Book: Смерть на Невском проспекте



Смерть на Невском проспекте

Дэвид Дикинсон

Смерть на Невском проспекте

Алану и Хезер

Пролог

Александровский дворец, Царское Село, август 1902 г.

Схватки могли начаться в любой момент, знала она. Да и ей ли не знать, не в первый раз рожает. Вся семья в ожидании. Нынче вечером она слышала, как возбужденно перешептывались за дверью четыре ее дочки. Но на этот раз все будет иначе. На этот раз она родит сына. Разве святой старец, Филипп из Лиона, причастный тайнам француз, не пообещал ей этого, когда выводил из транса, гладя по лицу своими длинными, тонкими пальцами? На этот раз пушкарям Петропавловской крепости, что в пятнадцати милях отсюда, на другом краю Санкт-Петербурга, придется дать триста залпов: новорожденному мальчику причитается триста залпов, а не сто, как девочкам. И на этот раз верноподданным придется аплодировать и кричать «Ура!», а не насмешничать и глумиться, как нередко бывало в прошлом. Женщина заглянула в свою личную часовенку, где висела только одна икона, Девы Марии. Богородица обязательно поможет ей. Филипп обещал.

За дверью высился огромный негр в алых бриджах и расшитом золотом камзоле, с белым тюрбаном на голове. В лабиринте коридоров первого этажа таились полицейские, охраняя дворец от террористов? — их появление здесь считалось почти таким же возможным, как и рождение ее сына. Регулярно менялись караулы, маршируя по периметру дворца. Еще больше солдат охраняли территорию императорского парка, обыскивали каждого, кто вступал за высокую ограду. Вдоль нее беспрестанно, круглые сутки напролет галопировал конный патруль, бородатые казаки в красных мундирах и черных лохматых шапках. Их вахта длилась целую вечность. Потому что это было Царское Село, на тот момент — главная резиденция царя, царицы и всей царской семьи. Царица, Александра Федоровна, была на сносях, ждали наследника. Угроза террористического нападения считалась столь серьезной, что в безопасности Романовы чувствовали себя только здесь. В Зимнем дворце, в самом сердце Санкт-Петербурга, они были слишком на виду. В прошлом столетии от руки убийц погибли два царя. Нынешняя мишень бомбистов, Николай Второй, своими глазами видел, как в Зимнем дворце истекал кровью его дед — бомба оторвала ему ноги, разворотила живот. Все время на кого-то покушались — на членов правительства, губернаторов, министров внутренних дел. Необъятная Россия по террору занимала первое место в мире, и русская молодежь только что в очередь не становилась, кому скорей погибнуть, но казнить того или иного представителя власти, а секретная полиция, Охранное отделение, отчаянно ненавидимая либералами обеих столиц, всячески нагнетала в обществе атмосферу страха.

Траур, горько подумала Александра Федоровна, черный цвет траура — вот что привезла она в свой новый дом из германского Кобурга. Черный, цвет воронова крыла. Черный, цвет смерти. Когда она собиралась в Крым, где ждал ее жених и где умирал его батюшка, царь Александр Третий, одна из придворных дам посоветовала ей непременно упаковать с собой траурные одежды. Ники, то есть Николай Второй, если называть его так, как полагается, плакал — не только по умирающему отцу, но и по себе тоже, потому что предчувствовал, как трудно ему будет править этой страной. И уже тогда Александра понимала — основная ее роль будет заключаться в том, чтобы оказывать ему поддержку, придавать сил, необходимых, дабы руководить огромной Российской империей, занимающей шестую часть мира. Наблюдая, как часто он поддается, уступает своей матери, своим дядьям, Александра приходила порой к мысли, что сама она справилась бы с этой задачей лучше, чем он. Черный, снова подумала она. Она была в трауре, когда ее вводили в лоно Русской православной церкви, когда со всей Европы выводками съезжалась высокородная родня — отдать последний долг почившему Александру Третьему. В трауре весь долгий путь, пока поезд медленно тащился по железной дороге из Крыма в Санкт-Петербург, делая остановки в крупных городах, чтобы дать народу возможность выказать покойному царю свое уважение и поглазеть на невесту его наследника, немку, будущую царицу.

Она помнила, как обратились несчастьем дни, которые должны были стать самыми счастливыми в ее жизни, — неделя коронационных празднеств в Москве. Сотни, если не тысячи жертв погибли на Ходынском поле: люди собрались получить традиционные подарки от царя по случаю его восшествия на престол и в давке задавили, затоптали друг друга, когда пронесся слух, что на всех не хватит. Ринувшись вперед, чтобы успеть схватить подарочный кулек (в котором только и было-то что сайка, кусок колбасы, пряник и кружка с гербом), толпа смела, смяла тех, кому не повезло упасть в овраг или просто оступиться. Так и стоят перед глазами телеги, на которых везли крытые рогожей трупы. Одна за другой, под вой родных, они развозили погибших по кладбищам. В весеннем воздухе стоял запах смерти. В этот вечер они с Ники, вопреки голосу ее сердца, присутствовали на балу у французского посланника, и народ почти в один голос осудил их, назвал бездушными. На том, чтобы ехать на бал, настояли дядья: сколько денег, говорили они, истрачено на подготовку, на тысячи букетов, доставленных специальными поездами с Ривьеры. И французы будут оскорблены. Самый умный из дядьев — ну, в смысле ума соревнование было уровня далеко не олимпийского, — сказал, что придется пойти, не то французские банки сократят займы, от которых зависит российская экономика. После этого бала ее перестали в народе звать английской прихлебалкой, как раньше, в честь ее бабки королевы Виктории. Теперь ее окрестили германской сукой. И каждый раз, когда она рожала очередную дочь, они обзывали ее никчемной германской сучкой.

Филипп из Лиона, святой старец Филипп Вашо, изменит все это. Он привнес в ее жизнь надежду. Удивительные у него глаза — синие, полуприкрытые тяжелыми веками, время от времени вспыхивающие удивительно мягким светом. Они с Николаем познакомились с ним в гостях у двух «черногорок», черногорских великих княгинь, которые страстно интересовались оккультизмом и устраивали спиритические сеансы. Филипп обладал гипнотической силой, входил в контакт с духами, и мертвые, обитатели потустороннего мира, часами беседовали с ним. Комната, в которой устраивались такие сеансы, была небольшая, с двумя стенами, сплошь увешанными иконами. Печальные, внимательные глаза Спасителя, Богородицы и святых обнимали взглядом собравшихся. Во множестве канделябров горели свечи. Из соседней комнаты порой доносилось молитвенное пение. Певцы, крестьяне из черногорских владений княгинь, жили в бараке, выстроенном в задней части сада. Выйдя из транса, Александра лишь смутно помнила, что сказал ей Филипп, — он вещал от имени одного из ее полузабытых кобургских родственников и, вообще говоря, поразительно много о них знал. Сначала сказал, что у нее будет сын. Потом сказал, что она беременна. И вот она лежит в спальне, готовясь к самому радостному моменту в своей жизни. Филипп велел не ставить в известность придворных врачей. Пусть Господнее чудо станет сюрпризом для ученых-безбожников, сказал он. Не позволяй им осквернять свое тело этими их исследованиями и анализами, этой их новомодной медициной. Пусть Господь сам волей Своей воплотит Свой замысел в твоем чреве. Но в царском дворце трудно хранить секреты. Императрица лежала, окутанная сладостным ожиданием, а придворные медики дежурили в коридорах первого этажа.

За окном лило, тяжелые капли дождя рыхлили озерную гладь, просачивались сквозь плащи и головные уборы казачьей охраны. Наверху было тихо. Дочери спали. Снизу слабо слышались шаги, голоса. И тут внезапно — бедная женщина! — у царицы началось кровотечение, какого не было несколько месяцев. Все, ребенка не будет. Как выразилась одна из черногорских княгинь, золотое яичко выскочило наружу, упало и разбилось. Живот спал, боли прекратились. Дворцовые врачи подтвердили, что беременна она не была. Истерическая беременность, констатировали они, всё нервы! Ее Величеству следует отдохнуть, полежать в постели. Откланявшись, консилиум вышел, а она разрыдалась так, как в жизни никогда не рыдала, и никак не могла остановиться. Слезы текли и текли, падая в беспросветный мрак будущего, туда, где нет никакой надежды, есть только отчаяние. Конечно, она постарается унять их, эти слезы, ради детей, но надолго — не сможет. Это худший день ее жизни, и без того не щедрой на счастье. Какое унижение! Никаких сомнений, что через день-другой слухи о происшедшем дойдут до Санкт-Петербурга, и она станет общим посмешищем. Высшее общество, эти столичные аристократки, так и не приняли ее, а она — она не приняла их. Теперь россказни о ее несчастье будет так и эдак перетолковываться в салонах, она станет притчей во языцех. А во дворце, уж конечно, затравят Филиппа, начнут доктора, а завершат дядья мужа. Есть надежда, что ее супруг проявит характер. Но кто может сказать наверняка? Она молилась сквозь слезы, обращалась к иконе Божьей Матери, которая висела в ее часовенке: милосердная Матерь Божья, услышь мою молитву, не дай им отнять у меня Филиппа. Молю тебя, не дай им его отнять. Он — моя единственная надежда.


Уэльс, Англия, весна 1903 г.

Лорд Фрэнсис Пауэрскорт лежал на полу Уэльского кафедрального собора в месте пересечения продольного и поперечного нефов и смотрел вверх. Он разглядывал одну из самых эффектных архитектурных особенностей британских кафедральных соборов, а именно знаменитые стягивающие арки, которые, сливаясь, расходясь и сливаясь вновь, подпирали собой свод.

— Храни вас небеса, лорд Пауэрскорт, — проговорил настоятель собора, взирая на распростертого визитера, — помнится, вы спрашивали меня, можно ли полежать на полу, но я не предполагал, что вы и впрямь намерены это сделать… Удобно ли вам лежать?

— Очень удобно, благодарю вас, декан. Я, видите ли, подумал, что так будет легче представить, как это выглядело, когда в тысяча триста каком-то там году ваш шпиль не выдержал собственного веса, накренился и треснул.

— В тысяча триста тридцать восьмом, — с легким неудовольствием поправил его декан. Он любил, чтобы люди готовились к делу, как подобает. — Через сто лет после освящения. Но в любом случае, думаю, трещины лучше видны сверху, а не снизу.

— Вы абсолютно правы, декан, — сказал Пауэрскорт, покорно поднявшись с полу, — я как раз собирался проконсультироваться у вашего библиотекаря. Вот поброжу еще с четверть часа и пойду. Он обещал рассказать мне и о трещинах, и об этом замечательном каменщике, мастере Уильяме Джое, который придумал такие арки и спас здание. Пока что я понял только, что эти мощные дуги переносят часть тяжести с западной стены, фундамент которой просел под весом башни, когда над ней надстроили шпиль, на восточную, где фундамент оказался прочнее. Библиотекарь будет рассказывать, а я — записывать в мою черную книжечку.

И Пауэрскорт похлопал себя по карману, отозвавшемуся глухим звуком. Настоятель со вздохом оглядел свои владения.

— Завидую вам, лорд Пауэрскорт. Приезжаете сюда, смотрите на все свежим взглядом, работаете всласть, а потом снова едете куда-то в новое место, изучать для своей книги новый собор. А мы остаемся, где были, со своими заботами — сыростью, нехваткой средств и отсутствием общественного интереса. Знаете, порой я жалею, что не остался викарием церкви Святого Георгия в Бристоле.

Пауэрскорт с прищуром взглянул на декана.

— Думаю, дорогой декан, тут вы не правы, — негромко сказал он. — Как ни велики ваши проблемы, как ни обременительны денежные трудности, все-таки вы служите Господу пастырским словом и делом в одном из самых прекрасных зданий Англии. Скорее мне подобает завидовать вам, и, знаете ли, не одному мне.

Коротким жестом, который можно было истолковать и как дружеский, и как благословляющий, декан коснулся плеча Пауэрскорта и направился в Зал капитула.

Вообще говоря, лорд Пауэрскорт вовсе не готовил себя в историки церковной архитектуры. Ростом чуть меньше шести футов, чисто выбритый, с копной непокорных черных кудрей на голове, синеглазый, он взирал на мир с отстраненной иронией.

В течение многих лет Пауэрскорт служил в армейской разведке в Индии. Оставив военную службу, он на пару со своим верным другом и соратником, Джонни Фицджеральдом, занялся уголовным сыском, весьма успешно расследуя убийства и прочего рода таинственные происшествия по всей Великобритании. Годом раньше, в 1902-м, в него стреляли, и он был тяжело ранен. Это произошло под самый венец расследования убийства, случившегося в одной из адвокатских корпораций Лондона. Несколько дней он был на грани жизни и смерти, так что его жена, леди Люси, синклит врачей и команда сиделок круглосуточно бодрствовали у его ложа. Несколько месяцев спустя после этого происшествия, когда он оправился настолько, что мог перенести путешествие и даже преодолевать некоторые подъемы, жена увезла его в Италию, в городок Позитано, для окончательной поправки здоровья. Пауэрскорту нравилось в Позитано, угнездившемуся на скалах над синим морем, где улочки часто переходили в лестницы, круто карабкающиеся к вершине, фундаменты домов укладывались не вверх, а вдоль, — во всяком случае, так утверждали местные жители, до сих пор с большим вкусом рассказывающие байки про подвиги пиратов, корабли которых когда-то бороздили местные воды, и похищение темноликих Мадонн. И там-то, на пятый день пребывания, леди Люси устроила то, что Пауэрскорт позже именовал не иначе как «засадой». Она привела его в гостиную, усадила на балконе, нависшем над самым морем, села напротив и взяла его руки в свои. Пауэрскорт потом прокручивал эту сцену в уме чуть ли не ежедневно.

— Фрэнсис, любовь моя! Не могу передать, как мы все счастливы, что ты поправляешься. Сегодня я хочу о чем-то тебя попросить и знай, что это важно, чрезвычайно для меня важно.

Она замолчала, и Пауэрскорт понял, что свою речь она проговаривала в уме не раз, не два и не три.

— Фрэнсис, я не жду, что ты ответишь мне сегодня. Я не жду ответа и завтра. Только тогда, когда ты сам будешь готов.

Да она оттягивает объяснение, подумал Пауэрскорт. И, лишь увидев непреклонную решимость в синих глазах жены, понял, что она просто щадит его. Пожалуй, я знаю, что она хочет сказать, подумал он. Этого следовало ожидать.

— Фрэнсис, я хочу, чтобы ты отказался от расследований убийств, загадок, головоломок и прочего. Ты знаешь, что в прошлом я никогда не пыталась тебя остановить, никогда не просила ни тебя, ни Джонни отказаться от дела из-за того, что оно опасно. Но этот последний случай, когда пуля попала в грудь, чуть не убил тебя. Сколько дней ты лежал без сознания! Ты не видел, в каком отчаянии были дети, как Томас и Оливия боялись, что их папа умрет. Детям такое трудно пережить и в семь, и в девять. А близнецам пришлось бы вырасти вовсе без отца. Ты очень хороший отец, Фрэнсис, ни одна мать и ни одно дитя не могли бы желать лучшего. Но наивысший дар, который отец может принести своим детям, — это остаться в живых, жить для них, быть рядом, когда они растут, помогать и направлять. Мертвые отцы, возможно, герои, возможно, даже мученики, но они не могут помочь детям с приготовлением уроков, научить их играть в теннис, прочесть книжку на ночь. Детям нужны такие отцы, которые постоянно участвуют в их жизни, каждый день, год за годом. Им не нужны объятия каменных кладбищенских памятников, у подножия которых увядают могильные цветы.

Леди Люси смолкла ненадолго, все еще держа руки мужа, не отрывая глаз от его лица.

— Подумай о том, сколько раз ты рисковал жизнью, любовь моя. Когда вы работали над расследованием смерти принца Эдди, сына принца Уэльского, Джонни Фицджеральд едва не погиб, потому что противник решил, что он — это ты, из-за того, что он был в твоем зеленом плаще. А во время следствия по делу о гибели Кристофера Монтагю, художественного критика, нас с тобой на Корсике чуть-чуть не убили, помнишь, какие-то безумцы гнались за нами по горной дороге и палили из ружей вслед! А в том деле о кафедральном соборе тебя пытались убить, сбросив на голову целую кучу камней с крыши здания! Не говоря уж о том, что всего несколько месяцев назад ты едва не отдал Богу душу на первом этаже музея Уоллеса на Манчестер-сквер… Так продолжаться больше не может, Фрэнсис. Не хмурься, любовь моя, я почти уже все сказала. Не знаю, помнишь ли ты тот день, когда ты восстал из мертвых, — Джонни Фицджеральд читал «Улисса» Теннисона, а маленький Кристофер впервые улыбнулся тебе. Мы сидели, держась за руки у твоей постели, ты, я, Томас, Оливия, Кристофер и Джульетта, соединившись в кольцо любви. Я хочу, чтобы, принимая решение, ты помнил их лица, думал о них. Я знаю, это будет нелегко, я знаю, сколько удовлетворения приносит тебе разгадка тайн, мысль о том, что теперь кто-то не погибнет, потому что убийцу поймали. Я просто хочу, чтобы ты думал о лицах твоих детей, о любви, которая светится в их глазах, о том, как легко стало у них на сердце, когда их папа вернулся к ним. Пожалуйста, не заставляй их переживать это еще раз. И помни, Фрэнсис, — весь этот разговор возник только потому, что мы очень, очень все тебя любим.



Закончив, леди Люси отпустила руки мужа, и вдруг, словно не выдержав напряжения и воспоминаний о тех днях, когда смерть бродила совсем рядом с Манчестер-сквер, расплакалась. Не говоря ни слова, Пауэрскорт сжал ее в объятиях. Он предвидел такой поворот дела, но не знал, как трудно будет ответить на просьбу жены. Три дня кряду он смотрел на синие воды Средиземноморья, бродил по берегу, сколько позволяли силы. Суть состояла в требовании отказаться от любимой работы. Останься он служить в армии, он подвергался бы куда большей опасности, чем занимаясь расследованиями. И можно ли сказать, что это недостойно мужчины — пожертвовать собственными интересами во имя интересов жены и детей? Любопытно, что думают по этому поводу собратья-мужчины… Он попытался выстроить в уме этакий бухгалтерский баланс: счастье его детей и леди Люси, с одной стороны, и опасность того, что неразоблаченный убийца рыщет по лондонским улицам, с другой, — и не смог…

В эти дни он много наблюдал за женой. Примечал радость в ее глазах, когда она смотрела на него, думая, что он этого не видит. Радуется, что я жив, говорил он себе. Любовался грацией, с какой она входила в комнату или пересекала улицу, и чувствовал, что влюблен так же, как на другой день после свадьбы. Когда он сказал ей, что созрел и готов отказаться от своей детективной деятельности, она кинулась ему в объятия и прижалась лицом к его плечу.

— Фрэнсис! — сказала она. — Торжественно обещаю, что никогда больше не заговорю об этом, если ты сам не заговоришь. А теперь давай пойдем куда-нибудь и устроим роскошный праздничный ужин!

Долго потом Пауэрскорту пришлось ломать голову, случайно ли она выбрала для своей «засады» момент, когда он был еще сравнительно слаб. Отреагировал бы он так же, если б был в полной силе? Потому что через некоторое время, когда они вернулись из Позитано и жизнь вошла в привычную колею, обнаружилось, что жизнь как-то потеряла смысл. По утрам он покупал все больше газет, после обеда совершал все более долгие прогулки, но это никоим образом не возмещало утрату жизненной цели. Возможность заняться исследовательской работой или принять сан даже не обсуждалась — это просто не сработало бы. В общем, он затосковал. Утром все неохотней поднимался с постели. Вечерами перебирал со спиртным. Леди Люси и Джонни Фицджеральд созвали чрезвычайное совещание, для конспирации проведя его у свояка Пауэрскорта, Уильяма Берка, известного в лондонском Сити финансиста. Именно Джонни придумал, как им следует поступить.

— Послушайте-ка, леди Люси, Уильям, у меня идея! Прежде всего, вспомните, что произошло со мной самим. Когда мы с Фрэнсисом не занимались каким-нибудь делом, я часто бывал не в себе, творил что-то непотребное и прикладывался к бутылке. А теперь? Скоро выходит моя первая книга о птицах, и в издательстве попросили, чтобы я подготовил еще две. Я не говорю, конечно, что Фрэнсис должен взяться за орнитологические изыскания, наблюдать за чибисами или тиркушками луговыми. Но он такой умный, что может писать книги о… ну, почти что о чем угодно. Например, о самых выдающихся преступлениях, которые он раскрыл, — или нет, так не пойдет, наверно, это вопрос слишком деликатный.

Джонни перевел дыхание и сделал глоток отличного шабли, которым славился винный подвал Берка.

— Знаю! Я знаю, что нам нужно! — продолжил он, в возбуждении подавшись вперед. — Послушайте, как вам это? Помните, когда мы работали над делом Кристофера Монтегю, был там один персонаж, которого арестовали по подозрению в убийстве, и нам пришлось его вытаскивать? Бакли его звали, он был адвокат, Хорас Алоизиус Бакли. Он разъезжал по всей стране, посещая вечерние богослужения в каждом кафедральном соборе, когда Фрэнсис с полицией перехватили его в Дареме… нет, по-моему, все-таки это было в Линкольне. В общем, после того, как его оправдали, на квартире у этого Бакли была устроена вечеринка, и я спросил его, что можно почитать о кафедральных соборах, есть ли вообще какая-нибудь книга, доступная широкому читателю, который мог бы прочесть ее, сидя у себя дома, и неплохо сэкономить на железнодорожных билетах. Он сказал, что нет, такой книги нет. Ну вот, пожалуйста! Френсис становится писателем и пишет историю кафедральных соборов. Ему это понравится. И может быть, один из своих трудов он посвятит мистеру Бакли. Ведь соборы, как птицы, они есть везде — в Англии, Франции, Германии, Италии! Фрэнсису жизни не хватит, чтоб все объехать!

И вот теперь Пауэрскорт, много месяцев спустя после поездки в Позитано, углубился почти на шесть веков вглубь, чтобы узнать, как стягивающие арки спасли Уэльский кафедральный собор.

Он полюбил странный язык церковной архитектуры, все эти термины для посвященных, он полюбил крытые внутренние галереи, ряды окон, освещающих хоры, приделы, ризницы и арочные проемы, трансепты и нефы, клиросы и купели, нервюрные крестовые своды и витражные окна, совсем еще свежие мемориалы погибшим в Бурской войне и потрепанные в боях полковые знамена. Невозможно было привыкнуть к ошеломляющей величине соборов. Казалось непостижимым, как люди, жившие в тринадцатом-четырнадцатом веках, сподобились выстроить такие массивные святилища своему Богу. Он разговаривал с профессионалами — каменщиками, плотниками и архитекторами, интересовался их мнением о зданиях. Он пытался узнать, что жители городов, в которых есть кафедральные соборы, думали о них тогда, когда собор только строили, но таких свидетельств не сохранилось. Он говорил с современниками: лавочниками, торговцами, юристами, политиками, настоятелями и рядовыми клириками — о том, что собор значит для них теперь, в начале двадцатого века. Выяснилось, что кафедральный собор для горожан — что-то вроде бессмертного родственника, непременная часть личной жизни и истории семьи, неотъемлемый фон бытования с детства до старости. Кафедральные соборы в Глочестере и Херфорде, Солсбери и Норвиче прославили эти города и привлекли в них множество туристов, которых с годами становилось все больше, — тех, кто хотел приобщиться к историческому наследию страны, подивиться мастерству предков. Однако, как правило, собор при этом отнюдь не воспринимался как светоч веры, как свидетельство стремления человека к вышнему, вечному, духовному. Собор был родным, собор был прекрасным, собор был подвигом архитектурной мысли — но светом, во тьме светящим, он нет, не был. Даже настоятели, подобно декану Уэльского собора, люди, ответственные за подобающее их назначению функционирование этих огромных зданий и регулярное проведение богослужений, по мнению Пауэрскорта, относились к своему делу так же, как те, кто налаживает эффективную работу почтовой службы или планирует военный поход через континент. Кафедральный собор — в Кентербери, Уорчестере или Эксетере — когда-то в глазах жителей возвышался над обществом, парил в небесах, поближе к раю, высоко над земными заботами горожан. Когда-то он был — чудо. Теперь — стал всего лишь деталью пейзажа, такой же, как мэрия или публичная библиотека.


Саров, Россия, июль 1903 г.

Плотные клубы пыли поднимались метра на три над землей и висели по бокам дороги, не опадая. Летом 1903-го стояла сушь, перегруженная дорога не справлялась с несметной толпой богомольцев. Люди собрались со всей России: странники из Сибири, юродивые из Крыма, крестьяне в домотканой одежде из самого сердца страны. Были тут увечные и здоровые, ковыляли безногие калеки на костылях, плелись измученные матери с бледными, больными детьми, на руках либо катя их перед собой в самодельных колясках, и чахлые детки, казалось, не дотянут до конца путешествия. Многие шли, прижимая к груди иконы святого Серафима или Богородицы, бормоча молитвы. Кое-кто нес корзины со снедью, иные решили поститься, пока не узрят мощей святого, упокоенных в новопостроенном храме. Безумным и болящим разумом мерещилось что-то свое, они дико вскрикивали, визгливо пытались рассказать, что видят. И в сердце всей этой процессии ехали в своей императорской тройке царь и царица, Николай и Александра, стремясь к той же цели, что и их подданные. Слух о том, что среди паломников император с императрицей, разносился по окрестным селам. Толпы крестьян выходили навстречу, чтобы поклониться, выказать свою преданность самодержцу с супругой, которых никогда не видели раньше и больше никогда не увидят.

Саров был их целью, Саров, где в восемнадцатом веке обитал когда-то один из самых почитаемых на Руси святых. Его останки предстояло перенести из могилы на монастырском кладбище в новый храм, окрещенный его именем. Звали преподобного Серафим. Указ о его причислении к лику святых уже был подписан, а церемониал — чин канонизации — как раз должен был состояться в Сарове. Каждый богомолец, даже дети, — все знали историю преподобного Серафима. Многие выпевали вслух самые известные его молитвы, чтобы поддержать себя на долгом и нелегком пути.

