице не было косметики, а ее глаза, смотревшие на Мэтта через очки со стеклами, похожими на донышки молочных бутылок, казались до смешного большими. В обеих руках она держала по большому пластиковому пакету; из одного торчали старые разбитые кроссовки.

Мэтт понял, причем скорее интуитивно, что перед ним стояла Речел.

Речел?

Мэтью?

Да, Речел, я тот самый Мэтт.

Его плечи согнулись под тяжелым бременем его же собственной наивности, да и глупости тоже. Ну с какой стати, молодой белокурой сексуальной актрисе, живущей в Нью-Йорке влюбляться в кого-то по интернету? А с другой стороны, для домохозяйки в годах, подобной Речел, которая не знает, как убить время, пока муж на работе, подержанный компьютер ее сына просто находка. Падая на пол, он вдруг почувствовал, что кровь сильнее и чаще капает из разбитого носа. Распухшей скулой он чувствовал холод винилового покрытия пола, а прямо перед собой на фоне ярких зигзагов и полос, мелькающих в поле зрения, он видел пару дешевых сандалий со старческими женскими пальцами, торчащими из прорезей в них. Пока он был еще в сознании, он успел рассмотреть мозоль на одном из пальцев.

Мэтт пришел в себя от звуков колыбельной и от того, что ощутил, как сухая морщинистая ладонь гладила его лицо. Он почувствовал, под головой велюр ее слаксов, посмотрел в ее глаза, за толстыми линзами, перевел взгляд и увидел, что Речел, держа в руках его голову, тихонько напевает ему колыбельную. При взгляде в ее глаза за толстыми стеклами, слезы потоком полились по его щекам, слабость разлилась по всему телу, от накопившейся усталости голова стала каменной; он почувствовал и облегчение … облегчение от того, что ожидания, поиски, да и вся это история, наконец-то, закончились.

Слава Богу, Речел, что ты здесь. Наконец, ты здесь.

Но когда ее лицо наехало на него и закрыло собой почти все поле зрения, когда она, наклонившись, собралась поцеловать его, сознание вновь покинуло Мэтта. Теряя сознание, Мэтт ощутил что-то очень неприятное его желудок буквально выворачивало наизнанку.




Задний ход



Мы с всецело заняты хлопотами со своими сумками, с тележками для их перевозки, погрузкой багажа в машину. Никаких шуток, никаких реплик, вообще никаких разговоров. Никаких споров из-за того, кому вести машину. Теперь это только его машина, с завтрашнего дня я больше не буду числиться в страховом сертификате. Генри без вопросов занимает место за рулем. Я без всяких вопросов сажусь на переднее сидение рядом с ним. Мы пристегиваемся.

Всю дорогу до дома Генри едет очень быстро. По автостраде он несется со скоростью девяносто пять миль, сбрасывая ее на поворотах до тридцати-сорока миль в час. Вот так мы приближаемся к дому. Ни он, ни я не включаем радио. Он не желает разговаривать, я тоже. Я хочу сказать: «Генри, пожалуйста …», но не говорю. Он все время молчит, и я не знаю, хочет ли он сказать что-нибудь. Мы бесконечно долго стоим у въезда на Чисвикскую развязку, ожидая возможности встроиться в поток. Я смотрю в окно, в темноту, на освещенные окна домов, на другие машины. Я просто смотрю на то, что происходит за окном. Только бы не заплакать, хотя можно бы и заплакать, да вот только смысла-то нет. От этого нам обоим станет только хуже. А может быть Генри мне даже и не ответит, не обратит на меня внимания, а как это вынести?

Генри выскочил на развязку, чудом проскочив перед самым носом мчавшегося по трассе трейлера и едва не погубив нас обоих. Он ведет машину, как помешанный, но я не говорю ему ни слова. Я вспомнила, как я в первый раз попросила Генри выполнить тест на езду задним ходом. Этот тест был как бы мерилом привлекательности мужчин, посредством этого теста определялось обладает ли мужчина сексуальной привлекательностью …или нет. Это издавна было моей причудой, ведь я всегда предпочитала мужчин хороших, надежных сексуальных и умелых за рулем, и находить таких помогал тест езды задом. Я поделилась этим с подругами Карен, Элис и Речел, и мы подвергли такому тестированию всех знакомых нам мужчин, а также и тех мужчин, которых только что встретили, но с которыми еще не говорили, и этот тест помогал сломать лед, первоначально присутствующий в отношениях. Этот тест показывает, насколько физически умело мужчина подает задом машину на место между двумя стоящими рядом автомобилями на парковке, но в первую очередь, сколь охотно он выполняет этот маневр. Если мужчина говорит: «Что, я не понимаю, зачем это нужно? Ну зачем?», такой мужчина моментально получал от ворот поворот.

Итак, как происходит этот тест. Для его выполнения надо необходимы по крайней мере две девушки, а вы вдруг, обращаясь к своему ничего не подозревающему дружку, говорите:

Мэтью/Марк/Льюк/ или как тебя там, я хочу посмотреть, как ты ездишь задом, увидев это, я сразу пойму захочу ли я тебя когда-нибудь в сексуальном смысле. Это очень важно, поэтому не воспринимай мою просьбу, как забаву … отнесись к ней со всей серьезностью.

В такой момент всегда стоит напустить на них немного страху.

А теперь, Мэтью/Марк/Льюк/ или как тебя там, слушай, как будет проходить тест. Ты и прекрасная Карен были в кино, тебе чертовски повезло, и она сейчас решает, стоит ли ей приглашать тебя к себе, чтобы вкратце поговорить о фильме и заняться сексом. Однако первое, что ей необходимо увидеть это то, как … ты ездишь задом! Сделаешь это как положено, и секс тебе обеспечен! Сделаешь это неправильно, поверь мне, ты еще не успеешь заглушить двигатель, а ее уже здесь не будет! Короче говоря, если не пройдешь тест, тебе не светит ничего, ни прощального поцелуя ни пожелание доброй ночи, не говоря уже о сексе. А ведь Карен, которую мы оба знаем … ну, в общем, ты понял. Сейчас ты должен хотя бы сделать вид, что находишь Карен привлекательной. Ты понимаешь, что происходит? Это что-то вроде актерской пробы на роль.

