Book: Разрубленное небо



Разрубленное небо

Александр Логачев

Купить книгу "Разрубленное небо" Логачев Александр

Разрубленное небо

Белый дракон – 3

Разрубленное небо

Название: Белый дракон. Разрубленное небо

Автор: Александр Логачев

Год издания: 2008

Издательство: Крылов

ISBN: 978-5-9717-0683-0

Страниц: 480

Формат: fb2

АННОТАЦИЯ

Четыре месяца прошло с тех пор, как цирковой акробат угодил из мира смога, ревущих автомобилей и навязчивой рекламы в мир, где всего это нет. В мир, где вместо компьютера — монахи и заклинания, вместо звонков в милицию — остро заточенный меч за поясом, а вместо родных откормленных чиновников с депутатами — какие-то непонятные самураи, императоры, сиккэны и сегуны.

Самурайский мир прост, суров и этим притягателен. Однако не одно умение махать мечом решает здесь, кому кем быть, кому на какой ступеньке находиться. Ум, хитрость, находчивость, — все это не менее сильное оружие. И оно тебе особенно пригодится, когда заберешься столь высоко, что попадешь в сети дворцовых интриг и антиправительственных заговоров.

Александр Логачев

РАЗРУБЛЕННОЕ НЕБО

Когда Небо и Земля были единым целым, а мужское и женское начало еще не разделились, все сущее представляло собой хаотическую массу, содержавшую зародыш жизни.

Затем появилось подобие ростка тростника, возникшее из хаоса, когда более легкие и чистые элементы поднялись вверх, чтобы образовать Небо, а более тяжелые осели и стали Землей. Эта загадочная форма превратилась столь же мгновенно, как и возникла, в первое божество — Куни-токо-тати, «Божество — Владыку Августейшей Середины Неба».

Затем возникли другие боги. Все они рождались по одному, пока не появилась пара божеств, Идзанаки и Идзанами, то есть Зовущий Мужчина и Зовущая Женщина. Когда они вместе стояли на плавучем мосту Неба и с любопытством смотрели на плавающую внизу Землю, старшие боги дали им украшенное драгоценными камнями коралловое копье. Они погрузили его в Океан и взбудоражили его воды. Когда они вынули копье, с его наконечника упали капли. Капли застыли и образовали острова, и на один из них спустилась божественная пара. Они установили коралловое копье в качестве центрального столба и опоры своего дома. Так была создана Япония.

Начало японской истории согласно старейшим японским хроникам «Кодзики» и «Нихонги»

Пролог

Отчего-то великие военачальники любят тишину и одиночество. История знает немало тому примеров. Видимо, чем громче лязг оружия, тем больше тянет к уединению и покою.

Нава Такаши вот тоже любил тишину и одиночество. А в том, что он великий полководец, никто в стране Ямато не сомневался. Победитель айнов, герой сражения при Обама, усмиритель мятежа Асикага и Хосокава, а также восстания икко икки, — разве этого мало?

Такаши почти безвылазно жил в родовом селении Мидзума, редко бывая при императорском дворе в Хэйан[1] и еще реже в другой столице — в Камакура. Вернее, так: ни там, ни там Такаши не показывался без необходимости.

В родовом селении он сполна обретал желанные тишину и одиночество — его дом стоял на отшибе, на берегу пруда, окруженный лесом. Не то что голоса с чужих дворов не долетали до двора Нава Такаши, но и других домов отсюда было не видно.

Одиночество военачальника Такаши разделяли лишь жена и самые верные из его самураев. Дети жили в другом доме Такаши, находившимся в самом селении, — военачальник не любил громких звуков. А где дети, там неизбежны крики и возня. Особенно же Такаши не терпел, когда что-то нарушало ночную тишину. «Ночь — только в это время ты можешь услышать шепот духов-ками, можешь говорить с ними», — любил повторять Такаши.

Короче говоря, военачальник был типичным нелюдимом…

…Сегодня, как и в любой другой вечер, он спустился с крыльца. Жена осталась в доме, она никогда не сопровождала мужа в его вечерних прогулках. Кроме самурая Ясуоси во дворе никого не было. Да и Ясуоси, едва хозяин покинул дом, отступил за угол — чтобы своим видом не побеспокоить хозяина, не отвлечь того от раздумий.

Такаши вышел за ограду. Ворота были открыты — их запирали только после вечерней прогулки хозяина. Он сделал несколько шагов по направлению к пруду, и ноги утонули в высокой, пригнувшейся под вечерней росой траве. Его гэта были надеты на босу ногу, он чувствовал влажное прикосновение травы, но это его нисколько не раздражало.

Поляна, похожая на сосуд для саке, «горлышком» утыкалась в пруд. Поляну обступал лес — до захода светила вполне приветливый, сейчас же по-ночному мрачный. Однако сумрак, черной смолой заливший просветы между стволами кедров и лиственниц, не вызывал у Такаши ощущения какого бы то ни было беспокойства. Наоборот — только ночью в душе военачальника воцарялась полнейшая безмятежность.

А ночь сегодня была теплая и безветренная. Ни дуновения. Листья и трава казались нарисованными — настолько были неподвижны. Нава Такаши подумал, что будет совсем неплохо, если бог луны Цукиёми и бог ветра и воды Сусаноо в эту ночь снова сойдутся в битве за владычество над страной Идзумо. От взмахов веера-тиссэн в руках Сусаноо поднимется ветер и освежит тело под кимоно, и легче станет дышать.

Но, видимо, не суждено было небесам в эту ночь увидеть битву богов. Подлунную тишину нарушали только звуки ночных птиц: уханье филина, призывные трели каких-то неугомонных птах да шорох потревоженных ветвей. А в небе, свободном от туч и облаков, висела ущербная луна.

Маслянисто-желтый свет фонарей, укрепленных на брусьях ворот, отражался в каплях росы. Такаши шагнул за зыбкую границу света и тьмы. Ему предстояло пройти двести ежевечерних шагов до пруда. Там он спустится по пологому берегу к воде, некоторое время (что важно — не считая его, а опираясь лишь на внутреннее желание или нежелание оставаться дальше) проведет у воды, созерцая окружающую красоту и предаваясь размышлениям. Потом вернется в дом.

Пруд — небольшое блюдце почти идеальной круглой формы, словно не природой создан, а человеческими руками. Пруд наполняли минеральные ключи, отчего водоем был прозрачен до дна, не зарастал водорослями и в нем не водилось ничего, кроме, может быть, каких-нибудь жуков и прочих мелких водяных жителей.

Посередине водоема покачивался плот. На скрепленных между собой, притопленных в воде бревнах горели фонари. Их крохотные огоньки отбрасывали блики на воду. Красивое зрелище… Плот распорядился соорудить Такаши. Он как-то подумал, что если в естественную красоту, не нарушая ее, внести небольшое дополнение, то это должно лишь усилить воздействие красоты на душу созерцателя…

Такаши вдруг показалось, что под водой около плота проскользнуло продолговатое черное тело. Нет, почудилось, конечно. Никакой рыбы в пруду нет и взяться ей неоткуда. Разве только в водоеме не надумала поплескаться выдра. Но чуть солоноватая вода, думается, ей не понравится…

Непроизвольно ускорив шаг, Такаши быстрее обычного добрался до берега. Здесь, как обычно, к его приходу уже был подготовлен соломенный коврик и небольшой столик с бутылочкой саке на нем и деревянным стаканчиком. Военачальник вгляделся в воду, обежал взглядом блюдце прозрачной воды, но ничего необычного не увидел. Значит, рыба или выдра действительно только померещилась.

Такаши опустился на соломенный коврик, налил себе саке.

Затрещали ветки и раздался хлопок, своей неожиданностью заставивший Такаши вздрогнуть…

Крупная ночная птица вырвалась из темных зарослей и пролетела над поляной, спланировав почти к самой траве в поисках одной ей видимой добычи, и скрылась опять в чаще, но, похоже, ни с чем.

Конечно, одиночество военачальника Такаши было в некотором роде искусственным. Он знал, что его самураи сейчас находятся поблизости, оберегают своего господина, тайно приглядывая за ним из лесных зарослей. Сколько их там — двое, трое? Наверное, кто-то из них и вспугнул птицу…

Стаканчик с невыпитым саке выпал из пальцев и упал в траву, когда ночную тишину разрезал, как острый клинок режет бумагу, нутряной, истошный вопль. Он доносился слева, из леса. Вопль оборвался так же внезапно, как и возник. Но вслед за ним послышался глухой вскрик справа…

— Ты слышала? — спросил Котоку.

— Да, — сказала Шито. — Это у пруда. Наверное, твой господин ругается на кого-то.

Они стояли, прижавшись друг к другу и прислонившись к необхватному мшистому стволу.

Младший самурай Котоку, конечно, понимал, что его могут наказать. Но разве велик его проступок? Если бы он стоял в охранении, тогда да — тогда бы он даже в мыслях не позволил бы себе чем-то отвлечься от исполнения долга. Но сейчас, вместо того чтобы с другими младшими самураями в задней комнате расписывать друг перед другом свои подвиги в будущих сражениях, почему бы не встретиться с Шито? Разумеется, он должен был доложить о своей отлучке одному из старших самураев, но… зачем их беспокоить по пустякам? Да и не до него сейчас старшим самураям — они оберегают вечернюю прогулку господина. А вечерняя прогулка господина длится так долго, и очень многое можно успеть сделать за это время.

— Нет, — сказал Котоку. — Что-то тут не то… Снова будто кричат. У них что-то случилось. Мне надо идти. А ты иди домой или жди меня здесь.

— Я с тобой, — быстро сказала девушка. — В случае чего я скажу, что заблудилась в лесу, вышла здесь и зашла попросить кого-то из самураев довести меня до дома, потому что боюсь разбойников.

Ей очень не хотелось оставаться одной, когда рядом происходит что-то непонятное.

— Хорошо, — после некоторого раздумья согласился Котоку. В конце концов, если женщина так боится, благородный воин не может ее бросить. Пусть благородному воину потом влетит за отлучку по первое число.

Они двинулись по ночному лесу. Сухие ветки потрескивали под ногами, шуршала тревожимая листва, осыпалась на голову и плечи хвоя, с лиц то и дело приходилось снимать липкую паутину.

— Кажется, все стихло, — прошептала Шито, остановившись.

— Идем, идем, — Котоку взял ее за руку.

…Едва прозвучал тот истошный вопль, Такаши сразу вскочил на ноги. Бросил взгляд влево-вправо. Никого. Оглянулся.

Во дворе дома что-то происходило. В распахнутом проеме ворот метались силуэты, вот кто-то упал, вот в чьей-то руке блеснул металл… Двести шагов — довольно большое расстояние, чтобы разглядеть все, как следует. Тем более ночью. Но совершенно очевидно главное — это нападение.

Правая рука Такаши непроизвольно скользнули к поясу, огладила рукоять короткого меча-вакидзаси. Длинный меч на время вечерней прогулки он всегда оставлял в доме — катана, носившая имя «Блеск тысячи огней», мешала сосредоточиваться на внутреннем «я», видимо, слишком сильный дух-ками жил в повидавшем немало яростных сражений клинке.

Он бросился к дому. «Может быть, это ссора самураев? Нет, такое невозможно… Разве только на чей-то разум нашло затмение».

Он влетел в ворота и встал как вкопанный…

…Младший самурай не мог управиться с иероглифом «дзяку».[2] Он никак не мог добиться поставленного перед собой результата — плавного перехода линий из тонких в толстые. Этой плавности можно было добиться только постепенным увеличением нажима, но вот уже в который раз рука вдруг начинала предательски спешить, словно жила сама по себе, а не подчинялась разуму. Конечно, дело было не в руке, а в излишней горячности его характера, и эту горячность следовало обуздать.

Он услышал, как отодвинулась дверь комнаты.

— Сейчас приду! — громко сказал он, не оборачиваясь.

В ответ ничего не сказали, и это заставило его повернуть голову. То, что он увидел перед собой, совсем близко, в каком-то метре от себя, заставило его губы растянуться в улыбке. Он подумал, что его разыгрывают. Его любят разыгрывать, пользуясь тем, что он не обидчив. «Кто же это затеял?» — подумал он, продолжая улыбаться.

Его отсеченная голова с застывшей и теперь уже совершенно нелепой улыбкой ударилась о татами. Немногим позже на пол, забрызгивая его кровью, завалилось усеченное на голову обмякшее тело…

…Конечно, на полях сражений военачальник Такаши видел и не такое. Но то на полях сражений — там так и должно быть. Воины сходятся лицом к лицу и в честном поединке решают, кто из них достоин жить, а кто — умереть.

Такаши сделал несколько шагов и склонился над лежащим во дворе человеком, перевернул его с живота на спину. Лицо старшего самурая Хидэёри было искажено предсмертной судорогой боли. Остекленевшие глаза смотрели в ночное небо. Такаши подержал пальцы над губами — не дышит. Мертв. Но что его убило? Такаши заметил, что кимоно Хидэёри распорото в области сердца. Разрез вроде бы оставлен клинком, но… это не похоже на самурайский меч, это не похоже и на след от веера-оги… Пальцы Такаши испачкались в еще не свернувшейся крови.

И никого во дворе… кроме убитых. Вдобавок стоит странная, невозможная тишина. Такаши само собой пришли на ум рассказы о демонах и других злобных существах, порождаемых ночью. И ведь разрез на куртке Хидэёри мог быть проделан острым клыком, разве нет?

В пяти шагах от Хидэёри лежал Ода. Красавчик, любимец женщин, отличный фехтовальщик (может, потому что левша), заядлый, хотя и неудачливый игрок в кости. Его шея была перерезана до кости. И тоже не понятно чем.

Возле крыльца сидел еще один самурай, безжизненно свесив голову на грудь и привалившись к деревянной ограде. Военачальник узнал его еще издали по седым волосам. Айде, самый надежный и опытный из его самураев, они прошли вместе все сражения. Такаши присел возле него на корточки. Мертв, но никаких повреждений не видно. Такаши положил его на землю, перевернул, ощупал. Ничего, никаких ран и сломанных костей. Он приложил ухо к сердцу. Нет, никаких сомнений — мертв. Но что его убило?!

И эта мертвая тишина вокруг дома и в самом доме. Будь все проклято! Такаши вдруг понял, что он разлюбил тишину и одиночество навсегда.

Неужели никого не осталось в живых?! Но женщин, его жену и ее служанку, не должны были тронуть! Зачем им женщины?

«Кому „им“?» — тут же спросил Такаши сам себя. Если это темные силы, то…

Сперва следовало добраться до катаны, потом найти жену, а потом уж он обыщет здесь все. И если это люди, а не демоны, то, сколько бы их ни было, им отсюда не уйти.

Такаши поднялся по ступеням крыльца. Никого и ничего. Теперь налево, в комнату, где на стене висит его верный меч.

Никого в этой комнате — ни своих, ни чужих. И жуткая тишина в доме…

Такаши снял со стены катану, выдернул меч из ножен, ножны положил на пол.

И в этот момент обострившимся чутьем Такаши почувствовал, что в доме он не один. Вот только люди это или не люди? Страх кольнул Такаши под лопатку — а вдруг не люди…

Он уже и забыл, когда последний раз испытывал страх. Наверное, когда сына за ногу укусила гадюка и сын проболел несколько недель. Тогда все обошлось — опухоль спала, сын окончательно оправился, но первые дни, когда жизнь сына висела на волоске, Такаши прожил в состоянии сильного страха и этого страха не стыдился — это был его единственный сын.

И сейчас военачальник не устыдился своего страха: он не боялся никого из человеческого племени, но прекрасно понимал, что бессилен против тварей из мира иного, а бессилие невольно порождало страх.

«Спокойно, спокойно, — сказал он себе. — Твои верные мечи при тебе. Сейчас это важнее всего». Стараясь ступать бесшумно, он вышел в коридор, сделал по нему несколько шагов и остановился перед дверью в комнату, в которой он принимал редких в его доме гостей. Подумал: «Хорошо, что в доме повсюду еще не потушены светильники — вторая рука не занята фонарем, а свободна, если понадобится, для вакидзаси».

Ощущение чужого присутствия еще более сгустилось. Очень на то похоже, его поджидают за порогом. Вряд ли стоят прямо перед дверью, скорее притаились слева или справа от дверного проема, прилипнув к стене.

«Как они смогли застать врасплох моих самураев? Это никому не удавалось. Не люди, не люди…»

Застыв у порога, Такаши напряженно вслушивался. Никаких посторонних звуков. Где-то рядом билась о стену, судорожно трепеща крыльями, ночная бабочка — они каждый вечер залетают в дом.

Такаши глубоко вздохнул, резко выдохнул, рывком отодвинул дверь и бросил себя через порог.

Влетев в комнату, на ходу развернулся и замер на полусогнутых ногах. Катана ничуть не дрожала в отведенной руке.

Но — никого и ничего. Пусто. А чутье на опасность не просто сгустилось до предела, оно сжимало голову стальным обручем. Полное впечатление, что противник находится прямо перед ним, но Такаши его не видит…

…Выйдя из-под ветвей, Котоку и Шито ступили в луговую траву. Шито задрала голову и посмотрела на луну, будто там крылась разгадка всполошивших их звуков.

— Плот у берега, — Котоку вытянул руку в направлении пруда. — И господина нет на месте.

Шито крепко сжала его запястье.

Котоку посмотрел в сторону дома. Такая тишина стояла вокруг, что в худшее никак не верилось, но именно беззвучие и таило в себе угрозу. Должны звучать человеческие голоса, ведь тот крик должен был всполошить не только их.

— Возле плота… Что это?! — полным ужаса голосом прошептала Шито, отступая за спину Котоку.



Младший самурай еще раз, более пристально взглянул на плот и понял, о чем говорит девушка. В воде возле плота темнело… нечто, очертаниями напоминающее тело человека, лежащего на поверхности воды спиной вверх.

— Я туда, — проговорил Котоку, — а ты беги домой.

— Я никуда не уйду, — она вцепилась в него обеими руками.

— Хорошо, — согласился Котоку, которому ничего другого и не оставалось, — только отпусти меня. Мешаешь… Вдруг потребуется выхватить меч.

Они направились к пруду. Приблизились к плавучему сооружению из бревен.

— Стой здесь и гляди в оба. Слышишь меня? — Котоку заглянул ей в глаза.

— Да, — отозвалась Шито. Котоку ободряюще сдавил ее плечи.

Торцы бревен касались берега, все остальное находилось в воде. Когда Котоку ступил на плот, тот качнулся под ним.

Он сделал шаг и… почувствовал, что теряет равновесие. Отчаянно замахал руками. Но удержаться не смог. Его словно бы тянули за ногу, нога потеряла опору и соскользнула с последнего бревна в воду. Самурай увидел под собой черную гладь водоема с размытым в ней отражением ущербной луны. Он упал в это отражение, разбивая его.

Шито вскрикнула, когда что-то обвило ногу Котоку. Потом закричала «Котоку!», но предупреждение опоздало — мужчина уже обрушился в воду, взметнув блеснувшие в ночном свете брызги.

— Котоку! Котоку! — кричала она, видя, как бьют по воде его ноги, руки взлетают и опускаются в пену и брызги.

Шито парализовал страх, тело окаменело, жили одни глаза, широко распахнутые ужасом. Она не могла заставить себя сдвинуться и сделать хоть что-то. «Почему он не встанет на ноги, там же мелко?»

Но все вдруг прекратилось. И вновь стало тихо. Котоку покачивался на успокаивающейся поверхности, лицом вниз. И тогда Шито побежала. Ее столкнул с места дикий ужас. Он погнал ее к распахнутым воротам дома господина Нава Такаши, где должны быть другие самураи, они ее спасут. Ее губы продолжали шептать на бегу: «Котоку, Котоку».

Подошвы отталкивали тело от влажной земли. Она держалась протоптанной тропы от пруда до ворот, чтобы высокая трава не тормозила бег. Ворота все ближе. Но что это там лежит во дворе, на песке? Это человек? Не может быть!

Что-то осой прожужжало за ее спиной. Она не оглянулась. Она продолжала бежать. Продолжала, уже почувствовав в себе инородное тело. Сзади, в шее.

Трава надвинулась на нее. Она поняла, что падает, когда уже ударилась о землю. Боль пришла и тут же пропала. Пропала, когда в глаза хлынула темнота. Темнота и кружение. Кружение, усиливающееся и уволакивающее куда-то вниз…

…Такаши стоял посреди гостевой комнаты с катаной в закаменевшей от напряжения руке. «Где ты и кто ты? Ушел из дома или здесь? Как ты выглядишь? Человек или тварь?»

Такаши никак не мог сойти с места. Чутье, которому привык доверять и которое не раз спасало ему жизнь, безошибочно предупреждая об опасности, сейчас вопило, скребло по нервам, кричало: «Рядом! Рядом!»

— Где же ты? — прошептал Такаши. — Выходи! Я жду.

Сверху донесся шорох, и в тот же миг на голову и плечи обрушилась тяжесть, сбила с ног, подмяла под себя. «Откуда?! Как он мог удержаться на потолке?»

Его вдавили лицом в шершавые циновки. Катана отлетела в сторону, заткнутый за пояс вакидзаси больно врезался рукоятью в живот. Но что эта боль по сравнению с той, которой отзывается сдавливаемое горло, сдавливаемое чем-то узким и каменно-твердым, обвившим шею. Удавка!

Такаши попытался завести пальцы под удавку, пальцы наткнулись на металл, нащупали звенья узкой цепи. Но оторвать от себя не получалось. Это рука? Но какая же в ней сила! Перед глазами пол, голову не вывернуть. Ноздри чувствуют запах чужого пота. Слышится сопение. Он попробовал вытащить вакидзаси. Но руку придавило к полу чье-то колено. Бесполезно, все бесполезно. Спину неумолимо придавливает к полу чужая тяжесть.

Так человек ты или нет?

Такаши понял, что сейчас умрет, что уже ничего не сможет сделать, что сознание покидает его, но… но надо как-то извернуться и увидеть своего убийцу.

Неимоверным усилием повернул голову. Еще немного… Перед глазами все плывет, рот судорожно открывается в попытках вдохнуть…

— Мне приказали назвать имя, — он не увидел, зато услышал голос врага. — Это имя — Белый Дракон. Белый Дракон велел передать, что ты был достойным противником и ему жаль, что у него отныне не будет столь достойного врага. Ты принимаешь смерть от Белого Дракона…

Такаши захотел выкрикнуть проклятие, раз он не мог сделать ничего другого. Но он не мог вдохнуть воздух.

А потом он почувствовал легкий толчок под сердцем, словно пальцем надавили, и все потонуло в беспросветно-черной пелене… так похоже, что он попал в самую сердцевину дождевого облака…

Но Нава Такаши умер не тотчас. Нанесенный ему удар давал возможность прожить еще какое-то время. И его жена тоже не была убита, а была лишь оглушена. Когда она пришла в себя, то бросилась на поиски мужа. Муж умер у нее на руках, успев назвать имя своего убийцы. Белый Дракон.

Часть первая

ЖИТИЕ ФЕОДАЛЬНОЕ

Глава первая

ХАНДРА ДРЕВНЕРУССКОГО ДАЙМЁ

— Шел четвертый месяц увлекательного правления, — пробормотал Артем на чистом русском языке и шлепнул ладонью по мутной воде, подняв тучу брызг.

Потом он вытянул руку над головой и призывно щелкнул пальцами. На призыв незамедлительно откликнулся слуга по имени Рётаро. Он сидел в двух шагах, возле фурако, то бишь деревянной бочки-купели, на господина не пялился, но не выпускал из поля зрения ни на секунду. Был настороже, чтобы не пропустить момент, когда хозяину что-то понадобится. Хозяину понадобилось. Причем хозяину даже не пришлось уточнять, что именно ему нужно, — за четыре месяца слуга неплохо изучил привычки и жесты господина.

Рётаро схватил стоявший в тени поднос с саке и легкой овощной закуской, просеменил к бочке, поставил поднос на ее край.

Этот слуга достался Артему от предыдущего, свергнутого Артемом даймё… Впрочем, и все остальные слуги господина Нобунага в полном составе перешли в услужение к новому хозяину. Никто из них не покончил с собой, не подался в бега. Все-таки не самураи, а люди простые, по большому счету, им что один хозяин, что другой — все едино, лишь бы кормил посытнее и бил пореже…

Рётаро стоял рядом с бочкой, сложив руки на животе и зажмурившись, как кот. А когда Рётаро жмурился, улыбался или иным образом приводил в движение лицевые мышцы, то физиономия у него покрывалась тысячью морщин и становилась совершенно плутовской. Глядя на него в такие моменты, Артем вспоминал игрушку из своего далекого (ох, из какого офигительно далекого!) российского детства — кукольная голова из поролона или какого-то похожего материала, которую надеваешь на руку, а когда шевелишь пальцами, тряпичная морда смешно сморщивается. А еще такие лица, как у Рётаро, принято сравнивать с печеным яблоком.

Из-за этих морщин невозможно было понять, сколько же лет слуге. В спокойном состоянии лицо кажется молодым, стоит появиться морщинам — старик стариком. Можно было бы, конечно, спросить у самого Рётаро, но Артем не спрашивал. Во-первых, не пристало самураю высокого ранга интересоваться возрастом слуг, по идее он на них должен обращать внимание не больше, чем на циновки, по которым ходит, а во-вторых, полученный ответ убивает вопрос, а вместе с ним загадку и тем делает жизнь скучнее. Правда, уж кому-кому, а Артему не приходилось жаловаться на скуку. Веселья в его жизни хватало. Даже порой зашкаливало с весельем…

— Ну, за императора всея Ямато! — по-русски произнес Артем и влил в себя содержимое глиняного сосудика.

Рётаро, изучивший все повадки господина, знал, каким будет следующий приказ всесильного даймё.

— Рётаро, позови Мито! — Артем бросил слуге пустой сосуд из-под саке, и это был уже пятый за сегодня сосуд. — Впрочем, ты и сам все знаешь, старый плут…

Не только Рётаро прекрасно изучил привычки господина, то же самое можно было сказать и об остальных обитателях замка. Та же Мито — в этом можно не сомневаться — уже сидит с бива наготове возле окна на женской половине. Прислушивается, ждет, когда ее позовут. А раньше положенного показываться на глаза хозяину не решается — хозяин может и осерчать. Ведь сегодня хозяин хандрит.

Незнакомое слово «хандра» обитатели замка выучили за четыре месяца и уже даже перестали считать чужеземным, более того, оно давно уже шагнуло за пределы замка и уверенно входило в речь обитателей провинции. Японцы понимали это слово как «сумеречное состояние души».

Вот аккурат в это самое сумеречное состояние их даймё время от времени и впадал. А последнее время впадал все чаще и чаще…

Мито, семеня, пробежала от крыльца до бочки, упала на колени на заранее расстеленную Рётаро циновку, склонилась низко, едва не касаясь лбом земли. Замерла в ожидании приказов господина.

— Играй, Мито! — сказал Артем. — Нашу…

— Хорошо, господин.

Мито кивнула, положила бива на колени. Тронула струны.

В замке считали, что даймё поет свои песни на древнем колдовском языке, этим пением отгоняет злобных духов, которые погружают его душу в сумеречное состояние. И не песни это вовсе, а заклинания. Ведь человеческое воплощение могучего Бьяку-Рю, сиречь Белого Дракона, не может не владеть действенными заклинаниями против злобных духов.

Артем, разумеется, никого ни в чем не разубеждал, еще не хватало! Пусть себе ищут и находят лишние подтверждения могущества Белого Дракона. Это работает на укрепление власти даймё — все хорошо, все правильно, все годится.

— Счастье вдруг как-то раз… — запел Артем под аккомпанемент бива. Певец из него был, конечно, аховый, но дело же не в попадании в ноты и не в лазурной чистоте голоса, а в душе, которой поет русский человек.

— …Постучалось в двери. Неужель ты ко мне? Верить иль не верить?

Артем щелкнул пальцами, и Рётаро со всех ног припустил за новым сосудом с саке.

— Тот, кто ждет, все снесет, как бы жизнь ни била. Лишь бы все, это все не напра-асно было…

Артем знал, о чем думает сейчас его слуга. А думает он о том, что господин еще не один раз пошлет его за саке и еще не одну песню исполнит, после чего выберется из фурако, сильно покачиваясь, направится в замок, поднимется в зал для занятий кэмпо. Там господин возьмет не деревянный меч — боккэн, а свой длинный, остро отточенный — «Свет восемнадцати лун». И будет рубить им воздух, сражаясь с тенью. Он может сражаться с тенями долго, очень долго, в этот момент господина тревожить ни в коем случае нельзя, что бы ни случилось, иначе господин придет в сильнейшую ярость. Еще два месяц назад не пришел бы, а сейчас — обязательно разъярится. Изменился господин за последнее время.

А поди тут не изменись! Только из-за трех покушений можно измениться, не говоря уж про то, чтобы захандрить всерьез и надолго. А тут еще во время последнего покушения гибнет один из ближайших сподвижников, один из вернейших людей. Юноша Касаи. Он прикрыл Артема своим телом, бросившись под отравленный кинжал.

Касаи вовремя распознал убийцу в невзрачном, одетом под батрака-поденщика человечке, стоявшем на обочине. Артем ехал по дороге вместе с несколькими сопровождающими. Это был рядовой выезд даймё в город Ицудо — если не каждый день, то на неделе раз по пять даймё бывал в городе по тем или иным делам или просто проезжал через город, куда-то направляясь.

«Батрак-поденщик», как и должны поступать простолюдины при виде самурая высокого ранга, склонился в низком, до земли, поклоне. А потом и вовсе упал на колени в дорожную пыль.

Дело происходило на повороте перед мостом, перекинутым через Бездонный Овраг. Это уже потом Артем сообразил, что «батрак-поденщик» не случайно оказался тут, а тщательно выбирал место для встречи с даймё. Дорога здесь резко сужалась, и, шагнув перед тем, как упасть на колени, «поденщик» оказался в каком-то метре от пути следования даймё. И шагнул вперед он аккурат тогда, когда к нему приблизилась лошадь даймё. Артема нисколько не встревожило это незначительное обстоятельство. И он прозевал тот момент, когда «батрак» из рукава грязного, латаного-перелатанного кимоно вытряхнул в ладонь узкий кинжал и стрелой метнулся к его коню. Артема спас Касаи.

Касаи, как он это обычно делал, бежал чуть позади лошади Артема, положив ладонь на круп. Видимо, он сразу что-то заподозрил, потому что загодя переместился ближе к всаднику.

Бросок Касаи совпал по времени с броском «батрака», и телохранитель Артема сумел отрезать убийцу от господина.

К несчастью, с реакцией и проворством у «батрака-поденщика» оказалось все в порядке, и он не дал Касаи ни выбить кинжал, ни взять себя в плен — чего добивался Касаи. Убийца увернулся от захвата и всадил кинжал в левый бок телохранителю даймё. А телохранитель, понимая, что не имеет права дальше подвергать опасности жизнь господина, сокрушающим ударом голой руки в горло убил нападавшего.

Касаи умирал в страшных мучениях. Но, к счастью, — если, конечно, в этом всем можно усмотреть хоть какое-то счастье, — мучения длились не долго. Яд, которым было смазано лезвие, оказался быстродействующим. «Судя по почерневшим губам и красным глазам, это яд из крови тритона, гадюки и черного лотоса, — объяснил потом Такамори. — Им пользуются, когда нет необходимости, чтобы человек умирал в муках, а нужно лишь, чтобы он умер как можно быстрей».

Артем тогда стоял над скрючившимся замертво в дорожной пыли Касаи, на месте которого должен был оказаться он, и мысли в его голове крутились насквозь странные и несвоевременные. Он думал о том, что в обязательных поклонах при проезде высоких особ изначально был заключен сугубо практический смысл. Из подобного положения не больно-то удобно срываться в атаку. И к тому же не вовремя распрямившийся и даже просто поднявший голову человек мгновенно привлечет внимание охраны.

«Черт, — поймал себя тогда на мысли Артем, — все лучше и лучше понимаешь кровавых тиранов и диктаторов-параноиков, которым всюду мерещились заговоры и наемные убийцы. Еще немного, и, как товарищ Сталин, я начну повальные чистки самурайских рядов в подотчетной мне провинции». Еще он подумал тогда о том, что одним человеком, чьего предательства можно было не опасаться, рядом с Артемом стало меньше. Их и без того было немного…

И это было третье покушение. А сперва Артема попытались отравить. Случилось это вскоре после разгрома монголов, через неделю после триумфального возвращения даймё в замок. В общем-то, отравили бы как нечего делать, если бы не нашлось кому думать за Артема. А думал за него Такамори. Не спрашивая разрешения у господина даймё, он заставлял одного из слуг пробовать всю еду, которую подавали на стол господину, и лично за этим следил.

После одной из таких проб слуга-пробовальщик умер. Дознаваться, кто подсыпал яд, не пришлось. Другой слуга (тоже из тех, что достались от прежнего даймё), увидев, что покушение провалилось, покончил с собой. И поди узнай, сам ли он надумал извести нового даймё, допустим, не поверив, что его новый господин — человеческое воплощение Белого Дракона, или действовал по чьему-то наущению.

Ну, а второе по счету покушение было каким-то несерьезным, больше похожим даже не на покушение, а на предупреждение. Отряд ехал по лесной дороге, и из зарослей вылетела стрела. Никого не задев, она просвистела между Артемом и ехавшим вслед за ним самураем. Сопровождавшие Артема самураи бросились в лес, добросовестно прочесали окрестности, но никого и ничего там не обнаружили.

Правда, Такамори в версию предупреждения не поверил. «Если бы захотели предупредить, — сказал он, — пустили бы стрелу ближе к человеку, которого предупреждают. Тем показали бы, что в любой момент, когда захотят, смогут его убить. Только зачем кому-то вздумалось предупреждать? Ради чего? Думаю, все проще. У наших врагов не нашлось под рукой хорошего стрелка из лука. Послали кого ни попадя, какого-нибудь никудышного ронина, трусоватого, но готового за плату на любую грязную работу. По причине своей трусости он и стрелял с большого расстояния, а после выстрела тут же убежал. Попасть можно было лишь при большой удаче, а удача в тот день отвернулась от него. Зато удача благоволит Белому Дракону». «Обидная твоя версия, — сказал Артем полушутя-полусерьезно. — Выходит, совсем меня не уважают, раз посылают каких-то трусоватых ронинов».

Но в одном старый лис Такамори был абсолютно прав — все эти покушения замечательным образом работали на укрепление авторитета Белого Дракона. Слухи о неуязвимости Бьяку-Рю мгновенно облетали провинцию. А по дороге, как положено слухам, они обрастали фантастическими подробностями. И уж тут не одной стрелой из кустов пытались застрелить даймё, стрел было множество, как и лучников, перегородивших дорогу Белому Дракону. И даймё останавливал полет стрел, вытянув перед собой руку.

И как раз вся эта мифология, которой благодаря покушениям обрастало имя Белого Дракона, позволяла Артему заподозрить в покушениях… самого Такамори.



Да, трудно представить другого человека, которому была бы столь невыгодна смерть Артема. Да, со смертью даймё Такамори потеряет слишком многое. Только никто и не говорит, что Такамори собирается убивать своего покровителя. Он всего-навсего инсценирует покушения, чтобы повысить авторитет этого самого покровителя и упрочить его положение, а вместе с ним и свое собственное. И уж в чем не приходится сомневаться, так это в том, что Такамори с легкостью необычайной принесет в жертву какого-то слугу… Правда, с третьим покушением в этом случае получается неувязочка. Принести в жертву единоверца, даже ради такой благой цели, как укрепление авторитета покровителя и благодетеля, Такамори никак не мог. Для него жизнь любого яма-буси, как своего, так и чужого клана, священна.

Но если не Такамори, то кто? Кто стоит за покушениями? И приходится признать, что имеется слишком много кандидатов на роль Доктора Зло, чтобы остановиться на ком-то одном.

Например, сын убитого Артемом даймё. Пусть убитого в честном поединке, но у сына даймё на этот счет может быть другое мнение.

Или заказчиком покушений мог быть любой из самураев высокого ранга, проживающий в этой провинции, а то и в Киото, или в Камакура, кого вполне устраивал в должности сюго, то есть военного губернатора провинции, даймё Нобунага и совсем не устраивает некий гайдзин, правящий под именем Ямомото и называющий себя человеческим воплощением великого и ужасного Бьяку-Рю. Открыто противостоять победителю монголов и герою народных легенд неразумно, а вот послать наемных убийц — это запросто, на это можно и не пожалеть коку-другое риса.

И наконец, желать смерти даймё под именем Ямомото может вообще любой из самураев страны Ямато. Причина для ненависти найдется, выбирай любую: верность Нобунага и желание отомстить за него, непереламываемая убежденность в том, что любой чужак — враг, кем бы он ни был и от каких бы монголов ни спасал, ну и так далее…

Наверное, если бы Артему удалось остановиться на одном кандидате в Доктора Зло, то можно было бы что-то придумать. Скажем, нанести упреждающий удар. А так, скорее всего, удар будет нанесен вновь по нему. И поди догадайся, откуда и когда ждать его в следующий раз…

Ну, и в любом случае, согласитесь, размышления на тему «Кто организует против тебя покушения» никак не способствуют душевному спокойствию. А если эти размышления вкупе с раздумьями на тему «Откуда придет следующий убийца» не отпускают тебя ни на миг — до паранойи или какого-нибудь другого психического расстройства рукой подать. Вот она, блин, оборотная сторона власти. И это еще власть небольшая, размером с провинцию. А что же творится с людьми, которые распоряжаются огромной страной?

Словом, не приходится удивляться, что бывший цирковой артист, ранее употреблявший алкоголь лишь по великим праздникам и с превеликой осторожностью, вдруг приохотился к саке. Может быть, как раз странно было бы, если бы не приохотился. Вот такие дела…

Но на этот раз хандрившему даймё не удалось исполнить весь свой обычный для подобных дней песенный репертуар. Даже не удалось закончить начатую песню.

Артем увидел, как по дорожке, поднимая пыль соломенными сандалиями, в сторону навеса к нему несется кривоногий Рётаро. Слуга с разгона упал на колени перед бочкой с господином, уткнулся лбом в землю.

— Господин! — закричал Рётаро, не поднимая головы. — К замку движется отряд самураев. Больше одной руки, но меньше двух рук всадников. Много рук асигару.[3] И еще — женские носилки.

— Цвета? — быстро спросил Артем.

— Черные с желтым.

— Открыть ворота! — Артем выпрямился в бочке. — Рётаро, дуй к воротам, встретишь гостей! Проводишь их в комнату для чаепитий.

Артем перемахнул через край бочки, спрыгнул на землю голым пред светлы очи слуг и служанок.

Артем не стеснялся, и вовсе не потому, что опростился в стране Ямато. Просто уже привык к тому, что понятие стыда в Ямато несколько иное. Стыдно, например, не выполнить приказ. Настолько стыдно, что и жить после этого никак нельзя. А голым показаться не стыдно. Нет срамных органов, потому что не существует для японцев такого понятия, как «первородный грех», и боги не называли греховным то, что естественно, что приносит удовольствие людям и самим богам.

Артем засунул ноги в гэта, на ходу вытираясь куском материи, направился в замок. Следом за ним поспешал Рётаро, который нес в руках одежду господина. То была повседневная одежда, а Артем хотел встретить гостей в одежде парадной.

А что самое приятное — хандру как рукой сняло. Артем знал, кто к нему пожаловал. Ох, и заждался он этих гостей…

Глава вторая

ЧЕРНОЕ С ЖЕЛТЫМ

Черное с желтым — это были цвета рода Кумазава. Конечно, и у других самурайских домов могли быть такие же цвета. Однако упомянутые Рётаро женские носилки не оставили у Артема никаких сомнений — «к нам едут Кумазава». Причем оба Кумазава — брат и сестра. Особенно, конечно, обрадовали Артема эти самые женские носилки.

Чего уж там себя обманывать — одной из причин его хронической хандры (а кто знает, может, и вообще главнейшей причиной) как раз и было отсутствие рядом Ацухимэ.

Он ведь так и не видел ее с тех пор, как отправился на побережье встречать монгольские корабли. Тогда он еще, помнится, умилялся сусальности этой истории: рыцарь отбывает в дальний поход, а дама сердца машет вслед платочком и по ее щеке катится крупная, родниково-прозрачная слеза.

Ага, катилась по ее щеке слеза, как же! Точно так же она роняла слезы, как дожидалась его возвращения!

Как выяснилось, Ацухимэ на следующий же день покинула замок и отправилась в столицу. Хорошо еще, что ушла не тайком и не в одиночку. А с нее бы сталось! Однако на этот раз благоразумие (и это чертовски удивительно!) не покинуло представительницу рода Кумазава — она взяла не только лошадь, но и провожатых из числа самураев — из тех, что Артем оставил для охраны замка. За два дня они добрались до города Химедзи, что находится на полпути в столицу. Там по настоянию госпожи остановились на постоялом дворе, чтобы дождаться известий с побережья.

Известия о победе над монголами разнеслись по городам и весям со скоростью необычайной (ну, надо думать, событие-то эпохальное, доселе страна Ямато не знала ни иноземных нашествий, ни, соответственно, и отражений таковых!). Едва вести достигли города Химедзи и постоялого двора, как Ацухимэ велела не мешкая собираться в дорогу. Они продолжили путь в Хэйан. В столице, передав дочь рода Кумазава с рук на руки представителям дома Кумазава, самураи без промедления выступили в обратный путь.

Честно говоря, Артема удивило, что Ацухимэ не стала дожидаться его возвращения. И удивило неприятно. А ему казалось, что между ними зарождается что-то похожее на взаимность, вспыхивает та пресловутая искра. Он долго изводил себя вопросами: «Почему? Почему она сбежала? Или я для нее был только соратником по борьбе? Всего лишь случайным спутником, с которым какое-то время было по пути? А как только дорожки разошлись — из сердца вон?»

Но пойди найди ответы на эти непростые вопросы. Для того надо в равной мере постигнуть и тайны женской души, и причудливость японского образа мыслей. То и другое нелегко. Короче говоря, оставалось только тешить себя слабой надеждой, что Ацухимэ бежала не от чего-нибудь другого, а от своих чувств к нему, гайдзину по имени Артем. А вдруг и вправду в девичьей душе разгорелась нешуточная борьба между чувствами и долгом? И некогда принятое ею решение оставаться, как она это сама называла, «чистой» во имя служения своей стране на ответственном посту домоправительницы сёгуна или кого-то в этом роде уже не казалось ей правильным выбором? Испугалась, что не сможет устоять перед искушением, и сбежала…

Выяснить у самой девушки, что да отчего, не представлялось возможным. А как тут выяснишь? Только при личной встрече или письмом. Сама Ацухимэ ни в Ицудо, ни в иные города этой провинции не наведывалась… впрочем, как и Артем в японскую столицу.

Нет, оно бы, конечно, было бы небезынтересно посетить столицу страны Ямато. Любопытно было бы поглядеть, как выглядит главный город древней Японии, чем, понимаешь, живет и дышит. Одним глазом взглянуть на императора. Чего-чего, а средств на такую прогулку новоявленному даймё и тайному покровителю всех игорных заведений своей провинции хватило бы с избытком. В битком набитый аристократами Киото он заявился бы не занюханным провинциалом на старой кляче, а вполне пристойно упакованным, конкурентоспособным самураем.

Однако умные люди показываться в Киото ему пока не рекомендовали. Равно как и в другом столичном городе — Камакура. И с доводами этих людей Артем вполне соглашался.

Что же касается переписки… Это-то пожалуйста. Бери тушь и кисточки, доверяй рисовой бумаге сокровенные мысли, сворачивай послание в трубочку, засовывай в бамбуковый пенал и отправляй в Киото самурая с поручением вручить письмо лично госпоже Кумазава Ацухимэ.

За четыре месяца Артем так ни одного письма и не отправил. Правда, писать пытался. Но потом свои недоконченные опусы рвал или сжигал. Путаница в мыслях, переложенная в иероглифы, отчего-то выглядела чудовищно нелепой. Видимо, для выражения хаоса иероглифы совершенно не годятся, и для путаницы нет ничего более подходящего, чем язык берез и осин. Да вот только на том языке Ацухимэ пока еще ничего не понимала…

Кстати, о березах и осинах. Во время участившихся приступов хандры Артему все чаще приходила в голову дикая мысль: «А не рвануть ли отсель как раз к тем самым осинам?»

И не то чтобы его мучила эдакая белоэмигрантская ностальгия: припасть к тоненьким березкам, набрать в дрожащие ладони родной землицы да прослезиться под малиновый звон колоколов. Нет, Артем отчетливо понимал, что на родных просторах он будет ощущать себя никак не меньшим чужаком, чем здесь. Даже, пожалуй, еще большим чужаком, как это ни странно. Потому как здесь он уже вжился в местную реальность. И не просто вжился, а отвоевал себе положение, силу, власть…

Только вот коварные мыслишки под покровом хмельного тумана нет-нет да и просачивались в голову, что твои партизаны во вражеский тыл. И после пяти-шести сосудов саке Артем принимался размышлять о том, что средств на покупку корабля у него вполне хватит. На этом корабле он переправится через залив, а далее пойдет на нем вдоль корейского берега сперва на юг, потом повернет на запад. Пойдет, следуя всем изгибам береговой линии. Рано или поздно доплывет до реки Ефрат (месторасположение которой представлял — запомнил по карте в учебнике истории), а потом — по ней вверх, до упора. А от того упора уже рукой подать до русских земель, до стольного града Киева. («Какой там князь у нас сейчас заправляет? — пытался вспомнить акробат. — А пес его знает! Плохо быть исторически неграмотным».) Викинги же доплывали до Америки, а думается, их драккары вряд ли намного превосходили мореходными качествами здешние лоханки… (Правда, Артем пока не вникал в мореходные качества здешних лоханок, даже и не видел их вовсе.)

Товарищи верные в спутники найдутся. Скажем, нет ни малейших сомнений, что за ним в дальнюю дорогу последуют все яма-буси клана Такамори во главе с последним, потому как им здесь без него придется несладко. Какое там несладко! Перебьют их в два счета или загонят в леса и будут травить, как травят тигров-людоедов — всем миром. Уж лучше полные неизвестности дальние края. Правда, их всего-то раз-два и обчелся, но это неважно, зато каждый стоит дюжины.

И еще с ним отправятся те самураи, которых он приблизил к себе за четыре месяца. Из которых сколотил своего рода преторианскую гвардию, то есть поступил, как и положено поступать новому властелину — окружил себя людьми, всем тебе обязанными, поднятыми тобой из грязи в князи, что в нашем случае означает поднятыми до положения самураев даймё с ежегодным доходом в сто пятьдесят коку риса (весьма недурным по здешним меркам). Эти самураи разве что не молятся на своего господина и последуют за ним куда угодно, если господин скажет «надо». Их вассальная преданность порой поражала Артема. Не приходилось сомневаться, что они ринутся даже на стократно превосходящего противника, если он покажет на него пальцем и скажет «вперед». Ринутся без всяких колебаний и страха за свою шкуру. Разве что супротив императора не пойдут, микадо для любого японца священен. «Обреченные на верность» — это определение самураев он вычитал еще в прежней своей жизни. Точное определение, ничего не скажешь…

Словом, есть с кем отправиться в дальние края. Выйдет великолепное путешествие с абсолютно непредсказуемым исходом, и уж точно оно излечит бывшего циркового гимнаста от тоски-печали…

Вот такие странные мысли одолевали Артема во время острых приступов хандры. Конечно, всерьез он никуда не собирался отправляться, тем паче за тридевять земель. Просто грызло что-то изнутри, непонятное и необъяснимое. Какой-то червь сомнения и беспокойства. Позывы бежать к чему-то или от чего-то, чтобы заглушить тоску. Может быть, подобные белоэмигрантские страдания есть неизбежная участь любого русского человека на чужбине?

«Следует признать — вовремя приехали Ацухимэ и Хидейоши», — подумал Артем, заканчивая переодеваться в парадное кимоно…

Он повязал пояс-оби, засунул за него оба меча, одним из которых был «Свет восемнадцати лун». Заканчивая с туалетом, собрал волосы на затылке в пучок, закрепил специальными деревянными заколками. «Ацухимэ, поди, не сразу и признает».

За четыре месяца его внешность изменилась. Он отрастил длинные волосы и теперь носил (а куда деваться!) самурайскую прическу сакаяки, то есть выбривал волосы у лба полумесяцем. И еще его лицо теперь украшали щеточка усов и небольшая бородка, которая чуть позже и чуть в других краях будет зваться эспаньолкой. («А спроси, зачем я ее отрастил, пожалуй, и не отвечу. Вот взбрело в голову, и отрастил».) Каждое утро брадобрей Дандзюро подбривал ему лоб и подравнивал растительность на лице — господин даймё должен выглядеть безупречно.

Сперва, правда, Артем хотел побриться наголо, чтобы не смущать японцев русым цветом волос. Но его отговорил Такамори. «Ты же известен как человеческое воплощение Белого Дракона. Твои светлые волосы все время напоминают об этом тем, кто вдруг станет забывать». Поразмыслив, Артем признал доводы Такамори разумными.

Ко всему прочему за эти четыре месяца Артем основательно загорел, поскольку много времени проводил на улице, на ветру и на скаку. Его кожа утратила бледно-городской цвет, с каким он явился в Страну восходящего солнца, и покрылась ровным коричневым загаром.

«И вот уж кто точно меня бы не узнал, так это цирковые, — иногда думал он, когда смотрел на свое отражение в воде или в зеркале из отполированного металла. — Явись я им таким чудом, бросились бы наутек с криками „Шайтан! Шайтан!“».

— Ну все, — сказал Артем, отодвинул решетчатую бумажную перегородку и вышел в коридор.

Брат и сестра дожидались его в комнате для приема гостей. Эту комнату Артем устроил на втором этаже рядом с залом для занятий кэмпо. Окна комнаты выходили на небольшой сад с сакурами, с живописно обложенным камнями родником, с бамбуковым желобом, по которому ключевая вода стекала в небольшой пруд.

Когда он вошел, гости поднялись с циновок. В отличие от Артема, оба Кумазава за четыре месяца внешне нисколько не переменились. Сестра была столь же хороша собой, а Хидейоши… Ну а что Хидейоши? Все такой же Хидейоши — в лице, осанке, в каждом жесте виден конфуцианский благородный муж. (Правда, Конфуция Артем ни там , ни здесь не читал, однако здесь умные люди достаточно, как он считал, толково и квалифицировано растолковали ему, что к чему в этом конфуцианстве и что имел в виду китайский мыслитель под сочетанием слов «благородный муж». Касаемо последнего — Кумазава Хидейоши, как вывел для себя Артем, полностью бы устроил старину Конфуция.)

Почему-то Артем полагал, что, едва он увидит Ацухимэ, у него пойдет кругом голова, как, бывало, кружилась она у него и раньше от близости прекрасной японки, когда вдвоем они странствовали по провинции. Однако никакого головокружения не случилось. И сердце не сорвалось с цепи и не пустилось в бешеный перепляс. Кто его поймет, это сердце… Хотя, конечно, вновь видеть Ацухимэ ему было чертовски приятно.

Сперва низко поклонились гости, прижав кулаки к бедрам. Они не распрямлялись, дожидаясь ответного поклона хозяина, тем самым выказывая уважение хозяину дома и влиятельному господину.

Артем склонился в поклоне чуть менее глубоком, чем у гостей. И дело тут не в меньшем уважении, а в церемониальных тонкостях. Ведь это не он зазывал к себе в гости, это к нему пожаловали незваные визитеры. Поэтому более глубокий гостевой поклон — как бы извинение за то, что потревожили, может быть, даже оторвали хозяина от каких-нибудь важных дел.

Что-что, а науку поклонов за эти месяцы Артем освоил почти в совершенстве. Без нее тут никуда.

— Сядем, — Артем показал на столик.

На застеленный тонкой бумагой стол расторопными слугами уже были выставлены холодный чай и рисовое печенье. Едва все опустились на колени, как Хидейоши протянул Артему бамбуковый пенал. Артем открыл его и достал свиток бумаги. Развернул и прочитал: «Доставит его Кумазава Хидейоши. Писано от тэнно[4] Сидзё к даймё Ямомото, какового почитают за воплощение Бьяку-Рю. Тэнно Сидзё зовет даймё Ямомото ко двору. Кумазава Хидейоши поручено сопровождать даймё Ямомото в Киото». Подпись. Печать.

Ну, вот и дождался… Вызывают-таки на императорский ковер…

Сам факт такого вызова Артема нисколько не удивил. Что называется, давно пора. Перезрело уже императорское приглашение в гости. Артем ждал его сразу после своей победы над монголами… Ну, если не прямо сразу, то чуть-чуть погодя, все же новости облетают Страну восходящего солнца не по оптико-волоконным кабелям, а из уст в уста, что происходит несколько медленней. Однако даже с поправкой на уста все сроки вышли, а гонца с приглашением в Киото все не было и не было. Неужели императору неохота взглянуть на героя, на живую легенду, черт возьми, на человеческое воплощение мифического Белого Дракона? Да и в конце концов, должен же верховный правитель просто озаботиться тем, в чьи руки перешла реальная власть в одной из провинций его страны.

Артем ждал, когда прискачут по его душу (можно сказать, всегда держал наготове тревожный чемоданчик), недоумевал, почему не вызывают, ждал, недоумевал и… в конце концов ждать перестал. Пожал плечами, мол, Восток — дело тонкое, не нам с наскоку его раскусить, потому будем жить как живется.

Но вот не прошло и четырех месяцев, как подоспело императорское приглашение. Интересно все же, почему именно сейчас, почему они там вдруг встряхнулись и вспомнили?

— То, что послали тебя, это не случайно, так? — спросил Артем, все еще продолжая держать в руках письмо.

— Да, — кивнул Хидейоши. — Я не скрывал знакомства с тобой, поэтому послали меня.

Артем бросил взгляд на Ацухимэ. Хотел было спросить Хидейоши: «А сестра сама вызвалась поехать с тобой или как? Или ты настоял? Или, скажем, оставить не с кем?» Но сдержался. Спросил о другом:

— И когда тебе велено назад?

— Моего… нашего возвращения ждут не позже чем через месяц.

— А если вдруг через месяц мы не появимся в Киото? — катнул пробный шар Артем.

— Почему? Как так? — Хидейоши явно напрягся.

Вообще напряжение между ними стало чувствоваться с самого начала. Возможно, из-за поклонов этих идиотских и необходимости во всем следовать установленному ритуалу. Нет чтобы по русскому обыкновению похлопать друг друга по плечам, расцеловаться троекратно, восклицая: «Сколько лет, сколько зим! Что ж не пишешь-то, а? А помнишь как мы с тобой?.. Пошли-ка хлопнем с дороги по рюмашечке!» Ну и так далее. Вместо этого — сплошные церемонии.

— Ну мало ли почему люди задерживаются, — пожал плечами Артем. — Скажем, в день отъезда я заболею и слягу. И пролежу никак не меньше месяца, а то и двух. Что тогда делать?

Хотя Артем говорил полушутливым тоном, Хидейоши был предельно серьезен:

— Я отправлю в Киото гонца с письмом. В письме я объясню причины задержки.

Артем продолжал поглядывать в сторону девушки, но Ацухимэ как сидела, опустив глаза, так и продолжала сидеть.

— А если твой гонец не доедет? Скажем, по дороге конь под ним сломает ногу, падет, придавит гонца, сломав ему чего-нибудь… ну и так далее…

— Я не понимаю тебя, Ямомото! — Хидейоши сдавил пальцами колени.

— Чего ж тут непонятного? — развел руками Артем. — Один знакомый мне чиновник, посланный с важным поручением, помнится, тоже попал по дороге в неприятную историю и чуть было не загубил все дело. Такое случается.

— Что ты хочешь от меня услышать? — в голосе Кумазава слышалась некоторая растерянность.

— Он хочет вызнать, — неожиданно вступила в разговор Ацухимэ, — не даны ли тебе полномочия доставить даймё в столицу любым способом. Включая силу. А также Ямомото хитрыми вопросами пытается дознаться, не известно ли тебе что-нибудь о тайных замыслах двора. Не хотят ли, выманив даймё по имени Ямомото в столицу, там его убить.

Глаз при этом Ацухимэ так и не подняла.

«А сестра умнее своего брата, — подумал Артем. — Впрочем, это не новость. Хотя, конечно, благородства и храбрости Хидейоши не занимать. Этим он сам со всеми поделиться может». Вслух же он сказал, виновато разведя руками:

— Не удалось мне надежно упрятать тайный умысел своих вопросов. Женщина, она сердцем чует.

— Теперь ясно, — кивнул Хидейоши. — Ты мне не доверяешь, ты полагаешь, что я способен стать твоим врагом. Но ты мог бы спросить у меня обо всем прямо! Ведь мы же сражались бок о бок и спасли друг другу жизнь!

— Прости, если обидел, — сказал Артем. — Отлично, давай поговорим начистоту, не утаивая друг от друга ровным счетом ничего. Подожди… — Он хлопнул в ладоши и громко позвал:

— Рётаро!

Дверь отъехала в сторону, и в нее просунулся сидевший на коленях слуга Рётаро.

— Принеси нам саке.

— Ты пьешь много саке, Артем-сан, — вдруг сказала девушка и впервые подняла голову, впервые открыто взглянула на Артема.

И вот тогда под взглядом ее агатовых миндалин он ощутил укол в сердце. Будто кольнули коротким женским кинжалом, каи-кэн.

— Я? Много? — пробормотал Артем. — С чего ты взяла, Ацухимэ-сан?

— Я увидела Омицу, подошла к ней, спросила у нее, как ты. Она ответила, что хорошо, только пьет много саке. И часто… — Ацухимэ мило наморщила лоб, что-то вспоминая, — и часто «ханадрит».

— Не так уж и часто, — вырвалось у Артема. «Ай-яй-яй, — тут же пришло ему в голову, — еще подумает, что я оправдываюсь. А это несолидно для большого феодала».

— И что ты еще успела узнать от Омицу? — может быть, с некоторой поспешностью задал он следующий вопрос.

— Мы говорили о ее будущем ребенке, — Ацухимэ вновь опустила взгляд. «Ну да, действительно, — подумал Артем, — об этом трудно не заговорить двум женщинам, когда одна ходит с животом».

— Я думаю, о женских делах можно будет поговорить в другое время, — Хидейоши сурово посмотрел на сестру. Потом снова перевел взгляд на Артема: — Ты хотел говорить прямо и открыто. Так вот слушай. Ты прав, двор пока не знает, как быть с тобой. Двор не знает, чего от тебя можно ждать. В Киото осведомлены обо всех твоих делах и начинаниях. И мнения высказывают разные…

— Ах вот как, осведомлены, — понимающе закивал Артем. — Впрочем, я и не сомневался в этом. Только вот хочется узнать, от кого в Киото получают сведения? Сам ведь понимаешь, есть некоторая разница в том, кто пишет донесения, друг или враг, доброжелатель или человек, за что-то на меня обиженный. Или вам разные люди пишут?

— Я не знаю, кто пишет, — сказал Хидейоши. И вряд ли, насколько Артем его знал, он обманывал. — Но о тебе говорят везде. Не только в императорском городке, в домах столицы, но и в Камакура.

— Я могу это подтвердить, — снова вмешалась в разговор Ацухимэ. — Женщины в Хэйан между собой только и говорят, что о Белом Драконе. Правда, больше обсуждают не дела и начинания, а высокий рост и белые волосы. Особенно волосы. Они гадают, какие могут быть дети у беловолосого великана и черноволосой девушки. Но это все лишь доказывает…

— Сестра! — в голосе Хидейоши прозвучали одновременно укор и мольба. — Я же сказал, о женских сплетнях вы поговорите позже.

Появился Рётаро с подносом. На подносе, разумеется, стояло все необходимое. Пока слуга расставлял плошки, кувшин, любимые Артемом крохотные деревянные стаканчики, все молчали.

Когда слуга закрыл за собой перегородку, первым вновь заговорил Артем:

— Ты мне все же не ответил, Хидейоши. А если я не поеду? Вот возьму и не поеду.

— Как же ты не поедешь?! — воскликнул Хидейоши. — Это же повеление императора!

— Как, как… А вот так! Не хочу я в вашу столицу! Мне и здесь хорошо. Чего я там забыл? Вот упрусь, и что тогда?

— Я не могу вернуться и сказать «Я не выполнил поручение». — Хидейоши всерьез задумался над словами Артема. Похоже, он ни с какого боку не рассматривал подобную возможность. — Я вынужден буду увезти тебя силой. Но у меня с собой мало людей, твоих самураев здесь гораздо больше. Тогда мы все погибнем. Это будет хорошая смерть — при выполнении приказа микадо.

Артем уже и сам не рад был, что затеял этот разговор.

— Хороши мы с тобой. Едва встретились, по бутылочке саке распить не успели, а уже «ты убьешь меня», «я пленю тебя». Ладно, — Артем махнул рукой. — Это, как правильно заметила Ацухимэ, «ханадра», и оттого все эти разговоры. Вот поживешь тут малость, выучишь слово «ханадра», научишься произносить его правильно, а главное, поймешь, что оно означает, тогда все наладится. А сейчас давай выпьем по глотку за встречу.

Глотнув, Хидейоши зашелся в кашле.

— Что это? — прохрипел чиновник.

Артем подмигнул:

— Саке номер два. Мой собственный рецепт. А то уж больно ваше саке дохленькое. Несерьезное. Пришлось припомнить, как это делается…

Как это делается, Артем знал по прошлой жизни — благодаря посещениям фургончика, где обитал цирковой конюх Михалыч. В сундуке, обклеенном вырезками из старых афиш, хранился самогонный аппарат. Этот аппарат с самурайской верностью сопровождал конюха на всех гастролях. В том фургончике частенько собиралась теплая компания, к которой примыкал и Артем. Впрочем, воздушный гимнаст отведал михалычевского нектара всего однажды. Граммов тридцать всего-то и принял, так, чисто в исследовательских целях. Проба не произвела на непьющего акробата сильного и приятного впечатления, скорее наоборот. Однако что не потребовалось цирковому артисту, неожиданно пригодилось древнеяпонскому феодалу. И в памяти услужливо всплыли объяснения Михалыча, как правильно выгонять чудесный напиток, неоднократно повторяемые им в фургончике, что называется, по просьбам трудящихся.

— Не бойся, — усмехнулся Артем, глядя, как прокашлявшийся Хидейоши подозрительно нюхает странный напиток. — Не отрава. Неужели осведомители ничего не написали об этом в Киото?

Артем вдруг заметил, как Хидейоши бросил быстрый взгляд на стаканчик Артема. Смотрит, пил ли сам Артем? Насторожило прозвучавшее слово «отрава»?

«Насторожило, — убедился Артем. — Вон каким взглядом стрельнул в меня».

Разговор и так-то не особо клеился, а теперь и вовсе грозил увянуть безвозвратно. Как-то все не так пошло… Если и дальше беседа старых приятелей станет развиваться в том же русле, то все запросто может закончиться ссорой и хватанием за мечи.

Надо было что-то сделать, как-то отвлечься, что ли.

Артем решительно встал.

— Пойдемте, покажу кое-что. Будете одними из немногих, кто это увидит. И уж точно — одними из первых. До вас только два человека это видели. Моя маленькая тайна. Тайна даймё Ямомото, если хотите. Хотя, признаюсь, сам до конца не пойму, что это такое и что это все означает… Ну, идемте же! Потом продолжим наш разговор…

Трудно сказать, удалось бы или нет уговорить Хидейоши куда-то там пойти — вдруг бы ему в голову пришло, что даймё заманивает их с сестрой в ловушку? — но все решила Ацухимэ.

Девушка поднялась с соломенного коврика не менее решительно, чем сам Артем.

— Пойдем, — сказала она. Повернулась к брату: — Мы слишком давно не виделись, надо снова привыкать друг к другу. Поэтому наш разговор, как и саке Артема, лучше пить маленькими глотками.

Брат посмотрел на сестру, немного подумал и согласился.

Путь занял немного времени. Требовалось всего лишь подняться на последний этаж, ну и там еще чуток пройтись, а потом еще немного подняться. И еще зажечь два фонаря-гандо.

Когда они оказались на месте с фонарями в руках, Артем подошел к сундуку. Откинул крышку, отступил в сторону, чтобы брат с сестрой подошли поближе и заглянули внутрь, и спросил:

— Ну как?

И приготовился насладиться произведенным эффектом.

Насладился, в общем-то, сполна. Эффект превзошел все ожидания. Ацухимэ вдруг повело, она оперлась рукой о стену, чтобы не упасть, зажала рот рукой. Хидейоши закаменел лицом и телом. Артем заметил, как у чиновника подозрительно заблестели глаза. Неужели слезы?

Честно говоря, Артем рассчитывал на удивленные восклицания, на град вопросов, но такой реакции никак не предполагал. Да что же это такое?

— Откуда это у тебя? — выдавил Хидейоши, наконец-то справившись с потрясением.

— Хотите знать откуда? — Артем пожал плечами. — Да Будды ради. Скрывать нечего. Но сперва скажите, что это такое?

— Потом, — неожиданно твердо произнес Кумазава. — Рассказывай.

— Ну ладно, так и быть, слушайте, детишки.

И Артем, рассказывая, вернулся мыслями к событиям, произошедшим четыре месяца назад…

Глава третья

БУДНИ ФЕОДАЛА

(ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ПОСЛЕ ВОЗВРАЩЕНИЯ ИЗ БУХТЫ КАСАЙ, ГДЕ БЫЛИ ПОТОПЛЕНЫ МОНГОЛЬСКИЕ КОРАБЛИ)

Он имел все основания гордиться собой. Всего несколько месяцев назад он был никто, чужак, изгой, обреченный прятаться в горах и носу на люди не казать. Теперь же он полноценный даймё, местячковый барон, повелитель нескольких тысяч человеческих душ, с которыми может сделать что угодно — хоть на смерть послать, хоть милостями осыпать. Прямо скажем, неплохой взлет для простого циркового акробата.

И вдобавок ко всему он сделался владельцем замка рядом с городом Ицудо. Отныне (вот разве что неизвестно, как надолго) замку надлежало стать его домом, и этот дом следовало тщательно исследовать, хотя бы из соображений безопасности. Мало ли на какие сюрпризы богато строение из бутового камня, а сюрпризы, как известно, делятся на приятные и неприятные. А еще они делятся на те, что известны тебе одному, и те, что известны кому-то еще. Не очень бы хотелось, чтобы у тебя за спиной вдруг скрипнула потайная, замаскированная под часть стены дверца и этот «кто-то еще» выскользнул из нее с кинжалом в крепкой, безжалостной руке.

Нечто любопытное Артем обнаружил, даже еще не покинув личные покои. Отодвинул шелковую ширму с цветочным орнаментом и обнаружил…

— Чтоб мне не жить, натуральный потайной ход! — вырвалось у него.

Ну может быть, то был не классический, не хрестоматийный потайной ход. Хрестоматийный вроде бы должен уводить всенепременно под землю, в мрачное и сырое подземелье с низкими каменными сводами, а потом выводить наружу где-нибудь за пределами замка. Этот же ход вел не вниз, а вверх.

Артем взял фонарь-гандо, зажег его, решительно ступил внутрь и оказался на узкой винтовой лестнице, по которой пришлось подниматься боком. Двоим нормальной комплекции людям тут было бы никак не разминуться… И не бывало тут, думается, более одного, если учесть, что лестница вела прямо из личных покоев гражданина даймё. Возможно, никто другой, кроме бывшего владельца замка, и не знал об этом ходе.

Лестница вывела его в самую верхнюю точку замка — на вершину башни, на свежий воздух. Ага, вот что, оказывается, мы тут имеем! Это у нас не что иное, как личная обзорная площадка бывшего владельца, откуда тот любовался видом своих владений. Не иначе, бывший любил на сон грядущий подняться сюда, подышать ночной прохладой, посмотреть, как несет службу караульная смена, не маячат ли где-нибудь вдали за рекой таинственные огоньки. В общем, кто его знает, что он там любил. Может, на луну смотрел, задрав голову, и думал свои, никому не ведомые думы.

— Лепота! — восхищенно выдохнул Артем, озираясь. — Лепота!

Отсюда открывался преотличный вид на крепостную стену, по которой сейчас тоже бродили часовые, в этом отношении ничего при новом хозяине не изменилось… Ну, а переведя взгляд за стену замка, можно любоваться, покуда не надоест, живописными окрестностями: зелеными холмами, извилистой желтой полосой дороги и горами на горизонте. При необходимости же можно перемахнуть через ограду, спустить ноги на опоясывающий башню карниз и с него уже спрыгнуть на довольно широкий уступ нижнего этажа, до которого, правда, не так уж близко, метра три, но владеющий своим телом человек сумеет спрыгнуть, не переломавшись, а бывший даймё чем-чем, а уж немощностью никак не страдал. И нынешний, к слову говоря, тоже этим самым недугом не страдает.

А почему бы и нет? Да, мальчишество, да, не самому последнему в стране Ямато феодалу вроде бы не пристали подобные развлечения, но, с другой стороны, феодалу нет нужды держать ответ перед кем бы то ни было, сам себе хозяин, сам перед собой ответчик. Ну вот взбрендило, блажь в голову зашла, с самодурами такое случается сплошь и рядом.

И Артем взял да и перемахнул через ограду, оказался с наружной стороны башни, утвердил ноги на карнизе, прошел по нему несколько шагов влево, примерился и спрыгнул. Вот спроси его кто-нибудь сейчас, зачем он это сделал, вряд ли ответ Артема отличался бы внятностью. Пробубнил бы что-нибудь вроде: «Надо иногда ломать стереотипы поведения, чтобы взглянуть на вещи с необычной стороны. Здорово помогает, между прочим, великие открытия только так и совершались». Но вряд ли бы это хоть для кого-то прозвучало убедительно…

Он мягко приземлился на полусогнутые ноги, удержал равновесие, опершись на руки. Как и следовало ожидать, прыжок не вызвал затруднений. Трюк для первого класса ЦИРКовно-приходской школы.

Артем бросил взгляд на крепостную стену — часовые его не заметили, ходят себе как ни в чем не бывало по стене, оглядывают подступы к замку. Внизу (а там под ним часть двора с коновязью, колодцем и засыпанной речным песком площадкой со стоящей на ее краю стойкой с бамбуковыми мечами и кожаными доспехами — здесь самураи в хорошую погоду упражняются в фехтовании и прочих боевых умениях) тоже не обратили внимание на странное поведение своего повелителя — все были чем-то заняты в это горячее времечко, недосуг головой вертеть туда-сюда. Получается, лишь один феодал мается от безделья, сходит от него потихоньку с ума. Но, с другой стороны, ведь так феодалу и положено согласно исторической правде, не так ли?

Он прошел по уступу до угла. А ведь, между прочим, он сейчас находится на крыше его родного третьего, господского этажа. И отсюда, что характерно, можно спрыгнуть на следующий уровень — на такой же плоский уступ, только малость поширше предыдущего, ну а оттуда и до земли останется всего пара прыжков. «Следует признать, маршрут экстренной эвакуации при той бурной жизни, какую приходится вести нам, средневековым феодалам, никак не стоит считать чрезмерной предосторожностью. В общем, правильно все тут сорганизовал прежний властелин».

(Ведь, воспользуйся в ту ночь Нобунага этим путем отхода, все для него могло сложиться иначе. Но Нобунага не расценил ситуацию как предельно опасную, когда только бегством спасаться оставалось. Еще бы, к нему на этаж ворвались всего двое плохо вооруженных людей, причем одним из них была женщина. А вокруг Нобунаги плотное кольцо воинов. Ну какое может быть бегство по крышам! Словом, нет ничего хуже, чем неверная оценка ситуации. Это, между прочим, знает каждый цирковой дрессировщик…)

Ничего не остается — спрыгнул раз, придется прыгать и второй. Артем уж изготовился к прыжку, когда взгляд еще раз скользнул по башне… И только в этом момент он осознал, что уже давно пытается понять ее назначение. В самом деле, неужто это мощное сооружение, на постройку которого пошла прорва камня, воздвигнуто только для того, чтобы внутри находилась узенькая — не развернуться — лестница? Почему же было не сделать башню раза в два ниже и уже? К чему городить несколько десятков сяку[5] кладки, не имеющей никакого дополнительного функционального назначения! Не слишком ли расточительно даже для крупного феодала?