Юношей придя в Саровский монастырь, Серафим прошел все степени монастырского искуса, был пострижен в монашество и добровольно удалился в лесную хижину, где проводил время в строгом посте, трудах и молитве. Рассказывали, что дикие звери приходили к его порогу, медведь брал хлеб из его рук. Но однажды явились трое грабителей и потребовали денег. Когда Серафим сказал им, что денег у него нет, они жестоко избили его и бросили, решив, что он умер. Серафим же с великим трудом добрел до монастыря и запретил наказывать нечестивцев. После этого он начал принимать страждущих, утешать и исцелять их. Люди верили, что он возвращает слух и зрение и может справиться с любой хворью. В некоторые праздники к нему приходило по нескольку тысяч человек. Слава его была велика и после смерти только упрочилась. Вот почему столько людей шло в Саровскую пустынь, на открытие храма, где будут выставлены на поклонение мощи святого.

У каждого из тех, кто отправился в это паломничество, была на то своя причина: чтобы ребенок выздоровел, чтобы родитель поправился, чтобы супруг вернул себе зрение или здравый ум. И у царицы, как у самой обычной из женщин, была особая, выстраданная просьба к святому. Несмотря на унизительный казус с ложной беременностью, несмотря на разоблачительный доклад Министерства иностранных дел, из которого следовало, что Филипп Вашо — это бывший лионский мясник, масон и во Франции был под арестом за мошенничество, вера императрицы в него не ослабла. Она убедила Николая уволить со службы и сослать в Сибирь чиновника, подготовившего доклад о провинностях Филиппа во Франции. В апартаментах черногорских княгинь по-прежнему пылали свечи и дымились благовония, в трепете огней мерцали оклады икон, мистическое радение продолжалось. При том что в некоторых отношениях Александра была женщиной практичной (например, большую часть мебели для своего дворца она купила в магазине «Мейплз», этой Мекке английского среднего класса), ее склонность к спиритуализму была равна страсти, с которой другие люди стремятся к обладанию женщинами, яхтами и породистыми лошадьми. По пыльной дороге в Саров она везла с собой два послания от Филиппа. Все знают, что саровский святой обладал силой исцелять бесплодие. Что ему стоит сделать так, чтобы она родила сына? Ей следует попросить святого о мальчике и совершить омовение в водах источника, носящего его имя. В этом состояло первое послание Филиппа. Смысл второго был загадочен, и Александра не знала, как его толковать. Филипп сказал императорской чете, что его послали с миссией и эта миссия почти завершена. Но когда он, Филипп, умрет, заверил он, дух и дело его перейдут к другому человеку, крупнее, чем он, воистину святому, который принесет великую славу России.

Первые два дня освящали храм преподобного Серафима. Митрополит Петербургский Антоний, огромный, под два метра ростом, вел богослужение. Те богомольцы, что сумели попасть на службу, терпеливо выстояли литургию, посвященную освящению храма, когда положено, крестились троеперстием, подходили с целованием к иконам. Но большая часть народу просто ждала. Весь этот долгий путь они прошли вовсе не для того, чтобы присутствовать на освящении еще одной церкви. Они ждали, когда кости нового святого вынут из могилы, в которой те пролежали семьдесят лет, перенесут в новый гроб и выставят перед алтарем. Вот тогда-то начнется то настоящее, ради чего совершают паломничество. А пока что они коротали дни под открытым небом. Порядок стоял образцовый, полицейские рапортовали, что более благонравной толпы не видывали: ни пьяных, ни буянов не наблюдалось. Все лавки Сарова, в котором продавалось съестное, были быстро опустошены, и народ терпеливо, без жалоб, ждал, когда подвезут новые припасы.

На четвертый день около десяти утра началась самая драматическая часть богослужения. Под высоким золотым куполом раздались начальные слова ектеньи, подхватываемой хором:

Дьякон: В мире Господу помолимся!

Хор: Господи, помилуй!

Дьякон: О ниспослании мира свыше, прощении грехов и спасении душ наших, Господу помолимся!

Хор: Господи, помилуй!

Дьякон: О мире всего мира, непоколебимом стоянии святых Божьих церквей и соединении всех, Господу помолимся!

Хор: Господи, помилуй!

Дьякон: Об этом святом храме и входящих в него с верою, благоговением и страхом Божьим, Господу помолимся!

Хор: Господи, помилуй!

Снаружи царь, его дядя великий князь Сергей Александрович и другие мужского полу члены императорской семьи обносили храм золоченым гробом с останками преподобного Серафима, неся его на плечах. Народ, огромной толпой окруживший собор, расступался перед процессией, как воды Красного моря. Затем гроб внесли в храм и установили перед алтарем.

Тут внутрь стали впускать богомольцев; сначала тонкой струйкой, словно вода сочится сквозь песок, а потом пуще и пуще, и скоро храм заполнился неуклонным потоком страждущих: хромыми, скачущими на костылях, калеками с высохшими руками, скособоченными, согбенными, некоторые пробирались ползком — и все стремились приложиться к святыне, поцеловать гроб. Они знали, истинные православные христиане — ведь перед тем, как отправиться в путь, выслушали подробные наставления своих священников, — им не следует ждать, что милость Господня проявит себя на месте, сиюминутно и незамедлительно. Кто знает, сколько пройдет времени — день, неделя или даже год, — прежде чем Дух Святой проявит себя. И все равно в обширном пространстве храма кипело столько надежды, наивной, неистовой надежды на то, что болезнь, ниспосланная самим Богом, может быть остановлена или исцелена одним из его святых! Не умолкая, высокими голосами звучал хор. Митрополит Антоний от алтаря благословлял богомольцев. Постепенно атмосфера сделалась напряженной, чувствовалось, что все — и те, кто в храме, и те, кто не может туда войти, — отчаянно ждут чуда. Молитвы, ритмично подхватываемые хором, приобрели гипнотическую силу. И тут свершилось. Под руки ввели душевнобольного: тот сотрясался всем телом, мыча и упершись безумным взглядом во что-то, видимое ему одному. Когда он поцеловал гроб и получил благословение митрополита, со всей очевидностью всем стало ясно, что на него снизошел мир. Судорожные движения прекратились. Он затих, глаза приобрели осмысленное выражение. Свидетели этого чуда нимало не сомневались в его природе: они верили, что это деяние святого. «Исцелился!» «Благодарение Господу!» «Хвала святому Серафиму!» — раздалось отовсюду, пока митрополит с амвона не нахмурился на неподобающий шум, поднявшийся в Божьем храме. Немного позже произошло еще одно чудо: стал слышать глухой до того мальчик. Все присутствующие с огромным удовлетворением чувствовали, что труд пешего странствия был не напрасен, что Господь и святой Серафим в самом деле явились в Саров, чтобы осенить народ своим присутствием, благословить и исцелить страждущих.

Поздним вечером последнего дня торжеств Николай и Александра в сопровождении нескольких приближенных без лишнего шума отправились к источнику святого Серафима. Группа конных казаков на всякий случай держалась поодаль. Прислуга несла сменную одежду и полотенца. Поднимавшаяся из-за собора луна очерчивала его нежным сиянием. Где-то ухали совы. Вода в источнике была очень холодная, ледяная. Погрузившись почти с макушкой, Александра молилась святому Серафиму. Молилась, чтобы святой пожалел бедную грешницу, которой отказано в ее живейшем стремлении. Молилась, чтобы он позаботился об ее супруге, добром человеке, которому отказано в самом насущном: в сыне и наследнике. Молилась, чтобы святой Серафим позаботился о своей родной земле, чтобы Россию не бросило в пекло анархии и бесчинств из-за того, что на троне Романовых не будет законного преемника. И на этот раз, дрожа после ледяной купели, она поняла, что ее молитва услышана. Поняла, что родит сына. В конце концов Филипп ее не подвел.




Санкт-Петербург, октябрь 1904 г.

Два года назад Наташа Бобринская прочла «Анну Каренину», и с тех пор всякий раз, бывая на железнодорожном вокзале, она вспоминала толстовскую героиню. Между тем машинист паровоза, стоявшего сейчас на перроне, напустил столько пару, что, задумай кто самоубийство, оно прошло бы никем не замеченным. Она смотрела как зачарованная на эти огромные колеса, воображая себе, каково это, попасть под них, и так живо вообразила, что аж мурашки пошли по коже. Но на самом деле у нее не было ни малейшего желания умирать. Ее предки Бобринские, перебравшиеся в Санкт-Петербург вместе с Петром Великим, были вознаграждены за преданность государю и его новой столице тысячами десятин земли. Следующие поколения семьи в свой черед тоже верно служили царям и получили за это еще больше поместий. Наташин отец однажды пытался показать ей на карте все фамильные земли, солидная доля которых располагалась за тысячи верст от столицы. Как бы там ни было, большую часть года ее родители так и так проводили за тысячи верст от Санкт-Петербурга, но только путь их лежал не в сторону холодной Сибири, а в пределы более благодатные, поближе к Риму или французской Ривьере. Однако Наташу не очень-то занимали обширные наследственные владения. В самом деле, что может быть любопытного для восемнадцатилетней девушки в глуши, вдали от всякой цивилизации, граница которой, всякий знает, пролегает ровно там, где заканчивается Невский проспект.

Даже четыре старших Наташиных брата, дразнивших и донимавших сестренку, сколько она себя помнит, не стали бы отрицать, что она очень хорошенькая. Выше среднего роста, но не настолько, чтобы возвышаться над толпой, стройная, гибкая, с яркими темными глазами и пышными каштановыми волосами. На вокзал Наташа явилась в мехах и кое-кому из присутствующих на перроне действительно напомнила толстовскую героиню. А явилась она туда затем, чтобы проводить одного молодого человека. Мишу Шапорова Наташа знала с детства, и сейчас, когда, по ее мнению, долгое знакомство как раз могло обратиться во что-то иное, что-то более захватывающее, ему вздумалось оставить Россию ради туманов Лондона! И кстати, где ж он, думала она, взглядывая на часы и понимая, что поезд отправится уже через пять минут. Впрочем, если вы Шапоров, улыбнулась она про себя, вы, наверно, можете позволить себе опоздать на поезд — потому что, наверно, можете позволить себе тут же купить другой. Дело в том, что Шапоровы не удовлетворились огромными земельными владениями, полученными на государевой службе. Они занялись банковским делом, страхованием и прочими денежными материями, в которых Наташа ничегошеньки не понимала. Как бы то ни было, поговаривали, что Шапоровы куда богаче Романовых.

И тут она заметила его: он изо всех сил бежал к ней. Глаза сияют, на губах — улыбка.

— Наташа! Я же в другом конце поезда! Сюда, сюда!

Схватил ее за руку и потащил за собой, налетая на чужой багаж и вызывая неудовольствие тех, кто имел неосторожность попасться ему на пути.

— Вот! — выдохнул он, так и не отдышавшись. — Это мое купе!

Наташа отметила, что «купе» состояло из спальни и прекрасно обставленной гостиной. Ну не в третьем же классе ездить Шапорову!

— Тебе не кажется, что здесь тесновато, а, Миша? Может, надо бы заказать еще столовую и шеф-повара в придачу?

Шапоров расхохотался.

— Уволь, Наташа, это ведь не моя затея! Я прекрасно доехал бы в первом классе. Нет, это все отец.

Наташа помнила тот вечер, когда впервые увидела Шапорова-старшего. Это было на детском празднике, где отец Миши катал на своей широкой спине всех гостей, включая самых маленьких, и при этом грозно рычал, как лев. Точно так же он баловал теперь своих взрослых детей, заказывая им роскошные купе в поездах.

— Ты ведь уже бывал в Лондоне, да? — спросила Наташа, обеспокоенная тем, что ее поклонник — или, по крайней мере, тот, кто вполне мог бы им стать, — отбывает в неведомый, враждебный мир.

— О, много раз. Я учился там в школе, помнишь, два года до того, как поступить в Оксфорд. Лондон — отличный город. Не так красив, как Санкт-Петербург, да и англичане люди более сдержанные, чем мы, но все-таки там неплохо. А потом, — продолжил он, заметив, что Наташа как-то вдруг сникла, — отец сказал, что если я справлюсь, то через три месяца могу вернуться домой.

Интересно, подумала Наташа, а куда его зашлют потом? В Нью-Йорк? Или в Сибирь? Не подыскать ли ей кого-нибудь более… оседлого?

— Я еще не говорила тебе, что мне предложили должность придворной дамы?

— Придворной или притворной? — вяло пошутил Михаил.

— Придворной, при императрице в Царском Селе, — с гордостью сказала Наташа. — Им нужна разумная и здравомыслящая девушка, чтобы поддерживать разговор с великими княжнами и так далее. Единственное, в чем они меня проверили, это достаточно ли бегло я говорю по-французски. Как ты знаешь, достаточно. Так что я принята!

Михаил осторожно на нее покосился. Разумная? Здравомыслящая? Назвал бы он Наташу здравомыслящей? Это не самое первое слово, которое приходило ему на ум. Красивая — безусловно. Очаровательная — да. Соблазнительная — несомненно. Может, еще и здравомыслящая? Как-то это скучное, прозаическое слово не подходит к такому дивному существу.

— Поздравляю, Наташа. Какая честь!

— Ну, может, мне еще и не понравится. Мама говорит, они там все ненормальные в Александровском дворце, а папа велел держаться подальше от бомбистов.

— Не уверен, что самое опасное — это бомбы. Лучше держись подальше от ясновидящих, целителей, столовращателей, некромантов и прочих спиритуалистов! Пару лет назад один такой шарлатан на пустом месте убедил императрицу в том, что она беременна!

Тут от головы поезда раздались пронзительные свистки. Наташе почудился взмах белым флажком. Михаил вскочил на подножку вагона, рассудив, что сможет поцеловать ее и оттуда, если представится такая возможность.

— И ты в Лондоне, пожалуйста, поосмотрительней, ладно? — наставительно сказала Наташа. — Там полно наемных убийц и прочих лихих людей. Я читала у Генри Джеймса.

— Под лихими людьми ты имеешь в виду охотниц за состоянием? Не беспокойся, Наташа! — расхохотался Шапоров.

Поезд тронулся. Паровоз пыхтел, словно в непосильных трудах. По перрону пополз сероватый дым. Наташа шла вровень с вагоном. Неожиданно Шапоров наклонился к ней, подхватил, поставил рядом с собой на ступеньку, крепко поцеловал и снова опустил на платформу.

— Береги себя, Наташа, — сказал он. — Осторожней там, во дворце!

У Наташи голова пошла кругом. Почему, почему это случилось теперь, когда он уезжает? И что это был за поцелуй — дружеский или любовный?

Любовный, сказала она себе, губы горят так, что любовный. Она уже шла быстрым шагом, почти бежала.

— И ты береги себя, Миша! Возвращайся скорее! И пиши мне! Будешь писать?

Звучно взревел паровозный гудок. Поезд набрал ход, покидая станцию.

— Конечно, буду, — послышалось Наташе. Поезд показал хвост. Она медленно направилась к дому. Про поцелуй она, конечно, никому не расскажет. Это секрет. Наташа очень любит секреты. А Лондон? В детстве у нее была гувернантка из Англии, она заставила их выучить, как далеко отсюда до Лондона. Всего-то примерно три тысячи верст. Пустяк, если сравнить с тем, как далеко до Сибири.

Часть 1

Зимний дворец

Трофимов.…все говорят только о важном, философствуют, а между тем у всех на глазах рабочие едят отвратительно, спят без подушек, по тридцати, по сорока в одной комнате, везде клопы, смрад, сырость, нравственная нечистота…

А. П. Чехов. «Вишневый сад», акт 2

1

Лондон, декабрь 1904 г.

Лорд Фрэнсис Пауэрскорт вгляделся в номер страницы. Да, все в порядке, 123-я — вот удача! — следует за 122-й. А ведь бывало, что 204-я страница шла сразу после 23-й, а 18-я — после 91-й. Он приступил к чтению. Ну, кажется, действительно есть такое местечко под названием Сэлсбери, сказал он себе, но там точно нет кафедрального собора, так что речь, конечно, идет о Солсбери. И тут: не розница, а ризница, не компратамент, а компартамент…

Пауэрскорт вычитывал гранки своей книги. Это был первый том издания, посвященного кафедральным соборам Англии. Всего будет три тома. Он закончил свое исследование, не пропустил ни одного собора, часто путешествуя вместе с леди Люси. Близилась та завершающая стадия работы, о которой как-то рассказывал ему опытный уже автор Джонни Фицджеральд. Чуть ли не зардевшись в счастливом смущении, он признался в том, какую необыкновенную гордость испытал, став автором опубликованной книги и увидев плод своих трудов — красивую, толстую, самую настоящую книгу с собственным именем на обложке. Пауэрскорт сейчас испытывал точно такие же чувства, а его старшие дети с горячим нетерпением следили за подготовкой книги, каждый вечер расспрашивая, как продвигается работа, и дождаться не могли, когда увидят плод трудов своего родителя в витрине книжного магазина на Пикадилли.

Страница 171-я. В Урочестере нет собора. Он есть в Уорчестере. Верующие причащаются, а не прочищаются. Не баптистервий, а баптистерий. И только он подумал, что, похоже, успеет разделаться с гранками до обеда, как в дверь деликатно постучали, и раздался негромкий кашель. Рис, дворецкий Пауэрскорта, еще один ветеран индийской армии, всегда вежливо покашливал, прежде чем войти в комнату.

— Простите за беспокойство, милорд, но прибыл джентльмен, который желает переговорить с вами. Говорит, дело безотлагательной важности.

Пауэрскорт взглянул на визитную карточку посетителя. Сэр Джереми Реддауэй, первый советник министра иностранных дел. Знаком ли он с этим Реддауэем? Может, сталкивался во время какого-нибудь расследования? Или он из многочисленных родственников леди Люси? Но тогда почему бы ему сразу не обратиться к жене?

— Он где сейчас, Рис, этот Реддауэй? В холле?

— Да, милорд.

— Проводите его в гостиную, предложите кофе и скажите, что я приду через минуту.

Не явилось ли это прошлое по мою душу, думал Пауэрскорт, складывая гранки в аккуратную стопку. Может статься, какой-то осколок старого дела выбрался на поверхность и его нужно прибрать? Прошлое, когда оно непрошено вламывается в настоящее, чревато самыми разными неприятностями и порой даже взрывоопасно.

Пожимая посетителю руку, Пауэрскорт отметил, что тот необыкновенно высок и экстраординарно тощ. При ходьбе он клонился корпусом вперед, словно в беге по бесконечному министерскому коридору преследуя какой-нибудь вырвавшийся на волю секретный документ. С тонким длинным носом и плотно сжатым маленьким ртом, гость выглядел довольно зловеще — похоже, он способен послать за вами убийцу или конный эскадрон, если вы рискнете вызвать его неудовольствие.

— Лорд Пауэрскорт, — начал он, усевшись в кресло у камина и вытянув свои длиннющие ноги, — прошу простить за столь внезапный, безо всякого предуведомления, визит. Дело в том, что я здесь по поручению премьер-министра и министра иностранных дел.

Пауэрскорт слегка поклонился. С предыдущим премьер-министром, лордом Солсбери, он был прекрасно знаком. Нынешнего не знал вовсе.

— Я пришел, лорд Пауэрскорт, предложить вам весьма деликатную и чрезвычайно важную миссию.

— Простите, сэр Джереми, но боюсь, вы не в полной мере понимаете мое настоящее положение. Около двух лет назад я полностью и наотрез отказался от всякой деятельности, связанной с расследованиями. Убийства, кражи и прочие криминальные истории больше не для меня. Карьера сыщика позади. — Пауэрскорт улыбнулся, чтобы смягчить отказ. — Теперь я, видите ли, пишу книгу. О кафедральных соборах.

Сэр Джереми, однако, не сдался.

— Непременно прочту ваш труд, как только его опубликуют, и все-таки хочу подчеркнуть, что дело, с которым я к вам пришел, — чрезвычайной и безотлагательной важности. Как выразился по этому поводу премьер-министр, имеет жизненное значение для благоденствия нации и империи. Нам бы хотелось, лорд Пауэрскорт, чтобы вы еще раз вышли на международную сцену — во благо нашей страны.

— Похоже, вы меня не поняли, — ответил Пауэрскорт. — Повторюсь еще раз. Расследованиями я больше не занимаюсь. Я — сыщик в отставке. Пенсионер. Сдал дела и ушел на покой. Не хочу никого обидеть, но поймите меня правильно: я принял решение и не собираюсь его менять ни ради вас, ни ради министра иностранных дел, ни даже ради премьер-министра, — закончил он твердо, но опять же с улыбкой.

Сэр Джереми вспомнил совет, полученный от одного чиновника из министерства иностранных дел, который знавал Пауэрскорта еще в Бурскую войну, в бытность его главой военной разведки. «Его нужно соблазнить, приманить, сэр Джереми. Знаю, что вы не вправе открыть ему суть дела, однако попытайтесь посильнее нажать на то, что дело это чрезвычайно, чрезвычайно трудное и опасное. Тогда, возможно, он согласится. Он, знаете ли, боец!»

— Лорд Пауэрскорт, прошу вас, позвольте мне очертить — очень вкратце — вставшую перед нами проблему. Вы ведь не откажете нам в совете?

Говоря это, сэр Джереми потирал свои тонкие пальцы, да так выразительно, что Пауэрскорт живо представил себе, каков тот во время заседаний в министерстве. Вежлив. Утончен. Смертельно опасен. Ну что ж. Он тоже не собьется с ноги в этом ритуальном гавоте la politesse[1].

— Разумеется, сэр Джереми. Я понимаю, вы должны следовать полученным вами инструкциям. — Гостю эта реплика явно пришлась не по вкусу: ему вовсе не улыбалось выглядеть простым исполнителем инструкций, словно он мальчик на побегушках или почтовый посыльный. Чуть поморщившись, он тут же натянул на свою длинную физиономию маску привычной невозмутимости. — Однако прошу вас следовать и своему обещанию быть кратким. Я уже принял решение, и оно непоколебимо.

Тут сэр Джереми вытащил еще одну козырную карту из тех, что его департамент раздобыл, копаясь в прошлом Пауэрскорта. Кто-то из сотрудников вспомнил, как однажды был на званом ужине в доме у сестры бывшего детектива и был потрясен тем, как красноречиво Пауэрскорт повествовал о величии и красоте Санкт-Петербурга, откуда они с леди Люси тогда недавно вернулись.

— Знаете ли вы Санкт-Петербург, лорд Пауэрскорт? — вкрадчиво осведомился сэр Джереми. Глядя на его неправдоподобно длинные ноги, Пауэрскорт подумал, что его непрошеный гость похож на карикатурного шпиона с картинок из иллюстрированных журналов. Может, именно он и служит им прототипом. Не спросить ли его об этом? Нет, пожалуй, лучше не стоит.

— Знаю, — отозвался Пауэрскорт самым нейтральным из доступных ему тонов. Он не собирался давать никакой форы этому Палочнику, как непременно, если б им пришлось его описать, прозвали бы сэра Джереми его, Пауэрскорта, дети.

— Вам нравится этот город? Архитектура и прочее?

Это была брешь в обороне, в которую Пауэрскорт проскользнул, как трехчетвертной в регби при прорыве за линию.

— Простите меня, сэр Джереми, — сказал он, — я думал, вы явились сюда обсуждать дела государственной важности, а не архитектурные достоинства Северной столицы, ведь мы с вами не работаем над каким-нибудь путеводителем, например новейшим изданием Бедекера[2].

Этот выпад не произвел на гостя ни малейшего впечатления. Сэр Джереми казался непробиваем, как одетый в стальную броню боевой корабль.

— Я уже упомянул, лорд Пауэрскорт, что Санкт-Петербург находится в самой сердцевине наших проблем. Четыре или пять дней назад, утром, у одного из мостов, пересекающих Невский проспект, был найден труп. Выяснилось, что убитый — эксперты определили насильственные причины смерти — был опытным сотрудником нашего министерства и в России находился с секретной миссией. Нам необходимо узнать, кто его убил. Нам необходимо узнать, почему его убили. Нам чрезвычайно важно узнать, был ли он убит представителями враждебных Англии сил и как много мог убийцам открыть — возможно, под пытками, кто знает? — перед тем, как погибнуть, что, собственно, для нас и есть самое главное. Итак, возьметесь ли вы за это дело, лорд Пауэрскорт?

После мгновенной заминки Пауэрскорт покачал головой:

— Нет, не возьмусь.

— Принять такой ответ как окончательный я не могу.

Похоже, сэр Джереми, отметил про себя Пауэрскорт, перешел к методике «давайте убедим министра, что он думает иначе», в течение столетий отточенной в Форин-офисе[3] на многих правительствах и очень многих министрах.

— Хочу напомнить вам, лорд Пауэрскорт, о том, как зыбки пески современной европейской политики. После Венского конгресса Европа в течение многих десятилетий находится в состоянии мира, если не считать нескольких отдельных конфликтов вроде Крымской войны, франко-прусской, русско-турецкой войн и так далее. Но сейчас мы вступаем в эру неведомого. Германия жаждет стать империей и утвердиться в своей мощи. Франция опасается Германии и ищет союзников, чтобы объединиться против нее. Гонка военно-морских вооружений угрожает спокойствию за пределами территориальных вод. Великие державы дерутся за передел Африки, как бешеные собаки за падаль. В Российской империи неспокойно, террористы охотятся за политиками, царь слаб и нерешителен, либералы и революционеры всех мастей ратуют за радикальные перемены. Смерть на Невском проспекте, без всяких сомнений, является частью этой мозаики, бурлящего кипения неуверенности и сомнений, наступающего на Европу подобно тучам, которые сгущаются перед бурей.

Пауэрскорт с трудом удержался от улыбки, слушая изливающийся из уст дипломата поток столь не сочетающихся между собой разномастных метафор.

— Вот в чем состоит задача, которую ставит перед вами ваша страна, лорд Пауэрскорт. Отправляйтесь в Санкт-Петербург. Раскройте тайну гибели нашего дипломата. Узнайте, кто его убил, и возвращайтесь в Лондон. Мне нет необходимости говорить вам, что ваши услуги будут с чрезвычайной щедростью вознаграждены. Итак, возьметесь ли вы за это дело? Ответите ли на призыв своей страны?

Тут уж Пауэрскорт впал в ярость.