А теперь, если подопытный мужчина спрашивает, какой последний фильм я видела, это обнадеживающий знак. Значит, он согласен с правилами игры и вступает в нее. Мы аплодируем, чтобы ободрить его. Обычно мы называем эротический фильм, который он наверняка смотрел, вполне подойдет «Бетти Блю» <фильм режиссера Жан-Жака Бено> или «91/2 недель», эти фильмы наверняка стимулируют его, если он не эстет и запоминает названия фильмов, которые смотрел.

Итак, ты остановился перед домом и собираешься припарковаться; для этого тебе надо, двигаясь задом, вписаться в это пространство и остановиться так, чтобы пассажир, выйдя из машины сразу и без труда ступил на тротуар. Понятно? Если так, то оставайся на своем месте, сейчас Карен сядет рядом с тобой.

Вот сейчас необходимо сдвинуть сидения так, чтобы они были в правильном положении. Очень важно, совершая требуемый маневр, правильно чувствовать свое положение в машине.

Теперь подавай назад. Паркуйся параллельно этой машине!

И они выполняют тест. Конечно, можно выполнить его правильно, а можно и неправильно, но для того, чтобы выполнить его абсолютно правильно и показать себя сексуальным водителем, с которым я буду спать, ему нужно по ходу выполнения теста без ошибок проделать следующее.

Во-первых, он должен отстегнуть ремень.

Во-вторых, он должен включить заднюю передачу.

В-третьих (это наиболее важно), он должен положить руку на спинку вашего сидения и смотреть на дорогу из-за плеча.

И, наконец, он должен поместить растопыренную ладонь на центр рулевого колеса и вертеть его ладонью до тех пор, пока вы не припаркуетесь.

Когда этот тест выполнил Генри, не было задано никаких вопросов, не было сделано никаких замечаний по поводу совершенной им глупости или намерения ее совершить. Тест был сдан на отлично, и это подтвердил мой восторженный крик. Он был первым, кто сделал все абсолютно правильно и без уговоров и принуждения. Я готова была отдаться ему немедленно, но это было наше второе свидание, мы были не одни; выйдя из машины, мы оказались в переполненном людьми пабе, и я была не в том настроении, когда секс в туалете тоже пойдет. Но в ту ночь я, конечно же, спала с ним. Карен тогда сказала: «Она уже влюблена в тебя по уши» и это была правда. А что до Генри, так он выглядел и спокойным, и самодовольным. Ему, наверняка, помогло то, что он в тот вечер уже принял на грудь несколько пинт. Никогда не подвергай этому тесту абсолютно трезвого мужчину, как надо он его выполнить не сможет.

Мы помним, кто и как справлялся с этим тестом. Наш приятель Пит начал по привычке кричать, ругая проезжающие машины. Он словно спорил со своим «Фордом-эскортом», однако, многое сделал правильно. Другой наш приятель, Ден получил штрафные очки за то, что не отстегнул ремень, однако, привел в оправдание то, что вообще не пристегивается на второстепенных дорогах. Это и нехорошо, и не умно, но мы простили ему его упущение, потому что приведенное им оправдание нам понравилось.

В то время мы подвергали этому тесту почти каждого знакомого нам мужчину, а Карен постоянно использовала его для отбора перспективных бой-френдов. Результаты этого теста имели для нас какую-то непонятную важность, а мною этот тест вообще воспринимался, как некое ритуальное действо, предшествующее спариванию с партнерами, найденными в районе Сохо. Если испытуемый все делает правильно, поверьте мне, он и в остальном не подведет. Лучше всегда делать такую проверку, если, конечно, раньше вам не представился случай убедиться в достоинствах партнера.

И вот Генри припарковывает машину и, конечно же, делает это по всем правилам. Я не смотрю на него. К несчастью, нет никаких шансов на то, что после парковки будет продолжение, все хорошее уже, к сожалению, в прошлом. Он выходит из машины. А вот и мой маленький «Гольф» стоит в целости и сохранности у тротуара и, кажется, все десять дней, пока я отсутствовала, ждет меня.

Я еще не осознала того факта, что незаметно подкрался тот самый момент, когда я должна буду проститься, а я и не представляю себе, как себя вести и что говорить. Надо мне его целовать? Будь мы сейчас в приятельских отношениях, да, а так нет. Да и тогда бы это был не поцелуй, а просто традиционное чмоканье. Когда мы снова увидимся? А позвонит ли он мне? А что я должна сказать сейчас?

Я выхожу из машины, а он тем временем уже подносит мои сумки к «Гольфу». Я в полнейшей прострации ведь мы столько времени не сказали друг другу ни слова и тут он вдруг заговорил, заговорил мягко, беззлобно.

Ты сможешь вести машину? Сломанное ребро очень болит?

Что? А, все нормально.

Я сказала совсем не то, что надо было сказать. Надо было ответить: «Нет, болит. Довези меня до дому и помоги занести сумки», может быть тогда мы бы все же поговорили, может быть он не смог бы сказать «Прощай» и остался бы со мной?

Открывай багажник, я положу сумки. Ты уверена, что сможешь вытащить их оттуда?

Попрошу Дарилла помочь.

Снова дурацкий ответ Дарилл мой сосед сексуального вида, упоминать о котором явно не стоило.

Ну и отлично!

В его голосе раздражение? Да нет, думаю, мне просто показалось.