А если все здесь не то, чем кажется? Если так разобраться, раз обнаружилась эта потайная лестница, то…

Без всякого труда спрыгнув на нижний уровень, затем еще ниже, а оттуда на землю, приземлился аккурат на пути Фудзита, куда-то направлявшегося по своим делам. Стоит ли говорить, что у того челюсть отвисла чуть ли не до колен.

— Запомни навсегда и передай другим, — наставительно произнес Артем, отряхивая ладони. — Твой повелитель может свалиться вам на голову в любой момент. Отсюда вывод — никогда не расслабляйтесь, дети мои. Ну, а теперь за дело! Собственно, ты мне и нужен, Фудзита-сан. Поручение к тебе будет…

Скоро пред светлые очи нового хозяина был доставлен человек, заправлявший при прежнем даймё хозяйством замка и командовавший слугами. Так сказать, дворецкий. Ему по должности вроде бы полагалось знать замок, как самого себя. Он клятвенно заверил Артема, что знать не знает ни про какой тайный ход в башню, ни про винтовую лестницу, потому что в той части замка, где живет даймё, бывал всего несколько раз в жизни — никому не дозволялось там бывать, кроме старших самураев господина Нобунага.

Тогда Артем решил зайти, так сказать, со стороны далекого прошлого. Когда построен замок? О, замок построен давно, еще при прежнем сюго, а им был отец покойного даймё Нобунага. Сохранились ли рисунки, по которым строили замок? Никогда не слышал про такое, а зачем они нужны? Мастера, строившие замок и знавшие все его тайны, конечно же, были умерщвлены сразу по окончанию строительства? А кто их знает, давно это было. Ходили ли по замку слухи о том, что находится в башне? Нет. Какие легенды связаны с башней? А никаких.

Отвечая на последний вопрос, как показалось Артему, «дворецкий» запнулся. Что-то утаивает от любимого господина? Да и черт с ним. Вряд ли страшилки о призраках самураев, разгуливающих по ночам с головой под мышкой, чем-то серьезно помогут.

В общем, Артем понял, что и на сей раз не обойтись без помощи яма-буси. Он вызвал Фудзита и Касаи, поставил перед ними задачу. Те выслушали, не выказывая ни малейшего удивления. Фудзита лишь уточнил, как им быть, если поверхностный осмотр ничего не даст, насколько далеко заходить в своих изысканиях. «В пределах разумного, до основания замок разваливать не надо, — сказал на это Артем и добавил: — Но и особо не стесняйтесь. Если потребуется взломать пол в моих покоях или пробить стенку — взламывайте и пробивайте».

Артем не считал, что у него началась паранойя, болезнь, свойственная, как известно, всем диктаторам. Нет, новоиспеченному даймё не чудились в каждом шорохе шаги врагов, а за каждой каменной плитой потайной ход, которым идут убийцы со смазанными ядом кинжалами. Просто стали вырабатываться здоровые рефлексы хорошего правителя — на подчиненных территориях, а особенно в непосредственной близости от сиятельной персоны не должно оставаться никаких загадок. И вообще, путёвому, правильному даймё должно быть известно, где, чего и сколько находится на его землях, и, между прочим, не помешает также знать, что творится в головах подданных. А как иначе? Иначе профукаешь власть, оглянуться не успеешь!

А вообще приятно быть автократом — отдашь приказ, и все бегут его исполнять, не задавая даже себе вопросов «а зачем, а почему, в чем суть и сколько за это заплотют». Причем бегут наперегонки, отпихивают друг друга локтями. Конечно, помимо ретивых, не рассуждающих исполнителей, эдаких деревянных солдат Урфина Джюса, следует окружить себя и такими, кто как раз таки посмеет спорить со своим повелителем…

Артем вернулся в свои покои вместе с Фудзита и Касаи, показал им потайной ход в башню. Исполнительные яма-буси принялись за работу. Со всей скрупулезностью осматривали каменную кладку, втыкали кинжалы в стыки между камнями, между досками пола, прикладывая ухо, тщательно простукивали стены рукоятями кинжалов. В общем, не приходилось сомневаться, что если на самом деле что-то есть, его яма-буси это «что-то» отыщут. Старательные ребятки, которым незнакомы такие слова, как «надоело» и «сколько можно долбаться впустую».

Конечно, горные отшельники — это вам не расейские работяги с хрупкой, ранимой душой, которых присутствие мастера угнетает, тревожит и мешает сосредоточиться на выполнении своих обязанностей, но все равно не стоило у людей над душой стоять. И Артем вышел из комнаты.

В том просторном квадратном помещении, где совсем недавно Артем и Омицу сражались с самураями Нобунага, сейчас задумчиво прохаживался Такамори. Его изувеченная самурайской катаной левая кисть до конца еще не зажила и под тряпицами, какими была замотана, как было известно Артему, лежали листья целебных растений.

Артем его не звал — значит, у него было какое-то дело, но не срочное, не из неотложных. Было бы неотложное — давно подошел бы к двери и позвал.

Артем поманил Такамори за собой. Они прошли по коридору к лестнице, ведущей на второй этаж. (Люк, куда чуть не провалилась Омицу и на дне которого во времена прежнего даймё устанавливали на ночь отравленные копейные острия, по приказу Артема заколотили — воздушный гимнаст посчитал это средство безопасности малоэффективным.)

Артем запрыгнул на лестничные перила, устроился на них, подогнув под себя одну ногу. Такамори встал рядом.

— Ну, что нового во владениях? — спросил даймё.

— Как ты велел, я отобрал людей и отправил их за ронинами…

Артем кивнул. Ронины — это хорошо, это то, что нужно. Много самураев, потерявших господина, болтается по провинции, занимаясь чем придется. Кто-то прибивается к деревенским феодалам, нанимаясь в качестве охранника или даже простого поденщика (некоторые из бывших ронинов, между прочим, и сами впоследствии выбиваются, на русский лад говоря, в кулаки). Другие — и таких уж никак не меньшинство — сбиваются в разбойничьи шайки, с одной из которых Артему однажды «посчастливилось» свести знакомство накоротке.

Прежнему сюго, даймё Нобунага, вменялось в обязанность бороться с разбойниками во вверенной ему провинции. Справлялся с этим Нобунага, надо отдать ему должное, весьма неплохо. Но вот Нобунага не стало, зато остались разбойники и преступники.

Артема никто не утверждал в должности сюго, то бишь военного губернатора провинции, однако как-то само собой подразумевалось, что до официального утверждения, буде таковое последует, именно ему выпадало исполнять обязанности сюго. Поэтому поиск преступников и борьба с разбойниками — это теперь его головная боль.

И вот пришла Артему в голову нехитрая идея убить разом двух зайцев, наняв ронинов к себе на службу, — для чего в разные концы провинции и были отправлены гонцы.

Конечно, вкусившие разбойничьей вольницы ронины — контингентец еще тот. Махновщина, анархия-мать-порядка. Что ж, будем обламывать и строить, есть идейки, как это сделать. Главное, чтоб пришли. А должны прийти. Артем велел гонцам оглашать во всех селениях следующее воззвание, или ультиматум, называй, как хочешь: в течение трех дней прибыть к замку в городе Ицудо, известному прежде как замок Нобунага, и присягнуть на верность новому сюго, даймё Ямомото. Даймё Ямомото, известный как человеческое воплощение Белого Дракона, берет ронинов к себе в кэнин.[6] Те, кто не придет в Ицудо и продолжит разбойничать по лесам и дорогам, будут безжалостно истреблены даймё Ямомото.

Наверняка многие ронины испугаются гнева ужасного и могущественного Белого Дракона, который покровительствует новому даймё. (Ведь какие только страсти не рассказывают про него. Говорят, он наслал тайфун на флот монголов и потопил его весь, до последнего корабля. Что стоит такому справиться с какими-то жалкими ронинами!)

К тому же большинству из ронинов до смерти осточертела полуголодная жизнь в лесах, и они давно были бы рады поменять ее на что-нибудь достойное, да не на что было, никто ничего не предлагал…

Понятно, в указанные три дня подтянутся далеко не все. Но через месяц прибегут остальные. Потому что первых Артем решил осыпать милостями — определить каждому 150 коку риса в год и пообещать в будущем земельный надел. Где взять такую прорву риса или денег, даймё знал — один только доход от игорного бизнеса (Артем намеревался подобрать под себя все игорные заведения в провинции) даст ему эту сумму. А землю… Ну, это потом когда-нибудь, если все удачно сложится, да и обещанного, как известно, три года ждут. Тут ведь главное — зажечь для людей свет маяка, который куда-то манит, что-то хорошее сулит, — так жить и служить гораздо проще, гораздо веселее.

Весть о щедрости даймё разнесется быстрее эха в горах, и вскоре отбою не будет от ронинов. Можно забиться на что угодно — потянутся и из соседних провинций. И вот тут уж Артем не станет разбрасываться коку риса. И будет гораздо придирчивее в отборе кандидатов. А соискатели — в этом тоже можно не сомневаться — уже согласны будут служить и за меньшее жалованье, чем первые, за гораздо меньшее.

Вот такую комбинацию он намерен разыграть. Чего уж там, ему позарез нужны были беззаветно преданные самураи, он сейчас остро чувствовал свое феодальное одиночество. На тех самураев Нобунага, что не совершили сеппуку, не ушли к сыну даймё Нобунага, а присягнули на верность новому даймё, Артем всецело полагаться не мог. Если кто-то вдруг убедит их, что даймё ненастоящий и прежнего их хозяина Нобунага он убил бесчестно… в общем, понятно. Артему нужны были свои, беззаветно ему преданные и всем ему обязанные самураи…

— Кстати, Такамори, как ты себя чувствуешь со всем этим… — Артем показал пальцем на мечи у себя за поясом, потом — на мечи за поясом Такамори.

— Непривычно — мягкое слово. Странно чувствую… Еще вчера самураи были смертельными врагами яма-буси, а теперь я сам самурай, должен брить лоб, вечно таскать с собой эти мечи…

— В общем, я тоже себя чувствую, мягко говоря, непривычно, — признался Артем. — Так что вместе привыкать будем. Как у тебя складывается с самураями Нобунага?

— Плохо, — сказал Такамори. — Они не принимают меня за ровню. Но раз даймё, которому они присягнули, наградил меня самурайскими мечами, им приходится держаться со мной вежливо. Однако даже если ты назначишь меня над ними старшим, приказов от меня они не примут.

— Ладно, — Артем беспечно махнул рукой, — это все пустяки, это нам не помешает, потом что-нибудь придумаем.

Затекла нога, и Артем спрыгнул с лестничных перил.

— Но, по-моему, ты сейчас на своем месте, Такамори? Или я не прав?

За последние дни под глазами Такамори нарисовались черные круги, из-за чего он стал казаться старше своих лет, которых, кстати, и сам не помнил. Однако неожиданно его глаза ожили.

— Наверное, ты прав, Ямомото-сан, — задумчиво произнес Такамори. — Нынешняя жизнь гораздо более полная, чем прежняя. Чем годами прятаться в горах и гадать, откуда придет опасность, лучше жить посреди этой опасности и подчинять ее себе… — Такамори усмехнулся. — А в ближайшее время наша жизнь, думаю, станет еще более полной и уж всяко более беспокойной. Удержать власть сложнее, чем ее захватить.

— Как ты знаешь, я и не обольщался насчет того, что сяду на правление и жизнь потечет сахарным ручьем.

— Но я пришел к тебе, господин, не для того, чтобы сообщить о гонцах к ронинам…

— Так что же случилось?

— Ничего особенного. Перехвачено письмо. Как ты велел, на всех путях, ведущих в соседние провинции, устроены засады. Ночью на дороге, ведущей к равнине Кинаи, остановлен письмоносец, у которого найдено письмо Тору Камикава.

— Кому оно написано?

— Сыну даймё Нобунага.

— Ну, этого следовало ожидать. Что он пишет?

— В письме он рассказывает сыну даймё, как погиб его отец…

— Уж в который раз, интересно, сын об этом выслушивает! И в письменном виде, и в устном. Хоть бы кто-нибудь подумал о сыновних чувствах. Впрочем, я перебил, продолжай.

— Тору Камикава пишет, что поединок был честным. Тору Камикава просит прощения у господина Нобунага за то, что не сделал сеппуку после того, как погиб господин даймё.

— Понятно, очередное самурайское извинение за то, что не вспорол себе живот. Дальше он, конечно, пишет, что не сделал харакири…

— Сеппуку, — поправил новосделанный самурай Такамори. — Он ушел бы из жизни благородно.

— Отлично, сеппуку. Пишет, что не сделал ее, потому что Белый Дракон, то есть я, позвал их спасать страну от варваров. Ради такой великой цели можно было и отложить собственную смерть. А после победы над монголами этот… как его… Тору Камикава поверил, что Белый Дракон послан им небесами и служить ему великая честь…

— Еще Тору Камикава пишет, что слово «самурай» означает «служить великому человеку». Белый Дракон, несомненно, великий человек.

— Ясно. Дальше следуют заверения в вечной любви и верности роду Нобунага, бла-бла-бла. Короче, намеков на заговор в письме нет?

— Пока нет, — Такамори выделил слово «пока». — Но неизвестно, что на уме у сына даймё. Если он задумает заговор против тебя, то легко найдет союзников среди бывших самураев отца.

— Да, ты прав, Такамори, — задумчиво проговорил Артем, — сына Нобунага нам не мешало бы заполучить в союзники…

— Или убить, — подсказал Такамори.

— Только после того, как он сам назовет меня своим врагом или нападет первым. Он же пока молчит и бездействует… А что, кстати, с письмоносцем. Надеюсь, человека отпустили целым и невредимым?

— Конечно. Перед ним извинились, письмо вернули, сказав, что ищут монгольских лазутчиков и он вызвал подозрения…

— Слушай, Такамори, — вдруг оживился Артем, — а может быть, нам самим предложить сыну Нобунага какой-нибудь союз, а? Не дожидаясь кинжала в спину? Как раз выйдет точно по твоему учению боряку-дзюцу — станем направлять события по своему выбору и усмотрению. В общем, подумай на досуге.

— Я подумаю, — Такамори сопроводил слова поклоном. — Когда ты начнешь, как ты называешь, вводить новшества?

— Мы уже об этом говорили. Спешить здесь нельзя…

Новшества следовало вводить постепенно. А будут новшества, не извольте сумлеваться, граждане подданные. Вас ждут перемены — и по части новых технологий, и по части общественного устройства. Но позже, позже…

— Я почему заговорил о новшествах, — вкрадчиво продолжал Такамори. — Как известно, сорняки следует выдергивать, пока они не созрели. Помнишь, ты рассказывал, что у вас в стране существует сословие людей, занимающихся тайным выведыванием и тайным устранением…

Договорить Такамори не сумел. В коридоре послышался топот ног, и в помещение выбежал Касаи. Что-то случилось — это было написано на его лице. Он остановился и выжидательно уставился на Артема. Ждет позволения заговорить, понял Артем.

— Говори, — сказал он.

— Господин, ты оказался прав.

(Артема все еще несколько коробило от того, что его товарищи по лесной жизни со вчерашнего дня стали обращаться к нему «господин». Но так и должно быть, и надо к этому привыкать.)

— Мы кое-что нашли.

— И что?

— Тайную комнату.

— Пойдем посмотрим…

Они, прихватив с собой и Такамори, прошли в личные покои Артема, ступили в потайной ход, гуськом поднялись по винтовой лестнице, вышли на площадку под открытым небом. Там их ждал Фудзита. Еще их там ждал обещанный Касаи сюрприз.

Шесть камней были выковыряны из пола и сложены кучкой. (Без вопросов ясно, каким инструментом воспользовались яма-буси — вон валяются алебарда и мечи.) Толстый деревянный люк, который прикрывали камни, был откинут, и под ним зиял темный квадратный провал.

— Да, это похоже на тайную комнату, — сказал Такамори.

— Сейчас разберемся, — подмигнул ему Артем.

Он наметился было спуститься первым — Такамори его остановил, отрицательно покачав головой.

— Он пойдет, — он показал на Касаи. Тот кивнул, взял уже зажженный фонарь-гандо и опустил в отверстие ноги. Посветил себе фонарем и сообщил:

— Здесь лестница.

— Осторожней давай. Она, наверное, гнилая, как болотный пень, — сказал Артем. — Прощупывай каждую перекладину.

Касаи начал спускаться. Остальные, облепив люк, смотрели сверху. Ничего, пока лестница выдерживала.

— Добрался до пола, — прокричал снизу Касаи. — До него не больше семи сяку. Здесь комната. Небольшая. В центре что-то лежит.

— Эй, осторожней там! — еще раз напомнил Артем. — Не дотрагивайся ни до чего! Просто посмотри!

Касаи двинулся в глубь таинственной комнаты, и они перестали видеть в провале люка отсвет фонаря-гандо. Какое-то время ничего не было слышно.

— Эй, ты живой?! Все в порядке?! — не выдержал Артем.

В ответ — молчание. Артем забеспокоился:

— Касаи! Где ты?! Отвечай!

Касаи внезапно появился возле лестницы и начал торопливо карабкаться наверх, оставив фонарь-гандо внизу. Его голова показалась над люком.

— Сокровище! — восторженно выдохнул он.

Артем, Такамори и Фудзита переглянулись.

— Тогда надо спускаться, — сказал Артем. — Касаи, теперь ты останешься наверху.

Они по очереди спустились по лестнице, которая выдержала даже вес Артема. А не выдержала бы, ничего страшного — семь сяку не та высота, падая с которой, Артем мог бы разбиться. Даже если падать на камни.

Оказавшись внизу, Артем огляделся. Помещение — четыре на два с половиной метра, в углу — прямоугольных очертаний предмет, похожий на большой ящик. Больше вроде бы ничего в комнате нет.

В тайнике этом довольно сухо и никакой затхлости не чувствуется. Наверное, где-то здесь имеется вентиляционная отдушина. Поэтому, кстати, и не прогнила древесина лестницы.

Последним спустился Такамори, прихватив с собой еще один фонарь-гандо, и вот теперь уже можно было все как следует разглядеть.

Прямоугольных очертаний предмет оказался сундуком.

— Может, не стоит трогать, вдруг что? — Фудзита говорил шепотом.

— Ну уж нет, в моем замке я должен знать, что и где лежит. — И Артем откинул крышку сундука.

— Демоны небес, вот это да! — вырвалось у Фудзита.

Артем же был несколько разочарован увиденным. Он уже успел настроиться на созерцание сокровищ, которые рисовались ему в виде наваленных грудой золотых чаш, тарелок, кубков прочих блестящих безделиц, а также разноцветных драгкамней. Конечно, разум подсказывал, что в бедной Японии неоткуда взяться подобным кладам, но… кто его слушает, этот разум?

В сундуке же оказались доспехи… Обыкновенные, на первый взгляд, пластинчатые. Разве что полный комплект: рогатый шлем с назатыльником, полумаска с лицевыми пластинами на шнурах, состоящая тоже из пластин разной величины кираса, наплечники, набедренник и наголенник. Поверх всего лежала отдельная пластина (нагрудная, как догадался Артем по полукруглому вырезу для шеи).

Ну, доспехи и доспехи, подумал Артем. Восхищение они могли вызвать разве что у Фудзита.

Такамори протянул руку и провел ладонью по кирасе, постучал по ней согнутым пальцем.

— Из металла, покрытого прокопченной буйволовой кожей, — сказал он. — Это очень дорогой о-ёрой.[7]

Понятно, что дорогой, раз из металла. Как может быть иначе, когда, в основном, здешние воины могут позволить себе лишь доспехи из лакированных дощечек, а у кого имеются кожаные, тот уже богач.

— Ну и что они тут делают, почему их тут спрятали, кому они принадлежали, какое твое мнение, Такамори?

Мнением Фудзита Артем не поинтересовался. Фудзита хорош, когда надо оттащить какой-нибудь тяжеленный камень или сдвинуть с места плиту, но уж никак не отличается великой глубины рассуждениями или искрометными догадками.

— Наверное, это доспехи рода Нобунага, — не очень уверенно произнес Такамори. — Ничего другого мне в голову не приходит.

— Если вместе с доспехами мы бы нашли чьи-то мощи, вопросов было бы меньше, — сказал Артем. — Стало бы понятно, что мы нашли чей-то склеп. Но зачем потребовалось прятать одни лишь доспехи? Именно прятать, когда их обычно вывешивают на видном месте и гордятся ими. М-да… В общем, так: оставляем все как было. Нам это добро ни к чему. Но раз его прятали от посторонних глаз, значит, на то была причина. Посему все возвращаем в прежний вид, пусть так и остается. И никого другого посвящать в нашу маленькую тайну мы не будем.

Артем захлопнул крышку сундука…

Глава четвертая

ДОСПЕХИ ПОЛУБОГА

— И все же ты привел нас сюда, показал доспехи, решил посвятить в свою маленькую тайну… почему? — спросил Хидейоши, не отрывая взгляда от содержимого сундука.

— А что в том такого? — пожал плечами Артем. — Кому еще показывать, как не вам. Вам я доверяю. Вы знали меня в то время, когда я не жил в замке, не имел собственных самураев и когда ко мне не обращались почтительно «господин Ямомото».

— Ты правильно поступил, — сказала Ацухимэ. — Вздумай ты показать доспехи кому-нибудь другому… даже не знаю, что могло бы быть.

— Как тебя понимать? — спросил Артем. — Что значит это твое «могло бы быть»? Это всего лишь доспехи, а не сокровище. Не слитки золота и не горы серебра, за которые любому могут перерезать горло от уха до уха, даже не побоявшись гнева Белого Дракона, не говоря уж про гнев человеческий.

— Это не просто доспехи, Ямомото. — Хидейоши достал из сундука пластину цубо-ита,[8] на кожаном покрытии которой можно было разглядеть изрядно затертое тиснение из золотистых бабочек, хризантем и звезд. Кумазава провел ладонью по исцарапанной, истыканной стрелами, а в некоторых местах и до металла рассеченной поверхности пластины, с величайшей нежностью провел — не всякая женщина удостаивается того, чтобы ее так гладили.

— Это о-ёрой Тайра Томомори, последнего из рода Тайра, Артем, — сказала Ацухимэ. Произнесла она это тихо и торжественно. Таким голосом в мексиканских сериалах обычно открывали страшные тайны деторождения: «Знай же, Педро, Хосе Акасусо — твой сын».

Можно поклясться, что девушка была уверена — услышав о том, что в сундуке хранится не что-нибудь, а собственность самого Тайра Томомори, Артем испытает нешуточный трепет. Увы, ничего похожего на трепет Артем не испытал. Ну, Томомори и Томомори. А кто это собственно такой?

— Вы уверены, что это те самые доспехи, — спросил Артем, — а, скажем, не доспехи какого-нибудь выдающегося представителя рода Нобунага?

— Это о-ёрой Тайра Томомори, — твердо и непреклонно сказал Хидейоши. Как печать поставил. — Имя этого доспеха «Число дней». Его невозможно перепутать ни с каким другим. Все в точности такое, как описано в хрониках. Вот посмотри…

Он вытащил из сундука пластину с полукруглым вырезом.

— Ты видишь боси на этой муна-ита? Посмотри еще раз на цубо-ита и тоже увидишь боси. Видишь?

Артем рад был бы ответить «да», однако никаких боси, то бишь звезд, он и близко не видел. Его замешательство не укрылось от Хидейоши даже в полутьме потаенной комнаты.

— Да вот же! И вот, вот, вот! — Хидейоши пальцем тыкал в небольшие круги на пластинах.[9] — Возьми фонарь, рассмотри поближе весь доспех, и ты увидишь боси на наплечниках-содэ, на татэагэ[10] и на других пластинах. Пересчитав их, ты насчитаешь 364 звезды, я уверен в этом. 364 — по числу дней лунного года. Теперь обрати внимание на шнуры. Они похожи на водоросли, разве не так? Это манера плетения называется омодако-одоси. «Пластины по числу дней и шнуры-водоросли» — так и сказано в хрониках. Теперь взгляни на панцирь. Он покрыт тигровой кожей, и на нем вытиснены журавли и хризантемы. А посередине — видишь? — тисненый кленовый лист. По легенде, один из древних Тайра попытался укрыться от внезапно хлынувшего с неба дождя под одиноко растущим кленом. Но одновременно с ним к дереву примчался и другой человек, одетый как странствующий воин. Под кленом же места хватало только одному. Никто из воинов не хотел уступать, поединок был неминуем. Как положено, они назвали себя. Услышав имя Тайра, странствующий воин вдруг убрал руку с меча, почтительно поклонился и сказал, что не поднимет руку на того, кого Небо избрало для спасения императора. Сказав это, странствующий воин вышел из-под клена и скрылся в пелене дождя. В семье Тайра считали, что тот странствующий воин был посланником бога войны Хатимана и говорил словами бога. В память о встрече с посланцем Хатимана многие Тайра изображали на своих доспехах кленовый лист.

— Цвет шнуров о-ёрой, как ты видишь, Артем, алый. Алый — это цвет дома Тайра. — Ацухимэ прикрыла глаза и произнесла нараспев: — «В темно-синем кафтане, окаймленном алой парчой по вороту и рукавам, опоясанный мечом с серебряной насечкой, сел он на коня. Конь у него был вороной масти, рослый, могучий, сбруя увешана кисточками из алых шелковых нитей, лакированное седло украшено выложенным перламутром листом клена и цветком омелы. Двурогий шлем, украшенный алыми лентами, Томомори снял и повесил через плечо на шнурах, а под мышкой держал лук, туго оплетенный лакированным пальмовым волокном».[11]

— А вот тот самый двурогий кабуто Тайра Томомори. — Хидейоши извлек из сундука рогатый шлем. — Подробное описание его тоже приведено в хрониках. Три полосы-синодарэ из позолоченной меди. Кольцо-тэкэн в виде хризантемы. На коже фукигаэси тоже нарисованы хризантемы, также на фукигаэси ты видишь десять фукурин в виде позолоченных карабоси.[12]

— Хорошо, вы меня убедили, это тот самый о-ёрой, — сказал Артем, небезосновательно опасаясь, что разбор доспехов на составные части может затянуться надолго, поскольку об оружии, доспехах и прочих воинских атрибутах самураи могли говорить до бесконечности. — Как вы говорите, звали прежнего владельца? Тайра Томомори? Последний из рода Тайра, говорите? Это имеет отношение к войне Тайра — Минамото?

— Конечно, Артем, это имеет отношение к войне Гэмпэй,[13] — сказала Ацухимэ. — Со смертью Томомори эта война закончилась.

— Ты меня разочаровал, Ямомото, — без всякой иронии произнес Хидейоши, укоризненно покачав головой. — О войне Гэмпэй мы говорили с тобой в плену еще четыре месяца назад. Ты тогда мало о ней знал, и это понятно. Но прошло целых четыре месяца, а ты не пополнил свои знания.

— Да мне тут с днем сегодняшним никак не разобраться, куда там забираться в далекое прошлое, — сказал Артем.

— Прошлое весьма недалекое, — сказал Хидейоши. — Еще живы некоторые участники той войны.

— Хорошо, — Артем приложил руку к сердцу. — Мне стыдно, готов признать, что я во всем не прав и четыре месяца прошли впустую. Не об этом речь. Вы мне скажите поскорее, что ж такого необычного в этих доспехах? Их выковала лично богиня Аматерасу? Они покрыты кожей дракона? Есть предание, согласно которому нашедший доспехи рано или поздно станет императором?

— Ты зря шутишь над этим, Артем, все очень серьезно, — с ноткой укоризны произнесла Ацухимэ. — Ты просто ничего не знаешь о последнем сражении войны Гэмпэй, сражении при Дан-но-ура.[14] Я расскажу тебе.

Ацухимэ присела на край сундука.

— Пятилетняя война подходила к концу. Киото уже давно заняла армия Минамото, предводительствуемая Минамото ёсинака и Минамото Юкииэ. Они привели в Киото и посадили на трон императора-монаха Го-Сиракава. Тайра вынуждены были, забрав с собой малолетнего императора, отступить на свои исконные родовые земли, к Внутреннему морю. Первая попытка добить Тайра на их территории окончилась полной неудачей: армия ёсинака была разгромлена при Мидзусима, а армия Юкииэ — при Мураяма. Может быть, следующий поход против усталых воинов Тайра и принес бы удачу армиям Минамото, но Тайра неожиданно получили передышку. Из-за всех этих неудач и из-за того, что каждый из военачальников дома Минамото считал себя главным творцом побед и не хотел ни с кем делить славу и власть, начались распри внутри дома Минамото. Минамото ёритомо и Минамото ёсицунэ, находившиеся со своими армиями в Камакура, обвинили ёсинака и Юкииэ, находившихся в Киото, в тайном сговоре с Тайра и двинули свои армии на Киото. Армия Камакура и армия Киото сошлись на переправе через реку Удзи. Самураи ёсицунэ наголову разгромили самураев ёсинака в сражении у реки Удзи…

Ацухимэ прикрыла глаза, и Артем догадался, что она вновь собирается процитировать хронику. Так и вышло.

— «Год назад он прибыл из Синано с пятидесятитысячным войском, а теперь бежал вдоль русла реки всего с шестью приближенными и затерялся в мрачных сумерках нижнего мира». — Когда Ацухимэ приводила отрывки из хроник, у нее в голосе явственно прорезывались напевные интонации былинного сказителя. Артем знал, как девушка Ацухимэ любит всевозможные истории о деяниях самурайских. Любит гораздо больше, чем истории дел сердечных, даже больше стихов о любви. И не просто любит, а и с удовольствием их пересказывает.

— Со смертью ёсицунэ, — продолжала она, — внутри дома Минамото установилось временное затишье, и теперь они могли довершить начатое — поставить точку в долгой войне. Армия Минамото отправилась в последний поход против Тайра, чтобы окончательно покончить с ненавистным домом…

— А где же доспехи? — спросил Артем. Не то чтобы ему наскучил народный самурайский эпос… скорее, наскучило переминаться возле сундука в полутьме крохотной каморки.

— Я не понимаю тебя, Ямомото, — голосом недовольного наставника произнес Хидейоши. — Ты же хотел больше узнать о войне Гэмпэй.

— Свечи в фонарях скоро сгорят, в темноте выбираться будет несподручно, — сказал Артем. — Впрочем, ладно. Так что же там Минамото?

— Свечи в фонарях сгорят еще не скоро, Артем, — с игривой усмешкой сказала Ацухимэ. — Во всяком случае, не раньше, чем падет дом Тайра, до падения которого осталось уже совсем немного. Осталось всего три эпизода. Первый — сражение при крепости Ити-но-тани. Там погибнет множество сторонников Тайра, это станет страшным ударом для Тайра. Но все же удар не будет смертельным — большая часть армии Тайра успеет погрузиться на корабли и выйти в море. А главное — они сумеют вывезти из крепости малолетнего императора и ларцы с императорскими регалиями. Флот Тайра укроется в Ясима, базе Тайра на Сикоку. Второй эпизод — нападение отрядов Минамото на Ясима. Это случится через полгода после битвы при Ити-но-тани. Выбитые из Ясима Тайра снова погрузятся на корабли и отплывут на этот раз на Хикосима, в свой последний оплот. Флот Минамото станет преследовать их. И когда этот флот подойдет к Хикосима, флот Тайра под своими алыми флагами выйдет в море, чтобы дать бой своим злейшим врагам, потому что отступать уже некуда, потому что все время бежать от битвы — позор и потому что, как думали Тайра, на море они сильнее Минамото. А думали они так не без оснований — многие поколения Тайра были мореплавателями, именно Тайра усмиряли пиратов на побережье Внутреннего моря и на берегах Кюсю.[15] Командовал алым флотом Тайра Томомори…

— Ага! И господин Томомори был вот в этих самых доспехах, — Артем показал на сундук.

— Неизвестно, когда он облачился в доспехи, — сказал Хидейоши. — Или он уже взошел в них на борт, или надел их перед тем, как… Впрочем, дослушай сестру, и все поймешь.

— Теперь представь себе, Артем, такую картину, — вновь заговорила Ацухимэ. — Песчаная отмель острова Хонсю, носящая имя Дан-но-ура. С одной стороны выстроились в одну линию украшенные алыми флагами четыре сотни кораблей Тайра, с другой — разбившиеся на три эскадры восемь сотен кораблей под белыми флагами Минамото. Раннее утро. Тишина перед битвой. Уже приготовлены луки. Тетивы еще не оттянуты, но вот-вот руки выхватят из колчанов первые стрелы. Над морем разносятся звуки одинокой флейты…

Выражение лица рассказчицы при этом сделалось столь мечтательным, что Артем ничуть не сомневался — Ацухимэ ни секунды бы не колебалась, предложи кто-нибудь перенести ее волшебным образом в тот день, не отказалась бы от возможности увидеть своими глазами знаменитую битву.

— Начавшийся прилив, как и рассчитывали Тайра, потащил их корабли на корабли Минамото. Когда суда оказались на расстоянии полета стрелы, началась перестрелка. Приливное течение было несильным, поэтому перестрелка длилась очень долго, несколько часов. Дом Тайра всегда славился меткими стрелками — во многом благодаря своим лучникам они и побеждали пиратов. И на этот раз стрелки не подвели — пронзенные их стрелами, один за другим падали самураи Минамото. Ободренные удачей лучников самураи Тайра с нетерпением ждали, когда два флота сойдутся в море, их боевой дух был велик, они верили, что смогут одолеть врагов, оказавшись на палубах их кораблей. Кто знает, как бы сложилась дальнейшая битва, но тут вдруг строй кораблей покинули суда Тагути Сигиэёси, одного из соратников Тайра. Гребцы изо всех сила налегли на весла, держа курс на флот Минамото. Никто ничего не мог понять до тех пор, пока по приказу Тагути Сигиэёси на этих кораблях не стали поспешно спускать алые флаги Тайра. Тогда стало ясно, что Сигиэёси предал Тайра и перешел к его врагам. А вскоре стало ясно, что он не просто перешел на сторону Минамото, а еще и выдал, на каком корабле находится малолетний император и императорские регалии. Незамедлительно ёсицунэ, командовавший флотом Минамото, отдал приказ всем своим силам устремиться к тому самому, одному-единственному кораблю и атаковать его. Тут Тайра Томомори стало не до выбора стратегии, стратегия ему оставалась только одна — всеми своими силами защищать корабль с императором на борту. И вот получилось так, что все корабли под алыми флагами сгрудились в кучу, а их со всех сторон обступили белофлаговые корабли Минамото. Очень скоро в сражении наступил перелом — самураи Минамото стали брать верх.

Ацухимэ, как поступает всякий рассказчик во время длинных монологов, взяла небольшую паузу — перевести дух. Что мог сказать в эту паузу Артем, если бы захотел откомментировать услышанное? Да, наверное, мог бы сказать: одни хотят взять власть, другие не хотят ее отдавать, одни предают, другие верны до конца.

— И настал момент, — продолжила девушка, — когда Тайра Томомори понял, что сражение проиграно. Он перешел со своего корабля на императорский и сказал, что все потеряно и остался только один выход — достойно уйти из этого мира. После его слов находившиеся на императорском корабле люди вознесли молитвы великой богине Аматэрасу и Будде. Закончив молитву, бабка императора взяла восьмилетнего внука на руки и со словами «Там, на дне, под волнами, мы найдем другую столицу» бросилась в волны. Тайра Норимори и Тайра Цунэмори привязали к себе по якорю и прыгнули за борт, взявшись за руки. Сукэмори, Аримори и Юкимори тоже покончили с собой, бросившись за борт. Лишь Мунэмори опозорил клан Тайра — он долго в нерешительности стоял у борта, пока его собственный самурай не столкнул его в воду, не в силах смотреть на позорное поведение своего господина. Но Мунэмори не пошел ко дну, а поплыл к кораблям под белыми флагами и дал пленить себя самураям Минамото. Недаром про этого Мунэмори острая на язык бабка императора однажды сказала, что он не Тайра, а сын торговца зонтиками, у которого Тайра выменяли его на новорожденную девочку.

Ацухимэ вздохнула, нахмурившись.

— Очень не повезло в этот день двум женщинам. Матери юного императора — ее боевыми вилами выловил один из самураев Минамото и втащил на борт своего корабля. И жене Тайра Сукэмори — один из лучников Минамото метким выстрелом пригвоздил ее одежду к палубе, когда она собиралась перешагнуть борт…

(Артем не удивлялся тому, что Ацухимэ без запинки шпарит именами воинов, участвовавших в сражении пятидесятилетней давности. У здешних буси, то бишь воинов, не было какого-то единого кодекса, в котором было бы прописано, как надлежит поступать правильно, а как не след. Обучались самурайскому поведению на легендах и исторических преданиях. Оттуда брались примеры достойного поведения и, соответственно, недостойного. Скажем, покончить с собой — это, по здешним понятиям, бесспорно, пример хорошего.)

— Следом за самими Тайра их самураи один за другим стали убивать себя, — рассказывала Ацухимэ. — Последним покончил с собой Тайра Томомори. Он надел эти доспехи, которые ты сейчас имеешь счастье созерцать, поверх них еще одни доспехи, чтобы стать тяжелее, и бросился за борт. С его смертью не стало большого и могущественного клана Тайра…

Ацухимэ сделала небольшую паузу, не иначе для того, чтобы дать Артему прочувствовать значимость исторического момента.

— Все закончилось, — сказала она. — Корабли под белыми флагами скрылись вдали. Клочья изрубленных, изорванных алых знамен устилали воды Дан-но-ура. Морские течения унесли опустевшие, уже не подгоняемые гребцами и не управляемые кормчими корабли дома Тайра, чтобы разбить их где-нибудь о скалы или выбросить на далекий берег. Воды Дан-но-ура опустели и пусты стоят до сих пор, потому что мореплаватели и рыбаки обходят их стороной. Со дня последнего сражения войны Гэмпэй неспокойно стало в водах Дан-но-ура. Рассказывают, что каждую ночь в волнах блуждают призраки Тайра и их самураев. Даже с берега можно видеть горящие уголья их глаз, видеть лунный отблеск на их клинках, можно слышать их голоса. Призраки проклинают предателей и вызывают на поединок самураев Минамото. Горе тому моряку, кто окажется поблизости, — призрачные самураи могут принять его корабль за корабль Минамото и перевернуть его. А в ночь полнолуния вся призрачная армия Тайра поднимается со дна морского, выходит на берег, строится и ждет, не покажутся ли в залитом лунным светом море белые флаги их злейших врагов. И если вдруг какой-то человек увидит призрачную армию Тайра, то он забудет покой и до самого смертного часа больше не сможет спать по ночам. Но и днем моряки обходят Дан-но-ура стороной — говорят, что из-под воды доносятся голоса, и эти голоса сводят людей с ума.

— Говорят, что души погибших в тот день самураев заключены под панцирями крабов-хэйкэ, живущих на дне Дан-но-ура, — сказал Хидейоши. — Поэтому местные жители не ловят там ни крабов, ни рыбу. Ни в водах Дан-но-ура, ни даже поблизости от них.

— Призраки охраняют подводный покой Дан-но-ура, — дополнила брата Ацухимэ, — и сторожат вещи и сокровища, что лежат на дне…

Брат и сестра, образованные по здешним меркам люди, говорили о призраках на полном серьезе. Как о вещах неоспоримых. И уж чего Артем не собирался делать, так это полемизировать на тему «Привидения — мифы или реальность?». Во-первых, какими аргументами крыть? Не будешь же ссылаться на журнал «Наука и жизнь»? А во-вторых, и в том времени, откуда сам Артем был родом, то есть в ядерно-телевизионном времени, в призраков продолжали верить, несмотря ни на какие научные открытия и технический прогресс. И в-третьих… после того, что с ним самим приключилось с тех пор, как он сорвался из-под купола цирка, Артем не мог исключить уже ничего, даже призраков.

— Но кто-то же поднял со дна доспехи, не испугавшись призрачных армий? — сказал он.

— Да, кому-то призраки Дан-но-ура отдали подводное сокровище, — согласился Хидейоши. — Может быть, самому Нобунага, может быть, кому-то из его самураев… или совсем другому человеку, от которого потом доспехи неведомым образом попали к Нобунага…

— Кстати, не заявятся ли рано или поздно призраки за своими доспехами в наш тихий Ицудо? — Артем, конечно, шутил… но вдруг поймал себя на мысли, что в этой шутке есть и что-то невеселое.

— Я не слышал о том, чтобы призраки путешествовали за сотни ри от места своего обитания, — успокоил его Хидейоши.

— Между прочим, — Артем запустил руку в сундук и вытащил первое, что попалось под руку, — пластину цубоита, — доспехи не слишком долго пролежали на дне. Иначе соленая вода основательно бы их разъела. Впрочем… может они и вовсе не на дне лежали.

— То есть как? — удивился Хидейоши.

— Да так, — пожал плечами Артем. — А если Тайра Томомори вовсе не эти доспехи надел, а совсем другие? Хроники же могут ошибаться! А эти доспехи он мог оставить на корабле. Корабли Тайра, как вы говорите, разнесло по морю по воле волн и ветров. Носило, носило там, пока не прибило к берегу. На него кто-то наткнулся, обыскал от палубы до днища и, естественно, прибрал к рукам все, что нашел.

— Хроники не могут ошибаться, — непреклонным тоном заявил Хидейоши. — Ты говоришь, вода бы разъела железо? Ты не забывай, Ямомото, что дно Дан-но-ура охраняли призраки, и они, конечно, пользовались волшебством, чтобы сберечь подводные сокровища.

— А, ну да, — закивал Артем, — волшебство. Действительно. Как же я недогадлив. Ну да ладно, вы мне вот что скажите. Почему я никому не должен говорить о доспехах, никому не могу их показать?

— Ты иногда проявляешь чудеса сообразительности, а порой страшно недогадлив, как… — Ацухимэ так и не подобрала необидного сравнения.

— Потому что о-ёрой Тайра Томомори — это знамя, — сказал ее брат. — Представь себе, что кто-то, пусть тот же Нобунага, поднял бы мятеж. За ним пошли бы его вассалы. Но что остальные? Как убедить людей последовать за собой? Трудно их убедить, что ты избран Небом, правда? Однако если на тебе увидят доспехи Тайра Томомори, историю которых знают все самураи от мала до велика, то никто не усомнится в твоей избранности. Все знают — призрачная армия Тайра не могла отдать этот о-ёрой обыкновенному человеку. И об этом стали бы думать люди и, думая так, присоединялись бы к Нобунага. Вот почему Нобунага прятал ото всех доспехи Томомори — разнесись о них слух, и кто-то бы обязательно попытался до них добраться. Это стало бы его знаменем, которое он собирался развернуть в день своего выступления. Возможно, предательство и мятеж он замыслил, когда стал обладателем этих доспехов, а не наоборот… Я знаю, на тебя было несколько покушений. Не в этом ли сундуке лежит их причина?

— Да ну, доспехи тут ни при чем! — отмахнулся Артем. — Мои люди никому не могли о них проболтаться!

— Не только твои люди знали о них. О них мог знать сын Нобунага или кто-то из бывших самураев Нобунага.

— Да, Бычий Дьявол[16] у меня уже в печенках, я как-то об этом не подумал, — Артем, морщась, почесал затылок. — А теперь осведомленного народа становится еще больше. Вот скажи, Хидейоши, сможешь ли ты смолчать о доспехах, когда будешь докладывать сиккэну о своей поездке в Ицудо?

— Об этом я еще не думал, — признался Хидейоши.

— Вот то-то… — Артем вздохнул. — Ой, чувствую, скоро вся страна узнает, в каком таком тайном месте лежат доспехи.

— Быть может, тогда тебе стоит взять их с собой и подарить императору? Это будет великолепный подарок, лучший знак твоей преданности.

— А ведь это мысль, — согласился Артем. — Но ее следует тщательно обдумать. В этом есть что-то глубоко правильное для меня и для императора…

— Обдумывать придется в другом месте, — Ацухимэ подняла с пола фонарь. — Свечи догорают.

— Пойдемте на воздух, — Артем с готовностью шагнул к лестнице. — А то еще и впрямь нагрянут какие-нибудь призраки…

Первое, что услышал Артем, выйдя на воздух, — это свое имя, выкрикиваемое чьим-то охрипшим голосом. Голос раздавался, разумеется, снизу. Не с неба же…

Артем перегнулся и увидел мечущегося по двору слугу Рётаро.

— Я здесь! — крикнул Артем, сложив руки рупором. — Что стряслось?

— Господин! — Рётаро задрал голову. — Пришел господин Тадзука и… и… второй господин. Говорят, вы сами позвали их.

— А, черт, я и забыл с этой хандрой, — пробормотал под нос Артем. Снова сложил руки рупором: — Веди их в сад. Пусть там ждут.

Обернулся к брату и сестре Кумазава.

— Придется мне вас ненадолго оставить. Два самурая, господин Йосида и… какой-то еще господин, имя которого так сразу и не припомнишь, не могут что-то там поделить, и только я могу их рассудить, больше некому. Я бы их прогнал взашей, но несколько дней назад я же сам и назначил им этот день и это время. Это ненадолго…

Глава пятая

ПРЕРВАННЫЙ ПРОЦЕСС ИЛИ ЗЕМЕЛЬНЫЙ ВОПРОС, КОТОРЫЙ ИСПОРТИЛ САМУРАЕВ

Поскольку именно Артем выполнял обязанности военного губернатора (сюго), то ему приходилось разбирать дела между самураями. Артем ненавидел эту работу. А поскольку гражданский губернатор (дзито) ненавидел ее еще больше и возлагать сию ношу на себя категорически отказывался, то он, как и прежде, занимался только разбором тяжб между простыми, несамурайского звания людьми, что было не в пример легче.

Если бы можно было в кратчайшие сроки создать эффективную судебную систему хотя бы в пределах одной провинции, то Артем ее бы создал — лишь бы спихнуть на кого-нибудь обязанности арбитра. Но — увы. И приходилось заниматься этой мурой самолично.

— Чтоб вы не скучали, — сказал Артем, первым спускаясь по винтовой лестнице, — позову Такамори, пусть отведет вас в специальную комнату и научит игре с непроизносимым названием «бильярд». Мои самураи, чтобы не ломать язык, называют ее просто — «Битва шаров». Кстати, игра им нравится.

— Очень интересно будет взглянуть на неизвестную забаву, — сказал Хидейоши, — и думаю, у нас найдется для этого время. А сейчас я бы хотел присутствовать при разборе тяжбы. Ты позволишь?

«Ну да, конечно, — подумал Артем. — Он же тут, считай, с инспекцией, ему потом доклад начальству делать, надо собирать материал». И вот что любопытно — ну ни капли Артем не беспокоился насчет того, каким получится этот доклад.

— Я бы тоже хотела посмотреть, — попросила Ацухимэ. Они только что покинули потайной ход, и Артем задвигал ширму.

— Что с вами поделаешь, — вздохнул даймё. — Пошли уж…

Народу в саду собралось немало. Ну, двое спорщиков, это понятно. Неизвестный, одетый как странствующий монах. Не иначе свидетель, которого приволок один из спорщиков. Самурай, который при Артеме исполнял обязанности писаря. Артем взял за обыкновение документировать свои распоряжения, так сказать, во избежание будущих недоразумений. Тут же перетаптывался Сюнгаку, которого Артем тоже пригласил вместе со спорщиками, так как и от него могли потребоваться кое-какие услуги. Сюнгаку вообще-то был частым гостем в замке, наведывался сюда не реже одного раза в неделю — именно с такой периодичностью они с Артемом обсуждали текущие дела. Было что обсуждать: игровой бизнес процветал, а им теперь по всей провинции от имени Белого Дракона заведовал Сюнгаку.

Кстати, за ту неделю, что Артем его не видел, Сюнгаку умудрился еще больше потолстеть. Хотя неделю назад казалось, что он достиг предела и дальше можно только лопнуть. Ан нет. Что ж, кушает Сюнгаку теперь хорошо, ни в чем себе не отказывает, пешком почти не ходит — перемещается исключительно на носилках. Сюда его, понятное дело, тоже принесли из Ицудо слуги на драпированных шелком, украшенных кистями носилках — как и всякий скоробогач, Сюнгаку имел склонность к показной, режущей глаза роскоши.

Здесь же, около приготовленного к процессу заседательского места (расстеленной перед низким столиком циновки), дожидался прихода господина даймё Такамори, за которым всегда посылали в таких случаях. Такамори зачастую был незаменим как советчик. В законах он разбирался не сильно, а вернее будет сказано, весьма скверно разбирался, зато был сообразителен по части, так сказать, стратегической и часто давал дельные советы. Рядом с Такамори стоял Фудзита, потому что он всегда охранял Артема.

Артем уже, конечно, вспомнил, что там не поделили эти спорщики. Собственно, даже если бы и не вспомнил, то догадался бы. Больше половины всех самурайских споров, в которых ему приходилось выступать арбитром, были об одном и том же — о земле. Да и вообще в других делах самураи предпочитали разбираться при помощи поединка, не отвлекая господина сюго по пустякам.

За истекшие четыре месяца Артем поднаторел в решении подобных споров, как и вообще теперь весьма был осведомлен в древнеяпонских земельных вопросах. Поневоле пришлось вникать в тему, раз за справедливостью бежали именно к нему.

Оказалось, что у них тут, в древней Японии, существуют три вида собственности на землю. Первый — это владения крупных самурайских домов, знатных аристократических семейств. Таких как, например, Сиба, Ямана, Хатакэяма и Иссики. Главы этих домов проживали, разумеется, в столице или, на крайняк, в родовых поместьях, а их владения были разбросаны по всей стране. Кусок земли в провинции, допустим, Идзумо, такой-то кусок земли, допустим, в провинции Канто. Нарезы эти могли быть самой разной величины — и огромные, и до смешного небольшие. Однако, какими бы невеликими они ни были, это считалось собственностью больших, государственной важности людей, и оберегать эту собственность входило в обязанности сюго, то бишь на сегодняшний день — в обязанности Артема. Между прочим, от него еще и требовалось обеспечивать охрану отправляемого с этих земель в столицу оброка. Зато споров по поводу этих земель не бывало. Ну какие тут могут быть споры! Разве что между аристократом и деревенским старостой, если первому вдруг показалось бы, что деревенский староста его обманывает и отсылает ему куда меньше, чем мог бы. Ну это, как говорится, дела семейные, к сюго отношения не имеющие. Правда, беспокойство в любой момент могли доставить так называемые боковые ветви знатных домов.

Внутри самурайских семей управление над удаленными землями дома зачастую поручалось одной из боковых ветвей. От этой ветви требовалось лишь вовремя отсылать в столицу главе дома арендную плату (ну, или можно назвать это взносами в общую семейную копилку, родственным налогом или еще каким-нибудь красивым термином). По прошествии какого-то времени боковые ветви, ежели они крепко вставали на ноги, начинали, как правило, задаваться типично древнеяпонским вопросом «А на фига?»: «А на фига нам куда-то что-то отсылать по туманному столичному адресу? Что нам с этого отламывается и перепадает? Только насмешки и перепадают, мол, деревенщина, немытые увальни, чурбаны неотесанные. А не отделиться ли нам совсем, а не зажить ли собственным домом?»

И далее, в семи случаях из десяти, история развивалась так: боковые ветви начинали уменьшать количество риса или, что гораздо реже, денег, отсылаемых в ненасытный Хэйан, а потом и вовсе прекращали слать туда что-либо. В конце концов из столицы являлся или сам глава рода в сопровождении грозовой тучи самураев, или уполномоченный им родственник, тоже, что характерно, не без сопровождения. И тут уж редко обходилось миром. Ну а гасить конфликты, пусть даже и между родственниками, входило опять-таки в обязанности сюго.

Но пока японский бог миловал Артема — проживающие в его провинции боковые ветви покорно отсылали в столицу положенную дань и бунтовать вроде бы не собирались. Хотя на всякий случай Артем приглядывал за настроениями в боковой среде. Потому как совершенно неинтересно ему было, чтобы в его тихий Ицудо заявлялись какие-то разгневанные столичные самураи. «Ну да, это мышление типичного местячкового правителя, — прекрасно осознавал Артем. — Не хочу видеть тут у себя ни ревизоров, ни чиновников по особым поручениям, ни еще каких залетных столичных гостей. За последнее время привык как-то, знаете, управляться самостоятельно».

Второй вид землевладения — наделы незнатных, мелких и средних самураев. Это была вовсе не спокойная гавань для мелких судов, как кому-то могло показаться с первого взгляда. В этой среде нет-нет да и случались свои шторма. Потому что не всегда и не все самураи довольствовались тем, что имеют, и иногда норовили увеличить свои владения. А за счет кого это делать? Правильно, за счет ближайших соседей. Порой доходило до настоящих сражений, пусть и местного, деревенского значения. Дважды Артему со своими самураями пришлось выезжать на усмирение таких вот конфликтов. Усмирить удалось без труда, однако были на этой крохотной войне и свои погибшие.

А с третьей формой собственности на японскую землю головной боли было больше всего. Хорошо хоть, часть этого головняка брал на себя дзито, губернатор гражданский. Брал он в тех случаях, когда споры касались лиц простого звания. Но стоило поцапаться самураям, и тогда судить-рядить должен был уже Артем.

Эта третья, самая надоедливая для Артема форма земельной собственности звалась дзинуситэки сёю. Она восходила к очень давнему, принятому чуть ли не при первых императорах закону о наследственном владении освоенной пустошью.[17] Суть его заключалась в том, что кто поднял целину, тот и получил ее во владение. Вроде бы все просто и понятно. Ан нет.

Осваивали пустующие земли, как правило, крестьяне или самые бедные самураи, отличающиеся от крестьян только мечами за поясом и прической-сакаяки. Они осушали болота, вскапывали целину, проводили к полям воду, словом, вкалывали как проклятые, осваивали-таки эти пустоши, а потом начинался столь хорошо знакомый российскому человеку бюрократический бардак. Земля не закреплялась за человеком автоматически, право на нее должно было быть подтверждено официально. Для этого соискателю надо было пойти к дзито, тот отправлял своего чиновника для тщательного обмера участка и составления описания участка. Потом дзито должен был списаться с ведомством, которое вело земельный кадастр (оно так и называлось — Ведомство Земель). Если у ведомства по ознакомлению с письмом дзито не возникало вопросов, оно давало добро. Если возникали — из столицы приезжал чиновник, чтобы решить вопрос на месте. Помимо затянутости самой процедуры, и делалось все очень неспешно. Не спешили и по вполне объективным причинам вроде неблизких расстояний и отсутствия компьютерной базы данных. И по причинам субъективным: на землю претендовал народ все не очень богатый, в большинстве своем так и откровенно бедный, навстречу таким чиновники не бегут, сверкая пятками и торопясь угодить, — увы, сие прискорбное явление Артем наблюдал даже в Японии начала тринадцатого века.

Поэтому многие трудяги, стершие в кровь ладони при освоении этих самых пустошей, вовсе не связывались с бюрократической волокитой, работали на земле без всяких бумаг, платили лишь императорский и сёгунские сборы. А ежели становилось трудно (ну там, скажем, задолжал кому или позарез на что-то потребовались деньги), тогда работники просто продавали землицу и уже покупатель возился с ее оформлением. Из-за того что зачастую все договоренности были лишь устными, и проистекали всякие трудности и недоразумения. Один говорил одно, второй утверждал, что так мы с ним не договаривались, и гнул свою правду-линию. Если землю начинали сдавать в аренду, а потом и в субаренду, то все запутывалось до чрезвычайности. А ежели вдруг исконный хозяин земли скоропостижно или не очень отходил в мир иной, так и не успев ничего оформить, всенепременно начиналась свистопляска с наследованием земельного участка.

А иногда эту землю и вовсе друг у друга отнимали силой. Например, самурай отнимает у крестьянина на том основании, что крестьянин не возвращает ему долг. Крестьянин говорит, мол, не должен я ему ничего, все уже выплатил, а самурай настаивает — нет, должен, ничего ты мне не выплачивал. А слово самурая тяжелее, поскольку считается, что самурай соврать не может. Хотя Артем за эти четыре месяца не раз имел возможность убедиться в обратном…

Вот и эти двое тоже не поладили из-за дзинуситэки сёю. Господин Йосида, некогда крайне бедный самурай, из имущества располагавший только мечами за поясом да переносным алтарем, несколько лет назад решил податься в земледельцы. Он разработал участок на окраине селения Мейте, что в трех ри от Ицудо, снял несколько урожаев и немного разбогател. После чего решил, что хватит ковыряться в земле, и сдал землю в аренду самураю, имени которого Артем не мог вспомнить, — вот он стоит сейчас слева, щуплый, с оттопыренными ушами.

Щуплый самурай, как оказалось, тоже арендовал землю не для того, чтобы на ней трудиться, сгоняя семь потов. Он сам сдал ее в аренду — крестьянину из селения Мейте. Сдал, разумеется, за большую плату, чем платил сам, — иначе какой был бы смысл в этом предприятии. Вот такой образовался земельный симбиоз, идиллия аренды и субаренды. И длилась бы сия идиллия долго и счастливо, но вдруг Щуплый заявил, что земля принадлежит теперь ему, потому что он выплачивал, де, не аренду, а рассроченную плату за землю. Так они, дескать, договорились с господином Йосида, таково, мол, и было условие. Видимо, у Щуплого завелись деньжата, и он решил, что субаренда — это не самое выгодное предприятие на свете и совсем не то, о чем он мечтал долгими японскими вечерами. А может быть, и в самом деле они так договаривались, как уверяет Щуплый. В чем там правда-матка, Артем не знал. Разве что с определенностью можно сказать одно — один из самураев врет. А вы говорите, они врать не могут!

Сейчас Артему предстояло разобраться в запутанном дельце. Конечно, он не считал себя царем Соломоном, но у него был свой метод, уже не раз им опробованный и который лично его, как даймё и сюго, вполне устраивал.

Сначала он собирался выслушать стороны, а потом объявить решение, которое уже заранее принял. Он объявит, что выкупает землю сам. Для себя. Причем выкупает у обоих самураев, давая каждому тройную цену. Если кто-то из самураев вздумает бухтеть, мол, несправедливо, нечестно, буду правду искать в самой столице и так далее, Артем мягко так намекнет ему, что в этом случае готов решить вопрос не в его пользу. А потом еще мягче вставит что-нибудь насчет гнева Белого Дракона, который может обратиться на того, кто не согласен с решениями сюго. И никуда бухтящий самурай не денется, уступит как миленький. Таким образом Артем уже выкупил три земельных участка и намеревался сегодня обзавестись четвертым. В конце концов и ему надо было прирастать землями.

Тут еще вот что с обзаведением землями: сам-то Артем на деле оказался пусть и самым влиятельным в пределах провинции, но безземельным самураем. Потому что на родовых землях Нобунага проживал сейчас сын даймё и воевать с ним Артем не собирался. Тем более закон и мнение людей будут не на его стороне. Поэтому он довольствовался унаследованной должностью сюго, титулом даймё и доставшимся от Нобунага замком. С голоду он не помирал и не помрет, один доход с игорных заведений всей провинции такой, какой никакие земли бы не принесли. Но… как-то, братцы, несолидно получается. Большой человек, даймё и сюго, а земель-то своих, получается, нету.

В конце концов ни господина Йосида, ни второго господина силком к нему на суд не тащили, разобрались бы сами промеж себя, но ведь нет, понадобилось им беспокоить господина сюго, отрывать его от важных государственных дел. Так и нечего возмущаться. Тем более оба получат славные отступные, каких бы от другого феодала «ни в жисть» не дождались. А крестьянина, что обрабатывает землю, Артем не тронет, крестьянин теперь станет платить аренду напрямую господину Ямомото, вот и все, что изменится для крестьянина, а даймё, пользуясь добрыми отношениями с гражданским губернатором, быстро и без проблем оформит освоенную пустошь на себя. Коррупция, скажете? Да, — не стал бы отпираться Артем, — коррупция, она, родная. Так а что вы хотите от непросвещенного древнего владыки? Неужто демократии, гласности и плюрализма?

Артема не смущало присутствие Хидейоши, который обязан будет доложить в столице о том, как тут управляет новый сюго. Думается, в Киото-Хэйан мало кого озаботит, что господин Ямомото вдали от столицы занимается самоуправством, — если, конечно, у двора нет намерения разобраться с гайдзином Ямомото самым суровым образом. А если все такое намерение есть… то и без этого пустякового эпизода разберутся. Повод найдут с необычайной легкостью.

Поскольку Артему требовались немалые деньги, чтобы заплатить самураям выкуп за землю, он и пригласил сюда Сюнгаку. Вот в том мешочке на поясе наверняка позвякивают золотые и серебряные монеты.

«Тяжела ты, жизнь феодальная, — вздохнул про себя Артем. — Ну приступим, помолясь».

— Говори ты! — он показал рукой на Щуплого и приготовился слушать сбивчивую повесть об арендных мытарствах.

А потом произошло немыслимое…

Сперва Щуплый, как и полагалось, низко поклонился господину сюго, шагнул вперед. Вместе с ним вперед шагнул и странствующий монах, которого, как тут же подумал Артем, привел Щуплый, чтобы тот свидетельствовал за него: мол, присутствовал при заключении устного договора, готов подтвердить слова господина Щуплого.

Монах поклонился, сложив руки перед собой. Распрямился. Затем как-то странно прогнулся назад и вдруг резко выбросил руку…

За мгновение до того, как он это сделал, из-за спины Артема смазанной тенью метнулся вперед Такамори, сбивая господина с ног и закрывая его собой.

Громко закричал Фудзита. Падая, краем глаза Артем захватил, как он, по-бычьи наклонив голову, бежит к монаху.

Артем вскочил на ноги уже тогда, когда все закончилось. А закончилось все в считанные секунды.

Монах вдруг выдернул что-то из рукава, блеснуло короткое лезвие. Он взмахнул рукой у горла и стал заваливаться набок. Из его руки выпал нож с коротким и широким лезвием. Артем успел разглядеть, как из перерезанной шеи толчками выплескивается кровь. К упавшему подлетели Фудзита и Такамори и спинами закрыли его от Артема.

— Этих не трогать! — закричал Артем, увидев, как самурай-писец, отшвырнув в сторону доску с бумагой и причиндалы для письма, с мечом в руке надвигается на перепугано вращающих головами тяжбщиков. Не лишняя была предосторожность — верный Артему до мозга костей самурай-писец (его Артем возвысил из младших самураев, увеличив его ежегодный доход пятикратно) мог в запале и отхватить головы у неповинных людей. Да, Артем был уверен, что эти двое неповинны. Ну, не на все сто процентов, конечно, уверен, но где-то на девяносто. А десять процентов сомнений не та цифра, за которую лишают головы.

Артем оглянулся. Хидейоши стоял в боевой позиции, держа в отведенной руке меч. Ацухимэ же сидела на коленях. Ее кимоно спереди было в песке. Похоже, она только что поднялась, а до того падала на живот. А ведь этот монах что-то определенно метнул… Не может быть!

Артем бросился к Ацухимэ, опустился рядом с ней.

— Ты цела?

— Будь на моем месте другая женщина, она была бы уже мертва, — сказала Ацухимэ. Потом повернулась и вытянула руку в направлении росшей в трех шагах от этого места сакуры. — Летело прямо в меня. Спасибо мастеру Мацудайра, он научил меня быть всегда внимательной. Он научил меня обращать внимание на странности в поведении людей и в такие минуты приводить тело в готовность к немедленному действию. Он научил меня не стесняться падать на землю, не думая о том, как на это посмотрят другие, или о том, что может испачкаться кимоно. Поэтому я увернулась.

Тем временем Артем увидел то, на что показывала Ацухимэ.

— Матерь боска! — неисповедимыми путями вырвалось у него польское восклицание.

В стволе сакуры застрял короткий, не более полутора сун[18] длиной металлический штырь. Это был сюрикэн, можно даже не подходить и не выдергивать, ничем другим это быть не может. И наверняка кончик смазан ядом.

А ведь очень знакомое орудие преступления, мать вашу… Сразу приходят в голову яма-буси. Это их оружие. Самураи презирают такое оружие, как презирают тех, кто им пользуется. Монахи-воины? Ну, а им-то с какой радости связываться с убийствами? Подожди, подожди… Артем непроизвольно потер пальцами лоб.

Как же до этого ему не приходила в голову столь простая мысль? Видимо, потому что до этого он перебирал мотивы сугубо политические или личные. А если мотивы совсем иной природы, а именно религиозной?

Кому-то не нравится, что множатся слухи о военном губернаторе по имени Ямомото, которого считают человеческим воплощением Бьяку-Рю, сиречь Белого Дракона, могущественного мифологического существа. Кругами по воде разбегаются слухи о том, как этот Ямомото чуть ли не в одиночку победил монголов, а до того в честном поединке одолел даймё Нобунага и по праву занял его место сюго и унаследовал замок, и над ним простер незримый щит великий и ужасный Бьяку-Рю, сделав его неуязвимым для стрел, клинков и ядов. А отсюда число тех, кто уверовал в могущество мифического существа Бьяку-Рю, понятное дело, растет, и для многих Белый Дракон потихонечку становится главным божеством. И вот-вот могут появиться — если уже не появились — секты поклоняющихся Бьяку-Рю. С чем-чем, а с появлением сект, как Артем уже понял, в стране Ямато не заржавеет. И кто-то почувствовал для себя угрозу в подобном развитии событий. Ну а кто, как не монастыри, могут почувствовать в этом угрозу? У них отнимают владычество над умами…

— Он прошел вместе с нами! — услышал Артем срывающийся голос господина Йосида. Видимо, его сейчас допрашивал Такамори. — Я думал, он вместе с Сюнгаку. Откуда знаю, почему его пустили!

— Он не со мной! — кричал, то и дело пуская «петуха», Сюнгаку. — Я думал, он вместе с вами. Почему караульные не спрашивали его ни о чем?

Монастыри в стране Ямато чертовски влиятельны. Мало того, некоторые из них представляют собой просто-таки маленькие империи внутри империи большой, располагая среди прочего и собственными маленькими армиями, армиями монахов-воинов. А где свои армии, там и наемные убийцы, не так ли?

Черт возьми! Возможно, этот человек, успевший убить себя и от которого теперь уже ничего не добьешься, не переоделся монахом, а монах и есть. Тогда цель пославших его людей понятна — убить гайдзина Ямомото и тем самым опровергнуть слухи о неуязвимости человеческого воплощения Бьяку-Рю. А тогда и число поклонников Белого Дракона пойдет на спад.

Но тут же еще одна мысль обожгла мозг Артема: «А ведь не меня пытались убить. Ошибиться настолько убийца не мог. Значит, он метил в девушку. А это уже совсем непонятно — с какой стороны ни зайди, не укладывается ни в одну версию».

Артем взглянул в лицо сестре Хидейоши. Тревоги или испуга не увидел. Выглядит спокойно. В отличие от ее брата и самого Артема. И даже удивленной не выглядит.

Артем испытал страстное желание немедленно влить в себя добрую порцию саке… А еще он понял, что, пожалуй, и впрямь не стоит затягивать с отъездом в столицу. Может, там и поостерегутся нападать на него и его друзей в двух шагах от императора и императорской гвардии?

«В столицу, не в столицу, срочно, не срочно — в любом случае надо что-то делать, а не сидеть сиднем и ждать, откуда снова прилетит. Хотя бы потому, что уже взялись за людей, которых я не хочу терять…»

Глава шестая

ТАЙНЫ ХЭЙАНСКОГО ДВОРА

Поговорить обстоятельно и откровенно им с Хидейоши удалось лишь вечером. В час Кабана[19] они отправились вместе прогуляться по стенам замка и заодно проверить караулы. В свете последних событий к караулам следовало относиться с повышенным вниманием.

Ацухимэ с ними не пошла, отправилась в свою комнату. Сама ли или с подсказки брата, но она правильно поняла — настал момент, когда мужчинам нужно поговорить наедине…

С караулами все обстояло нормально. Как, между прочим, и с погодой. Стоял теплый августовский вечер. Дневная жара и духота уступили место легкой необременительной прохладе. Комаров, которые житья не давали в конце весны и в начале лета, уже почти не осталось. А те, что остались, до вершины стены не долетали, силенок не хватало.

Зато вовсю заливались цикады, главные сторожа замка, его естественная сигнализация, причем куда более надежная, чем всякие электронные охранные системы… Впрочем, до любой электроники было еще далеко. А если быть точным, то аж целых семь веков.

Артем остановился на середине южной стены, той самой, по которой карабкался в ночь исторического штурма этой каменной громады. Сейчас, глядя вниз, он с трудом верил, что сделал это. Конечно, он гимнаст, более того, воздушный гимнаст, профессионально лишенный страха высоты, а также потомственный циркач, физически крепкий, тренированный человек, к тому же с месячишко ему удалось потренироваться под руководством искушенных в искусстве лазанья по стенам яма-буси. Однако все равно впечатляет — в прошлой жизни по скалам не лазавший даже в фантазиях, а вот взял да одолел, так ни разу и не сорвавшись. «Сотворить подобное можно, пожалуй, лишь от большого отчаяния или от огромного желания. Или от того и другого, вместе взятых», — подумал Артем.

У самой стены, во рву, мутно поблескивала грязная водица, в которую в ту ночь Артему довелось окунуться. От воспоминаний о запахе, исходившем от водицы, Артема передергивало до сих пор. Великое счастье, что не случилось отведать, какова она на вкус. (Между прочим, сейчас ее вкус нисколько не изменился — нечистоты как сливали в ров, так и продолжали сливать, до сооружения экологически безупречной канализации руки у даймё пока что не дошли. Так оно обычно и бывает у власть предержащих во всех эпохах и на любом краю географии — всегда хватает дел гораздо более важных, чем заботы о какой-то канализации…)

Но, как говорится, лучше о приятном. А приятное тоже имелось. Взять хотя бы тот же вид отсюда, с верхотуры. Великолепнейший вид со всех точек зрения, какую ни возьми. И с эстетической, и со стратегической. Поросшие лесом горы тянутся до горизонта и вдали, на излете видимости, зарываются снежными верхушками в небеса. На подступах к замку — холмистая пустошь, деревья на которой сведены для удобства часовых на стенах и на случай возможной осады. Пустошь пересекает, выворачивая из-за холма, желтая полоса дороги, по ней сейчас бредут в сторону Ицудо припозднившиеся путники. С этой стены город Ицудо не виден, но, если не лень, можно перейти на западную стену и оттуда разглядывать прямоугольники заливных полей, что входят в черту города, и крыши окраинных городских домов…

Тем временем на Японию опускалась ночь. По небу разливался закат, который вызвал у Артема не слишком поэтичное сравнение с растекающимся по светло-синей скатерти портвейном. Весьма странные образы приходили ему на ум, следовало признать…

Артем облокотился на ограду. Хидейоши встал рядом.

— Что у нас с монголами? — спросил Артем. — После того урока, что мы им преподали, они не сунутся больше в страну Ямато?

— Монголы больше не сунутся, — заверил Хидейоши. — Им сейчас не до новых походов. Монгольские вожди воюют друг с другом. Каждый из сыновей Ченг-Дзе[20] считает себя единственным и полноправным наследником отцовской империи и готов изничтожить любого, кто думает иначе. Эта война измотает их. Им долго еще будет не до нас.

— Ну и славно, — сказал на это Артем. Собственно говоря, монголы его волновали довольно незначительно. Он спросил о них лишь для затравки разговора.

Они помолчали, любуясь разгорающимся закатом. В такой вечер хорошо было просто так стоять на стене замка, смотреть окрест и молчать… Да только вот не для того, чтобы молчать, они здесь уединились.

— Скажи мне, Хидейоши, честно и откровенно, — прервал молчание Артем, — знаешь ли ты, кто стоит за всеми этими покушениями? Или, быть может, хотя бы догадываешься?

— Нет, — сказал Хидейоши. — Не знаю. Откуда?