— Нет, сэр Джереми, не возьмусь. Это выше моего понимания! Да как вы посмели явиться ко мне в дом с идеей подкупом заставить меня служить моей собственной стране! Хочу напомнить, что в течение многих лет я служил в армии Ее Величества королевы Виктории, служил в самых разных, самых опасных местах, даже более опасных, чем коридоры Форин-офис! Я рисковал жизнью в сражениях, в то время как вы и ваши коллеги кропали политические прогнозы и убивали служебное время, заседая и совещаясь по таким важным поводам, как передел Африки или племенные стычки на северо-западной границе! Имей я желание служить королю, прими я на себя эту миссию, я бы никогда не спросил за это денег. Предложив мне их, вы унизили себя и тех, кто послал вас, вы унизили меня, вынудив вас выслушать. Я уже имел честь дважды ответить «нет» на ваше предложение. Теперь я говорю «нет» в третий раз. — Пауэрскорт позвонил, вызывая дворецкого. — Прошу прощения, сэр Джереми, у меня еще много дел. Рис вас проводит. Благодарю за то, что рассмотрели мою кандидатуру. Ответ мой неизменно будет «нет».


Двумя часами позже в доме Пауэрскортов было созвано чрезвычайное заседание. Джонни Фицджеральда пришлось оторвать от орнитологических штудий касательно птиц Восточной Англии. Леди Люси должна была вернуться из поездки по магазинам, в которую отправилась с утра в сопровождении близнецов. Все эти два часа Пауэрскорт провел, нервно меряя шагами гостиную в своем доме.

— Что, Фрэнсис, — сказал Джонни Фицджеральд, откупоривая бутылку бордо, — говорят, римский сенат явился на ферму к Цинциннату[4], чтобы призвать его служить Риму? Может, тебе стоит потребовать диктаторских полномочий?

Пауэрскорт рассмеялся.

— Не думаю, что советник министра иностранных дел тянет на римского сенатора, Джонни. Право, даже до консула не дотягивает. Ну, может, эдил[5]. Это ведь какое-то второразрядное должностное лицо, верно?

— Бог его знает, — живо откликнулся Джонни. — Но кто этот тип, что к тебе приходил? И чего он хочет?

— Похож на жука-палочника, — сказал Пауэрскорт, — выше восьми футов и уже восьми дюймов. Выглядит так, словно его держали под прессом. Сказал, что какой-то британский дипломат, посланный в Россию с секретной миссией, найден мертвым на Невском проспекте в Санкт-Петербурге. Палочник и его друзья, премьер-министр и министр иностранных дел, хотят знать, кто его убил, и не выдал ли он перед смертью какого секрета. Конечно же я отказался.

На этих словах Пауэрскорт взглянул на леди Люси, словно ища ее одобрения.

— Молодец, Фрэнсис, — улыбнулась она. — Я горжусь тобой.

— На мой взгляд, это чертовски опасное дело, — молвил Джонни Фицджеральд, делая второй глоток отличного бордо. — Обожают взрывать людей, эти русские. Так же как другие любят играть в футбол.

Джонни, вообще говоря, был поражен тем, что его друг Пауэрскорт отверг это предложение — взяться за опасное, но чрезвычайно почетное дело, ведь именно такие задания Пауэрскорт предпочитал всяким другим. Джонни, вообще говоря, подозревал, что друг его вовсе не однозначно относится ко всей этой истории со сменой профессии. Он почти не сомневался, что леди Люси применила военную хитрость и добилась от мужа столь полного самоотречения только потому, что Пауэрскорт, ослабший после ранения, был не в силах оказать достойное сопротивление. Конечно, Джонни вполне мог встать на точку зрения леди Люси — он понимал, как она боится, что детям придется расти без отца. Но у Джонни с Пауэрскортом была до того общая жизнь: сначала армейскими офицерами, потом сыщиками-детективами, потом собратьями-писателями, — и он, Джонни, не мог допустить, чтобы Пауэрскорта в его преклонные лета катали в инвалидной коляске по Английской набережной где-нибудь в Средиземноморье без того, чтобы тот не разрешил еще хоть одно крупное дело. Последнее дело Пауэрскорта. А что, если этим последним делом станет «Труп на Невском проспекте»?

Леди Люси тоже была обеспокоена. Она чувствовала — нет, если не играть в прятки с самой собой, она прекрасно знала, что муж взялся бы за это расследование с величайшей охотой. Он отказался только из-за нее и из-за того обещания, которое она выманила у него в Позитано. Интересно, могу ли я снять с Фрэнсиса зарок, подумала она, закусив губку.

А что же Пауэрскорт? По чести, он и сам не смог бы сказать, что думает по этому поводу. Да, он, несомненно, польщен. Ведь о нем вспомнили сейчас, когда он уже два года не занимался своим делом, — это кое-что говорит в пользу его репутации. Отчасти он чувствовал, подобно возвращавшемуся из царства мертвых Улиссу из стихотворения Теннисона, что не хотел бы ни ржаветь неотполированным, ни блестеть от частого употребления. Однако на том балконе в Позитано он дал жене слово. Обратного ходу нет.

— Есть только одна вещь, в которой я совершенно уверен, — с улыбкой сказал он, доливая себе вина. — Палочник — это авангард, глашатай, если угодно, мелкий разъездной отряд наполеоновской армии. Он потерпел поражение. Но это еще не конец. Они вернутся. И теперь пришлют кавалерию. Может быть, даже тяжелую артиллерию.


Пауэрскорт был бы удивлен, узнай он, что сэр Джереми Реддауэй не так уж и расстроен тем приемом, которого удостоился на Маркем-сквер. Ибо он и не ждал успеха от первой попытки. Теперь он чувствовал себя генералом, войска которого взяли в осаду стратегически важный объект. Осадный молот неделями долбит в стену. Пешая атака захлебнулась. Генерал просто вынужден продолжать обстрел и разрабатывать план следующего наступления. Реддауэй начал осаду сам и подставился главным образом потому, что ему хотелось взглянуть на знаменитого сыщика лично, почувствовать, что тот за человек. Теперь он не сомневался, что Пауэрскорт — именно тот, кто нужен, чтобы решить стоящую перед ними задачу, — если, конечно, удастся убедить его за нее взяться. Сэр Джереми просто расставил пошире сеть в поисках того ключа или спускового курка, который заставит Пауэрскорта сказать «да». Установили контакт с преподавателем, который курировал его в Кембридже. Чарлз Огастес Пью, барристер, когда-то плотно замешанный в одно из дел Пауэрскорта, сообщил, что к нему обратился некто из министерства иностранных дел, причем в такой невообразимо вульгарной сорочке, что больно глазам. «Этот парень пытался разузнать о тебе, Фрэнсис, но я его сразу отшил. Эта его сорочка меня просто подкосила», — писал тот Пауэрскорту. Даже Джонни Фицджеральда пытался подпоить какой-то тип, которого он якобы знал когда-то давно и встретил, якобы случайно, в одном из дорогих ресторанов Южного Кенсингтона. Этот тип, как выяснилось в ходе беседы, также работал на Форин-офис и, как радостно заключил Джонни, дело дошло до того, что два официанта вынесли его, бесчувственного, вон, тогда как он, Джонни, ушел оттуда на своих двоих и даже пришпилил довольно крупный ресторанный счет к лацкану типа, оставшегося распростертым на мостовой. Мало того! В конце улицы Джонни наткнулся на двух полицейских и, в качестве последнего штриха, сообщил им, что вон там валяется и мешает уличному движению некий господин, пьяный в дупель.

Два дня спустя после визита сэра Джереми, после завтрака, леди Люси, заметно нервничая, обратилась к супругу. Пауэрскорт, напротив, этим утром был настроен весьма благодушно. За день до того он отправил гранки издателю и с нетерпением ждал начала работы над вторым томом.

— Фрэнсис, — начала леди Люси, — мне только что принесли записку. От одного из моих родственников.

— Ну так что же, любовь моя? — отозвался Пауэрскорт. — У тебя столько родни, что ты просто обречена получать записки по нескольку штук в день, а то и больше.

— Короче говоря, эта — от одного из моих кузенов, не двоюродных, а, наверно, троюродных. В общем, он хочет прийти к нам сегодня в одиннадцать утра, чтобы повидаться с тобой.

— И прекрасно, Люси. Кто только не приходит к нам, чтобы повидаться со мной! Даже сейчас, — сказал Пауэрскорт и немедленно пожалел, что добавил последние два слова, потому что гримаска боли легла на лицо жены, и он это заметил. — Извини, дорогая, я не хотел! Наверно, придется мне с ним встретиться, раз уж кузен. А чем он занимается?

Леди Люси печально взглянула на мужа.

— Он политик, Фрэнсис, член парламента от какого-то округа в Сассексе, я полагаю.

— И зовут его?

— Эдмунд Фицрой.

— По глазам вижу, ты что-то недоговариваешь, Люси.

— Он служил в армии — по-моему, в придворной кавалерии. Теперь служит в министерстве, кажется, заместителем министра, — и еще до того, как она успела закончить, Пауэрскорт понял, о каком министерстве речь, — в Форин-офисе.

— Вот как? Ну, не расстраивайся, Люси. Отправим и этого восвояси.


Эдмунд Фицрой оказался упитанным, хорошо за тридцать, кареглазым и светловолосым. Выглядел он старше своих лет, что для политика очень удобно. Встретившись с ним в гостиной, Пауэрскорт подумал, что он наверняка отлично ладит с дамами преклонных лет. Пауэрскорт не знал, что Фицрой явился с особым заданием от сэра Джереми: тот уполномочил его любыми средствами выяснить, по какой именно причине Пауэрскорт отказался от профессии детектива. Реддауэй был уверен, что знай они, в чем тут дело, успех будет обеспечен.

— Можно было надеяться, не так ли, — делился потом Пауэрскорт с леди Люси и Джонни Фицджеральдом, — что даже политик постарается проявить вежливость к человеку, к которому — заметьте, незваным! — явился с визитом. В его, этого человека, собственный дом. Но нет! Ничего подобного! Фицрой был груб и нагл с начала и до конца, причем с каждой минутой становился все грубее и наглее.

Вступительная реплика гостя была такова:

— Я слышал от сэра Джереми о том, как бесчестно вы отнеслись к этому русскому делу, Пауэрскорт, и должен сказать, что, на мой взгляд, вам должно быть стыдно.

— В самом деле? — глядя в окно, чтобы не сталкиваться с ним взглядом, отозвался Пауэрскорт.

— Это сущий позор, Пауэрскорт, — продолжил Фицрой, — отказаться служить своей стране, когда она вас об этом просит. Вспомните-ка присягу, которую вы приняли, вступая на службу Ее Величеству! А теперь, похоже, вы думаете, что та присяга ничего, решительно ничего не значит! Я тоже в свое время произнес ее и считаю себя связанным ею сегодня точно так же, как и двенадцать лет назад. Вы же, похоже, решили, что патриотизм — это нечто, что можно снимать и надевать по надобности, как плащ в дождливый день. Пусть другие тянут служебную лямку, в то время как вы холите свою совесть — или же это стремление избежать неудобств? — в неге и комфорте своей гостиной!

— Я думаю, вы обнаружите, — намеренно поучающее произнес Пауэрскорт, — если, конечно, возьмете на себя труд навести справки, — не обессудьте, если это звучит высокомерно, — что мое служение стране значительно весомей вашего, каковое, насколько мне известно, состояло в редкостном мужестве, выказанном на параде в Олдершоте, и храбрости, проявленной под огнем при командовании дворцовым салютом в Виндзорском замке. — Эти сведения были получены от леди Люси в тот момент, когда Фицрой уже звонил в дверь.

— Суть совсем не в этом, Пауэрскорт, и вы это прекрасно знаете. — Фицрой, тертый калач, поучаствовал в стольких встречах на высшем уровне, что сбить его с толку не удалось даже таким откровенно прямым ударом. — Я по-прежнему готов служить отечеству. Вы — нет.

— Я служил отечеству в течение многих лет и в самых неординарных обстоятельствах. Мы пока, благодарение Господу, живем в свободной стране. Человек вправе уволиться со службы со всеми почестями и без того, чтобы его задирали политики, никогда в жизни не стоявшие под обстрелом противника.

— Вы потеряли хватку, Пауэрскорт, и сами знаете это. Иначе с какой стати, черт побери, было уходить из профессии? Неужто достаточно одной пули в грудь, чтобы поставить на всем крест? Вы что, просто сбежали?

— Таково было мое решение, и вас, Фицрой, это никак не касается. — Пауэрскорт изо всех сил старался держать себя в руках, со всей очевидностью понимая, какую тактику пустил в ход Фицрой, дразня и подзуживая его упреками в трусости и малодушии, чтобы он, распаляясь, проглотил наживку и в доказательство своей храбрости согласился взяться за русскую миссию.

— Но почему, почему? В течение нескольких лет, считаясь одним из лучших сыщиков Великобритании, вы вдруг позорно сдаетесь! Почему?! Что, заставила Люси?

— Это было мое собственное решение, и у меня нет ни малейшего желания вам его разъяснять.

Что-то в лице Пауэрскорта, когда он упомянул Люси, подтвердило Фицроя в предположении, что без жены тут не обошлось. Но у него была заготовлена еще одна линия нападения.

— Есть еще одно важное обстоятельство, Пауэрскорт, и это семья. Не ваши ирландские родственники, а семья вашей жены, Гамильтоны. Мужчины в этой семье веками шли в армию. Они военная косточка, и лояльность у них в крови. Вряд ли им понравится, услышь они, что человек, вошедший в их клан, позорно подвел нацию.

— Вы собираетесь вручить мне четыре пера[6] лично или сэр Джереми сделает это за вас, устроив специальную церемонию в министерстве? — осведомился Пауэрскорт, более всего на свете желая отделаться от непостижимо неприятного гостя.

— Семья этого не забудет, Пауэрскорт. Такое с рук не сходит, это я точно вам говорю.

— Отлично, — сказал Пауэрскорт, тремя стремительными шагами преодолел расстояние до сонетки и дернул ее, вызвал дворецкого. — Я достаточно долго терпел эту дискуссию. Рис покажет вам выход. Ваше поведение в этом доме недостойно даже презрения. Сущий позор доброму имени офицера и джентльмена. Не вздумайте явиться сюда снова. Вас не впустят. А теперь соблаговолите убраться на помойку, где вам самое место. Прощайте.

На этом Пауэрскорт покинул свою гостиную и отправился на второй этаж, в комнату близнецов, привести нервы в порядок.


— Нет, но каков негодяй! — позже сказал он леди Люси. — Он, ни много ни мало, обвинил меня в трусости! Вот что я тебе скажу, Люси. В этот дом он больше не войдет. И сделай любезность, сообщи своим родственникам, что, если его пригласят в гости, по какому угодно поводу — будь то свадьба, похороны, крестины, смерть первенца или ритуальное убийство, — нас с тобой там не будет.

Назавтра утром Пауэрскорт отправился поработать в Лондонскую библиотеку на Сент-Джеймс-сквер. И только пробило одиннадцать, как к дому Пауэрскортов подкатил весьма величественный экипаж. Лорда Роузбери, бывшего министра иностранных дел и экс-премьер-министра, почтительно препроводили в гостиную. Леди Люси волновалась, так ли удачно она причесана, как ей бы хотелось, и в подобающем ли она платье, однако Роузбери, помимо его высокого общественного положения, был еще и очень давний друг семьи. Мальчиком он присутствовал на ее крестинах, позже был гостем на обеих ее свадьбах, в общем, принадлежал к трем людям, которым дозволялось звать ее просто «Люси». Она же, ввиду его министерских и премьерских постов, не могла заставить себя обращаться к нему иначе как «лорд Роузбери».

— Прошу извинить меня, Люси, — начал Роузбери, — за столь внезапное вторжение. Я буду с вами абсолютно честен, моя дорогая. Я здесь по особой просьбе премьер-министра, ввиду этого русского дела, и мне показалось, что, принимая в расчет нашу давнюю дружбу, разумней будет сначала потолковать с вами, а уж потом с Фрэнсисом. Этот деятель из Форин-офиса думает, что я сумею повлиять на вашего мужа. Я же совсем не уверен. Это по силам только вам, моя дорогая.

Леди Люси сразу вспомнилось, что лорд Роузбери, оказавшийся довольно незначительным в роли премьер-министра, славится как искусный оратор. Даже в уютной гостиной, во время частной беседы было легко представить его на площади, на кое-как сколоченной трибуне, в окружении тысяч сторонников. Именно этот утонченный аристократ, побывав на съезде демократической партии в Нью-Йорке со всеми сопутствующими этому мероприятию запланированно-стихийными проявлениями энтузиазма в адрес отдельных кандидатов, привнес некоторые такого рода приемы в британскую практику, проводя мидлотианскую кампанию Гладстона[7].

— Хочу изложить вам некое предположение, Люси. Это всего лишь предположение, не больше. — Роузбери улыбнулся, и леди Люси вдруг стало не по себе. — После того как Фрэнсиса ранили пару лет назад, вы вдвоем отправились, если память меня не подводит, в Италию. Предположение мое состоит в том, что во время этого путешествия или же вскоре по возвращении вы убедили Фрэнсиса отказаться от профессии детектива. Ваши мотивы, разумеется, вполне внятны и очевидны: четверо детей, двое из них совсем крохи, длинный список опасных приключений и покушений на жизнь мужа. Я знаю Фрэнсиса очень давно. Помню его первое дело, он еще служил в армии, это было ужасное убийство в Симле. Я знаю, что он рассматривал свою работу как способ служения обществу, как заботу о том, чтобы освободить мир от злодеев, которые, убив раз и оставшись безнаказанными, могут убить снова. Полагаю, что никогда в жизни ему не пришло бы в голову отказаться от этой миссии по собственной инициативе. Это все равно что просить мистера Грейса отказаться от крикета, а мистера Уэллса прекратить сочинять рассказы. Только ради вас он пошел на это. Я прав?

Снедаемая одновременно виной и необходимостью защищаться, леди Люси кивнула и подалась вперед, но Роузбери, протянув к ней руку, не дал ей заговорить.

— Прошу вас, позвольте мне продолжить, Люси. Этот живой скелет из Форин-офиса думает, что я собираюсь переубеждать вас. Ничего подобного! Но если позволите, мне бы хотелось, чтобы вы приняли во внимание несколько обстоятельств.

И тут, очень позабавив этим леди Люси, он поднялся с места и принялся вышагивать по гостиной — в точности как ее муж. Видимо, всем мужчинам, подумала она, от природы свойственна эта потребность мерить шагами воображаемую палубу, подобно Нельсону, преследующему неуловимый французский флот или испанский галеон, груженный сокровищами и военной добычей.

— Я просил бы вас поразмышлять немного о мужестве, Люси. Не о том мужестве, какое проявляют в битве, сухопутной или морской, хотя в недавней истории мы имеем тому несколько поразительнейших примеров. Я говорю о мужестве тех, кто болен неизлечимой болезнью, и тех, кто ухаживает за такими больными. О мужестве продолжать жить и заботиться о детях после смерти мужа или жены. О мужестве тех, кого одолевают отчаяние или тоска, а они все-таки находят в себе силы не сдаваться. И еще подумайте о том, что происходит, когда мужество никуда не делось, а возможности проявить его — нет. Я вот только что упомянул спортсмена Грейса. Представьте себе, что случилось бы, если б кто-то попросил бы его бросить крикет. А возьмите мистера Гладстона или лорда Солсбери, что было бы, потребуй кто-нибудь, чтобы они оставили политику. А вот Фрэнсис отказался от любимого дела. Для этого ему пришлось проявить столько же мужества, сколько вам — чтобы попросить его об этом. Но подумайте о том, чего это ему стоило. Тот глупец, советник министра, давеча буквально обвинил его в трусости. Но Фрэнсис не только лишен возможности показать, на что он способен, он лишен и возможности еще хотя бы раз выказать мужество. Не знаю, к чему это приведет. Некоторые способны все забыть. Другим это выедает душу.

Роузбери вдруг перестал ходить и остановился у окна, всматриваясь в Маркем-сквер, а потом снова зашагал.

— Подумайте о патриотизме, Люси. О любви к родине. Может быть, мне следует сказать, подумайте о шансе послужить своей стране, показать, как сильно ты ее любишь, так сильно, что готов пожертвовать жизнью ради нее. В своей «Истории Пелопонесских войн» Фукидид приводит речь Перикла, где тот говорит о том, что благополучие целого государства более выгодно для частных лиц, нежели благополучие отдельных граждан при упадке всего государства. Он просит афинян сосредоточить свой взор на славе своего города, полюбить его — и тогда они проявят истинное мужество на поле боя или на палубах своих трирем. Фрэнсис за свою жизнь проявлял мужество много, много раз. Теперь ему отказано в этом праве. Когда ваш первый муж отправился спасать генерала Гордона в Хартум, Люси, вы не просили его остаться дома, чтобы его не убили. Когда Фрэнсис решил отправиться на Бурскую войну, вы не умоляли его отказаться от этой мысли. Вы поехали на вокзал и махали ему вслед, хотя и знали, что он может не вернуться домой.

И наконец, Люси, я хочу, чтобы вы подумали об Англии и о своих детях. Когда я много лет назад был министром иностранных дел, казалось, мир будет длиться вечно. Война, особенно война в Европе, казалась невообразимой. Теперь я в этом совсем не уверен. Дипломаты снуют из столицы в столицу, составляя альянсы, лиги, оборонительные союзы, пакты о сотрудничестве на случай нападения общего врага. На верфях могущественных держав строятся все более мощные военные корабли, оснащенные самым грозным вооружением, какое только способен придумать человек. Недавно я купил альбом фотографий, снятых во время Гражданской войны в Америке. Это, Люси, новейший пример длительного ведения военных действий в нашу индустриальную эпоху, когда уничтожение противника поставлено на поток. Ранения выглядят чудовищно, оторванные конечности, вырванные внутренности, головы, снесенные с плеч, тела, разрубленные надвое. В послевоенное время среди населения Алабамы оказалось больше калек, чем здоровых мужчин. И как, спросите вы, это связано с Санкт-Петербургом? Тем и связано, Люси, тем и связано. Я не знаю, в чем состояла миссия погибшего там человека, но верю премьер-министру, когда он утверждает, что от нее зависело благополучие мира. А мир означает, Люси, что не будет войны. Пару недель назад я случайно встретился с Робертом, вашим сыном от первого брака, за обедом в его колледже в Оксфорде. Так случилось, что и я оканчивал этот колледж. Мне больно думать, что этому славному молодому человеку, не дай Бог, придется рисковать жизнью на каком-нибудь раскисшем французском поле. Мне больно думать, что всем этим симпатичным молодым людям придется строем маршировать на войну. Точно так же не хочется мне думать о том, что это может случиться с моим крестником Томасом Пауэрскортом. Может, все они благополучно вернутся. Может, нет. Сохранение мира означает, что эти молодые люди могут остаться в живых. И если санкт-петербургское дело поможет упрочить мир, нам следует очень серьезно о нем подумать.

На этом Роузбери прекратил вышагивать по гостиной, слегка поклонился леди Люси — европейским, а не английским манером — и занял свое прежнее место напротив.

— Я подумаю над тем, что вы сказали, лорд Роузбери, не сомневайтесь. Подумаю, и очень серьезно, — без улыбки сказала леди Люси. — В своей речи вы использовали против меня доводы, преимущественно адресованные мужчинам. Только в самом конце вы нашли тон, который может тронуть сердце жены и матери. Видите ли, лорд Роузбери, для вас все эти пакты и договоры, все эти многословные документы, которые юристы одной страны составляют, а юристы другой оспаривают, — нечто осязаемое. Для вас они реальность, для меня — нет. Я вижу двухлетних близнецов, которые могут остаться без отца. Я вижу себя на похоронах Фрэнсиса, держащую за руки Томаса и Оливию, и оба в голос рыдают, зная, что навсегда прощаются с отцом. После того как моего мужа чуть не убили в том доме на Манчестер-сквер и пока он не поправился, это видение так и стояло у меня перед глазами. Простите, лорд Роузбери, но, право же, было б лучше, если б вы не приходили сегодня. Вы меня очень расстроили.

Леди Люси проговорила это со слезами в голосе. Лорд Роузбери тихо удалился, и по пути в Форин-офис думал о том, какой аргумент мог бы подействовать на леди Люси, — и имеется ли такой аргумент в природе.


Леди Люси не шутя подумывала, не стоит ли ей, по образцу мужчин, начать расхаживать по гостиной. Но вместо этого она подошла к камину и, опершись на него, погрузилась в размышления. Как жаль, что Фрэнсиса нет дома. Сколько всего наговорил ей лорд Роузбери! Неужели она и впрямь лишила Фрэнсиса возможности проявлять мужество? Что, разве мужчинам необходимо проявлять его постоянно? Разве он не проявил уже столько храбрости, что кому другому хватило бы на целую жизнь? Не старается ли она подавить его? Лишить способности проявить присущие ему качества? Да нет же, ничего подобного. Она просто старается сделать так, чтобы он остался в живых.

Если бы леди Люси подошла к высокому окну и посмотрела на улицу, она увидела бы подъезжающий кеб с двумя пассажирами. Один из них, до того высокий, что казалось, он поместился в кеб, сложившись втрое, открыл дверь для второго, а сам остался внутри, словно не желая, чтобы его видели. Вторым пассажиром оказалась эффектная дама лет под сорок, вся в черном, вплоть до перчаток, одну из которых она, приближаясь к парадной двери Пауэрскортов, на ходу стянула с руки и убрала в ридикюль.

— Миссис Мартин желает вас видеть, миледи, — по обыкновению предварительно кашлянув, доложил дворецкий.

— Здравствуйте, миссис Мартин, — протянула руку леди Люси. — Не думаю, что мы знакомы.

— В самом деле, нет, — произнесла гостья, заметно нервничая, словно задача, с которой она явилась, оказалась сложней, чем она предполагала.

— В таком случае, чем обязана? — осведомилась леди Люси, сердце которой неприятно сжалось при виде этой посетительницы, столь корректно одетой в траур. — Не хотите ли присесть?

— Благодарю вас, — сказала миссис Мартин, усаживаясь у камина в любимое кресло Пауэрскорта. — Думаю, мне следует объяснить вам, в чем дело. Прошу простить меня, леди Пауэрскорт, что пришла без предуведомления. Полагаю, вы уже слышали о моем муже, о моем покойном муже, Родерике Мартине. Это его нашли мертвым на Невском проспекте в Санкт-Петербурге. Это его смерть Форин-офис просит расследовать вашего мужа.

Леди Люси побледнела. Ее подозрения подтвердились. Смерть преодолела расстояние от Невского проспекта до самой ее гостиной на Маркем-сквер. Но что нужно от нее этой даме в черном?

— Примите мои соболезнования, — с трудом выговорила леди Люси, — это должно быть ужасно.