Сумки в багажнике, ключи у меня в руке, мы стоим на тротуаре, я держусь рукой за ручку передней дверцы, Генри стоит у заднего колеса.

Ну ладно, Генри, мне пора ехать.

Я делаю шаг вперед. Пожалуйста, Генри, ну скажи что-нибудь, ведь ты должен хоть что-то сказать.

Холодно, пойду домой. Ну пока.

Он поворачивается и уходит вот и все. Конец. Никаких поцелуев. Никаких долгих прощальных взглядов. Ничего. Он не оглядывается. Он просто открывает входную дверь и входит в дом. Я сажусь в машину, чувствую пронизывающую боль в боку опять это чертово ребро. Завожу мотор и молча еду домой.

Вот, оказывается, как все вышло.




Как спустить курок



Я снова в своей квартире и чувствую великое желание поскорее навести порядок. Буквально сразу же сделала уборку. Выстирала все, что оставалось не стиранным перед поездкой. Пропылесосила гостиную, протерла экран и полировку корпуса телевизора. Вычистила раковину и ванну, застелила постель, которая оставалась не застеленной две недели. Одна порция белья в стиральной машине отжимается, вторая готова к загрузке. Стиральная машина гудит в углу на кухне, а я, сидя на кровати, обозреваю только что прибранную спальню.

Завтра мне не на работу, они ждут меня только через пять дней. Еще рано переживать по поводу того, что сотни писем, пришедших в мое отсутствие по электронной почте, останутся не отвеченными. Я и думать не могу о том, чтобы говорить с кем-либо по телефону ведь надо будет объяснять, что произошло между мной и Генри, а на это у меня нет ни желания, ни сил.

Я немного поспала в самолете, а когда проснулась, то обнаружила, что моя голова покоиться на плече у Генри. Он не обнял меня рукой за плечи, чтобы мне было удобнее спать; он сидел прямо, словно меня и не было рядом. Я повернулась на своем кресле, убрала голову с его плеча, но больше уже не спала. Я притворялось спящей, притворялась и для себя, и для Генри, но это не сработало и легче мне не стало. Зря я это делала.

Теперь я чувствую себя усталой и совсем без сил. Смотрю в зеркало и с удивлением вижу, что оттуда на меня смотрит какое-то бледное лицо, а ведь я только что вернулась из пустыни. Вижу безжизненные мертвые глаза. Мне надо выспаться, выспаться в своей кровати, в свитере, заправив руки в рукава, как в муфту. Я пытаюсь, но не могу заснуть. Я и глаз не могу закрыть. Кругом так тихо. Все спят. Все спят и на моей улице и в городе. В Вегасе сейчас просыпаются. Я не могу представить себе этого места, откуда только что вернулась, не могу воскресить в памяти отель, дайнер, зал суда, все те места, где я проводила время в последние десять дней. Я скорее могу представить себе то, что видела в фильмах и брошюрах. Не знаю почему, но я не чувствую, что в течение десяти дней была вдали от дома; так ведь никогда не бывает, когда вы после продолжительного отсутствия вдруг оказываетесь в своих стенах. Но тишина и томительное молчание, которые, кажется, только и ждут, чтобы их нарушили, дают мне понять, что я была в отъезде, потому что все сейчас напоминает мне о том, что я потеряла. Что-то, кто-то уже не появится.

Я встаю, чтобы включить радио. Передают рекламы и сведения о технических новинках. Мне хочется чего-нибудь другого. И я понимаю, чего именно. Порывшись в дискетнице, я достаю из нее покрытый пылью диск Фила Коллинза <британский рок-музыкант, один из создателей группы «Генезис»>. Я ставлю диск в СD-плейер и сразу выбираю девятый трек. Звучит вступление на рояле, после которого Фил начинает петь «Наперекор всему».

Нет, это не для меня. Нажимаю клавишу «стоп». Слишком уж предсказуемо. Слишком мудрено.

Нет, мне хочется сейчас чего-то менее ясного и очевидного. Достаю саундтрек к «Ромео + Джульета», выбираю «Песню о тебе и обо мне», нажимаю «воспроизведение».

Да, это то, что нужно; словно что-то забытое зазвучало вновь. Я вся словно оцепенела. Но ведь фактически-то я и не слушаю. Нажимаю клавишу «стоп». Но мне хочется музыки, такой музыки, с которой можно лечь и затихнуть в постели. Мне надо раскрыться, сорвать с себя все путы и шоры, чтобы уснуть. Я знаю, что сейчас надо слушать. То, что придаст мне достаточно смелости, потому что я собираюсь кое-что предпринять. А для того, чтобы начать и стряхнуть с себя эти видения и глупые мечтания, мне нужно что-то вроде стимулятора. Я вынимаю из дискетницы диск; в глазах пелена. Вытираю слезы.

Делаю подряд три быстрых вдоха, нижняя губа все равно дрожит. Пытаясь унять дрожь губы, кладу руку на рот; дышу короткими вдохами; в глазах по-прежнему пелена; щеки мокрые. Резким движением тыльной стороной ладони тру лицо, словно я виновата в том, что слезы все текут и текут. Ставлю диск, запускаю пятую композицию, снова забираюсь в постель и накрываю лицо одеялом.

Звучит рояль, мощные громовый удары по клавишам, а я лежу, пытаясь слушать, пытаясь успокоить себя, пытаясь обрести спокойствие и хладнокровие. Но тут Барри начинает петь:


Вся жизнь моя течет перед глазами

И плачут небеса холодными слезами.

Тень человека …

Вот его лицо в окне.

Я слышу плач в полночной тишине,

В густой кромешной тьме …


Вот утро, утро следующего дня,

Какое множество счастливых лиц вокруг меня.