У самурая Кумазава было одно качество (ценное или наоборот — это зависело от обстоятельств): он не умел врать и не пытался этого делать. Нет, ну конечно же, согласно самурайским представлениям о чести недопустимо прибегать ко лжи, благородный муж, солгав, покрывает себя позором. Только вот представления представлениями, а люди — они все ж таки разные, будь они хоть трижды самураями или даже родовитыми самураями с могучими генеалогическими корнями, едва не достающими до древних богов. Были и такие воины, что правила чести блюли исключительно на словах, на деле же нарушая их на каждом шагу, был и другой полюс — те, кто исповедовали кодекс от и до, до последней закорючки в иероглифах. Кумазава Хидейоши был гораздо ближе ко второму полюсу, нежели к первому. Наверное, ему проще было бы вспороть себе живот, чем соврать. А если бы и соврал (скажем, руководствуясь соображениями суровой государственной необходимости или прямым приказом своего господина), то, можно не сомневаться, сделал бы это крайне неумело, выдав себя с головой.

— Жаль, что не знаешь, — сказал Артем, несильно постукивая пальцами по теплому камню кладки. — Я бы не стал тебя спрашивать об этом, если бы не последнее покушение, очевидцем которого тебе «повезло» стать. Потому как тут уже метили не в меня, а в Ацухимэ.

— Кто метил в Ацухимэ? — повернул к нему удивленное лицо Хидейоши.

— Как кто? Монах. Вернее будет сказать — человек, одетый монахом.

— Почему ты так решил? Я уверен, что покушались на тебя, но промахнулись.

— Видишь ли, Хидейоши… Орудием преступления послужил металлический штырь под названием сюрикэн. С этим оружием, так уж получилось, неплохо знаком Такамори, ты видел его сегодня во дворе, такой невысокий, немолодой, с черной перчаткой на левой, покалеченной, кисти, с виду щупловатый, но это только с виду, могу тебя уверить…

— Это недостойное самурая оружие, — нахмурил брови Хидейоши.

Артем знал, что он это скажет. Был бы не Хидейоши, если бы не сказал. Однако глупее всего было бы сейчас затевать диспут на тему «Что пристало самураю».

— Согласен, — сказал Артем. — Недостойное. Такамори оправдывает лишь то, что он стал самураем недавно, всего четыре месяца назад, это я наградил его мечами за верную службу.

Кумазава, слава богу, удержался от замечаний вроде того, что «не дело это раздавать мечи налево и направо», и от рассуждений о законности подобного раздавания.

— Так вот, — продолжал Артем, — Такамори уверяет меня, что настолько промахнуться убийца не мог. То есть, конечно, мог бы, но только в том случае, если бы взял сюрикэн в руки впервые в жизни. Первое метание таким корявым всенепременно и вышло бы. Однако, по утверждению Такамори, хват, каким тот держал сюрикэн, и манера броска выдавали в «монахе» человека, неплохо знакомого с этим своеобразным оружием. Я склонен доверять в этом вопросе Такамори…

Можно было бы позвать Такамори, чтобы он повторил для Кумазава свое объяснение… да вот только не было сейчас в замке Такамори. И весьма любопытно было бы Артему узнать, где это носит старого яма-буси на ночь глядя. Когда кругом шныряют убийцы, когда больше чем в любое другое время следовало бы находиться поблизости от своего господина, он куда-то улизнул. А ведь до сего дня Такамори по своей воле из замка отлучался считанные разы. Всю жизнь проскитавшись по лесам в небольшой компании своих сородичей и единоверцев, «горный отшельник» побаивался мира людей и на улицах даже такого небольшого городка, как Ицудо, чувствовал себя весьма неуютно. А тут вот, смотри-ка, взял и отправился куда-то в одиночку. Правда, чтобы господин даймё не поднимал на ноги самураев и не затевал прочесывание окрестностей с фонарями в руках, Такамори через Фудзита передал для господина Ямомото, что пусть, мол, господин не беспокоится, он скоро вернется и все объяснит. Вообще-то за подобную самодеятельность следовало бы наказать по всей строгости самурайского кодекса. На счастье Такамори не успел еще Артем превратиться в кровавого деспота…

Хидейоши между тем призадумался над словами Артема.

— Метательное оружие весьма ненадежно, — таково было его умозаключение, сделанное спустя минуту. — Тем более когда оно такое короткое. К тому же переодетый монахом убийца не располагал временем, чтобы занять правильную позицию и прицелиться как следует. Вдобавок мы не знаем, какого мастерства, был убийца. Возможно, невеликого мастерства и для него любая помеха была столь же неодолимой, как для лучника ураганный ветер. Скажем, в последний момент сюрикэн (Хидейоши выговорил это слово с нескрываемым отвращением) зацепился за рукав. Разве я рассуждаю неверно?

— Ты рассуждаешь верно, — признал Артем. — Однако меня не оставляет чувство, что прав не ты, а Такамори. Понимаешь, это как в вопросе… ну допустим, плетения корзин: за разъяснениями я бы обратился не к сюго, дзито или сёгуну, а к корзинщику. И доверился бы его словам. Но вот если бы дело касалось, скажем, самурайских поединков, то я бы отправился за разъяснениями к тебе, а не к кому-нибудь другому, не к тому же, скажем, корзинщику. А в этой истории я склонен доверять Такамори.

— Я не стану настаивать на своей правоте, — Хидейоши повернулся в профиль и вздернул подбородок. Сравнение с каким-то презренным корзинщиком его, похоже, задело.

— Я тоже ни на чем не собираюсь настаивать, я лишь призываю тебя задуматься, не угрожает ли вам с сестрой опасность…

«Похоже, я ломлюсь в закрытую дверь, — подумал Артем. — Даже не просто в закрытую, а в наглухо заколоченную».

— Ладно, — сказал он. — Оставим это. Наверное, нам стоит поговорить о делах политического свойства. Я многого… а вернее будет сказать, ничего не понимаю и надеюсь на твои разъяснения. Вот смотри. Я ждал, что меня позовут ко двору сразу после изгнания монголов, после того как в столице станет известно о предательстве Нобунага и о моем с ним поединке, в общем, после того, как до Хэйан докатятся вести о неком чужеземце, обосновавшемся вблизи Ицудо и называющем себя человеческим воплощением великого и ужасного Бьяку-Рю. Даже если Хэйан не заинтересует щекотливая ситуация с законными правами чужеземца на замок Нобунага, на его слуг и самураев, в конце концов, я полагал, что скажется простое человеческое любопытство. Неужели, думал я, императорскому двору будет неинтересно взглянуть на столь необычного чужеземца? Ничего. Молчание. Что мне оставалось? Я занял место Нобунага, взвалил на себя обязанности сюго, привык к тому, что ко мне обращаются «господин даймё». И все вокруг принимали это как должное, все вокруг подчинялись мне, как до того подчинялись Нобунага. Гражданский губернатор тоже без малейших сомнений признал за мной полномочия сюго… Ну его-то я как раз понимаю. С прошлым даймё наш губернатор жил хуже, чем кошка с собакой, не мне тебе об этом рассказывать. И я, как человек неопытный, обращающийся постоянно к нему за советами и к его советам прислушивающийся, вполне его устраиваю. Я даже понимаю, почему он спокойно воспринимает все мои новшества. Отвечать за них придется только мне, с него за них не спросят. В общем, с дзито понятно. Непонятно зато со всем остальным.

— Постараюсь тебе помочь, — сказал Хидейоши.

(В закатном свете краски сгустились, и кожа собеседника Артема из светло-желтой сделалась светло-коричневой, похожей на крем-брюле. Если бы бывший воздушный гимнаст чуть более за эти четыре месяца проникся самурайским духом, он бы непременно по этому поводу сложил сейчас в уме хокку. Что-нибудь насчет того, что солнце коснулось горных вершин. Меч уснул в ножнах до утра. О, как далеко ты мое крем-брюле!)

— Сперва скажу, что ты, Ямомото-сан, не первый, кто так стремительно возвышается. Этим путем до тебя уже проходили. Еще во время Первой девятилетней войны[21] бывший безродный торговец маслом по имени Санэмори убил усыновившего его самурая, завладел его землями и объявил себя главой дома Кусуноки. Он своевременно примкнул со своими самураями к войску Минамото ёриёси, показал себя храбрым воином, в боях против мятежников прославил имя Кусуноки, а после вывел Кусуноки из слабых в сильные дома и с тех пор его потомки отличались храбростью и благородством. Похожие истории повторялись неоднократно. Хотя и не всегда право на завоеванное признавалось императорским двором…

— Так вот и я о том же! — воскликнул Артем. — Отсюда и мое недоумение — почему ничего не происходит?! Ни признания, ни непризнания. Императорский двор молчит, как скала над морем…

Хидейоши смахнул ладонью камушки с ограды, и они полетели вниз, ко рву с водой. Усмехнулся чему-то своему:

— Не императорский двор молчит, а сиккэн Ходзё, человек, которому я сейчас служу.

— Ты служишь сиккэну? — Надо признать, он сумел удивить Артема. Хотя бывший акробат и не знал, чем там занимается в столице бывший чиновник гражданского губернатора, однако никак не мог предположить, что он служит второму лицу государства японского.

— Если ты помнишь, Ямомото, четыре лунных месяца назад мы встретились, когда я вез письмо в столицу. Это было письмо дзито, с которым ты теперь хорошо знаком, а его получателем был сиккэн Ходзё Ясутоки. Мне, разумеется, не было известно содержание письма, господин дзито лишь сказал, что в нем он рассказывает о злодеяниях Нобунага. Оказалось, что помимо важных сведений о Нобунага в этом письме было и обо мне самом. Сиккэн прежде прочитал письмо сам, затем вслух зачитал отрывок, где дзито лестно обо мне отзывается и советует сиккэну взять меня на службу. «Я не могу не прислушаться к рекомендации столь благородного и умного человека, как дзито, — сказал мне господин Ходзё Ясутоки. — К тому же мне нужны способные люди. Ты согласен поступить ко мне на службу?» Разумеется, я согласился. Это большая честь служить такому человеку. Вот почему я не вернулся из столицы. С того самого дня я выполняю поручения сиккэна, а он мне пока что не поручал ехать в Ицудо…

Артем хотел пошутить: мол, выходит, дзито подарил тебя сиккэну. Но вовремя удержался. Что пристало в цирке, в обществе клоунов и акробатов, совсем не годится в общении с самураями. За подобную насмешку скорее всего придется отвечать поединком с весьма кислыми для Артема шансами на победу.

— Подожди, подожди… — вдруг пришло в голову Артему. — Разве тебя сюда отправил сиккэн, а не император?

— Я сюда прибыл по поручению сиккэна. Ты разве этого не понял?

— Не понял, — честно признался Артем. — Ведь письмо, что ты мне привез, оно от императора.

— Оно подписано императором. А написал его, разумеется, сиккэн…

— Разумеется?

— Странный вопрос для человека, четыре месяца занимающего высокую должность сюго…

Артем ожидал, что вслед за этими словами последует отповедь. Что-то вроде: «За четыре месяца ты не только не удосужился узнать историю величайшей из войн, войны Гэмпэй, но и не смог разобраться, кто и как управляет нашей страной. Плохо, господин даймё, плохо. Чем же ты занимался все эти месяцы?!»

— Откуда мне знать тонкости вашей высокой политики, — пожал плечами Артем. — Ну разумеется, я знаю, что император избавлен от тяготы повседневных дел, тяжкая ноша государственной рутины снята с плеч августейшей особы и возложена на правительство бакуфу, во главе которого стоит сёгун. Я, конечно, знаю, и впервые, кстати, узнал об этом от тебя, что сёгунами вот уже давно назначаются малолетние самураи дома Минамото. Стоит только сёгуну подрасти и приблизиться к совершеннолетию, как на его место назначают нового, помоложе. А поскольку дети и подростки страной управлять не могут, то за них это делает Совет Регентов, для этого, собственно, и образованный. И точно так же, как должность сёгуна превратилась в наследственную и принадлежит дому Минамото, управление Советом Регентов по наследству передается представителям дома Ходзё. В результате и дом Минамото не в смертельной обиде — должность сёгуна весьма почетна, хоть и лишена на сегодняшний день реальной власти. И дому Ходзё, понятное дело, расстраиваться нет причины, реальная власть-то у них. Это-то все мне известно. Но я не знаю, что все же оставлено в ведении императора, а что нет. Уж извини, но я и представить не мог, что император не может себе позволить по своему желанию приглашать в столицу провинциальных сюго…

— Да, были времена, когда власть в стране всецело принадлежала императору, — сказал Хидейоши. Как показалось Артему, в его словах промелькнула затаенная печаль. — Но о тех временах уже стали забывать. Сперва к власти пришел дом Фудзивара, потом возвысился дом Тайра, его сменил клан Минамомто, теперь у власти дом Ходзё. Но вот что я тебе скажу, Ямомото-сан… — Последнюю фразу Хидейоши произнес чуть ли не торжественно и даже, как показалось Артему, еще больше распрямил спину. — Правление Ходзё Ясутоки — одно из самых удачных за многие-многие годы. И я говорю так не потому, что я служу этому человеку. Ясутоки — умный и дальновидный муж. Но еще важнее другое — он готов посвятить свою жизнь стране Ямато и не боится принимать решения. Это большая беда для любого правителя — бояться поступков. Наверное, таким, как Ясутоки, и должен быть государственный муж.

А вот последнюю фразу своего практически тоста «Ну, за Ясутоки!» Хидейоши произнес с довольно кислым выражением лица. С такой миной люди признают, что да, все плохо, но ведь могло быть и еще хуже. Насколько Артем знал своего собеседника, самурая Кумазава, тот был убежден, что править Страной восходящего солнца должен муж насквозь благородный, эдакое ходячее воплощение самурайских представлений о чести и доблести. Но раз уж такого не случилось — так, вероятно, думает Кумазава, — то будем выбирать наименьшее из зол.

— Ну хорошо, — хлопнул ладонью по каменной ограде Артем. — Я усвоил, что все мало-мальски важные властные решения сиккэн принимает практически единолично. Стало быть, тебе, как его доверенному лицу, должны быть известны причины, по которым он их принимает. И я возвращаюсь к своему вопросу: так все же почему меня так долго не звали никуда, а потом вдруг позвали?

— Скажу, что мне известно. Четыре месяца назад сиккэн не поддался на уговоры императора и придворных, которым, конечно, хотелось полюбоваться на Белого Дракона, как любуются на чудеса и диковинки, о которых много всего слышали. Сиккэн убедил императора не торопиться. Говорил он так: если Белого Дракона вызвать в Киото прямо сейчас, придется воздавать ему должные почести как победителю иноземных захватчиков и спасителю страны Ямато. А спаситель выглядит как гайдзин. Конечно, все можно объяснить тем, что сие обличье принял Белый Дракон, дабы отличаться от всех прочих жителей страны Ямато. Но все равно ситуация для двора сложится щекотливая, и ею легко могут воспользоваться враждебные двору силы, которые станут на всех углах говорить, что власть слаба, раз самостоятельно не смогла справиться с монгольской напастью. Злые языки на этом не остановятся и непременно станут утверждать, что само появление Белого Дракона есть не что иное, как поданный Небесами знак к выступлению против дома Ходзё. Сколько раз и по более незначительным поводам поднималась смута. И разумнее всего для двора, подвел итог сиккэн, немного выждать. История с монголами отойдет в прошлое, страсти поулягутся, волна всеобщего восхищения спадет, и приезд Белого Дракона в столицу не вызовет слишком бурных страстей. К тому же если называющий себя человеческим воплощением Белого Дракона и впрямь находится под покровительством Бьяку-Рю, то небесный покровитель не оставит его и впредь, станет помогать в иных делах. Мы это увидим и поймем — да, это человек, которого стоит привечать. Или увидим совсем другое — нет, это не тот человек, которого хотели бы видеть в Хэйан…

«Ну да, а пока выжидаешь: или султан умрет, или ишак сдохнет, — подумал Артем. — К тому же ишаку всегда можно помочь с досрочным издыханием. И сложат еще одну легенду, что, мол, воплощение Белого Дракона в человеческом обличье отправился к своему повелителю Бьяку-Рю в Страну Облаков… Словом, вот вам и еще один кандидат на автора покушений — господин сиккэн. Не слишком ли быстро растет число Докторов Зло?»

Темнело. Караульные на стенах зажигали факелы.

— Хорошо, а почему срок выжидания закончился именно сейчас? — спросил Артем. — А не в прошлом месяце, две луны назад или, допустим, восемнадцатого числа пятого месяца этого года?

Хидейоши замялся, словно подбирал слова подипломатичней.

— Ну говори уж как есть, — подстегнул его Артем. — Мы же и уединились здесь, чтобы поговорить начистоту. Что там еще за тайны хэйаньского двора?

— Ты ничего не слышал о военачальнике Такаши? — Хидейоши повернул голову, ожег Артема пристальным взглядом и тут же отвернулся.

— Я слышал, что его убили около полумесяца назад, — пожав плечами, проговорил Артем. — И все, пожалуй… А что такое?

— А слышал, кто его убил?

Артем еще раз пожал плечами.

— Вроде как говорили об айнах, с которыми когда-то воевал Такаши. Дескать, это месть варваров. Кто-то вроде бы говорил о демонах, якобы насланных варварами. Как ты знаешь, вести к нам попадают вместе со всевозможным странствующим людом, по пути, во всех провинциях, через которые этот люд проходит, обрастая невероятным количеством добавлений и изменений, зачастую до неузнаваемости переиначиваясь.

— Я скажу тебе сейчас о том, о чем знают немногие, — Хидейоши понизил голос, хоть до ближайшего человека, который мог их подслушать, а именно до прохаживающегося по стене караульного, было довольно далеко. — Сиккэн не приказывал мне молчать об этом, а раз так, то я скажу. Перед смертью Такаши назвал имя убийцы. «Белый Дракон, — сказал он. — Меня убил Белый Дракон».

Хидейоши замолчал.

— Ну и что? — спросил Артем.

— То есть как «что»? — Хидейоши был заметно удивлен.

— При чем тут я?

— Тебя считают человеческим воплощением Белого Дракона. Многие тебя так и называют — Белый Дракон. Поэтому… некоторые считают, что перед смертью Такаши говорил о тебе.

— Ага, и по этому поводу меня тянут в столицу? Хотят допросить?

— Да, это одна из причин, почему тебя вызывают в столицу. Господин Ходзё хочет расспросить тебя о смерти военачальника Такаши.

— Замечательно, — сквозь зубы проговорил Артем. — Я теперь еще и подозреваемый в убийстве. Да будет тебе известно, мой друг Хидейоши, что я за эти четыре месяца ни разу не пересекал границ провинции, а в течение последнего месяца дальше Ицудо вообще не выбирался. И тому есть полчища свидетелей. А касаемо последних слов Такаши… Возможно, они были сказаны в бреду. Может быть, умирающему военачальнику просто померещился пролетевший под потолком и машущий крыльями Дракон с чешуей белого цвета?

— Как рассказывали, слова Такаши не были словами человека, утратившего власть над своим рассудком, — убежденно сказал Хидейоши. — А что касается свидетелей… Никто и не думает, что ты собственноручно убил Такаши. Но ты мог подослать убийц.

— Великолепно! — Артем непроизвольно взмахнул рукой. Он начинал раздражаться. Конечно, не самое лучшее состояние для содержательных бесед, но он ничего не мог с собой поделать. — А нет ли в Японии еще каких-нибудь нераскрытых преступлений? Давайте спишем все на Белого Дракона, который рассылает убийц и насильников по все провинциям! Вот оно — исчадье зла, сидит в замке под Ицудо, давайте покараем его, и в стране разом наступят мир и покой.

Артем немного помолчал, стараясь успокоиться.

— Ну хорошо. А вот скажи мне, друг мой Хидейоши, зачем мне вдруг понадобилось убивать человека, с которым не то что был не знаком, но и впервые услышал о нем только в связи с его смертью? А?

Ладонь Хидейоши нервно оглаживала рукоять длинного меча. Чиновник стоял, отвернувшись от Артема.

— Никто не знает точно, кого ты знаешь, а кого — нет, — выговорил он. — К тому же у тебя за эти четыре месяца могли появиться… советчики, которым ты всецело доверяешь.

— Намекаешь на своего бывшего начальника, на дзито?

— Я никогда ни на кого не намекаю! Я всегда говорю прямо!

Теперь настала очередь Хидейоши становиться в третью самурайскую позицию: глаза горят, ноздри раздуваются, ладонь на рукояти катаны.

— Мы, Кумазава, всегда говорим открыто, что думаем!

— Я знаю, — вздохнул Артем. — Вот поэтому, кстати, сюда и послали именно тебя. Ты не станешь плести интриги, участвовать в сговорах и заговорах. И сиккэн тебя приблизил к себе по той же причине — можно не опасаться подлого удара в спину.

Хидейоши слушал Артема, играя бровями и недовольно сопя.

— У нас же разговор начистоту, правильно? — напомнил Артем. — Вот и скажи мне начистоту, веришь мне или нет? Веришь, что я не посылал убийц ни к какому Такаши, да и вообще никакого касательства к его смерти не имею?

— Хорошо, я скажу тебе, как ты просишь, начистоту, — сказал Хидейоши, немного подумав. — Я тебя мало знаю. Я не знаю обычаев той страны, откуда ты прибыл. Я не верю, что ты воплощение Белого Дракона, но верю, что Белый Дракон покровительствует тебе, иначе невозможно объяснить ту удачу, что тебе сопутствует. Я не знаю, причастен ты или нет к убийству Такаши. Мне бы не хотелось, чтобы ты был причастен. Но… но…

— Но ты не исключаешь такой возможности, — помог ему Артем. — Понятно. Спасибо за откровенность…

Ночь еще окончательно не накрыла город Ицудо и его окрестности черным колпаком, но до наступления этого часа оставалось совсем немного. Еще чуть-чуть, и еще один день рухнет в ту пропасть, куда все они безвозвратно проваливаются, где вслед за ними исчезают годы, десятилетия и жизни…

— Ты сказал: убийство Такаши — одна из причин моего вызова в столицу, — произнес Артем, глядя на погружающееся в ночь небо. — А какие другие?

— Твои… чудеса, весть о которых докатилась до Хэйан. Много говорят о чудесах, которыми полнится город Ицудо и которые привлекают сюда людей из ближайших провинций. В столице рассказывают сущие небылицы…

— А скажи мне, Хидейоши-сан, — оживился Артем, — почему, несмотря на то что в столице уже вовсю говорят о чудесах, никто из столицы так и не пожаловал в Ицудо поглазеть на эти чудеса. Например, отчего бы какому-нибудь скучающему аристократическому семейству не совершить путешествие, развеяться?

— Пока двор и сиккэн не явили свою благосклонность к даймё Ямомото, никто не желает первым отправляться в Ицудо. В этом могут усмотреть… некие тайные мотивы.

— О Небо! — громко выдохнул Артем. — А я-то думаю, чего это они не едут. Вот, значит, как просто. М-да… Ты знаешь, Хидейоши, скажу тебе по правде, мы бы хотели видеть у себя в Ицудо скучающих богатеньких куго. Ради этой великой цели, можно сказать, все и затевалось.

— Что затевалось?

— А то, что ты увидишь завтра, — сказал Артем, уже несколько утомленный беседой. — И о чем потом расскажешь в Хэйан своему сиккэну. Да и так, между прочим, кое-что ты уже видел, да только не придал значения. А для нас все очень важно, и это часть замысла. Ну, к примеру… Скажи, когда ты добирался от границы провинции до Ицудо, ты нечего необычного не заметил?

— Что ты имеешь в виду?

— Как тебе сама дорога?

— Очень хорошая дорога.

— Спасибо и на том. Она не просто хорошая, думаю, она одна из лучших в стране. Целый месяц сотни нанятых мною людей работали над ее улучшением: рыли придорожные канавы, укрепляли осыпающиеся участки, чинили мосты, ну и так далее. Одно удовольствие одолевать эту дорогу и пешему, и верховому, и на повозке. И теперь даже в затяжные дожди дорогу нигде не размоет до непроходимости. А самурайскую заставу на границе моей провинции ты не мог не заметить. Так вот такие же заставы располагаются на всех дорогах, ведущих из соседних провинций. И каждой группе путников, следующих в Ицудо, выделяются самураи для сопровождения и охраны, ежели кто в этом нуждается. Заметь, совершенно бесплатно для путников. Ну а вам охрана была не нужна, у вас своих самураев предостаточно, чтобы отбиться, поэтому вам и не предлагали. Одиночные путники дожидаются на постоялых дворах при заставах, когда соберется много людей, чтобы идти вместе под охраной. Люди в соседних провинциях сейчас знают — с их деньгами по пути в Ицудо ничего не случится. А еще они знают, что на всех дорогах, ведущих в Ицудо, на расстоянии дневного перехода построены постоялые дворы. Те, кто раздумывает, идти или нет в Ицудо, про который так много говорят, вспоминают, что им не придется, как бывало, ночевать в лесу и дрожать при каждом шорохе, и сомнения, идти или не идти, отпадают сами собой. Конечно же, идти…

Артем поймал себя на том, что увлекся. И действительно, о том, что сделано за четыре месяца, можно было говорить долго. А еще дольше — о планах.

— Пойдем-ка спать, Хидейоши-сан, завтра все увидишь своими глазами, — сказал Артем. — Смотри, уже совсем ночь, уже в сон клонит…

Спать однако им этой ночью не пришлось…

Глава седьмая

ЧАС КРЫСЫ[22]

Ни Артема, ни других обитателей замка призраки по ночам не тревожили. Даже призрак собственноручно убитого Артемом даймё Нобунага, и тот не приходил с головой под мышкой к новому хозяину замка поквитаться или попросту попугать. То ли замок был какой-то неправильный, то ли в природе и нет их вовсе, этих призраков. Поэтому в условиях экологически чистого воздуха и в отсутствии уличных шумов спалось прекрасно. Бывало, конечно, не давали уснуть тревожные мысли, но навеяны они были делами отнюдь не призрачными, а насквозь людскими.

Спал Артем обычно в личных покоях, но иногда, в теплые бездождливые ночи, ночевал на башне, под открытым небом. Выносил туда циновки, прекрасно на них располагался, уже совершенно не нуждаясь в таких порожденных цивилизацией излишествах, как матрас и подушка. Под голову подкладывал деревянный, обитый мягкой материей валик — и никаких неудобств не чувствовал. Наоборот. Под звездным небом далекой древней Японии спалось как-то по-особенному хорошо. Не было случая, чтобы он просыпался разбитым, несвежим или с головной болью, даже если накануне перестарался с саке.

И сегодня, в эту теплую ночь, он бы тоже отправился на башню. Но пришла Омицу. Пришла, хотя Артем ее и не звал. Впервые, кстати, она приходила без приглашения. Что тому причиной — голову ломать не пришлось. Приезд Ацухимэ — куда как весомая причина.

Первая фраза Омицу подтвердила Артемову догадку:

— Этой коряги здесь нет?

— «Коряга», ну ты и скажешь, — усмехнулся Артем. — Ничего общего, по-моему.

— Знаю, зачем она приехала, — проговорила Омицу, опускаясь на колени рядом с Артемом, который возле кадки с водой заканчивал вечерние процедуры — чистил зубы размочаленной на конце дубовой палочкой. — Долго выжидала, убьют тебя или не убьют. А теперь хочет породниться с самураем, которому уготовано великое будущее, надеется, что и ее потомки будут находиться под защитой и покровительством Белого Дракона.

— Да ну тебя, скажешь тоже! — Артем бросил зубную палочку в коробку из ивовых прутьев. — Тебе же прекрасно известно, что Ацухимэ не собирается ни с кем родниться. Вообще ни с кем, а уж тем более с самураем, чей род не насчитывает по меньшей мере девяти поколений выдающихся воинов и великих государственных мужей.

— Ты готов верить всему, что она говорит! И ты считаешь ее красивой!

Омицу отвернулась, обиженно поджав губы.

Несвойственные лесной девушке обидчивость и капризность стали проявляться на третьем месяце беременности. Теперь же шел четвертый. Живот под просторным юката,[23] на которое лесная девушка вынуждена была сменить привычный лесной наряд, пока еще был мало заметен, по крайней мере, для не столь внимательного к подобным мелочам мужского взгляда. Ну конечно, когда Омицу представала перед Артемом без юката (а это, к слову, случалось уже не столь часто, как раньше), тут решительно ничего нельзя было скрыть.

Артем постоянно спрашивал себя, ждет ли он с радостным нетерпением этого ребенка, своего первенца. И всегда честно себе признавался, что нет, не ждет. Даже наоборот, думал о предстоящем рождении с неудовольствием. Отчасти эти настроения проистекали из-за того, что Артем не чувствовал себя прочно. Если вдруг в Киото отчего-то решат, что Белый Дракон не нужен, его вышвырнут из замка в два счета. Он не мятежный Абэ ёритоки с сыновьями, которые девять лет держались против императорских войск, на его, Артема, стороне нет сейчас достаточно большого числа верных ему сторонников и сподвижников. Ну и покушения, конечно, одно из которых запросто может стать для него последним. Это только Фиделю Кастро фантастически везло — тот вроде как пережил более восьмидесяти покушений на себя. А случись что с ним, с Артемом, что станется с матерью и ребенком — бог весть. Может случиться что угодно. Особо некому будет их защитить.

Артем понимал, что это в нем говорят понятия и представления его прошлой исторической эпохи. Здешние люди клепают детей, вообще ни о чем не задумываясь. Что суждено, то и будет. Чем больше нарожаешь, тем больше выживет. Вот и вся их нехитрая философия. С исторической точки зрения весьма оправданная, надо сказать…

— Ты написал ей и просил ее приехать, да? — Омицу неожиданно резко повернулась, схватила Артема за руку, заглянула в глаза. — Скажи мне!

— Нет, — сказал он. Причем сказал чистую правду, которую, как известно, говорить всегда легко и приятно. — Не писал и не просил приехать.

— Поклянись, — потребовала Омицу.

И это он мог выполнить с легкостью необычайной.

— Клянусь здоровьем нашего будущего ребенка.

Омицу улыбнулась. Погладила Артема по руке:

— Иди ко мне.

Судя по ее враз помягчевшему голосу, она поверила ему безоговорочно. И успокоилась.

— Иди ко мне, мой господин даймё, — еще раз повторила она.

Впрочем, могла и не повторять. Артем, как и раньше, хотел ее. Она молодая и привлекательная. Он — молодой и полный сил. Что еще надо, чтобы молодые тела сплелись в единое целое, подчинились единому ритму? Вовсе необязательно, чтобы женщина рядом с тобой была именно та единственная, с которой ты не захочешь расставаться никогда.

И вовсе необязательно рассказывать той женщине, чьи стоны ты слышишь, которая шепчет тебе на ухо всякие приятные глупости, переходящие в невнятицу и вскрики, что ты думаешь сейчас не о ней. Да, собственно, Артем и не думал ни о чем и ни о ком специально. Просто фантазиям в такой момент не прикажешь, они сами приходят на ум, как им вздумается. И не было его вины в том, что воображение рисовало ему на месте лесной девушки девушку совсем другую…

В момент наивысшего наслаждения он, разумеется, не крикнул «Ацухимэ!», поскольку контролировал себя. Такое может произойти, как ему подумалось, лишь с героями мексиканских сериалов. (Впрочем, происходило это или нет с героями мексиканских сериалов, Артем тоже сказать не мог — не смотрел их в прежней жизни, а теперь уж и не посмотрит, видимо, никогда. О чем нисколько, к слову говоря, не сожалел…)

«Слава Будде и всем вместе взятым богам синто, — подумал Артем, блаженно откинувшись на циновках, — что не приходится отвечать на идиотские женские вопросы: „Ты меня любишь? А сильно любишь?“. Даже невозможно представить, чтобы Омицу задала вдруг такой вопрос. Скорее в окно залетит всамделишный Белый Дракон…»

Услышав осторожное поскребывание в дверь, Артем приподнялся на локтях и первым делом прикинул, как далеко лежит его катана. Не слишком далеко. Одно мгновение уйдет на то, чтобы вскочить, одно мгновение — чтобы схватить меч…

— Я знаю, что вы там вдвоем, — раздался из-за двери знакомый голос. — Я могу войти?

«Так и поверишь, что мысли могут материализовываться», — подумал Артем.

— Зачем она пришла?! — прошипела Омицу, вонзив ногти Артему в плечо. (Вот, кстати, еще одно отличие Омицу прежней от Омицу нынешней — раньше она стригла ногти коротко.) — Она подслушивала!

— Тогда бы она не стала обнаруживать себя, — сказал Артем, отдирая ее руку от своего плеча. Справившись, снова лег на спину, подложил одну руку под голову. — Ты не возражаешь, радость моя Омицу, если она войдет?

— Что надо этой самурайской змее? — голос Омицу не предвещал сопернице радушного приема.

— Я не знаю. Но она же не случайно пришла, когда мы вдвоем. Значит, ей есть что сказать нам обоим. — И, чтобы побыстрее убедить Омицу (а затягивать дискуссию Артему было откровенно лень), он добавил: — Или лучше пусть зайдет, когда я останусь один?

— Она увидит нас раздетыми!

Артему было откровенно лень вставать и одеваться. Да и стыдиться ему было совершенно нечего. Он знал, что надо сказать:

— А пусть позавидует.

Размышления Омицу были недолгими.

— Хорошо, пусть заходит, — прищурив глаза, кивнула Омицу.

— Заходи, Ацухимэ, — громко сказал Артем.

Он все же натянул до пояса холстину, какой обыкновенно укрывался вместо одеяла. А вот Омицу прикрываться сочла излишним.

Ацухимэ отодвинула дверь, просеменила к постели, низко опустив голову. Опустилась на колени возле циновок, заговорила, не поднимая глаз:

— Я решила прийти к тебе, Артем-сан, сейчас, когда вы вдвоем, чтобы Омицу не подумала, будто я хочу отнять тебя у нее.

— Чего же ты хочешь? — вырвалось у Омицу. Ее тон заставил Артема призадуматься, как ему ловчее действовать, чтобы не дать женщинам вцепиться друг в друга, как однажды уже случилось.

— Днем ты была любезнее, Омицу-сан, — миролюбиво проговорила Ацухимэ, глаз так и не поднимая.

— Приходи ко мне днем, и я снова буду с тобой любезна, — прошипела Омицу.

Артем понял, что надо вмешаться:

— Брейк, девочки, как говорят у меня на родине, что означает «спокойствие, только спокойствие».

Наверное, Ацухимэ, ты пришла столь поздней порой, потому что хочешь сказать мне нечто важное, что никак нельзя отложить до утра?

— Да.

— Я слушаю тебя.

— Я знаю… брат рассказал тебе о некоторых обстоятельствах смерти военачальника Такаши. Но он не сообщил тебе всех обстоятельств, — запинаясь, проговорила Ацухмэ. — Я… решила… тебе надо это знать.

Вообще-то нерешительность в словах и поступках была несвойственна дочери самурайского рода Кумазава. Что же за обстоятельства такие, о каких она говорит запинаясь, а стало быть, сомневаясь до последнего в правильности того, что делает? Артем невольно напрягся.

— Я решила, что и Омицу-сан тоже должна это услышать. Потому что это и ее касается.

Ацухимэ впервые подняла голову и взглянула на Омицу. Артем напрягся еще больше, совершенно не представляя, что может сообщить сестра Хидейоши важного и для него, и для Омицу. «Неужели хочет объявить, что она с кем-то помолвлена?» — пронеслось в его голове, и он испытал нечто сродни ужасу.

— Почерк убийц военачальника Такаши, — медленно проговорила Ацухимэ, — очень напоминает почерк яма-буси…

О, не зря Артем давеча прикидывал, как ловчее вклиниться между женщинами. Омицу, по-кошачьи гибко изогнувшись, взметнулась с постели и попыталась схватить Ацухимэ… Схватила бы, если бы не помешал Артем.

— Брейк, девочки! — Артем обхватил Омицу за талию и борцовским приемом завалил на циновки. Холстина, что прикрывала наготу, от всех этих упражнений сползла, но даймё это не обеспокоило. Есть заботы поважнее. Да и не было там, под простыней, ничего позорного или невиданного. — Обеих выгоню! Фу… Спокойней, спокойней, девочки. Омицу, важный разговор только начался, даже еще не успел начаться, многое еще не выяснено, а ты уже кидаешься. Ацухимэ, а ты бы постепенно подошла к главной теме, подготовила бы нас, что ли, как-то сперва к своим откровениям. Да, следует признать, ты сумела удивить. Почерк яма-буси, хм… А ошибки быть не может? Может, кто-то просто распускает такие слухи?

Омицу, женщина из клана яма-буси, билась в руках Артема, как птица, выпусти ее сейчас, и расцарапает как пить дать самурайское личико. Хотя и Ацухимэ не из таких, кому легко так вот взять и расцарапать личико.

— Это не слухи, — покачала головой Ацухимэ. Она вновь опустила голову, но сперва стрельнула, не удержавшись, взглядом по тому, что открыла холстина. Или это ему показалось, потому что хотелось, чтобы женщину, решившую посвятить всю себя государственным заботам, интересовали эдакие игривости.

— Оставшаяся в живых жена Такаши, — продолжала Ацухимэ, — побежала в деревню, подняла там на ноги всех людей, и тут же были отправлены гонцы в столицу, к сиккэну. До прибытия людей сиккэна в доме Такаши и возле него никто ничего не трогал. Люди сиккэна в точности, до мельчайшей детали описали картину, какую застали в доме военачальника. Смертельные раны нанесены не самурайским оружием. Некоторые самураи Такаши и вовсе убиты голой рукой. Жена Такаши уверяет — и ее слова подтверждаются всем увиденным, — что нападение на дом было тайным и внезапным. Под покровом ночи врасплох застали и самого военачальника, и всех его самураев, среди которых было много старых, опытных воинов, участвующих не в одном сражении. Так не нападают самураи, но так действуют яма-буси. Я бы могла сомневаться, но за тот месяц, что мы вместе с тобой, Артем-сан, провели в горах у яма-буси, я вдоволь насмотрелась на…

— Надо было убить тебя тогда, змея! — в полный голос закричала Омицу, и если бы Артем вовремя не сжал крепко руки на талии девушки из клана яма-буси, та прыгнула бы на соперницу.

— Хватит, Омицу! — Артему пришлось повысить голос. — Я тебе приказываю, слышишь! Здесь все очень серьезно, надо разобраться, а не кричать и не бесноваться.

Почувствовав, что Омицу затихла и мышцы ее пресса расслабились, и надеясь, что его грозные слова возымели на нее действие, Артем рискнул разомкнуть объятия. Он сел на циновках и вновь натянул холстину на бедра.

— Да, — протянул он, — дела. А может быть… кто-то подражал почерку яма-буси? Чтобы подумали на них?

Ацухимэ задумалась.

— Но чтобы подражать почерку яма-буси, — произнесла она наконец, — надо владеть искусством яма-буси. Искусством тайного проникновения, искусством убивать как яма-буси. Разве кто-то еще умеет это? И вряд ли бы стали учиться этому только для того, чтобы напасть на дом Такаши. Тем более что на учебу уходят многие годы, если не вся жизнь.

— Да, ты права, — вынужден был признать Артем.

— Если только она не выдумала все от начала и до конца, — Омицу продолжала испепелять взглядом соперницу, которая, в свою очередь, смотрела не на нее, а в пол. — Почему мы должны ей верить?

Артем пожал плечами:

— А зачем Ацухимэ нас обманывать?

— Зачем?! — Омицу села на колени, и Артем вновь подобрался, готовый в любой момент провести новый борцовский захват. — Чтобы ты возненавидел всех яма-буси, возненавидел меня!

— Да с какой стати я должен вдруг возненавидеть всех яма-буси! Даже если это именно они и убили неизвестного мне военачальника Такаши и навели на мой след…

— Навели на твой след? — удивилась Омицу.

— Ах, да, ты не знаешь… В последних, предсмертных словах военачальник сказал, что его убил Белый Дракон. Как я понимаю, либо убийцы представились ему, дескать, они пришли от Белого Дракона, либо на их одеждах был знак Белого Дракона — квадрат… Или нечто подобное примерещилось умирающему военачальнику. Но, еще раз повторяю, я допускаю, что это могли быть яма-буси. Но разве, Омицу, это не мог быть другой клан яма-буси, который наняли за деньги для выполнения этого, стоит признать, не слишком почтенного поручения?

Пришла пора призадуматься Омицу.

— Конечно, их кто-то мог нанять, — сказала она. — Но другие кланы яма-буси знают, что Такамори ушел под защиту Белого Дракона…

— Вот-вот, — подхватил Артем. — И дзенины некоторых кланов могли счесть его подлым отступником.

— Они же знают, что он не отступил от веры и никого не предал.

— И все равно для кого-то из них он может быть предателем.

— Да, такое могло быть, — Омицу нахмурилась. — Но ведь этому можно найти и другое объяснение. Например, айны. Или кто-то прибегнул к помощи демонов…

— Это не похоже на айнов, — снова вступила в разговор Ацухимэ. — Айны никогда так далеко не забирались в глубь страны, они решаются только на набеги на приграничные земли. Но — да, это могли быть демоны…

Всерьез обсуждать версию демонов Артем был не готов. Недостаточно он прожил еще в древней Японии, чтобы рассуждать о демонах, как о чем-то обыденном, вроде курицы или сезона дождей.

— Что ж, теперь приглашение в столицу становится еще более понятным, — задумчиво произнес Артем. — Слухи, связывавшие меня и яма-буси, наверняка достигли столицы. Хоть они ничем не подтверждены, зато могут дополнительно заинтересовать господина сиккэна. И господин сиккэн решил заодно проверить и эти слухи.

— А может быть, тебе не ехать в столицу? — Ацухимэ быстро подняла голову, затем снова опустила взгляд. — Мы можем обмануть брата. Допустим, ты упадешь с лошади, ничего себе не повредишь, но брату мы скажем, что ты сломал ногу или сильно ушибся и тебе надо месяц лечиться. Или два. Брат отправит в Хэйан донесение, сиккэн ему поверит.

Артем с сомнением покачал головой.

— А что мне даст этот месяц? Или два?

— За это время ты можешь… уехать из страны Ямато.

Она произнесла это очень тихо и наклонила голову еще ниже.

Артем мог ответить ей на это: «Некуда мне ехать». А еще ему хотелось спросить: «А ты? Ты-то сама хочешь, чтобы я уехал?» Но не при Омицу же задавать подобные вопросы.

— А почему я, собственно, должен бежать? — сказал он. — Я ни в чем не виноват. А бегство лишь докажет, что…

— Господин Ямомото! — раздался из-за двери голос Такамори. — Господин!

— Не личные покои, а проходной двор какой-то! — воскликнул Артем. — Ну что еще?!

Дверь отодвинулась. Такамори за порогом стоял на коленях.

— Я должен срочно вам что-то сказать. Наедине.

Ночных откровений Артему на сегодня было достаточно.

— Давай, Такамори, отложим на завтра.

— Нет, — твердо сказал Такамори.

Не стал бы он говорить «нет» своему господину, если бы не имел для этого серьезных оснований. Вздохнув, Артем посмотрел на Омицу:

— Твой отец не отстанет, тебе ли этого не знать. — Он повернулся к дочери славного рода Кумазава: — Прости, Ацухимэ-сан, но мне придется поговорить с Такамори.

Хорошо, что Ацухимэ выпорхнула из комнаты сразу, а Омицу еще немного провозилась, одеваясь. Иначе, выйдя вместе, они продолжили бы свои женские разговоры за порогом. А когда одна из дам с младых ногтей упражнялась в искусствах яма-буси, среди которых на первом месте стоит искусство убивать голыми руками, а другая с тех же младых ногтей бредила всем самурайским, в том числе и самурайским оружием, втайне обучаясь им владеть и обучившись в результате так, что никому мало не покажется, то разговор таких дам мог стать взрывоопасным.

Такамори занял место Ацухимэ. Только садиться не стал. Причины этого стали ясны из первой же его фразы:

— Нам надо идти, господин.

— Куда это еще? — недовольно буркнул Артем. Мало того что врываются посреди ночи, так еще и намерены куда-то уволочь своего повелителя. Артем грозно свел брови к переносице: — И вообще, где ты пропадал? Почему не спросил моего позволения на отлучку?

— Я не должен спрашивать твоего позволения, господин, — сказал Такамори. Сказал без всякого вызова, просто констатировал. — Между нами не было уговора, чтобы я спрашивал твоего позволения, когда покидаю замок. И не было уговора, чтобы я докладывал, куда ухожу.

— Ну да, уговора не было, — признал Артем. — Но и без уговоров вроде понятно. Я — твой господин, ты — мой самурай.

— Ты же знаешь, что я самурай поневоле и самурай только для других. Мечи от тебя я принял, чтобы в глазах других мое положение и положение людей моего клана не вызывало недоумения и злобы. Согласно учению боряку-дзюцу, я всего лишь подражаю самураю, как подражаю я, когда это нужно, траве, дереву или текучей воде. Но самурайские воззрения и убеждения мне чужды, а некоторые просто смешны, и такими же чуждыми и смешными останутся навсегда.

— Ладно, после поговорим о делах наших самурайских, тема интересная, но долгая, — сказал Артем. — Так что там еще стряслось?

— Я нашел сообщника того человека, что сегодня днем покушался на Ацухимэ.

— Ого! — Артем аж присвистнул. — Как тебе это удалось?

— Я обыскал убитого и обнаружил на внутренней стороны его кимоно караман…

— Ага, вот как! И ты посмотрел, какого цвета нитки?

— Черного. — Коротким поклоном Такамори выказал уважение догадливости господина. — Я внимательно на свету рассмотрел нитки и по их состоянию понял, что караман нашит недавно…

— И ты направился в мастерскую Акузава?

— Сразу же. Я не стал отвлекать господина Ямомото, который удалился со своими гостями. Я лишь предупредил Фудзита…

— Да, он передал мне, — кивнул Артем.

— Я знаю. Итак, я направился к мастеру караманов Акузава и описал ему того человека, что заявился к нам в замок под видом бродячего монаха. И мастер караманов вспомнил его…

Никаких мастеров караманов до появления Артема в стране Ямато не существовало. Равно как и самих карманов или «караманов», как их стали называть японцы. В начале тринадцатого века не знала Страна восходящего солнца такой детали одежды, как карман. И сие досадное недоразумение Артем решил исправить в первые же недели своего правления. Собственно, сперва он заботился о себе самом, уж больно непривычно и неудобно ему было обходиться без карманов. Можно, конечно, было привыкнуть, да только зачем?

Человек, который жил в замке и шил одежду для Нобунага и прочих обитателей замка, был одним из немногих слуг, кто покинул замок вместе с теми самураями Нобунага, что предпочли незавидную участь ронинов служению новому господину. Пришлось господину даймё посылать в город за специалистом по ниткам и иголкам, который, к слову, и профессиональным портным не был, а просто в свободное от крестьянских хлопот время занимался еще и шитьем.[24]

Специалист тот, едва оправившись от испуга, вызванного тем, что самому господину даймё от него что-то понадобилось, быстро уяснил, чего от него добиваются, и под присмотром господина даймё выкроил из ткани, а затем пришил к изнанке куртки-косодэ два первых в истории Японии кармана. Потом то же самое проделал с простым, для повседневных нужд кимоно и с кимоно шелковым. А закончив, спросил, может ли он предлагать то же самое людям, что придут к нему заказывать работу. По его мнению, многим должна понравиться выдумка господина даймё, а особенно людям, много путешествующим. Артем не сразу дал ответ, а сперва поразмыслил и пришел к выводу, что он может извлечь из этого свой доход, пусть невеликий, но зато верный. Тут самое важное было правильно организовать дело, приняв в расчет древнеяпонский образ мыслей, который Артем начинал помаленьку постигать.

Дело он организовал так. Отныне каждый житель провинции волен был нашивать карманы, но самостоятельно делать это было запрещено под страхом гнева мифического Белого Дракона, существа, как известно, ужасного и скорого на расправу. Возжелавший карманов человек должен был обращаться к Акузава (так звали человека, впервые нашившего карманы, которого впоследствии народ стал называть не иначе как «мастером караманов»), и только к нему. Мастер же не просто нашивал карманы, но и вышивал на них белой нитью квадрат, знак Белого Дракона. С подачи Артема был запущен слух, что квадрат является своего рода оберегом для вещей, что будут храниться в карманах. Естественно, с каждого заказанного кармана господин даймё должен был получать от ремесленника свой законный процент. Проверять количество нашитых карманов Артем, разумеется, не собирался, вряд ли ремесленник из-за невеликой выгоды захочет обманывать влиятельного самурая и шутки шутить с его небесным покровителем. Тем более, как убедился Артем, хотя в стране Ямато хватало самого разного склада людей, обманывать все ж таки тут было не заведено, обман был постыден среди всех каст древнеяпонского общества.

Все получилось наилучшим образом. Преимущества карманов японцы оценили сразу же, от желающих обзавестись ими не было отбоя. Ну да, наверное, дело даже было больше не в житейском удобстве, а в магическом, по мнению японцев, квадрате. Впрочем, какая разница. Впоследствии, когда в город Ицудо (вовсе не за карманами, а совсем по иным причинам) валом повалил народ со всех краев провинции, один портной уже не справлялся с работой, и Артему пришлось наделить привилегией на изготовление карманов еще одного городского ремесленника. «Мастера караманов», дабы работу одного не путали с работой другого, стали пользоваться разного цвета нитями (предварительно, разумеется, выспросив на это разрешение у господина даймё): один белыми, другой черными. В общем, так, на пустом месте, Артем обрел источник пусть невеликого, зато верного дохода. И вот сегодня это его маленькое ноу-хау пригодилось с совсем неожиданной стороны — карман помог Такамори в его расследовательском деле).

— Мастер караманов, — продолжал Такамори, — рассказал мне, что с монахом-убийцей, был еще один бродячий монах. Двое их пришли к мастеру Акузава. А в замке был лишь один. Нетрудно было догадаться, что второй где-то скрывается. Оставалось его найти.

— Легко сказать — «оставалось»! — вырвалось у Артема. — Однако ты его нашел, если я тебя правильно понял. И как же?

— Мастер караманов довольно неплохо описал мне второго «монаха». Я пошел к Сюнгаку, попросил отправить его своих людей по городу, чтобы они обошли постоялые дворы, а если это ничего не даст, то пошли бы по домам с расспросами, не видел ли кто таких людей, которые могут быть одеты как бродячие монахи, а могут вырядиться и кем-то еще. Несколько часов я провел в доме Сюнгаку в ожидании. Люди Сюнгаку возвращались ни с чем и снова уходили. Один из них пришел с рассказом, что два дня назад одетый бродячим монахом человек заходил в дом Масатоси, купил рис и кое-какую другую еду. По описанию это был первый монах, наш убитый убийца. Но больше ничего полезного Масатоси сообщить не мог. И вот вернулся еще один из людей Сюнгаку. Он рассказал, что один из игравших возле Бездонного Оврага мальчишек видел бродячего монаха, похожего на нашего убитого убийцу, — тот шел по склону горы в направлении заброшенного святилища Одноглазого.[25] Тогда я понял, где искать…

— Неподалеку от святилища, кажется, была сложенная из камней хижина.

— Да, господин Ямомото, жилище отшельника, умершего, как говорят жители города, в третий год правления Гохорикава.

— И ты отправился туда один! Молодец, ничего не скажешь! Как тебе вообще пришло в голову идти одному?

— Я не сомневался, что мне хватит сил управиться одному. А чем больше людей, тем труднее подкрасться незаметно. В таких случаях самое важное — застать врасплох, — наставительно произнес Такамори. — Потому что сообщник не может не понимать, что его товарища могут убить, и должен быть начеку. За полри до хижины я сошел с дороги и пошел лесом. Я применил искусство бесшумной ходьбы и умение незаметно передвигаться по лесу, умение человека, прожившего в лесу всю жизнь. Он лежал в том месте, откуда просматривалась дорога к хижине. Я зашел ему со спины, и он начал оборачиваться только тогда, когда моя рука уже коснулась его затылка…

— И ты с покалеченной рукой приволок его сюда?

— Хвала Энно Одзуну, он оказался не слишком откормленным, а одной руки для такого нехитрого дела вполне достаточно.

— Куда ты его дел?

— Он здесь, в тюрьме.

— А почему нельзя отложить его допрос до утра?

— До утра он не доживет.

— А что с ним такое?

— Он не хотел говорить. И не приходилось надеяться, что он заговорит со временем. Да у нас и нет времени ждать. Поэтому я дерзнул, не дожидаясь твоего распоряжения, принять решение самостоятельно и развязать ему язык особыми способами.

— Другими словами, ты его пытал, — покивал головой Артем. Он знал, что яма-буси большие мастера развязывать языки. И, в отличие от самураев, не считают это занятие недостойным воинов.

— Это самурайское слово, — скривился Такамори. — В нем заключена самурайская глупость. Разве тигр пытает оленя, когда рвет его на части когтями и клыками? Нет, он всего лишь добивается своей цели тем способом, который он знает и который ему дан в виде его клыков и когтей.

— Эк тебя сегодня ведет, Такамори-сан, на раздумчивые беседы, — сказал Артем. — Ты мне, чем умствовать, лучше скажи, зачем принес пленника сюда, если он тебе все равно все сказал? Передал бы мне его слова, и ладно.

Такамори посмотрел на Артема снисходительно, как на несмышленого ребенка.

— Мои вопросы — это не все вопросы, которые можно задать пленнику. Твой ум необычен, он способен изобрести вопросы, до которых я не додумаюсь, даже если буду думать до следующей луны. Да и вдруг бы я не спросил о чем-то важном для тебя. Ты ж потом на меня бы злился.

— Ладно, пошли, поглядим твоего разговорчивого! — Артем потянулся к одежде…

У предшественника Артема имелось свое узилище. Да и какой же, в самом деле, замок без узилища? Правда, это был не типичный мрачный сырой подвал с крысами, плесенью, паутиной и скелетами в кандалах. Здешнее узилище представляло собой отдельно стоявшее бамбуковое строение, расположенное аккурат напротив конюшни и совсем рядом с отхожей ямой (наверное, чтобы узникам заточение не показалось вдруг малиной). За четыре месяца правления Артема в застенках побывало два узника: самурай, напившийся до натуральных чертей и принявшийся этих чертей рубить мечом и зарубивший двух несчастных служанок, и один из слуг, пойманный на воровстве.

Перед дверью, положив руку на меч, прохаживался Фудзита. Вид у него был строгий и важный.

Войдя внутрь, Артем укрепил на крюке прихваченный с собой фонарь-гандо. Пленник валялся в углу, связанный по рукам и ногам, с кляпом-хами во рту.

Направляясь к узилищу, Артем настраивал себя на то, что его ждет зрелище омерзительное и ничего, кроме тошноты и дурноты, вызвать не способное. Воображение услужливо рисовало ему что-то вроде разорванного рта, вывернутых рук, разодранной окровавленной одежды. Однако ничего подобного. Выглядел пленный, конечно же, не как огурчик, но вполне пристойно. Думается, даже какая-нибудь столичная аристократка, увидев его, не свалилась бы в обморок. А в общем-то, чему удивляться: Артем не помнил, как там зовется у яма-буси искусство дознания, но если уж они что-то называли искусством, то в освоении его стремились дойти до полного совершенства. Видимо, совершенством в искусстве пытки считалось не только добиться правдивых сведений, но и сохранить пленнику товарный вид. «А ты ведь сейчас рассуждаешь совершенно как средневековый человек, — вдруг поймал себя на мысли Артем. — А где же гуманистические переживания? Где раздумья о правах человека?»

Он опустился перед пленником на корточки. Всмотрелся в его лицо. Лицо совершенно незнакомое и совершенно неинтересное, то есть незапоминающееся, некрасивое и без каких бы то ни было признаков внутренней силы. Череп пленника, как и у большинства странствующих монахов, бритый.

В том, что и этот типус выбрал себе образ монаха-пилигрима, убеждали лохмотья, в которых еще можно было угадать остатки монашеского облачения.

Эмоций — а ведь перед ним человек, собиравшийся убить его или кого-то из близких ему людей, — Артем отчего-то не испытывал ровным счетом никаких. Ни ненависти, ни жалости, ни чего бы то ни было еще.

— Я обещал ему быструю и легкую смерть, если он будет с тобой честен, — сказал Такамори.

— Тогда убери кляп.

— Я лишь ослаблю завязки кляпа, чтобы он не смог откусить себе язык и уйти до того, как ответит тебе.

— Думаешь, он на это способен? — с сомнением сказал Артем. Он видел перед собой глаза пленника, а в них — то, что тот сломан окончательно и бесповоротно. Однако Такамори виднее, он же у нас пытошных дел искусный мастер.

— Можешь спрашивать, господин, — повозившись с завязками кляпа, сказал Такамори и отошел в угол бамбуковой хижины.

Артем, как порядочный человек, сперва решил представиться:

— Я — даймё Ямомото, сюго этой провинции, которого еще прозывают Белым Драконом по имени моего небесного покровителя. А кто ты?

Монах дышал тяжело, как собака в жару, разве что язык не высовывал. И по этому тяжелому дыханию, и по испарине на лбу Артем догадался, что его собеседнику плохо. Пожалуй что, еле держится, чтобы не взвыть от боли, но не хочет уронить себя перед самураем высокого ранга. «Ты сам выбрал свою участь, приятель, — мысленно обратился к нему Артем. — Не на кого обижаться».

— Мое имя Косуноки, — проговорил пленник.

— Тебя и твоего напарника наняли для убийства?

— Да.

— Кого вы должны были убить?

— Брата или сестру Кумазава.

— Вам все равно, кого было убивать, брата или сестру?

— Да. Но лучше обоих.

— Вы выбрали сестру, так как посчитали, что ее убить будет легче, верно?

— Да.

И все же человек двадцать первого, гуманного, столетия сопротивлялся, как мог, внутри Артема человеку средневековому. Видя, что пленнику тяжело выдавливать из себя слова, Артем невольно строил вопросы так, чтобы тот мог отвечать только «да» или «нет».

— Ну, и теперь переходим к главным вопросам дня. Или вернее ночи, — сказал Артем, пошевелившись на корточках, чтобы перенести тяжесть тела с одной ноги на другую, потому как они стали затекать. — Кто вы вообще такие, ты и твой дружок, кто вас послал?

— Мы оба — бывшие монахи-сохэй.[26] Жили в монастыре Якусидзи,[27] пока нас оттуда не выгнали. Стали скитаться.

— Значит, вы и в самом деле бродячие монахи, а не вырядились ими?

— Да. Мы провели в скитаниях около года…

— А за что, кстати, вас выгнали из монастыря?

Пленник усмехнулся. Улыбка вышла у него вымученной.

— Ты, всевеликий даймё, конечно, слышал о монахе по имени Бэнкэй?[28] Мы решили повторить его подвиг с колоколом.

С побасенками о похождениях развеселого монаха-великана, так уж вышло, Артем был ознакомлен.

— И что у вас не получилось?

— Нас поймали, когда мы срезали колокол.

— Бывает. Ну и чем вы зарабатывали в скитаниях? Впрочем, попытаюсь сам угадать. Вряд ли вас наняли для убийства только потому, что под рукой не нашлось больше никого подходящего. Полагаю, вы получили известность определенного рода и об этом стало известно вашим нанимателям. Так?

— Господин даймё не был никогда нищим, бесприютным и никому не нужным и ему не понять, что это такое, когда в брюхе пусто, а ночевать приходится, укрывшись лишь лопухом. Тогда возьмешься за все, что предложат…

Господин даймё, если бы захотел, и сам мог бы поведать монаху-убивцу о полуголодных странствиях по дорогам. Да только к чему?

— Ну да, конечно, никакого выбора вам не оставили, только в наемные убийцы. А почему бы не наняться, скажем, в батраки-поденщики?

— Мы никогда не занимались земледелием. Зато нас учили управляться с шестом, палицей, боевыми вилами и другим оружием.

— Да, чтобы научиться искусству быть батраком, нужны годы и годы упорного труда, я понимаю. Ладно… Ты не сказал, кто вас нанял?

— Нас нанял человек, который заплатил золотыми китайскими монетами.

— При нем не было никаких монет, — сказал из своего угла Такамори.

— Да зарыл, конечно, где-нибудь в лесу под корявой лиственницей, что в десяти шагах строго на восход от трухлявого кедрового пня, — сказал Артем. — Готов поспорить, что они с сообщником зарывали монеты в разных местах, хоронясь друг от друга, чтобы ни у кого не родился в голове план избавиться от товарища и забрать все монетки самому. Так?

— Господин всевеликий даймё будто подглядывал за нами, — прикрыв глаза, проговорил пленник. Артем с трудом разобрал его слова, потому что монах еле ворочал языком.

Разумеется, Артем не собирался выпытывать, под каким таким деревом зарыта золотая захоронка. Даймё не станет опускаться до подобной мелочности.

— Что за человек вас нанял? Опиши его. Где он вас нашел? Он как-то назвался вам?

— Он назвался Абэ Асахина.

— Самурай?

— Да.

Артем вопросительно взглянул на Такамори. Тот пожал плечами. Имя ему было неизвестно. Впрочем, вряд ли могло быть иначе.

— Что он еще сказал? — спросил Артем. — Кто он такой, где живет?

— Он сказал, что у его семьи родовые счеты с семьей Кумазава. И ему надо, чтобы Кумазава убили на землях даймё Ямомото, Белого Дракона. Зачем ему это — не сказал.

— Где он вас нашел?

— На постоялом дворе в Хёго.

— А-а, ну неудивительно, — протянул Артем, — где ж еще…

О Хёго он был наслышан. Портовый город на берегу Внутреннего моря, неподалеку от Осака. Большинство китайских торговых кораблей швартуется именно там, и оттуда уж китайские купцы везут свои товары в Киото (благо совсем недалеко) и в Камакура. Как и большинство портовых городов всех времени и народов, Хёго изрядно наводнен всякой шушерой сомнительного рода занятий. Где есть чем поживиться, там всегда крутится много подозрительных личностей — закон природы. Для тех, кто ищет грязных дел мастеров, прямая дорога в Хёго, именно там они в большом количестве поджидают своих заказчиков.

— Как выглядел этот Асахина, который на самом деле вряд ли Асахина? Как был одет? Приметы какие-нибудь? Скажем, шрам через щеку или родимое пятно на носу?

— Нет, ничего такого. Хотя…

— Что? — Артем склонился над пленником.

— У него дергался правый глаз.

— Как?

Пленник, как сумел, показал. Нервный тик, понял Артем. Что ж, какая-никакая, а примета.

— Больше ничего не припоминаешь?

— Нет.

Ну и все, пожалуй. Вряд ли что-то еще можно выудить из этого монаха-убийцы. Что он еще может знать?

Артем вышел на улицу. Вслед за ним вышел Такамори.

Ненависти к человеку, нанятому для убийства близких ему людей, Артем не испытывал. Вот не испытывал, и все. И вовсе дело не в том, что монах весь разговор именовал его «всемилостивым, всевеликим даймё». Вообще непонятно, в чем дело. Может быть, все дело в том, что злятся не на оружие. А этот человек всего лишь оружие, которое, кстати, можно повернуть и в другую сторону. И сейчас Артем всерьез обдумывал мысль: а не может ли этот монах как-нибудь пригодиться ему?

Он задрал голову.

— Как думаешь, Такамори, что это там наверху? — Артем вытянул палец в сторону густо усеянного звездами неба.

— Звезды, — без раздумий ответил Такамори.

— Да, но что это по-твоему такое?

Опять же времени на раздумье у Такамори не ушло вовсе.

— Небесные украшения.

— И ты прав, — сказал Артем. — Ты обещал этому монаху быструю и легкую смерть? Можешь выполнить обещание, Такамори. Прямо сейчас…

Глава восьмая

ПТЕНЦЫ ЯМОМОТО

Так уж удачно получилось, что второй день пребывания Хидейоши и Ацухимэ в замке у Артема совпал с шестым днем недели. А каждый шестой день недели, который Артем про себя привычно именовал субботой, в Ицудо проходила ярмарка. Теперь уже можно было смело говорить — знаменитая ярмарка в Ицудо.

Местные жители окрестили этот день Торикихидзе. Слово происходило от названия какой-то сделки, Артем чересчур глубоко в происхождение не вникал, тем более что слово «Торикихидзе» ему крайне не нравилось — громоздкое и неудобопроизносимое. Он пытался привить легкое и простое — Ицудо-ити, то есть ярмарка в Ицудо, но как-то не прижилось. Народ почему-то остановил свой выбор на Торикихидзе. А против народного волеизъявления Артем, как и надлежит мудрому руководителю, без нужды не шел.[29]

Вообще-то, ежели по уму, Артему следовало каждый раз, выбираясь за крепостные стены, обряжаться в полный боевой о-ёрой, не пренебрегая ничем, даже шлемом с защитными боковыми пластинами — раз уж пошли такие серьезные игры. Однако в жаркую августовскую погоду как-то совершенно не хотелось заживо вариться под металлическими пластинами. Впрочем, главная причина была все же в том, что в глазах самураев и простолюдинов очень не хотелось выглядеть форменным идиотом, расхаживая в боевом доспехе посреди веселой толпы, одетой в повседневную одежду. Да и репутации подобное пойдет явно не на пользу — это что ж за такой оберегаемый небесами Белый Дракон, который без доспеха боится на людях показаться.

Правда, совсем уж незащищенным Артема разгуливать как-то не прельщало, и, покидая замок, он поддевал под куртку-косодэ (из дорогой шелковой ткани с модным в текущую эпоху узором из хризантем, символизирующих верность Хризантемному трону, и стрекоз, символизирующих, как ни странно, мужество и бесстрашие) металлическую кирасу…

Процессия покинула замок в час Змеи. Первыми ехали двое верховых самураев — один из свиты Кумазава, в черно-желтой накидке-хаори, и другой — из Артемовских, в темно-серой хаори с белым квадратом на черном фоне. За ними следовали Артем и Хидейоши в окружении шестерки верховых. Дюжина пеших самураев сопровождала женские носилки. Артем так и не сумел отговорить Ацухимэ отказаться от поездки в город. Поди отговори Ацухимэ от чего-нибудь, коль уж ей втемяшится. Даже родному брату такое не под силу, что уж говорить об Артеме, человеке, формально подходя, чужом…

Артем и Хидейоши ехали рядом.

— Я хочу, чтобы ты подумал вот над чем, — повернулся к своему спутнику Артем. — Даже если ты сомневаешься в моей невиновности, предположи на время, что я не убивал Такаши, сделай над собой могучее усилие. А тогда что получается? Получается, что кто-то пытается выставить меня убийцей. Вот кто это может быть, по-твоему? Кому это может быть выгодно? В своих рассуждениях не забудь учесть, что этот неизвестный «кто-то» пошел на убийство известного всей Японии военачальника Такаши. Пошел только ради того, чтобы связать мое имя с гнусным преступлением. Нанял для этого искусных убийц, чьи услуги, думаю, недешево стоят. Значит, человек этот скорее всего влиятелен, знатен и богат. А кроме того он расчетлив и готов пожертвовать чем угодно и кем угодно ради достижения цели. Ты же знаешь многих и в Хэйан, и в Камакура. Кто это может быть, по-твоему?

Артем не стал сообщать Хидейоши о пленнике, сообщнике убитого убийцы. Ничего бы это знание ему не дало, а так пришлось бы отвечать на разные вопросы. В том числе на неприятные. А зачем?

Хидейоши довольно долго молчал, обдумывая услышанное. Наконец сказал, покачав головой:

— Я не знаю никого, кто пошел бы на столь гнусное преступление.

Ну что ж, примерно этого Артем и ожидал. Тлела слабенькая надежда услышать от Хидейоши нечто дельное, аналитически дедуктивное, но, увы, она погасла, не разгоревшись. М-да, хоть самурай Кумазава и проживает в столице, хоть и служит формально второму, а по сути первому лицу государства японского, однако его неискушенности в тайных интригах мог бы позавидовать и младенец. Собственно, за это его и держит подле себя сиккэн Ходзё Ясутоки.

«В общем, нечего его больше и расспрашивать», — решил Артем. Тем более что вдали уже показалось здание школы, первая, так сказать, достопримечательность, с которой он хотел ознакомить столичного гостя.

Школа была расположена за пределами города Ицудо, где-то на полпути между городом и замком. Артем распорядился начать ее строительство через две недели после своего вселения в замок. Японские дома возводились из дерева, в конструктивном смысле были чрезвычайно просты — так что ничего удивительного в том, что через неделю уже были построены два здания: собственно школа и жилой дом. Удивительного останется еще меньше, если сказать, что для строительства Артем нанял людей много больше обычного и платил им не скупясь. «А чего тянуть вола за вымя?» — так думал тогда Артем. Хотелось как можно быстрее дать старт, выражаясь языком другой эпохи, своему проекту… Да, тогда, в первые дни своего феодального правления, он еще кипел-бурлил энтузиазмом реформатора-подвижника.

Ну а еще через неделю в школе появились первые ученики…

— Раз ты так хорошо осведомлен о наших делах, то о Ямомото-рю, разумеется, слышал? — спросил Артем своего спутника, поворачивая лошадь на дорогу, ведущую к школе.

— Слышал, — не стал отпираться Хидейоши. — Разное слышал. Одни говорят, что ты обучаешь людей колдовству. Другие — что намерен покровительствовать искусствам по примеру богатого рода Сацума.

— Все проще, Хидейоши, — усмехнулся Артем. — В стране Ямато неизвестно многое из того, что известно на моей родине. Я решил, пусть знания моей родины обогатят страну Ямато. Это сделает ее сильнее и богаче. Разве я неправильно решил?

— Я нахожу твои слова правильными, но… — Хидейоши с сомнением покачал головой. — Но не выйдет ли из этого вреда?

— Какого еще вреда! Ничего, кроме пользы, из этого выйти не может. Впрочем, ты сам сможешь во всем убедиться.

— Говорят, ты принимаешь в ученики не только самураев?

— Это так. Правда, самураи и простолюдины живут отдельно, но учатся всему вместе. Я так распорядился. Ну да, до сих пор случаются конфликты и недоразумения. Но мы с этим справляемся, друг мой Хидейоши. И справимся.

— Все это очень необычно.

— Не то слово! — хмыкнул Артем. — Кстати, я еще и женскую школу собираюсь открывать.

— Учить женщин?! Ну ты скажешь!

Хидейоши захохотал. От хохота он нагибался в седле и утирал слезы. Артем впервые видел, чтобы этот самурай так веселился. Хидейоши не мог успокоиться до самой школы…

Артем не собирался рассказывать самураю Кумазава, каким путем он пришел к мысли создать Ямомото-рю. Потому что побудительный мотив был до жути приземленным, банальным и где-то даже малосимпатичным. А именно — зубная боль. Как-то разболелся у господина даймё зуб. Боль удалось унять полосканиями на травах, собранных и заваренных Омицу, но Артем понимал, что рано или поздно все вернется. Не через месяц, так через год, не через год, так через несколько лет. И мысль об этом расстраивала до чрезвычайности. А тут еще Артем поинтересовался у местных жителей, как у них лечат зубы, и описанные методы привели его в дичайший ужас. Надо сказать, что воздушный гимнаст, ежедневно рисковавший под куполом цирка, всегда боялся зубных кабинетов. Хорошо оборудованных зубных кабинетов, обученных в мединститутах зубных техников — и боялся. Что уж говорить про железные щипцы местных зубных умельцев.

От мрачных картин на стоматологические и, кстати, вообще медицинские темы (А что, скажите на милость, делать с плевым аппендицитом? Помирать? От аппендицита?! Это ж глупость и позор. А каково будет смотреть на страдания близких тебе людей, зная, что в ином времени в два счета им бы помогла какая-то копеечная таблетка?!) Артем перешел на раздумья о техническом прогрессе как таковом. И о том, что пора бы его двигать вперед хотя бы в отдельно взятой провинции. Понятное дело, что до бормашин, не говоря уж о машинах ультразвуковых, прогресс этот додвигать не удастся, но хоть что-то можно усовершенствовать, хоть к чему-то приблизиться, хоть что-то попробовать создать. В какой-нибудь доступной прогрессу области. Да хоть тот же порох заполучить, который, насколько Артем помнил из истории, в Китае уже изобрели. И между прочим, вот вопрос — по какой же такой причине он неизвестен в Японии, у которой с Поднебесной имеются неплохие связи? Может быть, в Китае порох является наиглавнейшим секретом и его оберегают с такой же тщательностью и старанием, как потом, в другое время и в другом месте, станут беречь секрет атомной бомбы?