— Да, это ужасно, леди Пауэрскорт, но более всего меня удручает то, что я так мало знаю об обстоятельствах гибели мужа. Мне известно, что он поехал в Россию, чтобы выполнить некое задание министерства иностранных дел. В чем именно состояло это задание, выяснить мне не удалось. Они просто отказываются посвятить меня в дело. Я не знаю, почему Родерик умер. Думаю, что и в министерстве этого тоже не знают. Я не могу заставить их потребовать выдать тело, чтобы я могла похоронить его в английской земле, на родине, по-христиански. Кто знает, может, его просто бросили в море? У нас нет детей, леди Пауэрскорт, но родители Родерика живы. Им эта безвестность еще тяжелей, чем мне. Они просто в ужасном состоянии. Отец Родерика сказал мне, что его сердце разорвется, если он не сможет похоронить своего единственного сына как положено.

Миссис Мартин умолкла.

— Очень вам сочувствую, но не вполне понимаю, чем могу помочь, — произнесла леди Люси, смутно ощущая, что все, что бы она ни сказала этой только что овдовевшей женщине, прозвучит фальшиво.

— Мне странно, что вы этого не понимаете, леди Пауэрскорт, — ответила миссис Мартин, холодно глядя на хозяйку дома. — Я же сказала вам: самое трудное — это не знать, что именно произошло. Даже снотворное не помогает престарелым родителям Родерика заснуть, так их мучает неизвестность. Она снедает душу, она, как паразит, грызет тебя изнутри. Видите ли, леди Пауэрскорт, в Форин-офисе мне сказали, что есть решение послать в Россию особого человека, который разобрался бы на месте, что произошло с Родериком. Они сказали, это лучший специалист, какого только можно найти в стране, для столь сложного дела. После этого нам на день или два стало спокойней. Мы надеялись, что узнаем правду. Может быть, чудо-специалист, думали мы, сумеет привезти тело и мой муж упокоится в родной земле. Но нет! Этот человек отказался ехать в Россию. Он не хочет выяснять, что там случилось. Вы не хуже меня знаете, кто этот человек, и не хуже меня знаете, кто отговаривает его от поездки. Один из чиновников Форин-офиса сказал мне, что, если б это зависело от вашего мужа, он немедля взялся бы за дело и завтра же отправился в Санкт-Петербург. Это вы его останавливаете. Это вы усугубляете несчастье, которое постигло нашу семью. Это вы терзаете двух стариков, потерявших сына.

— Вы не понимаете, миссис Мартин, — сказала леди Люси, чуть не плача. — Фрэнсис, мой муж, занимаясь своими расследованиями, несколько раз чуть не погиб! Только представьте, каково нашим детям было бы расти без отца!

— Мне очень жаль, леди Пауэрскорт, — медленно проговорила миссис Мартин, — но вы не понимаете нечто очень важное. Вы думаете, что у вас есть право удерживать мужа у своей юбки, потому что его раз или два чуть не убили? Только представьте, что было бы, если б все вели себя так эгоистично, как вы! Если бы жены не пускали мужей воевать, армия Веллингтона никогда б не изгнала французов из Испании и не победила бы в битве при Ватерлоо. Мы бы сейчас жили в каком-нибудь французском департаменте, с французом-префектом, насаждавшим французские законы, написанные по-французски, и сидел бы он во французской мэрии с французским триколором, развевающемся на крыше, а на каждой городской площади стояло бы по памятнику Наполеону! Что бы сталось с королевским морским флотом, если бы жены не пускали своих мужей в море, скуля, что их могут убить в морском сражении? Не может быть одних правил для вас и других — для всех остальных. У всех есть определенные обязанности перед обществом — точно так же, как у общества есть определенные обязанности по отношению к нам. Но эти обязанности — одни для всех. Ваши правила абсолютно эгоистичны. Если им следовать, трусость будет в почете, а смелость — осмеяна. Империя погибнет. Мы утратим свои свободы. Наверно, вы воображаете себе, что ваши правила — это признак мужества, но это не так. Вы превращаете своего мужа в труса. Во всяком случае, именно так подумают все вокруг. — И тут миссис Мартин заплакала. — Ах, простите меня, — пробормотала она сквозь слезы. — Наверно, я была слишком резка. Я думаю, мне лучше уйти.

Какой-нибудь досужий наблюдатель, случившийся на Маркем-сквер, увидел бы, как миссис Мартин усаживается в тот самый экипаж, в котором сюда приехала, на противоположном углу сквера. Очень высокий и очень худой джентльмен отворил перед ней дверцу. Он ждал, когда она заговорит. Сэру Джереми Реддауэю не терпелось узнать, лучше ли предыдущего справился со своей миссией последний лазутчик, засланный им в дом Пауэрскортов.

Леди Люси невидящим взглядом смотрела на стену, уставленную книжными шкафами, — Фрэнсис уже знает, на какую полку поставит первый том своей книги о соборах. Она думала о том, сколько он выстрадал по ее вине с тех пор, как они вернулись из Позитано. Она гадала, станет ли он счастливей сейчас. Действительно, не слишком ли сильно она его любит, не пытается ли закутать в кокон своей любви, дабы оградить от всего мира. Нет, такого человека, как Фрэнсис, нельзя любить слишком. Интересно, что он скажет, когда она освободит его от данного ей слова, и он поймет, что волен, если ему так хочется, отправляться в Санкт-Петербург. Она села в кресло у окна, выходящего на Маркем-сквер, и принялась ждать мужа.

2

В Форин-офисе лорду Пауэрскорту сказали, что предоставят ему переводчика, который отправится с ним в Санкт-Петербург. Это было, кисло подумал Пауэрскорт, глядя вдоль платформы вокзала Виктория-стейшн, чуть ли не все, что они вообще нашли ему сказать. Ну, еще сэр Джереми Реддауэй, конечно, поделился кое-какими сведениями из биографии Родерика Мартина. Образование тот получил в Вестминстерской школе и оксфордском Новом колледже, способный был лингвист, бегло изъяснялся на французском, немецком и русском, итальянским тоже владел, но хуже, поступил в Форин-офис и добился там всеобщего уважения. Со временем научился видеть людей насквозь и трактовать суть событий, причем делал это с таким же блеском, с каким осваивал новые языки. Помимо познаний в искусстве дипломатии приобрел и более практические навыки, такие, как владение шифрами и телеграфным ключом. Служил во всех крупных европейских столицах. Перед отъездом в Санкт-Петербург ему исполнилось тридцать восемь. К этому времени он дал собратьям-чиновникам не один повод пообсуждать на досуге, скоро ли его назначат послом в какую-нибудь страну. Но о путешествии в Россию его коллегам было ровно ничего не известно, кроме того, конечно, что ранним утром его тело нашли на Невском проспекте. Из приемной премьер-министра до них дошли слухи, что, если удастся, в Санкт-Петербург расследовать обстоятельства смерти Мартина пошлют человека, лучшего в своем роде. Сам премьер-министр, дескать, должен проинструктировать этого человека. И только премьер-министру, по возвращении, этот человек доложит о результатах своих изысканий. Вот и все. Вдове Мартина и его родителям известно было не больше. Да, он отправился в Россию на этом же поезде, на котором поеду и я, сказал себе Пауэрскорт, приехал в Санкт-Петербург, и его убили. И это все, что мы знаем. Возможно, в посольстве расскажут что-то еще, но в Форин-офисе сообщили крайне мало. Вот и приходится кормиться слухами. Даже сэр Джереми Реддауэй, уж на что человек строгий и щепетильный до мелочей, каковым и следует быть на такой работе, и то располагает лишь слухами. То вроде бы у Мартина была интрижка с женой какого-то дипломата, вот тот и нанял наемных убийц. То Мартин попросту нарвался в рабочем квартале города на шайку пьяных, и его убили, чтобы ограбить. Суть этих теорий, с точки зрения Пауэрскорта, состояла в том, что убийство в них никак не связывалось с миссией Мартина, убийство — само по себе, миссия — сама по себе. А Пауэрскорт, напротив, считал, что и миссия и убийство — звенья одной цепи. Возможно, глубокомысленно рассуждал сэр Джереми, вытянув свои бесконечные ноги перед камином своего министерского кабинета, миссия Мартина как-то связана с тем, что русские затопили британскую рыбачью шхуну, или с тем, что погибли два моряка с британского военного корабля, который обогнул половину земного шара, чтобы воевать с японцами. А может, они хотят дипломатического альянса против Германии? Пауэрскорту, сказать по совести, с трудом верилось во все эти бредни.

И где же его переводчик? Осталось несколько минут до отхода поезда. Пауэрскорт очень точно нарисовал себе образ этого русского переводчика. Наверное, средних лет, с брюшком, в очках с толстыми стеклами, суетливый. Похож на банковского служащего, ничем, кроме своей работы, не интересуется и как компаньон в путешествии нагоняет скуку. С этими мыслями он обернулся на шум к дверям своего купе и увидел, как юный красавец поднимает свой чемодан, чтобы уложить его на багажную стойку.

— Боюсь, это место зарезервировано, — сказал Пауэрскорт.

— Да, я знаю, — ответил красавец, — оно зарезервировано для меня.

— Для вас? — удивился Пауэрскорт. — Увы, это невозможно. Оно зарезервировано для моего русского переводчика.

— Я знаю, — улыбнулся красавец. — Я и есть ваш русский переводчик. Вы лорд Фрэнсис Пауэрскорт. Я — Михаил Александрович Шапоров, приданный вам в помощь Министерством иностранных дел Великобритании. Если мои услуги вам не нужны, только скажите об этом.

Теперь заулыбался уже Пауэрскорт.

— Прошу прощения! Очень рад познакомиться. И примите мои извинения по поводу всей этой путаницы. Я, честно говоря, ожидал увидеть кого-нибудь постарше. Представьте, я решил, что мой переводчик будет средних лет и похож на почтенного банковского служащего!

Молодой человек рассмеялся. Тут Пауэрскорт разглядел его повнимательней. Около шести футов ростом, широкий лоб, римский профиль, высокие скулы. В сочетании с очень светлыми волосами и ласковыми карими глазами все это делало юношу, на взгляд Пауэрскорта, смертельно опасным для дам.

— Пожалуй, мне следует рассказать вам немного о себе, лорд Пауэрскорт, чтобы убедить вас в том, что молодой переводчик способен переводить не хуже, чем переводчик средних лет. Я из дворян, вы бы, наверно, сказали — из аристократов, и мои родители весьма состоятельные люди. Отец, который не выносит безделья, занялся банковским делом и прочими видами финансовой деятельности. И я, чтобы освоиться в этой специальности, работал в лондонском отделении его банка. До этого первые шестнадцать лет своей жизни я прожил в Санкт-Петербурге, потом меня послали в английскую школу, а потом в Оксфорд, в Тринити-колледж, — конечно же вы о нем слышали. Так что, видите, лорд Пауэрскорт, обе страны, и ваша, и наша, для меня родные. Я довольно много переводил для отца. Думаю, именно он и порекомендовал меня господам из Форин-офиса — или, может быть, это был британский посол в России. В общем, некоторый опыт у меня есть, и, более того, мне нравится это делать.

— Очень рад слышать, что вы хорошо знаете Санкт-Петербург, — сказал Пауэрскорт. — Уверен, что это пойдет на пользу нашему делу.

— Кстати, насчет этого дела. Вправе ли вы немного меня просветить? — с сомнением осведомился Шапоров. — В министерстве сказали только, что оно чрезвычайно секретное и что на вокзал надо мчаться на всех парах.

Тут длинный поезд тронулся с места, понемногу набрав скорость, оставил на перроне россыпь опечаленных провожающих и начал свой бег по направлению к поросшим хмелем полям Кента. Пауэрскорт вскинул бровь, раздумывая, что именно он вправе открыть молодому Шапорову, и, рассудив, что ничего особо секретного не знает, решился говорить начистоту.

— Все это очень занимательно, — выслушав, заключил юноша, — если не считать того, что бедняга погиб. Но значит, никто так и не знает, что ему понадобилось в Петербурге?

— Только премьер-министр, насколько я могу судить. А у вас есть какая-нибудь идея насчет того, что могло бы вызвать такую завесу секретности, если говорить о России?

— Скандал? — живо предположил Шапоров. — Шантаж? Государственная тайна? Дипломатический договор, не подлежащий оглашению в течение десятилетий? Я буду ужасно разочарован, лорд Пауэрскорт, если в итоге окажется, что он всего лишь не заплатил проигрыша в игорном доме или ухлестывал за чужой женой. Хотя, — добавил он с горечью, — если б в Петербурге убивали за измену, население резко бы сократилось. — И сказано это было так, что Пауэрскорт подумал, не кроется ли за словами молодого человека чего-то глубоко личного.

— Однако ж если, — продолжил юноша, — как вы сказали, этот бедняга-дипломат был важной персоной и входил в министерскую элиту, то, скорее всего, речь о секретах большой важности. Надеюсь, мы сумеем это выяснить.

Шапоров поглядел в окно.

— Простите, лорд Пауэрскорт, но ваша Англия кажется мне такой маленькой! Несколько лет назад родители взяли меня с собой в поездку по Транссибирской железной дороге, ее тогда как раз только что открыли, тысячи и тысячи миль рельсов. Это впечатляло — необыкновенно! Но мой младший брат, представьте себе, заработал клаустрофобию после того, как ему пришлось столько дней подряд провести в замкнутом пространстве вагона. Теперь его силком не затащишь в поезд.

Любопытно, подумал Пауэрскорт, пригодятся ли мне контакты Шапорова в Петербурге. Тот между тем с трудом подавил зевок.

— Покорнейше прошу простить меня, но, знаете ли, лорд Пауэрскорт, я бы сейчас поспал. Прошлой ночью пришлось бодрствовать, да еще надо было собираться в путь. Вы не против, если я пойду в соседнее купе и немного вздремну?

Оставшись в купе один, Пауэрскорт мыслями вернулся к жене. Тогда, придя из Лондонской библиотеки, он нашел ее в кресле у окна, выходящего на Маркем-сквер. Леди Люси печально смотрела на тусклое предвечернее солнце. Он подумал, что жена дожидается его. Вблизи она выглядела даже не печальной, а просто несчастной. Неужели плакала?

— Люси, любовь моя, — кинулся он к ней через всю комнату. — Что случилось?

Разрыдавшись, она упала в его объятия.

— Ну же, Люси! Это не может быть так страшно. Подумай! У тебя еще есть я, у меня — ты. Мы все еще любим друг друга.

Через пару минут она успокоилась и взяла его за руки — в точности как тогда, на балконе в Позитано.

— Фрэнсис, — торжественно сказала она. — Я освобождаю тебя от обещания не заниматься больше расследованиями. Ты волен отправляться в Санкт-Петербург. От души надеюсь, что эти два года, без работы, ты не был так уж несчастен. Но ты же все понимаешь! Ты знаешь, что я чувствую! Все дело в том, что мой первый муж уехал по делам государства, и его убили. Еще раз я этого не перенесу, в самом деле, не перенесу. Но я вижу, что должна отпустить тебя. Теперь я это вижу. Ты ведь не считаешь меня какой-то тюремщицей, а, Фрэнсис? Прости меня, пожалуйста…

Пауэрскорт поцеловал ее и крепко прижал к себе.

— Позволь спросить тебя, Люси, с чего вдруг такая перемена? На тебя снизошло откровение? Или кто-нибудь был здесь и поговорил с тобой?

Она улыбнулась.

— Да! Приезжала миссис Мартин, вдова этого Мартина из Санкт-Петербурга. Его родители еще живы и сходят с ума от неизвестности. И когда в Форин-офисе им сказали, что в Россию отправляется сыщик высокого класса выяснить, как и почему погиб их сын, они слегка приободрились в надежде узнать правду. И тут им вдруг говорят, что этот сыщик не едет! Она сказала, это нечестно, что я держу тебя дома, как в вате, тогда как ее муж поехал туда и погиб. Она сказала, Британия проиграла бы все войны, если б жены вели себя так, как я, и не отпускали мужей на защиту отечества. Она имела в виду, что я эгоистка, понимаешь, Фрэнсис?

— А ты сказала ей, что переменила свое решение?

— Нет, не сказала. Понимаешь, в тот момент я его еще не переменила. Это произошло позже, когда я сидела тут, у окна, и ждала, когда ты вернешься домой.

Два дня, оставшиеся до отъезда, Пауэрскорт обращался с женой как с хрустальной вазой. Он мог только догадываться, как дорого стоила ей его вольная. Страшно подумать, как она будет волноваться! В общем, как бы там ни было, разгадку смерти Мартина придется отыскивать как можно быстрее. Он повел жену в ее любимый ресторан. Пообещал свозить в Париж, когда вернется. И, самое главное, постоянно напоминал себе, что не должен сиять, мурлыкать и петь от радости, передвигаясь по дому. Потому что — лорд Фрэнсис Пауэрскорт никогда бы не признался в этом жене, но признался Джонни Фицджеральду — он был от души счастлив снова впрячься в ярмо, как сам выразился, и поломать голову над по-настоящему трудным делом, да еще в таких романтических обстоятельствах. Любопытно при этом, что леди Люси прекрасно видела то состояние подъема, в котором пребывал ее муж. После двенадцати лет брака ей не нужно было слов, чтобы чувствовать его настроение. И хотя она никогда б не призналась в этом мужу, она была счастлива, потому что был счастлив он.


Михаил Шапоров проспал всю переправу через Ла-Манш. Он проспал всю Францию. Пауэрскорт уже забеспокоился, не проспит ли он до России, когда где-то за Кёльном русский вышел из купе. Они пересекли Рейн, первую из великих европейских рек, которую предстояло форсировать поезду на долгом пути через континент. На подъезде к Гамбургу пошел снег. Поля и фермы спрятались под мягким ковром, островерхие крыши городов укрылись белым покрывалом. Михаил подозвал Пауэрскорта к открытому окну, в которое врывался острый, как бритва, ветер с колючим снегом, чтобы Фрэнсис посмотрел на ледяные брызги — в них обращался пар, испускаемый трубой паровоза, — посмотрел, как они взлетают и опадают, плавно изгибаясь назад, вдоль хода поезда, а огромная черная машина, пыхтя, мчится вперед по белому снегу. Здесь пассажиры чаще сходили, чем садились на поезд. Многие вышли в Ганновере. Еще больше — чтобы взглянуть на архитектурные затеи Потсдама, и еще больше — в помпезном и чванливом Берлине. В поезде осталось лишь несколько стойких душ, которые добрались до Варшавы, а потом до балтийских красот Риги и Таллина. Наконец, еще три дня пути, и в полшестого вечера они прибыли в Санкт-Петербург. Михаила встречал экипаж. Шапоров доставил Пауэрскорта в британское посольство, и там они расстались, договорившись увидеться завтра в девять утра. Пауэрскорт еще из Лондона, телеграфом, успел назначить несколько встреч.


— Оставьте свои чемоданы здесь, портье принесет. — Голос, произнесший эти слова вяло и медлительно, но властно, принадлежал прекрасно одетому дипломату примерно тридцати пяти лет по имени Руперт де Шассирон. Тот занимал должность первого секретаря посольства и излучал победительное обаяние. Время от времени взлетала рука, чтобы проверить состояние волос, которые уже начали редеть на самой макушке, тогда как другая рука поигрывала дорогим моноклем, придававшим де Шассирону, как, видно, и было задумано, значительность и важность.

— Его милость — это, по-нашему говоря, посол, — пояснил он с нескрываемой иронией, — отбыл с какой-то благотворительной целью в сопровождении своей мегеры-супруги. Мне приказано позаботиться о том, чтобы вы не умерли с голоду.

Усилием воли Пауэрскорт сумел удержаться от искушения поподробней обсудить внешние и внутренние характеристики первой дамы посольства. По опыту работы в Южной Африке он хорошо знал, что такое посольская жизнь, как она удушающе замкнута, полна внутренних дрязг и междоусобиц. Между тем за разговором они вышли на площадь, окруженную зданиями Зимнего дворца и Генерального штаба, которые в свете фонарей казались не только величественными, но и зловещими. Прямо перед ними высилась Александрийская колонна.

— Бывали здесь раньше, а, Пауэрскорт? Видывали такое?

— Да, мы были здесь с женой несколько лет назад. Повидали достаточно, — по правде сказать, подумал он про себя, повидали столько, что после четырех дней пребывания в Северной столице Люси еле передвигала ноги, и пятый, чтобы передохнуть, пришлось провести, плавая на катере по каналам.

— Вот мы и пришли, — сказал дипломат, — я тут завсегдатай. Занимаю отдельный кабинет. Очень удобно, когда нужно поговорить или не хочется наблюдать публику. Заведение называется «Надежда», что звучит ободряюще. Надежда в таких местах всегда вещь не лишняя, и чем порция ее больше, тем лучше.

Крепкий молодой татарин провел их в кабинет, где не было окон, а самой отличительной чертой интерьера являлись обои. Они были темно-красные с золотым узором, который Пауэрскорт, поискав наиболее соответствующее определение, назвал энергичным. Человек, настроенный благожелательно, сказал бы, что изображены кольца, петли, арки и росчерки всех мыслимых форм и размеров. Настроенный агрессивно сказал бы, что художник, придумавший сей замысловатый узор, сошел с ума. А вот человек, чувствительный к визуальным образам, — тот при виде этих обоев сам бы сошел с ума. Но, кто знает, вдруг тут считается, что такого рода декор способствует аппетиту?

— Да, дикий рисунок, Пауэрскорт, — бодро прокомментировал де Шассирон. — Местные традиции — дело одно, шесть веков искусства оформления интерьера, от Ренессанса до обюссинских гобеленов, — другое. Не сочетается никак. Тут людям нравится, чтобы завитушек побольше.

Появился официант, принесший бутылку вина на пробу.

— Превосходно, — оценил дипломат. — Благодарение Богу, здесь имеют пристрастие к французским винам. Шабли — первостатейное.

Они начали с блинов с черной икрой, и де Шассирон заговорил о деле.

— Давайте-ка я расскажу вам, Пауэрскорт, — он помолчал, прожевывая особенно крупный кусок, — все, что мне известно о Мартине. Это много времени не займет. — Он сделал глоток вина. — Приехал во вторник. Ни одной душе не сказался, зачем и с какой целью. Даже не доложился послу, к великому неудовольствию его милости. В среду утром, опять никому ни слова, куда-то отправился, никто не знает куда. Неясно, когда он умер — в среду вечером или в четверг утром. Неясно также, там ли он умер, где его нашли, или в каком-то другом месте. Вот и вся история последних часов жизни Родерика Мартина.

Пауэрскорт подложил себе блинов.

— Отличная вещь, эти блины. Ну, могу сказать вам одно: это почти столько же, сколько известно и мне. Почти — потому что для меня новость, что он не доложился послу. В остальном — ноль. Все попытки прорваться к премьер-министру для консультации оказались тщетны.

Де Шассирон тщательно вытер рот. Очень за собой следит, отметил Пауэрскорт. Когда принесли горячее (Пауэрскорт заказал мясо, а дипломат — рыбу), Пауэрскорт попросил просветить его насчет текущей русской политики. Возможно, сказал он, разгадка жизни и смерти британского дипломата Родерика Мартина таится в главенствующих сегодня политических взглядах и настроениях.

Де Шассирон улыбнулся:

— С превеликим удовольствием, Пауэрскорт! Ничто так не льстит сердцу дипломата, как возможность изложить свои личные соображения относительно истории и современных веяний. Однако с чего начать? Санкт-Петербург, знаете ли, весьма обманчивый город. Смотришь на всю эту красоту, на прекрасные здания, на центр города, созданный гением Кваренги, Растрелли и прочих европейских архитекторов, мастеров барокко, и кажется тебе, что ты где-то в Европе, в каком-нибудь Милане, Риме или Мюнхене. Не обольщайтесь! Это — обман. Обман точно в том же смысле, в каком обманчива Америка, за исключением Нью-Йорка или Вашингтона, где единый — ну, более-менее — английский язык заставляет нас думать, что у американцев и у нас одна общая культура, и исповедуем мы общие ценности. Это глубокое, даже глубочайшее заблуждение. Точно так же и здесь — архитектура наводит на мысль, что вы находитесь в какой-то нормальной европейской стране. Вместо «Дворец дожей в Венеции» читай «Зимний дворец». Вместо «галерея Уфицци» читай «Эрмитаж». Какое заблуждение! Даже в этом городе, затеянном с той самой целью, чтобы превратить соплеменников в добрых европейцев, Петр Великий не преуспел в своем начинании. И если уж русские не европейцы здесь, подумайте о том, каковы остальные! Россия — крестьянская страна.

Очень любопытно, подумал Пауэрскорт, но как это связать с гибелью Родерика Мартина?

— И вот что еще я могу сказать о здешней архитектуре, Пауэрскорт, — де Шассирон ловко орудовал рыбным ножом, отделяя кости от мякоти. — Не знаю, на что должны походить здания в демократической стране, может, на этот их чертов Конгресс в Вашингтоне, но все, что построено здесь, — воплощение самодержавия и создано для того, чтобы тут жили самодержцы и передавали это великолепие по наследству другим самодержцам. Огромные дворцы, разбросанные по окрестностям, все эти Петергофы, Гатчины и Царские Села, над ними всеми тень — и это тень Версаля Людовика XIV, «короля-солнце». Романовы — последние настоящие самодержцы в Европе, если не сказать, в мире. У нашего короля по сравнению с ними власти не больше, чем у английского приходского священника, за которым бдительно наблюдает строгий приходской совет. — Он поднял вилку и помахал ею перед лицом Пауэрскорта. — Как вы думаете, сколько и какого рода выборных органов, советов, ассамблей и парламентов имеются в распоряжении царя, чтобы помогать ему в управлении этой огромной страной? Два? Три? Палата общин? Палата лордов? Нет. Ни одного нет, даже палаты лордов. Я всегда подозревал, что английской короне повезло, — аристократы собраны в палату лордов и могут там интриговать друг против друга, а не замышлять заговоры против своего короля. Очень удобно, как ни верти. Местную знать, конечно, не назовешь вполне европейской, но представителям ее прекрасно известно, какой политической властью обладают аналогичные сословия в других странах. Если вы английский лорд или герцог, ваша власть, может быть, не так значительна, как в добрые старые времена, однако она вполне реальна и, может быть, даже более велика, чем принято думать. А если вы прусский дворянин-землевладелец, ваша власть просто огромна. Здесь же политической власти нет ни у кого.