И, глядя в их глаза,

Я понял то, чего не мог понять тогда

Какое счастье быть с тобой, о Менди …


Я не знала, что могла плакать так сильно. Я не знаю, зачем заставлять себя плакать еще, когда все уже выплакано. Я не знаю, почему эта песня и эти слова так сильно будоражат переполняющую меня тоску. Я ничего не могу поделать сворачиваюсь в комок и плачу. Не буду звонить ему завтра. Я не буду встречаться с ним. Я все сделала правильно.

Я плачу до тех пор, пока не засыпаю, и уже не слышу конца этой песни.




Смеяться или плакать




Софи Лорен сказала: «Ваши глаза не могут быть красивыми, если вы не плакали». Если вы не страдали, значит вы не жили. Вам не узнать, что такое истинное сострадание к своему ближнему, если ваше сердце не было разбито. Пережитое делает вас лучше. Я понимаю это именно так.

Если вы постоянно отходите в сторону, если вы всегда владеете собой, вы никогда не дадите чувствам взять власть над вами и никогда не полюбите по-настоящему. Но вот добровольно стать участником такого болезненного процесса это проявление какого-то непонятного мазохизма. Разве не так? Непонятно, зачем мы проходим через все это. Соглашаясь с тем, что сказала Софи, необходимо спросить, а тот ли вы человек, которым хотели стать, если вы не прочувствовали, что такое утрата в любви? Разве только познав это, мы можем относиться к чувствам других людей с уважением, которого они заслуживают? Неужели это единственный способ снова обрести любовь?

Марк Твен говаривал: «От обиды, причиненной смехом, нет защиты». Это звучит чуть более оптимистически, если учесть различие между мужчинами и женщинами. Мужчины думают о том, как бы посмеяться, а женщины о том, как выглядят при смехе их глаза.

Я где-то читала, что мужчины и женщины вне всяких сомнений являются самыми храбрыми существами в животном мире, поскольку ежедневно многие тысячи представителей этих воющих друг с другом племен предпринимают попытки сформировать союзы и прекратить многовековую борьбу на взаимное уничтожение. Лучезарные надежды каждой отдельно взятой пары представителей этих племен, решившей проигнорировать существующие различия между ними и объявить о своем решении жить в обозримом будущем в счастливом союзе, являются не более чем оптимизмом глупцов.

Если внимательно проанализировать различия любого уровня между представителями полов, станет ясно, что наши надежды на то, что из гетеросексуальных браков может получиться что-то хорошее, являются совершенно неоправданными. Все подчеркивают различия между нами, но никто не говорит о том, что между нами есть хоть что-либо общее. Конечно же, при подробном обсуждение этой проблемы выявляется масса сопутствующих аспектов, но мне кажется, что эти различия можно разделить на две категории: генетические и социальные. Мы разные, но ведь нас и учат, и воспитывают быть разными. Мы правильно ведем себя в существующей ситуации, когда используем эти различия для своего удовольствия, а не тогда, когда боремся с ними.

Приведу один довод в пользу может быть несколько поверхностной теории, утверждающей, что мужчины и женщины в силу своих биологических особенностей думают по-разному. Я не имею ввиду предметы и явления, которые их интересуют, я говорю лишь о том, как они их воспринимают и как к ним относятся. Предполагают, что мужчина, думая, использует в конкретный момент времени только одну часть своего мозга. Если он думает о футболе, поскольку женщины его не интересуют, больше того, он относится к ним враждебно, то футбол это единственное, что существует в его голове. Однако женщины, как утверждают, думают одновременно сразу несколькими частями своего мозга. Поэтому женщина может думать о футболе, об автомобилях, о стряпне, об одежде, о покупках и вдобавок о работе. В то время, когда она думает обо всех этих вещах, она может помещать их в любые ситуации. Поэтому, женщина может думать о футболе и одновременно думать том, что ее бойфренд считает ее полной дурой в футбольных делах и даже не дает себе труда выслушать ее мнение о футболе, а также горестно сетовать на судьбу за то, что она свела ее с таким невежественным ослом. Одновременно с этим она может думать о новых туфлях, которые недавно видела, о том, как они ей пойдут, если, конечно, носить их правильно, о том, как удобно будет в них ногам. По ходу этих размышлений, она может в одну секунду прикинуть, что приготовить на ужин, после чего вновь сосредоточиться на туфлях, о том, что сказал ее бойфренд по поводу цены недавно купленных туфель, при этом язвительно напомнил ей, что она пока еще не Имела Маркос <cупруга и сподвижница филиппинского диктатора Фердинанда Маркоса, период правления которого характеризуется широкомасштабной коррупцией, политическими репрессиями и финансовыми аферами, благодаря которым супругам удалось сколотить огромное состояние. После свержения режима Маркоса в 1986 году и бегства супругов из Манилы, в гардеробной комнате Имельды были найдены сотни пар туфель, и эта находка стала символом роскошной жизни семьи Маркоса, в то время как подавляющее большинство страны прозябало в нищете>. Во все время этого разговора, этот достойный представитель мужской части человечества будет думать только лишь о футболе. Ну может быть еще и о сексе.

Возможно в этом кроется причина того, что мужчины считают себя более способными к делам, требующих концентрации мыслительных усилий, только потому что их мышление настолько зашорено. Возможно им легче сконцентрироваться на чем-то, но часто из-за этого результаты их мозговой деятельности бывают ограничены и предвзяты, что в свою очередь и ведет к тому, что доводы женщин, оспаривающих их решения бывают для них абсолютно непонятными.