Словом, Артем увлекся мыслями о прогрессе. Углубленные размышления привели его к печальным выводам. Он вынужден был признать, что сам мало что знает, хоть, в отличие от тех же древних япошек, повидал такой прогресс, что ого-го, держись не падай! И ведь в школе учился довольно сносно, химию с физикой проходил, на уроках разные опыты ставил, а мало что осело в голове. Если и осело, то все урывками и обрывками. И урывки эти были какие-то бесполезные. Скажем, он помнит, что для приготовления пороха необходима селитра. Замечательно. Ну и что дальше? А кроме селитры? Да и с селитрой этой чертовой тоже проблемы. Где она водится, в каком виде встречается в природе, в чистом ли виде используется для приготовления пороха или, ее надо подвергнуть какой-то обработке? Господи, да что там порох! Обыкновенные, примитивнейшие спички, на которых в этой чертовой древности, наверное, можно было бы сколотить состояние, исчисляемое тысячами коку риса, и то Артем не знал, как изготовить. С деревяшками — понятно, а как смастрячить серную головку? И, в первую очередь, где и как добыть эту чертову серу? Да, он помнил, что сера добывается из руды, и что с того? Как выглядит эта руда, где залегает, есть ли она в Японии или она встречается повсеместно, на всех странах и континентах?

Нелегко однажды почувствовать себя бестолковым. Хорошо, что окружающие его японцы не догадывались, из какого далека, из какого края невиданных чудес он прибыл, а то стыда ведь не оберешься. Из края чудес прибыл, а завалить нас чудесами не можешь.

Нет, вот чем он мог действительно завалить своих древних современников, так это цирковыми чудесами. Но прогресс-то ими не двинешь. Ими можно только попугать и повеселить.

Но ведь урывками он что-то все же помнил, что-то знал. А умному, талантливому, самородному гению дай только урывок, он уж дальше сам сообразит, что делать. И из этой нехитрой мысли родилась идея Ямомото-рю.

Артем прикинул, что наверняка даже в подвластной ему провинции найдутся самородки — разного возраста, пола и сословной принадлежности, в которых от природы заложены недюжинные способности к тому или другому. Способности эти надо только развить. Во-первых, обучить, чему сам знаешь и что подвластно их уму (скажем, строение атома объяснять им нет никакого смысла, и не поверят, что такое может быть, и к повседневной древней жизни никак не применишь, к тому же и сам Артем помнил это строение весьма приблизительно). Во-вторых, создать все условия для спокойной учебы. А дальше только подталкивать в нужную сторону, отсекая заблуждения и тупиковые варианты. И через какое-то время — Артем в этом почти не сомневался — ученики его школы, так сказать, птенцы Ямомото, изобретут ему этот клятый порох. А там и дальше можно наращивать. «Чем черт не шутит, — в своих мечтаниях Артем себя не сдерживал, — может, и да электричества доберемся совместными усилиями, до первобытных компьютеров на ременной передаче».

Впрочем, мечтания мечтаниями, а здравый смысл подсказывал, что в реальности не то что до электромоторов или там деревянных ракет, но и до элементарного книгопечатания, пожалуй, трудновасто будет довести дело. И что самое печальное — как ни старайся, более-менее приличной медицины создать все равно не удастся. Поэтому следовало изыскивать альтернативные способы самоспасения. А что тут придумаешь? Только поставить себе на службу здешние знания: о тех же лечебных травах или, скажем, о целебных свойствах тигровой желчи и обезьяньей мочи, или о точках на теле человека и об их умелом иглоукалывании, или о точках географических, тоже чем-то способных помочь (например, там-то и там-то бьет горячий источник, купание в котором поднимает на ноги ревматиков, ну и так далее), или о чудодейственных свойствах камней и минералов, и даже о пользе ароматов (Артему рассказывали, что в одной деревне некая женщина лечит любовные расстройства и душевные недуги вдыханием одной ей подвластных ароматов).

Одним словом, Артем решил сделать Ямомото-рю хранилищем знаний. Конечно, неплохо было бы собрать в ней всех здешних умников и знатоков, от ученых китайских монахов до деревенских знахарей. Превратить Ямомото-рю в Академию имени Белого Дракона, отстроить возле замка Академгородок. Учредить эдакую Силиконовую долину с поправкой на тринадцатый век…

Но это была утопическая затея. Ведь кто такой Артем? Всего лишь провинциальный даймё, и его административные возможности весьма ограниченны. А затея требовала широких административных полномочий. Проще говоря, чтобы того, кто не согласится подобру-поздорову поменять свой постылый монастырь или свою проблемную деревню на безбедную жизнь в Академгородке, можно было бы приволочь туда силой. Для эдакого размаха надо быть не меньше главы сильного самурайского дома. К тому же Артем не был уверен, что подобную затею он сегодня потянет по финансам.

Однако кое-что он мог сделать уже сейчас. Например, на следующий год запланировал Большой поход за знаниями. Сие означало: отправить специально отобранных для этого учеников Ямомото-рю к известным лекарям, знахарям, отшельникам, по монастырям, в обучение к другим известным в Японии людям, в том числе и к мастерам боевых искусств. И пусть записывают все то, что узнают. И пусть несут записи в Ямомото-рю, где по ним станут обучаться другие. Следовало не дать знаниям пропасть в веках и, главное, надо было поставить их на службу себе самому…

Ворота школы распахнулись загодя. Пожилой хромоногий самурай, состоявший при школе одновременно привратником, сторожем и суровым старшиной, издали углядел, кто к ним едет, и поспешил распахнуть ворота.

— Здорово, Касаги, старый плут! — приветствовал его Артем, въезжая во двор Ямомото-рю. — Где сейчас все?

— На занятиях по письму и чтению, господин Ямомото, — отвечал склонившийся в поклоне Касаги.

Увы, большинство из тех, кого набрал Артем в ученики, были неграмотны. Разве что среди самурайских отпрысков попадались обученные чтению и письму, а среди детей простолюдинов таких не было вовсе. Приходилось для начала проводить элементарный ликбез. Занимались с учениками Ямомото-рю монахи из монастыря на горе Эбэй, расположенного в десяти ри от Ицудо на север. С этим монастырем, самым большим (и, как следствие, самым влиятельным) в их провинции, Артем сразу установил хорошие отношения. Это было не трудно — всего лишь ежемесячно наведываться в монастырь и жертвовать на его процветание некое (признаться, немалое) количество коку риса. Ну, и как настоятель сможет потом отказать доброму даймё в его необременительной просьбе прислать в его распоряжение двух образованных монахов для буддоугодного дела — детей грамоте обучать?

Из присланных один монах оказался китайцем (как понял Артем, в любом японском монастыре отыщется хотя бы один китаец и один кореец), и на него была возложена дополнительная нагрузка — обучать учеников китайскому языку. Должны знать иностранные языки. К тому же в Японии книг на китайском ходит едва ли не больше, чем на японском. (Кстати, немалые средства уходили на покупку книг, Артем их скупал по всей провинции, уже набралась довольно приличная по здешним меркам библиотека свитков рисовой бумаги, а вскоре он даже намеревался отправить кого-нибудь в Киото за книжным пополнением…)

Всадники спешились. Носильщики опустили на землю носилки, из которых, самостоятельно отодвинув дверцу похожей на собачью конуру будки, проворно выбралась Ацухимэ.

— Ну почему я не мужчина! Ненавижу этот глупый тесный домик! Лучше уж пешком… Это и есть твоя Ямомото-рю?

— Она самая, — сказал Артем. И наябедничал: — Твой брат смеялся, когда я сказал ему, что собираюсь открыть еще одну Ямомото-рю. Для обучения женщин.

Артем ожидал услышать гневную отповедь, направленную на самовлюбленный мужской пол, считающий себя… ну понятно, короче. Однако услышал другое:

— Брат правильно смеялся, ничего из этого не выйдет. Женщинам все это не нужно. Это не поможет им выйти замуж и нарожать детей.

Впору Артему было почесать в затылке. Вот и пойми этих женщин. Ведь сама Ацухимэ не собиралась ни выходить замуж, ни рожать детей, а ровно наоборот — собиралась посвятить себя государственной службе, на которую в стране Ямато принимали лишь так называемых «чистых» женщин, а на госслужбе лишние знания помехой никак быть не могут.

— А что это? — Ацухимэ вытянула указательный палец в направлении деревянной мачты с развевающимся на верхушке флагом. На белом полотнище был изображен черный квадратный контур.

Артем понял, что вопрос девушки относится не к флагу, уж Ацухимэ-то знала, что это за флаг и что сей квадрат на нем означает, а к расположенной под мачтой конструкции из ворота, сыромятных ремней и нескольких зубчатых деревянных колес.

— Приспособление для защиты стен от штурма, — предположил Хидейоши. Артем так и не понял, то ли самурай пошутил, то ли всерьез сказал.

— Не угадал. Пошли, посмотришь вблизи. — Артем двинулся в сторону непонятного для гостей механизма. Остановился рядом. — Ну-ка, покрути ворот.

Хидейоши взялся за ручку — как показалось Артему, с некоторой опаской, — попробовал провернуть ворот. Не получилось.

— В другую сторону, — подсказал Артем.

В другую сторону пошло легко, Хидейоши вращал ворот без малейшего усилия.

— Флаг опускается, — сказала Ацухимэ.

— А теперь можешь снова покрутить так, как крутил сперва, и флаг будет подниматься.

— Всего-то, — разочарованно произнес Хидейоши.

— Да, — признал Артем. — Более того скажу. Механизм этот совершенно не нужен. Потому что для подъема флага легко обойтись одной веревкой и двумя петлями, наверху и внизу. Эти колеса с зубцами и все остальное нужны для другого — для показа. Чтобы любой ученик Ямомото-рю мог подойти к ним, покрутить так и эдак, вглядеться, как работает, и задуматься, что с этим еще можно придумать, к чему приспособить. И ведь придумывают уж! Кстати, если хочешь, Хидейоши, можешь попробовать привесить к веревке груз, вон там под холстиной валяется. Покрутив ворот, ты убедишься, что рука вращает ворот легко, без напряжения. Даже довольно значительные тяжести можно поднимать безо всякого напряжения, тут дело в большом количестве этих самых зубчатых колес. И ученики уже придумали, что таким механизмом можно поднимать всякие тяжести на стены замка, на скалы. Для чего еще можно приспособить, пусть думают ученики. Мое дело — дать их уму толчок.

— Так делают на твоей родине? — спросил Хидейоши, показывая на механизм.

— Много чего делают на моей родине, дружище Хидейоши, — печально усмехнувшись, сказал Артем.

Хидейоши нахмурил лоб:

— Ведь эту придумку можно как-то использовать и в военном деле. Например…

— Посмотри, Хидейоши! — позвала сестра. — Здесь есть рычажок, опускаешь его, и колесо не сдвинуть. Иди посмотри…

— Эй, Касунаги! — Артем голосом и жестом подозвал старого самурая, стоявшего неподалеку. И пока брат с сестрой игрались с подъемным механизмом, он дал Касунаги необходимые указания.

Потом вновь вернулся к брату и сестре.

— Вот ты, Хидейоши, заговорил о пользе. Посмотрите, дорогие мои, вон туда!

Артем вытянул руку в сторону одной из пристроек, над крышей которой безостановочно крутились гонимые ветром деревянные лопасти — оттуда доносилось мелодичное потрескивание. Люди других эпох и географий с ходу бы признали в этом сооружении банальнейший «ветряк».

— Я видел этого… это… э-э… — Хидейоши так и не смог подобрать слова, — когда мы подъезжали.

— И что ты подумал? — поинтересовался Артем.

— Он подумал, что это молитвенное приспособление, — вперед брата заговорила сестра, — которое каждым своим оборотом отсылает в Небеса молитву Будде. Что-то вроде молитвенного барабана. Так ведь, брат?

— Да, это так, — проговорил Хидейоши, насупившись. — А что ты подумала, женщина?

— Я еще думаю, — отвертелась сестра.

— Так скажи что-нибудь! Покажи, какая ты догадливая!

Ацухимэ взглянула на Артема, словно ожидая от него подсказки.

— Отпугивать птиц, — предположила она. — Чтобы не садились на крышу.

— Зачем отпугивать птиц от крыши? — изумился Хидейоши.

— Чтобы не гадили. И потом, когда они расхаживают по черепице, раздается такой противный звук, который может отвлекать учеников от занятий и раздумий.

— Вы оба не правы, дорогие мои Кумазава, — вмешался в разговор родственников Артем. — Птицы и молитвы тут ни при чем. Совершенно ни при чем. Это ветряной двигатель. Там, внизу, находится наша кузница. Ветер вращает лопасти, лопасти вращают зубчатые колеса вроде тех, что перед вами, и вал. И все это приводит в движение кузнечный горн, обеспечивая постоянный мощный поддув, который, в свою очередь, помогает повысить температуру плавления, что значительно упрощает кузнечные работы с металлом. К тому же, мои дороги Кумазава, повышенная температура плавления позволяет изготавливать более сложные приспособления. Например, вот такое… Пойдемте, покажу!

Артем направился к стене школы и вытащил из прибитых к стене крепежных скоб длинный металлический бур.

— Называется «бур». Вот эта змеей загибающаяся вокруг стержня металлическая полоса у нас носит название винт Архимеда. В честь ученого человека, его придумавшего. Полоса на конце заострена, что твоя катана. Вертишь эту штуку по кругу, чуть надавливая, она вгрызается в почву, поднимая взрезаемый грунт наверх. Только время от времени надо вытаскивать бур и стряхивать грунт. Этим приспособлением легко проделывать скважины в земле, песке, глине и во льду. Внизу, у подножия холма, с той стороны такой вот штукой мы пробурили довольно глубокую скважину, докопались до воды. — Артем положил бур на место. — Пока наверх ученики таскают воду в ведрах. Дело хорошее, полезное упражнение, укрепляющее руки, к тому же всегда есть чем наказать провинившихся — а ну, ведра в руки и вперед на десять ходок. Но все же скоро придется наказывать чем-то другим — мы изготовим водовод. Этим самым винтом Архимеда можно и воду поднимать наверх…

Хидейоши недоверчиво покачал головой.

— У нас тут где-то есть небольшая деревянная моделька винта Архимеда, на которой я ученикам объяснял принцип действия. Объясню и тебе, если интересно. Кстати, кузнец, которого я сюда переманил для работы, вне себя от счастья от ветряного горна, как он это называет… Ага, а вот и наши ученики. Ты, помнится, Хидейоши, что-то говорил о пользе в военном деле. Будет польза в военном деле. Сейчас ты ее и узришь, эту пользу.

Со стороны школы бежали двое пацанов, одетых в одинаковые серые куртки-косодэ, на левый рукав которых был нашит шеврон (все тот же черный квадратный контур на белом фоне), — у Ямомото-рю была своя униформа. Позади пацанов ковылял старый самурай Касунаги, тщетно стараясь их догнать.

Ученики остановились перед Артемом. У каждого в руках была небольшая плетеная коробка.

— Такаудзи, беги вниз! — распорядился Артем.

И Такаудзи, ни о чем не переспрашивая, рванул к воротам. Артем повернулся к брату и сестре Кумазава:

— Представьте себе на минуту, что вы оба — военачальники, которым нужно срочно передать приказ одной из армий, расположенных за многие ри от вашей ставки. Ну, придумайте какой-нибудь приказ!

— Какой еще приказ? — не понял Хидейоши.

— Да любой, Будда вас побери, какой угодно!

— Отряду военачальника Кумазава перейти реку и ударить во фланг, — сказала Ацухимэ. — Подойдет?

— Отлично, — кивнул Артем. Повернулся к оставшемуся на месте пацаненку: — Слышал, ёсимунэ?

— Слышал, господин даймё! — по-солдатски бойко выкрикнул малец.

— Действуй.

Пацан деловито опустился на песок, поставил перед собой коробку, раскрыл ее и достал из нее странное (только для Хидейоши и Ацухимэ, разумеется) приспособление: отполированное до полной офигительности металлическое зеркало, снабженное шторкой, к которой была приделана короткая веревочка. Ёсимунэ поймал зеркалом солнечный луч и стал дергать за веревочку, отчего шторка то открывалась, то закрывалась.

— И что это? — Хидейоши наблюдал за происходящим чуть ли не с открытым от удивления ртом. — Я не понимаю.

— Второй мальчик внизу ничего не делает, просто смотрит, — заметила Ацухимэ. — Я тоже ничего не понимаю.

— Сейчас поймете, а пока отойдем, — Артем сделал несколько шагов в сторону и жестом подозвал к себе обоих Кумазава. Он заговорил, чуть понизив голос: — Не будем мешать. Это работа пока еще требует от ребят полной сосредоточенности. Между прочим, очень толковый парнишка этот ёсимунэ. Все ловит на лету. Китайский за три месяца уже почти выучил, представляете? Монах-китаец не верит своим глазам. И ушам тоже не верит. Я надеюсь, когда парень повзрослеет, страна Ямато будет им гордиться. А его отец, между прочим, простой лесоруб…

По поводу ёсимунэ Артем мог бы еще добавить вот что. Он не знал, каким был, допустим, Леонардо да Винчи в двенадцать лет. Может быть, не вылезал из библиотек эпохи Возрождения и уже вовсю поражал всех умом и сообразительностью. А может быть, и наоборот, все детство носился по какой-нибудь Генуе, учился кое-как, чему-нибудь и как-нибудь, и лишь вдруг в зрелые годы пробило на гениальность. Всяко бывает. Однако по тому, какие поразительные успехи уже сейчас выдавал ёсимунэ, можно было надеяться, что из него получится что-то вроде гения. А папаша его, лесоруб, только рад был спихнуть одного из своих одиннадцати детей. Одним едоком меньше, и то прибыток. А поскольку даймё еще и заплатил за сынка, то прибыток выходил двойной.

— Все, господин даймё! — доложил ёсимунэ.

Артем замахал рукой, и второй пацан бегом бросился вверх по холму, вскоре ворвался в ворота школы и через секунду перетаптывался перед господином даймё и его гостями.

— Говори! — приказал Артем не лишенным торжественности голосом.

— Отряду военачальника Кумазава перейти реку и ударить во фланг, — отбарабанил ученик Ямомото-рю.

— Не может быть, — пробормотал Хидейоши. — Дословно! Конечно, сигналы войскам можно подавать с помощью дыма от костра или размахивая флагом. Но слово в слово приказ не передашь. Он все понял с помощью этой блестящей штучки?

— Ага. А еще с помощью солнца и тайной азбуки.

— Я поняла! — хлопнула в ладоши Ацухимэ. — Миганья заменяют слова. Но в темное время это бесполезно.

— Не совсем так, Ацухимэ-сан. В темное время зеркало со шторками заменяется фонарем со шторками. А дальше все то же самое. Чередование коротких и длинных миганий. Только учти, друг мой Хидейоши, что тут главное не солнечные лучи, а тайная азбука. Ей необходимо выучиться, запомнить все наборы сигналов, а это нелегко. У меня пока только два ученика освоили эту азбуку, другим дается тяжело. Но вы, похоже, не поняли главного. Представьте, что армия выступила в поход. Император остался в Киото. По холмам на всем пути следования, в поле видимости друг друга, расставляются воины-сигнальщики. И с места сражения можно быстро передавать от сигнальщика к сигнальщику донесения для микадо. Император узнает об исходе сражения не через два-три дня, а через час.

С Хидейоши происходило что-то странное. Он выпрямил спину, вздернул подбородок, закаменел лицом и медленно, голосом заговорившей статуи произнес:

— Я должен взять эту вещь с собой и показать сиккэну.

— Ага! — торжествующе проговорил Артем. — А кто-то по дороге сюда выказывал сомнения в пользе моей школы! Ну ладно, будем милостивы к побежденному. Так и быть, возьми с собой сей предмет, к слову, именуемый гелиографом, что означает… Впрочем, ладно. Но еще раз говорю тебе, друг мой Хидейоши, что главное — тайная азбука. Поэтому скажи сиккэну, что в столице следует открыть школу, где мастера из моей школы, когда я их подготовлю, будут обучать тайной азбуке сигнальщиков императорской армии. Но гелиограф — это не единственное, чем ты можешь порадовать сиккэна. Сейчас нам пора, а потом загляни сюда, в Ямомото-рю, в другое время, поговори с учениками, с учителями, с плотниками и кузнецами. Пусть тебе здесь все покажут, расскажут. Уверяю тебя, друг мой Хидейоши, ты найдешь еще много чего, что можно приспособить в военном деле или просто употребить на пользу императору, сиккэну и прочим жителям Ямато. А теперь, дорогие мои Кумазава, нам и правда надо торопиться. Ехать пора. На площади собрался народ, ждут, когда я открою ярмарку. Без меня они не начнут, а мы уже здорово опаздываем.

Это была сущая правда. Торикихидзе не начинался, пока не прибудет господин Ямомото. Такой сложился ритуал. Сложился без малейшего в том участия самого господина Ямомото. Даже наоборот: выходило, болен или здоров, есть настроение, нет, а каждую субботу тащись открывать мероприятие. Не явишься — люди просто разойдутся. Потому что — японцы. И такие у них странные прибамбасы…

Глава девятая

ОМРАЧЕННЫЙ ПРАЗДНИК

Сегодня они несколько опоздали к обычному времени начала Торикихидзе. Разумеется, никто в народе не роптал, не высказывал крамольные мысли вольнодумного направления, мол, даймё наш уже не тот, возгордился, зажрался, народ простой презирает. Просто все без исключения люди, собравшиеся на площади Торикихидзе, терпеливо дожидались приезда даймё Ямомото и искренне обрадовались, увидев его — своего Белого Дракона, в чье могущество верили и чье главенство над собой безоговорочно признавали…

Ну, еще бы им не признавать, на что спрашивается тогда Артем столько сил положил, особенно в начале своих славных самурайских дел, в первые два месяца пребывания в качестве сюго и даймё. А потом особых усилий прикладывать уже не требовалось, все катилось само собой, знай поддерживай. Тем паче недовольных новым даймё было гораздо, в огромные разы меньше, чем тех, кто даймё боготворил. Особенно довольны новым даймё были, разумеется, жители города Ицудо.

За четыре месяца, — всего за четыре месяца! — Ицудо неузнаваемо преобразился, стал походить на настоящий город, а не на разросшуюся деревню, ибо из центра исчезли все огороды и рисовые поля, там все активно застраивалось домами, там по распоряжению даймё улицы мостились камнем, и всю ночь центральные улицы освещались установленными за счет даймё масляными светильниками, чтобы ночные прохожие не спотыкнулись обо что-нибудь в темноте и чтобы самураи учрежденной даймё ночной стражи не перепутали бы невзначай честного человека с проходимцем, и пополнялись маслом те светильники тоже за счет их щедрого, мудрого и заботливого даймё.

«Дешевая популярность», — узнав про светильники, может сказать кто-то, знакомый с такими умными словами, как «пиар» и «предвыборные технологии». Так и что ж с того? Какой власти мешает популярность? А касаемо дешевизны… Всяк и во всем стремится заплатить поменьше, да взять поболее. А на мысль о светильниках (установка и, с позволения сказать, обслуживание которых стоили даймё и вправду сущие гроши) Артема натолкнули воспоминания о скамейках. Да-да, о скамейках. Воспоминания из его прежней жизни о расставленных по их микрорайону грубо сколоченных скамейках с выжженных на них надписью «Подарок депутата такого-то». Дешево, но действует, народу нравится, народ хвалит депутата. А здесь народ идет ночью по освещенной улице и славит своего даймё.

И духом Ицудо преобразился: из города ушел затхлый болотный дух безнадежной провинции, жизнь забурлила. Люди словно проснулись от вековечной спячки, что-то стали делать сами, уже без понуканий и уговоров со стороны даймё и его присных, что-то затевать, даже по улицам стали оживленней передвигаться.

Четыре нововведения Белого Дракона способствовали этому оживлению в Ицудо и в провинции: еженедельная ярмарка Торикихидзе, замена телесных наказаний штрафами, разрешение вносить подати деньгами[30] и практически насильственное прививание ремесленничества как формы профессиональной деятельности. Казалось бы, какие пустяки, а заработало.

Откуда ни возьмись, город наводнили монеты. Понятно, наводнили не за день-два, но все равно очень быстро, что немало удивило Артема. Спустя месяц после начала реформ в городе уже довольно часто расплачивались не рисом, а деньгами. Ну да, для какой-нибудь современной, то бишь тринадцатого века, Европы — сие дело обычное, иначе и быть не может. Да что там говорить про современную Европу, когда в какой-нибудь Древней Греции вместе с Древним Римом монеты были главным средством расплаты. А для Японии тринадцатого века всеобщим эквивалентом был рис, на втором по эквивалентности месте стояли ткани, но они имели хождение главным образом в Киото, в Камакура и в портовых городах, а не в глубокой внутренней провинции. Что касается монет, то они, главным образом, были китайские и корейские.[31]

Ну и понятное дело, расцвету Ицудо способствовало большое число игорных заведений, которое будущий сюго взял под свое покровительство еще до своего вселения в замок даймё (а теперь распространил сие покровительство — ну еще бы упускать такой случай! — по всей провинции). Любители покидать кости могли, разумеется, это проделывать и в других городах, но теперь у них появилась возможность совместить любимое занятие с посещением враз ставшей знаменитой ярмарки Торикихидзе, о которой говорят в каждом доме, о которой рассказывают сущие небылицы, которую никогда не пропускает Белый Дракон и творит там свои великие чудеса. А значит, побывав на Торикихидзе, обязательно увидишь и легендарного Бьяку-Рю. Как тут не поехать. А Артему того и надо. Чем больше людей приедет в Ицудо, тем лучше будет всем ицудовцам, а заодно и ему самому…

Въезжая на площадь Торикихидзе (бывший бесполезный пустырь) и привычно оглядываясь, Артем в который уж раз подумал, что ярмарке тесно в ее нынешних границах, а так просто их не расширишь (с одной стороны — овраг, с другой — дорога, с двух других — постоялый двор и дома), надо что-то придумывать. И если до этого дня Артем утверждался в намерении собраться советом, каким они решали городские дела (дзито, Сюнгаку, Такамори, ну и сам Артем во главе честного собрания), да и расщелкать проблему, то сегодня он подумал другое — а надо ли ему голову ломать, коли дорога ему в Киото, и когда оттуда вернется, с чем вернется, одному Будде известно.

Обладай японцы более бурным темпераментом, скажем, сродни итальянскому, они бы встречали даймё подбрасыванием вверх шляп-амигаса, криками и визгами, а особенно буйные кидались под копыта его лошади. Но японцы выражали даймё свою любовь поклонами глубочайшего прогиба и благоговейным молчанием.

В такие мгновения на Артема накатывали девятым валом цирковые воспоминания: бравурная цирковая музыка, направленные на тебя лучи «пистолетов», восхищенные зрительские взгляды. В ответ тянуло помахать рукой, прокричать что-нибудь приветственное, жизнеутверждающее вроде «Здравствуй, мой народ!». Но — нельзя. Один из самых важных выводов, какие сделал для себя Артем по результатам четырехмесячного правления, — следует быть таким, каким тебя хотят видеть. Тебя хотят видеть суровым и надменным — смири себя и будь таким. От тебя ждут чудес — что ж, надо время от времени подкидывать чудеса.

Проезжая по «живому» коридору к Воротам Бьяку-Рю, Артем обводил глазами людей. Всех тех, кто стоял в первом ряду, он узнавал даже в согнутом состоянии. В том ряду стояли наиболее знатные самураи Ицудо и наиболее богатые и уважаемые горожане, такие, например, как Сюнгаку, как хозяева постоялых дворов, чайных домиков, как появившиеся в последнее время в городе ростовщики, как хозяин первой в Ицудо меняльной лавки, как оружейники, как «мастера караманов», как ремесленники, которые появились в Ицудо при новом даймё и пользовались большим уважением даже у самураев хороших домов. В первый ряд были допущены также приехавшие на Торикихидзе знатные самураи. А вот кого не было в первом ряду «живого» коридора, так это приезжих простого звания, крестьян, самураев низкого ранга. Да и быть не могло — японцы щепетильно блюли иерархические строгости.

Артему попался на глаза прогнувшийся до земли мастер Кобаяси, один из ремесленников, которые обязаны своим нынешним сытым и довольным положением исключительно даймё Ямомото. А сколько трудов ушло у Артема на то, чтобы сделать из Кобаяси человека.

Кобаяси был резчиком по дереву. Не профессиональным резчиком, разумеется, ибо до последнего времени не существовало такой профессии в Ямато, а зажиточным крестьянином, который на досуге баловался резьбой по дереву. И хорошо у него получалось. Как уверяли Артема, лучшего резчика, во всяком случае, в Ицудо не отыскать.

Каково же было удивление Артема, когда Кобаяси отверг его предложение. Отверг! Предложение самого Белого Дракона! Ничуть не страшась попасть в немилость к его небесному покровителю! И это какой-то крестьянин!

Предшественник Артема, даймё Нобунага, наверное, без всяких колебаний и раздумий самолично срубил бы наглецу голову, вернул меч в ножны и навсегда бы забыл, что жил на свете некий Кобаяси. Но Артем так поступать не стал. И не только из врожденного гуманизма, но еще и из любопытства — очень уж ему захотелось доискаться причины эдакой безрассудной смелости.

Причины он доискался. Она оказалось на удивление проста — упрямство. Но не обыкновенное упрямство, а редкая, воистину ослиная форма упрямства, видимо, возросшая на почве неких одной лишь медицине известных отклонений в психике, — человек не мог отойти от однажды вбитого ему в голову. Вот вбили Кобаяси в голову, что он должен жить только доходом с земли и никак иначе, в этом, де, его земное предназначение, и все — не переубедишь. «Так я должен», — твердил не шибко умный, но зато гениально упрямый резчик Кобаяси.

Какое-то время Артем уговаривал его, приводя убедительнейшие аргументы. «Не веришь мне, верь моему небесному покровителю, — говорил Артем. — Он не оставит тебя, возьмет под свое крыло… Послушай, Кобаяси, чтоб тебя черти взяли, есть такое магическое слово, которое тебе не выговорить, но это и не важно. Слово это — „сувенир“. Ты будешь создавать вещь, за которой в очень скором времени станут приезжать из Камакура, а потом и из самого Киото. Пройдет немного времени, и твои поделки станут известны в Корее и в Китае. Твое искусство прославит имя Кобаяси. Ты сможешь основать свою школу — Кобаяси-рю. Твои дети, внуки, правнуки и так далее будут с гордостью говорить всем и каждому: „Я потомок того самого величайшего мастера, жившего в эпоху Белого Дракона.“ Ну, согласен?!»

Но Кобаяси ни в какую не соглашался. Были моменты, когда, несмотря на все свое человеколюбие и гуманистическое цирковое воспитание, Артем был на грани от того, чтобы схватиться за «Свет восемнадцати лун» и ловким ударом снести эту тупую башку. Еле сдерживался. Ограничивался простыми угрозами. Но угрозы не помогали. «Ты можешь отрубить мне голову, — говорил Кобаяси, — я с радостью приму смерть от великого Белого Дракона».

Артем мог бы плюнуть и отступиться. Но ему позарез нужен был лучший резчик по дереву в городе Ицудо. Потому что Артем придумал несколько, как их назвали бы в иное время, «фишек», которые должны были стать визитными карточками города Ицудо и провинции вообще. И они должны были быть исполнены на уровне, а не абы как. Не для извлечения доходов из самих этих «фишек» старался Артем (хотя свой процент он не собирался упускать, еще чего!), все затевалось для постоянного привлечения новых людей в город. Чтобы слава об этих «фишках» прокатилась по всей Японии великой, чтобы в каком-нибудь далеком Камакура капризная красавица, узнав, что у кого-то появилась в доме та самая «фишка», заявила бы без ума влюбленному в нее самураю: «И я тоже хочу!»

И тот самурай сам бы отправился в Ицудо или снарядил бы гонцов. И уж этот «кто-то» оставил бы в Ицудо немало своих самурайских денежек, это уж не извольте беспокоиться, это уж Артем выстроил за короткое время, потому как знал, что надо для этого делать. И теперь что же, из-за упрямства какого-то простолюдина отказываться от хорошей идеи?! Артем был с этим категорически не согласен.

Пришлось вспоминать, что у каждого есть свое слабое место. «Для твоего же блага, идиот», — подумал Артем. А слабость у Кобаяси была вполне обыкновенная — выпить любил. Ну, и однажды запил резчик со специально подосланными Артемом людьми, которые знай подливали и подливали, а потом с шутками-прибаутками повели резчика в игорный дом, где тот успешно проигрался. Причем проигрывал не то, что было у него с собой (а с собой, к слову, ничего и не было), — играл в долг. И долгов этих наделал превеликое множество. И тут уж ему враз стало не до упрямства, потому как теперь дело касалось не только его одного, пострадать могла вся его немаленькая семья. Пришлось Кобаяси принять помощь доброго даймё, который готов был погасить за резчика игорный долг, ну, если, конечно, последний согласится-таки работать на даймё.

И вот теперь Кобаяси — уважаемый в Ицудо человек, доволен жизнью, а известность его Такара-бунэ, как и предсказывал мудрый даймё Ямомото, ширится и множится. За его изделиями уже приезжают издалека, даже из провинций, расположенных далеко за озером Бива… Кстати, подумал Артем, не мешало бы преподнести сувенир дорогим гостям.

Артем повернул коня и остановился напротив Кобаяси.

— Эй, Кобаяси-сан, подними голову! Живо принеси самое лучшее Такара-бунэ!

Кобаяси ответил так, как учил говорить его Артем, когда кто-то попросит: «Дай самое лучшее Такара-бунэ».

— У меня все — самые лучшие, Ямомото-сан.

И бросился бегом в сторону своего торгового места, крича на людей в толпе, чтобы расступались. Прошло не больше минуты, которую Артем и Хидейоши провели в седлах, разглядывая нарядно украшенную площадь Торикихидзе, торговые места и собравшихся тут людей. Вернулся Кобаяси с Такара-бунэ в руках. Склонился в поклоне, протягивая даймё свое изделие.

Артем спрыгнул на землю. Взял в руки небольшой, искусно вырезанный из дерева кораблик, с веслами и парусом, внутри которого сидело семь тоже вырезанных из дерева божков.

— Это и есть Такара-бунэ? — свесившись в седле, спросил у Артема Хидейоши.

— Он самый. Ты слышал о нем?

— Нет. Ты сам его так назвал, отдавая приказ… Погоди, погоди… — самурай Кумазава наморщил лоб. — Ацухимэ что-то говорила о корабле с семью богами? Это не он ли?

Видимо, в свое время Хидейоши не очень прислушивался к тому, что говорит сестра. Дескать, разве женщина может сказать что-то дельное?

— Он, он. И что Ацухимэ говорила об этом кораблике?

— Она говорила, что ее попросила привезти его маленькая Шимо, дочь владельца соседней усадьбы.

— Значит, докатились слухи до Хэйан, — с удовлетворением констатировал Артем. — Ты не возражаешь, друг мой Хидейоши, если я подарю твоей сестре этот Такара-бунэ?

— Почему я должен возражать?

Получив соизволение, Артем понес девушке корабль с семью богами.

Обе дверцы носилок были наполовину отодвинуты, Ацухимэ с интересом крутила головой по сторонам. Девушка восседала внутри будки, держа спину прямее самой прямой стрелы — так и должна держаться на публике дочь знатного рода. А вот то, что Ацухимэ не покрывает свое лицо белилами, не рисует на них красные щеки и родинки размером с перепелиное яйцо — это, как говорится, зер гуд. «Можно сказать, за что и люблю». Хотя не стоит забывать, что вокруг глушь, провинция, глубинка, а Ацухимэ — женщина столичная. Это пусть провинциальные дамы, выходя в свет (а светом в Ицудо как раз и является ежесубботний праздник Торикихидзе), стараются разукрасить себя по отвратительной, на взгляд Артема, женской древнеяпонской моде. А женщине столичной здесь это не нужно. А на официальном приеме, у императора или еще у какого деятеля текущей эпохи ей придется, да конечно, соответствовать причудам здешней моды. И Артем не был уверен, что хочет созерцать это зрелище.

«Ох, зря я поддался ее капризу ехать с нами на ярмарку, — тревога вдруг охватила его. — Съездила бы в Ямомото-рю, и с нее бы хватило. А при таком стечении народа, даже несмотря на охрану, ничего не стоит подойти поближе и метнуть что-нибудь, смазанное ядом». И от подобных мыслей, отчетливо понимал Артем, ему не избавиться, пока Ацухимэ находится в Ицудо.

— Это и есть Такара-бунэ, Ацухимэ-сан. — Артем протянул ей кораблик. — Подарок для твоей знакомой девочки.

Ацухимэ приняла поделку и с нескрываемым интересом принялась крутить ее в руках.

— Внутри мешочки с рисом? — девушка показала на крохотные мешочки.

— Они самые. И рис в мешочках, могу заверить, самый настоящий. Боги везут людям самое нужное.

Смешно, но идею, чтобы божества везли рис, навеяла вовремя пришедшая на ум Артему песенка из далекого настоящего: «Доктор едет, едет сквозь снежную равнину. Порошок целебный людям он везет». Пусть боги, решил Артем, везут самый нужный и важный в Японии продукт — рис. Ну и совсем понятно, как ему в голову пришла идея о семи богах — он вспомнил знаменитых семь слоников на комодах. Сам он эту моду не застал, но слышал о ней и читал, и этих слоников видел у бабушки в шкафу. Почему же не взял слоников? Или не заменил их на каких-нибудь обезьянок? Да потому что труднее было бы убедить, что обезьянки способны приносить в дом удачу. А божество — это безотказно.

Далее оставалось только объяснить людям, что им без такого кораблика не обойтись. Как это делается? Технология одна. Даже можно сказать, одна на все времена. Надо только, чтобы все уверились, что тот дом, где стоит Такара-бунэ, открыт для благополучия и счастья. И что сам Белый Дракон держит точно такого же Такарэ-бунэ у себя в замке. Правда, пришлось обойтись без телерекламы и даже без рекламы газетной. Но если не спешишь и можешь потерпеть месяц-другой, то и одним умелым распространением слухов всего можешь добиться.

— Дайкоту, Эбису, Бэнтон, — называла Ацухимэ богов, показывая на фигурки. — Как легко узнать! А этот надутый, конечно, Бисямон-тэн! Дзюродзин изображен как сухой старец, а я его всегда наоборот представляла — вечно гибким юношей. У Хотэй почему-то очень хитрый вид. А этот толстяк, конечно, Фукурокудзю. Какой смешной! Вылитый Камо с улицы Судзаку![32] Как здорово вырезано!

— Этот кораблик приносит в дом благополучие и счастье, — сказал Артем. — Пусть так и будет.

До Ворот Бьяку-Рю он добрался пешком, ведя коня в поводу.

Ворота Бьяку-Рю никуда не вели. Обыкновенные декоративные ворота вроде тех, что стоят перед каждым синтоистским храмом. Вроде тех… да не совсем. И дело тут вовсе не в дверцах на манер салуновских, какими снабжены были эти ворота…

У ворот по сложившейся традиции Артема встречал дзито, гражданский губернатор. Полный, седовласый, он склонился в уважительном поклоне, дождался не менее уважительного поклона от сюго, затем церемонно отступил в сторону, пропуская Белого Дракона к воротам. Вернее, даже не к воротам, а к находившемуся в трех кэнах[33] от них сложенному из камней очагу, сейчас полному горячих углей. Над очагом висел железный бак, снабженный рычагом и клапаном, через который выбивался парок.

Артем мало что помнил нужного и полезного из образовательного школьного цикла, но однажды на память ему пришла картинка из школьного учебника, кажется, по физике. На ней была изображена типа первая в истории человечества паровая машина, сооруженная при древнегреческом (если, конечно, он чего-то не путал) храме. И там же было описание этого чуда техники, с помощью которого жрецы открывали перед верующими двери храма, вызывая у верующих экстатический восторг. Артем понял, что изготовить этот агрегат можно и посреди японской отсталости. И он решил ее изготовить. Этим он преследовал одну-единственную цель — поразить неокрепшие древние умы чудом чудным и тем самым укрепить уверенность народа в том, что, да, наш Белый Дракон силен по части всяческих чудес, хвала ему, хвала.

Штуковину сварганили по его объяснениям кузнецы Ямомото-рю. Показ ее состоялся на первом Торикихидзе. Демонстрация произвела форменный фурор. Даже Артем удивился — господи, как же легко поразить их воображение. С тех пор сия невинная забава стала неотъемлемой частью ритуала открытия Торикихидзе. Более того, если Белый Дракон чудесным, ему одному только подвластным способом не откроет ворота, ярмарка может и не состояться. Люди просто разойдутся — а вдруг это дурной знак, как бы чего не вышло. Словом, придумал на свою голову…

Вздохнув, Артем дернул рычаг, открывая заслонку и доступ пара в проложенную под землей небольшую трубу. Пар быстро достиг ворот, надавил на поршни и сдвинул воротные створки, висящие на смазанных петлях. Под тихое шипение пара Ворота Белого Дракона распахнулись — Торикихидзе можно было считать открытым.

Как всегда, гул восхищений прокатился по толпе. Разумеется, больше других шумели те, кто видел это чудо впервые — таких, то есть гостей города Ицудо, как водится, на каждой ярмарке было немало. Но и остальные, видевшие чудо в невесть какой раз, все равно приходили в восхищение. Что с ними будет, иногда думал Артем, ежели ему вдруг удастся однажды соорудить самодвижущийся паровой экипаж и въехать на нем в Ицудо. С ума сойдут, не иначе…

Итак, Торикихидзе был открыт. Люди, довольные, расходились по площади, влекомые своими делами и интересами.

— Ну что, дорогие мои Кумазава, — Артем вернулся к брату и сестре, — пройдемся по площади, полюбуетесь на то, что именуют чудесами Белого Дракона! Покупки совершать не запрещается. Даже наоборот.

— А у тебя здесь интересно, — сказала ему самурайская девушка Ацухимэ. — Кажется, я начинаю понимать тех, кто говорит, что Ицудо — город чудес.

— Так вы еще не все видели…

В кольце самураев они направились в ряды под названием наниякая ури, что означало покупку-продажу всякой всячины.

— А это что такое? — Хидейоши показал на разложенные на прилавке деревянные прямоугольники с наклеенной на них рисовой бумагой. На бумаге были написаны иероглифы.

— Эта забава такая, — пояснил Артем. — Называется утагарута. Ее придумал тот человек, что стоит перед тобой, он большой любитель и знаток поэзии. Я же тебе говорил, Хидейоши, люди у меня в Ицудо стали сами что-то выдумывать, пробовать, черт возьми, творить. Ну, а забава такая: ты кладешь в эту плошку медную монету или что-нибудь… скажем, насыпаешь стаканчик риса. Кстати, ежели есть нужда обменять рис на монеты, вон там, с краю, меняльная лавка. Так вот. Кладешь монету, берешь табличку со стихами, читаешь их. Все стихи взяты из… напомни откуда?

Это Артем обратился к хозяину забавы.

— Из Хякунин иссю,[34] — с поклоном напомнил хозяин забавы.

— Вот-вот, — кивнул Артем. — Угадываешь поэта, друг мой Хидейоши, забираешь с собой табличку со стихами. Проигрываешь, то есть не угадываешь, тоже без ничего не уходишь — получаешь от хозяина забавы пирожок с рисом. Хочешь попробовать?

— Я плохо знаю поэзию, — со смущением признался Хидейоши.

— Я попробую, — Ацухимэ. — Брат, брось монету в плошку.

Хидейоши достал из отворота кимоно китайскую, с дыркой посередине, медную монету, та со звоном упала в глиняную плошку. Ацухимэ взяла в руки табличку, прочитала:

Полет сороки

Над радугой небесной,

Как мостик в небе.

Иней искрится, значит,

Ночь ушла без остатка.[35]

— Отомо-но Якамоти! — почти выкрикнула Ацухимэ. И разве что на месте не запрыгала от радости.

— Вы правы, госпожа, — поклонился хозяин забавы. — Восхищен вашим знанием наших великих поэтов.

Держа в руках дощечку со стихами, Ацухимэ отошла от прилавка. Вид у нее был сияющий. Ей определенно нравилось на ярмарке — весело, забавно, необычно. Артем поглядывал на нее, и ему было хорошо. «Черт возьми, да ради того, чтобы увидеть ее такой, стоило все это затеять…»

От рядов наниякая ури они направились в ряды, где торговали тканями, одеждой и украшениями (понятно, по чьей инициативе, уж точно не по инициативе Хидейоши, смотревшего совсем в другую сторону — на ряды, где продавали изделия оружейников). Задержались напротив большой песчаной поляны, где девочки развлекали себя игрой, которая людям другого времени показалась бы подозрительно похожей на бадминтон. Предвидя от обоих Кумазава ставший традиционным вопрос: «А что это такое?», Артем поспешил объяснить:

— Ну да, в такую игру играют у меня на родине. Суть забавы состоит в том, чтобы, лупя хагоита по ханэцуки,[36] не дать ханэцуки упасть на землю. Игра в ханэцуки у нас теперь любимая среди девочек города Ицудо. Мальчики в нее не играют, считают недостаточно боевой.

— Я бы хотела попробовать, — решительно заявила Ацухимэ.

Брат покосился на нее.

— Я так хочу. — Был бы здесь лакированный паркет, а она была бы в туфлях на каблуках (каковых Япония еще не знала), то обязательно притопнула бы ножкой.

— Тебе сколько лет? — вздохнул нахмурившийся Хидейоши. — И ты хоть немножко головой думаешь? Ты хочешь опозорить род Кумазава? Отправляйся домой и забавляйся там!

По лицу Ацухимэ было видно, что она хочет возразить, и обязательно в непримиримом тоне. Но брат опередил все ее возражения:

— Если отправишься играть, прикажу самураям силой запихнуть тебя в носилки и унести отсюда!

— Я посмотрю, как у них получится! — показалось, что вот-вот из глаз девушка вырвутся агатовые молнии.

До хорошей такой, основательной родственной ссоры оставались какие-то мгновения, считанные реплики. Пришлось Артему срочно вмешиваться.

— Дорогие мои Кумазава, все споры напрасны хотя бы по одной-единственной причине — у нас все равно сейчас нет времени на игры. Вот-вот начнется выступление цирковых артистов, и все пойдут туда, и мы пойдем туда. А ханэцуки… Что ханэцуки! Куда оно денется! Сегодня же вечером я научу тебя, Ацухимэ, этой чудной игре на отличной поляне возле замка. Кроме того, я подарю вам ханэцуки с хагоита, и вы будете удивлять столицу новой забавой. Все, все, а теперь пошли смотреть ткани и украшения. Кстати, а что говорят в столице о выступлениях наших цирковых артистов?

— Ничего не говорят, — пробурчал Хидейоши, недовольно косясь на сестру.

— Странно, — продолжал болтать Артем, уводя обоих Кумазава за собой, в сторону торговых рядов. — В нашей провинции разговоры о цирковых представлениях не утихают вот уже который месяц. И даю вам слово, стихнут не скоро. А то и вовсе никогда не стихнут. Слишком уж хороши выступления, нигде такого не увидишь. Даже в Хэйан, не говоря про Камакура…

И хотя Артем сейчас говорил без умолку исключительно ради того, чтобы заболтать назревавшую ссору между Кумазава, но говорил он сущую правду — далеко за пределами Ицудо гремела слава о выступлениях цирковых артистов на ярмарке Торикихидзе.

Собственно, не было ничего удивительного в том, что воздушный гимнаст из века двадцатого сумел поразить цирковыми номерами народ века тринадцатого. Не столь уж и трудное дело, если честно. Особенно когда гимнаст не просто гимнаст, а потомственный цирковой, все детство провел на арене и возле нее, среди репетиций и представлений, освоив между делом чуть ли не все цирковые профессии.

Организовал Артем все легко и просто. Сюнгаку и Рэцуко, двое бродячих циркачей, которым в свое время он из корпоративной солидарности здорово помог в этой жизни, превратив из нищебродов в воротил игрового бизнеса, — так вот, эти двое, воспользовавшись старыми связями, зазвали в Ицудо лучших, по их мнению, циркачей. Забраковав половину, из оставшихся Артем сколотил труппу.

Конечно, сам он выступать не намеревался — самураю высокого ранга не пристало заниматься столь низким делом, враз растеряешь весь авторитет. Он лишь объяснял циркачам, что от них требуется, и показывал, как это делать. А поскольку в цирковых тонкостях воздушный гимнаст Артем Топильский разбирался лучше не придумаешь, то довольно скоро была подготовлена убойная программа. Убойная, разумеется, для публики тринадцатого века, но ведь перед ней и выступать.

Много места в программе занимали, понятное дело, акробатика и жонглирование. Были и канатоходцы. Была и клоунада с поправкой на местную мифологию и местное чувство юмора. Не обойдена был и дрессура — жанр, до Артема здесь напрочь неизвестный. Пока что удалось подготовить только номер с дрессированными обезьянками, но в плане развития цирка на ближайшее пять месяцев стояли и другие животные. «Гвоздем» программы стали фокусы. Даже нехитрые манипуляции с ниточкой и монетками вызывали у публики бешеный восторг, что уж говорить про более сложные трюки с глотанием огня, доставанием вещей из пустых коробок и мгновенным исчезновением узлов на веревке. А сейчас Артем готовил номер из классического репертуара мало-мальски серьезного циркового иллюзиониста двадцатого, не говоря уж про следующее, столетия: человек якобы сгорает вместе с шатром, в который вошел, но спустя несколько секунд появляется откуда-нибудь живой и невредимый. Артем не сомневался — от такого зрелища у местных зрителей от восторга просто снесет крышу, и не факт, что некоторым удастся вернуть ее на место.

Занявшись неподобающим для даймё делом устроения цирка, Артем подстрелил сразу двух зайцев: заглушил свою тоску по цирковым денечкам и заложил фундамент ярмарки Торикихидзе. Ведь для того, чтобы ярмарка заработала в городе, никогда не знавшем рынка, недостаточно одних, высокопарно выражаясь, экономических основ. Долгонько тогда бы пришлось раскручивать идею. Необходимо было чем-то завлечь людей, приучить их ходить на ярмарку, пусть сперва и за одними только чудесами. Потом станут ходить сюда и без всяких чудес… Так, собственно говоря, и вышло.

А ярмарка была позарез нужна бывшему цирковому артисту. Мало чем, как выяснилось, Артем мог изумить древний мир. Его научных и технических познаний явно не хватало для чего-то мало-мальски путного, а с одним лишь мечом в мозолистых руках он вряд ли мог преуспеть в мире самураев, каждый из которых с младых ногтей обучался владеть этим самым мечом. Так что еще оставалось? Только искать свой путь. Свой особый путь. И Артем его нашел.

По большому счету, Артем превращал город Ицудо в Лас-Вегас древнеяпонского разлива, в город чудес и развлечений. Да уж и превратил — стоит только вспомнить, какая затхлость и безнадега тут царили до него. А что имеем сейчас? Вот то-то, япона мать! И если бы не волнами накатывавшие в последнее время приступы хандры, то еще больше бы всего успел…

Их процессия в очередной раз затормозила, потому что Ацухимэ остановила одного из пробегавших мимо торговцев вразнос, в изобилии мельтешивших по рынку с лотками на груди. Одни торговцы продавали моти и данго,[37] которые заворачивали в большие листья, другие — воду и холодный чай. Артем и Хидейоши тоже остановились, дожидаясь, когда проголодавшаяся девушка купит себе моти.

— Говорят, что число домов, где играют в кости, в твоей провинции многократно возросло, — сказал Хидейоши. — И все они находятся под покровительством Белого Дракона. Правда?

— Правда. Но разве это противоречит хоть одному императорскому закону? Ведь не под моим же покровительством находятся эти заведения, а под покровительством Белого Дракона, обитателя Небес. Я же всего лишь человек, в чьем сердце горит частица пламени Бьяку-Рю.

— Ты научился говорить как придворный аристократ, — усмехнулся Хидейоши. — Только знай, что сиккэн обдумывает закон, запрещающий самураям играть.

— Ах вот оно как! — Артем покачал головой. — Передай сиккэну, что он мало чего добьется этим законом. Он не первый, кто запрещает азартные игры. Я тебе скажу, что из этого выйдет. Играть, конечно, не перестанут, только будут делать это тайно, в подпольных притонах…

Где-то в отдалении раздались крики, спустя мгновения ярмарочная толпа пришла в движение. Что-то явно происходило, что-то нарушило привычное течение праздника, но что именно — понять пока было невозможно. Руки самураев Артема и Кумазава синхронно легли на рукояти мечей.

Толпа вдруг стала расступаться, кого-то пропуская. Самураи Артема и Кумазава теснее обступили своих сюзеренов и госпожу Ацухимэ.

В образовавшемся «живом» коридоре показалась группу самураев, целенаправленно продвигавшаяся в сторону Артема. Впереди выступал молодой воин в серебристой хаори.

Артем сразу понял, кто это такой.

Глава десятая

СЫН СВОЕГО ОТЦА

На ярмарке стало тихо, будто кто-то выключил звук. Куда ни брось взгляд — окаменевшие лица. Еще бы. Все видели, кто сюда пожаловал, и прекрасно понимали, чего можно ожидать от подобного визита. Ну разве что гости из других провинций не понимали, хотя и должны были почувствовать, что происходит нечто из ряда вон выходящее. Впрочем, недолго им пребывать в неведении, им сейчас шепотом на ушко быстро все разъяснят соседи по ярмарочной площади.

Сын даймё Нобунага, Иса Нобунага, омоложенная копия своего отца, стоял, по-бычьи наклонив голову, обхватив ладонями рукояти мечей. Его самураи окружили его полукругом, вид у них был еще более решительный и грозный, чем у их господина. И было этих самураев десятка полтора, пересчитывать, сколько их там точно, Артем посчитал излишним. В общем, как в песне, в воздухе отчетливо запахло грозой.

— Мне нужен Ямомото-Белый Дракон, — громко объявил Иса Нобунага.

«Да это понятно», — подумал Артем. И шагнул вперед, жестом остановив своих самураев, рванувшихся было следом. Нобунага тоже выступил на несколько шагов вперед.

Они стояли друг перед другом, позади каждого его воины. В общем, расстановка как у каких-нибудь ковбоев в вестерне.

«Почему он приперся именно сегодня? — подумал Артем, разглядывая своего визави. — Должна быть для этого какая-то причина. У него было целых четыре месяца, чтобы заявиться сюда в любое удобное время. Но он приперся именно сегодня. Еще одна задачка…»

Нобунага молча поклонился. Артем поклонился в ответ. Все нормально. Поживи в Японии немного, и для тебя станет нормой, что люди, собирающиеся бить друг друга, раскланиваются и выказывают иные знаки уважения.

— Слушаю тебя, Иса Нобунага, сын даймё Нобунага, — сказал Артем.

— Ты забыл добавить: «убитого тобою даймё Нобунага», — произнес Иса.

— Убитого мною в честном поединке, свидетелем которому были многие из присутствующих здесь, — добавил, как и просили, Артем.

— Никто не оспаривает честность поединка. Пусть и наш с тобой поединок тоже будет честным. И пусть эти люди, — сын покойного даймё сделал широкий обводящий жест рукой, — опять станут свидетелями. И поведают потом другим, что видели.

В общем, все было плохо. Сын покойного даймё хотел поединка. Причем хотел его прямо здесь и сейчас. Беда заключалась в том, что Артем не мог ответить ему отказом. Ни единой причины не находил, по которой мог отказать сыну даймё в такой малости, как поединок насмерть. Или хотя бы этот поединок отсрочить.

Не откажешься ведь просто так, мол, не желаю, и все тут, мол, я не в форме, зайдите как-нибудь на недельке, там поглядим. Это расейские должностные лица, сиречь бюрократы, могут так отделываться от назойливых визитеров, а самурайские лица даже при немаленькой должности сюго вынуждены биться с визитерами насмерть в наипрямейшем смысле этого слова. И не отговоришься тем, что «неровня ты мне, поединком с тобой я покрою себя несмываемым позором, а посему потягайся-как ты сперва с моим младшим самураем». В том-то и дело, что ровня. И более того, у Иса Нобунага имеется уважительный повод для вызова на поединок.

А ведь Такамори в свое время предлагал Артему избавиться от сына покойного даймё доступными яма-буси средствами, то есть примерно тем самым манером, каким позже кто-то избавился от военачальника Такаши. Но нет, не послушал Артем тогда Такамори, отказался. Гуманизм, видишь ли, взыграл. Ну вот и извольте-с получить счетец за этот ваш гуманизм.

А еще вдобавок на дворе не девятнадцатый век и место действия не просвещенная Европа и тут не в ходу дуэльный кодекс, по которому оружие выбирает вызываемый на дуэль. Здесь без вариантов. Самураи решают свои споры с помощью катаны и вакидзаси, длинного и короткого мечей.

Конечно, Артем за эти четыре месяца значительно продвинулся в ловкости обращения с катаной. Все ж таки тренировался почитай каждый день. Хоть и понемногу. Однако даже тренируйся он помногу, это мало бы что изменило. Как там у классиков? Что-то вроде того: один играет в шашки… то есть в шахматы хорошо, другой плохо, и никакие лекции этого не изменят. Так же вот и Артем, сколько бы ни упражнялся, все равно не наловчился бы управляться с мечом лучше самурая, с младенчества совершенствующегося в искусстве фехтования. Конечно, бывают исключения. Встречаются гении-самородки, которым от природы много дано в том или ином, что и тренироваться незачем, все получается само собой и лучше, чем у тех, кто мучает себя ежедневными тренировками. Но, увы, Артем не принадлежал к этим избранным, к прирожденным фехтовальщикам на мечах.

Один раз, правда, у него вышло. Он одержал победу в поединке с самураем. Победил как раз отца этого самого молодого Нобунага. Но такое везение выпадает лишь единожды в жизни. Это как с выигрышем джекпота в лотерею. Один раз в жизни можно сорвать джекпот, но срывать его из розыгрыша в розыгрыш невозможно, это за пределами всяческой вероятности.

Хреново все, одним словом. Артем представления не имел, как станет выпутываться. А надо было что-то придумывать. Срочно. Не хотелось пропадать глупо и бесславно. И не столько своя участь волновала, сколько участь доверившихся ему людей. И не только самых близких, но и относительно далеких, вроде тех же торговцев, что здесь стояли, вроде тех же учеников его Ямомото-рю. Ведь и Торикихидзе, и Ямомото-рю, скорее всего, захиреют без него, и захиреют быстро…

Но пока что Артем не видел ни единой возможности уклониться от поединка. Эх, если хотя бы попробовать отсрочить его…

— Прежде чем скрестятся наши клинки, — заговорил Артем, — и зазвенит сталь, я должен сказать тебе несколько слов наедине. Слова эти не предназначены для чужих ушей, сказать я их могу только сыну даймё Нобунага, потому что только он имеет права на эту тайну. На тайну своего отца. Чтобы она не ушла безвозвратно… туда, куда уходят все тайны.

Артем не сомневался, что в сыне даймё взыграет простое человеческое любопытство. Такая приманка не может не сработать. В конце концов, будильник у него над ухом не тикает, торопиться ему некуда, последний бой легко может и потерпеть пять — десять минут.

— Я готов выслушать тебя, Ямомото, — произнес Иса Нобунага. И зашагал в направлении своего супротивника. Ну а супротивник, сиречь Артем, двинулся ему навстречу.

Артем понятия не имел, что станет говорить сыну Нобунага. Он лихорадочно пытался припомнить что-нибудь из фильмов и книг, где герои лихо выпутывались из похожих ситуаций. В голове мельтешили кадры, почему-то все больше с участием Мела Гибсона и каких-то шотландцев, а из книг в голову отчего-то настойчиво лез Майн Рид. И — ничего полезного.

Причем, по неумолимому закону мирового свинства, в последний жизненный миг, когда отрубленная голова уже покатится по японской матушке-земле, в затухающем мозгу всенепременно вспыхнет тот спасительный эпизод из нужного романа или кинофильма. «Ну вот же как надо было действовать!» — как торт коньяком, досадой пропитана будет последняя мысль на этом свете…

Сошлись два высокоранговых самурая, как и должно было получиться, на равном удалении от своих самураев.

— Слушаю тебя, Ямомото, — преисполненным достоинства голосом произнес Иса Нобунага.

«Пойду вперед наощупь, — решил Артем. — Как по незнакомому болоту. Как ночью по тайге. Как по канату над ареной. А там, глядишь, по ходу дела что-нибудь придумается».

— Ты бывал когда-нибудь на открытой площадке башни, куда вел потайной ход из покоев твоего отца? — спросил Артем.

Нобунага-младший едва заметно поморщился. Артем понимал отчего — от невольной мысли, что в покоях его отца сейчас живет этот человек, ходит там везде, роется…

— Да, отец брал меня несколько раз наверх, — Нобунага-джуниор отвечал медленно, явно нехотя. — Я был еще маленьким. Потом я не жил в замке, меня отправили на учение к мастеру Яхито.

Теперь пришла очередь поморщиться Артему — от неприятных воспоминаний, связанных с именем Яхито.

— И ты не знаешь, что там у твоего отца был тайник?

«Не знает», — ответ Артем заранее прочитал по глазам Иса Нобунага.

— А там был тайник? — спросил сын покойного даймё.

— Потайная комната. Я нашел ее, я нашел то, что хранил в ней твой отец. И я знаю, почему твой отец не мог показать никому, что хранилось в тайнике. Даже тебе.

«Ага, глазенки-то загорелись, — с удовлетворением отметил Артем. — Схавал наживку. На этом крючке тебя и следует водить. Тем более что другого и нету».

— Что там? — дрогнувшим голосом спросил сын покойного даймё, сделал движение рукой, как бы намереваясь схватить Артема за грудки, но все же удержал себя от неподобающего поступка. — И что ты сделал… с этим? С тем, что было в тайнике?

«И не просто заглотил, — констатировал Артем. — Крючок прочно впился в жабры».

И Артем вдруг понял, как ему разрешить проблему Нобунага-младшего. Как-то вдруг раз — и пришло понимание, открылось. Причем открытие обрадовало еще и тем, что не придется прибегать к радикальным средствам, как уже пришлось однажды…

Да, однажды уже было нечто подобное. Артем не очень любил вспоминать тот эпизод, но… слов из песни не выкинешь. Однажды, а именно три с половиной месяца назад. Тогда в городе появился родственник Нобунага, самурай высокого ранга, глава одной из боковых ветвей дома Нобунага. Его звали Яхито. Да, это был тот самый мастер Яхито, которого упомянул Нобунага-младший и упоминание о котором заставило Артема поморщиться от неприятных для совести воспоминаний.

Этот Яхито прибыл в Ицудо с одной-единственной целью — вызвать Белого Дракона на поединок и убить. Выглядел он довольно грозно: везде, где можно, шрамы, испепеляющий взгляд, голос, как свист алебарды. Был он лет эдак сорока, что в сочетании со шрамами наводило на невеселые мысли о том, что этот гад вышел живым из многочисленных сражений и поединков. Да и его самураи (а он, кстати, прибыл в сопровождении большого числа верных ему самураев) тоже не смотрелись изнеженными и робкими созданиями.

Родственничек этот немедля вызвал Артема на поединок. Явился под стены замка и, стоя на мосту через ров, вызвал сперва «чужеземца Ямомото» на разговор, а потом, когда чужеземец появился в воротах замка, на поединок. Прокричал, что, де, считает оскорблением для дома Нобунага, что даймё Нобунага пал от руки варвара из неведомых земель. И желает смыть этот позор с рода Нобунага кровью варвара-чужеземца. А еще он прокричал, что его, видишь ли, не волнует, что чужеземец избавил Ямато от монголов, что и так без Белого Дракона их бы победили. И в конце он прокричал, что будет гайдзина Ямомото ждать утром, в час Зайца,[38] на поляне перед замком. И удалился, окруженный самураями грозного вида.

Свидетелей вызова на поединок набралось предостаточно. И совершенно понятно было, что завтра, в час этого треклятого Зайца, понабежит прорва всякого разного народа. Не только из Ицудо, но и из близлежащих деревень. Заявятся не только самураи, а и простолюдины, включая женщин и детей. Как же, будет биться сам великий и ужасный Белый Дракон. При большом стечении народа что придумаешь? Только честно драться. А в честном поединке шансов у Артема не было. Тем более ему быстро сообщили, что этот Яхито настолько умел в фехтовальном деле, что семья Нобунага отпрысков мужеского полу отдавала в обучение именно к нему.

Они засели с Такамори ломать голову над вопросом «Как же быть?». Но совещания как такового не получилось, поскольку Такамори знал, как быть, и с ходу принялся уговаривать Артема с ним согласиться. Некоторое время у него на это ушло, потому как Артема мучили сомнения — а правильно ли, а хорошо ли? Наконец Артем пришел к выводу, что правильно, хоть и не хорошо. «Делай», — сказал господин Ямомото. И Такамори сделал все, как пообещал.

Старый яма-буси оделся простым, несамурайского звания горожанином, на которых самураи обычно обращают внимания не больше, чем на пролетающих мимо мух, и направился в Ицудо. Там он отыскал постоялый двор, где остановился Яхито со своими самураями. Несколько раз Такамори покидал тот постоялый двор и вновь возвращался. И наконец дождался момента, когда Яхито уселся внизу трапезничать вместе со своими самураями.

Такамори тоже сперва съел свой скромный обед в углу. А потом, направляясь к выходу, прошел за спиной Яхито и якобы случайно, якобы споткнувшись и желая сохранить равновесие, дотронулся рукой до знатного самурая, дотронулся где-то в районе шеи. Всего лишь слегка надавил пальцем и тут же отдернул руку. Извинился, что задел, и пошел дальше. Конечно, Такамори теоретически мог наполучать по ребрам, если не от самого Яхито, которому позорно было мараться столь низким делом, как наказание простолюдина, так от его верных псов-самураев. Однако знатный самурай никакого такого приказа не отдал — происшествие было столь пустяковое, что Яхито не обратил на него никакого внимания. И напрасно.

Яхито почувствовал себя неважно на следующее утро. С трудом, как рассказывали, взобрался на коня. А умер он от кровоизлияния в мозг по пути к месту поединка с Белым Драконом — ровно так, как и предсказывал Такамори в разговоре с Артемом.

Народная молва, разумеется, приписала смерть Яхито очередному чуду, явленному новым даймё Ямомото. Молва рассудила так, что, дескать, гнев Небес настиг того, кто надумал посягнуть на человеческое воплощение Бьяку-Рю. Дескать, Небесам угоден даймё Ямомото, и они его всячески оберегают.

Такая трактовка как нельзя лучше устраивала Артема. Да и в любом случае подозревать его в нечестной игре не додумался бы даже самый больной на голову японец. Самураи Яхито никак не связали появление на постоялом дворе какого-то горожанина, легко коснувшегося рукой их господина, с его безвременной смертью.

Совесть, конечно, мучила Артема, но не слишком сильно и не чересчур долго. Разумеется, такой способ улаживать дела чести не добавляет очков в зачете «благородство», но, в конце концов, он всего лишь защищал свою жизнь, а вместе с ней и жизнь близких ему людей.

Артем, ни секунды не поколебавшись, прибегнул бы и сейчас к такому малопочтенному способу решения проблемы, будь у него такая возможность. Но в том-то и дело, что подобная возможность напрочь отсутствовала.

— Что там? Что ты сделал с тем, что было в тайнике? — спросил молодой Нобунага.

— Я скажу тебе об этом тотчас после того, как ты согласишься выполнить одну мою просьбу.

— Ты издеваешься надо мной, чужеземец! — вспыхнул Нобунага, по самурайскому обыкновению хватаясь за меч.

Их разговора окружающие слышать не могли — они стояли все же на некотором отдалении от людей. Однако наблюдать за их разговором могла вся ярмарка. И наблюдала, жадно ловя взглядами мимику и жесты. Понятное дело, напряжение в разговоре не могло укрыться от взглядов, и едва Нобунага схватился за меч, как тут же за мечи схватились самураи Артема и самураи Нобунага, а зеваки невольно отпрянули назад.

Сын даймё, попыхтев немного, успокоился (может быть, посчитал про себя до десяти), убрал руку с рукояти катаны и уже нормальным голосом спросил:

— Что мне мешает убить тебя, чужеземец, и осмотреть потайную комнату самому?

— Потайную комнату еще надо найти, — ответил Артем. — Но ты, конечно, ее найдешь. И найдешь пустой… Я все перепрятал в место, известное лишь мне одному.

— Ты ведешь себя позорно. Как какой-нибудь презренный уличный торговец, а не самурай.

Ага, сын покойного даймё решил действовать устыжением. Однако Артем — вот незадача — нисколько не устыдился.

— Ты не прав. И торопишься со словами. Согласись, что ты бы вообще никогда не узнал ни о какой потайной комнате, не скажи я тебе о ней, так? Нет, ответь мне, так это или не так?

— Так, — вынужден был признать Нобунага-младший.

— Теперь задумайся, почему я говорю тебе о потайной комнате и о сделанной в ней находке? Никому из своих не говорил, а тебе сказал?

Нобунага призадумался. «Погоди, — усмехнулся про себя Артем. — Тебя ждет еще один сюрприз на ниве парадоксов. Вообще голову сломаешь на фиг».

— Я, кажется, догадываюсь, — губы Нобунага-младшего презрительно искривились. — Ты хочешь выторговать свою жизнь за принадлежавшие моему отцу вещи. Так знай же, — голос сына бывшего даймё зазвенел трибунными нотками, — никакие драгоценности, будь это даже золото весом с колокол храма Тодайзи, не заставят меня отступить от своего решения.

«Вот и хорошо, — подумал Артем. — Вот сейчас я тебя и добью».

— Я изложу мою просьбу. Я прошу тебя помочь мне сделать сеппуку. Я хочу вонзить в себя меч. Я хочу уйти из жизни завтра на рассвете, на открытой площадке башни замка. И я хочу, чтобы голову мне отрубил ты, потомок рода Нобунага.

Артем сопроводил просьбу исполненным почтения поклоном. На сей раз поклон преследовал и еще одну цель — укрыть глаза от взгляда Нобунага. Артем не хотел, чтобы его выдал какой-нибудь хитрый блеск или не слишком серьезное выражение лица после таких серьезнейших слов.

— То есть как? — пробормотал пораженный Нобунага-младший. — Повтори, что ты сказал, Ямомото-сан…

Артем не стал капризничать и повторил слово в слово давешнюю просьбу срубить ему голову. Конечно, не было ничего удивительного в том, что самурай желает покончить с собой. Только это обыкновенно происходит по уважительной причине (потеря сюзерена, невыполнение приказа, постыдный для самурая поступок), но такой причины у Ямомото вроде бы не просматривалось.

— Но почему? — вполне резонно спросил Нобунага.

Будь перед Артемом человек иного столетия, он бы наплел ему что-нибудь про синдром достижения, эдипов комплекс или маниакально-депрессивное состояние. Но для столетия тринадцатого нужно было что-нибудь попроще, потупее.

— Ты же, Нобунага-сан, не забыл, что я чужеземец? Я поклоняюсь богам своей родины. Сегодня ночью боги обратились ко мне. Они сказали, что недовольны мною, потому что я отступил от их законов. Они сказали, что лишают меня покровительства Белого Дракона. И у меня есть одна возможность очиститься от позора и явиться перед ними в белых одеждах — по своей воле уйти в бескрайние земли. Видимо, вызов в столицу стал последней каплей в чаше их терпения. Ведь боги видят дальше нас, и они видят, к чему может привести то или иное деяние, до времени сокрытое от человеческих глаз. Мы там, у себя, беспрекословно повинуемся воле своих богов. Поэтому завтра на рассвете я должен покинуть этот мир с твоей помощью или без нее.

Как Артем и предполагал (зря он, что ли, тут четыре месяца околачивался!), Нобунага схавал это объяснение, не пережевывая. Все-таки в чем-то с ними намного проще, чем с былыми Артемовыми современниками. Нобунага лишь спросил:

— Но тогда почему ты не ищешь смерти в красивом поединке?

К этому вопросу Артем оказался не готов, но это не беда.

— Хорошо, я скажу тебе почему, — сказал Артем. — Но откровенность за откровенность. Скоро все между нами закончится, так зачем нам что-то утаивать друг от друга!

— Я согласен, — степенно кивнул Нобунага-младший. — Спрашивай.

— Я хочу услышать, почему ты прискакал сюда сегодня? Почему не раньше?