— Так что же тогда делают здесь те люди, которым место в русских палате лордов, палате общин или конгрессе? Куда направлена их политическая энергия?

— Отличный вопрос, Пауэрскорт. Хотел бы я сам знать на него ответ. — Де Шассирон вставил монокль, чтобы еще раз просмотреть винную карту. — Некоторые выступают за реформы и так далее. Другие входят в крайне левые группировки, которые возникают то и дело. Третьи пускаются в азартные игры, проигрывая порой огромные состояния. Прелюбодействуют напропалую, соблазняют чужих жен. Очень тут это дело распространено. Злые языки поговаривают, что Толстому не понадобилось ничего сочинять в романе про Анну Каренину и графа Вронского, все писал с натуры. Ну и пьют, конечно. Это, понятное дело, обычное дополнение к адюльтеру и безудержной игре. Иногда все бросают, скрываются в свои поместья. У многих здесь, не поверите, имения размером со среднее английское графство. Но выдержать сельскую идиллию не всегда удается. Невозможность ладить с крестьянами, склонными к воровству и дикости, гонит их назад в города. Бывают и трагические исходы. Рассказывают историю, наверяка выдуманную, о барине, который удалился в провинцию, чтобы прочесть всего Достоевского и возвысить свою душу. Так вот, после третьего романа не выдержал — выстрелил себе в висок.

Однако вряд ли все вышеперечисленное могло привести к смерти английского дипломата, усомнился Пауэрскорт.

— А политический террор? — спросил он. — Что вы скажете обо всех этих покушениях на убийство? Может это быть как-то связано со смертью Мартина?

— Французский посол — а это, Пауэрскорт, самый мудрый из иностранцев, живущих в городе, — так вот он говорит, что общество в России находится в состоянии войны само с собой. Он считает, что тут два шага до гражданской войны или революции. Ничего стабильного. Царь одновременно и символ власти, и причина множества проблем. Символ — потому что выражает собой почти триста лет самодержавного правления, а суть самодержавия такова, что не позволяет ему делиться властью с какой-нибудь ассамблеей или выборным органом. Он очень плохой руководитель, и если кто-то из назначенных им министров умудряется делать свою работу, как полагается, его тут же увольняют, потому что рядом с ним царь выглядит невыигрышно. А затем назначается очередной серый лизоблюд, и снова возникают проблемы. Царь и его семейство в известном смысле заложники в своих дворцах. Охрана никуда их не выпускает, чтобы их, не дай Бог, не взорвали. В Царском Селе они, по крайней мере, в безопасности: их круглые сутки напролет охраняют тысячи солдат и полицейских. Это золотая клетка. Золотая, но все равно — клетка.

Унылого вида официант убрал их тарелки. Де Шассирон заказал еще бутылку шабли и снова взялся за меню.

— Я бы порекомендовал вам клюквенный мусс, Пауэрскорт, — выбрал он наконец и сделал заказ до того, как его гость успел открыть рот. — А потом, тут еще эта чертова война, — продолжил он, глядя в упор на безумный рисунок обоев. — Они, кажется, проиграют, и по этому поводу поднимется самый ужасный шум. Как можно! Чтобы матушка-Русь спасовала перед какими-то маленькими желтыми японцами, которые в общественном мнении здесь чуть выше дикарей! Это будет страшный удар по престижу империи. А, говорят, царь — один из самых горячих сторонников японской кампании.

— И при чем здесь Мартин? — спросил Пауэрскорт, которого позабавил этот краткий экскурс в российскую политику. — Возможно ли, чтобы русские просили о помощи? О военно-морском союзе или еще о чем-то подобном?

— Возможно, — ответил де Шассирон, — но тогда зачем столько секретности? Его милость посол не бросится ведь по Невскому, выкрикивая эту новость на каждом углу! А знаете, что я думаю? Я еще ни с кем этого не обсуждал, и это одно только предположение, однако не виден ли тут хвост тайной полиции? Как только в дело включается охранка, все сразу усложняется и становится невыносимо секретным.

— Охранка — это тайная полиция? — в раздумье уточнил Пауэрскорт.

— Именно, — сказал де Шассирон, оплачивая счет. — Можете не сомневаться — они уже отметили ваше прибытие и будут следить за каждым вашим шагом все время, пока вы здесь пробудете. Они страшно подозрительны. Царская охранка — самая параноидальная организация в мире. Ее люди непременно будут сопровождать нас сейчас до посольства.


На следующее утро без четверти девять Михаил Шапоров явился в английское посольство. В сером сюртуке и бледно-голубой рубашке, он напоминал свежеиспеченного юриста, одевшегося самым консервативным образом, чтобы не вызвать у судьи раздражения своей бьющей в глаза молодостью.

Пауэрскорт помахал ему какой-то бумажкой.

— Говорят, это рапорт, поступивший из полицейского участка на Невском проспекте, в документе послу сообщают, что у них находится британский подданный. Я бы сказал, покойный британский подданный.

Михаил быстро просмотрел рапорт.

— Все верно, лорд Пауэрскорт. И что, встреча с городовым, написавшим рапорт, назначена на девять пятнадцать? Так пойдемте, это недалеко. Полагаю, никто не позаботился о том, чтобы забрать из участка тело? Ну, на самом деле оно, наверно, уже не там, а в каком-нибудь морге. Я захватил адреса двух, что поблизости.

— Это очень умно и предусмотрительно с вашей стороны, Михаил, — сказал Пауэрскорт.

— Боюсь, что похвала не по адресу, лорд Пауэрскорт, — с улыбкой ответил тот. — Мне подсказал отец. Он прожил тут всю жизнь и, наверно, не раз имел дело с полицией, так что хорошо знает, что почем.

Полицейский участок располагался в невзрачном трехэтажном строении. Несколько мужиков, пьяных, спящих либо мертвых, валялось в прихожей сразу за парадной дверью. Длинные лохматые бороды, волосы спутаны, одежда грязная — от них исходил густой дух перегара и немытого тела. Пауэрскорт заметил, однако, что его молодой спутник прошел мимо них, будто не видя. То ли он парил так высоко, что не замечал низостей жизни, то ли, напротив, так часто сталкивался с подобными сценами, что перестал их замечать. Возможно, это был привычный фон жизни петербуржцев — эти потерянные души, отдавшиеся водке, чтобы убежать от неприютной жизни, от тягот бытования в зимнем городе, эти тела, распростертые на полу полицейских участков, пока им не выделят временный приют, тюремную камеру.

Между тем Михаил вступил в разговор с толстым полицейским, сидевшим за письменным столом.

— Он здесь новенький, — минутой позже пояснил он Пауэрскорту, — пошел навести справки. Это может означать, что он вернется через пару минут, а может — через пару дней. Ни во что не ставят людей полицейские. Не то что в Лондоне.

Но тут в конце коридора открылась дверь, и из нее появились двое дородных городовых. Они принялись затаскивать пьяных в дверь, за которой располагалась какая-то неведомая территория.

— Куда они их? В камеры? — спросил Пауэрскорт.

— Кто знает, — сказал Михаил, — днем, скорее всего, их просто выбрасывают назад на улицу. Ведь всю эту публику притаскивают сюда ночью, чтобы они не замерзли до смерти. Кому нужно, чтобы на улицах по утрам валялись трупы. Это не дело, если у самого Зимнего дворца будут лежать жертвы зимних холодов. Нехорошо. Императрица, проезжая мимо, может расстроиться.

Тут вернулся толстый городовой. Михаил поговорил с ним минуты две и помотал головой.

— Никакого толку, лорд Пауэрскорт. Я думаю, надо пустить в ход тяжелую артиллерию. Скажите ему, что вы здесь по поручению премьер-министра и все такое.

— Боюсь, констебль, — послушно начал Пауэрскорт, — что нахожу ваше отношение к делу крайне неудовлетворительным. — Михаил переводил («я боюсь, господин городовой»), отставая всего на шаг. — Я прибыл в столицу России в качестве представителя британского Министерства иностранных дел и премьер-министра Великобритании. Я хотел бы поговорить с тем представителем полиции, имя которого указано в этой бумаге, — не умолкая, Михаил помахал документом перед носом городового, — и который несколько дней назад сообщил послу Великобритании о смерти британского дипломата. Мне чрезвычайно важно поговорить с ним.

Михаил закончил, пользуясь при переводе куда более сильными выражениями, чем Пауэрскорт. Тот, по чести сказать, не был уверен в действенности своей тирады, поскольку сильно сомневался, известно ли городовому, где она есть, эта самая Великобритания.

Еще одна пулеметная очередь по-русски.

— Нам здесь ничего не известно о городовом с таким именем, — перевел Михаил. — Мое начальство поручило мне сказать вам, что это, должно быть, ошибка.

— Нет, — твердо сказал Пауэрскорт, — это не ошибка. Ваш констебль сам доставил свой рапорт в британское посольство. Я настоятельно требую возможности поговорить с вашим начальством.

Было заметно, что с каждой минутой Михаил переводит бойчей, чем прежде. Вот набьет руку, в смысле язык, и станет работать совсем синхронно. А по мнению Пауэрскорта, способность к синхронному переводу была воистину удивительным даром, схожим с талантом решать в голове самые трудные математические или шахматные задачи.

В конце концов, толстый городовой нехотя отправился за начальством. Михаил еще раз всмотрелся в бумагу.

— Все ясно, как Божий день, лорд Пауэрскорт. Черным по белому написано, что полиция обнаружила тело Мартина в час тридцать ночи в четверг двадцать третьего декабря. Никаких разночтений.

И тут Пауэрскорта посетила кошмарная мысль. А не бросили ли они Мартина на пол в участке, как делают с обычными пьяными? Не валялся ли он на грязном полу вповалку с другими, пока его не сковало трупным окоченением? Как же невыносимо трудно будет рассказывать о сих прискорбных обстоятельствах вдове Мартина и его родителям! Тогда уж им точно больше никогда не заснуть.

От письменного стола раздался рык. Толстого городового заместил собой участковый пристав — еще более толстый, рыжебородый, очень неприятный на вид.

— Вздор и чепуха! — начал переводить Михаил. — Извольте, господа, не отнимать у нас драгоценного времени на пустяки! Здесь нет городового с таким именем. И не было никогда. Подделка официальных документов — серьезное преступление в нашей стране, карается сроком до десяти лет тюремного заключения. Прощайте, господа хорошие, и не вздумайте явиться сюда еще раз.

На этом он указал им на дверь. Но Пауэрскорт не очень-то испугался.

— Благодарю вас за ваше участие, господин пристав. Нам предстоит официальная встреча в вашем министерстве внутренних дел, и там мы непременно поднимем вопрос о том, как с нами обошлись в вашем участке. Кроме того, нас ждут также в министерстве иностранных дел, где неудовольствие моего правительства будет выражено самым недвусмысленным образом. Все, что нам нужно в вашем участке, — это поговорить с тем служащим, который написал сей рапорт, на котором к тому же стоит печать вашего участка. — Тут Пауэрскорт вдохновенно схватил печать, валявшуюся на столе, прижал ее к чернильной подушечке, которая там тоже валялась, и пристукнул ею по документу рядом с уже имевшейся там печатью. Оба оттиска оказались совершенно одинаковы!

— Вот видите! — воскликнул Пауэрскорт. — Эта печать точно такая же, как та, которая удостоверяет документ. Даже вы, при всем вашем желании, не сможете отрицать, что это доказывает подлинность бумаги, которую мы вам предъявили.

Реакция была самая тяжелая.

— Кажется, надо уносить ноги, лорд Пауэрскорт, — прошептал Михаил, оттягивая Пауэрскорта от стола. — Этот тип теряет терпение. Сейчас взорвется.

В самом деле, дело выглядело так, словно у пристава сейчас будет удар. Жилы на шее надулись канатами, лицо побагровело до синевы, дыхание участилось.

— Зарубите себе на носу, — заорал он, — нет тут у нас городового с таким именем! Во всем Петербурге нет такого городового! И на Невском проспекте не находили никакого англичанина! Я не знаю, кто прислал вам эту бумажку! Убирайтесь отсюда и заберите ее с собой, не то я сейчас запру вас в камеру и выброшу ключи!

На этом он вышел из-за стола и двинулся на них грудью с выражением неконтролируемой ярости на физиономии.

— Все в порядке, пристав, мы уже уходим, — говорил Михаил по-русски, пятясь к выходу и тут же переводя себя на английский. — Не трудитесь нас провожать! Пожалуй, вам лучше присесть. Передохните. Стаканчик воды не повредит тоже. И к доктору, к доктору! Поберегите себя!

Последние две фразы Михаил прокричал уже за дверью, и они поторопились ретироваться.

— Ну и ну, лорд Пауэрскорт, в какую передрягу мы с вами попали! И в первый же день моей работы! Раньше у нас были данные о трупе, а трупа самого не было. Теперь же, если верить этому толстому рыжему приставу, нет и никаких данных. Что же нам теперь предпринять?

— Я знаю что, — сказал Пауэрскорт, с приязнью похлопав юношу по плечу. — Поехали по моргам!


Они шли по узкой набережной канала. Впереди дымила труба какого-то завода. Мимо них спешили молодые рабочие. Судя по запаху, где-то недалеко пекли хлеб.

— У вас при себе есть деньги, лорд Пауэрскорт? — помявшись, смущенно спросил Шапоров.

— Есть, Михаил, — отозвался Пауэрскорт. — Де Шассирон в посольстве снабдил меня крупной суммой. Уверяю вас, на две или три взятки нам хватит. Вы ведь об этом?

— Об этом, — рассмеялся Шапоров. — Скажите, лорд Пауэрскорт, как, по-вашему, сумеем мы — вы, опытный сыщик, и я, новичок, — найти тело Мартина?

— Буду крайне удивлен, если сумеем, — признался Пауэрскорт. — Конечно, надо проверить морги, но боюсь, шансов у нас немного. Заметьте при этом, что мы не знаем даже, как именно он умер. Застрелили его? Закололи? Удушили? Может статься, обстоятельства смерти его так нелицеприятны, что их постарались скрыть. Убийцы — или же те, кто нашел Мартина, — могли пробить лед на Неве и бросить его в воду. Тогда труп, возможно, никогда не объявится, уплывет в море, и все. А если его найдут где-то в Финляндии или в окрестностях Риги, он будет к тому времени неузнаваем. Я думаю, что его или же кого-то, названного его именем, доставили в полицейский участок, и там был заполнен тот документ, который мы получили в посольстве. Его прислали просто затем, чтобы сообщить о смерти Мартина. Теперь им хотелось бы, чтобы мы усвоили преподнесенный нам урок и на этом угомонились. Какой смысл поднимать шумиху, если нет тела?

Через боковую калитку они прошли в сад большого, довольно уродливого на вид здания, у входа в которое стояла длинная очередь.

— Это больница Святого Симеона, — пояснил Шапоров. — Покойницкая туда, дальше, в конце сада. Я сейчас пойду возьму ключ у привратника. Вы со мной или тут подождете?

— Тут подожду, — решил Пауэрскорт. — А то при виде иностранца он взвинтит цену.

И пока он ждал своего молодого помощника, прогуливаясь вдоль ограды, ему пришла еще одна мысль относительно Мартина, документа и полицейского участка. Может, Мартина в самом деле никогда не доставляли в участок? Может, и городового под таким именем действительно никогда не было, а бумага, полученная посольством, на самом деле подделка, печать из участка могли позаимствовать или… да заверить ею бумагу мог тот самый полицейский, которому приказали убить Мартина. Так что рыжий городовой, вполне вероятно, и говорил правду.

Тут появился Михаил, который радостно махал ему зажатым в кулаке большим ключом.

— Не представляю, что нас ждет, — сказал он. — Мое образование еще не простиралось до моргов. Я сказал в привратницкой, что после попойки пропал и, не дай Бог, замерз до смерти наш приятель-студент.

Ключ с визгом повернулся в замке. Пошарив рукой, Шапоров нащупал выключатель. Зажглась тусклая лампочка.

— Зимой холодильные установки не включают, и так холодно, — прошептал он. — На нас природа работает.

Петербургские мертвые лежали длинными рядами, на полатях в семь или восемь этажей. Кто-то в скудном больничном одеянии. Кто-то, привезенный, видно, с улицы, в том тряпье, в котором его нашли. Некоторые, избитые или раненые, были с развороченными, странного радужного цвета физиономиями. Ну и компания, подумал Пауэрскорт. Когда они восстанут из мертвых в Судный день, те, кому доведется наблюдать это, в ужасе содрогнутся при виде несчастных, поднимающихся из своих могил. Пахло застарелой гнилью, нищетой, несчастьем. Шапоров меж тем методично обходил ряд за рядом, иногда вглядываясь в бирки, привязанные к ногам. Женщин, стариков и совсем юных он пропускал. Пауэрскорт слышал, как Михаил что-то бормочет про себя, молится, что ли.

— Его нет, — наконец проговорил он. — Если даже они бросили его здесь умирать, то потом вывезли.

Второй морг разительнейшим образом отличался от покойницкой больницы Святого Симеона. Он принадлежал современной больнице, расположенной поблизости от университета на Васильевском острове.

— Этот морг находится дальше от того места, где, насколько нам известно, нашли Мартина, однако всякий, кто знает город, позаботился бы о том, чтобы его привезли сюда, а не в ту дыру, где мы только что были. Эту больницу строили немцы, и проект очень толковый. Ну не странно ли, лорд Пауэрскорт! С одной стороны, мы любим, чтобы иностранцы приезжали к нам и устраивали для нас что-то — в конце концов, весь старый Петербург создан иностранцами, — а с другой — нет, не любим, потому что они, видите ли, не понимают России и у них нет души.

В этом морге подкупать кого-то необходимости не возникло. Мрачный молодой человек отвел их вниз и подождал, когда Шапоров еще раз сделал свой печальный обход. Здесь мертвых не нагромождали ярус за ярусом, и у каждого было отдельное, запирающееся на ключ место в обширных темно-зеленого цвета отсеках сооружения, напоминавшего собой гигантскую картотеку. Бирки с именами были аккуратно прикреплены к ручкам, словно названия книг или заголовки папок. Любопытно, праздно подумал Пауэрскорт, счастливее ли мертвые обитатели этого заведения тех, что лежат в морге больницы Святого Симеона? Молодой человек, заговорив на французском, попытался втянуть детектива в разговор. Насколько Пауэрскорт смог разобрать, он, кажется, сказал, что, как правило, если покойник остается не востребован дольше двух месяцев, то больница хоронит его за казенный счет. Еще одна ужасная мысль явилась тут Пауэрскорту, столь ужасная, что пришлось приостановить Михаила в его поисках и просить помощи в переводе.

— Что могло случиться с телом иностранца, доставленного сюда? Долго бы его здесь держали?

— Скорее всего, если бы за ним никто не обратился, некоторое время — да, держали бы здесь, — был ответ.

— А по каким признакам врачи выбирают те тела, которые используются в научных целях или для анатомических штудий студентов-медиков?

Михаил, переводя это, заметно обеспокоился.

— Нет, этого опасаться не следует, — ответил молодой человек, — на эти цели идут только те, кто из приютов для бедных. Иностранцы — вряд ли. Им доверия нет даже в том, что касается анатомии.

И все-таки Пауэрскорт никак не мог избавиться от этой мысли, и видение внутренних органов Мартина, рассекаемых скальпелем русского студента, как на Рембрандтовом «Уроке анатомии», назойливо стояло перед глазами, пока наконец не явился Шапоров и не покачал отрицательно головой.

— Увы, его здесь нет!

Они поблагодарили мрачного молодого человека, распрощались, вышли на улицу, и тут Михаил придержал Пауэрскорта за рукав.

— У вас есть какие-нибудь планы на обед, лорд Пауэрскорт? Если нет, позвольте мне пригласить в трактир тут неподалеку, называется «У Кутузова». На вид не слишком роскошно, зато там подают лучшие щи в городе.

Десять минут спустя они сидели за чисто выскобленным деревянным столом в помещении, напоминавшем армейский барак. Еще чуть-чуть, казалось Пауэрскорту, и в дверях появится русский сержант, чтобы, деря глотку, отдать приказ едокам. Изображения воинов всех эпох и родов войск украшали стены. Свирепый на вид казак соседствовал с величественным адмиралом, взиравшим на свой флот с надменным неодобрением. Тут были и ветераны наполеоновских войн, из которых Пауэрскорт признал только знаменитого полководца, одноглазого фельдмаршала Кутузова. Над входной дверью разместилась коллекция старинного огнестрельного оружия, причем были там такие мушкеты и пистоли, которые выглядели постарше самого Санкт-Петербурга.

— Тут поговаривают, лорд Пауэрскорт, — Шапоров, заказывая щи с черным хлебом, выглядел завсегдатаем заведения, — что, когда случится следующая война, в армии будет такой недобор вооружения, что придется снять со стен все это старье, что над дверью развешено, и срочно доставить на фронт.

Пауэрскорт рассмеялся:

— Не расположена ли здесь за углом какая-нибудь военная академия? Иначе чем объяснить всю эту военно-морскую тематику?

— Как ни странно, — ответил Шапоров, в то время перед ними ставили две огромные миски с горячим супом, — сюда в основном ходят именно студенты университета. Цены низкие, порции большие. Если миски щей в день довольно крестьянину, то уж на обед студенту-философу и подавно! Только не торопитесь, дайте щам немного остыть, будет вкуснее. Да и язык не сожжете.

— А вам не хотелось ли, Михаил, учиться в университете здесь, в родном городе? — спросил Пауэрскорт, в нетерпении дуя на свою миску.

— Отец очень настаивал, чтобы я поехал в Оксфорд, уж и не знаю почему, а вот мой старший брат учился в Петербурге. Вы не представляете себе, лорд Пауэрскорт, до какой степени это разные вещи — быть студентом в России, и у вас, в Англии.

— В самом деле? — И Пауэрскорт взял в рот первую ложку щей.

— Здесь все значительно серьезнее, — ответил Шапоров, медленно помешивая у себя в миске. — Студенчество — тут, знаете ли, это почти профессия. В Оксфорде разудалей некуда — забраться на башню Магдален или опустошить винный подвал колледжа. Здесь же самая забава — это не меньше как взорвать министра или начать революцию. Не думаю также, что английский студент с такой истовой серьезностью относится к изучению философии. А у нас не редкость персонажи, которые отдают философии все свои студенческие годы, причем некоторые с такой страстью и самоотдачей, что в поисках истины остаются при университете чуть ли не до сорока лет.

Пауэрскорт уже не столь внимательно внимал рассказам Михаила — он был полностью поглощен щами. Щи были густые, значительно гуще, чем любая овощная похлебка в Англии. Кажется, он распознал там морковь и картофель, чеснок и, возможно, помидоры, и, может быть, еще лимонный сок и вроде бы сметану, а также, само собой разумеется, пресловутую капусту. Щи были удивительно сытные, но главное, возникало ощущение, будто едок находится не в баракоподобном трактире поблизости от столичного университета, а где-то на необъятных русских просторах, где поля убегают за горизонт, одинокое дерево отбрасывает скудную тень, по пыльной дороге трясется в телеге крестьянин, а пространства так много, что оно кажется вечностью. И все это Пауэрскорту навеяли незатейливые русские щи!

— Обычно думают, — сказал Шапоров, — что тут на кухне работает целый полк старушек, доставленных из окрестных деревень, которые унаследовали рецепт щей от своих бабушек, а те — от своих и так далее. Длинная такая линия бабушек, уходящая корнями во времена основания города, и эти бабули стоят над кастрюлями и сковородками, режут лук и морковку, солят, пробуют и помешивают весь день напролет.

— А что, разве это не так?

— Тут всего двое поварих, лорд Пауэрскорт. Им немного за двадцать, и рецепт этот они узнали от своей матери. Они дочки хозяина.

— А что, пожалуй, рецепт приготовления такого супа — не самое плохое приданое. Я бы задумался. Что вы на это скажете, а, Михаил?

— Согласен! А кроме того, говорят, что эти двое готовят на Пасху сюрприз — какой-то совершенно небывалый борщ.

— Да, щи по понедельникам, средам и пятницам, борщ по вторникам, четвергам и субботам. Вы будете жить, как король.

— На самом деле я хочу спросить вас вовсе не о супах и невестах, лорд Пауэрскорт, а о наших планах на сегодня, когда мы покинем министерство внутренних дел. Как вы думаете, я понадоблюсь вам после этого — то есть после того, как я, разумеется, доставлю вас в посольство? Дело в том, что у меня назначена личная встреча на шесть вечера. Думаю, она займет примерно час. Но если я нужен — пожалуйста, готов переводить хоть круглые сутки!

Забавно, подумал Пауэрскорт, как лихо этот милый молодой человек перескочил с разговора о щах и невестах на обсуждение своего вечернего рандеву.

— Простите, что спрашиваю, Михаил, но прав ли я, полагая, что это будет встреча с молодой леди?

— Абсолютно правы, лорд Пауэрскорт, — слегка порозовел Шапоров. — Именно так, и у меня есть по этому поводу еще одно предложение — оно только что пришло мне в голову, хотя, может, вам моя идея и покажется вздором. Мою знакомую зовут Наташа, она из очень знатной, богатой и влиятельной семьи, а сейчас состоит придворной дамой при императрице и ее дочерях в Царском Селе. Как вы думаете, имеет ли смысл посвятить ее в суть вашей миссии и в поиски Мартина? Я не видел ее с тех пор, как уехал в Лондон. Переписывались мы нерегулярно, писала она как-то сухо, словно знала, что письма кто-то читает. Но всем известно, что самые осведомленные люди в Петербурге — это те, кто прислуживает за царским столом, кучера и прочие. Наташа может услышать что-то, что окажется нам полезным.

Пауэрскорт прикончил свои щи, не оставив в миске ни капли.

— А как вы думаете, Михаил, пойдет ли ей на пользу, если обнаружится, что она сотрудничает с английским посольством?

— Вряд ли. Конечно, ее не найдут мертвой на Невском проспекте, но службу свою она наверняка потеряет.

— Думаю, решать вам, Михаил, — очень вдруг серьезно сказал Пауэрскорт. — На мой взгляд, вмешивать вашу знакомую в наши дела было бы опрометчиво, как бы разумна и хладнокровна она ни была. Есть женщины, которым ничего нет слаще, чем привкус риска. Полагаю, будет хорошо, если она ограничиться тем, что станет только прислушиваться. Не следует задавать какие-либо вопросы и совать свой носик в то, что ее не касается. Правда, некоторые женщины не в состоянии придерживаться столь ограниченного круга действий.