Когда женщины спорят, их доводы основываются и на прошлом, и на будущем, не говоря уже о том, что они увязывают их со многими различными восприятиями настоящего. Мужчины всего лишь отстаивают выработанную ими точку зрения. Например, вы можете мотивированно убеждать своего бойфренда в том, что вам было бы более комфортно, если бы он не пялился так откровенно на бюст барменши в вашем пабе. Для большей убедительности вашего довода вы можете напомнить ему, как он в поезде уставился на пышный бюст девушки, сидевшей напротив. Что, впрочем, явления одного порядка. Для вас да, но для него это вовсе не так, потому что сейчас он думает только о бюсте барменши, а перескочить мысленно на бюст вашей попутчицы в поезде для него непосильная задача, даже если потом он и вспоминал о нем. Для вас то, как он смотрит на других женщин, вырисовывается в реально существующую проблему, в то время как он будет настаивать на том, что вы обсуждаете сейчас единичный случай бюст барменши в пабе и то, как он на него смотрит, не обобщая этот эпизод и все ему подобные до уровня проблемы. При этом он упрекнет вас в том, что неразумно сваливать в одну кучу все то, что не имеет никакого отношения к обсуждаемому сейчас предмету. Вам придется долго доказывать, что ваше упоминание о большом бюсте девушки из поезда как раз в тему. Он будет вне себя от того, что вас все время заносит в сторону и вы не можете обсуждать то, из-за чего и разгорелся весь сыр-бор, он скажет, что у вас «типично женская логика» и в его устах это будет звучать, как оскорбление. А вот я всегда воспринимаю такое заявление, как комплимент.

Взаимному непониманию, так же как и взаимным оскорблениям нет пределов. Весь фокус состоит в том, чтобы не придавать этому значения.

Мы должны понять, так это то, что такое «типично женская логика» это хорошо, так же хорошо, как и «типично мужская логика», хотя мне и больно говорить об этом. Смиритесь с неравенством между полами и научитесь получать от этого удовольствие, и мы достигнем успеха войне придет конец! К несчастью, даже мысль об этом является для нас неприемлемой. Как и в любой войне, здесь также стоит вопрос «кто кого», и здесь есть жертвы, и здесь желание победить перевешивает разумную потребность согласиться на ничью.

Если теперь вернуться к тому, что говорили Софи Лорен и Марк Твен, мы увидим ситуацию, в которой женщина плачет, а мужчина смеется. Проблема состоит в том, что именно эта ситуация является типичной. Это то, что мы ожидаем и с миримся с уготованными нам ролями. Женщина будет плакать до тех пор, пока не почувствует себя лучше; мужчина не будет замечать существования проблемы, будет скрывать ее под фиговым листом фальшивых эмоций и будет отшучиваться и смеяться. Интересно, сколько времени Софи Лорен и Марк Твен могли бы прожить вместе? А вдруг он и вправду был ее первым мужем …




Как я выгляжу?



Я, как, наверное, и вы, не склонна прощать. Я сейчас не навеселе и не собираюсь с улыбкой заверять вас, что все мои действия мотивированны и понятны или то, что их рассмотреть их смысл не составляет труда. Я не уверена в том, что это так и не спрашиваю, относитесь ли вы ко мне с симпатией. Здесь я не отличаюсь от все остальных. Я не заслуживаю больше того, чего заслуживаю на самом деле. Я даже не приписываю себе того, чего реально не существует, не тешу самолюбие лестью, вообще не предпринимаю ничего подобного. Вы ожидали, что я вызову у вас больше сочувствия? Вы бы предпочли, чтобы я, описывая ситуацию, заретушировала все плохое, а показала бы только хорошее? Может вы хотите узнать только половину того, что было? Пускай вы не поймете сути, но, по крайней мере, воспылаете ко мне симпатией. Так вы хотите, чтобы я преподнесла вам ложь?

Проблема кажется в том, что мы ожидаем от других большего, чем можем дать сами.

Мы ожидаем, что от наших отношений большего, чем в действительности получаем. Утверждая, что мы не хотим литавр и фейерверков, мы лукавим, поскольку именно их и ждем. Мы говорим, что любим, а на самом деле нет; мы говорим, что хотим жить так бесконечно долго, и вдруг в один прекрасный день меняем свое решение. Мы разбиваем сердца, мы создаем непереносимую эмоциональную нагрузку на того, с кем вступили в отношения. Мы ломаем собственные жизни и жизни других.

А какова же альтернатива? Повседневная спокойная и приятная жизнь вместе с тем, кто подходит вам и совместим с вами физически и эмоционально; отношения в форме, которую я бы назвала «сформировавшаяся реальность любви». Обычные, а не исключительные отношения, при ближайшем рассмотрении которых приходит на ум известное циничное утверждение о том, что «любовь проявляется подобным образом лишь на конечном этапе». В этом слышится что-то унизительное, я чувствую собственную незначительность, слыша это, но ведь фактически это многоаспектный компромисс. Никогда не срывай на мне свое разочарование, свою скуку не делай этого, оправдываясь тем, что «так должно быть». Я бы хотела чего-то лучшего. Осуществление больших ожиданий вот к чему надо стремиться. И совсем не ожидания ставят перед нами реальные проблемы.

То, что ты не спишь с кем попало за спиной своего партнера, совершенно не свидетельствует о том, что в жизни у тебя все хорошо. Может мы оба совершили ошибку … возможно, но и это не означает, что наши отношения хуже, чем те, что существуют между вами. Ведь и вы, и мы, ждем чего-то необычного; мы понимаем, что наши ожидания напрасны, но, четко сознавая, что именно мы имеем, мы все-таки не оставляем попытки. Мы подвергаем себя риску, терпим боль, и все из-за того, что нам нужно нечто большее. А что вы? Вы просто пребываете в безопасности. Вы все еще надеетесь на то, что в ваших отношениях появится какая-то изюминка, какая-то исключительность ну и как, появилась? Вы довольны? Вы хотя бы улыбаетесь?