Сын покойного даймё некоторое время молчал, в задумчивости наклонив голову.

— Сперва я должен принести тебе свои глубокие извинения, Ямомото-сан, — наконец заговорил он вновь.

— А что случилось?

— Это случилось не сегодня. Это случилось несколько лун тому назад. Один из слуг моего отца пытался подсыпать тебе в еду отраву.

— Я знаю, — сказал Артем. — Но у него ничего не вышло.

— Ты знаешь не все. Он действовал не сам, он выполнял приказ одного из самураев, служивших моему отцу, а после смерти отца ушедших ко мне. Я ничего не знал о замыслах самурая. Узнал, когда все уже было кончено, когда самурай пришел ко мне и обо всем рассказал. Тогда я спросил его: «Зачем ты это сделал?» Он сказал: «Я видел твои мучения, господин. Я видел, что ты мечешься между местью и прощением. Я решил освободить тебя от мук». Меня разгневал его поступок. Я сказал ему, что никогда не прощу себе, если убийца моего отца погибнет от руки моего вассала или кого-то, кого пошлет мой вассал. Я сказал: «Или пусть Ямомото погибнет от моей руки, или пусть найдет смерть сам». Я сказал самураю, что он поступил дурно, и велел ему покончить с собой.

— Вот оно, значит, как, — проговорил Артем, подумав при этом: «Покушение номер один, или дело об отравлении, можно считать раскрытым».

— А больше никто их твоих самураев не поступал дурно? Например, не стрелял ли в меня из лука в лесу?

— Нет. Я строго предупредил всех, чтобы они забыли о Ямомото и вспомнили о нем лишь тогда, когда я прикажу. Однако тот самурай был прав, когда говорил о моих мучениях. Я жаждал мести. От мести меня удерживало только одно — я понимал, какую роль отец сыграл в нападении монголов на мою страну, и я знал, что это ты остановил моего отца и не пустил сюда монголов. Умом я признавал твою правоту, но желание отомстить за отца от этого, увы, не становилось меньше.

— И желание мести отчего-то перевесило. И отчего-то перевесило именно сейчас…

— Я узнал, что к тебе прибыли из Киото посланцы сиккэна…

— Узнал? — перебил Артем.

— Я знал обо всем, что происходит в замке, — сказал Нобунага-младший. — Есть человек, который сообщал мне обо всем. И не спрашивай, я не назову тебе этого человека!

— Не стану спрашивать, — поспешил заверить Артем, отметив про себя: «Я его и сам вычислю, дай только срок».

— После того как я узнал о гибели военачальника Такаши и о том, что подозревают тебя, я понял, что рано или поздно сиккэн пришлет к тебе своих людей. Он не упустит возможность избавиться от тебя.

— Избавиться от меня? — вырвалось у Артема.

— Да. Мой отец всегда говорил: «Сиккэн не потерпит, чтобы в стране Ямато жил человек, который способен занять его место». После чего он добавлял: «Меня он тоже уничтожит, если я не смогу его опередить». Мой отец связался с монголами только для того, чтобы опередить сиккэна.

«Хорошие дела», — подумал Артем. Впрочем, это были лишь домыслы сына Нобунага, не стоило их так уж сразу принимать на веру.

— И ты решил, что раз Ямомото все равно пропадать, то пусть он не достанется сиккэну, — продолжил Артем за Нобунага-младшего.

— Я решил, что будет справедливо, если Ямомото погибнет от моей руки, а не от руки сиккэна.

— Ну вот видишь, как все удачно складывается! — воскликнул Артем. — Не придется искушать судьбу поединком с непредсказуемым исходом. Я точно погибну от твоей руки, а не от руки сиккэна. Мы утрем сиккэну нос…

— Ты не ответил на мой вопрос.

— На какой? — Артем и вправду забыл.

— Почему ты не желаешь умереть в красивом поединке?

«А вообще-то неприятный тип этот Нобунага-джуниор, — подумал Артем. — Ну чего привязался! Дались ему эти поединки. Все, уже проехали, заболтали вопрос, нет, надо возвращаться!»

— Потому что поединок должен быть поединком, а не игрой в поддавки, только тогда он имеет смысл. — Увидев в глазах Нобунага непонимание, Артем разъяснил свою глубокую мысль: — Мы должны быть во всем честными, так? Если я ищу смерти, я не буду биться в полную силу, я невольно поддамся тебе. Такая победа не принесет тебе чести и славы, а я умру смертью труса, испугавшегося вонзить клинок в самого себя. Это будет убийство под видом поединка. Разве это путь воина?

— Да, ты прав, — согласился Нобунага. — Ты поступаешь благородно, Белый Дракон.

— Так ты исполнишь мою просьбу насчет сеппуки?

— Да. — Нобунага-младший поклонился. — Это честь для меня — отрубить голову Белому Дракону. Но зачем ждать до завтра?

— Я хочу, чтобы это случилось завтра на рассвете, — сказал Артем. — И в этом я непреклонен. Я хочу посвятить предсмертные стихи восходящему солнцу и первым птичьим трелям. И еще у меня будет к тебе одна необременительная просьба, Нобунага-сан, — не говори никому, ладно? Даже своим самураям. А то слушок дойдет до посланцев сиккэна, которым приказано доставить меня в столицу, даже если потребуется применить силу. Неизвестно, как отнесутся посланцы сиккэна к тому, что у них отнимают добычу. Чтобы не возбудить их подозрений, мы сделаем вид, что примирились. А своим самураям все расскажешь завтра на рассвете. Они тоже могут прийти на башню, я не против.

— Обещаю, что никому не скажу. — Нобунага церемонно поклонился.

Почему-то Артем поверил его обещанию. Как и большинство самураев, Нобунага-младший производил впечатления человека бесхитростного, напрочь лишенного коварства. В общем, не в отца сын.

— Теперь ты должен выполнить свою часть обещания, — напомнил Нобунага-младший. — Ты дал обещание открыть мне тайну потайной комнаты моего отца.

— Ах да! Конечно! Так вот… Твой отец хранил там пластину цубо-ита с доспехов самого Тайра Тамомори. И я передам тебе ее тотчас, как мы прибудем в замок.

Если бы Нобунага-младший разочарованно протянул: «Ну-у, какая-то пластина!», то Артем, заговорщицки подмигнув, сказал бы: «Не одна пластина, а шлем-кабуто в придачу». Отдавать же целый о-ёрой Артему вдруг стало жалко. Слишком уж ценная для японцев штука, как выяснилось, она не может не пригодиться для более серьезных дел. Например, преподнести о-ёрой императору и набрать целую горсть важных для жизни бонусных очков.

— Цубо-ита самого Тайра Тамомори? Не может быть ошибки? — сдавленным голосом переспросил Иса Нобунага.

«Не надо добавлять даже шлема, — понял Артем. — Он и так пришел в восторг. Ну и славно».

— Нет, не может. Впрочем, вскоре ты сам убедишься, что это так.

— Так поехали скорей! — воскликнул Нобунага-младший.

— Отправляемся немедленно! — в тон ему воскликнул Артем.

Он вернулся к своим самураям довольный собой. Разве что руки не потирал от удовольствия. Но улыбку, повернувшись к Нобунага спиной, удержать не смог. Все-таки классно он развел опасного самурая, отличная работа, первый сорт.

— Извини, Хидейоши, чуть позже объясню, — остановил Артем решительно шагнувшего к нему Хидейоши. Подошел к Такамори, приобнял за плечи, наклонился и зашептал на ухо: — Немедленно пошлешь в замок Фудзита. Мы тоже сейчас туда направляемся, но Фудзита должен нас опередить. В замке он должен сделать две вещи. Во-первых, сказать Мито, чтобы красилась, прихорашивалась и настраивала бива. Во-вторых, пусть Фудзита поднимется в башню, спустится в потайную комнату и заберет оттуда все, кроме пластины. Пластину пусть оставит на месте, а остальное отнесет в свою комнату, спрячет в сундук и не отходит от этого сундука, пока я ему об этом не скажу. Пока все, Такамори. Иди к Фудзита, потом немедленно ко мне, и я тебе растолкую самое главное. Давай!

Едва Артем отошел от Такамори, как к нему подступила Ацухимэ, до того в нетерпении прохаживавшаяся поблизости.

— Поединка не будет? — спросила она.

— А тебе хотелось бы, чтобы я дрался? — усмехнулся Артем.

— Дурак! — огорошила она Артема громким возгласом и отошла прочь, затесалась в толпу.

— Поединка не будет? — раздалось вновь. А это уже подошел ее брат.

Какой навязчивый семейный интерес.

— Нет, Хидейоши, не будет, — сказал Артем. — Вместе с сыном Нобунага мы направляемся в замок. Пойдем, кстати, к лошадям…

Артем продолжал говорить по дороге к лошадям:

— Узнав, что меня призывает сиккэн, сын даймё Нобунага передумал вызывать меня. Он сказал, что не может идти поперек воли сиккэна, которого безмерно почитает. Поэтому завтра на рассвете мы с тобой отправляемся в Киото. Ты доволен? Можешь не говорить, по глазам вижу, что доволен. Да, и вот еще. Чтобы выглядеть достойно в глазах своих самураев, которые могут расценить его отказ от поединка как трусость, сын даймё попросил меня говорить всем, что я собираюсь завтра с его помощью сделать сеппуку. Поэтому скажи сестре и своим самураям, что завтра вы уезжаете в Хэйан, но не говори, что я еду с вами.

— Но как же… — протянул Хидейоши. — Как же вы выйдете из этого затруднительного положения?

— Положись на меня! — подмигнул ему Артем. — Мы с сыном даймё все придумали. Все разрешится самым замечательным образом…

Когда они выезжали с площади Торикихидзе, Артем обернулся. На миг что-то сдавило у него в груди. Он не мог точно знать, вернется он сюда или не вернется. В столице ждала полная неизвестность.

Его взгляд обегал толпу, выхватывая знакомые лица. С каждым что-то было связано. Сюнгаку и Рэцуко он знал, когда еще не был даймё. Да, он сделал из них богатых людей, но и они ему тоже здорово помогли при достижении всего того, чем он сейчас богат. От старого дзито Артем узнал много полезного и важного, да и вообще привык к его замечаниям и советам, а когда к чему-то сильно привыкаешь, то и отвыкать трудно. «Надо будет сегодня написать ему письмо, — подумал Артем. — Пусть сам проводит Торикихидзе, сам открывает ворота Белого Дракона и все такое прочее. Обидно, если ярмарка зачахнет без меня. Ну, а народу он может объявить, что Белый Дракон магическим обрядом передал ему свои полномочия… ну что-то в этом роде, надо будет, дзито придумает что-нибудь получше…» А вон стоят циркачи, выступление которых сегодня он так и не увидел. Увидит ли когда-нибудь еще? Не распадется ли труппа без него, если он пробудет в столице слишком долго? А школа? Что будет с ней? Он, конечно, попросит дзито присмотреть за Ямомото-рю, но… Увы, Артем прекрасно осознавал, что многое здесь держится именно на его авторитете, на мистическом страхе перед его небесным покровителем. И что произойдет тогда, когда Белого Дракона не будет рядом, предсказать было невозможно.

Чтобы окончательно закрыть вопрос с сыном даймё, оставалось только по дороге в замок дать последние указания Такамори. Их исполнение не представляло сложности для яма-буси, искусных изготовителей из всяких трав и корешков разнообразного действия зелий. Вот пусть Такамори изготовит быстренько сонное зелье. Самое надежное и самое сильное сонное зелье.

Сына Нобунага и его самураев сегодня в замке ждет сытная трапеза и обилие напитков — и чай, и саке. Чтобы ими все это веселее употреблялось, их будет развлекать игрой на бива Мито. Если сын Нобунага пожелает, Мито останется с ним на ночь. Все для дорогих гостей. Пусть отдыхают на всю катушку, а не шляются по замку от безделья и не предаются подозрительности. Вместе с напитками они вольют в себя и сильнодействующее сонное зелье. И пусть проспят, сладко причмокивая губами во сне, до полудня, а еще лучше до вечера завтрашнего дня. Каково же будет удивление сына Нобунага, когда он узнает, что Белый Дракон покинул замок на рассвете… Ага, вот что! Надо, чтобы оставшиеся в замке Артемовы люди рассказали сыну Нобунага, что даймё Ямомото столичные гости увезли с собой связанным. И пусть сынок разгадывает этот ребус, пока голова не сломается.

Артем сейчас не просчитывал, как поступит с сыном Нобунага, когда вернется из столицы. Пока незачем. Возможно, решение придет само — в столице. Скажем, удастся заручиться некоей грамотой от императора — последней грамотой, окончательной. Возможно, что-то как-то еще… Сейчас главное — уехать из Ицудо живым. Может, сын Нобунага, очухавшись, пуститься со своими самураями в погоню? Вряд ли. Если он пустится в погоню, он будет выглядеть глупо и смешно — получится, что он проспал поединок, отъезд Белого Дракона, все на свете. Чтобы сохранить лицо, он вынужден будет сделать вид, что так и надо, так и задумывалось. Ну а исполнение мести просто отложит до возвращения Ямомото в Ицудо…

Вот так вот. Нежданно-негаданно в спешном порядке приходится покидать обжитые места. Но с чем не будет проблем, так это со сборами. Все нажитое имущество поместится в дорожный сундучок: старое цирковое трико, мешок с золотыми и серебряными монетами, доспехи Тайра Томомори, парадно-выходное кимоно, несколько почти не занимающих места забавных мелочей для показа в столице. Вот и весь багаж не последнего в Ямато феодала. Зато лошадкам меньше тяжестей везти…

* * *

Точно так же, как при выезде с площади Торикихидзе, Артем оглянулся назад ранним утром, на рассвете. Оглянулся, когда они уже проехали полри и замок вот-вот должен был скрыться с глаз. Все получилось, как задумывалось, и в замке сейчас мирно спали нахлебавшиеся сонного зелья самураи Нобунага вместе со своим господином. «До вечера проспят», — уверил Артема изготовитель полезного зелья. Ну и славно…

И точно так же защемило в груди, как давеча, когда выезжал с площади Торикихидзе. Что будет, что ждет впереди? Вернется ли обратно?

Часть вторая

ДВА ИМПЕРАТОРА

Глава одиннадцатая

В ДВУХ ШАГАХ ОТ СТОЛИЦЫ

Признаться откровенно, дорога вышла скучноватой. Ничем особенным не запомнилась. Петляющая по холмам и равнинам стезя, лесные и горные пейзажи, к которым за четыре месяца Артем привык настолько, что экзотики в них уже не усматривал напрочь, как житель какого-нибудь Подмосковья не видит никакой экзотики в поросших клевером лугах и осиновых рощах. Мало чем друг от друга отличающиеся деревеньки и города, бесконечная тряска в седле да порядком поднадоевшие постоялые дворы — вот и весь набор впечатлений.

Конечно, хорошо, что путь-дорога не запомнилась нападениями разбойничьих шаек, или погоней, возглавляемой сыном Нобунага, или какими-то стихийными бедствиями вроде схода лавин и землетрясений. Это был бы, пожалуй, перебор по всем статьям.

Словом, дорожную скуку развеивать было нечем. Разговоры, главным образом, сводились к обмену репликами по делу: «Впереди развилка. Нам налево или направо?», «Это дерево поперек дороги мне очень не нравится, надо выслать самураев для разведки», «Как думаешь, доберемся до захода солнца до города или остановимся ночевать в ближайшей деревне?» и все в таком духе. На долгие беседы не тянуло. Это вам не поезда дальнего следования с мягкими диванами, неторопливым попиванием чая и мелодичным перестуком колес. Кто думает, что, подпрыгивая в седле, приятно и удобно беседовать с таким же седоком или же, склонившись с коня, вести разговор с человеком в носилках, пусть сам сперва попробует. Одну дорожную пыль замаешься глотать и отплевывать.

Да и на постоялых дворах не особо разбеседуешься. Все за день дико утомлялись от перехода. Неважно, кто и как его проделывал: пешком, в седле или в носилках (что тоже не сахар, укачивает не меньше, чем на каком-нибудь корабле с неглубокой посадкой). Едва поев, заваливались спать в снятых на ночь комнатах и моментально отключались, коснувшись головой заменяющего подушку войлочного валика. Даже мысль о каких-то там полуночных увеселениях или приятных, развивающих ум беседах ни разу не посетила Артема.

Словом, в дороге довольствовался раздумьями над жизнью да путевыми наблюдениями.

Вот вам, пожалуйста, одно из таких наблюдений: чем ближе к столице, тем лучше постоялые дворы. Тем они просторнее, чище и богаче. Тем больше в них прислуги, обширней выбор блюд, упитаннее и слащавее хозяева дворов.

Последним населенным пунктом на их пути в столицу было местечко Никацура. Оно находилось совсем близко от Киото, менее чем в половине дневного перехода. Между Никацура и Киото иных населенных пунктов не имелось. И, согласно выведенной Артем закономерности, постоялые дворы Никацура должны были быть самыми лучшими из виденных ранее. В общем, так и было. Во всяком случае, это касалось того двора, который они выбрали.

Надо сказать, что Артему не пришло бы в голову задерживаться в Никацура, его бы воля — он бы проследовал прямиком в столицу государства японского. Но на остановке настоял Хидейоши. «Не передумал ли досточтимый даймё, по-прежнему ли хочет он оказать честь дому Кумазава, остановившись у нас?» — эдаким вдруг слогом обратился к Артему Хидейоши. «Да иди ты к дьяволу со своими досточтимыми, равно как и с дурацкими вопросами, — так ответил ему Артем. — Мы сто раз уже обговорили — останавливаюсь у вас. Или у тебя ни с того, ни с сего появились какие-то сомнения?» Сомнений, как выяснилось, не появилось, просто он, Хидейоши, обязан был спросить и спросил. И потом добавил: «Тогда ты должен явиться в столицу как подобает даймё. Чтобы тень позора не легла на тех, кто принимает тебя, то есть на нас, на дом Кумазава. Сейчас я отправлю в Киото самурая, чтобы выслали носилки для почетных гостей. И чтобы готовились встретить даймё со всем подобающим почтением».

К тому же, добавил Хидейоши, им все равно пришлось бы остановиться в Никацура. Принято так — останавливаться в Никацура или в ином другом местечке, последнем на пути в столицу (в зависимости с какой стороны движешься к Киото). В город, который избрал местом своего пребывания сам император, не следовало являться насквозь пропыленным, извазюкавшимся в дорожной грязи и в порванной одежде. Зачем понапрасну омрачать взор микадо и членов императорского двора? Ведь можно помыться, побриться, почиститься и въехать в столицу во всем блеске, кто на какой способен… Ежели ты, конечно, не гонец со срочным поручением.

А они были никакие не гонцы и потому завернули на постоялый двор, расположенный на выезде из Никацура, где стали спешиваться, слушать выбежавшего из дома и рассыпающегося в почтительнейших поклонах хозяина. А лепетал хозяин про то, что двор его чуть ли не лучший в подлунном мире, что нигде нет таких удобных комнат, такой вкусной еды, таких обученных служанок… Впрочем, Артем почти слово в слово то же самое выслушивал во всех постоялых двора от Ицудо и до этого, ранее ему неизвестного местечка.

Один из самураев Хидеойши покинул постоялый двор незамедлительно. День уже клонился к вечеру, и как бы быстро ни добрался гонец до Киото, как бы быстро потом ни прибежали в Никацура слуги с носилками, заночевать здесь все равно придется. Что ж, спешить вроде некуда. Как верно было подмечено, не гонцы со срочным поручением…

Покуда все занялись обычными в этих случаях хлопотами вроде расседлывания лошадей, осмотра комнат и переноса в них нехитрого скарба, Артем отправился по вполне заурядному и нехитрому делу к отхожей яме, которая на всех без исключения постоялых дворах располагалась на заднем дворе, рядом со стойлами для лошадей.

Кстати говоря, в этом деликатном вопросе не наблюдалось некогда столь привычного для Артема деления на «эм» и «жо». И сословного деления тоже не наблюдалось: не было отдельных ям для самураев и для простолюдинов. Так что рядом с тобой могла присесть женщина, и даже женщина простого звания, ну разве что прежде поклонится, как бы поклонилась, встреть даймё на улице. Для японцев отправление естественных надобностей не менее рядовое дело, чем пройти мимо друг друга на улице, и стыдиться тут совершенно нечего, ну не существовало для японцев постыдных частей тела. А вот Артем, воспитанный в иной культуре-мультуре, все-таки не мог до конца избавиться от смущения, когда дело касалось разных интимного характера вопросов…

Сделав свое естественнейшее дело, даймё отправился побродить по постоялому двору. Просто так, без всякой цели. Ноги поразмять. Усталым он себя не чувствовал — против обычного их сегодняшний дневной переход вышел не столь уж и долгим, не успели они натрястись в седле…

Этот постоялый двор размерами походил на добрый монастырь. И количеством построек тоже, пожалуй, мог бы вполне посоперничать с монастырем. Оно и понятно. Народ тут останавливается, главным образом, аристократический (народ попроще останавливается и во дворах попроще). Далеко не каждый гость согласится спать под одной крышей неизвестно с кем. И тем более не согласится, если узнает, что на постоялом дворе остановился самурай из недружественного феодального дома. Тут подавай отдельно стоящее строение. И заведение может предоставить отдельный дом. Только плати.

На каждом шагу Артем ловил на себе взгляды. За время путешествия он привык быть объектом пристального внимания. Как правило, его сразу признавали, тут же слышался восторженный шепоток: «Белый Дракон, смотри, Белый Дракон». В общем-то, собственная известность его не удивляла. За последние полгода в стране Ямато не произошло ничего более эпохального, чем нападение монголов и их убедительный разгром, за который благодарить все должны были великого и могучего Бьяку-Рю, вернее, его человеческое воплощение. Так что о Белом Драконе не слышали разве что где-нибудь в удаленной горной деревеньке, а они, двигаясь по наезженному, ведущему в столицу тракту, через такую глухомань не проезжали. Ну, а уж перепутать его с кем-нибудь было, согласитесь, весьма затруднительно. Разве есть тут второй такой приметный, не говоря уж про третьих и четвертых? Ну с кем, скажите, его могли перепутать, разве водятся еще такие большие и светловолосые в Ямато?

Артем признавался себе, что собственная популярность тешила его тщеславие. Ну что ж, все же он потомственный цирковой артист, его с детства приучали, что надо добиваться признания публики, внимания и аплодисментов…

— Позволит господин к нему обратиться? — услышал Артем. Оглянувшись, увидел незнакомого самурая, склонившегося перед ним в нижайшем, наипочтительнейшем поклоне. Артем ответил уважительным кивком головы и сказал:

— Говори.

— Мой кэнин, господин Касано, чей род восходит к воинам клана Отомо, которые были потомственными дворцовыми стражами первых императоров Ямато, хотел бы лично выразить тебе свое почтение.

И самурай, не поднимая головы, показал рукой себе за спину. Там, шагах в двадцати, перед одним из домов этого постоялого двора, стояли несколько человек, среди которых богатой одеждой, горделивой осанкой, позой, надменным выражением лица выделялся один самурай. Можно поспорить и выиграть, что это тот самый господин Касано и есть.

Невежливо было отказать господину Касано в его необременительной просьбе, ну пусть засвидетельствует свое почтение лично. Да и недальновидно было бы отказывать. Обидишь на пустом месте незнакомого человека, а мало ли где и как доведется пересечься. Япония — страна не больно-то и большая…

— Передай господину Касано, что я буду рад выразить ему свое глубочайшее почтение, — сказал Артем самураю. Тот вскочил, опрометью ринулся к своему господину и рухнул на колени теперь уже перед ним.

Несколько месяцев назад Артем в подобной ситуации непременно сам бы направился к господину Касано — широким шагом, с приветливой улыбкой на лице, не видя в том ничего зазорного. Почему бы не сделать шаг навстречу, показывая дружелюбнейшие намерения. Артем сегодняшний остался на месте. Более того, выпрямил спину, принял горделивую осанку, расправил плечи, положил ладони на рукояти мечей. Сдвинул брови к переносице, вздернул подбородок, напустил на лицо сурово-высокомерное выражение. Ничего не поделаешь, таковы правила игры этого театра масок.

Касано, выслушав своего самурая, что-то коротко бросил ему и направился в сторону Артема. Самураи Касано двинулись за своим господином, выдерживая дистанцию в несколько шагов.

Артем не сомневался, что согласно все тем же правилам игры сейчас им с господином Касано предстояло ритуальное действо, которое можно было обозначить как «мериться рангами».

Сперва, понятное дело, состоялся обмен поклонами, куда ж без него. Обе стороны углом наклона голов и глубиной прогиба спины выказали друг другу уважение, какое оказывает равный равному.

Однако — как и предвидел Артем — господин Касано равным себя какому-то гайдзину не считал, что и доказал словами, какими представился Артему:

— Я — Накатамо из рода Касано, потомок Торато Касано из Камакура, того прославленного воина из восточной страны, который один был равен тысячи, и кто при осаде Сэмбуку Канэдзава в Дэва был в авангарде Хитиман-таро ёсииэ, и чей кабуто пробила стрела, вошла в левый глаз, а он, не дрогнув, вырвал эту стрелу и из своего лука насмерть поразил ранившего его стрелка.

Господин Касано отбарабанил все это на одном дыхании, видимо, сей текст был заучен им, как солдатом — воинская присяга, и произносился по меньше мере в тысячный раз. Артем подумал, что подобного рода «самопрезентаций» еще наслушается в столице до полного увядания ушей.

— Не Белого ли Дракона, о котором идет молва во Внутренней Японии и за ее пределами, я вижу перед собой?

Артем ответил просто:

— Да, так меня называют люди.

— Я слышал, что ты человеческое воплощение Бьяку-Рю?

На это Артем ответил со всей дипломатической осторожностью, на которую в данный момент был способен:

— Не каждому дано знать наверняка, чье он воплощение. Одно могу сказать: во мне горит частичка пламени Бьяку-Рю, я чувствую ее в своем сердце. Белый Дракон — мой небесный покровитель.

— А к какому человеческому роду принадлежит господин Ямомото?

По тому, как спросил об этом господин Касано, сразу стало понятно, что его устроит только знатный, чем-то прославленный род.

Вопрос не застал Артема врасплох. Надо было быть совсем олухом, чтобы не предвидеть, что в столице на каждом шагу станут интересоваться знатностью его происхождения. Следовало загодя заготовить ответ. Артем и заготовил — по дороге в столицу. Первым испытать его на себе выпало господину Касано.

— В той земле, где я родился и вырос, мой род был знатным и уважаемым, не менее уважаемым, чем такие самурайские дома страны Ямато, как Асикага, Нитта и Кусуноки. — Артем, как и приличествовало моменту, надулся от важности. — Мой дом был домом великих мореплавателей, примерно таким, каким в стране Ямато был дом Тайра. Вот почему я отправился в дальнее плавание, к неизведанным берегам — так издревле было заведено в нашей семье. Плавание закончилось, когда корабль штормом разбило о скалы одного из островов Великой Страны под названием Япония. Здесь я принял имя Ямомото, отказавшись от своего прежнего родового имени так же, как я отказался от прежней жизни. Я решил так: пусть имя Ямомото станет родовым. Пусть мои потомки, продолжатели рода Ямомото, славят это имя в веках, как делаю это я, первый из Ямомото. Думаю, это Небесам так было угодно — чтобы я оказался в Стране восходящего солнца, величайшей из империй подлунного мира, и спас ее от нашествия варваров из презренной грязной Монголии. Мне указывал путь мой небесный покровитель, Белый Дракон, он вдыхал в меня свою силу, и я уверен — Бьяку-Рю не оставит меня своей помощью и впредь!

Для ушей человека двадцать первого столетия все это прозвучало бы чересчур пафосно, однако для ушей человека тринадцатого столетия было в самый раз. Немного хвастовства, немного мистики, немного лести — то, что все они тут так любят. А о своей роли в разгроме монголов Артем упомянул не просто так. Он считал не лишним напоминать об этом по каждому удобному случаю. Чтобы, как говорится, помнили, суки, кого должны благодарить за ваше счастливое сегодня.

Упоминание о монголах подействовало на господина Касано тем самым образом, на который рассчитывал Артем. Господин Касано отвесил низкий благодарственный поклон.

— Я нисколько не сомневаюсь, что человеку, спасшему мою родину от иноземных варваров, окажут в столице достойный прием со всем полагающимся почетом. Я тоже готов выразить благодарность и восхвалить подвиги господина Ямомото. Не согласится ли господин Ямомото посетить мое временное пристанище, — господин Касано показал рукой на дом, рядом с которым они стояли, — и разделить со мной чайную церемонию?

Артем сперва хотел вежливо отказаться, сославшись на дорожную усталость. А потом подумал — а зачем, собственно, отказывать? Во-первых, он нисколько не устал. Помыться в фурако он еще двести раз успеет, а больше сколько-нибудь серьезных дел не предвидится. Во-вторых, господин Касано явно из куго, а стало быть, из беседы с ним можно вызнать немало полезных сведений: о столичной жизни, о настроениях при дворе, последние светские новости и сплетни.

— Я буду рад разделить чайную церемонию со столь знатным и уважаемым человеком, — сказал Артем. Ну и, разумеется, поклонился.

В молчаливом сопровождении самураев Касано они направились к дому, в котором тот остановился. Артем оглянулся и увидел, что вдали стоит и смотрит на них один из самураев Кумазава. Вот и хорошо, в случае чего будут знать, где его искать.

Они поднялись на веранду.

«Интересно, откуда Касано знает, что я направляюсь в столицу, а не куда-нибудь еще?» — вдруг пришло в голову Артему, когда он снимал перед входом гэта. Впрочем, а куда еще? Или из столицы, или в столицу. Для тех, кто следует из столицы, у него слишком запыленный вид. Все просто.

Один из самураев Касано отодвинул перед господами дверь в дом.

Уподобляясь журналисту-интервьюеру (человеческая разновидность, о которой в древней Японии слыхом не слыхивали, а возьмись кому объяснять, что это за зверь такой, не поняли бы, как ни старайся, а если бы какой умник и понял бы, о ком идет речь, то, выслушав, первым делом спросил бы, сколько журналистских голов на твоем счету, Ямомото-сан?)… Так вот, словно идущий за интервью журналист, Артем прикидывал в голове темы, которые он предложит господину Касано, и вопросы, какие будет ему задавать. Следовало подрастрясти куго на информацию о придворной жизни, коли уж тот попался Артему на жизненном пути.

Конечно, кое-что Артем уже узнал от Кумазава, от брата и от сестры, но их знания, можно так сказать, были довольно однобокие, потому что и Хидейоши, и Ацухимэ сторонились придворной жизни — дворцовых забав, дворцовых интриг, императорского окружения. Тот же Хидейоши в императорский дворец является только по делам службы и находится там столько, сколько требует служба. А Ацухимэ… Ацухимэ как-то проговорилась Артему, что, будь на то ее воля, жила бы в Камакура, где еще окончательно не выветрился дух настоящих воинов Ямато, где еще живы те, кто помнит славные битвы великих самурайских войн. В Киото же, по словам девушки, поселился дух китайской пудры и пустословия. Ацухимэ сказала, что не любит Киото и по столичным улицам бродит неохотно.

Словом, Артем прекрасно осознавал, насколько неполны его знания о придворной жизни столицы, и надеялся заполнить некоторые пробелы беседой с господином Касано.

Знал бы он, какой содержательной выйдет эта беседа…

Глава двенадцатая

КТО ХОДИТ В ГОСТИ ПО НОЧАМ…

Такое бывает, когда перестараешься с алкоголем. Даже не просто перестараешься, а далеко зайдешь за ту незримую, не отмеченную ни на одной карте черту между «все под контролем» и «все трын-трава». И тогда как-то незаметно, как-то само собой окружающие предметы вдруг утратят четкость очертаний, поверхность пола из устойчивой и ровной превратится в покатую палубу застигнутого штормом корабля, некогда верные, послушные ноги наотрез откажутся повиноваться и откровенно пойдут вразнос, а руки все чаще и чаще начнут промахиваться мимо спокойных, неподвижных объектов, таких, например, как маринованный гриб или дверная ручка. Но вот ты выпиваешь еще одну рюмку, потому что уже не в силах затормозить на этой скользкой дороге, вернее, все тормоза к этому моменту полетели начисто к чертовой матери, и нет им замены. Ты выпиваешь эту роковую, погибельную рюмку и разом оказываешься на пьяной карусели: все начинает вращаться, сливаясь в мутные полосы, скорость вращения все увеличивается и увеличивается, и есть только одно спасение, один выход из этого луна-парка — провалиться в спасительное забытье, чтобы очнуться потом где-нибудь, где получится, куда принесут верные друзья или куда вынесет нелегкая…

Эти переживания Артему были знакомы, в основном не по личному опыту, а по рассказам людей, часто и много пьющих, потому как ни сейчас, ни тем более раньше воздушный гимнаст до невменяемого состояния все же не напивался. Однако палитру описанных ощущений ему нетрудно было представить в красках и нюансах, чай, не бином Ньютона и не теорема Ферма. Тем более рассказчики подобных историй повествовали их всегда на удивление проникновенно и образно, с неподдельной страстью и вдохновением.

Так что Артем без труда отождествил себя с героями тех историй. Правда, в отличие от этих самых героев выпил он всего ничего. Можно сказать, и не пил вовсе. Что такое глоток саке? Смешно сказать, что это такое…

Глоток прокатился по пищеводу свинцовым шаром, но Артем не придал этому значения, всякое бывает, может быть, саке попалось скверное. Правда, странно, что попалось оно не у какого-нибудь босоногого бродяги, а у аристократа из Киото. Но ведь и аристократов могут обманывать, подсунуть, скажем, не то…

Прошли какие-то секунды, и все в глазах поплыло, подернулось туманом, закачалось, как бамбук под сильным ветром. Уже нисколько не сомневаясь, что происходит нечто неладное и дурно пахнущее, Артем попытался вскочить, но не вышло — ноги не держали, словно враз лишились костей, и он повалился на пол.

Вокруг него тут же деловито засновали какие-то люди, рассмотреть которых он как ни силился, не мог, все расплывалось. Эти люди принялись вязать ему руки и ноги. Артем сделал вялую попытку отбиться, но ничего путного не вышло, его раскоординированные телодвижения напоминали отмахивания от милицейского патруля в хлам надравшегося гражданина при попытке загрузить того в коляску мотоцикла. Еще только не хватало для полноты картины нечленораздельно бормотать или затянуть что-то вроде: «Бы-ваали дни весе-лы-я!»

А вот уже и песню не затянешь — деловитые хлопчики вставили ему в рот бамбуковую палку кляпа-хами. Словно мысли прочитали.

Следовало честно признать, первая встреча с киотоской аристократией явно не задалась… Что ж, только шутки шутить Артему и оставалось. И шутить ему их лишь до тех пор, пока подчиняется мозг, а сколь долго он еще будет подчиняться, неизвестно. Вон, конечности уже не слушаются совершенно, такое впечатление, будто в их клетки закачали металл. Причем тяжелый металл. И в мозгу начинается такая же дребедень. Наползает, как туман, апатия, полное безразличие: что будет, как будет. Хочется одного — закрыть глаза и уснуть… Самому закрывать глаза и не потребовалось — их услужливо завязали, затянув концы плотного куска материи на затылке.

А зелье продолжало отравлять организм. Апатия переросла в полнейшее безразличие. Только вот уснуть никак не удавалось, несмотря на нахлынувшее желание сна. Не шел отчего-то сон. Состояние было похоже на то, какое бывает, когда ночью не спишь, а вкалываешь как проклятый, поутру падаешь на диван с одной только мыслью — отключиться, однако уснуть не можешь: в голове муть, а взбудораженный организм по-прежнему заставляет сердце работать в ударном режиме и гнать, гнать кровь по жилам…

В четыре руки Артема подхватили за ноги и под мышки, потащили из комнаты, выволокли на улицу. Приятно обдало прохладой — словно разгоряченное лицо обтерли мокрой тряпкой. «Лучше бы и вправду обтерли, или пусть бы облили водой, или поднесли бы выпить холодной воды, — за это, кажется, многое можно будет простить этим гадам», — вот такая мысль пронеслась в мозгу. Но никто пить ему не поднес, его без малейшего промедления куда-то потащили.

Если вынесли через ту же дверь, через которую мы входили, вяло прикинул Артем, а кажется, именно так и было, то волокут в противоположную от ворот сторону, получается, на задворки постоялого двора. И что там может быть? Заранее вырытая могила?

Мысль о могиле не вызвала ни сильных эмоций, ни вообще каких-либо переживаний. Ну, могила и могила, моя так моя…

Не приходится сомневаться, что, не согласись Артем на предложение господина Касано начать чаепитие с глотка саке, зелье подмешали бы в чай. Просто тогда, наверное, они бы чуть дольше проговорили с Касано. А так их общение закончилось, считай, и не начавшись. Слуга принес поднос, с которого снял глиняные чашечки с саке и поставил перед самураями. Самураи саке выпили, после чего с одним из них стали происходить престранные вещи. Артем так ни о чем и не успел расспросить Касано, так ни одной светской новости и не узнал…

Его похитители натужно сопели и явно торопились, на бег не переходя только из-за того, что силенки не позволяли, все-таки им сегодня выпало волочить изрядную по здешним меркам тушу. Их торопливость можно было понять: постоялый двор — это вам не лес темный и безлюдный, тут запросто можно нарваться на кого-нибудь, кого повстречать уж никак не входит в планы. Например, можно напороться на одного из Артемовых самураев или самураев Кумазава, в задумчивости прогуливающихся вечерней порой по задворкам постоялого двора.

А что, спрашивается, входит в планы Касано и его людей? Вдумчиво поразмышлять над этим непростым вопросом Артему мешала проклятая апатия, не дававшая собраться с мыслями. Тяжело было сосредоточиться даже на самой простой мысли, например, на такой: ему завязали глаза — означает ли это, что его не собираются убивать? Не говоря уж о вещах более мудреных вроде такой, как: зачем вообще господин Касано все это затеял?

Артема опустили на землю (он отметил, что довольно бережно опустили, а не швырнули, как могли бы). На земле он пролежал какие-то секунды. Его снова подняли, принялись толкать куда-то вверх. Тело касалось каких-то шершавых выпуклостей, чьи-то руки подхватили его сверху, потащили и уложили на узкую поверхность, придерживая, чтобы не свалился… Ну да, все понятно, какие тут могут быть сомнения. Его переваливают через каменную ограду постоялого двора.

Перевалили, приняли внизу, опять положили на землю, опять подняли и понесли. А дальше… дальше запихнули в крытые носилки. Несомненно, это были носилки, выложенные двойным слоем циновок, чтобы ездокам было помягче.

Прошуршала задвигаемая дверца, носилки подняли с земли, понесли. Артем отчетливо слышал ритмичные вдохи-выдохи носильщиков.

С носилками это они хитро придумали, подумал Артем. Намного меньше шансов привлечь к себе чье-то внимание, чем ежели тащить извивающийся тюк или везти тот же тюк, перевалив через хребтину коня. Этот городок можно назвать предместьем Киото, тут довольно много болтается всякого проезжего люда, а ну как странными людьми со странной ношей заинтересуются самураи из ночной стражи, буде тут таковая имеется, или просто какой-нибудь преисполненный благородных порывов полуночный самурай?

Лишь туман в голове и безразличие помешали Артему додумать мысль до конца, а там напрашивались прелюбопытные выводы, например: а не означают ли эти столь удачно оказавшиеся поблизости носилки, что похищение было спланировано заранее, может быть, еще даже до появления Артема в этом городишке?

Между тем путешествие в носилках продлилось недолго. Если Артем правильно оценил размеры городка, когда они проезжали через него, и точно так же, то есть правильно, оценил время, проведенное в пути на носилках, то они должны были оказаться сейчас аккурат на другом конце городишка. Если, конечно, пересекали городок, а не двигались в другом направлении. Например, в сторону Киото. Или совсем в обратном направлении.

Носилки опустили на землю, и из них незамедлительно извлекли пленника. А потом началось нечто странное, плохо укладывающееся в мрачную картину мира, которую уже начал себе рисовать Артем. Его не стали бить, выпытывая какие-то зловещие секреты. Допустим: а не ты ли, подлый гайдзин, и в самом деле убил нашего дорогого военачальника Такаши? Артема не поволокли куда-то там, чтобы бросить в узилище, в зловонную яму, где бы он дожидался прибытия самого главного негодяя, шефа, выражаясь языком другой эпохи. Нет, Артема положили на землю, распутали завязки кляпа-хами на затылке, вытащили кляп…

Лежал он между тем на песке, это можно было понять и с завязанными глазами, достаточно запустить в этот песок пальцы. Судя по всему, они находились во дворе какого-то дома. Ну уж не на реке, это точно, речной прохладой не веет, не доносится плеск воды, не чувствуется простор, не пахнет рекой. И не на какой-нибудь лесной поляне, под выворотнем, в песчаной яме. Запахи и шумы не лесные, ничего похожего. А вот на двор похоже и даже очень. Неисповедимыми путями в голове промелькнуло голосом артиста Басова: «Песчаный карьер — три человека…»

Пока Артем размышлял над тем, где он, ему в рот вставили воронку — это стало ясно незамедлительно, потому что незамедлительно же ему в горло принялись вливать жидкость, похожую на воду… Во всем похожую на воду, только с какой-то непонятной горчинкой. Пока один лил, другой придерживал голову Артема, наверное, на тот случай, если пленник надумает мотать головой в попытке освободиться от воронки. Но Артем не пытался: во-первых, все равно не дадут, во-вторых, поселившееся в членах и в душе странное бессилие не способствовало появлению желания отбиваться из последних сил, скорее наоборот.

И то ли от этой поганой, подмешанной в воде горчинки, то ли от всех тягостей и невзгод, но Артема неудержимо потянуло блевать. Не в силах противостоять накатывающим позывам, он неистово, как необъезженная лошадь, снова замотал головой. Чертовы водолеи словно того и ждали — выдрали изо рта воронку, приподняли Артема, да еще и перегнули через чье-то колено.

Господина даймё и победителя монголов выворачивало наизнанку долго и качественно. Артему показалось, что еще немного, и наружу вылетит желудок. Потом в него снова лили горчащую воду и снова его выворачивало.

Однако все когда-то заканчивается. Закончились и эти муки.

Артему распутали ноги, подняли его с земли и отпустили.

— Сможешь идти? — спросил чей-то голос.

Правда, развязать руки и снять повязку с глаз похитители и пытатели водой посчитали излишним. А как же идти, не видя куда? Ну да ладно, пес с вами…

Артем попробовал. Шагнул. Покачнулся, но на ногах устоял. Тяжесть в конечностях несколько отступила, словно тяжелый металл, что давеча заполнял клетки тела, вышел из них с рвотой и с потом, которым Артем покрывался во время всей этой водной пытки.

Однако таинственные Артемовы опекуны (хотя, конечно, в бога душу мать такое опекунство), видимо, сочли его пешеходные способности недостаточно убедительными. Вновь перевели его в горизонтальное положение, подхватив под мышки и за ноги проверенным способом, куда-то поволокли. Куда-то? Да в какой-то дом, не может быть никаких сомнений. Домашнее тепло, запахи жилища, которые ни с каким другим не перепутаешь. Опять же звуки: стук деревянных гэта по ступеням крыльца, негромкое шуршание отодвигаемой двери, шорох соломенных циновок под ногами. Где-то вдалеке послышались женские голоса… Или показалось?

Артема опустили на циновки и на сей раз избавили от всего — и от пут, и от кляпов. Последней убрали повязку с глаз.

Ну, так и есть, жилище. Лежа на спине, Артем завертел головой.

Надо сказать, жилище ничем не примечательное: этажерка со всякой домашней утварью, очаг посередине комнаты, решетчатые внутренние перегородки и двери. Это может быть как домом небогатого самурая, так и домом крестьянина средней зажиточности. Может это быть и одной из построек какого-то постоялого двора, целиком сданной внаем еще одному проезжающему через этот город господину. Тому же Касано, скажем.

— Поднимайся! — приказали Артему.

Над Артемом, все еще продолжающим отдыхать на спине, склонился незнакомец: довольно молодой, худой, с длинными чернющими волосами, полумесяцем выбритыми на лбу и стянутыми в пучок на затылке, взгляд человека, больше привыкшего командовать, чем подчиняться. Под глазами — черные круги, вместе с впалыми щеками наводящие на мысль об изнурительных постах или какой-нибудь фигне типа самобичевания.

Артем готов был поспорить, что сей персонаж явно был не из тех умельцев, что на себе тащили Артема в этот «гостеприимный» дом. Такой не станет мараться черновой работой носильщика.

— Поднимайся! — совсем уж нетерпеливо повторил незнакомец.

Артем не спешил вскакивать с пола эдаким солдатом-первогодком при крике «Подъем!». Артем продолжал свой отдых на спине.

— А если я ни рукой, ни ногой двинуть не могу после той дряни, которой меня опоили?

— Врешь, — уверенно произнес аскетического вида самурай.

Между тем Артем отметил весьма любопытную деталь, так, сущую мелочь, но мелочь вполне о себе говорящую. Незнакомец просто сказал «Врешь», не присовокупив никаких оскорбительных слов типа «Врешь, гайдзин», «Врешь, сын кобылы» или «Врешь, грязный варвар, обезьяний хвост и слизнячий выползок». А ведь, что называется, просилось, лезло на язык. Неужто дано указание обращаться с пленником со всем надлежащим почтением? А вот сейчас станет ясно. Артем продолжал лежать бревном, нагло молчал, и сейчас по ситуации было самое время врезать дерзкому пленнику ногой по ребрам. Ну не уговаривать же…

А незнакомец начал именно уговаривать:

— Тебе промыли живот водой с полынью, отрава вышла наружу вместе с рвотой. Отрава не могла впитаться и смешаться с твоей кровью, это происходит не раньше чем через час.

— Значит, отрава… Вы меня отравили?

— Да, — не стал отрицать очевидного факта шрамоносец. — Конечно. Иначе было нельзя. Ты все поймешь из разговора с моим господином.

Час от часу не легче! Еще какой-то господин. Мало нам было Касано…

После промывки желудка просветлело и в голове, однако Артем предпочел бы уклониться от беседы на животрепещущие темы, а вряд ли им с неизвестным господином предстоит обсуждать иные. Стоило ли затевать все эти игрища ради пустой болтовни?

Артем покосился на стоявших чуть в сторонке двух обормотов в поношенных кимоно. Наверняка они притащили его сюда, ну а кому еще быть? Смиренно торчат в отдалении, ожидая приказаний. Двое из ларца, одинаковых с лица, деревянные солдаты… Вот только чьи? Вообще-то многовато за последнее время промелькнуло перед Артемом доселе неизвестных граждан: куго (который куда-то делся), носильщики-водолеи, непростые самураи, какой-то новый господин, любитель приглашать в гости.

Кстати, по поводу гостей… Это что ж получается, роль господина Касано ограничивается только заманиванием в гости? Ну, в общем-то, роль была непростая и ответственная, абы кого не пошлешь. Вряд ли путешествующий в столицу даймё откликнулся бы на приглашение какого-нибудь заурядного самураишки. А вот не уважить столичного аристократа вряд ли бы смог. На это и был расчет? А пожалуй, что и так, других версий не просматривается…

«Неужели сын Нобунага все же ринулся в погоню, обогнал нас по дороге и подготовил похищение? — вот такая мысль вдруг накатила на Артема. — Хотя… сын Нобунага не показался человеком, способным на подобные ухищрения. Может, конечно, мой коварный обман его сильно внутренне изменил…»

— Вставай, господин ждет.

Похоже, аскетического вида незнакомец сдерживался из последних сил, вот-вот потеряет терпение, схватится за меч. К слову говоря, было бы любопытно узнать, а где его, Артема, собственные мечи. Во всяком случае, у носильщиков их не видно. Или оставили в носилках, или оставили в том доме, где опоили.

— Я не знаю твоего господина, — сказал Артем, позу и местоположение не меняя. — Вдруг он из тех, кого бы я предпочел никогда в этой жизни не видеть. Так зачем мне идти к нему самому? Назови мне его имя, и, может быть, тогда я встану и пойду.

От такого ответа незнакомец явно растерялся. Наверняка ему велели не применять силу, но пленника к господину проводить. А тут непредвиденная заминка.

Вот этого, как вывел Артем за четыре месяца, и не хватает подавляющему большинству японцев — умения импровизировать на ходу. Они убеждены, что на все есть готовые формы, като, достаточно изучить их, а потом знай применяй. На любую ситуацию, уверены они, найдется своя форма. А вот Артем был уверен как раз в обратном — не на любую.

Наморщив лоб, самурай задумался. За то время, что он размышлял, какой-нибудь Каспаров успел бы расщелкать дюжину-другую сложнейших шахматных задач, а какой-нибудь повар — приготовить замысловатое блюдо из десятка ингредиентов.

— Мой господин, он сейчас там, — незнакомец вытянул руку в сторону двери, ведущей во внутренние покои дома. — Это Годайго, император-монах, отрекшийся от престола три года назад. Мой господин никак не мог допустить, чтобы вас увидели вместе или чтобы кто-то мог догадаться, что вы встречались. Поэтому пришлось тебя похитить. Я вижу, — он торопливо и предостерегающе выставил вперед открытую ладонь, — ты намерен спрашивать меня еще о чем-то. Нет. Я все сказал, что мог. Остальное ты услышишь от моего господина. Вставай же…

На сей раз его слова прозвучали чуть ли не умоляюще.

Артем не стал далее упрямиться. Во-первых, все равно приволокут к этому таинственному господину, как говорится, не мытьем, так катаньем, а по пути можно еще и по ребрам получить. Ну и во-вторых, экс-император — фигура не одиозная, не какой-нибудь пират с Окинава или предводитель племени айнов, вполне себе респектабельная фигура, пригласи эта фигура в гости по-человечески, и Артем бы пришел. Есть же способы сделать так, чтобы людей не видели вместе. Что мешало этому экс-императору — если это действительно он, а мне не приврали, чтобы поднять с пола, — так вот, что ему мешало явиться, закутавшись в три плаща, под огроменной шляпой-амигаса с нависающими, как у гриба-поганки, полями? Как когда-то делал сам Артем. Странно все это…

Артем поднялся на ноги. Поднялся самостоятельно. И вот что удивительно — после принудительной промывки желудка ему и в самом деле полегчало. Ноги, руки слушались, голова более-менее прояснилась, и схлынула та странная апатия, которая донимала пуще остального.

— Иди за мной, Ямомото-сан. — Незнакомцу не удалось утаить нешуточное облегчение, когда Артем поднялся на ноги.

Видимо, от напряженного разговора с упрямым гайдзином у аскетического самурая сдали нервишки, вон как задергалась жилка над правым глазом, а вместе с ней и весь глаз пришел в движение…

Стоп, стоп… Нервный тик, правый глаз. Что-то больно знакомое сочетание, где-то совсем недавно он это уже… И Артем вспомнил. Ну конечно! Взятый Такамори в плен монах-сохэй. Он говорил, что их с напарником нанимал на кровавую работу самурай, у которого дергался правый глаз. Совпадение? Ох вряд ли…

С теми же ощущениями на душе, с которыми Артем шел следом за самураем с нервным тиком, наверное, иные идут на эшафот.

Они прошли через помещение, единственным украшением которого была бронзовая статуэтка Будды в углу. Самурай с нервным тиком отодвинул следующую дверь, сразу за ней обнаружились двое вооруженных людей. Они в традиционной японской позе, на пятках, сидели в двух шагах от двери, глядя на проем. Оба настолько не походили на самураев, что быть ими никак не могли. И вообще Артем с ходу не смог занести их в соответствующую социально-кастовую клеточку. Самурайских мечей за поясом не было ни у одного, ни у другого. Оба наголо бриты, сбриты даже брови. Из-за последнего (а также памятуя, что идет к императору-монаху, и о том, что этот самурай нанимал для покушения тоже монахов) Артем предположил бы, что и сейчас перед ним монахи. Вернее, сохэй — монахи-воины. Правда, от монашеского в них, кроме побритости, пожалуй, ничего другого и не было. Одеты во вполне мирские широченные штаны-хакама и в хаори на голое тело, за поясами кинжалы-танто в ножнах (и больше, кстати, из оружия ничего). Взгляды у обоих свирепые — какое там к лешему смирение во взгляде, которое вроде бы должно отличать монахов от людей мирских.

— Пропустите, — раздался голос из комнаты.

Бритоголовые стражи отползли на коленях в стороны, открывая Артему проход. Он сделал несколько шагов вперед, остановился посреди весьма небольшой комнаты. И весьма же скромно убранной. Да, стиль гармоничной пустоты у них тут в почете, однако наблюдалось даже какое-то показное убожество. Низкий столик из неструганого, нелакированного дерева. В углу лежат свернутые трубкой нечто вроде одеяла — сиротского вида, из дешевой ткани. Лежащий рядом подголовный валик затерт до невозможности, такое впечатление, что хозяин пользуется им с рождения. Стены не украшены даже каким-нибудь захудалым какэмоно.

«Экс-император, говорите», — подумал Артем, разглядывая сидевшего за столиком человека.

Примечательнее всего были глаза этого экс-императора. На ум сами собой приходили расхожие штампы: горящий взор, уголья глаз, прожигающий взгляд, взгляд фанатика… Этот взгляд весьма стильно дополняли худое узкое лицо, аскетические скулы с туго натянутой кожей, под которой то ли от нетерпения, то ли от еле сдерживаемого негодования ходили ходуном желваки. Человек за столом нервными резкими движениями перебирал четки. Кстати, впервые у кого-то из здешних в руках Артем видел четки.

За четыре проведенных в Японии месяца Артем начал примерно угадывать возраст лиц японской национальности. Человеку за столом было лет сорок — пятьдесят.

Бывший император, если это действительно был он, раскрыл рот и заговорил… Он не стал размениваться на такие пустяки, как отвешивание поклонов. Ну что ж, после всех отравлений с похищениями Артем тоже не намеревался кланяться тому, кто всю эту музыку, судя по всему, и заказал. Будь он хоть четырежды бывшим императором.

Первые же слова человека за столом заставили Артема забыть о поклонах вместе со всеми церемониями, вместе взятыми:

— Я — Годайго, правивший Ямато под именем Гохорикава, отрекшийся от хризантемного престола[39] и принявший монашество три года назад. Кто ты, я знаю. — Экс-император щелчком перекинул костяшку на четках. — Твой небесный покровитель, Ямомото-сан, и вправду могуществен, раз помог тебе остановить моих людей и не допустил убийств в замке Ицудо…

Глава тринадцатая

ОБЕЗЬЯНА В ЗАРОСЛЯХ БАМБУКА

— Твой небесный покровитель, Ямомото-сан, и вправду могуществен, — повторил Годайго. И улыбнулся одними кончиками губ. Представьте себе, что вам пытается улыбнуться кобра, и получится улыбающийся экс-император. — Посланные в Ицудо люди, как уверяли меня, были опытны и умелы в своем ремесле, но ни один из них не выполнил порученного… Садись, Ямомото-сан.

Годайго показал на место за столом напротив себя.

«Ну что ж, все сходится: и нервно дергающие глазом самураи, и откровенное признание бывшего микадо. Вот кто, оказывается, стоял за всеми покушениями, — подумал Артем. — И, глядя мне в лицо, сознается в этом. Сознается так просто, будто речь идет об охоте на оленей. И что сие значит? Уж не то ли, что живым из этого дома он выпускать меня не намерен?»

Однако каким бы гадом ни был гражданин экс-император и что бы нехорошее ни копошилось у него на уме, против того, чтобы сесть, Артем ничего не имел. Проклятое зелье хоть и вышло вместе с рвотой, да, видимо, кое-что все же успело впитаться в стенки желудка, в кровь, или куда оно там впитывается — и легкая слабость в ногах до сих пор ощущалась.

Надо сказать, что садиться пришлось прямо на циновки. Ни скамеечек, ни дополнительных соломенных ковриков в комнате не было. Видимо, бывший Годайго исповедовал аскетизм во всех его проявлениях. Ну да, он же у нас император-монах, ему положено воздерживаться от плотских наслаждений, даже таких невинных, как мягкое сиденье.

— Зачем тебе понадобилась моя смерть, Годайго-сан? — спросил Артем.

— Твоя смерть не нужна мне, Ямомото-сан, — раздался звучный щелчок перекинутой костяшки. — Или ты предпочитаешь, чтобы я обращался к тебе как-то по-другому? Звал Белым Драконом, как многие зовут тебя за глаза, или называл именем, которое ты носил на своей прежней родине?

«Ишь ты, вежливый какой. Совсем недавно подсылал ко мне убийц, чуть позже травил и похищал, а теперь — как тебя называть, друг мой ненаглядный?»

— Имя Ямомото меня вполне устраивает, — сказал Артем. — Но зачем тебе вообще ко мне как-то обращаться, обращаются обычно к людям живым, а не к мертвым. Прости, Годайго-сан, но я не верю твоим словам, что моя смерть не нужна тебе. Как я могу поверить, когда ты только что признался в том, что подсылал ко мне убийц!

— Не к тебе, Ямомото-сан, а к тем, кто помогает гнуснейшему из людей вершить черное дело. Из-за кого на страну Ямато сыплются беды и несчастья. Ходзё Ясутоки — гнуснейший из людей, будь проклят весь его род до последнего младенца. — Имя сиккэна экс-император Годайго даже не произнес, а выдавил из себя, словно яд выплюнул. А после гибко нагнулся над столом, тем самым несколько приблизив свое лицо к лицу Артема, и до последнего с экс-императорской стороны стола донесло запах. От экс-императора пахло редькой.

— Кумазава Хидейоши, младший советник подлого Ясутоки, кто он есть? — Годайго, сжав остальные, показал Артему вытянутый указательный палец. — Он есть палец руки подлого сиккэна. Рука творит зло, и палец послушен злой воле. Отсечь палец — и уже не так крепко рука будет сжимать рукоять меча. И сестра Кумазава есть его плоть от плоти, суть от сути то же самое, что и брат ее. Что в ней женского, когда не желает она иметь мужа и домашних дел, а хочет воевать по-мужски и суется в мужские дела? Раз ей ближе дела мужчин, то и смерть она заслужила мужскую.

Раздались три подряд громких костяных щелчка. Артем мог бы добавить — злобных щелчка.

Кстати говоря, император-инок не предлагал гостю никаких угощений и напитков. Даже отравленных. «Может, пост какой великий на японском дворе?» — вяло подумалось Артему. Да, в общем-то, и не хотелось гимнасту ни есть, ни пить. Просто удивительно — кажется, впервые здесь в гостях ему не предлагали даже чаю. Ну разве что в разбойничьей пещере еще не предлагали, так там какие гости…

— Я что-то не понимаю, — сказал Артем. — Ты, Годайго-сан, говорил о своих людях, которым не дали совершить убийства в Ицудо. Таких людей было много. Четыре раза покушались на меня… Вернее, три раза, — поправился Артем, — с одним мы уже разобрались. Итак, три раза покушались на меня и один раз на Кумазава Ацухимэ, хотя некоторые полагают, что и в этот раз покушались на меня, но промахнулись. Ну, и последнего наемного убийцу мы выловили до того, как он вообще на кого-то покусился. Так о каких убийцах говоришь ты, Годайго-сан?

— Я говорю о двух сохэй, некогда изгнанные из обители. Они должны были убить гостивших у тебя в Ицудо Кумазава, лучше обоих. Я ничего не знаю об убийцах, посланных не мною. Убивать тебя, Ямомото-сан, я никого не отправлял.

Экс-император говорил терпеливо, но Артем чувствовал, что тот едва сдерживает раздражение. Видимо, все-таки не для того он затащил Белого Дракона в гости, чтобы вместе с ним считать убийц, а для чего-то совсем другого.

— Ты говоришь, Кумазава плохие, потому что служат плохому сиккэну, — задумчиво проговорил Артем. — Допустим. Но почему надо было убивать Кумазава именно у меня в замке? Можно было убить в столице, подстеречь на одной из глухих дорог, подкрасться на постоялом дворе, будь неладны эти дворы! Почему же все-таки в моем замке?

Вот чего Артем точно не собирался делать — затевать дискуссии о морали и нравственности. Мол, как же ты мог, император, хоть и бывший, и ныне действующий монах, то бишь религиозных чувств человек, докатиться до того, чтобы подсылать убийц к живому человеку. Бесполезны эти разговоры, пустая трата слов и времени, сотрясение воздуха. Раз подослал — значит, чувствовал себя вправе. И уж точно бывшему цирковому гимнасту не удастся наскоро перевоспитать и даже просто устыдить бывшего императора, который к тому же старше гимнаста чуть ли не вдвое.

— Ты спросил, почему у тебя в замке, а не где-нибудь еще? Ты очень умен, раз задал такой вопрос. — Дважды щелкнули костяшки четок. На сей раз щелчки были мягкие, снисходительные. — Я отвечу тебе честно. Чтобы вторая тень пала на тебя, Ямомото-сан. Первая же пала на тебя после убийства военачальника Такаши…

— Смерть Такаши — не твоих ли рук это дело, Годайго-сан? — в лоб спросил Артем.

Что ж, у бывшего императора появились все основания крепко разобидеться. Одно дело, когда ты сам признаешься в попытке убийства политических противников, совсем другое — когда тебя подозревают в убийстве прославленного военачальника, народного героя.

Годайго немигающим взглядом смотрел на Артема, беззвучно перебирая четки. Экс-император о чем-то напряженно размышлял. Может быть, о том, не пришла ли пора отдать приказ порвать гайдзина двум своим цепным псам, которые никуда не вышли, как сидели в комнате рядом с порогом, так и продолжали сидеть. Или глухие, или Годайго им доверяет как себе.

— Нет, Ямомото-сан, — наконец снова открыл рот Годайго. — Я не знаю, кто убил военачальника Такаши. Но не приложил ли ты к этому руку, Ямомото-сан?

— Нет, Годайго-сан, не приложил. Честно говоря, я впервые услышал о таком военачальнике только в связи с его смертью.

Император-инок кивнул, будто бы поверил. Судя по всему, его не слишком волновал поиск истинных убийц военачальника.

— Однако пополз осторожный слух, будто это ты подослал к нему убийц. — Каждую фразу Годайго сопровождал перебрасыванием костяшки на четках. — Потом я узнаю, что сиккэн отправил в Ицудо своего самурая Кумазава Хидейоши. Мне становится известно, что сиккэн поручил ему доставить даймё Ямомото в Хэйан, что сиккэн собирается учинить даймё Ямомото дознание по поводу убийства военачальника Такаши. Еще я узнаю, что за Хидейоши увязалась его странная сестра…

Когда Годайго заговорил о сестре Хидейоши, то на лице его явно проступило отвращение. «Интересно, он не очень жалует женщин как таковых или только женщин, которые пытаются в чем-то состязаться с мужчинами? Или у него что-то личное к Ацухимэ. Допустим, когда-то отказала ему. Любопытно, надо будет взять на заметочку…»

— Как я сказал, одна тень уже накрыла тебя, Ямомото-сан, — продолжал говорить Годайго. — Я представил, что случится, когда упадет тень вторая — когда сиккэн узнает, что в твоем замке были убиты его посланцы. Что бы ты тогда ни говорил в свое оправдание, на кого бы ни указывал, сиккэн бы уже не сомневался — это ты убил военачальника Такаши, а затем и его посланцев, когда узнал, что им поручено. И ты стал бы врагом сиккэна… А враг сиккэна — мой друг. — Годайго снова натянул на лицо улыбку кобры. — Тогда бы я пришел к тебе с дружбой, Ямомото-сан, и ты бы ее принял. Потому что нигде ты не смог бы укрыться от гнева сиккэна. Ни в одном замке, даже самом неприступном, ни на Окинава, ни на других дальних островах, ни в одних горах, даже на затянутой облаками вершине Фудзи. И никто не смог бы помочь тебе, и не стал бы помогать. А я бы смог. И стал бы…

Разговор нравился Артему все меньше и меньше. Понятно, что и с самого начала не нравился, с первого «здрасьте». Да и кому понравится, когда приволокли силой, да еще при этом опоили дрянью. Вдрызг разонравилось происходящее, когда этот, с позволения сказать, собеседник будничным тоном сообщил, что собирался убить твоих друзей. Но оказалось, что предел неудовольствия еще не достигнут, еще есть чему и куда ухудшаться. А особенно не нравились Артему прямота и откровенность бывшего императора. Не к добру такая прямота…

Две мысли пронеслись в голове Артема, как птицы над водой. Мысль первая: товарищ бывший император — чокнутый фанатик, в этом нет никаких сомнений. Мысль вторая: вот ведь, блин, кажется, угораздило вляпаться в самое хитросплетение политических интриг. И совершенно непонятно пока, как из всего этого выпутываться.

— Чего же ты хочешь от меня, Годайго-сан? — впрямую спросил Артем.

Экс-император оценил его прямоту и так же прямо ответил:

— Мне нужен Белый Дракон.

Собственно, именно это Артем и предполагал услышать. А для чего еще мог ему понадобиться гайдзин Ямомото? Только как Белый Дракон и мог понадобиться.

— Я понимаю, — Артем кивнул. — Но для чего тебе вдруг понадобился Белый Дракон?

— Для чего? Чтобы спасти мою страну! И меня ничто не остановит на этом пути! — Годайго взмахнул рукой с четками.

— Разве стране что-то угрожает? Монголы разбиты…

— Монголы?! Есть кое-что похуже монголов. Род Ходзё — вот кто хуже и страшнее любых монголов.

Годайго неожиданно для Артема проворно вскочил на ноги и принялся вышагивать вдоль стола, от одной стены к другой.

— Задумайся вот о чем, Ямомото-сан! Никогда прежде чужие армии не приближались к нашим берегам. Никогда прежде правители иных земель и в страшных снах не могли вообразить, что нападают на страну Ямато. Знали, что сами Небеса станут на защиту страны Ямато и принесут погибель варварам. Так почему сейчас варвары решились, почему набрались храбрости? Я скажу тебе почему, Ямомото-сан. Потому что ослабла страна Ямато за время правления дома Ходзё. Ослабла, как слабеет человек, рана которого не заживает, а продолжает кровоточить. Кровоточащая рана моей стране нанесена домом Ходзё. Во время их регентства лишь стоны и крики о помощи слышны отовсюду. Только в доме Ходзё нескончаемый праздник, только они прирастают землями, только они богатеют…

Наблюдая за мечущимся от стены к стене экс-императором, Артем подумал, что тот, похоже, не только к женщинам «испытывает такую личную неприязнь, что кушать не может», но и к дому Ходзё. Вопрос — к кому больше…

— Хитрый Ясутоки и нападение монголов сумел обернуть себе на пользу. Он уговорил напуганного императора подписать закон, по которому сиккэн получает право мобилизовывать людей, не являющихся вассалами бакуфу, а также право изымать на военные нужды продовольствие у любого подданного Хризантемного трона. Каково, а? У любого! У кого пожелает! Я знаю, у кого пожелает Ясутоки — у своих противников, у тех, кто станет выступать против дома Ходзё, даже у тех, кто всего лишь скажет слово против Ходзё. И конечно, число противников дома Ходзё сразу станет меньше. Как же иначе, когда каждый будет знать, что в любой момент в твой дом могут ворваться воины Ходзё и отобрать все продовольствие на военные нужды. А если станешь сопротивляться, откажешься, поднимешь мятеж, то Ходзё в ответ поднимет против тебя императорскую армию…

Император-монах вдруг резко повернулся, метнулся к столу, опустился на колени, нетерпеливым движением раскрыл стоявшую на столе коробку для бумаг.

— Скажу о том, о чем знает очень мало людей. Вот. — Годайго достал из коробки свернутый трубкой лист рисовой бумаги, потряс им. — Вот тайно снятая копия письма монгольских вождей…

— Монгольских вождей? — вырвалось у Артема.

— Да, монгольских вождей. — Годайго развернул бумагу. — Это письмо доставили корейские моряки. Они переправляли через пролив двух монгольских послов, но их судно попало в шторм, перевернулось и затонуло. Корейские моряки выжили, потому что умели плавать. Послы плавать не умели и утонули. Послы, понимая, что обречены, едва начался шторм, запечатали письмо в непромокаемый футляр и отдали корейцам. Такую историю поведал сиккэн императору, когда принес во дворец это письмо. А потом сиккэн зачитал письмо императору.

Экс-император поднес бумагу близко к глазам, близоруко прищурился:

— «Мы, милостью и велением Неба Вожди Великой Монголии, направляем это послание правителю Японии. Нам известно, что с древнейших времен правители маленьких государств стремились поддерживать дружеские связи с владыками соседних земель. В сколь же большей мере наши предки, которые обрели Срединную Империю, стали известны во множестве дальних стран, которые все преклонились перед их могуществом и величием. Когда мы только взошли на трон, множество невинных людей в стране Корка страдало от продолжительных войн. Мы положили конец войнам, восстановили их земли, освободили пленных, и старых и малых… Мы просим, чтобы отныне вы, о правитель, установили с нами дружеские отношения, дабы мудрецы могли сделать Четыре Моря своим домом. Разве разумно отказываться поддерживать отношения друг с другом? Это приведет к войне, а кому же нравится такое положение вещей? Подумай об этом, о правитель!»[40] Вот!

Годайго бросил письмо на стол.

— Император страшно испугался этого письма. Гораздо больше испугался, чем тогда, когда ему рассказали о нападении монголов и их разгроме на скалах. К нему, сыну богини Солнца Аматэрасу, обращались как к простому земному правителю, а его государство именовали «маленькой страной». И вот что подумал император: монголы ведут себя так, словно не заметили потери одной из своих армий, словно этих армий у них несчитанные тьмы, и все эти армии они готовы посадить на корабли и отправить захватывать страну Ямато.

Годайго скрестил руки на груди:

— Я думаю, это письмо написал сам Ясутоки. Он очень хитер и знает, чем можно пронять императора. А благородство и честность — это не для дома Ходзё. Ясутоки ничего не стоило самому сочинить это письмо и выдать его за послание монголов. Слишком уж кстати пришлось оно, в самое подходящее время. С тех пор сиккэн, как огонь в очаге, поддерживает в императоре страх. То вновь перечитает монгольское письмо, то скажет, будто его шпионы доносят из Китая о подготовке нового монгольского похода. И, как следует напугав императора, сиккэн плетет свою паутину, нашептывая, будто только дом Ходзё может спасти страну Ямато. А для этого надо сделать то-то и то-то. Я уже сказал тебе, Ямомото-сан, что сделал Ясутоки. Теперь скажу, что он собирается сделать и о чем мне известно доподлинно…

«Тайно снятая копия… Доподлинно известно о намерениях сиккэна… Ну, ну. Шпионскими делами попахивает, разведчиками в тылу врага. У них тут, оказывается, целая тайная война идет».

— Сейчас сиккэн готовит закон об обложении крестьян новым оборонным налогом, — говорил экс-император. — А еще он надумал строить на Кюсю оборонительные сооружения. Как ты думаешь, кто станет собирать деньги? Кто будет вести строительство? Правильно — дом Ходзё. Но все это пустяки по сравнению с другим начинаниями, что готовит сиккэн. Он склоняет императора к тому, чтобы поставить во всех провинциях военными и гражданскими губернаторами представителей только одного дома — дома Ходзё. В западных провинциях сидят уже сплошь дзито и сюго дома Ходзё, но Ясутоки этого мало, ему подавай всю страну!

Годайго с размаху опустил на стол кулак с зажатыми в нем четками. Некоторое время экс-император молчал, он тяжело дышал и глядел сквозь Артема на что-то видимое лишь ему одному, не иначе представлял ненавистного сиккэна.

— Три года назад меня вынудили отречься от престола, — вновь заговорил Годайго, заговорил тихим голосом. — Я принял монашество, покинул Хэйан и перебрался в Кофукудзи, в один из великих монастырей Нара. Я пробыл там недолго, не больше месяца. Затем отправился в странствие по стране. Я обошел все «внутренние провинции», побывал на востоке Ямато, на западе,[41] по берегу Внутреннего моря добрался до Кюсю, побывал на Сикоку, потом совершил хождение по дороге Токайдо на север, добрался до пограничных с айнами земель. И меня, потомка богини Солнца, никто нигде не узнавал. Удивляться не приходилось — всю прежнюю жизнь я безвылазно провел в Хэйан, покидая столицу только для того, чтобы посетить святилище в Исэ.[42] Увидев страну вблизи, я понял, что все совсем не так, как виделось из императорского городка. И я понял, что делают с ней проклятые Ходзё. Я понял, что если оставить все как есть, то вскоре случится непоправимая беда: или страну захлестнут кровавые мятежи, или Ямато захватят варвары.