— Я подумаю об этом до нашей встречи, — и Михаил взмахом руки подозвал официанта. — Я плачу, лорд Пауэрскорт, не спорьте! Когда мы, русские, приглашаем в ресторан иностранных гостей и знакомим их с нашей национальной кухней, мы и платим!

Чтобы попасть туда, куда они направлялись теперь, требовалось перейти Неву. По дороге Шапоров рассказал Пауэрскорту кое-что из того, что знал о российской бюрократии, которую для пущей наглядности представил в цифрах. Восемьсот шестьдесят девять — это число параграфов в первом томе Свода законов, определяющих права и обязанности подданных по степени участия их в составе установлений и государственных служб. Табель о рангах делит все виды службы на воинскую, гражданскую и придворную. В Табели четырнадцать классов, каждый со своей формой и титулованием. К государственным чиновникам двух высших классов следует обращаться «ваше высокопревосходительство». К чиновникам классов третьего и четвертого — «ваше превосходительство». Неудачникам классов с девятого по четырнадцатый приходится довольствоваться всего лишь «вашим благородием». По ходу карьеры белые форменные брюки меняют на черные, красные ленты через плечо — на голубые, даже полоска, добавленная там или здесь, означает поворотный пункт в продвижении по службе. Повышение в чине происходит каждые три года в классах с четырнадцатого по восьмой, и каждые четыре года в классах с восьмого по пятый. Повышение, — и Михаил подчеркивал голосом значимость этого единства самодержавия и бюрократии, единства, существенно понижавшего эффективность работы обеих систем, — повышение в звании в последних четырех классах относится к прямой компетенции царя и несет с собой титул, передаваемый по наследству. Изо всех сил стараясь не вызывать неудовольствия сверху и принимать как можно меньше ответственных решений, чтобы избежать критики снизу, к шестидесяти годам можно дорасти до чинов изрядных. Такая неповоротливая бюрократия, — рассуждал Михаил, — буквально душит Россию, крепко держа ее в томительном медвежьем объятии.

Теперь они подошли достаточно близко, чтобы воочию увидеть нескольких представителей этой самой бюрократии, которые чинно спускались по лестнице, ведущей к парадным министерским дверям.

— Но ведь они еще не домой, Михаил, не так ли? Ведь всего три часа дня!

— Чиновнику главное не переработать, лорд Пауэрскорт. Жизнь в министерских коридорах тяжелая, некоторым из этих важных лиц сегодня уже пришлось соприсутствовать на двух заседаниях. Только представьте, как это утомительно!

Пауэрскорту приходилось бывать в нескольких министерствах в Лондоне, где вся роскошь обстановки предназначалась кабинетам министра и его первых заместителей. Остальные помещения были обставлены с должным уважением к содержимому общественного кошелька и с учетом опасности, исходящей от газет, постоянно устраивающих крестовые походы против членов правительств, норовящих растратить деньги налогоплательщиков на собственные удобства. Однако ничто не могло подготовить Пауэрскорта к обшарпанности помещений российского Министерства внутренних дел. Полы покрыты вытертыми ковровыми дорожками, когда-то, видно, малиновыми. Стены выкрашены темной краской, которая, скорей всего, изначально предназначалась для крейсера. Безнадежно длинный коридор, казалось, на милю вперед тянулся за спиной вахтера, щуплого однорукого старичка, стоящего за облезлой конторкой.

— К господину Бажанову, комната четыреста шестьдесят семь, лифт вон там, но сначала соблаговолите вписать свои имена вот в эту книгу.

Во всех общественных зданиях Петербурга, скоро уяснил себе Пауэрскорт, при входе записывали ваше имя и адрес так, словно намеревались завести с вами регулярную переписку. Он мельком подумал, не завести ли ему подобную систему на Маркем-сквер.

В тускло освещенном лифте насупленный усатый лифтер нажал кнопку четвертого этажа, и они поехали.

— Как вы думаете, там, наверху, располагаются те, кто повыше рангом? Может, есть и соответствующие правила, к примеру, только чиновники классов выше восьмого допускаются на третий этаж?

— Кто их знает, — пожал плечами Шапоров с жизнерадостностью, не очень вязавшейся с окружающей их обстановкой. — Знаете, лорд Пауэрскорт, я живу в этом городе всю мою жизнь, а впервые попал в правительственное учреждение! Это какой-то новый, неизведанный мир!

Оказалось, что комната 467 находится в самом дальнем конце коридора четвертого этажа, где нумерация удивительным образом начиналась с комнаты 379, расположенной напротив лифта. Чиновники с папками под мышкой деловито и целеустремленно проносились мимо, шелестя подошвами по стертой ковровой дорожке. Две или три двери оказались открыты, и Пауэрскорт с Шапоровым могли бегло взглянуть на помещения, тесно заставленные письменными столами, подобно школьным классам для взрослых, и увидеть сидящих за ними людей, которые уныло-сосредоточенно читали бумаги или писали что-то в толстых конторских книгах. В окна справа по ходу виднелся небольшой внутренний двор, по которому неустанно и торопливо сновали люди, кружили, как белки, в министерском колесе. Пауэрскорт с Шапоровым миновали конференц-зал с длинным столом и расставленными вокруг него крытыми плюшем стульями, пустующий в ожидании следующего заседания. Наконец, вот она, комната 467. На медной дверной табличке значилось имя — Петр Ильич Бажанов, третий помощник заместителя столоначальника административно-хозяйственного департамента. Любопытно, подумал Пауэрскорт, каких трудов стоило этому человеку подняться до столь незначительных высот? Он заметил, что табличка потускнела, нечищенна, словно Бажанов сидит в этом кабинете много-много лет. Наверно, обошли повышением. Или, может, скачок с третьего помощника до второго ему не по силам. А может, этот Бажанов стар, согбен и ждет не дождется, когда уйдет на пенсию?

Однако голос, который отозвался на стук и пригласил войти, оказался живым и легким. Так же выглядел и чиновник. Говорил он мягко и неторопливо, словно для того, чтобы Михаил успевал переводить. Пауэрскорт с Шапоровым сидели друг против друга по краям письменного стола на стульях, крытых хоть и не плюшем, но вполне приличных. Перед Бажановым высилась стопка папок. Ему было около сорока. Копна темных волос, венчавшая его голову, казалось, не поддавалась никаким попыткам взять себя под контроль. Глаза у него были серые, нос маленький, и черная борода вела себя под стать шевелюре. Интересно, подумал Пауэрскорт, есть ли у него жена и как она борется с этой его непокорной растительностью перед ежедневной отправкой супруга на службу?

— Насколько я понимаю, вас интересует Родерик Мартин, — обратился господин Бажанов к Пауэрскорту.

— Именно так, господин заместитель, — ответил Пауэрскорт, вспомнив совет Роузбери при разговоре непременно повышать в чине всех армейских офицеров, гражданских служащих и полицейских. — Нам дали понять, что вам могут быть известны некоторые подробности его пребывания в России.

Бажанов издал глубокий вздох:

— В некотором смысле, вынужден вас разочаровать, лорд Пауэрскорт. Я — то есть мы — мы не сможем помочь вам в том, что касается Мартина. В обычных обстоятельствах мы располагаем различного рода сведениями относительно таких приезжих. Время прибытия-убытия, где остановился и так далее. Если это персона значительная и встречается с официальными лицами государства, то по каждой встрече заводится запись точно так же, как это будет сделано по поводу нашей с вами встречи сегодня.

Третий помощник заместителя столоначальника улыбнулся. Что-то было ироническое в его манере толковать о бюрократической практике, это почувствовал даже иностранец Пауэрскорт. Странно, ведь факт для него — это серьезно, это его хлеб, его валюта, добытая тяжким трудом, изъятая у нежелающего сотрудничать населения и собранная для хранения навечно в никогда и ничего не теряющих министерских архивах.

— Но у нас нет данных о нем за 1905 год. — Бажанов развел руками. — Ни когда въехал, ни где остановился. Мне жаль, что я не в силах помочь вам, господа. Увы.

И так понятно, что за 1905-й нет, подумал Пауэрскорт. Мартина ведь убили в декабре 1904-го — и, конечно, Бажанов знает об этом. Детектив вспомнил рыжебородого толстяка, который орал на них в полицейском участке. Возможно, они все тут лжецы и путаники. Но что за толк спорить? Лучше послушаем, что этот господин еще скажет.

— Мы уверены, что вы делаете все возможное, господин заместитель, — как можно мягче произнес Пауэрскорт, — но я просил бы вас взглянуть на положение вещей с точки зрения правительства моей страны. Мистер Мартин, столь же заметное лицо в министерстве иностранных дел в Лондоне, сколь вы здесь в своем Санкт-Петербурге, — Бажанов на этих словах привстал и поклонился, — приезжает сюда в декабре прошлого года и проводит на следующий день, как мы полагаем, несколько встреч — возможно, с представителями министерства иностранных дел, в точности это не известно. А вечером того же дня его находят убитым! О его смерти сообщается в рапорте, составленном городовым полицейского участка, расположенного в непосредственной близости от британского посольства. Имеется соответствующий документ. — Факт наличия документа, по мнению Пауэрскорта, сердцу чиновника должен быть особенно мил. Устное слово, что воздух, ничего не значит. Бумаги, записи, памятки — вот главное содержание жизни! — Но теперь, только представьте себе, полиция все отрицает! Там говорят, документ поддельный. — Воистину, подумал Пауэрскорт, подделка документа — страшный грех против духа святого бюрократической машины. Приводит в ужас одна лишь мысль о возможности подделки. — Там говорят, мистер Мартин не мог приехать в Санкт-Петербург. Однако же мы точно знаем, что он отбыл из Лондона в столицу Российской империи, облеченный особой миссией. И не вернулся. У нас нет причин полагать, что он жив. Мы думаем, он погиб. Вы же, господа, утверждаете, что его здесь никогда не было. Так кому и чему нам верить?

Тут Бажанов воспользовался одной из классических бюрократических уловок, своего рода чиновничьей сицилианской защитой.

— Я был бы рад вам помочь, лорд Пауэрскорт. Дайте мне день-другой. Возможно, соответствующий документ поставили не на свое место. Наведу справки в других учреждения. Возможно, помогут там.

Позже Пауэрскорт узнал, что под «другими учреждениями» в России понимают секретную полицию, охранку, или даже еще более тайные организации, в ведении которых находится безопасность царской семьи и государства.

— Вы очень добры, господин заместитель. Мы вам очень признательны. Позвольте только задать вам еще один вопрос перед тем, как мы расстанемся. Вы упомянули в начале нашего разговора, что у вас нет сведений касательно мистера Мартина за 1905 год. Следует ли из этого — поправьте меня, если я ошибаюсь, — что у вас могут иметься сведения о нем за другие годы?

Бажанов рассмеялся, шлепнув себя рукой по бедру.

— Как раз сегодня я говорил своему второму помощнику — они умные люди, эти англичане! Наш гость наверняка сумеет задать верный вопрос, чтобы узнать то, что ему нужно. — Пауэрскорт, жадно ждущий ответа, все-таки не смог не подивиться, сколько же помощников у этого человека. Три? Пять? Семь? В следующий раз надо будет спросить. — За 1905 год сведений и впрямь нет. Да, именно так я и сказал. Однако давайте посмотрим сначала, о том ли господине Мартине мы говорим. Наш Родерик Мартин или, верней, ваш Родерик Мартин проживает в Англии, в графстве Кент, в местечке под названием Тайбенхэм-Грэндж. Женат. Служит в министерстве иностранных дел. Тот ли это господин Мартин, которым вы интересуетесь?

— Тот, — ответил Пауэрскорт, чувствуя, что сейчас разорвется бомба, и его расследование сдвинется наконец с мертвой точки.

— Отлично, значит, мы оба говорим об одном и том же господине Мартине. Итак. По нашим данным, он не приезжал сюда в 1905 году, однако мы знаем, что он бывал здесь три раза в 1904 году, три раза в 1903-м и дважды в 1902-м. Ко времени нашей следующей встречи мы сможем выяснить, не приезжал ли он в более ранние годы. Можно сказать, лорд Пауэрскорт, что ваш господин Мартин, служащий Министерства иностранных дел Его Величества короля, весьма и весьма регулярно наезжал в наш город.

3

Лорд Фрэнсис Пауэрскорт изо всех сил постарался не показать своего удивления. Тот факт, что Родерик Мартин столь часто приезжал в Санкт-Петербург, радикально менял весь ход расследования. При этом он заметил, что выражение лица Шапорова таково, словно тот давным-давно это знал.

— Однако это чрезвычайно любопытно, господин заместитель, — начал Пауэрскорт. — А могу я спросить, имеются ли у вас под рукой точные даты этих визитов? Названия гостиниц, в которых он останавливался? Мое правительство будет признательно, если мы получим такие данные.

— Вы можете спросить, лорд Пауэрскорт, и я отвечу, что, да, имеются и да, получите. Никто не посмеет сказать, что мы, слуги царя, не желаем сотрудничать с королем Англии и правителем Индии! — расщедрился Бажанов. — Получить такого рода сведения будет весьма несложно. Предлагаю, господа, встретиться в это же время в начале следующей недели. Я сообщу, когда именно, в посольство. К этому времени, надеюсь, мы соберем нужные сведения. Так что получается, что эту неделю я буду служить правительству Его Величества Эдуарда Восьмого! Всего вам самого доброго, господа!

Пауэрскорт и Шапоров молчали весь путь по длинному коридору от комнаты 467 до лифта. Молчали и в лифте. Молча раскланялись с одноруким у входа, который отметил в своем журнале время, когда они покинули министерство. И только у парапета Фонтанки, по дороге к британскому посольству, Шапоров прервал молчание:

— Это был сюрприз, не так ли, лорд Пауэрскорт? Как вы думаете, что бы это могло означать?

Пауэрскорт рассмеялся:

— Честно говоря, даже не знаю, что и думать. — Именно в этот момент, как Михаил признался потом Наташе, он впервые понял, как богат жизненный опыт Пауэрскорта, какой изощренный у него ум. — Это может, к примеру, означать, что у него была любовница в городе. Может означать, что у него незаконный ребенок или даже дети здесь, в Петербурге, — в конце концов, в Англии у него детей нет. Возможно, что его шантажировал какой-нибудь местный вымогатель, и приходилось приезжать, чтобы лично выплачивать деньги. Он мог быть секретным дипломатическим связным между британским правительством и царем. А мог — двойным агентом охранки и являться в Россию, чтобы покаяться в грехах и обновить клятву верности чужой стране. Более того, он мог быть всем перечисленным сразу, хотя, впрочем, думаю, это маловероятно. Однако вот что я вам скажу, Михаил. Кем бы в итоге наш с вами Мартин ни оказался, мы наивернейшим образом все это выясним.


Михаил Шапоров и Наташа Бобринская сидели в Старой библиотеке шапоровского особняка на Миллионной улице. На вокзале, где Миша встречал царскосельский поезд, они обменялись целомудренным поцелуем, а теперь, усевшись, как полагается, по разные стороны столика, чинно пили чай. Наташа нашла, что Михаил очень повзрослел и возмужал после жизни в Лондоне. Он же нашел, что она стала еще прелестней, чем прежде.

— Что привело тебя в Петербург так скоро? — улыбаясь, спросила она. — Я очень обрадовалась, когда получила твою записку. Миша, ты надолго?

— Пока не знаю! Это, видишь ли, довольно фантастическая история, как я здесь оказался.

— Ну так расскажи! — Девушка даже подалась вперед от любопытства. — Обожаю фантастические истории!

— Я приехал переводчиком при высокородном английском сыщике, лорде Фрэнсисе Пауэрскорте. Британское Министерство иностранных дел поручило ему узнать, что случилось с неким мистером Мартином.

— Да? И для этого посылать сразу двух человек из самого Лондона? Ближний свет! Почему бы просто не спросить об этом самого Мартина?

— Это было бы несколько затруднительно, Наташа. — Шапоров усилием воли сохранял на лице подобающую серьезность. — Дело в том, что мистер Мартин не в силах что-либо рассказать. Он мертв. Точнее говоря, его убили. Тело нашли на Невском проспекте.

— Да? — отозвалась девушка, стараясь не показать виду, как щекочет ей нервы разговор о смерти. — Но почему ты, Михаил? Как случилось, что выбрали именно тебя? Или в туманах Бейкер-стрит ты стал приятелем Шерлока Холмса и доктора Ватсона?

— Увы, нет, — сказал Шапоров, — ответ куда более прозаичен. У моего отца какие-то дела с Форин-офисом. Он меня там и порекомендовал. Надо полагать, в свое время он потребует от них ответной услуги. А может, по их мнению, сможет оказаться полезным здесь. Если хорошенько подумать, то с их стороны это очень даже неглупо.

— И как тебе? Интересно? Наверно, приходится разговаривать с разными ужасно важными и интересными людьми?

— Ну, так бы я, наверно, не выразился. Пока что мы успели побывать в полицейском участке, в парочке моргов, в трактире, где подают щи — милорду они, кстати, понравились, сказал, напоминают Ирландию, — а также побеседовали с третьим помощником заместителя столоначальника департамента министерства иностранных дел, и этот последний оказался до того занимателен, что мы даже собираемся к нему еще раз на будущей неделе.

— Вот как? А этот лорд Пауэрскорт, Миша, каков он? Красив? Умен? Как на твой взгляд, для меня он хорошая партия?

— Ну, на мой взгляд, тебе нужен кто-то помоложе, Наташа, — со всей доступной ему рассудительностью проговорил Михаил. — Человек молодой, но уже умудренный опытом, успевший пожить за границей, начитанный, красноречивый и так далее. Все это мы еще обсудим с тобой позднее. А о Пауэрскорте скажу, что ему около сорока, он женат, у него четверо детей и прекрасные манеры. Он живет в Челси, Челси — это хороший район Лондона. Кроме того, все мысли Пауэрскорта заняты этим бедолагой мистером Мартином и его несчастной вдовой. И еще он очень умен, знаешь, очень, хотя сразу и не скажешь.

Тут Михаил вспомнил свой разговор с Пауэрскортом насчет того, рассказать ли Наташе о Мартине, чтобы на всякий случай она держала ухо востро.

— Так, значит, никто не знает, почему этого Мартина убили? — вернулась к самому для нее интересному Наташа, которая находилась под большим впечатлением от того, что ее поклонник — наверное, можно назвать поклонником человека, который при встрече целует тебя на вокзале? — участвует в расследовании такого загадочного происшествия.

— В том-то все и дело, душа моя, — произнес Шапоров, раздумывая, каким словом можно определить красоту этих темных, сверкающих от возбуждения глаз. — Сначала в британское посольство пришел полицейский рапорт о том, что он мертв. Теперь же в полиции говорят, что в глаза англичанина не видели, и кто писал этот рапорт, не знают. Более того, говорят, в этот последний раз Мартина здесь вообще не было, но зато в прошлом и позапрошлом годах он приезжал неоднократно! В общем, все ужасно запутано.

— Да-а, — озабоченно нахмурившись, протянула Наташа. — И что же он делал здесь, этот таинственный мистер Мартин?

— Это еще одна тайна. Только британский премьер-министр знает, с какой миссией его послали в Санкт-Петербург. Секретарь британского посольства в России, человек, которому, если верить Пауэрскорту, известно в точности, где все собаки зарыты, этого, однако, не знает. И британский посол тоже. И мы с лордом. В общем, мрак, темь и полная неизвестность.

— Ах, как интересно, — пробормотала Наташа. — Как бы мне хотелось вам чем-нибудь помочь!

Тут Михаил стремительно поднялся с места и принялся быстро вышагивать по комнате, вдоль книжных шкафов со старинными томами в кожаных переплетах, расставленными по языкам и году издания. В Старой библиотеке шапоровского особняка хранились книги по европейской истории и литературе на всех языках мира. В Новой библиотеке собирались российские издания. Когда он в очередной раз дошагал до толстого Данте, изданного в Венеции и переплетенного с особой элегантностью, Наташа не выдержала:

— Пожалуйста, перестань, Миша! Что такое, ты ходишь, будто меня здесь нет! Мне, знаешь ли, гораздо удобней, когда ты смирно сидишь напротив!

— Извини, Наташенька, — рассмеялся молодой человек. — Я просто раздумывал, сказать тебе одну вещь или нет.

— Какую вещь? — тут же загорелась она. — Конечно, скажи! Или ты меня дразнишь?

— Нет, не дразню. На самом деле это очень и очень серьезно. Мы с лордом Пауэрскортом думаем, что есть шанс, очень маленький такой шансик, что миссия Мартина каким-то образом может иметь отношение к царю. Как-то связана с зарубежной политикой, например.

— И это что-то до такой степени секретное, что даже английский посол ничего не знает?

— До такой степени секретное, что даже английский министр иностранных дел ничего не знает, Наташа.

— Но я-то тут при чем? Ты сказал, что думаешь, рассказывать мне или нет. О чем речь, Миша?

— Вот о чем. Мы хотели просить тебя помочь нам. Мы хотели, чтобы ты очень внимательно прислушивалась ко всем разговорам, касающимся политики, не всплывет ли где имя Мартина. Но только Христа ради не задавай никому никаких вопросов, не то сама угодишь под невский лед. Слушай, и больше ничего.

Наташа потеряла дар речи. Дважды она открывала рот, но слова вымолвить не могла.

— Это самое захватывающее поручение, какое я когда-либо получала! И самое взрослое при этом, — наконец сказала она. — Так что, ты хочешь, чтобы я сейчас же уехала и принялась за дело?

— Нет-нет, что ты! — замахал руками Шапоров. — Еще успеешь в свой дворец! У тебя еще полтора часа свободного времени! А кроме того, теперь твоя очередь рассказывать, Наташа. Как там, в Царском Селе?

— Доложу тебе, Миша, что для нас, затворниц Царскосельского дворца, вступление в мужской сыщицкий клуб дает возможность хоть как-то развеять царящую там прямо-таки удушающую скуку.

— Скука? Никогда не поверю! Мы ведь, в конце концов, толкуем о самодержце всея Руси. Он один из самых могущественных людей на этой земле. Разве присутствие власти не возбуждает? Не представляю себе, как это может быть скучно.

— Ну, ты же видел царя! В нем нет ничего могущественного. Скорей, он напоминает какого-нибудь начальника станции.

— И все-таки я не понимаю, Наташа, — отчего это так скучно?

— Сначала все ничего. Ты приезжаешь, тебе интересно, ты осваиваешься — и тут тебя затягивает, как в болото. Живешь словно в музее восковых фигур, только фигуры живые. Это из-за дворцового церемониала. Там есть такой древний швед, граф, не помню, как его там, так вот он помнит, что и как полагается делать во всех случаях жизни, начиная со времен царя Гороха. Едим, разумеется, по расписанию, всегда в одно время, завтрак в полвосьмого для всех, за исключением Александры Федоровны, обед в двенадцать, чай с печеньем в четыре — и кто-то мне говорил, что рецепт печенья к чаю утвержден еще Екатериной Великой. Ужин тоже по расписанию, потом государь читает всем вслух из какого-нибудь романа. Всюду, куда ни ступи, солдаты и полицейские, лакеи всех цветов кожи, белые, черные и коричневые. В самом Царском Селе столько военных — кажется, там расквартирована армия какого-нибудь небольшого государства, Дании, например. Выгляни в окно и обязательно увидишь спину солдата или казака. И через некоторое время, Миша, все эти спины в мундирах ужасно надоедают. Всех записывают в толстую книгу, кто входит во дворец, кто выходит. Не понимаю, как можно там жить, если есть прекрасный Зимний дворец, и при том в самом центре города! Для чего ж тогда Екатерина его строила, Зимний, если не жить там зимой?

— Безопасность, Наташа, ты не можешь этого не понимать, — сказал Михаил. — В Царском семья чувствует себя в безопасности. И предполагаемых террористов можно схватить раньше, чем они дойдут до парадной двери. А в центре города — поди их отследи!

— Вот будет потеха, если террорист все-таки проберется через парадную дверь! — легкомысленно воскликнула Наташа. — Как ты думаешь, как они проносят свои бомбы? Под пальто? Это не опасно, так их носить? Они не могут подорвать себя сами?

— Знаешь, по этому поводу я бы на твоем месте так уж не веселился. Ты поосторожней, Наташа. Никогда не знаешь, на что они нацелятся в следующий раз. Лучше расскажи мне о великих княжнах. Какие они?

— Девочки? — Наташа на мгновенье смолкла и улыбнулась. — Они милые, Миша, на самом деле милые. Их держат в строгости, они сами заправляют свои кровати, образцово ведут себя за столом, у них английские гувернантки и даже мебель английская. И у старших вдвое меньше карманных денег, чем у меня, когда я была вдвое их младше.

— И о чем они с тобой говорят? Или о чем ты разговариваешь с ними?

— Сразу видно, господин Шапоров, вы давно не перечитывали циркуляр о придворном церемониале. Мне стыдно за вас! Зарубите себе на носу: запрещено обращаться к членам императорской семьи, пока они сами не заговорят!

— Тогда скажи мне, — не сдался Михаил, — о чем они говорят с тобой.

— Вот это уже не так весело. Именно тут видны пробелы в их воспитании. Только подумай! Бедняжки вряд ли когда обедали в ресторане. Никогда не делали покупок в модных магазинах на Невском. На отдых они едут либо в Крым царским поездом, в плотном окружении охраны, либо в круиз по Балтийскому морю, в плотном окружении морских офицеров, отобранных строго по признаку преданности царскому дому. У них такие же представления о жизни простого русского народа, как о жизни человека на Луне! Я, как ты понимаешь, не из простого народа, но они ничего не знают и о том, как растут дети в нашем с тобой кругу. Они думают, что все русские похожи на тех крестьян, которые стоят вдоль железнодорожных путей, чтобы помахать им, когда они проезжают мимо. Их родители убеждены, что русский народ обожает и царя, и всю императорскую семью скопом, и думают, что верноподданнических чувств не разделяют только снобы и декаденты здесь, в Петербурге. Больше всего девочки любят, когда я описываю им какой-нибудь большой — галантерейный, например, — магазин, как что там устроено и какие где товары. В особенности про наряды готовы слушать часами. Еще одна любимая тема — меню в модном ресторане. И еще можно часок-другой провести за подробнейшим описанием моего личного гардероба.

— Тебя послушать, так они несчастные, обделенные дети! Ты что, в самом деле так думаешь?