Я думаю, что ответ всегда будет уклончивым и никогда не будет прямым. Да это и понятно, вы чувствуете себя так, как будто на руках и вас девятнадцать очков, и вы надеетесь, что следующая карта будет двойка; или имея на руках двадцать, вы ожидаете, что придет туз. Зарывайте карты и держитесь в конце концов, очко будет у вас на руках. А если ваш предел в игре семнадцать, то откуда взяться азарту? Где риск? Вы можете проиграть игроку, с которым сели за карты; можете договориться о том, чтобы сыграть снова, и на этот раз все может получиться, если, конечно, вы оба пожелаете вновь играть вдвоем и за тем же самым столом. Что касается меня, я буду играть до тех пор, пока на руках у меня не окажется это магическое двадцать одно. Или до тех пор, пока один из нас не встанет и не выйдет из-за стола. Ах-ах-ах, терминология Вегаса. А я ведь ни разу не играла в карты.

Если вы можете, положа руку на сердце, сказать, что вся эта игра ради забавы, никто не шулерствует, а большего вам и не надо. Довольствуйтесь малым и продолжайте эту занудную игру.

Оглянитесь назад, и вы увидите, что эту игру вообще не было смысла начинать.




Я проиграла?



Я сижу в пабе и жду Генри. Я не волнуюсь, ведь мы встречаемся не на следующий день, и не через неделю. Когда я вышла на работу, Тим передал мне все мои вещи, оставшиеся у Генри полиэтиленовый мешок с полупустыми флаконами шампуней, два компакт-диска, нижнее белье, джинсы, мои записки и даже пачку с двумя оставшимися в ней сигаретами. Да, Генри здорово поработал, чтобы избавиться даже от самых незначительных мелочей, напоминающих о моем существовании. Тим выглядел несколько смущенным и сказал, что готов поговорить со мной в любое время, когда я захочу, но я так и не побеспокоила его разговором.

Нет, мы с Генри, не говорили после того, как вернулись домой, а с этого дня прошло уже девять месяцев. Нет, у меня не родился ребенок и не произошло ничего драматического. Как-то попивая виноградное вино, такое же приятное, как Тим, я узнала, что у Генри появились новые знакомства, но ничего серьезного. Я, конечно, не знаю, так ли это на самом деле, ведь мы с тех пор ни разу ни о чем не говорили.

Я переезжаю. Когда я укладывалась, размещая сои пожитки в коробки, нашла фотокамеру, одноразовую камеру, какие выпускает «Кодак». Я когда-то засунула ее в ящик кухонного шкафа и так и не отдала пленку в проявку и печать. Камера была с нами в Вегасе, отснято двенадцать кадров в ту первую неделю, после которой все пошло к … в общем, пошло наперекосяк. Я, чтобы использовать остаток пленки, впопыхах сделала несколько снимков моей маленькой квартирки на случай. если меня вдруг охватит ностальгия, отнесла их а ателье, и на следующий день получила снимки. Открывая конверт с фотографиями, я чертовски нервничала. Я чувствовала себя так, словно Генри был рядом и смотрел, как я реагирую на эти фото, как у меня перехватывает дыханье, или (что еще хуже) как я улыбаюсь, видя нас вдвоем. Девять месяцев не такое уж и долгое время, а сейчас мне кажется, что прошел лишь один миг. Все это время я ни с кем не встречалась, ни с кем не занималась сексом. Я лишь дважды была у гинеколога. За все это время я даже никого и не поцеловала. Я бы не сказала что предпочла безбрачие, поскольку утверждать такое, можно только переборов соблазны. А я просто не встретила никого другого, с кем мне хотелось бы быть. Если Генри захочет меня … какое тут безбрачие.

Один вечер я провела с моей подругой Клер, ее бойфрендом и его братом. Клер все время пыталась познакомить меня с ним еще тогда, когда я была с Генри, и я постоянно просила ее оставить эту затею. По всей вероятности, брат ее бойфренда, нравился ей больше, чем сам Пол, ее бойфренд. Но ее похотливые устремления натолкнулись на препятствие: когда поначалу она по сумасшедшему влюбилась в Пола, то дала клятву, что не будет иметь контактов, в том числе и сексуальных, ни с кем из его близких. И она решила, что уж если она не может заполучить его, то пусть он хотя бы достанется кому-нибудь из людей ей симпатичных. Я как-то непроизвольно согласилась участвовать в этом после ее замечания в мой адрес, что я выгляжу подавленной, хотя я была уверена, что никто не замечает постоянных кругов у меня под глазами.

Для начала мы вкусно отобедали, блюда были вкуснейшими, но атмосфера за столом слегка натянутая. Мы оба знали, с какой целью организована наша встреча. До этого он послал мне несколько весьма странных писем по электронной почте. В общем, получилось так: вы встречаете кого-то, вы знаете его настрой, знаете его историю, но никогда прежде не видели его лицом к лицу. Его звали Пит, и он, к несчастью, когда начинал размышлять о событиях и делах, то казался намного более потешным, чем тогда, когда просто говорил. Но я не проявила к нему никакого интереса. Я совершенно безучастно смотрела на него, видя перед собой Генри. Как мне хотелось, чтобы напротив меня взаправду сидел Генри, как мне хотелось увидеть сейчас несколько его характерных выходок, на которые способен только он и которые так притягивают к нему. Посмотри на меня с насмешливым гневом в глазах, прикажи мне «сбавить обороты», не смейся над всеми моими шутками, сдвинь мои волосы с лица.