«Когда-то этот человек, что сидит сейчас передо мной, правил страной, — вдруг поймал себя на мысли Артем. — По идее я должен испытывать священный исторический трепет и все такое. Но вот беда, ничего я не испытываю. Ну, кроме отвращения разве…»

— В Японии нужно восстановить императорскую власть в ее прежней силе, — экс-император щелкал четками громко и звучно, как кастаньетами. — Такой, какой она была во времена отё кокка.[43] Страной Ямато должен единолично править тот, в ком от рождения течет кровь богини Солнца Аматэрасу. А когда сильного правителя сменит слабый, что неизбежно, тогда пусть страна просто переждет его, как пережидают люди сезон дождей, пусть не отдает себя в руки ненасытных самурайских домов. Я знаю теперь, обойдя полстраны, что и простые люди хотят, чтобы страной правили императоры, а не регенты или сёгуны. За тем, кто выступит сейчас против дома Ходзё, пойдут многие из самураев Камакура, в первую очередь из тех домов, кто более других претерпел от правления Ходзё. Поход поддержат большие и малые монастыри, которые ненавидят Ходзё еще больше, чем друг друга. Я, монах-император Годайго, поведу людей на Киото, чтобы свергнуть Ходзё. Я заставлю тэнно Сидзё отречься и снова взойду на престол, а Сидзё пусть изопьет чашу монашества. Первое, что я сделаю — отменю сделки кисин. Затем потребую подтверждения всех земельных владений императорским указом. Земли тех, кто такое подтверждение не предоставит, перейдут в распоряжение императора. Отныне жаловать землями сможет только император. Мы уничтожим секты, которые процветают и уничтожают единый дух потомков Ямато. И много, много другого предстоит сделать… Но сперва надо свергнуть власть Ходзё…

Годайго провел ладонью по лбу, словно вытирал пот.

— Нам нужен ты — Белый Дракон, победитель монголов. Когда люди в стране Ямато узнают, что с армией идущего к Хризантемному престолу императора Годайго идет даймё Ямомото по прозвищу Белый Дракон, что нам покровительствует сам Бьяку-Рю, могущественный и ужасный житель Небес, тогда те, кто колеблется, перестанут колебаться. И армия наша начнет пополняться воинами, как река весной пополняется талыми водами. Я знаю, твой знак — квадрат. Так вот пусть все видят вместе с моими знаменами и твой квадрат…

Артем уже давно понял, чем закончится монолог отставного монарха. «И это он еще не знает про доспехи их полубога, товарища Тайра, — усмехнулся про себя Артем. — А узнай, всенепременно пришел бы в полную экзальтацию, еще, небось, и в падучей бы забился от радости такой. И тогда бы уж точно не отвязался от меня никогда и ни в жисть. Раз уж и до этого готов был на любые убийства, чтобы рассорить меня с ненавистным сиккэном, на ненависти к которому у него неизлечимый пунктик…»

Кроме всего прочего, Артему стало совершенно понятно, почему бывший император перехватил его по дороге в Киото. Годайго не хотел, чтобы Ямомото прежде встретился с сиккэном. Он никак не мог этого допустить. А ну как его заклятый враг переманит Белого Дракона на свою сторону, враз усилив свои позиции!

Бывший император, по всему было видно, устал от разговора.

— Когда я займу Хризантемный престол, ты встанешь рядом с троном, ты получишь титул сёгуна. Сёгун Ямомото, сёгун Белый Дракон. Я обещаю, ты получишь половину земель, которыми сейчас владеет — и владеет не по праву! — дом Ходзё. Теперь твое слово, Ямомото-сан. Согласен ли ты выступить вместе со мной против подлого Ходзё?

Ну какое тут могло быть слово, кроме согласия? Потому что несогласие означало бы немедленный кинжал под ребра. Ну, или отсечение головы, что, в общем-то, согласитесь, лишь немногим лучше. После того как тебе признаются в подготовке государственного переворота, а ты в ответ заявляешь, что видал в гробу эти ваши перевороты, вряд ли следует рассчитывать, что тебя проводят к выходу с извинениями, мол, прости нас, добрый человек, отняли у тебя драгоценное время и при этом грубо себя вели, за что тоже отдельно прости нас, неразумных. Ага, конечно, станут они оставлять такого свидетеля. Да и в случае если дам согласие, тоже чем-нибудь заставят доказать, кровью там расписаться, поклясться на мечах или что-нибудь в этом роде…

— Подожди говорить, Ямомото-сан, — поднял руку Годайго. И сказал, повысив голос и глядя поверх плеча Артема: — Эй! Принесите сюда мечи даймё Ямомото!

Артем услышал, как сзади прошуршала отодвигаемая дверь и затопали шаги.

— Я понимаю, о чем ты думаешь, — сказал Годайго, глядя Артему в глаза. — Ты думаешь о том, что я убью тебя, если ты откажешься. И ты хочешь меня обмануть. Мне не нужен обман. Мне не нужен союзник, который будет думать только о том, как предать меня. Мне нужен искренний союзник, и только такой. Так вот, Ямомото-сан. Ты сейчас получишь назад свои мечи. И я даю тебе слово, что отпущу тебя живым, что бы ты ни ответил мне. Правда, если ты, в свою очередь, дашь слово никому не передавать содержание нашего разговора и вообще никому не говорить о нашей с тобой встрече…

Годайго выжидающе смотрел на Артема. Чтобы оттянуть последнее слово, Артем спросил у собеседника, показав рукой себе за спину:

— Кто эти люди? Монахи?

— Монахи-сохэй, — Годайго подтвердил догадки Артема. — Недавно я обошел все крупные монастыри и заручился их поддержкой. А это сила, Ямомото-сан. Один монастырь Энрякудзи готов выставить десять тысяч воинов, монахов-сохэй. За месяц мы соберем огромное войско, а еще через месяц войдем в Хэйан.

Что говорить, заманчивые перспективы рисовал гражданин бывший император. И возможно (хотя кто его знает, как оно обстоит на самом деле), переворот имеет все шансы на успех. Только вот Артем категорически не хотел впутываться в государственные перевороты, равно как и вообще в политические интриги любого размаха и сложности. Ну зачем оно ему это надо? Едва только кровью и потом он завоевал право быть даймё, и тут же, считай, без передыха впутываться во что-то еще. К тому же ребенок вот-вот появится на свет, и в голове куча планов по части толкания вперед технического прогресса… Конечно, ставши сёгуном, двигать что бы то ни было будет многократно сподручней… Да только дожить надо еще до сёгуна, а это, думается, будет ой как непросто в переворотных бурях. К тому же не факт, что от тебя тут же не попытаются избавиться твои совсем недавно приобретенные союзнички — на всякий случай, чтобы тебе первому не пришло в голову избавиться от них.

К тому же лично у Артема не было никаких претензий к «кровавому режиму» сиккэна Ходзё Ясутоки. До сего момента он ему не мешал править в отдельно взятой японской провинции. Правда, не очень понятно, что ждет даймё Ямомото в Киото, может, древнеяпонский орден на грудь за все хорошее, а может, несправедливое обвинение в убийстве этого чертова Такаши, слышать о котором Артему уже порядком надоело. Хуже всего, конечно, если придется подумать, кладя голову на плаху: «Мать твою за ногу, что же я, идиот старый, не согласился на предложение славного парня Годайго! Сейчас бы вел армию в бой, глядел с холма, как бегут прочь враги, и в мыслях уже называл бы себя сёгуном. А так…» И полетит вниз топор палача…

Непрост был выбор, ох, непрост. И Годайго, видимо, это тоже понимал, не зря не торопит. Хотя, конечно, неделю на размышление не даст. И более того, без ответа из дома не выпустит.

В общем-то, решение у Артема уже вызрело. Через год-другой он, возможно, и согласился бы на предложенную авантюру, сулящую скачок из пешек прямиком в ферзи. Но сейчас он был не готов.

Да вот только как объявить о своем решении сидящему напротив человеку? Честно и откровенно? А ну как обманул товарищ Годайго? Хотя… дал слово. А это как-никак слово бывшего императора и — одновременно — слово будущего императора, ведь он же не сомневается, что взойдет на престол. Дал слово в присутствии свидетелей, хоть и своих верных слуг, но все же, все же…

Или, на всякий случай, попробовать обмануть? Заявить, стукнув себя в грудь, мол, располагай мной, херр Годайго. Мол, пошли войной на Ходзё. А потом что? Сколько тянуть эту тягомотину? И чем ее закончить? Отказом с безопасного расстояния? Тогда точно станешь главным врагом Годайго на всю оставшуюся жизнь. И всю эту оставшуюся жизнь только и останется, что уворачиваться от посылаемых Годайго монахов-убийц. Их же там полно, несметные тыщи… И, дав липовое согласие, не увязнешь ли потом в трясине политических интриг по самую макушку, что уж не выбраться из них будет никогда и ни за что?

Фу… Ну, кривая, вывози.

Артем решился.

— Годайго-сан, — сказал он. — Я даю слово, что вычеркну этот вечер из памяти. Навсегда. Не было его. Не было этого дома, который я и вправду не знаю, где находится и чей он, и двор ли это постоялый или чей-то жилой дом. Я даже вычеркну из памяти господина Касано. Не был я у него в гостях, не пил его вкусное саке. Я покинул постоялый двор, чтобы осмотреть окрестности, показавшиеся мне красивыми, заблудился, а тут и ночь… Прошу простить меня, Годайго-сан, но я не могу принять твоего щедрого предложения встать под твои знамена. Быть твоим союзником, союзником человека, в жилах которого течет кровь богини Солнца Аматэрасу, — великая честь для любого жителя страны Ямато, но я не готов выступить против Ходзё Ясутоки… У меня нет ненависти к нему ни как к человеку, ни как к политическому деятелю. Я здесь недавно и не разобрался еще в политической ситуации. Я не знаю, кто прав, кто виноват, ты или Ходзё Ясутоки. Я не могу поддержать тебя из-за одного желания стать сёгуном. Или из-за одного страха. Пойми меня, Годайго-сан…

— Мне жаль, Ямомото-сан. Но это твой выбор. Я отпускаю тебя — я дал слово. Помни и ты о своем слове…

Глава четырнадцатая

ЭТА ЛУННАЯ НОЧЬ ТАК БЫЛА ХОРОША

Артема сопровождали двое давешних носильщиков. От сопровождения Артем отказываться не стал, потому как понятия не имел, в какую сторону идти, равно как не имел понятия, где он находится. На дворе уже стояла полноценная ночь, что самостоятельный поиск дороги отнюдь не облегчало. Ну а оставаться ночевать в доме Годайго — это уж увольте…

Двое пеших проводников с фонарями в руках первыми шли по тропе. Замыкал процессию Артем. На иной порядок он вряд ли бы согласился. Поворачиваться спиной к кому-нибудь из людей Годайго не хотелось самым категорическим образом…

Тропа сбежала вниз с холма, на котором стоял дом, где они так мило побеседовали с бывшим императором-монахом, обогнула сильно заболоченный пруд, где, словно в последний раз, надрывалось горластое лягушачье племя, опять поползла вверх.

Наличие двух мечей, которые ему вернули, успокаивало. У проводников ведь никакого оружия. Сзади — Артем то и дело оглядывался — тоже никто не крался.

Тропа была видна вплоть до самого дома на холме — за это спасибо луне, светившей не хуже иного прожектора. В такую ночь на открытом месте можно было обойтись и без фонарей. Другое дело, если зайдешь под деревья, тут уж без помощи рукотворного света можно и грохнуться, да так, что и ноги переломать недолго.

Голова была ясная и пустая. Думать ни о чем серьезном не хотелось. Видимо, слишком много сегодня всего произошло, слишком много информации вылилось на голову бедного, старого и больного циркача. Мозги, что называется, перегрелись, и, как радиатору, им требовалось подостыть. Но совсем ни о чем не думать тоже невозможно. Как оно обычно и бывало с Артемом в такие минуты, он сосредоточился на первой пришедшей в голову ерунде, словно это не ерунда, а великая важность, стал обмусоливать ее мысленно и так и этак.

В голову ему, оказывается, запали слова Годайго о том, что тот, вновь взойдя на Хризантемный престол, отменит практику кисин. И вот Артем стал думать — а случись такое и в самом деле, что ж из этого, из отмены кисин, может получиться?

О сделках кисин Артем был наслышан и, более того, в дальнейшем не исключал и своего в них участия.

Из всего того, что Артем узнал об этих сделках, вывод напрашивался однозначный — именно благодаря практике кисин в Стране восходящего солнца сложилось самурайство как класс. Кроме того, благодаря именно сделкам кисин крупные монастыри превратились в форменные города-крепости, мало чем уступающие древнегреческим полисам, стали влиятельной политической силой.

А все из-за чего? Где-то примерно году эдак в семьсот шестьдесят каком-то — если Артем правильно все посчитал — была проведена Великая земельная реформа. Реформа, хоть и звалась Великой, однако, как это не раз случалось в мировой истории (и не в одной только древней Японии), с треском провалилась. Вернее, результаты ее вышли вовсе не такими, как ими замышлялось реформаторами. Скажем, появление практики кисин вовсе не входило в реформаторские планы. А вот поди ж ты — она появилась на свет.

Дело было в следующем. Реформаторы обложили многочисленными и обременительными налогами простых держателей земли, а крупных землевладельцев от большей части налогов избавили. Как нетрудно догадаться, мелким и средним землевладельцам такое положение вещей не шибко пришлось по душе. И чем дальше, тем нравилось все меньше и меньше. Люди, естественно, стали искать лазейки, чтобы уйти от налогового бремени, как искали их во все времена и при всех режимах. И, как водится, нашли.

Некрупные землевладельцы стали заключать с крупными следующие сделки: отписывали свои наделы землевладельцам крупным, а те незамедлительно, можно сказать, в тот же миг сдавали эту землю в аренду бывшим ее владельцам. Поскольку земля теперь по документам принадлежала крупным землевладельцам, то и налогов с нее отныне взымалось меньше прежнего. Конечно, арендаторы платили арендную плату новому хозяину земли, но эти выплаты были многократно меньше налоговых.

Крупными землевладельцами являлись, как правило, сильные, знатные самурайские дома. А также крупные монастыри. Посему последним точно так же мелкие землевладельцы отписывали земли и точно так же эти земли потом получали от монастырей в аренду.

Подобные сделки получили название кисин. И была у них одна особенность, благодаря которой и сложился тот самый самурайский кодекс чести — эти сделки держались на честном слове. Образно говоря, закрепляющим раствором этих сделок было честное слово, слово самурайское — с одной и с другой стороны. Ну в самом деле, что мешало крупному землевладельцу обмануть мелкого и сдать землю в аренду не ему, а другому? Или вовсе продать ту землю, а бывшего ее владельца послать куда подальше. Или же после отказать законным наследникам арендатора в праве на аренду некогда отцовской земли. Правда, нарушь знатный самурай договор, и другие мелкие землевладельцы уже десять раз подумали бы, а идти ли к нему заключать сделки кисин. Или, быть может, податься к соседнему монастырю или к другому знатному самураю?

Ну, а мелкий землевладелец, в свою очередь, вынужден был быть преданным, потому что над ним отныне постоянно висела угроза непродления аренды или незаключения арендного договора с его наследниками. «М-да, выходит, не на одном слове, и даже вовсе не на слове все это держалось, а на здравом смысле обеих заинтересованных сторон», — поправил сам себя Артем.

И вот теперь, разрушь эту практику, что же будет? Прежде всего, непонятно, как Годайго собирается поступить с крупными монастырями, которые, по его словам, готовы его поддержать в борьбе против Ходзё. Отмена кисин больно ударит по ним и совсем-совсем не понравится столь влиятельной силе, как крупные монастыри…

Впрочем, всегда есть возможность льготных послаблений. Скажем, тиснуть указ, мол, величайшим соизволением за монастырем на горе Хиэй сохраняется право на сделки кисин. Или что-нибудь в этом роде…

Они поднялись на очередной пригорок. Тропа, как сквозь ворота, вела между двумя развесистыми сакурами и вывела на поляну, окаймленную дико растущими абрикосовыми деревьями. Тени от невысоких деревьев лежали на траве четкими контурами и казались ненастоящими, вырезанными из черной бумаги. Ага, а вдали сквозь просвет были видны какие-то дома, скорее всего, городок Никацура…

Йох…

Все произошло столь молниеносно, что Артем опомнился лишь тогда, когда и поделать было уже ничего нельзя. Впрочем, опомнись он секундой раньше, тоже ничего не смог бы поделать.

Давешние носильщики слаженно кинули фонари в траву и брызнули в разные стороны. Эдакая слаженность могла быть объяснима только тем, что один носильщик другому подал заранее обговоренный знак, а Артем, циркач хренов, этот знак проворонил, расслабился, наблюдая вдали какие-то строения и думая думы об актуальнейшей из проблем — Великой земельной реформе семьсот какого-то года.

Артем выхватил длинный меч, завертел головой.

И было на что посмотреть. Вернее, на кого…

Со всех сторон, выскользнув из-под деревьев, к нему мчались по залитой лунным светом траве, по черным теням абрикосовых деревьев, сами таща за собой длинные черные тени, вооруженные люди. Их обнаженные клинки красиво блестели на бегу, отражая лунный свет.

Да и катана самого Артема тоже блестела что надо. С этим-то был полный порядок…

Видя, что застигнутый врасплох даймё Ямомото не пытается сбежать (потому что все пути отхода были перекрыты), нападавшие перешли с бега на шаг и теперь уже неторопливо обступали Артема, сжимали кольцо.

Артем вытащил второй, короткий меч. Чего уж тут мечи беречь… Хотя все равно не поможет, вот автомат бы помог, да где его взять в древней Японии, да еще на ночь глядя…

«Восемь», — сосчитал врагов Артем. Трое — явно самураи, остальные, не иначе, монахи-сохэй, сборная команда. И констатировал очевидное: «Это звиздец». Семеро из них были напрочь незнакомы Артему, а один знаком и даже очень. Тот самый аскетического вида самурай с нервным тиком на правый глаз, который так долго уговаривал Артема подняться с пола и проследовать к мистеру Годайго на прием.

Впрочем, объявись тут личности сплошь незнакомые, никаких сомнений, кто их послал, у Артема бы не возникло. Приходится признать — когда слишком много узнаешь о государственных переворотах, так просто все же не отпускают.

Твою душу дьяволу да в пасть! Он уже пропитался тлетворным японским духом, потому что на ум вдруг пришла мысль о том, что смерть выйдет красивой: в лунному свете, в причудливом переплетении теней на серебристой поляне, в полной ночной тишине, где будет слышен только звон мечей. Один против толпы. Если когда-нибудь его будущему ребенку, будь то мальчик или девочка, расскажут о том, как умер отец, он или она станут гордиться такой смертью своего родителя.

Незнакомцы нападать отчего-то не спешили, и, воспользовавшись паузой, Артем стал прикидывать шансы. Не могло такого быть, чтобы шансов не имелось вовсе.

Ну один шанс — это затянуть время разговорами (а чем еще?), глядишь, кто-то появится, спугнет. Ведь самураи Артема должны разыскивать своего невесть куда подевавшегося господина (по крайней мере хотелось в это верить) и могли неожиданно примчаться сюда на выручку.

Второй шанс — прорвать окружение и, врубив весь данный богом и цирковыми тренировками форсаж, спастись позорным бегством. И плевать на то, как это будет выглядеть в глазах взыскательных японцев…

Ночную тишину и течение мыслей Артема нарушил голос самурая с нервным тиком:

— Меня послал император Годайго. Господин Годайго велел передать тебе, что он сдержал свое слово…

— Да я вижу! — вырвалось у Артема. — Мало кто так умеет держать слово!

— Не перебивай, — мягко укорил его самурай. — Дослушай. Господин Годайго дал тебе слово, что отпустит живым. И он отпустил тебя живым. Но он не обещал тебе всегда и везде оставлять тебя живым.

«Не ждал я от императора-монаха подобной иезуитской хитрости. Сволочь, однако… Блеф, — вот еще о чем подумал Артем. — Блеф — это еще один шанс».

— Тут вот какое дело, — заговорил Артем, глядя на самурая. — Пока я шел от вашего дома, я напряженно размышлял не о чем-нибудь постороннем, не о какой-нибудь ерунде, а о разговоре с бывшим императором Годайго. И пришел к выводу, что я не прав. Скороспел я оказался в решениях. По молодости лет чересчур горяч и порывист. Вот что: пошли кого-нибудь из своих самураев к Годайго, пусть скажет ему, что я согласен. Что я готов присоединиться к нему в его борьбе.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, Ямомото-сан, — сказал самурай. — У меня приказ господина Годайго, и я не могу его нарушить. Скажи мне, Ямомото-сан, как ты хочешь умереть? В бою? Или предпочитаешь сеппуку? Я помогу тебе сделать сеппуку. Если ты сомневаешься в знатности моего рода, я назову себя, и ты решишь, достоин ли я оказать тебе помощь. Для меня же будет большой честью помочь Белому Дракону.

«Знакомые мотивы. Сеппука, честь…» А блеф явно не проходил. У Артема не осталось никаких сомнений, что чертов самурай от полученного приказа не отступит. Значит, надо использовать другие шансы. Затянуть время уж в любом случае не помешает…

— Назовись, — сказал Артем. — Даже если я выберу смерть в бою, я хочу знать, от кого я ее приму.

Артем надеялся, что по всегдашнему обыкновению самурай начнет долго и нудно перечислять многочисленных самурайских предков и их выдающиеся подвиги. Может быть, за это время кто-нибудь появится. Однако поганец как назло уложился в несколько фраз:

— Я — Гонгоро Токимаса, чей дед во Вторую Трехлетнюю войну[44] на подступах к крепости Канадзава первым заметил кружащую над лесом стаю диких гусей и догадался, что там поджидает засада. Могу поклясться тебе, Ямомото-сан, что я, Гонгоро Токимаса, прекрасно владею ударом «последней нити».

Последние слова он произнес с явной гордостью.

Артем знал, что имеет в виду самурай под «последней нитью». Это был высший самурайский шик для того, кто помогает совершить сеппуку, — не просто отрубить голову, но сделать это так, чтобы она не покатилась по траве колобком, а повисла на тонком лоскуте кожи. Будь Артем до мозга костей самураем, его должно было бы обрадовать, что он повстречал на жизненном пути такого искусного мастера.

— Что ты выбираешь, Ямомото-сан? — все еще вежливо, но уже с явными нотками нетерпения в голосе спросил аскетического вида самурай.

Затягивать беседу под луной больше не дадут. Стало быть, и этот шанс отпадает. Остается последний — бежать. Что, что, а бегать Артем умел. Главное — прорваться сквозь кольцо окружения.

— Я сделал выбор, Гонгоро-сан, — сказал Артем, поочередно загоняя в ножны короткий и длинный мечи. — Я выбираю сеппуку. Это большая честь для меня, что мне поможет уйти из жизни мастер «последней нити».

Артем счел, что не лишним будет поклониться.

— Но мне не нравится это место, Гонгоро-сан. Я хотел бы в свой последний миг чувствовать простор, видеть внизу блеск воды и слышать лягушачий хор. Это напомнит мне о моей родине, которую в этой жизни я больше не увижу.

Чтобы надежнее тронуть самурайскую душу, Артем добавил:

— Там я без труда смогу сложить свою предсмертную танку.

Расчет Артема был прост, как палка из бамбука, — сигануть вниз с холма. Да, сигать придется в темноту, и совершенно неизвестно, сколько придется лететь и на что в конечном счете приземлишься. Но он же воздушный гимнаст, а не мешок с картошкой, и уж падать-то обучен. Можно сказать даже так — именно искусству падать он обучен.

Аскетического вида самурай раздумывал недолго.

— Но ты прежде отдашь мне свои мечи, Ямомото-сан.

Видимо, этот верный слуга Годайго не полностью доверял Белому Дракону. Не верил, понимаешь, в искренность его слов и намерений. И все же он был стопроцентным, законченным самураем, и это-то его и подводило — он никак не мог себе представить, что самурай сможет бросить свои мечи.

Артем не колебался ни секунды. «Света восемнадцати лун», конечно, жаль. Как-никак, работа самого Амакуни, мастера из мастеров. Однако Артем не настолько осамураился за четыре месяца, чтобы из-за меча, пусть даже такого знаменитого и замечательного, отдавать жизнь. А уж про короткий меч-вакидзаси и говорить не приходится.

— Разумеется, Гонгоро-сан, — Артем вынул из-за пояса и протянул самураю короткий меч.

Затем, никуда не спеша (а куда ему спешить-то, на тот свет, что ли?) вытащил из-за пояса катану, протянул ее самураю…

Что-то тонко просвистело над поляной.

Рука самурая так и не коснулась «Света восемнадцати лун», зависла в воздухе в полсяку от меча. На его лице сперва появилось удивленное выражение, потом оно исказилось от боли, и рука его взлетела к затылку, за что-то там схватилась, словно он хотел выдрать занозу. Через мгновение самурай, закаменев лицом, рухнул в серебристую траву. Невольно провожая взглядом его падение, Артем разглядел, что в черных волосах поблескивает металлический штырь…

И тут же окруженную абрикосовыми деревьями поляну заполнил тонкий свист. Ж-жух, сяя-яуу. Что-то разрезало воздух, что-то небольшое, проносившееся серебряными искрами над поляной.

Артем вновь выхватил катану, когда в его сторону метнулся коренастый монах, замахиваясь палицей. Монах вдруг споткнулся, словно подбитый чьей-то невидимой ногой, крутанулся на месте, выпустил палицу из рук и повалился на землю. Опа! Короткая толстая стрела торчала из его спины.

Две такие же стрелы — одна вошла в ногу, другая в плечо — остановили еще одного монаха, вооруженного двумя странными, похожими на лепестки ножами. Он завалился на спину и замер недвижно, с открытыми глазами и ртом. А попадания меж тем не были смертельными. «Отравленные наконечники, — догадался Артем. — Больше ничем не объяснишь. И сюриккэн, сразивший Гонгоро, тоже наверняка был отравлен».

Люди Годайго валились на землю один за другим. Кто молча, кто-то успев крикнуть, кто-то хрипел, извиваясь в недолгой агонии на залитой серебристой росой траве. Кто-то успевал выдрать из тела стрелу или сюрикэн, но в него тут же впивалась новая.

Последний оставшийся на ногах самурай кинулся к Артему. И ему, единственному, удалось нанести удар. Наносил, когда черная стрела уже торчала у него из бедра. Потому, видимо, удар вышел несильным и нерезким, Артем без труда отбил его, подставив свою катану. И больше самурай со стрелой в бедре сделать ничего не смог. Стал оседать на землю, рухнул на колени, сжимающая рукоять меча рука уперлась в землю… Он вскинул взгляд и какое-то время неотрывно смотрел в глаза Артему. И столько было в его взгляде невыносимой, жуткой тоски, что Артему стало не по себе. Это были глаза самурая, умирающего так, как ему страшно не хотелось умирать — от отравленной стрелы, подло выпущенной из темноты. Цирковой гимнаст явственно ощутил, как под этим взглядом у него самого в каких-то потаенных механизмах души проворачиваются приржавевшие друг к другу шестерни, навсегда что-то меняя. Артем со всей четкостью осознал, что этот взгляд ему теперь не забыть, уж по ночам-то точно будет сниться…

Тем временем от абрикосового дерева отделилась тень и, низко стелясь над землей, заскользила в сторону схватки. Тень оказалась закутанным во все черное человеком, который метнулся к самураю со стрелой в бедре и всадил ему в грудь короткий прямой меч с квадратной гардой. И все. На этом аккорде схватка закончилась, да и недолго длилась она, какие-то секунды. Результатом этих секунд стало то, что люди Годайго все до единого были мертвы.

Закутанный в черное человек склонился над Гонгоро и что-то проделал. Только когда он распрямился, Артем понял что. Отрезанное у Гонгоро ухо незнакомец засунул за отворот куртки.

— Кто ты? — вырвалось у Артема. И наудачу спросил: — Ты из яма-буси?

Человек в черном поднял на него взгляд. Почему-то Артему показалось, что он улыбнулся под закрывающей лицо повязкой… И хоть открыты были одни только глаза, Артем с уверенностью мог бы сказать, что перед ним не Такамори, не Фудзита, вообще некто, никогда прежде Артему в этой жизни не встречавшийся. В прошлой жизни, впрочем, тоже… И почему-то Артем не сомневался — когда он снова встретит этот взгляд, то узнает этого человека.

Артем, ясное дело, не мог даже приблизительно сказать, сколько еще людей помимо незнакомца находятся за границами залитой лунным светом поляны, но, во всяком случае, отдавал себе отчет, что эти, если надобно увести его с собой, уведут. И уж тем более им не составит труда прикончить его в любой момент. Правда, хотели бы — уже прикончили бы. Хотя кто этих японцев знает, может, им всенепременно требуется собственноручно зарезать Артема, скажем, потому что так они обещали заказчику, а нарушить обещание не могут…

Но убивать его не стали. Не стали и уводить с собой. Незнакомец в черном побежал к абрикосовым деревьям и через мгновение растворился в ночи, оставив Артема одного в центре мертвого круга из тел. «Такаши, по слухам, убили яма-буси, и здесь тоже, по всему похоже, яма-буси — есть ли здесь какая-то связь?» — задумался Артем. Но найти ответ, стоя в круге из мертвых тел, было нелегко. Да и вообще торчать тут долее не имело никакого смысла. Артем двинулся в ту сторону, где вдали виднелись какие-то строения…

Это действительно был городок Никадура.

Нелегким делом оказалось найти свой постоялый двор. Городок был разбросан на большой территории, с какой стороны он сейчас зашел в город — непонятно, дома ночной порой все похожи… Но, поплутав, нашел, конечно, «свой» двор. Все ж таки Никацура — это вам не Нью-Йорк какой-нибудь. «Свой» двор он узнал по воротам, обитым по краям широкими медными полосами, и по крыше, крытой дранкой из дерева хиноки, — заметил это все днем, когда въезжали.

Подходя к воротам, Артем задался вполне актуальным вопросом — что ему прямо сейчас надлежит делать? Завалиться спать? Прихватить с собой всех своих самураев и до кучи Хидейоши с его самураями, ввалиться в дом, который занимал господин Касано, и устроить на отдельно взятом постоялом дворе ночь длинных катан? А потом отправиться на поиски подлеца Годайго, чтобы объяснить ему на языке клинков, что нехорошо похищать честных людей, а потом приказывать их убить? Непростые эти вопросы даже заставили Артема помедлить со стуком в воротные створы.

Ну, господин Касано скорее всего уже отбыл со двора — Артем готов был поспорить на что угодно. Что ему тут делать? Отвечать на вопросы, куда подевался даймё Ямомото? Так это или не так можно, конечно, проверить. И если вдруг Касано беспечно дрыхнет на гостиничных циновках… То что? Вызывать его на поединок? Исключено. Мало того что поединщиком Артем был, мягко говоря, не самым выдающимся, так еще после бессонной, беспокойной ночи, после отравления его так называемая спортивная форма оставляла желать лучшего. Приказать кому-нибудь из его самураев вызвать Касано и убить? Терять лицо перед ними, а также перед Хидейоши и его самураями не хочется, отдавать такой приказ тоже не хотелось. Сам Касано может крикнуть, что будет биться только с равным, а именно с Белым Драконом, и что тогда? Отказываться?

Еще сложнее с Годайго. Ну, допустим, найдет Артем, перебудив все дома этого городишки, его временное пристанище. И что? Во-первых, Годайго не самурай, а монах — как его вызовешь? Во-вторых, он, блин, императорской крови, потомок, блин, богини Солнца. Поднять на него руку какому-то чужаку — это, знаете, поступок, который вряд ли найдет отклик в японских сердцах, как бы ты ни объяснял людям свое решение.

В общем, Артем пришел к выводу, что самостоятельно ему в таких сложных запутках не разобраться, надо посоветоваться с кем-то знающим.

Удивительное открытие ждало даймё Ямомото на постоялом дворе. Оказывается, никто его не искал — ни с фонарями, ни без. Брат и сестра Кумазава, Такамори и Омицу, все его самураи и самураи Кумазава преспокойно дрыхли в отведенных им покоях. Артем не успел разбудить никого из своих. Раньше этого прибежал заспанный хозяин постоялого двора, его разбудил привратник, и хозяин тут же примчался узнать, не нужно ли этой прекрасной ночью еще что-нибудь столь уважаемому гостю? Гостя в первую очередь заинтересовало, не покинул ли этим вечером гостеприимный двор господин Касано? Выяснилось, что покинул. «А как отдохнул господин даймё? — вдруг спросил хозяин постоялого двора с какой-то странной улыбочкой. Артем даже бы сказал — с похабной улыбочкой. — И не желает ли господин даймё продолжить отдых? Вдруг он остался чем-то недоволен или по дороге сюда внезапно почувствовал в себе новые силы?» За всем этим чувствовал некий второй смысл, и Артем, насупив брови, потребовал от хозяина объяснить, что он имеет в виду. Хозяин объяснил: «Прощаясь со мной, господин Касано сказал: он очень жалеет, что дела заставляют его незамедлительно отправиться в путь и что он не может присоединиться к господину даймё и посетить вместе с ним лучший чайный домик Никацура, известного по всей Ямато красивыми и умелыми девушками…»

Вот так! Вот почему его не искали по всей округе с фонарями! Оказывается, Касано пустил дезу. Причем дезу аморального толка. «Интересно, — тут же подумал Артем, — а поверят ли мне Ацухимэ или Омицу, когда я им скажу, что не развлекался с другими женшинами, и поведаю им всю эпопею с Касано, похищением и с бывшим императором. М-да, ситуация, что тут еще скажешь…»

Трудно сказать, как поступил бы на месте Артема настоящий японец. Артем же был человеком русским, а посему, не понимая, что ему надлежит делать прямо сейчас, рассудил вполне по-русски — утро вечера мудренее. И завалился спать. Тем более что в сон рубило уже конкретно…

Глава пятнадцатая

ДОРОГАЯ МОЯ СТОЛИЦА…

В столицу древней Японии город Киото Артем въехал на носилках. Наверное, гораздо «элитарнее» в историческом смысле было бы на ослике, но он въехал на носилках.

Весь путь от Никацура до Киото он таким образом и проделал. И подобный способ передвижения по душе ему не пришелся. Надобно заметить, что хоть Артем и феодалил уже целых четыре месяца и феодалом был, чего уж там, не из последних, однако путешествовать подобным образом ему не доводилось. Как выяснилось сегодня, и хорошо что не доводилось. Неудобно, похожая на собачью конуру будка, да к тому же укачивает. В седле не укачивает, а в носилках — нате вам пожалуйста. У Артема не было аэрофлотовских конфет типа «Барбарис», не было таблеток против укачивания и даже какого-нибудь тонизирующего травяного настоя. Нет, что ни говорите, верхом на лошадке путешествовать гораздо привлекательней: свободней, интереснее, веселей. Словом, хорошо, что путь от Никацура до столицы был недлинный…

События прошедшей ночи казались Артему каким-то нереальным кошмаром. Будто не с ним все это было. Какие-то похищения под покровом ночи, какие-то бывшие императоры, трупы на поляне. Да только усомниться в реальности происшедшего не давал горький привкус вчерашнего пойла, от которого Артем никак не мог избавиться, хотя с утра тщательно прополоскал рот и горло родниковой водой и выпил за завтраком две чашки чая, а не одну, как обычно. («Вот-вот, наверное, из-за этой отравы, до конца не выведенной из организма, и укачивает железного воздушного гимнаста в каких-то смешных носилках!»)

В том, что он провел большую часть ночи вне постоялого двора, также не давали усомниться женские взгляды: Ацухимэ поглядывала на него все утро иронически, Омицу — с осуждением, высказывать которое при всех она, разумеется, не стала, отложив все речи на ближайшую совместную ночь. Разубеждать женщин, мол, чист я перед вами, гражданочки, и ни в каком чайном домике в окрестностях этого треклятого городишки, как вам наплели «доброхоты», не развлекался, а… Вот то-то. Вряд ли бы женщины поверили в бывших императоров и в кровавую бойню на залитой лунным светом поляне, остались бы при убеждении, что господин даймё что угодно готов наплести, лишь бы не признаваться в посещении чайного домика.

Уже в носилках Артему пришла в голову спасительная мысль: быть может, и в самом деле не было ни бывшего императора, ни трупов на поляне, а был лишь господин Касано и дурманящая отрава, накапанная им в саке? А все остальное лишь пригрезилось под действием того дурмана? Скажем, господин Касано честно и искренне хотел отравить Артема, но его яд не сработал должным образом. Быть может, любого японца отрава бы и свалила на месте, но другое дело — метаболизм большого белого человека. Ежели человек привык там, у себя, в далеком будущем, ежедневно вдыхать вместе с автомобильными выхлопами и дымами заводов и не такую еще отраву, ежели привык, что из крана течет во много раз более ядовитая жидкость, то и с первобытным ядом может справиться без труда. И вот, приняв Артема за безнадежно умирающего, люди господина Касано выволокли его из дома, отнесли… Да, может, на ту же поляну с абрикосовыми деревьями и отнесли! Бросили под абрикосом, потирая руки и довольно похихикивая, вернулись к господину Касано и вместе с ним убыли в неизвестном направлении. Артем же остался лежать под абрикосами, где ему и примерещилось все, начиная с бывшего императора и заканчивая бойней на поляне. А потом, когда его организм более-менее справился с отравой, он в полубреду поднялся, добрел до постоялого двора и рухнул без сил в самурайскую койку…

Вроде бы версия выстраивалась гладкая, все вроде бы ложилось в строку. И вдобавок не имелось никаких вещественных доказательств тому, что был в реальности и экс-император, и все прочие персонажи. Никаких тебе подарков от экс-августейшей особы, или пятен крови на рукаве, или чего-нибудь, что можно поднести к глазам или пощупать. Понятно, если бы ночью или поутру Артем озаботился послать кого-то на ту злосчастную поляну, все бы враз прояснилось… Но Артем не озаботился.

Правда, больших надежд на версию с галлюцинацией Артем не питал. Слишком уж выпуклыми были видения, слишком наполнены звуками, запахами, телесными ощущениями и мелкими деталями. И уж больно логически выстроенной получалась галлюцинация, тогда как этому роду мозговой деятельности, наоборот, свойственны сумбур и бессмыслица… «Надо будет расспросить кого-нибудь, Хидейоши или Ацухимэ, есть ли вообще в природе такой экс-император, и как его зовут, если есть, и как он выглядит…» Пока же Артем ни с кем так и не поделился впечатлениями о событиях прошедшей ночи — да просто некогда было! — предоставив каждому думать что угодно по этом поводу.

Вот какие мысли посещали Артема под ритмичные выдохи носильщиков.

И все же, несмотря на полнейший дискомфорт, хреновое самочувствие и беспокойные путаные мысли, Артему каким-то чудом удалось задремать. Наверное, сказались ночные треволнения, какими бы реальными или вымышленными они ни были.

Ну, и надо ж такому случиться, что стоило Артему задремать, как он немедленно был разбужен громкими голосами. Оказалось, это они подъехали к самурайской заставе, установленной на въезде в город.

Заставу миновали легко и быстро. Никто их не задерживал — ни на предмет проверки личных документов (каковых, к слову сказать, страна Ямато пока не знала и как-то обходилась без них), ни на предмет досмотра вещей, мол, нет ли в них чего антиимператорского. Преградившие дорогу самураи вполне довольствовались словами Кумазава Хидейоши о том, кто и по какой надобности следует в Хэйан. Ведь, как известно, самураи врать не могут…

После чего вся их процессия въехала на территорию столицы государства японского. Артем приоткрыл дверцу будки, чтобы впустить свежего воздуха и полюбоваться видами, раз уж покемарить не вышло.

Град Хэйан-Киото неприступными стенами, каменными, земляными или деревянными, окружен не был, и этому обстоятельству Артем ничуть не удивился. Скорее удивился бы, если бы обнаружил такие стены. Города укрепляют, опасаясь нападений чужеземных захватчиков. В Японии же чужеземных захватчиков всерьез не опасались никогда. Потому что до последнего времени никто и никогда на них не нападал. Естественно, стало казаться, что так будет вечно, что само Небо хранит страну Ямато…

Да и сейчас, после того как выяснилось, что кое-какие силы (и весьма даже немалые) вынашивают замыслы нехорошие по захвату и разорению островного государства, никто, разумеется, не почесался в срочном порядке возводить вокруг столицы неприступные стены. Правда, начали строить укрепления на Кюсю. Наверное, еще кое-где начнут возводить береговые укрепления. А в то, что монголы или еще какие-нибудь варвары смогут дойти до столицы, а не пасть под мечами великих японских воинов, едва ступив на землю потомков Ямато, — в это здесь если и поверят, то ой как не скоро. До тех пор, наверное, не поверят, покуда те столицу не возьмут и не разорят ее до основания…

«Ах да! — вспомнил Артем один слышанный им рассказ. — А еще столичных жителей надежнее всяких стен охраняет монастырь Энрякудзи, божественный хранитель Киото! Ни демоны, ни варвары в город не пройдут…»[45]

Собственно город, город, каким мы его себе обычно представляем, долго не начинался. Сперва дорога петляла между поросшими лесом холмами, весьма живописными, но с городом имеющими мало общего. Ну разве что кое-где сквозь зелень проступали очертания строений, некоторые из них — весьма большие. Где-то удалось заметить выложенную камнями тропинку, уводящую в кипарисовую рощу, где-то — загнутые кверху крыши пагод, а где-то — верхнюю половину больших деревянных ворот и лужайку, по которой прогуливались две нарядно одетые женщины.

Процессия остановилась на вершине одного из холмов, с трех сторон окружающих равнину, на которой расположилась столица государства японского. Они совершили, как это называлось в эпоху междугородних автобусных сообщений, техническую остановку: мальчики налево, девочки направо. Артем с удовольствием выбрался из идиотской будки, прошел на самый край холма полюбоваться видами.

А виды открывались восхитительные, достойные лучших образцов поэзии или кисти живописцев. С вершины холма отлично просматривалась лента реки Камогава, по которой плавали лодки, отчаливая от длинных деревянных причалов. Кое-где на берегу реки были построены дома, от которых к воде пролетами спускались лестницы. А на песчаной отмели в излучине реки аккурат в эти минуты проходил самурайский поединок. «Вот еще одно отличие самурайских поединков от дуэлей, — пришло в голову Артему, — не требуются секунданты. Ведь роль секундантов какова? Следить, чтобы все проходило по правилам чести. А здесь уверены, что самурай не может поступать бесчестно, во всяком случае, когда дело касается поединка…»

На самом краю холма, словно вырастая из него сваями-опорами, взмывало на десятки метров ввысь огромное строение — то ли дворец, то ли святилище. Казалось — и явно не случайно так казалось, а, конечно же, было задумано архитекторами, — что оно вот-вот оторвется от земли и поплывет по воздуху вроде летучего сказочного корабля. «Все же святилище», — понял Артем, заметив длинную звонницу-галерею со множеством колоколов, к языкам которых были привязаны разноцветные ленты…

— Посмотри на юг, туда, — это к Артему подошел Хидейоши и вытянул руку, показывая, куда надо смотреть. — Видишь, ворота? Это Радзёмон, сердце Хэйан.

Даже издали трудно было не увидеть гигантские ворота Радзёмон («Ч-черт, название до боли знакомое. Что-то с фильмами связанное»[46]), находившиеся по центру южной границы Киото-Хэйан. Они, можно сказать, заменяли собой горы. Со всех других сторон столицу защищали горы, а с юга — ворота Радзёмон.

— А императорский городок не сердце? — с легкой подначкой спросил Артем.

— Дайдайри[47] — это другое, — серьезно сказал Хидейоши. — Сердце Хэйан — это Радзёмон, сердце Дайдайри — император.

— Дайдайри отсюда видно?

— Смотри, от ворот Радзёмон тянется улица. Это улица Судзаку, становой хребет Хэйан. Она тянется до самого северного края столицы, его длина ровна одному ри…

Проспект, как мог убедиться Артем с высоты наблюдательного пункта, был не только длинный, но и весьма широкий. Трудно, конечно, сказать определенно, но примерно метров сто шириной.

— Пробеги взглядом по Судзаку, — продолжал экскурсоводствовать Хидейоши, — и на севере твой взгляд упрется в Судзакумон, главные ворота императорского городка. За ними — Дайдайри, правда, отсюда видны только часть внешней стены и совсем небольшой кусок внутренней, все остальное сейчас нам закрывает холм впереди. Но ты еще увидишь Дайдайри вблизи… Я помню, ты интересовался рынками Хэйан, так ведь, Ямомото-сан?

— Интересовался, — не стал отпираться Артем.

— В Хэйан два рынка. Они расположены на разных сторонах улицы Судзаку. Видишь, крыши храмов слева и справа от Судзаку? Один рынок находится между храмом Сайдзи и корокан.[48] Там торгуют чем положено: рисом, рыбой, тканями, маслом, иглами, керамикой, мечами, всем, что только пожелаешь. Второй рынок находится на другой стороне Судзаку, неподалеку от храма Тодзи, он побольше первого, и там не только торгуют, там выступают проповедники, саругаки и хокаси,[49] там привязывают, чтобы все на них смотрели, преступников, там зачитывают императорские указы, там устраивают всеобщие моления…

— Есть еще Китайский рынок в самом Дайдайри, — это к ним подошла Ацухимэ. — Запомни на случай, если тебе понадобятся изысканные подарки и ты будешь готов заплатить столько, сколько за них запросят китайские купцы, а запрашивают они немало. Накупи там подарков перед отъездом из столицы, на обратном пути поднесешь их девушкам в Никацура…

Артем поморщился. Ну за что ему еще и это! Мало того что чуть не впутали в антиправительственный заговор, а потом едва не убили, так еще и подкалывают несправедливо. А ведь, кроме шпилек от Ацухимэ, ему еще предстоит заслушать в исполнении Омицу ночной разбор его полетов в Никацура.

Исключительно чтобы увести разговор в сторону, Артем якобы заинтересованно произнес:

— Отчего-то сверху мне Хэйан кажется каким-то чересчур правильным, словно нарезанным на квадраты.

— Правильно кажется, — сказал Хидейоши. — Улицы Хэйан пересекаются под прямым углом, а не петляют, как улицы Ицудо. К тому же все усадьбы в Хэйан имеют одну и ту же, определенную императорским указом площадь. Знатным семьям по предоставлении ими прошения могут разрешить увеличить площадь усадеб ровно в два раза, не меньше и не больше. Встречаются еще усадьбы, чья площадь ровно в четыре раза превышает обычную. Такими усадьбами владеют члены императорской фамилии и знатнейшие, влиятельнейшие дома Ямато, скажем, такие как Ходзё и Сацума.

— Наша семья, как ты понимаешь, владеет самой обычной усадьбой, — заметила Ацухимэ.

Хидейоши нахмурился — хоть он и должен был уже привыкнуть к тому, что его сестра постоянно встревает в мужские разговоры, но не получалось у него смириться с этим, по его мнению, злом.

— Нам пора в путь, — пробурчал самурай Кумазава, поворачиваясь в сторону лошадей, носилок и дожидающихся их самураев…

Вскоре предместья закончились, и наконец начался собственно город.

Что ж… Артему, из носилок сквозь щелочку рассматривавшему жизнь столичных улиц, ничего не оставалась, как признать, что город Ицудо по сравнению с Киото — тихая провинциальная дыра. Жизнь здесь в полном смысле кипела. На улице полно людей, одеты они заметно богаче провинциалов и передвигаются быстрее. И самураев здесь гораздо больше, что сразу бросается в глаза. А еще на улицах больше женщин. В Ицудо женщина если и появлялась на людях, то смело можно было утверждать, что она направляется по какому-то делу, для того и покинула дом. Здесь же Артем видел беззаботно прогуливающихся по городу женщин, и выглядели они иначе, чем в провинции. Много было расфуфыренных особ. В Ицудо так дорого и пышно не одевались даже первые женщины города, даже собираясь на Торикихидзе. И так густо не покрывали лицо белилами, превращая его в форменную маску. И не чернили зубы, видимо, не дошла до них эта мода. Здесь же у всех женщин, явно принадлежавших к небедствующим слоям столичного общества, зубы были черные. Что выглядело преотвратительно… на Артемов вкус, разумеется. А столько украшений из золота и серебра, сколько заметил он у женщин только на одной столичной улице, наверное, не набралось бы и во всем Ицудо, несмотря на то что город в последнее время процветал и богател.

А еще бросилось в глаза Артему — на улицах не столь уж часто попадались оборванцы, нищие, попрошайки. В Ицудо, поведи головой, обязательно наткнешься взглядом на какого-нибудь оборванца. Особенно много расплодилось нищего люда при нем, при Артеме. Прослышав, что жизнь в Ицудо налаживается, становится лучше, веселее, туда валом повалил нищебродствующий элемент. А вроде бы жизнь в столице всегда сытая, буддийских и синтоистских храмов тут немерено, а где храмы, там паперти… Не иначе, подумал Артем, эту публику всеми способами отваживают от столицы. Грязные побирушки, случайно попавшись на глаза микадо или кому-то из его семьи, могут качественно испортить настроение. А этого допустить никак нельзя. Это он, российский акробат, гуманист из гуманистов. У себя в Ицудо, бывает, проезжая мимо лохмотника, нет-нет и задумается — а не зачистить ли город от этого сброда? И тут же окорачивает себя. Что вы хотите, гуманистическое воспитание, общая цивилизованность, политкорректность, толерантность, все дела… Правда, сейчас он подумал, а может, и стоило бы. Ну какой толк от этих бомжей, только грязь и зараза. Если доведется вернуться в Ицудо, надо будет всерьез обдумать сию мыслишку…

В это дневное, самое деловое и бойкое время суток на некоторых улицах Хэйан (несмотря на то что улицы эти были довольно широкие) случались форменные заторы, когда навстречу попадались такие же носилки, а тут еще некстати подворачивался человек, толкающий тележку с тыквами, и корзинщик с переполненной рыбой корзиной за спиной, и отступить к домам эти двое никак не могли, потому что там как раз шествовал с важным видом самурай, толкать которого было небезопасно для жизни. А если еще при этом какой-нибудь верховой вывернет из переулка… Словом, и в тринадцатом веке, как Артем убедился, бывают «пробки».

На одной из площадей он увидел насаженные на колья отрубленные головы. Головы преступников, чьи же еще, не хороших же людей! Выставлены для устрашения и назидания. К слову, Артем этот обычай в городе Ицудо отменил, ибо, как сюго, имел на это полное право, преступники и их наказание было в полном его ведении. И между прочим, отсутствие голов на кольях на состоянии преступности в Ицудо никак не сказалось ни в одну, ни в другую сторону…

Въезд легендарного даймё Белого Дракона в Киото не вызвал здесь никакой ажитации. Толпы празднично одетого люда не спешили ему навстречу, никто не забрасывал процессию цветами, женщины с радостными криками не кидались к носилкам, как к танку-освободителю. Въезд даймё Ямомото в столицу проходил буднично, что называется, в рабочем порядке. Всего лишь еще один даймё из глухой провинции изволил посетить столицу Хризантемной Империи — и только. Много было таких даймё, много еще будет даймё, всех не перевстречаешь.

Хотя, подумалось Артему, узнай народ, что через город несут не кого-нибудь, а самого легендарного Белого Дракона, победителя монголов, по слухам, способного творить немыслимые для древнего человека чудеса вплоть до оживления мертвых и умения зажечь огонь одним лишь взглядом, вполне допустимо, что ажитация имела бы место. Возможно, всяк бы захотел прикоснуться к легендарному получеловеку-полудракону. И тут его самураям было бы не управиться, это тебе не хилые ажитации, случавшиеся в провинциальных городках, через которые они проезжали, где самураям, чтобы утихомирить пришедший в волнение народец, хватало грозных окриков и двух-трех увесистых тычков.

«А стало быть, — сделал вывод Артем, — слава Будде и всем создателям в придачу, что никто не знает, кого несут по городу Киото. Еще, глядишь, и носилки перевернули бы к чертовой матери, да и самого Белого Дракона запросто могли бы разодрать в клочья, исключительно на почве радости и обожания, что в иные времена проделывали с кумирами от попсятины. А посему даже и высовываться из носилок на всякий пожарный не стоит. Потому как внешность приметная и редкостная, опознать во мне Белого Дракона труда не составит. Посему и рисковать не стоит». С этими мыслями Артем плотно задвинул дверцу носилок…

Он выбрался наружу, лишь когда носилки опустили на землю и слуги сами отодвинули дверцу. От неудобного, долгого сидения все тело затекло. Совсем не помешало бы прокрутить комплекс упражнений, способных в кратчайшие сроки прогнать по мышцам кровушку, размять их и восстановить тонус. Или вот тоже неплохо было бы, сделай ему кто-нибудь хороший силовой массаж. Но, увы, позволить себе ни того ни другого даймё Ямомото не мог, не поймут его в доме Кумазава. Как говорится в каком-то анекдоте, дикари-с…

Слуги сейчас запирали ворота, через которые внесли носилки и въехала-вошла вся процессия, состоявшая из самураев Артема, самураев Кумазава и прочих сопровождающих их лиц. Хидейоши и сестра его Ацухимэ, покинувшая свои носилки гораздо проворнее Артема, раскланивались с невысоким, крепко сбитым самураем, чье красное, морщинистое лицо украшали седые обвислые усы, которые в другом месте и в другое время будут именовать «запорожскими». Когда эти трое находились рядом, друг с другом, сразу было видно сходство в лицах, и сам собой напрашивался вывод, кем приходится Ацухимэ и Хидейоши этот самурай с «запорожскими усами». Для старшего брата староват, да и, насколько Артему было известно, нет никаких у Ацухимэ и Хидейоши старших братьев, значит — отец, глава семейства Кумазава.

Поздоровавшись с детьми и выслушав их краткий отчет о поездке, глава семейства широким шагом направился к Артему, остановился перед ним, довольно небрежно поклонился и спросил строго, будто дело происходило на заставе:

— Ты и есть тот самый Белый Дракон?

Артем подумал, что этот вопрос ему предстоит услышать здесь, в столице, еще тысячи тысяч раз.

— Да, тот самый, — ответил он, едва сдержав вздох. — Но обращаются ко мне «даймё Ямомото».

— Я — Кумазава Садато. Пойдем со мной, Белый Дракон!

— Отец, это наш гость, — попытался вмешаться Хидейоши. — И я прошу тебя…

— Молчать, Хидейоши! — отец вскинул правую руку. И, сдвинув брови, прорычал: — Почему ты все еще здесь?! Ты служишь сиккэну, значит, должен немедленно отправиться к нему с докладом! А ну, на коня, и вперед! А ты, Белый Дракон, иди со мной!

Артем успел бросить взгляд на Ацухимэ и получил в ответ лукавую улыбку и пожатие плечами, и сие, наверное, следовало трактовать так — мол, что поделаешь, так и живем, терпи, самурай, сёгуном будешь.

Отец семейства шагал широко, и успевать за ним было непросто. И когда он резко остановился, Артем чуть на него не налетел. Еле удалось затормозить.

— Какого бога ты чтишь? — огорошил вопросом строгий самурай.

Артем, признаться, несколько растерялся. Как-то так вышло, что до сей поры религиозными вопросами его не донимали.

Дело в том, что японцам даже в голову не приходило, как это можно не чтить богов синто, потому как боги эти суть сама жизнь, воздух, природа. Какой безумец не признает воздух и станет отвергать природу! Об этом и спрашивать нечего. А что до того, в кого еще верит или не верит человек, — в этом отношении жители страны Ямато выказывали поразительную веротерпимость… Или вероравнодушие. Понятное дело, синтоистские и буддийские священнослужители ревниво поглядывали по сторонам, опасаясь конкуренции. Но взволноваться по-настоящему они могли только в том случае, ежели бы паства в большом количестве стала переходить под иные религиозные знамена. А что там один кто-то во что-то свое верит — так пусть его! И жил себе Артем, никаких обрядов и постов не соблюдая и никем за это не осуждаемый. А тут вот, видишь как, с первых же шагов первый же киотосский самурай начал приставать с религиозными вопросами.

И Артем убедительно соврал:

— Богов синто, своего бога по имени Иисус и Будду, которого чтят также и в нашей земле.

— Правильно, — Кумазава-старший пригладил усы. — Должно всегда чтить богов и Будду. И правильно, что не забыл своего бога. Боги измен не прощают. Запомни, Белый Дракон!

Глава дома Кумазава вновь зашагал, взяв с места столь споро, что Артему пришлось его догонять чуть ли не бегом. Они пошли через двор. И вновь — резкая остановка, и вновь Артем едва не врезался в широкую самурайскую спину.

— Смотри сюда! — Кумазава вытянул палец в направлении одного из окружавших первый дворик одноэтажных строений. — Это дом, где живут слуги. Здесь и ты разместишь своих слуг.

— Понял.

— Сколько с тобой женщин и кто они?

— Служанка по имени Мито и…

— Служанка жить будет здесь! — Кумазава-главный снова вытянул палец в направлении все того же строения. — На женской половине. Кто еще?

— Омицу. Моя наложница.

— Пошли.

Самурай Садато двинулся к неширокому, накрытому деревянным козырьком проходу, соединявшему первый дворик и второй. Во второй двор он так и не прошел, а остановился аккурат в проходе и отодвинул неприметную дверь. Взглянув через плечо самурая Садато, Артем разглядел маленькую комнатушку, ширму в углу и этажерку с куклами.

— Приведешь ее сюда и скажешь, что жить будет здесь. Здесь тебе удобно будет ее навещать. Ты каждый день навещаешь своих наложниц?

Артем замялся, несколько, признаться, шокированный вопросом.

— Ты должен навещать их каждый день, — непререкаемым тоном выдал Кумазава-главный. — Так ты надолго сохранишь мужскую силу, и твой дух не будет знать упадка. Навещай, даже если устал или не испытываешь желания. Желание в тебе должна пробудить женщина. Если она этого не умеет — задай ей трепку, а если не поймет, гони ее, тебе нужна другая наложница. Владеть искусством любви и неустанно совершенствоваться в нем — такая же обязанность для женщины, как для самурая — неустанно совершенствоваться во владении мечом и в каллиграфии. Главное — навещай наложниц в час Собаки…[50] Во сколько ты ложишься?

— Да по-разному, — честно ответил Артем. — Зависит от того, насколько устану за день.

Кумазава нахмурился.

— А во сколько встаешь?

— В час Дракона,[51] — признался Артем.

Кумазава нахмурился еще больше.

— Запомни, Белый Дракон, что скажу! Ложись в постель до наступления часа Кабана,[52] — Кумазава-старший говорил резкими отрывистыми фразами, сопровождая каждую взмахом сжатой в кулак руки. — Надо, чтобы к часу Быка[53] твой сон был уже не столь крепок и ты смог бы услышать скрип, шорохи и шаги воров. Запомни, Белый Дракон, воры обыкновенно проникают в дом в час Быка. Если ты проспишь и воры обнесут твой дом, то над тобой станут смеяться соседи и родственники. А ничего не может быть хуже для самурая, чем насмешки!

Кумазава Садато вдруг сорвался с места, широким шагом вернулся в первый двор, остановился у бочки с водой, нагнулся, поднял с земли какую-то железную хреновину и, покачав головой, повесил ее на приделанный к стене дома крюк. Покончив с этим, он столь же широким шагом вернулся к Артему.

— Вставай, Белый Дракон, в начале второй половины часа Тигра,[54] и не позже! — заявил он уже на подходе, рубанув кулаком воздух. — Обливайся холодной водой, читай молитвы, после иди будить жену, детей и прислугу. Дождись, когда они покончат с обливанием и молитвами, и отдай каждому из них распоряжения на день. Понял? Со всем этим ты должен покончить к началу второй половины часа Зайца.[55] В этот час ты должен приступить к своим делам. Сперва обойди свой дом и двор, осмотри все. Сходи на конюшню, сходи в сад, пройди вдоль ограды, даже отхожую яму проверь, и там все должно быть чисто. А нечисто — задай слугам трепку! Пересчитай дрова и свечи. Каждый день пересчитывай дрова и свечи, Белый Дракон…

«Вообще-то нелогично, — подумал Артем. Хотя он и слушал наставления главы дома Кумазава вполуха, тем не менее сумел уловить некую несообразность. — По уму следовало бы сперва осмотреть хозяйство, а уж потом устраивать большую самурайскую планерку, раздавая всем задания на день».

Но Артем не стал указывать на несообразности. Сразу было видно, что старый самурай Кумазава не из тех, кого в чем-то можно переубедить.

— И только потом, после того как все обойдешь и удостоверишься, что в хозяйстве порядок, можешь садиться за стол, — продолжал поучать Кумазава-старший. — Пошли!

Они направились во второй дворик, обогнули большое строение, то есть самый главный жилой дом, родовое гнездо Кумазава, так сказать. Взошел на широкое и невысокое, как у большинства японских домов, крыльцо, снял гэта. Артем проделал то же самое. Но самурай Садато не спешил отодвигать дверь и входить в дом. Босиком стоя на крыльце, крутя «запорожский» ус и заставляя перетаптываться Артема в одних лишь таби, он продолжил лекцию о правильном самурайском образе жизни (или он вообразил себе, что Белый Дракон как никто другой нуждается в наставлениях, или наставлял всех подряд):

— После еды, Белый Дракон, всегда занимайся прической-сакаяки. В любой момент необходимость может позвать тебя из дома, и когда ты выйдешь за ворота, прическа твоя должна быть безупречна. А сейчас что я вижу? — Суровый киотоский самурай дотронулся холодным пальцем до выбритой части Артемова лба. — Здесь и здесь надо подбрить. И твоя борода тоже требует острого лезвия.

Кумазава-старший поднял вверх палец:

— И только когда закончишь с прической, можешь перейти к упражнениям в воинских искусствах. А после них должно заняться чтением и каллиграфией. Предаваться этим занятиям ты должен со всем прилежанием. Потому что со времен великих самураев, каких нынче уже нет и никогда больше не будет, до нас дошло поучение, гласящее: грамотность — это левая рука, а военное дело — правая.

Глава дома Кумазава наконец-то вспомнил о двери, отодвинул ее и вошел в дом. Артем вошел следом.

— Это покои для тебя и твоих самураев, — Кумазава-главный показал рукой на дверь справа от входа. — Захочешь — отгородишься ширмой. Но господину пристало находиться рядом со своими вассалами, дабы тем, что он на равных с ними разделяет тяготы и невзгоды и не кичится своим более высоким положением, поддерживать в них боевой дух.

«Тяготы и невзгоды? — удивился про себя Артем. — Нам что, предстоит спать на гвоздях?»

— Я вижу, что ножны твоего меча и рукоять не увиты разноцветными шелковыми шнурами и еще как-то не украшены, это хорошо, — впервые хоть за что-то похвалил Артема глава дома Кумазава. И тут же его глаза полыхнули петардами: — Здесь, в Хэйан, только и думают о том, как одеться лучше, чем сосед, и о том, чем бы еще украсить себя. Уже и оружие для них — всего лишь еще одна вещь, которую можно украсить! Запомни, Белый Дракон, пока оружие и одежда служат тебе, как надо, покуда выглядят прилично, они годятся, не меняй их! — Кумазава Садато печально вздохнул: — Самурайский дух уходит из столицы. Если бы я мог, в тот же день переехал бы в Камакура. Там еще остались настоящие самураи! — Последние слова Садато почти прокричал, взмахнув кулаком в опасной близости от Артемова носа.

— И напоследок запомни, Белый Дракон, самое главное, — уже спокойно произнес главный из Кумазава. — Лучшие друзья, которые только могут быть у самурая, — это меч, чтение и письмо. А худшие, какие только можно придумать, — го, флейта и дудка, потому как все это есть пустое безделье!

Отец Хидейоши и Ацухимэ ожег Артема столь грозным взглядом, будто из кармана Белого Дракона только что вывалилась дудка, а до того он был замечен за постыднейшим из занятий — игре в го (которой, к слову, Артем так и не удосужился выучиться).

— Все запомнил, что я тебе сказал, Белый Дракон?

— Да, — сказал Артем. Потому что скажи он «нет», и все пошло бы по второму кругу.

— Пока будешь жить в моем доме, станешь дер жаться этих правил. Отступишь — выгоню со двора, хоть ты и Белый Дракон. Все. Иди к своим женщинам и самураям.

Возвращаясь к своим женщинам и самураям, Артем думал о том, что после знакомства с главой дома Кумазава многое получило объяснение в характерах Хидейоши и Ацухимэ. Сразу видно, что в детские годы спуску им тут не давали.

Пока Артем занимался размещением своих женщин и самураев на новом месте, пока то да се, от сиккэна вернулся Хидейоши. Подбежал к Артему, весь какой-то взбаламученный:

— Император желает видеть тебя немедленно, Ямомото-сан! Тэнно приказал: «Пусть Белый Дракон вымоется, переоденется. Но пусть с дороги не ест, мы накормим его у нас во дворце».

Глава шестнадцатая

ЧЕМ КОРМЯТ В ИМПЕРАТОРСКИХ ДВОРЦАХ

Город Хэйан-Киото стенами окружен не был, зато ими был окружен Дайдайри, императорский городок. Стены (двенадцатиметровой высоты земляные валы, укрепленные у основания камнями, с деревянными дорожками для часовых императорской стражи поверху и с навесами от дождя над этими дорожками) не выглядели неприступными. Во всяком случае, Артем сильно сомневался, что поднаторевшие монгольские войска испытали бы хоть малейшие затруднения при штурме, доберись они до Дайдайри. Впрочем, не с мыслью о чужеземцах все это возводилось, а с мыслью о своих же японских гавриках, которые нет-нет да и учиняют какие-нибудь беспорядки: восстания там, перевороты или мятежи. От своих за такими стенами какое-то время отсидеться было можно.

В ограждавших Дайдайри стенах имелось двенадцать ворот. Артем и Хидейоши вошли внутрь городка через главные ворота Судзакумон… Впрочем, если описывать все скрупулезно точно, то не вошли, а самым торжественным образом въехали на носилках, каждый на своих.

От ворот Судзакумон их пронесли к внутренним воротом Отэммон. После того как они миновали Отэммон, носилки опустили на землю.

Артем отодвинул дверцу и, отмахнувшись от помощи слуг, выбрался наружу. Хидейоши, оказавшийся проворнее Артема, уже подходил к его носилкам.

— Это Тёдоин, Правительственная палата. — Хидейоши вытянул руку, показывая на здание, находившееся ближе всего к воротам Отэммон, метрах в ста от них. — Там мы станем ждать, когда нас позовут к императору.

Артем с нескрываемым любопытством оглядывался по сторонам. Не каждый день бывшему простому цирковому гимнасту приходится бывать в святая святых Японии тринадцатого века, в императорском городке, где большинству жителей страны Ямато, полноправным обитателям своего древнего века, так за всю жизнь ни разу и не выпадет побывать. «Интересно, сохранилось ли в Киото двадцатого века хоть что-нибудь из этого?» — посетила Артема мысль.[56]

Дворцовый ансамбль Дайдайри мало походил на дворцовые ансамбли, какие мы себе представляем, едва об этом заходит речь. Напрочь отсутствовали пышность и блеск, свойственная местам проживания августейших особ в других государствах. Никакой тебе позолоты, лепнины, мраморных колонн, статуй в нишах, атлантов с кариатидами, взирающих с крыш горгулий, а также башенок, барельефов, горельефов и тому подобных декоративных вычурностей и излишеств. Да и вообще здесь не было ни единого каменного здания, сплошь деревянные постройки.

Хотя самое главное отличие от всяких Версалей, Петергофов и дворцов индийских махараджей заключалось, наверное, в том, что не было здесь главного здания, то есть собственно дворца, эдакого возвышающегося надо всем вокруг монументального строения, подавляющего если не великолепием, так размерами. А что же было? А было множество разбросанных по территории строений (домов, павильонов, беседок, навесов, крытых и открытых переходов из здания в здание), ни одно из которых не поражало размерами. Самое большое строение, расположенное чуть наособицу от остальных, в длину вряд ли превосходило два десятка метров, а в ширину и того менее…

— Пойдем же, — поторопил Хидейоши.

— Да пошли, конечно, — отозвался Артем. — Ты только мне скажи, где сам дайри?

Артем имел в виду — где же здесь сам дворец?

— Где дайри? — переспросил Хидейоши. — А вон там!

Кумазава показал рукой куда-то направо, в направлении группы зданий.

— Сисиндэн, Сэйрёдэн, Дзёгандэн, Дайго-кудэн,[57] — все это там.

Ах, вот оно в чем дело! Под дайри здесь понимался не дворец как одно здание, а все императорские дворцовые сооружения, коих тут было довольно много.

— Да пошли же! — Хидейоши тронулся с места, и Артему ничего не оставалось, как догонять его.

Они двигались по мощеной тесаным камнем дорожке, каковых здесь было видимо-невидимо. Вдоль этих самых дорожек тянулись канавки и росли ивовые кусты.

— А там Китайский рынок, о котором говорила сестра. — Хидейоши показал рукой, куда надо смотреть. — Там все очень дорого. Я бы на твоем месте… э-э, покупать подарки для прелестниц из Никацура на Китайском рынке — это… неразумно.

Артем заскрежетал зубами от злости. И этот туда же! Если так пойдет, то сам Артем вскоре поверит, что в Никацура он развлекался с прелестницами, а бывший император ему лишь примерещился в сладком сне…

Путь к Правительственной палате им преградил канал, отделявший квартал правительственных зданий от той части, где находились дворцовые сооружения. Канал был шириной метра четыре — как раз, чтобы могли разойтись движущиеся навстречу лодки. Одна из таких лодок, тупоносая плоскодонка, пустая — садись да плыви, шест лежит внутри — покачивалась на приколе рядышком с мостом, на который ступили Артем и Хидейоши… А вообще-то ни фига не покачивалась, если уж быть точным, а самым натуральным образом сидела днищем на камнях — и русло, и берега были выложены тесаным камнем, а у каждого берега по всей его длине имелась как бы такая подводная ступенька полметра шириной, где между поверхностью воды и камнями глубины-то было сантиметров пять, не больше. А поскольку течений и ветров в канале не бывает, то лодку можно оставлять в любом месте, не привязывать, с уверенностью, что не унесет. Ну и на берег можно выбраться в любом месте, берега невысокие. А для тех, кто не желает карабкаться или не может, имелись миниатюрного вида деревянные причалы.

«Ясно, что канал прорыт от реки Камогава… Неужели только для красоты? — подумал Артем. — Или для увеселения придворных красавиц прогулками на лодочках?» И тут же сам догадался, что не только. Во дворце люди не бывают, а живут. И много людей живет. Значит, вода не просто нужна, а нужно много воды. Пить, стирать, готовить. Каждый раз бегать на речку? Гонять целый день водовозов? Зачем, когда можно прорыть вот такое вот русло. А уж не сделать все это красивым японцы просто не могли. Да и как для императора сделать некрасиво!

По всей длине канала, через равные промежутки, были сооружены прямые и горбатые мостики. Артем и Хидейоши перешли на другую сторону по мостику горбатому. На том берегу они раскланялись с попавшимися навстречу двумя ну уж очень важного вида самураями. «Интересно, они тут все такие надменные или эти особо высокого полета птицы?» — подумал Артем. А еще он отметил, что на лицах чиновников не промелькнуло даже тени удивления, будто люди неприкрыто чужеземного вида попадались им тут пачками по семь раз на дню. «А, наверное, это и отличает настоящего чиновника — умение держать лицо каменным, что бы ни происходило рядом и вокруг. Потому как выразишь эмоции искренне — потом огребешь неприятности. А дождешься сперва реакции начальства или приказа от начальства, как надо реагировать, — будешь на хорошем счету».