— Честно говоря, да. Родители их любят, без всякого сомнения любят, но не понимают, что лишают их жизни. И, знаешь, Миша, есть еще одно обстоятельство, — тут девушка понизила голос и оглядела библиотеку так, словно агент охранки мог прятаться за томом Вольтера или Руссо. — Мальчик! Наследник! С ним что-то не так! Не знаю что, я даже думаю, они и сами не знают, но это серьезно, очень, очень серьезно!

— Что значит — с ним что-то не так? Что ты хочешь сказать? Он что, не начал ползать или что там полагается младенцу в его возрасте?

— Нет, дело не в этом, Миша. Несколько раз он болел. Не спрашивай меня, как и чем, но в таких случаях у мадам Алекс лицо делается еще длинней, чем обычно, Его Величество выглядит так, словно все займы рухнули разом, и из Петербурга приезжает целый поезд врачей. Буквально. Однажды у нас в Александровском дворце за день побывало семь профессоров!

— И это тоже не разгоняет твоей скуки? Совсем не веселят чинные доктора, которые приезжают осмотреть цесаревича? А что говорят о нем его сестры? Они вообще знают, что происходит?

— Думаю, что с них взяли слово молчать. Или пригрозили урезать порцию печенья за чаем. Ни слова не говорят. Тут еще кое-что случилось недавно, и я не знаю, как это трактовать. Пропали два яйца, самые красивые.

— Яйца? Пропали? Какие яйца? Особые романовские яйца от особых романовских несушек? — Михаил только руками развел: жизнь царского семейства со стороны производила довольно странное впечатление. Даже он, по убеждениям монархист, хотя и сомневающийся, не был уверен, что в Царском Селе обстановка такая, какая и должна быть.

— Извини, пожалуйста, Миша, мне следовало объяснить толком, — рассмеялась Наташа. — Речь идет о драгоценных пасхальных яйцах работы придворного ювелира Фаберже. Каждый раз на Пасху Его Величество заказывает два новых яйца, одно для своей матери, Марии Федоровны, другое для супруги, мадам Алекс. Так вот, одно из пропавших яиц называется «Великий Сибирский железный путь в 1900 году». Это — чудо! По центру яйца — пояс, на котором выгравирована карта Российской империи, по ней прочерчена Транссибирская магистраль, ее начали строить в 1891 году, чтобы связать европейскую часть России с азиатской. Недостроенные участки пути отмечены пунктиром. Ну а внутри, представь себе, крошечная модель поезда из золота и платины. В составе вагон-церковь Святой Ольги (в честь которой названа старшая из царевен), паровоз с рубиновым фонарем и бриллиантовыми фарами и еще четыре вагончика с окошками из горного хрусталя. На каждом вагоне надпись — ее можно рассмотреть только в лупу! На первом — «Прямое сибирское сообщение», на втором — «Для дам», на третьем и четвертом — «Для курящих», «Для некурящих», указаны количество мест и класс вагона. Но мало того! Есть еще золотой ключик, и если механизм завести, то поезд, сверкая бриллиантовыми фарами, приходит в движение и проезжает несколько метров!

— И ты сама видела, как он ездит, да, Наташа?

— Нет, я — нет, но девочки видели. Они говорят, это поразительно! Второе яйцо не такое затейливое, но все равно замечательное. Называется «Королевские дворцы Дании», и если открыть его, то увидишь восемь картинок с изображением восьми дворцов, в которых живала матушка царя, когда была девочкой. Это яйцо открытым я видела сама, и оно очень красивое.

— И куда ж они делись?

— Не знаю! — Наташа с тревогой взглянула на стенные часы над дверью. — Вот только что были тут, в особой стеклянной горке вместе с другими яйцами — и вот их нет. И никто, кажется, по этому поводу не беспокоится! Может, не замечают? А теперь мне пора идти, Миша, или будут неприятности. Опоздаю и, чего доброго, отловят меня у входа и запрут вместе с другими убивцами! Ты меня проводишь?

— А как же, конечно, провожу, — рассмеялся Михаил. — Как насчет того, чтобы в следующий раз встретиться в Царском Селе? И можно, я возьму с собой моего нового друга лорда Пауэрскорта?


Лорд Фрэнсис Пауэрскорт был не слишком доволен тем приемом, который его новость имела в британском посольстве. Де Шассирону, конечно, вся эта коллизия на руку: он, Пауэрскорт, привнес новизну, остроту и даже некоторую опасность в посольскую жизнь, ведя которую так легко впасть в позерство и скуку. Де Шассирону что, он обрадуется всякому свежему лицу, с которым можно потолковать, поделиться своими саркастическими заметами, поумничать, посудачить. С де Шассироном все в порядке. Посол — вот с кем проблема. Вчера за завтраком де Шассирон дал ему убийственно резкую оценку.

— Отслужил свое в Вашингтоне, его милость, да, не первым номером, правда, но вторым отслужил. Вашингтон, кстати, был единственным местом, где он мог изъясняться на языке страны так же хорошо, как аборигены. В Париже, куда его после назначили послом, он опозорился своим слабым французским, дипломатическим и деловым. Потом был послом в Германии, где оскорбил половину правительства тем, что в нужный момент не отдал чести на каком-то нелепом параде, затеянном столь же нелепым кайзером. И вот теперь он в Петербурге, и намерен просидеть здесь не меньше двух лет. А уж там можно будет вернуться в Лондон, чтобы принять у бесцветного сэра Джереми Реддауэя должность постоянного секретаря Форин-офиса. Он и без того сэр Джаспер Колвилл, а теперь появится возможность воплотить амбиции жены и возвыситься до лорда Колвилла из… где у него там поместье? В Тутинг-Бэке? — с нескрываемым презрением говорил де Шассирон. — Или в Клэпхэм-Коммон? Но вы, Пауэрскорт, — тут де Шассирон откинулся в кресле и провел рукой по волосам, обнаружив в очередной раз, что зарождающаяся плешь никуда не исчезла, — вы представляете для его милости проблему. Мертвый британский дипломат ему решительно ни к чему. Хлопотные переговоры с местными властями приветствуются еще меньше. Его милость вполне устроило бы, чтобы Мартин остался под невским льдом, если он, конечно, там, и чтобы тело нашлось не раньше, чем его милость вернется домой — вступить на свою новую должность и занять свое место в палате лордов. Как только вы пойдете к нему с чем-то конкретным, он сразу очень расстроится. Все, что может осложнить или испортить отношения Его Величества с русским царем, в этом посольстве крайне не одобряют. Вы можете ему очень навредить, если в этой истории с Мартином обнаружится что-то серьезное. Можно даже сказать, что некоторым образом вы держите в руках будущее его милости.

Теперь же трое джентльменов сидели у посла в кабинете, пили английский чай и ели сандвичи с огурцом. Посол за свою жизнь навидался коллег, которые, впав в презренные обычаи тех стран, где служили, позорно забывали о том, кто и что они такое. Посол восседал за огромным письменным столом, и Пауэрскорта вдруг озарило, что все посольство обставлено диванами, креслами, столиками, стойками для газет по образцу какого-нибудь лондонского клуба с Пэлл-Мэлл[8], да хоть «Атенеума»[9].

Прежде чем выслушать, что удалось узнать Пауэрскорту за минувший день, посол побаловал аудиторию изложением собственных взглядов на дипломатические проблемы, сопутствующие загадочному делу Родерика Мартина. Во-первых, необходимо держать в поле зрения ранимость и впечатлительность русских, а также трудности, с которыми они столкнулись в военных действиях против Японии, с одной стороны, и в противодействии деятельности революционеров-бомбистов, с другой. Разумеется, представителям Его Величества короля Великобритании необходимо сохранять собственное достоинство, ни в коей мере не подвергая сомнению право русских на проведение политического маневра. Кроме того, необходимо получить те неопровержимые факты, которых у нас настоятельно требуют в Лондоне. Всем известно, как легко возбудимо британское общество — к счастью, в настоящий момент оно пребывает в неведении по волнующему нас вопросу, поскольку предприняты строжайшие меры, чтобы ничего не просочилось в газеты, — и как трудно его потом успокоить. Предубеждение против русского медведя, столь сильное поколение назад, сейчас не так велико, но, с точки зрения сэра Джаспера, все может резко измениться. Следовательно, то, что нам требуется, это смелость, приправленная осторожностью, и самообладание в сочетании с уважением к российским властям.

Де Шассирон рьяно кивал, выражая живейшее согласие с соображениями, высказанными послом. Распознав иронию, Пауэрскорт подумал, что де Шассирон играет в очень опасную игру. И только потом, вспоминая эту сцену, он понял, что тот, зная посла как облупленного, резвился, будучи совершенно уверен в собственной безнаказанности: его милость ни при каких обстоятельствах не способен почувствовать иронию и неуважение по отношению к своей драгоценной персоне. С точки зрения Пауэрскорта, речения посла были вздором, облеченным в словесную шелуху, так чтобы угодить всем и никому и усидеть на заборе, глядя во все стороны сразу.

Отчет самого Пауэрскорта о посещении полицейского участка и моргов вызвал у слушателей мало интереса, хотя де Шассирон вскинул бровь и уронил свой монокль, услышав, с каким жаром отрицали в участке, что Мартина обнаружил кто-то из тамошних городовых. Однако же сообщение о том, что, по утверждению чиновника министерства внутренних дел, Мартин не раз бывал в Санкт-Петербурге в прежние годы, было встречено с удивлением. Сэр Джаспер, впрочем, от прямых высказываний уклонился, уступив это право — возможно, с тем чтобы понять, откуда, собственно, ветер дует, — первому секретарю посольства де Шассирону.

— Черт побери, да это динамит! — воскликнул тот, ввинтив в глазницу серебряный монокль и уставясь в свои заметки. — Если Мартин бывал здесь, значит, он не останавливался в посольстве — не думаю, что я видел его хоть раз прежде, — а я, спаси Господь мою душу, здесь с 1899 года от Рождества Христова, и мне ли не знать! Как вы думаете, Пауэрскорт, что он тут делал? Этот ваш приятель в министерстве, у него есть какие-нибудь соображения на этот счет?

— Представитель министерства ни о чем подобном не говорил, — осторожно сформулировал Пауэрскорт. — В начале следующей недели мы договорились встретиться снова, в расчете на то, что появятся новые данные. Если он не был готов рассказать нам все, что знает, в тот раз, то я сомневаюсь, что распахнет перед нами всю душу в следующий.

— Нам, Пауэрскорт, нам? — переспросил сэр Джаспер, поигрывая ножом для бумаги. — Вы говорите о себе во множественном числе, как царственная особа, или же вас сопровождал кто-то, нам неизвестный?

— Со мной, сэр Джаспер, был переводчик, молодой человек из безупречной семьи, безупречно владеющий обоими языками, по имени Михаил Шапоров. Его прислали из Форин-офиса.

— Ну, разумеется, — важно сказал посол, стараясь загладить тот факт, что ему докладывали об этом, а он запамятовал. — Продолжайте же, прошу вас!

— Могу лишь повторить те варианты, которые уже обсуждал сегодня с Шапоровым, когда мы вышли из министерства, сэр Джаспер, — сказал Пауэрскорт, гадая про себя, стал бы он сам таким же надутым, если б провел жизнь на дипломатической службе. — Мартин мог иметь здесь даму сердца или любовницу. Или внебрачных детей, которых он навещал. Или его могли шантажировать, и он приезжал, чтобы вносить деньги. Или он мог быть агентом охранки и приезжать за инструкциями. Или приезжать, просто чтобы отдохнуть. Возможно, ему нравился этот город. Он ведь очень красивый. Все мы знаем людей, которые непременно хотя бы раз в год стремятся в Рим, Венецию или Париж. Мартин мог иметь такое же пристрастие к Петербургу.

Де Шассирон сидел с таким видом, словно предвидел, что сейчас произойдет нечто сугубо драматическое, и его ожидания оправдались.

— Вы хотите сказать, Пауэрскорт, что обсуждали все эти возможности с молодым Шапоровым, включая и совершенно постыдное предположение, что Мартин мог состоять в русских агентах? — Мартин, пока был жив, мог не раз доставить послу сильную головную боль, однако теперь тот встал грудью за честное имя покойника. — На мой взгляд, это неосмотрительно с вашей стороны, в высшей степени неосмотрительно.

Пауэрскорт раздумывал, принять бой или не принимать. Пожалуй, лучше нет.

— Прошу прощения, если вы считаете, что я превысил свои полномочия, сэр Джаспер. Я полагал, что могу положиться на молодого человека, рекомендованного мне британским Министерством иностранных дел. На мой взгляд, он вполне благоразумен.

— Тем не менее, Пауэрскорт, я требую благоразумия от вас, настоятельно требую. Благоразумие — первейший долг всех служащих на дипломатической ниве. Надеюсь, вы будете держать меня в курсе своей деятельности и своих… — тут посол помедлил, словно неуверенный в точности подвернувшегося ему слова, — своих умозаключений. Жду вас ежедневно, примерно в это же время. — Посол поднялся с места и направился к дверям. — Благодарю вас, джентльмены, прощайте.


Перед Крещением, как всегда перед большими праздниками, в Зимнем дворце устроили генеральную уборку. За несколько дней до срока целая армия уборщиц заняла свои боевые посты, экипированная высокими лестницами и обычным ассортиментом ведер, тряпок, швабр, щеток и перьевых метелок с длинными ручками для обметания пыли с хрупких предметов. С особенным тщанием наводился лоск на самую красивую лестницу этого самого красивого в мире дворца, Иорданскую.

На мраморные ее пролеты с двух сторон падает серый январский свет, сверху вниз неусыпно, отражаясь в зеркалах, ее оглядывают кариатиды и атланты, не спускают с нее глаз парящие под потолком боги Олимпа, изображенные на нарядной фреске. Десять монолитных колонн из серого гранита возвышаются над балюстрадой второго этажа, оттеняя белизну мрамора, щедро изукрашенного резьбой и позолотой. В мирные дни, когда не началась еще японская война и не была столь остра угроза покушений, весь свет Петербурга, приезжая во дворец на празднества, поднимался по Иорданской лестнице в бальные залы второго этажа.

В этом году во дворце было немного гостей, но все-таки торжественная лестница пригодилась, и труды армии уборщиков хоть и остались не оценены — такие вещи господа принимают как само собой разумеющееся, — но даром не пропали. Лестница недаром зовется Иорданской. Как заведено, ежегодно шестого января процессия во главе с императором — представители царствующего дома, церковнослужители, высшие сановники государства — спустилась по нарядным лестничным маршам, вышла на Дворцовую набережную и по ковровым дорожкам вступила на скованную льдом реку, чтобы по традиции, в память крещения Христа в водах иорданских, освятить воды Невы. Как всегда, на льду был сооружен временный павильон — как раз напротив северного входа во дворец. Митрополит Санкт-Петербургский Антоний окунул золотой крест в прорубь-«иордань», потом туда опустили чашу, набрали речной воды и с поклоном подали императору. Он пригубил и вернул чашу священнослужителю. Прозвучали молитвы за здоровье царя и царствующего дома — и очень не напрасно, будут язвить потом циники, учитывая гигиеническое состояние невской воды.

Царица с дочерьми, ввиду того, что в городе неспокойно, остались во дворце и наблюдали за церемонией водосвятия из гостиной, выходящей окнами на Неву. В углу еще стояла высокая наряженная елка, пахло хвоей и мандаринами, легкий сквозняк, пролетавший по анфиладе просторных комнат, заставлял трепетать оплывающие воском свечи. Ждали праздничного салюта.

И вот он грянул. Девочки побежали к высоким окнам. Императрица-мать, царица Александра Федоровна и сестра царя Ольга Александровна тоже поднялись с мест, чтобы полюбоваться тем, как над серо-зеленым, ледяным панцирем Невы вспыхнет фейерверк и взлетят ввысь ракеты.

Этот вид из окон Зимнего дворца на Неву, на Петропавловскую крепость с ее строгим шпилем, поблескивающим даже в непогоду, — одна из достопримечательностей Петербурга. Но кто-то злобный не хотел, чтобы в этот праздничный день Романовы забыли, что крепость — не только украшение города. Это еще и политическая тюрьма. Это еще и некрополь Романовых. Почти все русские цари лежат там. Этот кто-то хотел, чтобы число венценосных покойников возросло.

Потому что одно из орудий батарей, поставленных близ Биржи, ударило не холостым снарядом, как обычно бывает в салют, а картечью. Пули попали в помост у «иордани», на набережную, в фасад Зимнего дворца. Городовой, стоявший на посту у павильона водосвятия, упал, запятнав снег кровью. Стекла дворцовых окон, задребезжав, полопались. Осколки брызнули внутрь, к ногам царевен, вдовствующей императрицы и Ольги Александровны, сестры царя, но никто, к счастью, не пострадал.

В поднявшейся суматохе император с императрицей, тоже невредимые, перекрестились и стали молиться. Царь находился у «иордани», а царица — во дворце, но оба думали об одном. Совсем неподалеку находится то место, где двадцатью четырьмя годами раньше террористы бросили бомбу в экипаж деда царя, Александра Освободителя. Спутников царя и его лошадей ранило, сам же он, оставшись цел, вышел из развалин экипажа, чтобы помочь раненым, — и тут другой убийца бросил еще одну бомбу, которая упала точно между сапог царя. Страшным взрывом ему оторвало ноги, разворотило живот, иссекло лицо. Еще дыша, он попросил, чтобы его доставили в Зимний дворец. Черная дорожка крови осталась на мраморных ступенях после того, как его внесли на руках в кабинет и уложили на походной кровати. Когда он испустил последний вздох, в ногах его смертного одра стоял внук Николай, мальчик в синей матроске.

Теперь этот мальчик, ныне Николай Второй, самодержец всея Руси, в плотном окружении охраны торопливо шел к тому самому дворцу, где в муках умирал его дед, и только покачивал головой. Каждый день ему докладывают о том, что преступная агитация злонамеренных лиц возбуждает рабочих, что противоправные элементы активизируются. Положение в стране обостряется все больше, и не знаешь, откуда ждать удара.

Весть о случившемся молниеносно разошлась по столице. Говорили об этом и в Императорском яхт-клубе, где собирались самые сливки общества. Вот и там всякий, услышав новость, крестился. У окна стоял в окружении почитателей французский посол и разглагольствовал о том, что самое знаменательное в этой попытке покушения — то, что из орудий стреляли матросы. Это вам не студенты-фанатики, которые в прошлом году сгубили министра внутренних дел. Это люди, которые приносят присягу царскому семейству, священную клятву верности дому Романовых! Если уж они покинут царя, что станется с Россией?! Корреспонденты иностранных газет со всех ног бросились в гостиницу «Европейская» опрашивать очевидцев, сочинять свидетельские показания, пересказывать слухи, трактовать их — и телеграфом распространять новость, в меру сил приукрашенную и драматизированную, по всему миру.

Сидя одна у себя в спальне, императрица Александра Федоровна зябко поежилась. Вспомнилось пророчество святого Серафима Саровского: «Придут времена великого страдания и великой печали, и в назначенный день, в назначенный час поднимется великая смута по всей русской земле».

4

Лорду Фрэнсису Пауэрскорту за время его пребывания в России порядком уже надоело бесконечно выслушивать самых разных людей. То надутого посла, то циничного первого секретаря посольства, то молодого Шапорова, когда он переводит речи полицейских и чиновников. Вот и на другой день после Крещения они опять сидели в министерской приемной и ждали, когда перед ними распахнутся двери кабинета высокопоставленного служащего министерства иностранных дел.

Здание здешнего министерства внутренних дел, праздно думал Пауэрскорт, в сущности, очень похоже на одну из тех обширных больниц для скорбных разумом, которые были выстроены властями на окраинах Лондона в конце ушедшего века, этих огромных запутанных сооружений, где бедный больной мог затеряться, отыскивая после прогулки дорогу в свою палату, а незадачливый посетитель — лишиться последних остатков разума, выбираясь к парадной двери. Здание же министерства иностранных дел, напротив, выглядело как французский отель в стиле Второй империи, который знавал лучшие времена, но потерял raison d’etre[10], словно французский Виши, в котором высох источник минеральной воды, либо английский курорт Бат без пляжа. Когда-то здесь, несомненно, присутствовали некоторые притязания на стиль, но теперь золоченые рамы зеркал облезли и потускнели, росписи под Ватто на стенах утратили блеск и великолепие новизны, а изображенные на них танцоры и музыканты безнадежно устали. Шапоров по дороге рассуждал о том, что если министерство внутренних дел своей задачей считает соблюдение гражданского порядка и благоустройство империи, то миссией служащих министерства иностранных дел определенно является единение с иностранцами, причем желательно там, где климат теплее, чем в Петербурге, и чем быстрее это единство достигается, тем лучше. Некоторые дипломаты, продолжал Шапоров, почти всю жизнь служат где-нибудь за границей и только в конце своей карьеры возвращаются советниками по вопросам внешней политики в родную страну, которую они к тому времени основательно подзабыли и потребностей которой не понимают. Учитывая замечательные способности нынешнего царя, горько сказал Шапоров, такая система гарантированно влечет за собой самую слабую внешнюю политику в мире. Отсюда, пожал он плечами, и непостижимо глупое решение ввязаться в войну с Японией.

Ливрейный лакей на ломаном французском пригласил их войти. Товарищ министра, человек, благополучно преодолевший большую часть ступенек служебной лестницы, все эти стадии третьих и четвертых помощников, тепло их приветствовал:

— Василий Петрович Торопов, к вашим услугам, господа. Прошу садиться. — И товарищ министра Торопов, худощавый человечек с бородкой, холеной изящной рукой указал на два нарядных стульчика французской работы, таких неудобных, как это удается сделать только французам.

Шапоров предупреждал, что разговор, скорей всего, будет вестись по-французски: французский, в конце концов, — это язык дипломатии, а Франция — самое желанное место назначения всех дипломатов. Это поразительно, сказал он, какое количество российских дипломатических миссий разбросано вдоль побережья французской Ривьеры, от Биаррица до самой границы с Италией. Но нет, Торопов заговорил по-русски. Уж не для того ли, подумал Пауэрскорт, чтобы сбить меня со следа? Если он есть, этот след…

— Ваша репутация, лорд Пауэрскорт, вас опережает, и нам лестно видеть вас у себя. Насколько я знаю, этой чести мы обязаны печальному происшествию с господином Мартином. — Произнося это, он любовно оглядывал свои изящные руки, словно проверяя, не успели ли они огрубеть, и неоднократно повторял этот жест на протяжении всего разговора.

Пауэрскорт слегка поклонился. Михаил меж тем внимательно рассматривал поблекший портрет полунагой дамы, украшавший противоположную стену. Кто знает, может, эта картина — свидетельство статуса, один из знаков отличия, сопровождающих продвижение чиновника к служебным вершинам. Любопытно, какую даму ему повесят, когда он, этот господин Торопов, поднимется на ступеньку выше? Может, уже совсем обнаженную?

— Я чрезвычайно признателен вам, господин Торопов, — начал Пауэрскорт, — за то время, которое вы нам уделяете, отрываясь от важных государственных дел.

Торопов рассмеялся и, наклонившись вперед, посмотрел Пауэрскорту прямо в глаза.

— Вам придется разговаривать со многими людьми в нашем городе, лорд Пауэрскорт. Подозреваю даже, что число их окажется больше, чем вам самому этого бы хотелось. Учтите: многие из них будут вам лгать. Я, лорд Пауэрскорт, лгать вам не собираюсь. Почему? Потому что мне нравится Англия и англичане. Я бывал в вашей стране. Мне показывали ваши дворцы. Вот Бленхеймский дворец, например. Для нас, русских, он чуть побольше, чем охотничий домик, но ничего не скажешь, красив. И парк прекрасный. И семейство вашего переводчика мне очень хорошо и давно знакомо. — Торопов покивал, словно подтверждая свои слова, а Пауэрскорт озадачился, к чему это предисловие. Может, это тайный код, секретный язык взяточников и вымогателей, которого он не понимает?

— Мы чрезвычайно признательны, — повторил он с поклоном, стремясь скорее приступить к делу.

— Что ж, — произнес дипломат, в очередной раз осмотрев свои руки, — я могу сообщить вам совсем немного, но прошу вас верить, когда я говорю, что это правда. Разные люди будут убеждать вас в том, что вашего мистера Мартина здесь не было, что на Невском проспекте тело его не находили и что поскольку нет тела, нет и преступления, а поскольку нет мистера Мартина, то, вам, лорд Пауэрскорт, здесь нечего расследовать, а раз расследовать нечего, вы спокойно можете возвращаться домой. Однако, лорд Пауэрскорт, мистер Мартин тут был, и его убили. И это, собственно, все, что я могу вам сказать,

— Виделись ли вы с ним, господин Торопов? Была ли у вас встреча, подобная нашей?

— Я обещал вам сказать, что могу, — завершая разговор, повел рукой Торопов. — Я это сделал. Больше у меня для вас ничего нет.

— А известна ли вам цель, с которой мистер Мартин прибыл в Санкт-Петербург? Можем ли мы узнать хотя бы это?

— Мне больше нечего вам сказать.

— Но может быть, вы хоть знаете, преуспел ли он в своей миссии, какова бы она ни была, а, господин Торопов? — сделал последнюю попытку Пауэрскорт.

— Ничем не могу вам помочь. Прощайте, дорогой лорд Пауэрскорт.


В воскресенье в полдень лорд Фрэнсис Пауэрскорт стоял на крыше Строгановского дворца в необъятном, одолженном ему темно-сером пальто, полы которого при ходьбе волочились по снегу. Ему нравилось думать, что в прошлом плащ принадлежал какому-нибудь офицеру, предку Шапорова, и в стародавних битвах в этом плаще тот скакал на лихом коне и махал саблей, командуя артиллерии: «Пли!» На голове у сыщика была меховая шапка, тоже принадлежащая Шапорову. Сам Шапоров, в таком же плаще, стоял рядом, а на шее у него висели два очень дорогих бинокля. По другую руку Пауэрскорта, в самом теплом пальто и самых теплых перчатках, какие только можно купить в Лондоне на фешенебельной Джермин-стрит, располагался Руперт де Шассирон, первый секретарь посольства Великобритании, которого они пригласили понаблюдать предстоящее Петербургу зрелище. На крышу Строгановского дворца эту троицу завлекла возможность увидеть назначенную на воскресенье демонстрацию рабочих, которые, по предварительно разработанному плану, несколькими колоннами вышли из разных точек города, чтобы сойтись на Дворцовой площади, где их предводитель, священник Георгий Гапон, намеревался подать царю петицию. Пока они ждали, когда появятся демонстранты, Михаил рассказал Пауэрскорту о том, как он «завербовал» Наташу, и о том, что она поведала ему о дворцовой жизни в Царском Селе: о царящей там смертной скуке, китайских церемониях, исчезнувших яйцах и хвором наследнике.