Клер старалась изо всех сил и все время указывала на массу удивительных сходств, которые бросились ей в глаза при первом же взгляде на нас. Но мне было невмоготу дожидаться конца вечера. Я и думать не могла о том, чтобы начинать что-то с кем-то, когда я знаю, что мужчина предназначенный мне, живет на другом берегу реки. Пит, надо отдать ему должное, старался вовсю. Вдруг, после того, как мы вышли на воздух, Клер и Пол словно испарились, а мы с Питом пошли к станции метро. Мы оба были в сильном подпитии; я для того, чтобы хоть немного заглушить боль; Пит, я думаю, для смелости. Когда мы спустились в вестибюль станции, я заставила себя чмокнуть его в щеку, дабы поблагодарить за компанию и проводы до метро, а он, обняв меня за талию, попытался поцеловать по-настоящему. Нет, только не это. Я увернулась и бросилась бегом по ступеньками станции Тоттнем-Коурт-Роуд; полуобернувшись, я на ходу крикнула «Пока!» и махнула ему рукой. Я не хочу никого целовать. Ни в трезвом виде, ни в пьяном. Я хочу целовать только Генри. Я немного всплакнула в вагоне поезда, мчавшего меня к дому. Я все время думала о том, что вдруг может быть увижу Генри, увижу его случайно. Я всякий раз, когда открывалась дверь, поворачивалась к ней с надеждой в глазах. Но он не входил. Я знала, что он и не пойдет. Он, наверняка, уже проехал домой, на другой берег реки.

Я все смотрела и смотрела на те двенадцать фото, на которых мы с Генри были сняты в Лас-Вегасе; пять снимков, на которых мы вместе, были сделаны другими людьми по нашей просьбе. Вот две фотографии, на которых мы в каких-то ресторанах, вот мы рядом с «Дворцом Цезаря» <казино в Лас-Вегасе, в котором по ночам выступают суперзвезды шоу-бизнеса>; вот фотография, на которой Генри, чрезвычайно довольный собой в окружении девушек-участниц какого-то шоу; две фотографии, сделанные при дневном свете, даже при беглом взгляде видно, что мы в изрядном подпитии. Вот фотография, на которой мы стоим перед свадебной процессией; нас можно принять за родственников кого-то из вступающих в брак. Вот мое фото, я сижу на траве. Вот фото Генри, он голый и ловко прикрывается аэрозольным баллоном с лаком для волос.

Я разложила эти фотографии по всей квартире, и снова и снова смотрю на эти двенадцать запечатленных моментов нашего пребывания в Америке. Затем я откладываю отдельно те семь снимков, на которых мы вместе и смотрю только на них. Смотрю на них снова и снова, внимательно смотрю на выражение наших лиц. Я долго-долго смотрю на них, стараясь понять, что же все-таки они выражают, а, когда мне кажется, что поняла, то снова не меньше пяти раз просматриваю фотографии, надеясь убедиться в том, что не ошиблась. На всех фото, где я вместе с Генри, мы держимся за руки. Я отвела взгляд от фотографий и долго, стараясь при этом сосредоточиться, смотрела в пространство держались ли мы когда-нибудь за руки? По крайней мере, настолько часто? Я всегда чувствовала его состояние, так же, как и он, чувствовал мое: мы чувствовали взаимное влечение, прижимались друг к другу, обнимались и целовались на людях. Но держаться за руки всегда казалось мне чем-то … показушным, выставленным на обозрение, а не натуральным, идущим от сердца. В прошлом меня всегда коробило даже от одной мысли об этом. Но там, на каждом снимке, мы держали друг друга за руку. Постепенно, с течением времени, мы вросли друг в друга настолько, что я поняла это лишь в последние месяцы, по мере того, как я все больше и больше чувствовала необходимость поговорить с ним, необходимость восстановить утраченный контакт. То, что он исчез из моей жизни, причиняло мне постоянную боль. Дело не в том, что из моей жизни выпал мужчина. Мне нужен именно он. Его исчезновение это примерно то же, что недостаток в организме каких-то веществ, от которых мои волосы стали сухими, мои ногти слабыми, мои глаза беспричинно наполнялись слезами. А я и не боролась за него, я вообще ничего не предпринимала, чтобы его вернуть.

Я ни разу не позвонила Генри, не ходила туда, где он, возможно, мог оказаться, не допрашивала о нем Тима, хотя, если признаться, Тима и допрашивать было не надо, он в письмах, которые посылал мне по электронной почте и о которых я его не просила, рассказывал о нем. Я просто смирилась с тем, что произошло, ни о чем не спорила, ничего не доказывала. Я приняла на себя вину за все, а так же смирилась и с наказанием.

Я должна показать Генри эти фотографии. Я должна увидеть, как он отреагирует на то, что мы держимся за руки, сочтет это глупым, а может вспомнит, что мы все время ходили держась за руки. Я должна знать, увидит ли он в этом тот знак, который увидела я. Знак, который может быть истолкован сейчас, как своего рода извинение. Я должна увидеть, тоскует ли он по мне. Я не думаю, что смогу смириться с тем, как мы расстались. Я должна увидеть его.

И вот я позвонила ему с намерением поговорить с ним; пока телефон звонил у меня в горле словно застрял ком, который мне с огромным трудом удалось пропихнуть в желудок. Его не было, он ушел на обед. Знакомый голос заверил меня, что он через час будет на месте, и переключил телефон в режим записи голосовых сообщений. «Это Генри, пожалуйста назовите себя, оставьте свой номер и я вскоре позвоню вам». Услышав его голос, я почувствовала слабость; мне захотелось повесить трубку. Нет, слишком много поставлено на этот звонок, да и я все-таки была не из трусливых. Собравшись с мыслями, я продиктовала сообщение.

Генри, это я. Это я Ив. Как ты? Надеюсь, у тебя все в порядке. Я звоню, надеясь, что ты не откажешься сегодня встретиться со мной и посидеть в «Батхаузе», если ты, конечно, не занят. Это паб напротив моей работы, ты не забыл где он. Буду ждать тебя там в 7 часов. Надеюсь, ты согласишься, и … мне очень хочется тебя увидеть. Итак, в 7 в «Батхаузе». Можешь не звонить мне, ведь я же увижу тебя там ... если ты сможешь придти, на что я очень надеюсь. Ну, до встречи».