На этой мысли Артем поднялся следом за Хидеойши на крыльцо Тёдоин. Скинув обувь, они вошли в дом и сразу попали в просторное помещение, где было довольно много людей. Переступив порог, Кумазава остановился, дождался, когда бросившийся ему навстречу человек отвесит преисполненный почтительности поклон, поклонился в ответ небрежно и снисходительно, повелительным жестом подозвал к себе и что-то очень тихо сказал на ухо. И после направился к стойке для мечей. Артем в точности повторял все, что делал Хидейоши. И точно так же, как тот, вытащил из-за пояса катану, вложил в крепления, но оставил за поясом короткий меч вакидзаси. После этого Хидейоши уверенно направился в правый дальний угол, где опустился на одну из лежавших там подушечек. На соседнюю подушечку (отметив про себя, что за все время пребывания в Японии впервые садится на подушечку) опустился Артем.

Напротив них, вдоль всей дальней стены, сидели за столиками самураи явно низшего звена и писали. Рядом с каждым столиком стояли коробки, крышки у некоторых были откинуты, и можно было видеть в них в большом количестве свернутые трубкой листы. А у той стены, где примостились на подушечках Хидейоши и Артем, сидел пожилой самурай хмурого вида, явно тоже дожидавшийся своей очереди быть кем-то принятым. В зале стояла поразительная тишина, слышалось лишь шуршание бумаги, по которой водили кисточками, да постукивание кисточками по краю тушеницы.

Словом, типичная канцелярия, только с поправкой на тринадцатый век. В свое время в такого рода присутственных местах будут монотонно гудеть кондиционеры, а наманикюренные женские пальчики постукивать по клавиатуре компьютера, время от времени в общий хор жужжанием станет вступать принтер, ну и конечно, станут раздаваться трели телефонов, простых и сотовых. И заниматься рутинной бумажной канцелярщиной будут исключительно женщины, коих здесь не просто нет, а и быть не может…

Кое-кто из древнеяпонских канцработников нет-нет да и вскидывал голову, бросал взгляд в сторону Артема. Ну простым работникам кисти и туши нет нужды скрывать свое любопытство, а они уж, конечно, догадались, что за гость пожаловал в их владения.

Спрашивать Хидейоши или еще кого о том, сколько им предстоит проторчать в этой приемной, Артем считал верхом неразумия. Понятно, что все зависит от императора. Когда тот соизволит принять, тогда они и покинут приемную. А то еще микадо запросто может расхотеть и передумать, с монархами перепады в настроении случаются сплошь и рядом, почаще, чем у слабого женского пола.

Главное, что занять себя было нечем, в далеком будущем хоть можно газетку почитать, по мобильному кому-то позвонить, с соседом пошептаться. А тут даже и шептаться как-то неудобственно — уж больно гробовая тишина стоит. Пошевелишься, и то сразу всем будет слышно. Понимая, что так долго он не выдержит, Артем решил где-нибудь через полчаса под самым естественным из предлогов выйти на улицу и просто погулять с четверть часа вокруг этой Правительственной палаты. Найдут, когда потребуется…

И, надо сказать, Артем был в немалой степени удивлен, когда за ними явились еще до отмеренного им получаса…

Гонец, разодетый в церемониальные одежды из желтого шелка, торжественно вышагивал впереди, громко стуча по камням дорожки большими, если не сказать огромными, деревянными каблуками своих гэта. Хидейоши и Артем держались в трех шагах позади него.

Кумазава поравнялся с Артемом и негромко, почти шепотом проговорил:

— Я думал, что тебя примут в Дайго-кудэн, в тронном зале. Но император выбрал Сисиндэн. Это великая честь!

— Почему?

— Ну как же! — Хидейоши взглянул на даймё Ямомото как на несмышленыша. — Что такое Дайго-кудэн? Всего лишь правительственное здание. Император посещает Дайго-кудэн, когда требуется его участие в текущих государственных делах. В Сисиндэн проходит коронация и, кроме того, лишь наиважнейшие из церемоний. Удостоится приема в Сисиндэн — это… это счастье, Ямомото-сан!

Артем посмотрел на Хидейоши и увидел, что тот прямо весь светится изнутри. Таким его цирковой гимнаст еще, пожалуй, не видел. Наверное, и впрямь чего-то редкостного они удостоились по японским меркам. Жаль, что Артем не мог сполна разделить ликование Хидейоши. Для этого надо если не родиться здесь, то, по крайней мере, пожить подольше, чем четыре месяца…

Самое большое строение на территории императорского городка и оказалось тем самым залом церемоний Сисиндэн. Вход в него был с южной стороны, из сада. А с севера, как уточнил Артем, Сисиндэн был связан закрытой галереей с Сэйрёдэн, личными покоями императора, а те, в свою очередь, связаны галереей с Дзёгандэн, личными покоями императрицы. Что ж, очень удобно. Чтобы попасть в зал церемоний, императору не требовалось выходить на улицу, подвергать себя риску простудных заболеваний.

Слева от крыльца росла сакура, справа — татибана. Наверное, в этом был какой-то символический смысл, но выспрашивать какой Артем не стал. Наверное, и ступени крыльца тоже неспроста были такими длинными, каждая на три-четыре шага. Как-нибудь потом спросит, если не забудет, а сейчас не хотелось ни о чем ни с кем говорить. Видимо, влияла торжественность момента.

Дверь Сисиндэн пришлось отодвигать самим. Двое самураев, стоявших по обе стороны от нее, поклонились почтительно, да и только. Артем, конечно, не считал себя знатоком по части дворцовых приемов у монархов разных эпох, однако почему-то ему казалось, что перед гостями самого императора двери должны открывать специальные лакеи. «Ну да ладно, мы не в обиде, — подумал Артем, переступая порог зала церемоний. — Куда нам, простым циркачам, еще обижаться. За счастье должны почитать, что принимают сильные мира сего…»

Несмотря на внешнюю скромность императорского городка, Артем ожидал внутри Сисиндэн (как-никак самого главного из дворцовых сооружений!) все-таки увидеть ту самую пошлую дворцовую роскошь. Однако не увидел.

Все внутреннее пространство Сисиндэн состояло из одного зала, не разделенного ни перегородками, ни ширмами, из-за чего он казался огромным. Допустим, ты входишь в него с южной стороны, а возвышение, на котором восседает император, находится на северной стороне, и тогда тебе надо прошагать через весь зал. И пока ты шагаешь — а в ушах вязнет благоговейная тишина, а по стенам развешаны какэмоно с девизами правивших императоров (и это, к слову, чуть ли не единственное украшение Сисиндэн), а вдали видишь фигуру в золотистой одежде, и ты понимаешь, что с каждым шагом приближаешься к потомку богини Солнца Аматэрасу, к представителю великой династии, которая не прерывалась с момента зарождения и не прервется, как ты знаешь, даже до начала двадцать первого века — в этот момент к тебе приходит понимание сопричастности к истории. К великой мировой истории. И тут уж как-то все равно, свисают ли сверху золотые сосульки, или кроме деревянных потолочных балок и нет ничего над головой, мозаичный ли пол под ногами или простые циновки, завешаны ли стены гобеленами ручной работы или на них висят узкие полосы простой ткани с нанесенными на нее иероглифами, — не об этом думается…

Перед возвышением (пирамидально суживающиеся двенадцать невысоких ступеней) находилось двое самураев личной охраны. Кроме них сбоку от возвышения, по правую руку от монарха, стояли, сложив руки на животах, двое мужей в пышных парадных одеждах — наверняка высшие сановники государства или какие-нибудь ближайшие монаршьи родственники. Ну и все. Других людей, кроме перечисленных и Артема с Хидейоши, в зале не было. «А вообще-то слабовато охраняют главное лицо государства японского, — подумал Артем. — Сразу видно, жареный петух их в задницу не клевал, а о террористах они и слыхом не слыхивали…»

Артем передвигался по залу, следуя в кильватере у самурая Кумазава и собираясь во всем поступать в точности, как он. Дабы невзначай не нарушить каких-нибудь церемониальных тонкостей и не попасть впросак или, того хуже (для самурая уж во всяком случае), в смешное положение. Шагов за десять до возвышения (Артем не знал, как это правильно называется, но назвать сие сооружение троном язык не поворачивался — где, блин, позолота, где высокая спинка, где вообще хоть какое-то подобие стула?) Хидейоши вдруг рухнул на пол как подкошенный. Шел, шел и рухнул на колени. И уткнулся лбом в циновки.

При всей своей тренированной реакции Артем чуть было не споткнулся о представителя рода Кумазава — так все получилось неожиданно! Вот было бы здорово, если бы легендарный Белый Дракон начал свою аудиенцию у императора с того, что споткнулся о своего товарища и кубарем покатился по полу. С форменной клоунады, короче говоря, начал бы. Смешнее положения представить трудно. После такого настоящему самураю только зарезаться и оставалось.

И все-таки реакция тренированного циркача спасла Артема от позора, удалось вовремя, можно сказать, на краю обрыва, затормозить. После чего он шагнул вбок и проделал все то же, что и Хидейоши, то есть рухнул на колени и уткнулся лбом в циновки.

— Ты и есть Белый Дракон? — услышал он над собой голос. Голос был молодым и звонким. Что не удивительно. Император земли японской, тэнно Сидзё, был молод, ему, насколько знал Артем, едва стукнуло шестнадцать, что, правда, не помешало тэнно Сидзё уже успешно зачать наследника престола (как только тот появится на свет, император отречется в его пользу, а дом Ходзё продолжит свое нелегкое дело монаршьей опеки).

— Да, Сын Неба, так иногда между собой меня называют люди, — ответил Артем. — Но ко мне они обращаются «Ямомото-сан».

— Из какой ты земли?

Этот вопрос Артем тоже слышал не впервой. Если не в тысячный раз на него приходилось отвечать, то уж в девятисотый точно.

— Из земли под названием Русь, Сын Неба.

Артем разговаривал с императором, дырявя взглядом циновки. Может быть, по правилам церемоний уже и можно было поднять голову, но Хидейоши не поднимал, потому и Артем не стал. Хотя общаться так с человеком непривычно… «Впрочем, не с человеком же общаешься, — сам себя поправил Артем, — а почти что с небожителем».

— Ничего не слышал о такой земле, — сказал император.

«Разумеется, — подумал Артем. — Если я здесь вдруг встречу человека, который слышал хоть что-нибудь про Русь Великую, наверное, я тут же на месте скончаюсь от удивления».

— Кто ею правит? — спросил молодой монарх.

Ну понятно. Как говорится, профессиональный интерес. Отвечая на этот вопрос, Артем мог наболтать что угодно — и про то, что правит Петр Первый, и про то, что Государственная Дума или Вече Новгородское, — все равно проверить не смогут. Но он решил следовать исторической правде:

— Большая земля под названием Русь поделена на княжества, каждым княжеством правит князь. В своих владениях князь — единоличный полноправный повелитель. Князья то нападают друг на друга, то мирятся, потом снова нападают. Но против общей опасности объединяются, выступают единым войском.

— А кто угрожает твоей земле?

— Многие, Сын Неба, многие. Дикие кочевые племена, западные соседи, варвары по прозванию американцы. Те же монголы угрожают, они всем народам угрожают.

— Народ Ямато никогда не покорится, как другие народы, — задрав подбородок, заявил молодой император. — Мои подданные скорее умрут все до одного, чем признают над собой правителем какого-нибудь князя, монгольского кагана или другого вождя варваров. Так ведь, Ясутоки? Скажи!

— Это так, мой император, — сказал один из тех двух сановников, что стояли поблизости от трона. «От трона» в фигуральном смысле, разумеется.

«Ага, вот ты, значит, и есть тот самый сиккэн Ходзё Ясутоки! — мог бы сказать Артем. — Вот ты какой, подлинный, а не декоративный правитель Японии и наиглавнейший враг бывшего императора Годайго». Артем не удержался, на секунду приподнял голову. Правда, со своего места разглядеть мельчайшие черты лица сиккэна не смог, но отчего-то не сомневался, что подобная возможность ему еще представится.

— Могу я спросить нашего гостя Ямомото о его земле, мой император?

— Да, Ясутоки.

— Скажи, Ямомото-сан, во всех… провинциях твоей земли, называемых, если я правильно запомнил, княжествами, проживает один народ? — спросил Ясутоки.

— Да, — ответил Артем.

— И говорят везде на одном языке?

— Да.

— А далеко ли от твоей земли до земель владений монголов?

— Не близко, но добраться можно.

— Тогда я беспокоюсь за твою землю, Ямомото-сан. Она в опасности.

— Почему ты беспокоишься о его земле, Ясутоки-сан? — заинтересовался император.

— Каждый из князей мечтает объединить все земли и стать самым главным князем, владыкой над всеми землями. Силами своего… княсества — так? — он справиться не сможет, даже если его воины будут лучше обучены и вооружены, а нападет он внезапно.

— Почему же он не сможет справиться, если его воины лучше? — еще больше заинтересовался император словами своего регента.

— Потому что другие правители тут же объединятся против него, так как ни один из них не захочет, чтобы кто-то другой, а не он, возвысился над всеми. Но зато самый подлый из правителей обязательно додумается до того, чтобы послать тайного гонца к монголам, за которыми огромная сила, и совершит предательство, предложив свое войско и свои земли для прохода в обмен на титул главного князя…

«А ты, сука, умный», — подумал Артем.

— Смешное говоришь, — рассмеялся император Сидзё. — Я верю, что землями, откуда прибыл к нам Ямомото-сан, правят благородные мужи, а не варвары. Разве могут не потерявшие разум правители по доброй воле пустить к себе воинов-чужеземцев!

— Ты прав, мой император, — поклонился Ясутоки. — Давайте же тогда поблагодарим Небеса за то, — Ясутоки повысил голос до полной торжественности, вполне, кстати, уместной в зале церемоний, — за то, что страну Ямато не раздирают на части варвароподобные правители малых земель, что у Страны восходящего солнца есть микадо, потомок богини Солнца, и его власть над подданными не посмеет оспорить никто и никогда, как не посмеет никто и никогда посягнуть на нее! Поблагодарим Небеса и за то, что у императорской семьи есть дом Ходзё, который единственной своей целью почитает стоять на страже императорского дома!

«Молодец сиккэн, — отметил про себя Артем. — Умело ввернул наисладчайшую лесть и не упустил возможность малость попиариться… Или как это будет по-древнеяпонски?»

— Ямомото-сан! — не менее торжественно, чем Ясутоки, произнес молодой император.

Артем покосился на Хидейоши, ожидая от него подсказки, — может, по ритуалу в таких случаях требуется немедленно вскакивать с криком «Я!», бить себя в грудь, биться лбом об землю или что-то еще… Но Хидейоши как сидел, так и продолжал сидеть, ну и Артем остался в прежней позе.

— Я позвал тебя, Ямомото-сан, в Дайдайри, чтобы объявить тебе свою волю…

Голос молодого императора не звучал угрожающе, не слышался в нем свист палаческого топора и звон погребальных колоколов, и у Артема ничего не дрогнуло внутри от нехорошего предчувствия.

— За помощь в избавлении земель Ямато от варваров императорский дом награждает тебя, Ямомото-сан! Коширо!

Второй из сановников, стоявший рядом с Ходзё, наклонился, поднял с пола деревянную шкатулку и, неся ее на руках перед собой как величайшую из ценностей или как мину со взведенным взрывателем, направился к Артему. Поставил ее перед Артемом, поклонился и попятился.

— Открой, Ямомото-сан! — велел император.

Артем открыл шкатулку. Внутри лежал веер.

— Достань.

Веер-оги. Боевой веер. У каждого военачальника за поясом обязательно должен быть такой веер. Им военачальники указывают воинам, в какую сторону тем надлежит выдвигаться. К тому же веер-оги — одно из излюбленных оружий самурая. Остро заточенными краями веера так славно перерезается горло врага. А еще этим веером запросто можно отразить выпад меча, можно и выбить меч из рук противника.

Сдвинув пальцем защелку, легким движением кисти вбок Артем заставил веер с шорохом развернуться. Этот веер был особенный, это было сразу видно, не надо быть японоведом и эстетом в пятом поколении. На первый взгляд веер как веер — заостренные на концах металлические спицы, между которыми натянута материя. Ну да, материя дорогая, шелк, ну да, в основании веера поблескивает камень, наверняка драгоценный (какой — Артем в этом понимал ровно столько, сколько рядовая женщина другого века — в футболе), — все это, конечно, отличало этот веер от обычного. Но было в нем что-то еще, нечто неуловимое, некие энергетические токи исходили от этого оружия.

— Это один из двенадцати вееров мастера Агами, — пояснил император. — До наших дней дошли всего три. Одним владеет императорский дом, другим — дом Минамото, третий, что ты держишь в руках, навечно отходит твоему дому, Ямомото-Белый Дракон, ибо в одной из хроник сказано, что веером мастера Агами могут владеть лишь великие герои.

Приятно было слышать, что уж там кривить душой. Чертовски приятно. Многих ли в этом мире императоры собственноустно называли великими героями? Это, признал Артем, будет покруче аплодисментов переполненного цирка.

И вот тут бы ему сделать красивый ответный жест. Велеть внести доспехи Тайра Томомори, последнего из рода Тайра. Но — увы. Нет, Артем не потерял легендарный о-ёрой по пути в столицу. И не зажадничал вдруг. Он без всякого сожаления отдал бы доспехи императору, за исключением, понятное дело, нагрудной пластины, которую оставил Нобунага-младшему (мог бы, кстати, и забрать у спящего, но пожалел самурая, и так тому несладко придется по пробуждении). Дело было в другом — в разговоре с Хидейоши, состоявшемся у них перед визитом к императору во дворе дома усадьбы Кумазава. «Я доложил сиккэну о поездке в Ицудо, рассказал ему и о доспехах Тайра Томомори, потому что смолчать об этом не имел права, — сказал Артему Хидейоши. — Сиккэн велел передать тебе, Ямомото-сан, чтобы ты оставил доспехи при себе. Поднести их микадо ты всегда успеешь, но прежде сиккэн хотел бы сам взглянуть на о-ёрой Тайра, а вдруг мы ошиблись и это не доспех Тайра, нельзя осрамиться перед императором! Сиккэн велел сказать тебе, что никогда не следует торопиться, иначе можно наделать больших ошибок».

Выслушав Хидейоши, Артем рассудил так: главный тут у них, как ни крути, сиккэн. Как однажды выразился старенький ицудовский дзито, слегка перебрав с саке, император — это всего лишь печать, которой каждый клан хочет завладеть, чтобы ставить ее на свои указы. Посему Артем решил прислушаться к рекомендациям лица, в чьих руках находится реальная власть в Ямато…

В зале церемоний повисла, пауза и Артем понял, что пришло время благодарить за дар. Что он и сделал, прямо-таки рассыпавшись в благодарностях, не скупясь на патоку и елей. Вспомнил, понятное дело, богиню Аматэрасу, и любовь подданных, и благоволение Небес, и все остальное, что полагалось, и даже что-то добавил от себя, пышное и витиеватое. Чувство меры помогло все же вовремя остановиться.

И тогда опять заговорил император:

— За заслуги перед Хризантемным троном и народом страны Ямато я дарую тебе, Ямомото-Белый Дракон, и твоим потомкам право на ношение самурайских мечей. За заслуги перед Хризантемным троном и народом страны Ямато я дарую тебе, Ямомото-Белый Дракон, титул даймё. Быть посему.

Что-то это мучительно напоминало Артему из его прошлой жизни, а вот что именно, никак вспомнить не мог… ну, когда задним числом пышно утверждают то, что и так уже имеет место быть? Хотя справедливости ради следовало отметить, что без сегодняшнего утверждения, без легитимизации, так сказать, полноценным даймё он себя чувствовать не мог. Теперь другое дело, теперь он законно может ходить гоголем по всей Японии, сквозь зубы высокомерно цедить нижестоящим: «Я — даймё, а вы — никто». И сопровождать эти слова презрительным плевком.

Артем ожидал услышать что-то и об исполнении им должности сюго. Но император замолчал и вроде бы ничего более говорить не собирался. «Ну да, — вдруг сообразил Артем, — дела исключительно административные к нему никакого касательства не имеют, это все находится в полном и безраздельном ведении управляющего страной, то есть сиккэна. Это у него надо узнавать насчет сюго».

В зале церемоний снова повисло молчание, которое почему-то так и тянуло поименовать тягостным. Артем между тем едва сдерживался, чтобы не ляпнуть: «И это все?» Веер, слов нет, хорош, признание самурайских мечей и титула даймё — тоже неплохо, однако… ну, если честно… если руку на сердце… то можно было бы и еще подкинуть милостей и щедрот победителю монголов, спасителю Японии и просто хорошему человеку и самураю Артему-Ямомото.

Да, конечно, едучи сюда, Артем не исключал такой вероятности, что его начнут казнить прямо с дворцового порога. Но раз казнить нельзя, а можно осыпать медалями, тогда совсем другое дело, совсем другие ожидания. И Артем смело и уверенно ожидал дарование земель. Потому как самурай с землей и безземельный самурай — это два разных самурая. С должности сюго (а в ней его утвердят, в том Артем отчего-то не сомневался) могут и попереть, а земля всегда останется при тебе, перейдет твоим детям. Земля — это надежность. М-да, Артем почувствовал себя несколько обделенным…

Но — ничего не поделаешь! — пришлось по новой благодарить императора за милости, практически слово в слово повторяя предыдущее благодарение. Церемония должна продолжаться.

Отбарабанив положенное, Артем уже приготовился подниматься с колен и идти… куда там идут после зала церомоний? Неплохо бы, кстати, и на праздничный обед.

Однако, как выяснилось, с обедом придется повременить.

— А теперь, Ямомото-сан… — на сей раз в голосе молодого императора зазвучали нотки, заставившие Артема насторожиться, — тот, кого зовут Белым Драконам, яви нам одно из твоих чудес, молва о которых давно доходит до Хэнай!

«Ах ты сволочь императорская, — со злостью подумал Артем, — взял и все испортил. Вместо веселого банкета крутись теперь как карась на сковороде. Чудеса тебе, блин, являй. Хорошо, что я такой умный…»

Нет, действительно хорошо быть умным, и Артем таковым, по всей видимости, был, потому как предвидел нечто подобное. Еще в Ицудо, еще до отъезда в столицу, прикидывая, что и как может быть, он предвидел и подобный вариант. А раз предвидел, то и подготовился.

Изрыгать огонь в присутствии августейшей особы он посчитал пошлостью, не ярмарка, чай. Можно было подготовить какой-нибудь примитивный технический трюк, однако техника есть техника, всецело на нее полагаться нельзя, во всяком случае, Артем всегда испытывал инстинктивное недоверие к технике, даже к самой развитой. Вероятно, отчасти поэтому и пошел не в иллюзионисты, а в воздушные гимнасты, где человек зависит только от самого себя. Ну а тот же гелиограф мог заинтересовать сиккэна или военачальников, но императора — вряд ли. Сугубо придворному человеку трудно было бы оценить все выгоды, что сулит подобное изобретение…

Артем выбрал для показного чудотворства другую… штуку. О штуке этой он вспомнил задолго до приглашения в столицу. Сперва он хотел было пустить ее в ярмарочную продажу, но потом передумал. Штука все же была достойна другой судьбы, нежели просто стать одним из предметов ярмарочной торговли. Ведь штука была не просто штукой, а тем, что сами японцы еще не изобрели, но изобретут чуть позже, и это станет одним из их национальных достояний, чем они станут гордиться перед другими народами вместе с карате, анимэ и мечом-катана.

— Мой император, — сказал Артем. — Я явлю чудо. Даже несколько чудес. Почему бы и нет? Только вели принести несколько листов бумаги, мой император.

Пока император распоряжался, пока самурай Каширо неспешно и важно направлялся к двери, ведущей в галерею, что, в свою очередь, вела к личным покоям императора, пока ждали его возвращения, Артем сидел все в той же, малость поднадоевшей ему позе — глядя в циновки. Ну да, циновки в главном зале Дайдайри и, возможно, во всей островной империи замечательные, из лучшей соломы, на вид свежие, будто только что постелили. Но все равно — сколько ж можно на них пялиться! Сегодня ночью, полагал Артем, ему будут сниться только циновки.

Вернулся Каширо с листами бумаги. Испросив императорского соизволения — куда ж без него! — и получив в ответ кивок, отдал листы Артему.

— Посмотри, мой император, на мои руки, — Артем беззастенчиво пользовался фразеологией эстрадных фокусников. — Ты видишь в них простой лист бумаги. Сейчас на твоих глазах этот лист превратится в журавля…

За разговорчиками он перегибал бумагу, складывал ее по изгибам, в нужных местах надрывал. Ну, вот и готово…

— Возьми, Сын Неба! — Артем вытянул перед собой руки, в которых держал поделку из бумаги.

Разумеется, император не скатился с возвышения, чтобы подбежать к Артему. Было кому забрать из рук Белого Дракона бумажное чудо и принести его правителю. Тот самый Каширо и забрал. Видимо, в этой церемониальной расстановке шестерить полагалось именно ему.

— Одной рукой держи птицу под брюхом, мой император, — инструктировал монарха Артем, — другой рукой потяни за хвост…

До Артема донесся заливистый императорский смех. Уже не боясь нарушить церемониал, бывший цирковой гимнаст поднял голову и взглянул на монарха. Император тянул бумажную птицу за хвост, и птица взмахивала крыльями, как, собственно, птице и полагалось согласно ее конструктивным особенностям. Монарх был счастлив, как дитя. Впрочем, дитем он и был — и по возрасту недалеко ушел, и по… заматерелости, так сказать, духа и тела. Да и где ему было заматереть при парниковой дворцовой жизни. Это раньше — о чем вздыхали старые самураи — императорские дети мужеского полу отдавались на воспитание в самурайские дома, где их с рассвета до заката гоняли наряду с остальными воспитанниками более низкого звания. Но те времена давно прошли, ныне же император почти не покидает пределы императорского городка не то что в детском возрасте, но и в возрасте более зрелом. А искусственный мир Дайдайри явно не способствует ускоренному взрослению.

Император продолжал разглядывать бумажную птицу, все никак не мог нарадоваться ей, а Артем сложил уже второй поделку. Самолетик. То есть это Артем знал, что сие бумажное изделие зовется «самолетик», здешним людям придется презентовать его как еще одну птицу.

— Мой император, взгляни еще на одно чудо! — Артем поднялся на ноги. С пола самолетик запускать было неудобно. — Я превратил лист бумаги в птицу, которая умеет летать!

Наверняка самовольным вставанием Артем грубо нарушал церемониал, но о церемониальных тонкостях, похоже, никто сейчас вспоминать не собирался.

Добившись монаршьего внимания, Артем запустил самолетик. Как он помнил из своего детства, бывают запуски удачные и неудачные. Бывает, что самолетик сразу срывается в пике и врезается бумажным носом в землю. На сей раз получилось удачно. Самолетик долго планировал по кругу над циновками под всеобщее молчание и зачарованные взгляды.

То, что для любого ребенка века двадцать первого есть скучная обыденность, для императора Японии тринадцатого века было сродни чуду. Философски подходя к вопросу, все на свете когда-то было чудом…

Глаза молодого микадо счастливо блестели. Потомок богини Аматэрасу и сам не заметил, как вскочил на ноги, чтобы лучше видеть полет бумажной птицы, хотя это тоже, наверное, не вполне согласовывалось с церемониальным уложением. «Ну, вот и угодил его благородию», — Артем сейчас испытывал те же ощущения, какие испытывают все работяги от хорошо сделанной работы.

— Другие листы, когда мне их принесут, — сказал Артем, — я превращу в корабль, который ты сможешь опустить на воду, и он будет держаться на ней до тех пор, пока не размокнет бумага. Превращу в лягушку, что будет прыгать по татами, когда ты будешь надавливать на нее пальцем. Превращу в сосуд, из которого можно пить. В незнакомого тебе, мой император, зверя-бегемота, обитающего в тех землях, откуда я родом. Будет и еще несколько превращений. А главное, мой император, я могу научить тебя или того, на кого ты укажешь, этому искусству. Искусство превращения простой бумаги в разные предметы, бумажных птиц и зверей у меня на родине зовется оригами, мой император.

— Оригами! — воскликнул император. — Да, ты должен будешь научить меня, Ямомото-Белый Дракон, искусству оригами!

«А может, теперь землю попросить? — вдруг пришло в голову Артему. — Момент-то подходящий. Тонко намекнуть, что, мол, я тебе секреты оригами, а ты мне землю в безраздельное пользование и с правом передачи в наследство».

Трудно сказать, что из этого получилось бы. И дело тут не в желании императора. Сдается, что от его желания мало что зависит, если дело касается вещей серьезных, к которым земельные вопросы безусловно относятся. Конечно, микадо словечко замолвить может, но окончательное решение принимает сиккэн.

— Оригами! Ты слышал, Ясутоки-сан? — продолжал радоваться император, рассматривая самолетик и с благоговением касаясь его крыльев. — Ты должен начать учить меня немедленно, Ямомото-сан!

Кстати, Артем практически не сомневался, что все получится с этим оригами, что оно до щенячьего восторга понравится придворной публике во главе с микадо. Все ж таки он немного узнал японцев за это время и мог с известной точностью предугадывать, что придется им по вкусу, а чем до них не достучишься.

Самое главное было самому вспомнить детство золотое, вспомнить, как правильно перегибать и складывать бумагу. Что удалось без труда. Видимо, уж так была устроена его бедовая цирковая голова, что знания академического толка проходили сквозь нее, как сквозь сито, в ней не задерживаясь, зато знания прикладные, особенно бесполезно-развлекательного характера, отчего-то накрепко оседали в иле мозгового вещества. В запасе у Артема было много подобных чудес: лотереи разных видов, куклы-марионетки, игра в «пятнашки», пинг-понг и даже кубик Рубика, если же, конечно, он сообразит, как его можно сделать из дерева. От сияющих перспектив его отвлек преисполненный торжественности голос императора:

— В твою честь, Ямомото-сан-Белый-Дракон, сегодня в Дайдайри будет праздник!

Артем не сразу осознал услышанное, а когда осознал, то по-настоящему растрогался. Слез не было, но ком к горлу подкатил. Еще бы. Никогда прежде в его честь во дворцах монаршьих особ не устраивали торжества…

Глава семнадцатая

ВЕЧЕР ПОДАРКОВ

Куда ни посмотри, везде горели фонари. Они казались мириадами светляков, слетевшихся со всей Японии рассеивать вечернюю мглу в Дайдайри: фонари, большие и малые, обтянутые простой бумагой и бумагой цветной, висящие на крюках, на врытых в землю столбах, на деревьях и вделанные в опорные балки зданий, стоящие на земле среди кустов, стоящие между камней, плавающие на крохотных плотиках по прудам императорского городка, а прудов тут, как убедился Артем во время вечерней прогулки, было превеликое множество (Артем знал, что искусство воды и камня совсем недавно вошло в моду и теперь в садах активно устраивают искусственные ландшафты из камней и песка, роют пруды с островками посередине).

Легкий ветер покачивал эти фонари, оттого свет и мрак колыхались, порождая причудливые тени.

Облокотившись на перила, Артем смотрел, как девушки танцуют под флейту, бива и некий ударный инструмент, более всего напоминающий бубен. Мелодия была донельзя простой, с незначительными вариациями повторялся один и тот же мотив — грустный, несколько заунывный. Чем уж цепляла та мелодия, трудно сказать, но цепляла определенно. Артем никак не мог ею наслушаться, не хотелось ему, чтобы она прекратилась. А может быть, не хотелось ему, чтобы прекратилось действо, лишь частью которого была музыка. Другой частью — и наверное, даже главной — были танцовщицы.

Три девушки танцевали на большом (примерно с два теннисных корта) деревянном помосте, прикрытом от дождей крышей с низкими, как и у почти всех японских домов, скатами. Помост, как сообщил Артему Хидейоши, исключительно для этого и соорудили — для выступления на нем артистов в любое время года.

Девушки, одетые в золотисто-зеленые юката, танцевали в круге из стоящих на полу фонарей-гандо. Музыканты располагались в неосвещенной части помоста, их едва различимые силуэты наводили на мысль о призраках императорского городка. Сам же танец не наводил ни на какие раздумья, просто приятно было любоваться движениями танцовщиц, изгибами их гуттаперчевых тел. Эта музыка и этот танец мало походили на то, что доводилось видеть Артему в прежней жизни, и в том, наверное, крылась частичка очарования. Другая же частичка заключалась в том, что музыканты и танцовщицы были, разумеется, лучшие в Ямато, вряд ли другим доверили бы выступать во дворце.

Специальных мест для зрителей, каких-нибудь амфитеатров или рядами поставленных лавок здесь не было. Каждый смотрел, откуда нравилось. Многие, как и Артем, стояли у перил, которыми был окружен помост, и смотрели отсюда. Другие, расстелив маленькие коврики (а они, свернутые трубками, лежали тут вдоль перил в достаточном числе) на помосте, сидели на них. Некоторые любовались танцами издали, из сада.

Император так и вовсе не смотрел на танцовщиц, хоть и находился поблизости от помоста — на поляне, окруженной кусуноки[58] и ярко освещенной фонарями. Микадо сегодня танцы не занимали, он был увлечен другим. В данный момент он показывал окружившим его придворным дамам подарки Артема (особенный восторг вызывал у дам последний, «обеденный» подарок Белого Дракона). Оно и понятно — танцами император, конечно, уже пресыщен, чего не скажешь о дарах Белого Дракона.

Артем чувствовал себя прекрасно. Все складывалось самым замечательным образом: принят у императора, одарен им драгоценным веером, утвержден в самурайском звании и пожалован титулом даймё, никто не собирается его казнить или привлекать по делу об убийстве военачальника Такаши, — что еще надо для хорошего настроения? К тому же за обедом, что состоялся сразу после аудиенции в зале церемоний, Белый Дракон сделал микадо еще один подарок, которым окончательно расположил к себе императора Японии.

Подарок Артем принес с собой, а не изготовил на месте из бумаги или иных подручных материалов. Подарок занимал мало места, легко умещался во внутреннем кармане. Вообще-то Артем после полного, можно даже сказать, феерического успеха с оригами не собирался еще что-то преподносить императору, вовсе наоборот — собирался придержать на будущее. Не было никакого смысла сразу все вываливать, а заначка никогда не помешает. Но Артем выпил за обедом немножко саке, немножко раздухарился, обстановка была душевной, и все вокруг показались добрыми и приветливыми, захотелось сделать кому-нибудь приятное, а кому делать приятное, как не императору всея Японии — ведь тот не проклял Белого Дракона, не обвинил во всех смертных грехах, а отнесся к нему по-доброму, по-человечески отнесся, вон, даже наградил веером цены немалой. «Ай, ладно!» — сказал сам себе Артем и достал из кармана подарок.

Подарок он изготовил давно, задолго до вызова в столицу. Так просто, от нечего делать, изготовил, зная, что найдет ему какое-нибудь применение. Изделие было опять же из серии «Развлекухи» — из, похоже, единственной области человеческой деятельности, как это ни печально, из которой Артем мог припомнить что-то необрывочное, законченное.

Изготовить изделие было технически совсем несложно. Всего лишь нужно было нарезать рисовую бумагу небольшими прямоугольниками, для большей плотности каждого прямоугольника — картона-то пока не существовало, тем более рисового картона — пришлось склеить приготовленным из муки клеем по нескольку листов вместе. Ну, и пришлось немножко поработать кистью и тушью. В результате всех стараний получилась крохотная книжечка, внутри которой на каждом листе были изображены одни и те же две фигуры: высокий самурай в черном и невысокий самурай в белом, оба с мечами. На каждом последующей страничке фигуры немножко отличались позами от изображений предыдущей страницы. Проводишь по краю книжицы пальцем, перелистывая, и кажется, будто фигурки оживают, будто самураи бьются друг с другом и один другого насмерть поражает катаной в сердце. Эдакая первобытная мультяшка с излюбленным местным сюжетом — поединком самураев.

Однажды ночью Артем показал забаву Омицу, и та пришла в восторг, сопоставимый разве с теми же ночными восторгами, вызванными, правда, несколько иными причинами. И после чуть ли не каждую ночь Омицу просила Артема показать ей «тот чудесный бой». То, что знал каждый ребенок советской и постсоветской эпохи, здесь не знали даже взрослые. И этим надо было пользоваться. Тем более что реакция Омицу подтвердила догадки Артема — книжица с движущимися картинками должна производить на местных неслабое впечатление. А стало быть, решил тогда Артем, такую зашибательскую вещь следует держать в запасе, как резервный полк, и бросить в бой в нужный момент. Ну вот, момент и наступил.

Собственно говоря, торжественный обед закончился вместе с преподнесением императору книжицы и демонстрацией ее чудесных особенностей. Дальше император забыл о еде и о церемониальных правилах. Он вскочил, побежал на другой край стола показывать книжицу императрице, потом побежал показать ее своей младшей сестре… После чего сидевшие за столом сановники, переглянувшись, стали подниматься и исчезать в дверях…

А императрица, кстати, на Артема не то что мощного, а вообще никакого заметного впечатления не произвела. Может быть, от того, что на вид — сущая девочка, по-женски нисколько не сформировавшаяся. Неизвестно, сколько ей там было лет, очень похоже, что даже меньше, чем императору, однако Артем уже слышал о том, что она забеременела и в следующем году двор ждет наследников Хризантемного престола.

Неизвестно, какие потрясения ждали двор в следующем году, а сегодня потрясением стал визит Белого Дракона и его чудесные подарки. До Артема то и дело долетали со стороны камфарных деревьев восторженные крики и женские визги. Он поворачивал голову в ту сторону и видел, как, сгрудившись вокруг императора, чуть ли не стукаясь головами, придворные что-то рассматривают. Ясно — что. Живые картинки самурайского поединка, который тот же император не уставал пересматривать весь вечер. Впрочем, Артем недолго любовался делом рук своих, а вновь поворачивал голову к помосту, на танцовщиц смотреть было гораздо интереснее…

Артем уже не помышлял о скором возвращении в Ицудо. Успеется еще. Надобно вкусить сполна столичной жизни, осмотреть местные достопримечательности, может быть, смотаться и в Камакура, город, сильный самурайским духом…

Кстати, об осмотре достопримечательностей. Артем ловил на себе весь вечер весьма недвусмысленные взгляды местных красавиц (некоторых из них даже не сильно портили наштукатуренные лица и черные зубы, а это о многом говорило), и мысли его невольно приняли весьма фривольное направление, мало согласующееся с суровым самурайским духом и намерением ехать в Камакура…

— А ты быстро сумел добиться расположения императора, Победитель Монголов, — услышал Артем рядом с собой. — Позволь выразить тебе свое восхищение.

Артем повернул голову и увидел рядом с собой сиккэна Ходзё Ясутоки. Сиккэн едва заметно наклонил голову — изобразил поклон.

За обедом Артем как следует рассмотрел человека, который реально правил Страной восходящего солнца. Во внешности сиккэна мало было от образа классического самурая, скорее уж он походил на классического книгочея — длинный, несколько нескладный, с высоким лбом и задумчивым выражением лица. Артем знал, что сиккэн довольно молод… разумеется, для своего высокого положения регента императора и главы самого влиятельного на сегодня в Японии самурайского дома. Ему было около сорока. Выглядел, правда, Ясутоки моложе. Однако сейчас, когда Артем увидел глаза сиккэна вблизи, то убедился, что насчет возраста Ясутоки его не обманули: это были глаза уже пожившего, достаточно уставшего и умудренного жизнью человека…

— Мне любопытно было наблюдать, как менялось твое лицо, Покоритель Монголов, — сиккэн говорил тихим, где-то даже меланхолическим голосом. — Когда ты пришел в Дайдайри, в твоем лице было много тревоги. На него падали тени черных мыслей. Теперь же — покой и благолепие. Я тебя понимаю. Ты считаешь, что наконец вытащили занозу, что сидела в твоей голове…

Что-то странное слышалось в словах сиккэна, проглядывал, как горы сквозь туман, какой-то задний план, какой-то подтекст, — и это все заставило Артема насторожиться.

— Сегодня день подарков, — сказал сиккэн. — Ты получаешь подарки, ты делаешь подарки. Я тоже хочу тебе кое-что подарить. Бери, это твое, Покоритель Монголов…

И сиккэн протянул Артему маленькую и очень простенькую деревянную коробку, которую до того, видимо, держал под мышкой. Артем выдвинул крышку. Внутри лежала скомканная и чем-то пропитанная тряпица, в которую что-то было завернуто. Чувствуя непонятное волнение, Артем откинул край тряпицы… и сразу же в нос шибанул сладковатый запашок разложения. Преодолевая нарастающее отвращение, Артем откинул второй край тряпицы. И… не смог понять, что видит перед собой. Нечто маленькое, белесоватое, в пятнах…

— Что это? — пробормотал пораженный Артем.

— Уши, — спокойно, будто речь шла о чем-то насквозь будничном, вроде вареных миног, сказал сиккэн. — И эти уши тебе знакомы.

У Артема закружилась голова. Перед ним пронеслись лица тех, кто здесь стал ему близок и дорог…

Но все они… всех их он совсем недавно, всего какие-то несколько часов назад видел живыми, здоровыми. С ушами видел! А здесь… запах разложения… Уши пребывают в отрезанном виде явно больше, чем несколько часов.

— Ты не о тех думаешь, Покоритель Монголов.

Чертов сиккэн, видимо, решил продемонстрировать свое умение читать мысли собеседника, мол, от меня ничего не скроешь…

И вот тут Артем сорвался. Сперва он выпалил тираду, где не было ни единого знакомого сиккэну слова, но если Ясутоки когда-нибудь переведут те фразы, то глава дома Ходзё очень много узнает о себе самом и о своих ближайших родственниках, в первую очередь о любимой маме, а также об ослах и обезьянах, чья насыщенная интимная жизнь очень тесно и очень замысловато переплеталась с не менее насыщенной интимной жизнью родственников сиккэна. Артема можно было понять. Вам когда-нибудь дарили чьи-нибудь отрезанные и чуть подпорченные разложением уши? А если даже и дарили, то говорили вам при этом что-то с видом всезнающего Будды? То-то…

Выпустив пар, Артем перешел на японский:

— Я тебе, Ясутоки-сан, не представлялся как Покоритель Монголов. Потому обращайся ко мне по имени или же, если не нравится имя, зови Белым Драконом.

Пожалуй, Артем несколько громко все это произнес, потому что на них с сиккэном стали оглядываться. Сиккэн же остался невозмутимым.

— Белый Дракон — это слишком отдает хрониками и легендами, а не живым человеком, — сказал он. — Имя же твое явно придуманное и тебе не подходит. Поэтому я и решил именовать тебя Покорителем Монголов — по тому деянию, какое почитаю самым главным за те дни, что ты провел в стране Ямато. Если ты недоволен, тогда я буду заставлять себя говорить «Ямомото», но внутри себя произносить «Покоритель Монголов».

«Словоблуд хренов», — успел подумать Артем, а сиккэн уже без перерыва продолжил:

— Я думал, ты сразу признаешь эти уши… Ямомото-сан. И начнешь меня благодарить.

— Благодарить? — вырвалось у Артема.

— Благодарить, — кивнул сиккэн. — За спасение твоей жизни.

Ясутоки называл его теперь «Ямомото», но умудрялся делать это так, что Артем невольно слышал про себя столь бесившее его «Покоритель Монголов». Ну что ты будешь делать!

А касаемо ушей… Кажется, Артем начал о чем-то догадываться. Только пусть сиккэн сам во всем признается.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — сказал Артем. Протянул шкатулку обратно: — И не могу принять подарок.

— Вижу, что вспомнил, — произнес сиккэн, пристально глядя в лицо Артему. — А подарок — твой. Делай с ним, что хочешь. Выброси, если не нужен.

— Что я должен вспомнить? — Артем решил упрямиться до последнего.

— Всего лишь вчерашнюю ночь. Селение Никацура. Ты возвращался из дома на окраине селения на свой постоялый двор. На тебя напали люди Годайго с намерением убить тебя. Мои люди спасли тебе жизнь.

— Твои люди? — переспросил Артем.

— Мои, — сказал сиккэн. — Я даже знаю, как имя того самурая, чьи уши ты держишь в руках.

Честно говоря, имя бывшего владельца ушей Артема не слишком волновало в данный исторический момент.

— Я не просил тебя, Ясутоки-сан, кого-то там спасать, — сказал Артем. — И потому не собираюсь тебя благодарить.

— Я оберегаю твою жизнь не ради твоих благодарностей, Ямомото-сан, — сиккэн улыбнулся уголками рта. — Ты нужен. Ты сам выбрал свой путь, и на этом пути твоя жизнь не принадлежит тебе.

— Кому же тогда?

Честно говоря, и сам по себе разговор не очень нравился Артему: и то, что говорил сиккэн, не очень нравилось, и то, как он это говорит, а говорил он, не скрывая своего превосходства (на которое бесспорно имел право хотя бы по своему положению, но зачем это подчеркивать?).

— Скажи, Ямомото-сан, что ты слышал о монахе по имени Нитирэн?

— Ничего, — честно признался Артем, не пытаясь просчитывать, стоит ли признаваться в этом, не грозит ли ему такое признание чем-то нехорошим. От подобного дедуктивного напряжения его бедные мозги, мозги циркового акробата, могли и расплавиться.

В этот момент музыка смолкла, танцовщицы ушли с помоста, на некоторое время воцарилась тишина.

— А между тем этот Нитирэн только и делает, что говорит о тебе, — сказал сиккэн.

— Я думаю, многие говорят обо мне.

— И это правда, Ямомото! — неожиданно горячо согласился сиккэн. — Истинно! Но одно дело, когда легенды о Белом Драконе пересказывают в рыбацкой хижине или когда о Белом Драконе, вздыхая, шепчутся жены сановников. И совсем другое — когда о нем говорят такие, как Нитирэн.

— Так кто же этот Нитирэн?

— Монах. Около шестнадцати лет провел в монастыре Энрякудзи, покинул его два года назад. И отправился проповедовать. Два года он странствовал по стране, сзывал людей в селениях на свои выступления ударами в гонг и в барабан, проповеди начинал словами «Наму мёхо рэнгэ кё» («Слава лотосу божественного закона»). Эти слова стали боевым кличем его секты — Нитирэн-сю. Нитирэн призывал отвергнуть все старые и новые учения, отвергнуть все на свете, кроме слов самого Будды, содержащихся в сутре Лотоса. Но самое скверное, Ямомото-сан, не то, как он начинал свои проповеди, а то, как их заканчивал. «Гнев Неба, — кричал он, — падет на ваши головы, коли вы не покаетесь в грехах и не примете славу лотоса божественного закона. Тогда хлынут варвары из земли монгольской и сметут ваши дома и уведут жен ваших…» И это он повторял два года изо дня в день, переходя из селения в селение. Правда, он приобрел не слишком много сторонников. Ведь кто он был? Всего лишь еще один проповедник, пугающий людей небесными карами. Конечно, как всегда бывает, кто-то поверил и примкнул, кто-то из бродяг отправился странствовать вместе с ним. Но это и все. Нитирэн закончил бы, как и многие ему подобные, — или умер бы от лихорадки на одном из постоялых дворов, или был бы убит разбойниками, или был бы до смерти побит крестьянами, посчитавшими, что именно от его проповедей урожай в этом году вышел неважным. И вдруг такой подарок — случилось то, о чем он только и говорил эти два года. Напали варвары-монголы. Правда, они не разорили нашу землю, как он предсказывал, но Нитирэн стал говорить, что именно благодаря ему не разорили: что это его молитвам вняло Небо и послало Белого Дракона, дабы дать людям земли Ямато последнюю возможность покаяться и принять его веру. Нитирэн снова отправился в странствие и снова проповедовал в каждом селении. И за последние четыре месяца он обрел в стократ больше сторонников, чем до того за два года. Самое худое, что Нитирэн — сумасшедший, которому все нипочем. И его сторонники подобрались ему под стать. Они готовы на самые отчаянные поступки. Они уже захватили монастырь на Сикоку, выгнали оттуда всех монахов, устроили там свое логово. А потом к ним пришли монахи из соседнего монастыря и сказали, что признают Нитирэна своим учителем и присоединяются к Нитирэн-сю. Из-за проповедей Нитирэна уже произошли два восстания монахов, и, думаю, будут еще. Насколько мне известно, Нитирэн вынашивает сейчас планы захвата монастыря Энрякудзи, который, как ты знаешь, является божественным охранителем Киото и падение которого породит такие пожары, которые сразу не погасишь. Еще раз повторю тебе, Нитирэн и твоим именем собирается вершить свои дела, собирается убеждать народ, что Белый Дракон придет ему на помощь, что мечи его врагов разлетятся на куски силой волшебства Бьяку-Рю…

— Я ничего об этом не знаю. — Артем закрыл коробку с отрезанными ушами, поставил ее на пол между перекладинами перил.

— Ты не знаешь и о многом другом. Не все вести доходят до Ицудо и не все вести доходят до Ицудо вовремя.

Артем решился высказать кощунственную вещь:

— Насколько мне известно, все мятежи и восстания в стране Ямато проходили с именем императора на устах мятежников.

— Не смей равнять себя с императором! — сиккэн повысил голос, впрочем, не настолько, чтобы на них вновь стали оглядываться. — Ты всего лишь чужеземец, которому позволили стать подданным микадо! В твою небесную связь с Белым Драконом пусть верят другие, мне об этом можешь не говорить… — Сиккэн неожиданно улыбнулся. — Но ты прав. Все кому не лень говорили о своей любви к императору и о том, что хотят его защитить. А вот теперь еще говорят и о Белом Драконе. Говорят о том, что они всегда верили в его могущество, что он им благоволит. Я могу показать тебе письмо, что получил сегодня. Оно от одного верховного жреца синтоистского храма. Он уверяет, что это его стараниями мы победили монголов. Он пишет, что в тот день, в час вечерней медитации, он вступил в беседу с божеством, в честь которого построен храм, и божество поведало ему о флоте варваров, подплывающих к берегам Японии. А еще божество поведало, что надлежит делать. Жрец вывесил на храме флаги с черным квадратом на белом фоне и принялся усердно молиться, обращаясь к Белому Дракону и призывая того воплотиться в человеческое тело и спасти страну Ямато. Жрец пишет, что флаги при полном безветрии вдруг затрепыхались, будто под порывом ураганного ветра, и в небе прогрохотало. Чудеса эти готовы засвидетельствовать какие-то крестьяне, женщины и, понятное дело, другие жрецы храма. В конце письма жрец требует… не просит, заметь, а требует награды за свой труд…

— Он ее получит?

— Он ничего не получит, даже письма в ответ. Ты думаешь, он первый, кто захотел примазаться к победе и выклянчить награду? Увы, таких охотников уже немало. И многие из них треплют имя Белого Дракона. Этот жрец всего лишь смешон. Но есть Нитирэн, есть и другие, что опасны по-настоящему. Некоторые самураи весьма влиятельных домов не раз говорили мне, что неплохо бы под флагом Белого Дракона, выбрав его сёгуном, отправиться за море мстить варварам. И это они говорили мне. Теперь представь, какими разговорами полнится Камакура! Многие самураи настолько заскучали без сражений, что готовы поддержать любое безумство. Почва готова, туда осталось только упасть зерну…

— Разве какой-то монах Нитирэн может стать таким зерном?

— Этот нет, конечно, — сиккэн презрительно махнул рукой. — Но он может в любой момент поднять смуту. И на усмирение его придется послать армию, распыляя наши силы. А хуже всего то, что, по верным донесениям, с Нитирэном встречался хорошо знакомый тебе император-монах Годайго. До чего они могли договориться, не знаешь? Вот то-то. А вот кто может стать зерном для почвы, так это Годайго. И ему тоже пригодится имя Белого Дракона…

Сиккэн какое-то время молчал, задумчиво водя ладонью по лакированной древесине перил. Между тем на помост вышли две новые танцовщицы. Заиграла музыка, и под нее девушки принялись исполнять танец с веерами. У каждой было по вееру в руке. Это выглядело очень необычно и очень красиво. Хотелось смотреть на них, а не на сиккэна. Не отвлекаясь на неприятные разговоры. Но, увы…

— Имя Белого Дракона стало похоже на его чешую, которую все расхватали, — вновь заговорил сиккэн. — И каждый размахивает своими чешуйками, кто сколько отхватил. И каждый мечтает завладеть всей чешуей…

«Как я уже понял, и ты тоже нацелился на всю чешую, господин сиккэн», — мрачно подумал Артем.

— Ясутоки, Ясутоки! — раздался поблизости звонкий голос императора.

Молодой тэнно Сидзё чуть ли не бегом двигался в их сторону.

— Мы договорим после, Покоритель Монголов, — сказал сиккэн, сопроводив свои слова легким наклоном головы.

Подбежал счастливый микадо с Артемовой книжицей-мультяшкой в руках.

— Я тебе благодарен, Белый Дракон! Ты развеял нашу дворцовую скуку! — выпалил он. — И я тоже хочу сделать тебе подарок!

Глава восемнадцатая

ШУРШАЛ БАМБУК, САКУРА ГНУЛАСЬ…

Подарками Артем в этой жизни не был обижен. К примеру, в детском возрасте его прямо-таки задаривали всякой всячиной. С любых гастролей не только родители, но и их друзья (а в них ходил, почитай, весь цирк) обязательно ему что-нибудь да привозили. Из скопившихся в его комнате игрушек и разных прочих дареных вещей можно было бы, наверное, составить целый музей, по экспонатам которого посетители изучали бы извилистость кочевой жизни цирковых артистов.

Да и в более зрелом возрасте Артем без подарков не оставался. В конце концов, сам себе научился делать неплохие подарки. Но таких, как сегодня, ему получать еще не доводилось. И не в том вовсе дело, что преподнес его император древней Японии. Это-то ладно. Дело было, конечно же, в самом предмете дарения…

— Подарок ждет тебя в Озерном павильоне, — так сказал микадо, когда прервал их беседу с сиккэном. — Иди туда, Белый Дракон. Прямо сейчас.

Ну как тут ослушаешься! Пришлось тут же и отправиться.

Ясное дело, Артем не шатался по ночному императорскому городку эдаким призраком бродячего самурая, приставая ко всем слугам и придворным с вопросом «Как пройти в Озерный павильон?», Артема туда проводили молчаливые исполнительные слуги.

Павильон не зря назывался Озерным. Хотя, если быть дотошным и придирчивым, павильон все же следовало бы поименовать Прудовым. Двухъярусная пагода находилась посреди небольшого пруда, занимала почти весь каменистый, сложенный из валунов островок. Искусственное происхождение островка не оставляло сомнений, да и сам пруд — вряд ли дело природы, скорее творение рук человеческих, вооруженных кирками и лопатами. Тем более что этого добра, прудов и островков, в Дайдайри было пренавалом.

Артем прошел на остров по огороженным перилами мосткам, возвышавшимся над поверхностью воды, наверное, не больше чем на два пальца, так что любой ветер должен был заливать их водой. Наверное, японцы придают этому некий символический смысл. Типа того, что надо держаться ближе к природе, постоянно ощущать свое единение с нею. В данном случае — свое единение с ками воды. Единение мокрых сандалий с духами воды.

О том, что в павильоне есть кто-то живой, можно было догадаться уже издали — оттуда доносилась музыка, внутри горели светильники, а на обтянутые желтой рисовой бумагой решетчатые панели падали тени передвигающихся внутри павильона людей. В этом театре теней Артему удалось разглядеть тень женщины с бива. «Не иначе император надумал подарить мне концерт местной поп-звезды, какой-нибудь Глюкозы древнеяпонского разлива», — предположил Артем, шлепая по мосткам. И не угадал.

Отодвинув дверь в Озерный павильон, он увидел трех женщин: одна пощипывала струны бива, вторая сидела рядом, слушала, склонив голову набок, звуки музыки. Третья, одетая в сиреневое шелковое кимоно, подбежала к вошедшему, упала перед ним на колени.

— Меня зовут Ниси,[59] мой господин, я наложница микадо, — прощебетала она. — Сын Неба, его императорское величество, велел мне этой ночью слушаться тебя во всем и выполнять все твои пожелания. Это большая честь для меня — скрасить ночь самому Белому Дракону. Приказывай, мой господин.

Вот так с-ситуация… Артем несколько растерялся. Женщин ему в этой жизни еще не дарили, и как в эдакой ситуации следовало себя вести, он представления не имел. Тем более хочешь не хочешь, а не забудешь, что подарок преподнес не самураишка какой-нибудь, а сам император. И это, так сказать, обязывало и налагало…

Видимо, Ниси легкую задумчивость Белого Дракона истолковала по-своему, потому что поспешила сказать:

— Ты не думай, я отлично справлюсь. Искусству любви я училась у самой Томиномии Йосикава, я прожила два года в ее рю «Лепестки сакуры». Сын Неба, наш император, ни разу не сказал обо мне плохого слова. Ты останешься доволен. Приказывай, мой господин.

Разделить женщину с самим императором — это, конечно, почетно, чего уж там. Хоть и непривычно… Словом, Артему требовалось некоторое время, чтобы настроиться, так сказать, прийти в полное согласие с самим собой. И был в этом деле один незаменимый помощник — Артем покосился на столик на коротеньких ножках, на котором среди плошек и блюд с едой стояли несколько весьма характерного вида бутылочки. Если в них не саке, то Белый Дракон, Победитель Монголов и все такое прочее, будет очень недоволен.

— Первый приказ мой будет таков, — сказал Артем, переводя взгляд с девушки Ниси на бутылки с саке и обратно. — Смой с себя белила… и это… убери чернь с зубов, почисти зубы, ну, скажем, дубовой палочкой, что ли. А я пока тут перекушу немного.

Даже толстый слой белил (на котором, к слову, черной тушью были нарисованы родинки на щеках и подрисованы довольно нелепые толстые брови) не смог скрыть удивления искусницы любви. Но Ниси ничего не сказала, ни о чем не переспросила, а молча выскользнула из Озерного павильона. Вскоре до Артема донесся плеск воды. В это время он уже сидел за столом и наливал себе второй стаканчик саке.

А вскоре перестали быть слышны любые доносившиеся снаружи звуки. Потому что одна из оставшихся в павильоне девушек вновь заиграла на бива, а другая запела. И хорошо пела, чертовка. Душевно выводила.

Песня та рассказывала о ветре, завывающем за стеной дома, и о девушке, которая слушает ветер — не принесет ли тот весточку от милого, ведь ветер бывает везде, но весточки все нет. Проходит зима, наступают лето, осень, весна, а потом — снова зима, а весточки все нет. Как ни странно (если судить только по тексту), но какой-то неизбывной грусти ни в мелодии, ни в исполнении песни не ощущалось. Может быть, оттого, что девушка нисколько не сомневалась, что когда-нибудь ее милый все-таки вернется, что уехал он, как видно, не навсегда.

Под такую песню отчего-то легко, как птицы над водой, летели стаканчики саке, и когда вернулась Ниси, Артем уже пришел в должное согласие с самим собой.

— Ну вот, другое дело, — с удовольствием отметил он, оглядев чистое лицо девушки. Ниси улыбнулась, показав белые и, как у многих японок, чуть выпирающие вперед зубы. Личико, кстати, у нее было вполне миловидное. Впрочем, могло ли быть иначе, чай, императору плохого не подсунут!

— Хочешь саке? — предложил Артем.

— Как скажет мой господин.

Ниси, как показалось Артему, с большой охотой подсела к нему за стол. И саке тяпнула не чинясь. После, не спрашивая разрешения у господина, аппетитно закусила какими-то то ли маринованными, то ли просто залитыми соусом водорослями. Нет, Ниси ему начинала определенно нравиться. Чувствовалась в ней какая-то здоровая простота и любовь к простым жизненным удовольствиям.

— Ты сама откуда? — спросил Артем.

— Из Иё, это на Сикоку. Мой отец служит семье Токо, он следит за конюшней Токо Хитоцубаси. У моего отца девятеро детей… Сейчас уже, наверное, больше. Так что нам всем вечно хотелось есть…

— И с тех пор ты никак не можешь наесться, — сказал Артем.

— Да, — засмеялась Ниси и прикрыла рот ладонью, в которой держала палочки. Палочки разжались, и кусок засоленной в свежем виде рыбы (дрянь еще та, по мнению Артема) плюхнулся обратно в плошку. — Только я боюсь, что однажды растолстею…

Ниси вспомнила, что кое-что забыла добавить, и исправилась:

— …мой господин.

Ниси была девушкой плотненькой, местами пышненькой и к полноте явно расположенной. «Ну, легкая полнота ее не испортит, — подумал Артем, — ей это даже пойдет. Конечно, если разнесет, что твою бочку… Впрочем, не мои это проблемы, а императора и коллектива обслуживающих его девушек».

— Следующий мой приказ тебе будет такой, — сказал Артем, наливая саке себе и девушке Ниси, — не называй меня «мой господин». Называй меня Ямомото. Просто Ямомото, без всяких дурацких «господинов» и «господинов даймё». Договорились?

— Как скажешь, Ямомото.

— Вот и славно. Передай мне, не сочти за труд, плошку с рисовыми колобками. А как ты сюда попала?

— К господину моего отца Токо Хитоцубаси приехал его друг, хэйаньский куго. Я попалась ему на глаза — проходила по двору, шла к отцу. А потом куго рассказал господину Токо, что император входит в пору зрелости и ему нужны будут наложницы. И сказал, что видел девушку, которая может стать хорошей наложницей для императора. Он описал меня, господин Токо понял, о ком говорит куго, и послал за моим отцом на конюшню. Самураи поговорили между собой, и отец продал меня этому куго. Я даже не знаю за сколько…

Ниси опять рассмеялась, прикрывая рот ладошкой.

— Этот куго потом стал моим первым мужчиной…

— Ну, надо думать, — сказал Артем. — Давай, что ли, еще по стаканчику!

Возражений Артем не встретил.

— А что дальше? — спросил бывший гимнаст, закусив саке маринованной свеклой. — Потом? Ну, когда, так сказать, закончишь с императором…

— Вернусь домой, выйду замуж за одного из самураев господина Токо.

— А в столице остаться?

— Нет, — помотала головой Ниси. — Слишком шумно. И беспокойно как-то.

— А мечта? Ну если бы вдруг кто-то мог исполнить любое твое желание, чего бы ты пожелала?

Артем сам себе удивился — чего это он вдруг этим заинтересовался? Ну вот захотелось ему вдруг узнать у простой японской девушки, у простой наложницы императора, о чем та мечтает — так почему бы и не спросить?

— А ты, мой господин, сможешь выполнить мое желание? — спросила Ниси. И, как показалось Артему, не без затаенной надежды в голосе. Ведь он в глазах японцев (о чем как-то сейчас позабыл) человеческое воплощение самого Бьяку-Рю, великого и ужасного, может сам творить чудеса или просить их сотворить своего небесного покровителя.

— Нет, — честно признался Артем, — не смогу. Мне просто захотелось спросить тебя об этом, и я спросил.

— Жаль, — сказала Ниси, но без большого расстройства в голосе. Потом отпила простой воды из чашки, опустила подбородок на сцепленные перед собой руки и задумчиво закатила глаза: — Если бы кто-то смог… Я бы попросила сделать меня главой живущего в горах клана. И не просто в горах, а куда просто так не добраться. Чтобы все мужчины и женщины клана подчинялись мне, как самурай подчиняется своему господину.

— Сильное желание, — сказал Артем. — Ты знаешь, Ниси, один умный человек сказал, что если чего-то очень сильно хочешь и каждый свой шаг подчиняешь этой высшей цели, то обязательно добьешься своего.

Артем, правда, не стал уточнять, что сии умные речи он слышал от уборщика клеток цирковых зверей, который мечтал о собственном номере в цирковой программе. Кажется, собирался поразить мир невиданной ездой на одноколесном велосипеде. Трудно сказать, каждый ли свой шаг он подчинял великой цели, но Артем частенько видел его шатающимся по цирковому закулисью навеселе. Впрочем, пока Артем торчит здесь, в древней Японии, тот уборщик, может, уже гастролирует по всему тому миру на одном колесе.

Новая песня зазвучала в стенах Озерного павильона. Она была повеселее первой. И пофривольней. В ней рассказывалось о странствующем самурае, который в каждом городе или деревне, через которые проходил, дарил кому-нибудь свою любовь, не обходя вниманием ни молодых, ни старых, ни тонких, ни толстушек. Эдакий Казанова страны Ямато. Песня, признаться, настраивала мысли на определенный лад.

— Пошли купаться в пруду, — предложил Артем.

Он думал, что Ниси откажется. Скажет что-нибудь вроде: «Нам этого нельзя» или «Как можно купаться в императорском пруду!», но Ниси взяла и сразу согласилась:

— Как прикажет господин!

— Я тебе сейчас покажу «господина», — не слишком грозно пообещал Артем, выходя на улицу.

Бесспорно, это была самая необычная ночь любви в его жизни. Япония, запретный город, павильон на острове посреди пруда, лунная ночь, звуки бива, пение прекрасным женским голосом, — у многих ли такое было? Сперва они с Ниси, мокрые и голые, занимались любовью на ведущих к острову мостках. Ночь была теплой… ну, а не будь она теплой, растопили бы ее своими телами. Потом, после того как они отдохнули на циновках в Озерном павильоне и восстановили силы с помощью саке и блюд императорской кухни, Ниси спросила его: видел ли «господин»… получила за «господина» шлепок по голой заднице и поправилась: «Видел ли Ямомото Сад священного источника (Синсэньэн), заложенный самим императором Камму?[60]» Ямомото ничего такого не видел, в чем чистосердечно сознался, после чего Ниси немедленно повела его в этот сад, благо он находился неподалеку, и они занимались любовью уже в саду императора Камму. Любили друг друга неподалеку от священного источника, красиво обложенного камнями.

С Ниси выходило все просто, естественно, легко. Не было чувства, что кому-то изменяешь, кого-то предаешь. Просто отдаешься радостям плоти, притом отдаешься весело и радостно.

Артем мысленно вознес хвалу чутью того куго, что когда-то проходил по двору провинциальной самурайской усадьбы и, бросив беглый взгляд на попавшуюся навстречу девушку, разглядел в ней будущую чувственную и умелую женщину. Видимо, тот куго знал толк в женщинах…

— А ты лучше императора, — вдруг услышал он шепот.

И хотя Артем знал, что такое лесть вообще и женская лесть в частности и насколько всему этому стоит верить, все равно ему стало приятно, и он испытал законную гордость самца…

А потом они вернулись в Озерный павильон, где Артем под звуки бива и тихой грустной песни о бесконечной зиме уснул в блаженной истоме…

Проснулся он от того, что кто-то тряс его за плечо. Открыв глаза, увидел склонившегося над ним незнакомого самурая.

— Господин Ямомото! Вставай. Тебя срочно зовет к себе сиккэн.

Артем приподнялся на локтях и огляделся. Дверь в павильон была отодвинута, и сквозь нее были видны мостки и гладь пруда в неярких лучах рассветного солнца. Однако ж ну и время выбрал сиккэн для приглашения в гости.

— С чего такая срочность? — зевая, спросил Артем.

В павильоне уже не было певицы и женщины, что играла на бива, а Ниси осталась, сладко спала на циновках, прикрывшись кимоно. Появление самурая и разговоры ее не разбудили, притомилась за ночь девочка. Впрочем, и Артем не прочь был бы поспать еще пару-тройку часиков.

— Мне приказано доставить тебя к сиккэну, — сухо ответил самурай. — Больше я ничего не знаю.

— Сперва я окунусь, — потягиваясь, сообщил Артем. — Я не могу предстать перед сиккэном в таком виде.

— Нам надо торопиться.

— Это не займет много времени…

Это действительно заняло совсем мало времени, Артем не плавал и не нырял, а всего лишь окунулся, пришел в себя в прохладной утренней воде и тут же выскочил на мостки.

— А где Хидейоши? — спросил он, вытираясь собственным кимоно.

— Не знаю. Спросишь у сиккэна.

Все-таки Ниси проснулась, как раз в тот момент, когда Артем засовывал за пояс свои мечи. Девушка чуть приоткрыла глаза, улыбнулась ему и, вновь закрыв глаза, повернулась на другой бок.

На берегу пруда ждали носилки.

— Это для кого? — поинтересовался Артем.

— Это для тебя. Я — верхом, лошадь оставил у ворот.

— Понятно. — Артем отодвинул дверь будки и с тяжким вздохом полез внутрь.

Странно, но, несмотря на неудобство путешествия в этом скворечнике, несмотря на размеренную качку и громкие ритмичные выдохи бегущих трусцой носильщиков, Артем почти сразу же отрубился и проснулся, только когда носилки поставили на землю и все тот же самый самурай, отодвинув дверцу, произнес:

— Мы прибыли в дом сиккэна, Ямомото-сан.

Дом… Артем вдруг сообразил, что даже не поинтересовался, где его ждет сиккэн. Мог ждать где угодно — скажем, в одном из правительственных зданий, где у него кабинет, или как это тут у них называется. Но, оказывается, сиккэн велел доставить его к себе в усадьбу.

Усадьба сиккэна, как мог убедиться Артем, крутя головой, была нехилых размеров. И с шагомером вокруг нее ходить не надо, чтобы понять — усадьба занимает наибольшую разрешенную в столице площадь. Ну, в общем, по значимости клана и надел, вряд ли могло быть иначе.

Во дворе, несмотря на раннее утро, наблюдалось довольно активное брожение здешнего люда — видимо, сиккэн был из тех, кто рано встает. А какой хозяин допустит, чтобы слуги и вассалы спали дольше, чем он!

В доме Ходзё Ясутоки, куда Артем направился вслед за самураем, он не увидел ничего такого, что хоть как-то, хоть чем-то могло удивить. Самый обычный дом. Ни намека на роскошь. Ну, разве что бронзовый Будда в нише побольше будет, чем в других домах. Ну, и еще явное изобилие всяких разных тканей: ступенчатый постамент под Буддой декорирован желтой тканью, стена за этажеркой тоже декорирована тканями, какэмоно на стенах сплошь тканевые, а не бумажные. А это все говорило о зажиточности хозяина дома.

Самурай остановился возле одной из внутренних дверей, опустился на колени и громко произнес:

— Господин Ходзё, я привел даймё Ямомото.

— Пусть войдет! — раздалось из-за двери.

— Входи, Ямомото-сан, — самурай показал на дверь, отползая на коленях от входа.

Артем вошел внутрь и услышал за спиной шорох задвигаемой самураем двери. Под этот шорох Артем почтительно поклонился сиккэну, хоть они и виделись не далее как каких-то от силы девять часов назад.

Похоже, государственный муж сегодня вовсе не ложился. На эту мысль наводили усталый вид сиккэна, круги под глазами, бумажные свитки, в большом количестве лежащие возле стола и на столе, кисти и тушечница, которыми явно недавно пользовались, ну, и немалое число бутылочек саке (Артем почему-то был уверен, что они пустые).

— Садись, Ямомото, — сиккэн показал на место за столом перед собой. — Большой меч можешь вынуть из-за пояса и положить на циновки — беседа будет долгой.

Артем сделал, как сказал сиккэн.

— Удивился, что поднял тебя так рано? — Ходзё Ясутоки устало потер переносицу. — Хватит развлекаться, некогда. Пришло время дела. И главное — пришла пора тебе, Победитель Монголов, узнать все и сделать самый важный выбор в твоей жизни…

Глава девятнадцатая

УЗНАТЬ ВСЕ И УМЕРЕТЬ

Сиккэн, чей большой меч висел на стене на специальных крюках, выпрямил спину, засунув большие пальцы за пояс-оби.

— Ты знаешь, как набухает чирей, Ямомото-сан? — с этого вопроса начал государственный муж обещанную длинную беседу. — Под кожей накапливается гной. Красный пузырь под давлением гноя растет, наливается багровым. Если не выпустить гной вовремя, чирей лопнет внутрь, гной побежит по жилам, и человек умрет позорной, некрасивой смертью. Что ты делаешь, когда у тебя вскакивает чирей? Ты идешь к брадобрею, тот разрезает набухший пузырь, выпускает гной и прижигает кожу. Ты благодаришь его и идешь домой здоровым. Потом, когда снова выскочит чирей, ты опять идешь к брадобрею. Точно так же время от времени надо выпускать гной, который накапливается в теле страны. Сейчас чирей набух. Страна в опасности. Слишком много гноя скопилось под кожей. Пришла пора разрезать кожу и выпустить гной…

Тяжелым взглядом исподлобья сиккэн впился в Артема.