И вот я здесь, сижу и жду его. Наверное впервые в жизни я пришла чуть пораньше сейчас без четверти семь. В пабе немноголюдно, и он сразу увидит меня, если он придет.

Кто знает?




Конец …





Семь часов пять минут, Генри стоит на улице у паба. Ему надо идти совсем в другую сторону, к метро и ехать домой. А впрочем, что плохого в том, чтобы немного выпить? С ней. Ведь она же не собирается устраивать ему сцену или что-то подобное, даже если он ни разу по-настоящему не говорил с ней, после того, как все это произошло. Тим постоянно держал его в курсе того, как она выглядит, что делает. По все вероятности, у нее все в норме, да и у него тоже. Но девять месяцев это все же долгий период.

Возможно, встреча с Ив принесет ему какое-то облегчение, и, несмотря на все то, что произошло между ними, он, в тайне насмехаясь над собой, уверял себя, что после этого свидания ему будет спокойней. Ему очень хотелось повидаться с ней.

Но был ли в этом хоть какой-либо смысл? Начинать все с начала, если в последние два месяца ему стало намного легче. Ведь он же не мыслил ни о самоубийстве, ни о каких-либо других несуразных делах. Уж если говорить начистоту, то он и сейчас еще буквально кипит злобой. А ведь он уже начал встречаться с другими, с приятельницей Джоаны, подружкой Тима. И, занимаясь сексом с ней, он не представлял себе, что с ним в это время другая он не вспоминал ни о Вегасе и ни о чем другом, связанном с ней. Нет, Генри понимает, что близость не возникает мгновенно; то, что было раньше, возникнет вновь, и конечно же, то, что было у него с этой новой девушкой, это не то, что было прежде, поскольку прошло еще так мало времени. К тому же прежние отношения, по всей видимости, еще не закончены.

Сам секс был хорош, но то, что было потом нет. Сейчас Генри уже не взялся бы с прежней горячностью утверждать, что сейчас он хочет лишь одного: жить спокойной легкой жизнью. Его удивляло, что Ив до сего дня ни разу не позвонила ему. В первые недели он так желал услышать ее голос из автоответчика, услышать извинения, услышать приглашения «встретиться и все уладить», но ничего не услышал. Тим говорил, что она даже и не спрашивает о нем, и Генри, несмотря на ее безразличие к нему, просил Тима заверять ее, что он в порядке.

Сейчас она, вроде, собирается переезжать, по крайней мере, так говорил Тим. Наверняка, думает Генри, квартира, которую она нашла, слишком дорогая. Она надеется на прибавку жалования и думает, что может позволить себе это, совершенно забывая о том, что ежемесячно покупает себе по три пары туфель и питается практически не дома. Ей совершенно незачем переезжать. Генри, как только он узнал о предполагаемом переезде, так и подмывало позвонить ей и узнать, какова будет ежемесячная плата за новое жилье и насколько безопасной будет дорога от ближайшей станции метро до ее новой квартиры. Но, конечно же, он не позвонил.

Их разрыв поверг всех в легкий шок: его родных, Дея, его начальника и даже Тима, которому она никогда в принципе не нравилась. Он никому не рассказывал о том, что в действительности произошло; все вдоволь наговорившись и наспорившись о том, из-за чего они расстались, просто исчерпали эту тему. Тим все-таки все еще не оставлял надежду узнать причину и подробности, но, похоже, она и ему ничего не сказала. Особый вид верности, думает Генри, и это при том, насколько неверной показала она себя в Вегасе. Будь проклят этот город; он почти не вспоминает о нем сейчас. Однажды ночью несколько месяцев назад он, придя домой вдрызг пьяным, обшарил всю квартиру в поисках камеры, в которой должна была быть пленка со снимками, сделанными в Вегасе; дешевой одноразовой камеры, которую они взяли с собой. Должно быть камера осталась у нее.

Генри все еще стоит у входа в паб, а на часах четверть восьмого. Он поворачивается, делает два шага прочь от двери и останавливается. Все в его сознании подталкивает его в другую сторону, все убеждает его в том, что не надо идти туда и вновь бередить старые раны, совать руку в осиное гнездо. Господи, должен же он, в конце концов, принять решение! Неужели одна кружка пива может так ему повредить?

Все может быть отлично, но все может быть и ужасно.


Что дальше, я не знаю. Вам решать. Надеетесь ли вы на что-то? Как бы вы поступили, оказавшись в подобной ситуации?

Что обычно бывает в таких случаях?


Реальная жизнь, настоящая любовь, живые люди


Пребывая в романтическом настроении, мы с Генри, находимся на отдыхе, и я, слегка опьянев за ужином, предлагаю Генри жениться на мне … Генри отвечает «нет». Вся беда в том, что мы не можем решить, надо ли нам быть вместе. А если так, то почему я иду на то, что происходит потом … с официантом, который нас обслуживал?


Сможет ли Генри когда-либо меня простить?


У меня всего три дня на то, чтобы все привести в норму, если это возможно. С помощью Оскара Уайлда, Софи Лорен и супружеской пары средних лет, одетых в тоги и сидящих на кокаине, я отчаянно пытаюсь определить, что же такое любовь. Генри в это время, почти теряет рассудок, беспробудно пьет, получает от трансвестита советы, как должен вести себя настоящий мужчина; и немного играет в гольф.


В своем первом забавном, вызывающем здоровый смех и удивительно мудром романе Луиз Кин напоминает, насколько замечательна любовь даже если все проходит совсем не гладко


home | my bookshelf | | Выпьем за Эроса |     цвет текста