— Иногда я жалею, что ты помешал монгольской армии высадиться на берег, помешал им сесть на лошадей, расчехлить луки и с варварским гиканьем понестись по земле Ямато, по которой их повел бы за собой предатель Нобунага…

«Опа! — подумал Артем. — Вот это да! Вот в чем признается второе лицо империи — в том, что он хотел войны для своей страны! За таким барабанным вступлением должен последовать смертельный номер, или я не потомственный циркач. Только вот для сиккэна ли он будет смертельным?»

— Мы бы все равно победили в этой войне, — продолжал сиккэн. И никакого намека хоть на малейшее сомнение в его последних словах Артем не уловил. — Было бы много сражений, погибло бы много воинов. Много городов бы пало. Представь свой Ицудо. Представь монгольскую конницу, быстрой рекой несущуюся по дороге к городу. Как долго смог бы выстоять Ицудо? Как долго ты со своими самураями продержался бы в замке? Монгольские варвары захватили множество городов, они искушены в штурмах, они захватывали и большие, обнесенные высокими стенами города, что им какой-то Ицудо! С другими городами было бы то же самое. Варвары даже могли бы дойти до столицы, даже могли бы взять ее, разграбить и сжечь. Императора дом Ходзё спас бы, в этом будь уверен, мы бы успели увезти всю императорскую семью в безопасное место, но столицу бы наводнили варвары. И это все, — сиккэн сделал кругообразное движение рукой, — весь Дайдайри мог бы пропасть в огне.

Ясутоки отхлебнул какой-то жидкости из простого глиняного стаканчика. И хотя он не сморщился, не втянул носом воздух, но отчего-то Артем не сомневался, что в стаканчике у сиккэна было саке. Даймё несколько задело то обстоятельство, что ему не предложили промочить горло. А он бы не отказался.

Сиккэн поставил стакан на стол с пристуком, словно прихлопывая им всех монголов мироздания.

— Однако в стычках и сражениях по дороге к столице монголы уже потеряли бы половину воинов. А к тому времени, когда они ворвались бы в Хэйан, весть об их вторжении облетела бы все края. Как ручьи стекаются в реки, так воины Ямато, воины всех самурайских домов, стекались бы в отряды, а из отрядов вырастали бы армии. Монахи-воины и даже простые монахи отправились бы сражаться с варварами. Даже разбойники и крестьяне взялись бы за оружие. А понадобилось бы, и женщины стали бы сражаться наравне с мужчинами, как сражалась в войну Гэмпэй женщина по имени Томоэ Годзэн, о чем ты, конечно же, знаешь из хроники «Хэйкэ моногатари». И отныне враг не знал бы покоя ни днем, ни ночью. Волны атак накатывались бы на варварские полчища, едва стихала бы одна, как тут же обрушивалась бы другая. Обратно к своим кораблям, тяжелый от добычи, враг дойти бы не смог. Все дороги из столицы превратились бы для них в дороги смерти. Везде гнили бы их трупы и трупы их лошадей. Каждый горный перевал становился бы еще выше и непроходимее из-за груд наваленных друг на друга тел варваров. Вот как я это вижу, Ямомото…

«Ай-яй-яй, крамольные вещи говорит товарищ сиккэн, — подумал Артем. — Между тем от кого-то я уже слышал фантазии на темы возможной войны, и трактовочка та, надо сказать, разительно расходилась с сиккэновской. Ну, тут уж кто прав, а кто не очень, теперь не узнаешь».

— Слушай дальше, Ямомото. После того как война закончилась бы нашей победой, а недобитые варвары разбежались бы по лесам и лишь единицы смогли бы добраться до своих кораблей и уплыть восвояси, — после этого самурайские дома и большие монастыри взялись бы подсчитывать потери, стали бы вспоминать отгремевшие сражения, похвалялись бы головами врагов и своими подвигами, коих набралось бы высотой с Фудзи. Но главное, все бы вокруг, все в Хэйан и в Камакура, и в первую очередь императорский двор, — все страшно боялись бы нового вторжения, потому что все бы знали, какой ценой далась победа, и понимали бы, что, появись в ближайшее время у берегов Японии флот варваров, высадись армия варваров на берег, и Хризантемная Империя падет. И тогда бы я сказал им: «Мы слабы. Чтобы не быть растоптанными варварами, мы в короткое время должны стать сильными. Я знаю, как это сделать». И никто бы не посмел даже возразить, а уж тем более поднять против моих реформ мятеж. А сделать надо многое, Ямомото, если бы ты знал, как много надо сделать…

Неожиданно — Артем аж вздрогнул — сиккэн врезал кулаком по столу, отчего маленький глиняный стакан перевернулся, и на лакированную древесину стола пролилось недопитое саке. Точно, в стакане было саке — Артем учуял знакомый запах. Ясутоки дотянулся до стаканчика, взял его в руку.

— Очень много надо сделать, Ямомото, очень! Уже давно надо делать, а не болтать, не забываться в веселье и не бахвалиться, чей род древнее и у кого подвигов больше!

Раздался хруст — это сиккэн с силой сжал кулак, и глиняные стенки стакана не выдержали.

— Еще немного, и империя погрязнет в смуте, нищете и междоусобных войнах, чередой пойдут крестьянские восстания, начнут отделяться провинции и главы самурайских кланов, как князья, о которых ты рассказывал, станут провозглашать себя правителями исконно императорских земель. Крупные монастыри вовсе перестанут подчиняться императорским указам. Вот что будет, если ничего не предпринимать. А нужны не просто изменения, нужны новые великие реформы. Реформы земли, реформы законов.

Сиккэн смахнул со стола черепки раздавленного стакана.

— Сейчас я не могу ничего! Я тебе скажу, чем закончится любая моя попытка что-либо реформировать. Большие самурайские дома и крупные монастыри в любом нововведении сразу же усмотрят для себя угрозу. Они станут говорить: «Дом Ходзё хочет полностью подчинить себе императора. Дом Ходзё задумал еще выше встать над другими домами, задумал отобрать у нас привилегии и отобрать в свою пользу. А затем дом Ходзё замахнется и на наши земли. И наконец дом Ходзё попытается стать выше самого императорского дома». После этого крупные монастыри и большие самурайские дома заявят, что они, конечно же, подчиняются императору, чтят и любят его, но не согласны подчиняться власти рода Ходзё. И станут подбивать менее крупные и менее сильные самурайские дома и монастыри не подчиняться нововведениям сиккэна Ходзё. Затем, как водится, по всей стране полыхнут мятежи. Двор испугается, потому что еще жива память о «смуте Хэйдзи» и о побоищах на улицах столицы. Император и его семья станут умолять меня отказаться от реформ, сановники и куго примутся интриговать, вступать в заговоры с недовольными реформами кланами. Не исключаю, что меня попытаются убить. Например, наймут для убийства яма-буси…

Ясутоки как-то по-особому пристально взглянул на Артема, что понравиться никак не могло. «Господин сиккэн намекает на то, что ему известно о моих связях с яма-буси?»

— Убийцы могут промахнуться, заговоры могут провалиться, — продолжал сиккэн. — Однако мятежи сами собой не утихнут. На их усмирение придется посылать войска. Проход армии через селения — это хуже, чем пожар…

— Это понятно, — вставил свое слово Артем. — Все крестьянские запасы выметаются подчистую.

— Я не сомневаюсь, что у вас в стране дело обстоит точно так же, — сказал сиккэн. — А посему нет нужды уточнять, что такие походы никак не укрепляют любовь земледельцев к правительству. Я уже не говорю о том, во что походы обходятся казне. А если я стану упорствовать и дальше, если не отменю реформы, обязательно произойдет вот что. Кто-нибудь… скажем, Годайго… Или кто-то с подачи Годайго… Или без его подачи… например, кто-нибудь из рода Токугава, рода небольшого, но яростно желающего возвыситься, начнет собирать армию для похода на столицу. Девиз мятежа будет таков: «Ходзё хотят убить всю императорскую семью и прекратить род потомков Аматэрасу. Вырвем императора из рук Ходзё!». Неважно, сколько людей поверит в эту ложь, важно, что под их знамена пойдут воины. Не только ронины и прочий сброд, но и самураи незнатных домов, которым мои реформы ничем не грозят, а, наоборот, могли бы помочь уйти из-под гнета крупных кланов, но эти-то кланы и станут нашептывать им в уши бред про убийство императора и коварные планы дома Ходзё. А еще какой-нибудь Токугава будет говорить им так: «Когда мы победим и спасенный император вручит мне жезл сёгуна, я награжу вас землями». Их поддержат крупные монастыри, эти маленькие империи внутри империи большой, у которых уже сейчас земель чуть ли не больше, чем у императорского дома. Дальше мятежники двинутся на столицу, мне придется высылать против них императорскую армию. А это уже может вылиться в большую войну, и хуже того — в войну затяжную, на долгие годы, вроде войны Гэмпэй, в которую опять втянутся все без исключения кланы. Так все и будет, Ямомото, я слишком хорошо знаю эту страну и этих людей…

Ясутоки взял глиняный сосуд и, совсем как простолюдин, сделал глоток прямо из горлышка. А потом утер рот рукавом кимоно. Явно сиккэн не был сторонником изящных манер, во всяком случае, в приватном общении не считал нужным разводить этикеты с церемониями.

— Сегодня ты увидел нашего императора, — помолчав, продолжил сиккэн. — Ребенок. Счастливый ребенок. Он похож на бабочку, что, не зная забот, порхает в саду от цветка к цветку. Микадо так же хрупок и беззащитен, как крылья бабочки. И мир внутри империи тоже хрупок. Его легко разрушить и очень трудно потом восстановить. Но кого это заботит? Самурайские дома думают только о том, как бы подняться над другими домами, крупные монастыри думают лишь о расширении своих владений и увеличении армий монахов-воинов, Годайго думает только о том, как бы вновь занять Хризантемный престол. Все они не видят дальше собственного носа, Ямомото, не понимают, что, оставь все как есть, вскоре их дома начнут вырывать друг у друга куски владений и гибнуть в междоусобицах, и та же участь постигнет монастыри. Если срочно не укрепить центральную императорскую власть, Япония погрузится в самоистребление на долгие мрачные годы.[61] И только дом Ходзё думает о хрупкости империи и беззащитности императора. Ибо мы, дом Ходзё, избраны Небом посвятить наши жизни сбережению императорской крови и сбережению страны. И если для этого потребуется уничтожить целый самурайский клан до последнего человека, я уничтожу его без раздумий, потому что погибнет всего лишь один клан, но не вся страна. Если потребуется бросить вызов Белому Дракону… не тебе, а тому, — сиккэн указал пальцем в потолок, — или любому другому небесному созданию, или порождению демонических сил, я сделаю это не колеблясь. Гной должен быть выпущен, страна должна быть спасена. И мы с тобой, Белый Дракон, выпустим этот гной…

— Со мной? — вырвалось у Артема.

— С тобой, — подтвердил сиккэн.

«Попал», — пронеслось в голове. Вдруг с небывалой силой захотелось вернуться в милый, тихий, домашний Ицудо. Пусть там и случаются покушения, пусть. Как-нибудь с этим справимся. Устроим такую тайную полицию, что кагэбэ будет нервно курить в сторонке, на денежки от ярмарок и игр азартных купим всех, кого еще не купили, обнесем себя частоколом телохранителей, придумаем еще чего-нибудь, технические новшества какие-нибудь внедрим, — ничего, можно будет выживать. Выживать в честной борьбе за стенами родного замка, на собственной территории. Только бы убраться подальше от столицы, от интриг высокой политики, от высокого лба сиккэна и его пронизывающего взгляда.

И все же Артем не привык сдаваться без борьбы. Чувствуя, куда дело клонится, Артем решил, так сказать, сработать на опережение.

— Я этим, то есть спасением Японии, и занимаюсь на своем месте, в Ицудо, — сказал Артем. — И на своем месте больше принесу пользы, чем здесь или еще где-то. Ты же слышал, о сиккэн, от Кумазава Хидейоши про Ямомото-рю, про гелиограф, ну, то есть про изобретение, что позволит быстро передавать приказы военачальников и донесения в столицу, не взирая на расстояния. И это еще цветочки. Мы сейчас там у себя, в Ицудо, работаем над изобретениями, которые в два счета сделают Японию единой, сильной и неделимой…

— Не пори чушь, Ямомото, — устало перебил его сиккэн. — Своими изобретениями ты не спасешь себя…

— Не спасу себя? — переспросил Артем. — Что это значит, Ясутоки-сан?

— Ты убил военачальника Такаши, — сказал сиккэн, вперив в Артема немигающий взгляд.

— Я? Военачальника Такаши? Я не убивал военачальника Такаши.

— Ты, Ямомото-сан, — сиккэн выбросил руку вперед, и указующий перст нацелился Артему в грудь, — убил военачальника Такаши.

— Я не убивал…

— Молчи! — рявкнул сиккэн. — Ты убил Такаши. Вот здесь, — сиккэн ткнул пальцем в стоявшую рядом с ним на полу обычную коробку для бумаг, — доклады посланных мною для дознания людей. Последние слова Такаши были такие: «Меня убил Белый Дракон». А перед смертью люди не врут. Описание увиденного моими людьми в доме Такаши и возле него не оставляет сомнений, что там поработали яма-буси. А ты думаешь, я не знаю о твоих связях с яма-буси? Думаешь, не знаю, что ты использовал их для устранения Нобунага, а после приблизил к себе, наградив за верность самурайскими мечами? Думаешь, не знаю, что вместе с тобой в Хэйан прибыли некоторые из них? Нет ничего проще, как послать за ними, взять и допросить…

От сиккэна, зорко следившего за Артемом, не укрылось отразившееся на лице даймё замешательство. Хотя Артем, конечно, изо всех сил старался сохранить непроницаемое выражение лица. Да, видимо, опыта в подобных делах ему заметно не хватало.

— Вижу, — палец сиккэна нацелился Артему в переносицу, — что я прав. Знай же, Ямомото, что императорский суд, не колеблясь, вынесет тебе смертный приговор.

Сиккэн не сказал: «Особенно если учесть, какое влияние я имею на этот суд», но, собственно, и не требовалось этого произносить, все было понятно и без лишних слов. Оставалось только признать: «Влип ты, циркач, как муха в смолу».

Твердить далее «не убивал я, гражданин сиккэн» Артем посчитал делом насквозь бессмысленным и недостойным гордого звания Белого Дракона. Доказать свою невиновность, теоретически говоря, он бы мог, — ведь уже сделал однажды то же самое. Однако, как говорили в одном фильме: «Может-то он может, да кто ж ему даст».

— Призадумался, Ямомото?

— А что тут думать? Я знаю, что не убивал, вот и все думы.

— Так говорят все преступники до единого.

— Если я преступник, почему же ты, сиккэн, сегодня… вернее, уже вчера позволил мне приблизиться к императору на длину меча? Получается, ты подвергал риску жизнь микадо, разве нет?

— А ты умен, — с каким-то непонятным удовлетворением произнес сиккэн. — Впрочем, я знал это. Твои дела говорили о том. Будь ты глупым, я бы не беседовал сейчас с тобой, а велел бы схватить тебя при въезде в Дайдайри, и уже через час было бы объявлено, что гайдзин Ямомото подослал убийц к военачальнику Такаши, приревновав к его славе, затмить которую ему так и не удалось. Всем объяснили бы, что частица Белого Дракона угасла в сердце чужеземца и он снова стал простым гайдзином и повел себя как настоящий варвар, а не как человек. И вскоре все забыли бы казненного Ямомото, а помнили бы и чтили великого героя Белого Дракона…

Неприятно было слышать Артему эти горькие слова. Вот так спасаешь, спасаешь их всех от страшной напасти, готовишься осчастливить великими изобретениями и всякими радость приносящими штуковинами, а вместо пожизненного почета и щедрого пенсиона — угрозы, и причем нешуточные. Правда, не все в этой древней Японии столь неблагодарны, а только один, но, увы, этот черт поважнее всех остальных, вместе взятых. Ему, видишь ли, политические распри важнее прогресса и чудес, которые так радуют императора. Сволочь, короче, этот ваш сиккэн, а главное: совершенно непонятно, что теперь делать…

— Четыре месяца я присматривался к тебе… — Сиккэн поболтал остатки саке в сосуде, но пить отчего-то не стал, а вновь поставил сосуд на стол. — Слово «присматривался» не совсем точное, потому что я наблюдал за тобой чужими глазами. Донесения дзито…

— Ах, старая бестия! — невольно вырвалось у Артема. — Он, оказывается, доносил на меня!

— Да, — кивнул сиккэн, — он писал мне обо всем, что происходит в Ицудо и поблизости, о тебе и твоих начинаниях. Разве тебя не удивляло, почему дзито ни в чем не мешал тебе, даже слова против не сказал ни разу?

— Я считал его умным человеком, понимавшим, что я стараюсь не для себя, а для всех, делаю благое дело…

— Это я приказал ему не чинить тебе препятствий, вот он их и не чинил. А знаешь, почему я это приказал? Потому что, когда на дорогу перед всадником валят деревья, он далеко не ускачет. Я хотел посмотреть, как далеко ты ускачешь и как ты будешь скакать. Ты скакал резво, Белый Дракон, очень резво. И тогда я понял, насколько ты опасен.

— Опасен? Для кого?

— Для того, против кого ты выступаешь. А я не хочу, чтобы ты усиливал моих врагов. Я спрашиваю себя — могу я быть уверен, что завтра ты не встанешь под знамена Годайго или какого-нибудь другого мятежника? Нет, не могу. Могу я быть уверен, что завтра, накопив силы, накопив деньги, ты не объявишь себя единоличным правителем земель от Ицудо и до границ провинции? Нет, не могу. Могу я быть спокоен, когда твое имя используют в своих пакостных целях все кому не лень, любое отребье? Нет, не могу. Я не могу быть спокоен, пока ты не служишь мне, пока я не держу тебя вот так… — сиккэн выставил перед собой сжатый кулак.

— Полагаю, кроме дзито были и другие соглядатаи, исправно доносившие обо мне, — задумчиво проговорил Артем. — Вот почему твои люди столь вовремя пришли на помощь и спасли меня от Годайго…

— Могу тебя утешить — мои люди не менее пристально следили и за Годайго… — Сиккэн вдруг замолчал, словно обдумывая, говорить ему дальше или не говорить. Сказал все же: — Больше того, Ямомото. Годайго не просто так очутился в Никацура тогда, когда ты проезжал через это местечко. Постарались верные мне люди в окружении Годайго: это они сообщили бывшему императору о твоем отъезде в столицу и навели его на мысли о встрече с тобой.

— Но зачем это тебе?! — неподдельно изумился Артем.

— Я знал, о чем Годайго станет с тобой говорить, что он тебе предложит. Я только не мог знать, что ответишь ему ты. Но всего две дороги отходили от этой развилки: или ты согласишься, или откажешься, после чего Годайго должен будет тебя убить. И то, и то меня устраивало.

— Я ничего не понимаю, — честно признался Артем, потирая пальцами лоб. — Ведь Годайго — твой враг, разве нет?

— Именно так, даймё Ямомото, враг. Враг умный и весьма подозрительный. Очень трудно провести его, особенно человеку, не слишком искушенному в притворстве, такому, как ты. Именно из-за последнего мне необходимо было, чтобы не ты к нему пришел, а он бы сам вышел на тебя.

— И что с того? Я как пришел, так и ушел…

— И снова явишься к нему завтра. И скажешь, что согласен стать его равноправным союзником. А еще перескажешь ему наш с тобой разговор почти слово в слово. Умолчать придется о немногом. Ты не станешь говорить Годайго, что это я послал тебя к нему. Зато скажешь, что идти тебе больше не к кому, потому что сиккэн пригрозил тебе обвинением в убийстве военачальника Такаши, позором и смертью. «За что же сиккэн вдруг невзлюбил Белого Дракона?» — недоверчиво спросит Годайго. Ты расскажешь ему правдиво, со всеми подробностями, как был принят у императора, как счастлив был наш микадо, как он тебя благодарил. После чего Годайго скажет тебе: «Понятно. Твой успех при дворе был столь ошеломителен, что сиккэн почувствовал угрозу своему положению при дворе. Знаю я этого подлеца Ясутоки! Он испугался, что Белый Дракон получит большее влияние на императора, чем есть у сиккэна». Если он не скажет этих слов, их скажешь ты. А после в любом случае обязательно добавишь вот что: «Мой друг Кумазава Хидейоши предупредил меня, что сиккэну стало известно о хранящихся у меня доспехах Тайра Томомори. Я понял, что Ясутоки сделает все, чтобы завладеть этими доспехами, не остановится ни перед чем. И уж тем более ничто не помешает ему обвинить меня в убийстве Такаши. Поэтому я бежал. Промедли я еще всего лишь час — был бы арестован». Услышав о доспехах Тайра Томомори, Годайго вскочит со своего места и закричит: «Доспехи у тебя с собой?!» И тогда ты прикажешь кому-нибудь из своих самураев принести эти доспехи. И ты скажешь Годайго: «В знак нашего будущего победоносного союза я дарю их тебе, будущий император Годайго».

— А Годайго не убьет меня прямо на пороге, еще до того, как я ему успею хоть что-нибудь сказать? Не захочет ли он мне, не медля ни мгновения, отомстить за гибель своих людей?

— Хороший вопрос. И я дам тебе на него хороший ответ. Я и Годайго, мы враги, мы ненавидим друг друга, но мы очень похожи. — Сиккэн усмехнулся. — Похожи, даже несмотря на то что он не берет в рот саке, а я люблю этот напиток, он живет аскетом, а я люблю женщин. Однако он, как и я, понимает: людей он еще найдет, а упущенные возможности уплывут безвозвратно. Заполучить в союзники Белого Дракона — такой возможности, может быть, у него больше никогда не будет.

Артем и сам не заметил, как втянулся в детальное обсуждение его будущего визита к Годайго, будто это был уже вопрос решенный. А между тем ему категорически не хотелось ввязываться в эти игры. Кроме того, он не понимал, какую цель преследует сиккэн, хотя что-то, отдаленно похожее на догадку, и ворочалась у него в мозгу, но додумывать ее не было никаких дедуктивных сил.

— И что дальше? Если я — редкостной полезности союзник, почему ты передаешь этого союзника в руки врага?

— Ты задаешь правильные вопросы, Белый Дракон. Если бы ты знал, Победитель Монголов, как мне надоела человеческая тупость и слабость. Ты не таков. Поэтому, я думаю, ты справишься с тем, что тебе предстоит. А что тебе предстоит, хочешь спросить? Мы с тобой вместе выпустим гной, скопившийся под кожей страны, вот что нам предстоит. Итак, Годайго решит, что ты послан ему самим Небом, и незамедлительно начнет воплощать свои замыслы. Ты с ним отправишься в путешествие по стране. Сперва вы посетите те монастыри и самурайские кланы, где Годайго давно принимают как желанного гостя, где только и ждут, когда он поведет их за собой. Ты везде станешь появляться в доспехах Тайра Томомори, и это распалит в самурайских и монашеских сердцах боевой дух. Ничто так не пробуждает в моем народе воинственный дух, как напоминание о героях самурайских войн прошлого. Потом вы с Годайго отправитесь в Камакура и там будете вести переговоры с самураями из дома Минамото, которые давно мечтают возродить былую славу сёгунов Минамото. Годайго пообещает им это, а ты его поддержишь. Ты будешь в доспехах Тайра Томомори, и вид легендарного о-ёрой, который считался безвозвратно утерянным, подействует на старших самураев клана Минамото. Не сразу, но они примут вашу сторону. Потом вы с Годайго отправитесь дальше, по дороге Токайдо, в северные провинции, и доберетесь до провинций, граничащих с землями айнов. Годайго будет торопиться, он не захочет откладывать поход на столицу до зимы. По моим подсчетам, Годайго назначит сбор своему войску на конец сентября. Он выберет место, куда должны будут со всех концов страны прибыть силы мятежников. Когда и где — это я узнаю от тебя, Ямомото-сан. Ты станешь посылать мне с гонцами тайные донесения о том, как идут ваши с Годайго дела. Ну, об этом мы поговорим отдельно.

— Ты устраиваешь против себя мятеж, своими руками создаешь армию, которая двинется, чтобы уничтожить дом Ходзё и в первую голову тебя самого, — зачем, ради Будды, зачем, сиккэн?!

Сиккэн усмехнулся:

— В день наступления ты исчезнешь из лагеря Годайго и увезешь с собой доспехи Тайра Томомори. Когда военачальники и воины мятежной армии не увидят перед собой Белого Дракона, в которого они поверили, как в приносящего удачу, не увидят доспехов Тайра Томомори, которые должны были наделить их безудержной храбростью, воинственный дух мятежников ослабнет, он будет напоминать повисший в безветрие флаг, и разбить их наголову не составит труда. Поверь мне, они не выдержат даже первого натиска императорской армии — начнут разбегаться и сдаваться в плен.

Сдвинув в сторону свитки бумаги, сиккэн потянул к себе плошку, из которой торчали палочки для еды, вынул их, подхватил ими кусок рыбы, с которой стекали капли соуса, отправил в рот. Пережевывал долго и тщательно — так, как учат диетологи. При этом не отрывал взгляда от Артема. Наконец он закончил жевать, утер губы ладонью, вытер руки о кимоно и продолжил:

— И все, Победитель Монголов. Тогда будет полная моя победа. Я от них от всех не оставлю и следов на земле. Ко времени решающей битвы будет объявлен императорский указ, наделяющей сиккэна Ходзё Ясутоки всеми полномочиями по преследованию и наказанию мятежников вплоть до полного их искоренения. И я проведу императорскую армию по стране, повторив с нею тот путь, который до этого проделаете вы с Годайго. Я сожгу поддержавшие мятеж монастыри. Я казню глав мятежных самурайских домов и их вассалов, после чего сам выберу новых глав этих кланов и приму у них присягу на верность. Кланы, что не захотят подчиниться, я уничтожу. Я сожгу их усадьбы и заберу их земли в императорскую казну. Я вернусь в Хэйан и объявлю, что начинаю великие реформы, дабы впредь сама мысль о мятеже стала невозможна. Никто и пикнуть не посмеет против этого. И тогда я проведу великие реформы и спасу империю!

Когда сиккэн все это произносил, в его глазах разгорался огонь, в котором Артему почудились отблески инквизиторских костров. К концу монолога этот огонь полыхал уже настоящим пожаром… В этот момент многое стало ясно Артему. Будто в темной комнате кто-то хлопнул по выключателю и зажегся свет.

Ну, конечно, сиккэн так все и задумывал изначально. По его приказу убили военачальника Такаши, причем так убили, чтобы подозрение пало на Белого Дракона. Никому другому смерть Такаши не была выгодна. «Значит, на сиккэна работает один из кланов яма-буси, — понял Артем. — И это скверно, потому что хреновы горные отшельники могут достать любого в любом месте». А еще для Артема вдруг стало очевидным то, чему он в свое время сильно удивлялся — почему при той бурной антиправительственной деятельности, что развил в свое время Нобунага, его никто так и не остановил. Да потому что сиккэн отводил Нобунага роль, которую теперь предстоит выполнить ему — Дракону Белому, Монголов Победителю.

«Времени на размышление — дескать, мне надо подумать, все тщательно взвесить, посоветоваться с товарищами, — сиккэн мне не даст, потребует сказать „да“ или „нет“ в стенах этой комнаты. Если я откажусь, то прямо отсюда меня и поволокут на судилище, и без головы я окажусь уже к обеду. Поэтому здесь и сейчас я должен соглашаться со всеми его безумными идеями. Надо будет поклясться — поклянусь. На мече, на статуэтке Будды, именем императора, именем мамы императора, — как скажет. А вот дальше что делать? Куда бежать? Причем бежать предстоит не одному, а со всеми моими женщинами и самураями. В горы? И прятаться там до конца жизни? В другую страну? Так хрен с этих островов вырвешься живым и невредимым. Тупик получается. Или же…»

— У тебя большие глаза, Ямомото, и это плохо, — с усмешкой произнес сиккэн, — в них легко читать твои мысли. Твоим мыслям я отвечу так — вместе с тобой к Годайго поедет все твое окружение. Иначе Годайго насторожится, решит, что сиккэн взял в заложники близких тебе людей.

— Но как же тогда…

— …я могу быть уверен, что ты не предашь меня и не станешь на самом деле помогать Годайго верой и правдой? — закончил за Артема фразу сиккэн. — Я тебе уже сказал, что рядом с Годайго находятся верные мне люди. Ты ни за что не угадаешь, кто они. Зато они в любой момент смогут добраться до тебя и до твоих близких. Конечно, потом они сами погибнут, но сперва от их руки погибнут ты и твои люди.

— Я смотрю, господин сиккэн все продумал до мелочей, — уныло произнес Артем.

— Если бы я не делал этого всегда, дом Ходзё давно уже был бы растоптан другими домами, а в стране полыхали мятежи и войны. К сожалению, в свое время я не учел такую мелочь, как появление в стране Ямато чужеземца Ямомото. Ну кто мог подумать, что он превратится в Белого Дракона и поставит под угрозу осуществление моих планов. Зато теперь Белый Дракон станет служить мне. Или не будет служить никому. Теперь я должен сказать, какие награды тебя ждут, если ты сделаешь все, как надо. Ты получишь землю, годовой доход от императорской казны в тысячу коку риса. Ты тут мне говорил о своей школе и о полезных вещах, которые вы там делаете. Да, они полезные, можно многое перенять. Скажем, это твое… забыл название… то, что передает приказы с помощью солнечных лучей, — это полезно, это мы обязательно используем. И я с радостью выделю в столице под твою Ямомото-рю самую большую усадьбу. Больше того, твоя школа будет обеспечиваться всем из императорской казны. Но это потом, после того, как мы выпустим накопившийся гной, очистим страну от скверны.

В голове Артема навязчиво крутилась заезженная фраза про мельничные жернова, в которые не дай бог попасть. Вот аккурат в них-то он и попал, прямиком и точнехонько. И совершенно не представлял себе, как можно оттуда вывернуться. Пожалуй, никак. Ситуация сложилась прямо как в Гражданскую войну, гремевшую в другое столетие и на других просторах, — либо ты за белых, либо за красных, отсидеться в сторонке не получится, просто шлепнут тогда, и все. Фу-у…

«Ну раз так, раз не вывернуться… Какая мне разница, за кого воевать — за сиккэна или за Годайго с мятежниками? Одна фигня. Тот и тот воюют за власть, а не за правду, не за справедливость и не за простой народ. А в данном случае сделать ставку на сиккэна, пожалуй, гораздо разумнее. В этой паре он выглядит фаворитом…» Пока Артем размышлял, странная улыбка блуждала на губах сиккэна Ходзё Ясутоки. Или он хотел показать, что читает мысли человека напротив, или действительно их читал… бог весть.

Еще раз прокрутив в голове нехитрый набор вариантов, Артем сделал окончательный и бесповоротный выбор. «А впрочем, — вдруг поймал он себя на мысли, — это я так считаю, что делаю выбор. На самом деле никакого выбора мне и не оставили…»

— Ты, господин сиккэн, давеча обронил, что о том, как мы с тобой будем сообщаться донесениями и тайными гонцами, разговор пойдет отдельный, — сказал Артем, протягивая руку к бутылочке саке. Взял бутылочку, поболтал ее и убедился, что в ней остались сущие капли. — Ну, и как же мы с тобой станем связываться? Думаю, что как нельзя кстати придется моя световая связь… Кстати, я бы не отказался от стаканчика другого саке под легкую утреннюю закуску…

— Что ж ты молчал? — довольно усмехнулся сиккэн. — У меня можно без церемоний…

Часть третья

ЗАКАТ ВОСХОДЯЩЕГО СОЛНЦА

Знаешь противника и знаешь себя — победа будет за тобой. Знаешь себя, а его не знаешь — один раз победишь, на другой потерпишь поражение. Не знаешь ни себя, ни его — каждый раз будешь терпеть поражение.

Сунь Цзы, китайский полководец (VI в. до н. э.)

Глава двадцатая

СЕМНАДЦАТЬ МГНОВЕНИЙ ДАЙМЁ ЯМОМОТО

В бытность свою цирковым артистом Артем даже в самых буйных фантазиях никогда бы не смог представить себя с выбритым лбом, с завязанными в пучок на затылке волосами, в широких штанах-хакама и с двумя мечами за поясом. А уж тем паче сидящим на коне — в пластинчатых доспехах и в шлеме-кабуто. Но так сложились обстоятельства, что очутился он в самурайском мире и прошел путь от простого гайдзина до одного из главных военачальников армии повстанцев. Не хотел всего этого акробат Топильский. Хотел он честно отлетать от трапеции к трапеции положенный судьбой цирковой век, а потом найти себе еще какое-нибудь занятие при цирке или при цирковой школе. А вон оно как повернулось…

Но еще меньше (если есть куда меньше) акробат Топильский представлял себя в роли эдакого древнеяпонского Штирлица, в разгар тринадцатого века проводящего тайные операции в логове врага. Однако не только самураем и даймё пришлось ему поработать, но и Штирлицем. И ведь справлялся акробат Топильский, он же Ямомото, он же Белый Дракон и спаситель японского отечества от варваров монгольских. По крайней мере, до сей поры его не разоблачили, и можно было надеяться, что не разоблачат и за оставшееся до часа «Икс» время. А до этого «икса» оставалось всего ничего, считанные часы…

В общем и целом все получилось так, как расписывал сиккэн Ходзё Ясутоки.

Обговорив с сиккэном все детали, Артем отправился в дом семейства Кумазава, где велел всем своим в темпе собираться в путь-дорогу. На вопросы куда и зачем акробат Топильский отвечал односложно: «Так надо. Даймё знает, что делает». Собственно, своим более ничего объяснять и не требовалось, самураям и женщинам положено было беспрекословно подчиняться своему господину. Чуть более подробное объяснение пришлось дать семейству Кумазава — отцу и брату с сестрой. Все ж таки некрасиво покидать гостеприимный дом без должных объяснений. Артем объяснился так: дескать, благодарю за гостеприимство, но, увы, дело государственной важности, поручение самого императора, полная тайна вкладов. Поручение императора — серьезная причина, чтобы не задавать лишних вопросов. К тому же в доме Кумазава привыкли к срочным поручениям государственной важности. Конечно, еще кое-какие слова Артем сказал бы Ацухимэ лично, но никак не получалось остаться наедине. «А может, и к лучшему это, — думал он, выезжая за ворота. — Когда не решены вопросы жизни и смерти, не стоит заговаривать о чувствах. Мало ли что, проще будет пережить…»

Вот так Артем покинул столицу, пробыв в ней всего сутки, а к утру следующего дня вместе со своими людьми уже подъезжал к монастырю Сайтё, где, по сведениям сиккэна, должен был находиться отрекшийся император Годайго. Сведения оказались точными. Кто бы, как говорится, сомневался.

Как и предсказывал искушенный в политических интригах Ходзё Ясутоки, бывший император не приказал убить подлого гайдзина, едва тот нарисовался на пороге. Сперва пожелал выслушать. Хотя щекотливый, признаться, был момент, и нервишки у Артема маленько поигрывали. Потому как выводы умного сиккэна — это одно, а прихотливое течение мысли в голове бывшего императора — это все же история совсем другая. Мало ли какая извилина за какую извилину зайдет, какие контакты перемкнет и какая искра при этом выскочит. Однако обошлось.

Хотя, наверное, могло и не обойтись. По крайней мере, Артемовы разглагольствования экс-император слушал с ба-альшим недоверием на аскетическом лице. Все решило предъявление доспехов. Когда по просьбе Артема послали за его походным сундуком, внесли, открыли, достали доспехи и разложили их перед экс-императором на полу и Артем торжественно объявил, чьи они, вот тут с Годайго, научно выражаясь, произошла форменная метаморфоза. Император-монах вскочил, как пружиной подброшенный, бросился к груде пластин, начал любовно перебирать их, поглаживать бормоча: «Те самые, те самые…» «Все-таки эти древние японцы, — подумал тогда Артем, — настоящие маньяки по части всего, что связано с оружием и подвигами самураев из ушедших славных эпох. Все маньяки — от простых деревенских самураев до бывших императоров».

С этого момента общение бывшего акробата и бывшего императора резко изменило градус в сторону потепления. Вспыхнувшая в экс-императорском мозгу мысль читалась на его аскетическом лице, как только что высеченная на камне надпись: «Нет, гайдзин не может быть подослан моим лютым врагом сиккэном. Потому что Ясутоки ни за что и никогда не выпустил бы из рук доспехи самого Тайра Томомори! Потому что тот, у кого в руках эти доспехи, может поднять и повести за собой людей. Как можно выпустить доспехи Тайра Томомори из рук, да еще передать их врагу!»

Правда, еще полдня Годайго мучил Артема каверзными вопросами, пытался на чем-нибудь подловить. Однако Артем держался уверенно, ответы давались ему легко и непринужденно, потому что он видел — стрела достигла цели, главное — не проколоться на пустяках, а проколоться ему еще надо суметь, потому что, собственно, все рассказываемое им экс-императору было чистейшей правдой, за исключением одного маленького нюансика. Ну, уж один-то нюансик он как-нибудь удержит при себе. А самое главное, кроме Артема, никто и в его собственной команде правды не знал, поэтому ни случайно, ни под нажимом проколоться не мог. Даже о факте утреннего разговора Артема с сиккэном никто не знал.

Потом были ночевка в монастыре и следующий день, без остатка наполненный разговорами с экс-императором и какими-то особо доверенными монахами, где обговаривались детали великого заговора. Судя по тому, как легко давались эти детали мятежа, все тщательно было продумано заранее и неоднократно обговорено. Заговорщикам не хватало только толчка. И вот толчок пришел в виде Белого Дракона в доспехах Тайра Томомори. Артем участвовал в жарких заговорщицких беседах, главным образом солидно кивая головой.

К подготовке мятежа, как и предсказывал сиккэн, Годайго решил приступить безотлагательно, чтобы к середине… ну в крайнем случае к концу осени победным маршем повстанческих колонн занять столицу мира и спокойствия. Уже в этом году Годайго рассчитывал взойти на престол, освободив тот от «добровольно» отрекшегося нынешнего императора Сидзё. Да и вообще, как понял Артем, весь день слушавший бывшего императора и наблюдавший за ним, Годайго уже видел себя на престоле, а ненавистного сиккэна с отрубленной головой в сточной канаве. Явление Белого Дракона и особенно доспехи преисполнили главного заговорщика уверенностью в победе. Не оставалось сомнений — монах-император увидел в нежданном обретении доспехов Тайра Томомори с Белым Драконом в придачу знак, ниспосланный ему Небесами.

Уже на рассвете следующего дня Артему предстояло покинуть монастырь и в сопровождении Годайго отправиться в вояж по городам и селениям Японии. Таскать за собой женщин было бы в высшей степени неправильно, поэтому их следовало оставить здесь, в монастыре Сайтё. А где еще? В Ицудо? Во-первых, еще вопрос, позволят ли ему отправить в дальние края потенциальных заложников. Во-вторых, в Ицудо нисколько не безопаснее. По крайней мере, в монастыре Сайтё Артем окажется раньше, чем в Ицудо. Еще слава Будде, что женщин на его попечении всего две — Омицу и служанка Мито. Еще две женщины-яма-буси из клана Такамори вышли замуж вскоре после того, как вместе с Артемом обосновались в замке Нобунага. И никто их теперь никогда не свяжет ни с Белым Драконом, ни с яма-буси, разве что с собственными мужьями свяжут, но это им ничем не грозит, мужья у них вполне обычные люди: у одной — простой самурай, у другой — зажиточный крестьянин, поставлявший в замок рыбу. Детей яма-буси, даже и не своих, они взяли в свои новые семьи — чего ж не взять, когда даймё Ямомото давал на их содержание деньги. Так что хотя бы за них волноваться не приходится.

А еще Артем в очередной раз подумал, что и к лучшему, наверное, что их с Ацухимэ ничего пока не связало. Значит, и никто другой их связать не сможет, а стало быть, Ацухимэ будет в безопасности…

Вместе с женщинами Артем оставил в монастыре Такамори и Фудзита. Понятно, должен же кто-то присматривать за матерью его будущего ребенка. И не просто «кто-то», а целых два яма-буси, каждый из которых во многих отношениях стоит десятка самураев (ну разве исключая честный открытый бой, в котором самураи бесспорно сильнее). А еще Артем понимал, что их грядущие с Годайго гастроли по Ямато отнимут много сил, и возьми он с собой возрастного Такамори — можно загнать его этими разъездами до беды. Конечно, Артем был бы не против, чтобы рядом с ним находился хитрый наблюдательный старик Такамори, а не только исполнительные ицудовские самураи, но… чего уж там… Управимся как-нибудь…

И понеслось. Все события последующих полутора месяцев слились у Артема в бесконечный черно-белый сериал из жизни бывших императоров, монахов и самурайских кланов. Сериал, идущий без рекламных пауз и перерывов на новости. Крайне нудный, признаться, напрочь лишенный захватывающих поворотов сюжета. Артем и не подозревал, насколько скучны могут быть будни антиправительственных мятежников тринадцатого века. Никаких тебе поединков на мечах, никаких роковых красавиц, стремящихся выведать в постели все тайны до единой, никаких лихих погонь на лошадях по японскому бездорожью, таинственных личностей, шныряющих с низко надвинутой на лоб шляпой-амигаса вдоль стен пагод и синтоистских святилищ…

Хотя нет! Таинственные личности как раз таки и были. Люди сиккэна, как и было условлено, регулярно выходили на связь с Артемом. Связных было двое. Они следовали за Артемом и Годайго по всей Японии, разумеется, делая это незаметно. Сколько Артем ни пытался засечь «хвост», так у него ничего из этого и не вышло, ни разу не увидел ничего хотя бы отдаленно на «хвост» похожего: ни скачущих в отдалении всадников, ни бегущих за ними по дороге босоногих скороходов. Однако раз в четыре-пять дней связные выходили на Артема.

Эта их какая-то мистическая незаметность наводила Артема на кое-какие мыслишки. Ровно на те же мыслишки наводила его и способность связных до неузнаваемости изменять свою внешность. То условную фразу произносил клянчащий милостыню старик, то надменного вида самурай, то хокаси, то цунэгата, то лесоруб с топором на плече, то торговец, то странствующий монах, а однажды один из связных даже переоделся женщиной. Люди сиккэна по отношению к Артему действовали в высшей степени аккуратно (безукоризненно выполняя приказ сиккэна «не засветить» Белого Дракона) — они всегда изыскивали возможность оказаться поблизости от Артема, когда он был один или когда находящиеся неподалеку сподвижники не могли увидеть ничего подозрительного в приблизившемся к Белому Дракону человеке. Сообщения Артема были предельно кратки, не занимало много времени, скажем, произнести такое: «Клан Асикага согласился поддержать мятеж Годайго. Время и место общего сбора Годайго определит после разговора с Минамото». И это еще было сообщение из длинных.

Каким макаром связники доводили сообщения до сведения сиккэна, Артему не было известно, но скорее всего с помощью гонцов, немедленно по получении сообщения отправлявшихся в путь к столице через всю страну. А как, собственно, еще прикажете доставлять? Голубиной почтой? Что-то не слышал Артем здесь ни о чем подобном.

Одни люди работают связниками, другие гонцами, эдакая шпионская корпорация, демонстрирующая прямо-таки до остроты лезвия катаны отточенное искусство шпионажа… И это в очередной раз наводило Артема все на те же мысли.

А мысли были простые — уж не принадлежат ли связные к одному из кланов яма-буси. Именно горные отшельники с младенчества оттачивают умения, необходимые для ведения шпионажа. Проверить свою догадку Артем не мог. Ни одного из яма-буси он в вояж не взял, а уж они бы, надо думать, своих признали если не в лицо, то по почерку. Ну не спрашивать же у связников: «А вы не из яма-буси ли часом, друзья?» Любой ответ в равной степени может оказаться как правдивым, так и насквозь лживым. Ну и зачем вообще спрашивать в таком случае?

Итак, в доме Такаши побывали скорее всего яма-буси. Артема спасли от людей Годайго, судя по всему, тоже яма-буси. И здесь в роли связных выступают почти наверняка все те же яма-буси. Тенденция однако. Остаются ли сомнения, что на сиккэна работают яма-буси? Наверное. Скажем, кто-то работает под яма-буси, хотя совершенно непонятно, зачем мог понадобиться такой сложняк. В общем, Артем считал для себя почти доказанным, что сиккэн связался с одним из кланов горных отшельников. И тогда встает вопрос — а как это можно обернуть в свою пользу? Наверное, как-то можно. И Артем пытался на сей счет размышлять, как говорится, в краткие минуты отдыха. Однако за полтора месяца вояжа по провинциям так ничего и не придумал. Тем более по истечению где-то примерно двух недель их провинциальных гастролей он утратил интерес ежели не ко всему на свете, то уж точно ко всяким хитрым комбинациям и прочим мудреностям.

Первые две недели, надо признать, Артем все же получал от их с Годайго вояжа некоторое удовольствие. Оно было туристической природы: новые города, новые люди, пейзажи осенней Японии и в первую очередь, конечно, горные ландшафты. Довольно скоро ощущение новизны схлынуло, ему на смену пришло ощущение рутины и обыденщины. И вот уже даже бесспорно красивое, засыпанное первой осенней листвой синтоистское святилище, возведенное в честь Царя Гор, не вызвало у Артема никаких эстетических и прочего рода эмоций на фоне постоянных переездов с места на место и разговоров об одном и том же. Годайго — вот в ком энергия клокотала, любой реактор позавидует! — нигде не задерживался ни на мгновение дольше нужного, постоянно всех гнал вперед. Впрочем, перспектива уже через пару месяцев усесться на трон в ком угодно разожжет огонь неугасимый и плеснет в топку хорошую порцию сил.

Менялись города, менялись дороги, дорожная пыль, несмотря на постоянные теплые бани-фурако, въедалась в кожу, запах едкого лошадиного пота надоел до чертиков и уже вызывал тошноту не в фигуральном, а в самом что ни на есть прямом смысле, накапливалась усталость — в первую очередь даже не физическая, а моральная. Постепенно Артем стал ощущать себя кем-то вроде робота из пока еще не придуманного анимэ: едет, куда укажут, отрабатывает вложенную в него программу и делает это без эмоций, вообще без какого бы то ни было личного отношения — отработал положенное, и свободен.

Отрабатывал же он программную речь, сперва, разумеется, заслушанную и одобренную цензором в лице экс-императора Годайго. Его речь отличалась от программных речей иных переломных эпох, где агитаторы и горланы напирали все больше на классовую солидарность, на сознательность «мирового пролетарьята» и светлое будущее. Артем все больше обращался к Небесам, Будде и героическим свершениям самураев прошлого, памяти коих следует стремиться быть достойными. Чаще прочих он употреблял слово «Небеса». Де, и он, Белый Дракон, избран Небесами, дабы спасти «империю не только от иноземных варваров, но и от тех, чьи помыслы сродни варварским», и Годайго избран Небесами, дабы «вернуть земле Ямато покой и процветание». Ну и конечно, отдельные строки воззвания посвящались доспехам Тайра Томомори, в которых Артем все эти речи и произносил, убедительно доказывая, что к абы кому они попасть никак не могли, а могли попасть лишь к достойнейшему из достойных, кого избрали все те же Небеса.

Между прочим, доспехи эти, мать их ити и в три прогиба вперехлест, Артем возненавидел даже больше, чем запах лошадиного пота. Потому что редкий день не приходилось напяливать их на себя. А это само по себе занятие утомительное (ряды пластин крепились друг к другу петлями, каждую требовалось закрепить), ну и приходилось таскать на себе тяжесть, что тоже, знаете ли, не сахар… Ну, может быть, невелика тяжесть для тренированного акробата, однако надоесть может даже и ему. Еще хуже было другое — по просьбе Годайго он подолгу (а именно до окончания очередных переговоров с очередным главой самурайского клана или настоятелем монастыря) высиживал, парился в доспехах. Поскольку переговоры проходили, как правило, в помещении, то пот по телу воздушного гимнаста Топильского тек ручьями. Не будь Артем древнеяпонским Штирлицем, послал бы, конечно, Годайго с его просьбами куда подальше, но тут приходилось подыгрывать, изображать заинтересованность в успехе общего дела.

Раз уж речь зашла о доспехах… Ох, и достали Артема восторги японцев по поводу этих доспехов. Чуть меньше других восторгались монахи, коим по статусу положено быть сдержанными, но и они не оставались вовсе безучастными. А уж как самураи восторгались… тут и говорить нечего. Чуть ли не до истерических припадков иной раз доходило.

Все посещения проходили практически по одному и тому же сценарию. Не слишком многочисленный отряд, состоявший из бывшего императора Годайго, знаменитого Белого Дракона, его шестерых самураев и одиннадцати сопровождающих бывшего императора лиц (трое ближайших сподвижников Годайго, монахов монастыря Сайтё и восемь монахов-воинов), добирался до усадьбы очередного самурайского клана или до очередного монастыря. (Причем даже зарядившие в середине сентября дожди не останавливали Годайго от дневных переходов. Прикрывая себя накидками из соломы, под струями льющейся с неба воды покидали очередной недолгий приют, который уже через несколько шагов делался неразличим за дождевой завесой. Грязь хлюпала под копытами, лошади то и дело оскальзывались, люди отплевывались и ладонями смахивали влагу с лиц. Во время такой езды ни о чем не думалось. Может быть, кому-то и кажется, что верховое путешествие под дождем — отличный повод проверить свою способность философски относиться к тяготам походной жизни, так вот, кто так считает, тот пусть дождется сезона дождей, сядет на коня и отправится в путешествие по размытым глинистым дорогам древнего мира. Он убедится, что голова во время таких прогулок остается удивительно пустой и не хочется эту пустоту ничем тревожить). Так вот… прибыв на новое место, первым делом они принимали горячую фурако, при этом Артем выпивал, в переводе на привычные единицы, не меньше двухсотпятидесяти граммов саке (иначе бы давно уже слег с простудой). Но и не больше трехсот — иначе актеришка из него вышел бы никакой, а еще ведь предстояло и актерствовать. Затем Артем обряжался в о-ёрой и ждал, когда за ним придет монах Годайго. И тогда Артем выходил к столу, за которым уже сидели Годайго и представители принимающей стороны, самураи или монахи.

Дальше сценарий тоже не отличался разнообразием. Церемонный обмен поклонами и выражениями глубокого почтения и величайшей радости от встречи со столь уважаемыми людьми, охи-ахи по поводу доспехов самого Тайра Томомори, произнесение Артемом отскакивающей от зубов речи про Небо, про героев прошлого, коих надо быть достойными, ну и про все остальное…

Затем инициативу брал в руки экс-император. Годайго переводил разговор в конкретную плоскость, показывал письма от влиятельных людей страны Ямато, готовых встать под знамена бывшего императора, живописал в сочных красках, как они будут наступать, как застанут врасплох императорскую армию, как возьмут столицу и накажут подлого Ходзё Ясутоки. В речах Годайго мероприятие представало если не легкой прогулкой, то мероприятием, бесспорно обреченным на победу… Артем отдавал должное бывшему императору — тот знал, как и с кем вести беседу, на какие кнопки давить. Когда надо, играл на честолюбии, напоминал про обиды, нанесенные роду режимом Ходзё, вспоминал былое величие рода, когда надо — манил «пряниками», которыми будет осыпан род или монастырь после их победы над подлым Ходзё.

Успешнее всего проходили визиты в монастыри. С ними, как убедился Артем, у Годайго уже все было обговорено заранее. Поэтому посещения монастырей не носили агитационного смысла. Это был, во-первых, показ Белого Дракона и доспехов, что должно было укрепить повстанческий дух и, судя по всему, успешно его укрепляло. Во-вторых, эти визиты имели организационный смысл — обговорить, когда и сколько воинов пришлет монастырь и кто их поведет. В-третьих, монастыри (несмотря на всю пронизывающую сии обители духовность) желали получить от будущего императора подкрепленные хотя бы его честным словом гарантии, что они непременно будут вознаграждены в случае возвращения Годайго на престол. Конечно, Годайго давал гарантии, было бы нелепо, если бы он говорил: «Ну, знаете, нам бы победить, отпляшем-отгуляем, а там уж посмотрим, кому что причитается». Нет, Годайго вполне конкретно обрисовывал, кому какие блага перепадут, и на обещания не скупился.

Ну, а уж дав гарантии, Годайго в свою очередь просил от настоятелей монастыря письма с обращением к настоятелям других монастырей и к некоторым знатным самураям. Артем писем тех не читал, но что в них — не для великого ума загадка. Просьба поддержать восстание, что ж еще!

Главы самурайских кланов были гораздо более осторожны с окончательным решением. Не все тут же начинали колотить себя в грудь и заявлять, что они примкнут и пойдут до конца. Большинство высказывалось в том духе, что, дескать, если мятеж поддержат такие дома, как Минамото и им подобные, тогда и мы не останемся в стороне. Потому что без таких домов, как Минамото и иже с ними, восстание не будет иметь должного размаха именно поэтому, то есть чтобы заручиться поддержкой самых воинственных и влиятельных самурайских кланов, бывший император Годайго не стал затягивать с посещением Камакура…

Все города, селения и отдельно стоящие усадьбы, где ему довелось побывать, слились в памяти Артема в какую-то одну серо-коричневую мешанину из домов с низкими скатами, из больших веранд с лакированными бревнами, из ворот с поперечным брусом, увенчанным небольшой крышей с загнутыми краями, из ландшафтных садов с каменными прудами, из решетчатых внутренних перегородок и выстланных татами полов, и он уже не мог в точности припомнить, чем город Удзи отличается от города Сэтцу, а усадьба клана Асикага — от усадьбы клана Окудайра… И не мог припомнить отдельных лиц в этой бесконечной череде сменяющих друг друга самураев и монахов. Спроси его, как выглядит, скажем, глава клана Акэти, ни за что не вспомнил бы. В памяти вставало некое обобщенное самурайское лицо, а рядом с ним чисто выбритое и не менее обобщенное лицо монашеского звания. И имена тех, с кем довелось вести переговоры, Артем забывал, едва отправив донесение сиккэну.

Зато город Камакура отпечатался в памяти фотографическим снимком. Видимо, из-за неслабой значимости сего места. Как-никак, «самурайская столица» империи восходящего солнца, здесь находится ставка сёгуна (пусть в настоящий момент титул сёгуна имел лишь номинальный характер), здесь проживает немало знатных и влиятельных самурайских семей. К тому же в Камакура они провели не день, как в большинстве других мест, а целых шесть дней.

В эти дни Артем активно отсыпался, следуя нехитрой солдатской мудрости: солдат спит — служба идет, что дальше будет — неизвестно, а пока есть возможность отоспаться и отъесться, надо этим пользоваться. А вот Годайго в эти дни, похоже, и не спал вовсе. Его и без того фонтанирующая нервная энергия словно получила дополнительную подпитку от магических батарей. Он целыми днями где-то носился, с кем-то встречался. Фанатический блеск, которым и без того отливали глаза бывшего императора, за эти дни превратился в горячечный огонь.

Слава Будде, от Артема не столь и часто требовалось его сопровождать. Большей частью Годайго справлялся один. Хотя, как понимал Артем, дело тут не в том, что бывший император бережет здоровье чужеземца, а в том, что переговоры Годайго вел столь щекотливые и конфиденциальные, что лишние свидетели были ему вовсе ни к чему. Белый Дракон нужен был Годайго главным образом для агитации сомневающихся, и вот тогда да, тогда Артем шел показывать себя и легендарные доспехи.

Как раз в эти камакурские дни Артем нашел точное сравнение тому, чем он занимается. А тем же, чем занимались в другие времена на свободных и демократических выборах всяких там президентов и депутатов разнообразные популярные певцы. Он со своими доспехами и легендарной славой Белого Дракона — что-то вроде условного Кобзона, разъезжающего по стране с концертами и агитирующего голосовать за условного Ельцина. И еще два обстоятельства их роднит: там и там на кону стояла власть, и они оба, то бишь он и условный Кобзон, старались не ради идеи, а для своей и своих близких выгоды.

Самым ответственным камакурским мероприятием стало посещение семьи Минамото.

За столиком сидели четверо самураев самого что ни на есть воинственного вида. «Ежели б вы, ребятки, знали, что такое Голливуд, то могли бы смело гуда направиться всей своей великолепной четверкой, — подумал Артем, обводя их взглядом. — Вас без всяких кастингов-шмастингов приняли бы в исторические блокбастеры хоть про первых, хоть про последних самураев, или я не Белый Дракон. Уж больно колоритны». Даже самый пожилой из Минамото казался вырезанным из железного дерева воплощением величия знатного самурайского рода. Даже самому молодому из Минамото за одно лишь властное лицо можно было с ходу поручить командование тысячей воинов.

Обошлись, что удивительно, без бурного выражения восторгов по поводу доспехов. Засвидетельствовали «да, это те самые», покивали головами, сказали что-то вроде того, что «призраки вод Дан-но-ура могли отдать свою добычу только для великого дела». Самый молодой из Минамото, правда, попытался наехать, сказав: «Этот о-ёрой принадлежит роду Минамото как роду, победившему Тайра». Но самый пожилой резко осадил его: «О чем говоришь! Вспомни, что род Минамото не сумел завладеть доспехами в битве!»

Во время речи Артема лица самураев Минамото оставались непроницаемыми, словно у привязанного к столбу индейского вождя, в которого бледнолицые мечут ножи. К концу своего выступления Артем даже несколько скис и закончил его без должного пафоса.

— Скажи, Белый Дракон, — спросил пожилой Минамото, когда Артем замолчал, — были ли тебе даны знаки о будущей победе или будущем поражении?

Вопрос, признаться, был неожиданный. Ответа у Артема в загашнике не имелось. Надо было что-то импровизировать по ходу пьесы.

— Да, — сказал Артем, — был дан знак не далее как три дня назад…

Придумать подходящую историйку в данном случае не было проблемой.

— Я сидел на берегу пруда рядом с монастырем в Сагами, вдруг подул ветер, под его дуновением пришли в движение листья на поверхности воды и на какое-то мгновение сложились в иероглиф «быть». Потом ветер вновь смешал эти листья.

Самураи тринадцатого века выслушали все это предельно серьезно.

— Это, бесспорно, знак, — первым поторопился высказаться молодой Минамото, — но говорит ли он о победе?

— Духи ветра — это сильные духи, им можно верить, — сказал пожилой Минамото.

После этих слов самураи надолго призадумались. А потом, к удовольствию Артема, пожилой сказал, что им надо все обсудить, поэтому беседу они продолжат завтра.

Когда Артем с бывшим императором возвращались на постоялый двор, Годайго, сияя от счастья, сказал:

— Дом Минамото поддержит нас, я это знаю. Завтра я твердо пообещаю им сохранить за домом Минамото сёгунство, возвратив правительство бакуфу прежнее значение. И никаких отречений малолетних сёгунов. Они согласятся, я увидел это в их глазах.

По всем правилам конспиративной игры Артем должен был горячо возрадоваться. Однако он предпочел не притворяться, а сказать как есть:

— Если бы я не устал, я бы обрадовался. Но я так устал, Годайго-сан, что мне хочется только одного — отдохнуть, отлежаться, и чтобы все скорее закончилось.

— Скоро закончится, — заверил его Годайго, — и ты будешь отдыхать…

Через день они покинули Камакура, и опять бесконечной чередой потянулись города, поселки, монастыри. Теперь у Годайго были с собой письма Минамото, и это очень облегчало переговоры с колеблющимися в выборе самураями. А к тем, кто заведомо не мог согласиться, они и не заезжали, время попусту не тратили. Они добрались до севера-востока Хонсю, до провинций, за границами которых начинались земли айнов, свирепых воинов, великолепных лучников. К удивлению Годайго, мало кто из самурайских семей, населявших северо-восток, выказал желание присоединиться к мятежу. «Они всегда стремились оставаться в стороне, они и утинантю»[62] — так прокомментировал пассивность окинавцев раздосадованный Годайго.

Прямиком из северо-восточных провинций они поскакали обратно, в монастырь Сайтё, неподалеку от которого, как выяснилось после последнего и окончательного разговора с Минамото (и о чем Артем, естественно, немедленно уведомил связных сиккэна), и был назначен сбор мятежной армии. Место было удобное: до Киото недалече, и дороги к столице ведут удобные для прохождения армии, и даже не одна, и поблизости от монастыря имеется подходящая для сбора армии долина, и Годайго удобнее было дожидаться прибытия мятежных сил в своем излюбленном монастыре…

И вот что интересно — ни разу за все время гастролей в голову Артему не пришла очевидная, казалось бы, в его ситуации мысль: а не переметнуться ли ему и в самом деле на сторону Годайго? Ведь армия у бывшего императора, по всему выходило, набиралась солидная, способная на великие свершения. Конечно, к угрозам сиккэна следовало относиться со всей серьезностью, однако и против этих угроз можно было найти противоядие. Скажем, признаться во всем Годайго, одному ему, и вместе с ним на пару вычислить «крота» в его окружении. И все сразу бы упростилось. Правда, в связи с этим возник бы другой, гораздо более интересный вопрос — а что, неужто сиккэн полагался исключительно на угрозы, или он такой умный, что сумел просчитать и Артемово равнодушие? Будда его знает, этого сиккэна, с него может статься, что и просчитал, хренов Шелленберг…

Но вот не посещали Артема мысли о переходе под другие знамена, и все тут. Вернее, причина тому была банальной до невозможности: не хотелось еще каких-то сложностей, предыдущих хватило с избытком. А подоплека всей этой могучей политической интриги, в центре которой он помимо своей воли оказался, и то, на чьей стороне историческая правда, — все это было ему глубоко до фонаря.

И вот они вернулись в монастырь Сайтё, где их дожидались живые и невредимые, заскучавшие от тягомотной монастырской жизни Омицу, Мито, Такамори и Фудзита. Пришлось еще несколько недель поскучать всем вместе, о чем Артем, кстати, нисколько не жалел — уж больно его вымотала гастроль по Ямато.

Но близок уже был и час «Икс». Мятежная армия собралась в долине, в пяти ри от монастыря Сайтё, не подошли всего несколько домов да монахи-сохэй двух монастырей. Вчера Артем с Годайго были там, поднимали боевой дух самураев и монахов-сохэй. По всей долине стояли полевые шатры, на воткнутых в землю шестах развевались флаги самых разных кланов, табуны расседланных лошадей бродили по долине, выщипывая траву, повсюду горели костры, на которых готовили еду, отчего ноздри то и дело щекотали аппетитные запахи, монахи устраивали совместные моления, прося у Неба помощи в грядущих битвах, — масштабное зрелище, оно производило впечатление.

В шатре клана Минамото Годайго провел последнее перед выступлением войска на Хэйан совещание. Артем слушал даже не вполуха, а в четверть, его мало волновало, кто там завтра какую армию поведет. Надо сказать, что чувствовал себя Артем при этом премерзко, его так и подмывало встать и рассказать этим самураям, что их завтра ждет. Рвущегося на престол бывшего императора Артему было нисколько не жаль. Жаль было околпаченных воинов… Хотя, с другой стороны, почему околпаченных? Они сами, по доброй воле влезают в антиправительственный мятеж, который по определению не может не быть кровавым, они ж сами не мирным путем собираются свергать власть дома Ходзё. Значит, и получат по заслугам… А то, что они повелись на Белого Дракона и доспехи, так это, по сути, мало что меняет.

Но как бы Артем себя ни успокаивал, на душе все равно было препогано. Хорошо было Штирлицу, тот боролся за идею… А впрочем, и Артем, если подойти к делу вдумчиво, тоже бьется за идею. Пусть идея и отличается крайней простотой — спасти себя и близких. Простота этой идеи не делает ее чем-то хуже других идей.

Короче говоря, вот в таких душевных метаниях провел Артем день в лагере повстанческой армии и был рад-радехонек, когда они оттуда убрались восвояси в монастырь Сайтё.

Армия должна была выступить завтра в полдень, если, конечно, подойдут последние отряды. Однако даже если подойдут — никакое войско никуда не выступит. Развязка наступит раньше, этой ночью.

До развязки оставалось несколько часов…

Глава двадцать первая

ЧАС «ИКС»

Артем вышел из дома настоятеля, где помимо хозяина проживали сейчас и его гости — Годайго, даймё Ямомото и их вассалы. Женщины жили отдельно — в небольшом домике на краю монастырских владений.

Так и тянуло заговорить памятными по школьной программе словами классика. Тиха древнеяпонская ночь. Необъятный небесный свод, луна в полнеба, земля вся в серебряном свете. Холмы кажутся слепленными из мрака, а темные лесные заросли мнятся вздыбленным черным мехом на горбу дремлющего давним сказочным сном чудовища. Воздух звенит от осенней прозрачности и тишины…

Кто его знает, может, такой и должна быть ночь накануне громовых событий.

А ведь где-то совсем рядом, в тени этих гор или вон за тем холмом, ждет условного сигнала посланный сиккэном отряд. Артем не знал, сколько человек в отряде, кого именно выбрал сиккэн предводителем, но это и не важно. Уж точно, не худших своих людей послал.

Бесшумной тенью на веранде появился Такамори. Артем заметил его только тогда, когда старый яма-буси встал с ним рядом на веранде.

— Пора спать, господин даймё. Завтра трудный день.

В общем, ничего странного. Верный вассал, которому дозволено быть с господином накоротке, просто проявляет заботу о своем сюзерене. Никакого подтекста чужим ушам не уловить, как ни прислушивайся. На самом же деле Такамори дал сейчас господину понять, что нечего ему, господину, тут маячить, еще чего доброго бессонное беспокойство господина передастся кому не надо. А надо, чтобы все было тихо и обыкновенно.

Такамори и Фудзита — единственные в монастыре, кому, кроме Артема, известно, что сегодня ночью должно произойти. Ну еще бы им было неизвестно, когда им-то и предстоит сыграть, возможно, главную и решающую роль…

Артем вернулся в дом, шагнул за порог в душноватый сопящий полумрак. Здешние условия проживания были самые что ни на есть спартанские. Что вы хотите, монастырь! Обитель духа, а не прибежище плотских услад. Они все — и Артем, и Годайго, и доверенные лица того и другого — спали в одном помещении, даже не разделенном перегородками. Эдакая монастырская казарма.

Опускаясь на циновки и пристраивая голову на войлочном валике, Артем явственно ощутил на себе укол чужого взгляда. Он не стал вертеть головой, пытаясь разглядеть в полутьме, кому еще не спится. Какая разница? Ну пусть бы и сам Годайго, что с того? Пусть глядит, пусть убеждается, что Белый Дракон укладывается почивать.

Артем закрыл глаза. Заснуть он не надеялся. Какой там сон, когда сердце колотится как бешеное.

Пульс, наверное, далеко за сто ударов, как во время полетов под куполом…

Он лежал с закрытыми глазами и слушал. Звуки были не из тех, что ласкают слух. Кто-то храпел, кто-то посапывал, кто-то ворочался, доносилось чье-то невнятное бормотание, кто-то изредка вскрикивал во сне. Ну а самым громким из звуков Артему казался стук собственного сердца, он легко заглушал все остальные. Плавающие по помещению запахи тоже были не из тех, что хочется вдыхать и вдыхать, не ароматы лесных ландышей, короче говоря.

Маявшиеся бессонницей мозги надо было чем-то заполнять, и Артем стал представлять, что сейчас должно произойти за стенами этого дома. Ведь скоро время караульной смены Такамори и Фудзита будет походить к концу…

Надо сказать, что в обычные дни караульная служба духовной обители осуществлялась исключительно привратником, ночью дремлющим подле запертых монастырских ворот, а днем отсыпающимся в келье. Но по случаю пребывания в обители столь важных персон, как император-монах и легендарный Белый Дракон, монастырский караул по ночам укреплялся силами прибывших. По два Артемовых самурая и по два монаха-сохэй Годайго проводили в карауле по два японских часа (то бишь человеческих четыре), потом будили смену. И вот вскоре начнет свой отчет последний человеческий час первой ночной смены.

Когда Артем выходил на веранду подышать на ночь свежим воздухом, то заметил, что два сохэй Годайго держатся вместе — они сидели возле расколотого грозой валуна (разумеется, к которому прилагалась местная монастырская легенда про гнев Небес, расплату за грехи, огненные колесницы и так далее, как же без этого!). Место ими было выбрано правильно — самая высокая точка монастыря, откуда прекрасно просматривались прилегающие окрестности.

В том, что к ним направится один из людей Белого Дракона, они не усмотрят ничего необычного. В течение караульной смены они не раз друг к другу подходят — перекинуться словцом, обсудить, много ли времени прошло и много ли еще осталось, часов-то нет — ни водяных, ни солнечных, ни цветочных, никаких, ориентироваться приходится по ощущениям да по звездам. К тому же надо хоть как-то скрасить скуку на дежурстве.

Итак, Такамори вот-вот подойдет к двум сохэй, один из которых вооружен кедровой палицей с обитым железом концом (оружие весьма серьезное, особенно в умелых руках), второй — ножом и рогатиной с короткой рукоятью. Артем не сомневался, что это будет именно Такамори. Фудзита, конечно, тоже способен справиться, но… необходима филигранная безупречность исполнения, а с этим лучше дело обстоит у Такамори, у него рука точно не дрогнет (пусть работать он может всего одной) и, несмотря на возраст, глаз не подведет, с хладнокровием все в порядке, он уж точно ничем себя не выдаст в последний момент. Монахи ведь тоже не лыком шиты, при том выборе, что имеет Годайго, не стал бы он брать к себе в телохранители кого попало, к тому же во время странствия по японским просторам Артем имел возможность наблюдать ежеутренние тренировки боевых монахов — истязали себя ребятки не жалеючи и ловкость при этом демонстрировали преизрядную. Особенно впечатляюще управлялись они со своими излюбленными палицами, шестами и манрики-кусари (цепью с гирьками). На стороне яма-буси — внезапность, и распорядиться ею следовало безупречно. К тому же в отличие молодого, пышущего здоровьем пожилой человек щупловатой комплекции, вдобавок увечный (Артем, разумеется, его никак и нигде не светил как мастера боевых искусств, да и сам Такамори не светился), вряд ли заставит монахов напрячься при приближении.

Может быть, уже прямо сейчас Такамори, улыбаясь, что-то говорит монахам, о чем-то насквозь обычном, скажем, о том, что ночи становятся прохладнее и скоро все мы ощутим дыхание зимы, увы, бег времени неотвратим, то же и с человеческой жизнью, не успеешь оглянуться — и зима на подходе… И на этой пронзительной, повергающей в естественную грусть ноте пожилой человек вдруг наносит два молниеносных, точечно выверенных удара. Еще мгновение назад Такамори сидел в расслабленной позе, и вот уже двое монахов, не успев ничего понять, в отключенном состоянии заваливаются набок, а Такамори аккуратненько поддерживает одного и другого, чтобы мягко опустить на землю — слишком громкие звуки в эдакой тишине нам ни к чему…

В это время Фудзита должен находиться поблизости от привратника. Возможно, тоже калякает с ним о всякой всячине. Простоватый и доверчивый привратник ничего не заподозрит, лишь обрадуется, когда кто-то подойдет к нему — вдвоем веселее коротать ночное дежурство. Однако яма-буси лучше находиться рядом с привратником, мало ли что. Вдруг привратник услышит шум падающего тела или что-то еще ему покажется подозрительным, и он надумает поднять шум. Тогда единственное, что он успеет, — это набрать в легкие воздуха. А ежели привратник ничего не услышит и не заподозрит, то все равно быть ему отключенным от ночной действительности. Потому как едва со стороны расколотого камня покажется Такамори, Фудзита не зверским, не убойным, но зато безошибочным ударом в определенную точку организма отправит привратника в вынужденное забытье.

И привратник, и боевые монахи останутся в живых. Их только вырубят и надежно свяжут. Артем попросил Такамори смертельных ударов не наносить, этих людей следовало пожалеть, в конце концов, они такие же пешки в большой игре за власть, как Артем и его люди.

Когда никого из бдящих, кроме яма-буси, на монастырском дворе не останется, Такамори снимет с крюка у ворот фонарь… Нет, конечно, сперва они с Фудзита вытащат из скоб воротный брус — аккуратненько, нежненько вытащат, чтобы, не дай Будда, не громыхнут