А между тем внизу по Невскому сновал питерский люд, принаряженный по поводу воскресенья. Направо спешили припозднившиеся верующие, чтобы поспеть хоть к концу службы в Казанском, любимом соборе царицы Александры Федоровны. Звенели трамваи, катясь к Александро-Невской лавре. Сразу налево от Строгановского дворца была Мойка, а за ней — огромное пространство Дворцовой площади. Солнце сверкало на куполах и позолоте фасада Зимнего дворца. Чуть северней, на берегу скованной льдом Невы, блистая, вонзался в небо шпиль Петропавловской крепости. Дальше, на северо-запад, лежал Васильевский остров с университетом и тем трактиром, где подавали знаменитые русские щи. На северо-востоке, за Финляндским вокзалом, находилась Выборгская сторона, рабочий район с множеством заводов и фабрик, где миром правила нищета. На юго-восток, за Юсуповским дворцом и Мариинским театром, были Нарвские ворота, поставленные в честь победы над Наполеоном, а за ними — Путиловские заводы, откуда пошла нынешняя волна стачек. И от всех рабочих районов к сердцу города текли колонны людей.

Этот день, как в один голос сказали Пауэрскорту и Шапоров, и де Шассирон, мог стать ключевым в российской истории.

— Сегодня все может перемениться. — Де Шассирон, очень довольный тем, что присутствует при историческом действе, взмахнул рукой, широким жестом обнимая раскинувшийся перед ними город. — Могут отменить самодержавие. Волей народа появится конституция. Разумеется, все зависит от того, соизволит ли царь принять эту волю во внимание. С него вполне станется ничего не заметить. — На этом он прижал свой монокль к левому глазу и принялся инспектировать проплывающих внизу модниц.

— Насколько мне известно, царя сейчас вообще нет в Петербурге, — сказал Шапоров, у которого при дворе были информаторы поосведомленнее, чем у многих, — и не думаю, что он сегодня сюда собирается. И что сделают демонстранты, когда принять их петицию выйдет не Его Величество самодержец всея Руси, а, скажем, обер-церемониймейстер императорского двора, я даже представить себе не могу. Разъярятся, наверно. Надеюсь, удастся, — и Михаил посмотрел в сторону Зимнего и Дворцовой площади, словно церемониймейстер уже репетировал там свой выход, — уговорить их, что государь находится во дворце и непременно ознакомится с их прошением.

— А откуда вы знаете, что царя нет в городе? — де Шассирон, как охотничий пес, почуял близость свежего источника информации.

— Боюсь, не смогу вам ответить, — живо проговорил Шапоров, — но поверьте мне, это точно.

— А могу я задать вам вопрос, Михаил? — спросил Пауэрскорт. — Этот дворец, на крыше которого мы топчемся, он принадлежит одному из ваших кузенов?

— Да. Моя мать, знаете ли, из очень большой, просто огромной семьи, так что мы в родстве с половиной Петербурга. Отец ворчит, что невозможно зайти выпить чаю в яхт-клуб без того, чтоб не столкнуться с двумя-тремя родственниками, причем каждый попросит денег взаймы.

Пауэрскорт с огромным внутренним удовлетворением подумал, что матушке Шапорова придется как можно скорей познакомиться с леди Люси, чтобы они поделились опытом, как справляться с троюродными кузенами и кузинами и их обедневшими детьми.

— И что, именно здесь был изобретен знаменитый бефстроганов — мясо с луком, грибами, сметаной и так далее? Говорят, блюдо так назвали, потому что повар-изобретатель работал в Строгановском дворце. Это правда??

— Нет, его назвали в честь генерала Павла Александровича Строганова, который здесь жил. Это было лет двадцать пять назад. Отец мой очень расстроился.

— Отчего же?

— В нем, знаете ли, силен дух состязательности. Вы поймете, что я имею в виду, когда с ним познакомитесь. С какой стати назвали блюдо в честь никчемных Строгановых, сказал он, когда они сто лет только тем и занимались, что разъезжали верхом, спали с чужими женами да пили водку? Мы же, наша семья, сделали для страны гораздо больше. Почему бы не назвать что-нибудь в нашу честь? Какую-нибудь телятину по-шапоровски? А? Как вам? Во-а-ля-Шапорофф?

Молодой человек покачал головой.

— Конечно, сия забавная страсть — желание увековечить свою фамилию в кулинарии — уже улеглась. Но одно время с этим была просто беда! У нас постоянно менялись повара, тех, кто не придумывал ничего интересного, увольняли. Я был маленький и большую долю экспериментов пропустил, но очень хорошо помню жареных цыплят с ревенем и персиками. И еще — черную икру с каштанами и укропным соусом. Ужас!

Общий сбор на Дворцовой площади был назначен демонстрантам на два часа пополудни. Сверху Пауэрскорту были видны группы солдат с винтовками за спиной, топтавшиеся на прилегающих улицах, похлопывающие себя, чтобы согреться. Чуть повыше, к Адмиралтейству, ровной колонной рысью продвигались кавалерийские части. А ведь сегодня этому городу нужны совсем не солдаты с кавалерией, подумал Пауэрскорт. Ему нужны хорошо подготовленные полицейские соединения во главе с офицерами, имеющими опыт управления большими массами людей.

Михаил тем временем просматривал какой-то листок с жирно и неаккуратно напечатанным, а потому размазанным текстом.

— Господа, это листовка с петицией к царю. Хотите послушать?

Смутные воспоминания о великих петициях английской истории забрезжили в мозгу Пауэрскорта. Разве чартисты не явились походом в Лондон, принеся с собой огромную петицию, подписанную бессчетным количеством людей, требующих реформы? И разве не было Петиции о правах 1628 года, поданной королю представителями обеих палат парламента? А ведь та петиция в конце концов привела к гражданской войне. Ну это не слишком удачный пример для русского царя, подумал Пауэрскорт, в голове которого возник образ короля Карла Первого, приведенного на эшафот в белоснежно чистой рубахе.

— Да, Михаил, прочтите, сделайте милость, — сказал он, поднимая к глазам бинокль.

— «Государь! Мы рабочие и жители города Санкт-Петербурга, разных сословий, наши жены, дети и беспомощные старцы-родители пришли к тебе, государь, искать правды и защиты. Мы обнищали, нас угнетают, обременяют непосильным трудом, над нами надругиваются, в нас не признают людей, к нам относятся как к рабам, которые должны терпеть свою горькую участь и молчать. Мы и терпели, но нас толкают все дальше и дальше в омут нищеты, бесправия и невежества; нас душат деспотизм и произвол, мы задыхаемся. Нет больше сил, государь! Настал предел терпению. Для нас пришел тот страшный момент, когда лучше смерть, чем продолжение невыносимых мук».

Откуда-то издалека Пауэрскорту послышалось пение. Он насторожился и даже вытянул голову, вслушиваясь, но ничего было не разобрать.

— Однако, — протянул де Шассирон, через плечо Шапорова глядя на прокламацию. — Сдается мне, к Его Величеству никто и никогда в жизни не обращался в таком требовательном тоне! Вряд ли даже его жена так с ним разговаривает! А вы что скажете, Михаил?

— Скажу, что вы правы, господин де Шассирон, — тактично согласился Шапоров, продолжая проглядывать прокламацию. — Великий наш государь наверняка разгневается, если прочтет это.

— А как вы думаете, — вступил Пауэрскорт, — отчего эта демонстрация случилась именно сейчас? Именно сегодня? Что, положение дел вдруг резко ухудшилось? Стало хуже, чем позавчера или в прошлом месяце? Почему в прошлом году не было таких демонстраций и прокламаций? Может, вы переведете нам еще немного, Михаил?

— «И вот мы бросили работу, — Михаил слегка морщился, читая, словно разрыв между его жизнью и той, которая описывалась в прокламации, был непостижимо велик, — и заявили нашим хозяевам, что не начнем работать, пока они не исполнят наших требований. Мы немного просили — мы желали только того, без чего не жизнь, а каторга, вечная мука. Первая наша просьба была, чтобы наши хозяева вместе с нами обсудили наши нужды. Но и в этом нам отказали. Нам отказали в праве говорить о наших нуждах, находя, что такого права за нами не признает закон. Незаконными также оказались наши просьбы: уменьшить число рабочих часов до 8-ми в день; устанавливать цену на нашу работу вместе с нами и с нашего согласия, рассматривать наши недоразумения с низшей администрацией заводов; увеличить чернорабочим и женщинам плату за их труд до одного рубля в день, отменить сверхурочные работы, лечить нас внимательно и без оскорблений, устроить мастерские так, чтобы в них можно было работать, а не находить там смерть от страшных сквозняков, дождя и снега, копоти и дыма».

Пауэрскорт подумал, что и язык прокламации, и приведенные в ней доводы применимы к любому трудовому спору между работодателем и работником в любой европейской стране. Она, эта прокламация, вполне нашла бы себе понимание среди рабочих и неимущих и в Бирмингеме, и в Болонье, и в Берлине. Похоже, в этом смысле желание Петра Великого европеизировать Россию осуществилось — но не в том смысле, какой сам Петр в это вкладывал, и то, что вышло, вряд ли ему понравилось бы. Занесенная из заграницы антиправительственными памфлетами, провезенная отчаянными революционерами в Россию под подкладкой пальто или в чемоданах с двойным дном, подстрекающая к мятежу европейская зараза проникла в град Петров с той же легкостью, с какой двумя веками раньше привились в нем колонны и пилястры барокко.

— Взгляните, господа! — закричал Михаил. — О Боже, да их там тысячи!

Глядя в бинокль, Пауэрскорт увидел длинную колонну людей во главе со священником в белой рясе, несущим распятие. Его окружали какие-то вроде бы телохранители. Сразу за ним шли два молодых человека, один с портретом царя, другой с большой иконой Богоматери. Далее несли огромный белый транспарант, на котором было написано: «Солдаты, не стреляйте в народ!» Тут к звукам пения присоединился колокольный звон, благословляющий народ на встречу с царем-батюшкой.

— Это, лорд Пауэрскорт, они поют «Боже, царя храни»! — И Михаил, стоя на крыше, сильным приятным тенором подхватил:

Боже, царя храни! Сильный, державный,

Царствуй на славу, на славу нам!

Царствуй на страх врагам, царь православный,

Боже, царя, ца-а-ря храни!

— А ведь это очень похоже и на наш национальный гимн, — заметил Пауэрскорт. — Бог, вера, смерть врагам — все, как полагается.

Де Шассирон смотрел в бинокль на процессию, которая шла за священником. Множество детей. Самых маленьких несли на руках, тех, кто постарше, отцы сажали на плечи, чтобы им лучше было видно. В хвосте толпы, оскальзываясь на льду, шли старики. И у всех у них вид был значительный и целеустремленный, будто они совершают важное дело, идут нога в ногу с судьбой. А Михаил снова тронул его за руку, указывая на другой берег реки. Там показалась еще одна колонна. Двигаясь с Петроградской стороны, она приближалась к Троицкому мосту, который вел прямиком к Дворцовой. А дальше на восток, обойдя Финляндский вокзал, подходила к реке третья колонна, с Выборгской стороны. Интересно, поймал себя на мысли Пауэрскорт, сколько народу прибавится после этого в казематах Петропавловской крепости? Куранты неподалеку прозвонили час дня — таким образом, до сбора на Дворцовой осталось всего шестьдесят коротких минут. Внизу несколько студентов, все с головы до пят в черном, взобравшись на самодельные трибуны, зачитывали демонстрантам из прокламации.

— Послушайте, Пауэрскорт, — воскликнул Михаил. — А ведь они не тратят зря слов, те, кто сочинил эту листовку! Ни экивоков, ни сентиментальностей! Они требуют права голоса! Голоса! Только представьте! Конечно, были такие, кто требовал этого и раньше, но их было никак не десятки тысяч, и они не шли походом на Зимний дворец! — И он снова стал переводить: — «Необходимо, чтобы сам народ помогал и управлял собой. Ведь ему только известны истинные его нужды. Не отталкивай же его помощи, прими ее, повели немедленно, сейчас призвать представителей земли русской от всех классов, от всех сословий, представителей и от рабочих. Пусть тут будет и капиталист, и рабочий, и чиновник, и священник, и доктор, и учитель, пусть все, кто бы они ни были, изберут своих представителей. Пусть каждый будет равен и свободен в праве избрания, и для этого повели, чтобы выборы в Учредительное собрание происходили при условии всеобщей, тайной и равной подачи голосов». — Михаил, покачивая головой, смотрел на Пауэрскорта. — Свобода собраний, право голоса для всех, не только для богатых. Я думаю, Зимний дворец рухнет от одного вида этой петиции!

Все и сразу! В самом деле, подумал Пауэрскорт, эти русские радикалы требуют более широких прав, чем имеется в его собственной стране, которая, как ни верти, колыбель и оплот демократии!

— А знаете ли вы что-нибудь об этом священнике, который у них там во главе? — спросил Пауэрскорт.

Де Шассирон многозначительно хмыкнул:

— О, я провел не один час, пытаясь побольше разузнать об этой личности, Пауэрскорт. И простите меня, Михаил, если в моих словах проскальзывает критика в адрес ваших сограждан. К вам это никак не относится. — Он поглядел вниз, свесясь над балюстрадой, и несколько кусочков штукатурки посыпались с парапета. — В народе этого человека называют поп Гапон. — Де Шассирон помолчал. — Вот давайте представим себе, что вы служите в тайной полиции, ладно, Пауэрскорт? Что ни говори, а временами само существование императорского семейства зависит только от этой организации. В любом случае вы там служите и имеете возможность наблюдать, как возникают в больших городах все эти новые фабрики с их антисанитарией, потогонной системой и жалким уровнем оплаты труда. Зарубежный опыт подсказывает вам, что в определенный момент времени русские рабочие непременно объединятся в рабочие организации, то бишь тред-юнионы, подобно тому, как это сделали рабочие в Англии, Германии и так далее. Прекрасно, говорите вы, и у вас возникает гениальная идея. Не будет ли лучше и умней, подумал некий высокий чин в тайной полиции — Зубатов его фамилия, — если мы станем контролировать эти тред-юнионы, а не радикалов, революционеров и прочих нежелательных леваков? Давайте создадим процарские тред-юнионы, но так, чтобы ни один член такого тред-юниона об этом не догадывался! И вот множество тайных агентов было внедрено в рабочие союзы по всей России, и они стали направлять рабочее движение в ту сторону, в какую подсказывало им правительство. Отец Георгий Гапон — как раз из числа таких агентов. Если позволено будет провести аналогию, это примерно так же, как если бы французский король платил по ведомости не только Дантону, но также Сен-Жюсту и Робеспьеру. И вот правительство дает таким гапонам деньги на создание союзов. Однако через некоторое время гапоны эти перекрещиваются и переходят в оппозицию! У меня есть основания полагать, что наш отец Георгий вчера встречался с представителями власти, но я уверен, что сегодня он всем сердцем с демонстрантами. Говорят, именно он — один из авторов прокламации.

Внизу произошла смена студентов-чтецов. Глубокий бас принял эстафету, и над толпой разнеслось:

— Мы требуем, во-первых, немедленного освобождения и возвращения всех пострадавших за политические и религиозные убеждения, за стачки и крестьянские беспорядки.

— Это значит, опустошить казематы Петропавловки, — покачал головой Шапоров, — и вернуть тех, кто выслан в Сибирь!

— Во-вторых, немедленного объявления свободы и неприкосновенности личности, свободы слова, печати, собраний, свободы вероисповедания. В-третьих, общего и обязательного народного образования за государственный счет. В-четвертых, ответственности министров перед народом и гарантии законности правления. В-пятых, равенства перед законом всех без исключения. В-шестых, отделения церкви от государства…

Да ведь в эти несколько написанных по-русски страниц, размышлял Пауэрскорт, воплотился многовековой опыт европейского вольнодумства, вся история реформистских движений, радикальных партий и революций! И сейчас он, этот опыт, сконцентрированный в мощных звуках густого студенческого баса, разносится по морозному январскому воздуху над русской столицей. Пауэрскорту вспомнился покойный Родерик Мартин. Возможно ли, чтобы его смерть была как-то связана с событиями сегодняшнего дня или их подоплекой? А вдруг разгадка его смерти — на заполненных людьми улицах, где-нибудь на пол-пути между демонстрантами и военными? В той колонне, что подходила к мосту, пели церковный гимн:

Сыне Божий, Ты хлеб единственный, питающий жизнь мою.

Тебе молюсь, не отврати лица Твоего от меня, грешного.

Ты единственная вода живая, утоляющая жажду пустыни жизни моей…

Боюсь, сегодня участникам марша потребуется вся помощь, и земная, и небесная, подумал Пауэрскорт, когда Михаил перевел ему, о чем они молили Бога. Детективу было тревожно. Демонстранты явно не собирались развернуться и разойтись по домам. Неужели власти допустят, чтобы эта армия страждущих заполнила Дворцовую площадь? Нет, как-то не верится.

В этот момент пение заглушили шум и крики. Отец Гапон принялся заводить толпу, пользуясь той тактикой, к которой всегда прибегал при публичных выступлениях.

— Братья! Посмеют ли полиция и солдаты, — надрывался он, — не дать нам пройти?

— Нет! Не посмеют! — ответствовала толпа.

— Братья! Не лучше ли нам умереть за наше дело, чем жить так, как мы жили раньше? — орал Гапон. — Клянетесь ли вы умереть?

— Клянемся! — кричала толпа, дружно крестясь.

Колонна была уже совсем близко. В окуляры бинокля были отчетливо видны отдельные лица, нечесаные бороды, сальные, причесанные на пробор волосы, простая одежда и даже мозолистые руки. Дети, которые сидели на отцовских плечах, вертелись и вели себя как ни в чем не бывало. Ребята постарше взбирались на фонарные столбы и оттуда выкрикивали поощрительные слова. Колонне Гапона до Дворцовой площади было не больше пятнадцати минут ходу, той, что приближалась к Троицкому мосту, — чуть больше.

И тут они услышали какой-то совсем другой звук. Пауэрскорт взглянул на часы. Двадцать минут первого. Он сразу и не понял, в чем дело, но Михаил резко повернулся в ту сторону, откуда шли путиловцы.

— О Боже! Боже! — задыхаясь, пробормотал он, ухватив одной рукой Пауэрскорта за рукав, а другой указывая на юг. Потом он трижды перекрестился. — Это кавалеристы, лорд Пауэрскорт! У Нарвских ворот! Они изготавливаются к бою! Конские копыта иначе звучат по льду, — беспомощно сказал он, словно это что-нибудь меняло в том, что неминуемо надвигалось. — И посмотрите! За ними, в дальнем конце Нарвской площади, шеренги солдат с ружьями наготове! Будет побоище! Господи, помоги им всем! Помоги России!

До конца своих дней запомнил Пауэрскорт события того дня, те трагические события, что ему пришлось наблюдать вместе с небольшой компанией, собравшейся на крыше Строгановского дворца. Он слышал, как люди, которым случалось тонуть, говорили, что в страшный момент у порога смерти вся жизнь успевает пройти у человека перед глазами. Так произошло и сейчас: первый залп кавалерии, тот жест, которым драгуны выхватили свои шашки, чтобы опустить их на головы жертв, — все это длилось, казалось, не меньше получаса. Припав к окулярам бинокля, он в ужасе смотрел, как по живому бьет, рубит, кромсает сталь. Нападающие будто выбирали, чтобы удар пришелся по лицу или шее, а не по одежде. Вскоре лед ярко окрасился кровью. Многих убили на месте, многих покалечили. Те, кто мог бежать, повернулись и побежали. Другие, подхватив раненых, тащили их на себе. Пауэрскорту почудилось, что в воздухе еще плывет голос Гапона: «Клянетесь ли вы умереть?» — и ответный крик толпы: «Клянемся!» Для многих эти слова оказались последними в жизни. Солдаты-пехотинцы — первая шеренга встала на колено в снег — дали два залпа в воздух, а затем по команде опустили дула пониже. Раз за разом стреляли они по безоружным людям. Пауэрскорт видел, как мальчика, сидевшего у отца на плечах, прямым попаданием в грудь снесло и отбросило футов на десять-пятнадцать с разверстой раной, из которой хлестала кровь. Дай Бог, чтобы он умер сразу, подумал он, и только тут почувствовал, что кто-то дергает его рукав. Это молодой Шапоров, заливаясь слезами и выкрикивая: «Негодяи!», страдал так, словно на его глазах погибал родной город. Офицер, командующий инфантерией, распоряжался картинно, как на параде: «Заряжай! Цельсь! Пли!» — и каждый залп приносил смерть людям, заполнившим площадь вокруг мемориальных Нарвских ворот. Поставленные здесь в ознаменование победы над Наполеоном в 1812 году, сегодня эти ворота стали свидетелем куда как менее славного события в истории России.

Наконец, когда у Пауэрскорта не осталось сил смотреть на эту страшную расправу, пальба прекратилась. Вся площадь была покрыта мертвыми и умирающими. Конники, не успокоившись тем, что усеяли все вокруг изрубленным людом, преследовали тех, кто бежал или понуро брел в сторону рабочих районов города, в сторону дома, где надеялся обрести безопасность. Настигнутые ударом шашки, те, кто не сумел увернуться, валились наземь, чтобы умереть на улицах имперской столицы.

Но это было не все. Наступил черед тех, кто шел колонной к Троицкому мосту. Шапоров, не отпуская руки Пауэрскорта, рыдал в голос. Де Шассирон стоял белый как мел. На этот раз военные устроили бойню в обратном порядке. Сначала за дело взялась пехота. Залп за залпом палила она в голову колонны, проникая все глубже в людскую массу по мере того, как те, кто оказался в ближнем ряду, падали замертво на месте или, повернув, пускались бежать. Затем, когда сравнительно стройная до того колонна превратилась в обезумевшую толпу раненых и испуганных людей, причем некоторые упрямо стремились к своей безнадежной цели, к Дворцовой площади, а другие бросились назад, к дому, — вмешалась кавалерия и с криками ненависти к посмевшей открыть рот черни принялась рубить демонстрантов. Пауэрскорт видел в свой бинокль, как какой-то драгун одним ударом размозжил голову жертве, а потом, издав победный вопль, плюнул на мертвого, когда тот медленно валился навзничь.

Остатки демонстрантов, еще не пролившие кровь, и те, кто прибился к ним из других колонн, между тем вышли на Невский в отчаянной попытке все-таки дойти до Зимнего. Их встретили ружейные залпы и конники с шашками наголо. Но колонна, пополнившаяся теперь студентами и зеваками, неодолимо двинулась вперед. Солдатам было приказано разогнать ее, действуя кнутами и ударами шашек плашмя. Когда выяснилось, что действия это не возымело, снова началась пальба. Пауэрскорт в ужасе видел, как девушку, взобравшуюся на железную ограду, пригвоздило к ней градом пуль. Вопли раненых и умирающих поднялись к крыше Строгановского дворца. Подростка, который забрался на конную статую, сбросило артиллерийским ударом. Раненые и убитые дети падали с деревьев, на ветвях которых устроились, чтобы больше увидеть. Было уже без двадцати два, совсем немного оставалось до намеченной встречи с царем. Огромное множество людей, теперь уже мрачных и молчаливых, наливаясь гневом, повернуло к дому. И только когда на Невском, густо усыпанном мертвыми, осталось лишь несколько раздробленных стаек, спешащих прочь в сторону Московского вокзала, — только тогда пальба прекратилась. Уланы торопили прочих разойтись, погоняли, ударами заворачивали упрямцев, не желающих подчиняться. Пауэрскорт смотрел, как какой-то кавалерист, наклонясь к земле, наколол на свою шашку целую пачку каких-то бумажек, и терялся в догадках, что бы это могло значить, пока двое других уланов не подтащили к кавалеристу умирающего, который был весь в крови. Конец шашки с наколотыми на нее бумажками полили свежей кровью, нашли на Мойке ближайшую полынью и сбросили в бурлящую воду остатки прокламаций — потому что да, это были листовки. Требования права голоса, свободы слова, представительного собрания, равенства всех перед законом — все мечтания отца Георгия Гапона и ста сорока тысяч его сторонников оказались в черной реке.

— Ему этого никогда не простят, — глухо проговорил Михаил. — Никогда. Пока стоит на земле этот город, пока жив последний из участников демонстрации, пока живы их дети и внуки, жители Петербурга будут помнить этот день и ненавидеть того, кто стал причиной таких страданий.

Он все еще держался за рукав Пауэрскорта, и лицо его было мокро от слез.

— Михаил, — сказал англичанин, — нужно как-то помочь раненым. Тут во дворце наверняка есть перевязочный материал, надо вынести воды, водки, наверно, она пойдет как обеззараживающее, женщины скажут, что еще может пригодиться. Только давайте поторапливаться.

И до самого вечера они пытались помочь, чем могли, маленькая команда спасателей — ирландский пэр, русский дворянин и привередливый дипломат, которого сейчас ничуть не заботило, как он выглядит, когда он старался, как мог, облегчить участь умирающих. А Пауэрскорт в тот вечер дал себе слово непременно, чего бы это ни стоило, дознаться до причины странной смерти Родерика Мартина.


Только царю Николаю трагические события этого дня не послужили поводом изменить привычный ход жизни. После обеда он, как всегда, гулял в парке, потом все семейство чаевничало. Затем полчаса все занимались тем, что вклеивали в альбом свежие фотографии. А после ужина царь читал вслух книгу, которую его библиотекарь специально заказал из Лондона. Он каждый вечер, когда выдавалась такая возможность, читал вслух жене и детям. О том, что произошло в Петербурге, царь не сказал им ни слова. Гораздо правильней, думал он, отвлечь их, унести воображением в иную страну, в одно из западных графств Англии, где посреди предательского болота таится огромная собака, где действуют персонажи, которых зовут мистер Шерлок Холмс и доктор Ватсон.

Еще позже, уже к ночи, кое-где в Петербурге начались стихийные беспорядки. Выросли баррикады, зазвучали революционные лозунги, в солдат, продолжавших патрулировать улицы, полетели камни. Потому что когда свидетели и участники бойни, залитые кровью, своей или чужой, своими ногами или на самодельных носилках добрались до дома, смысл происшедшего обрушился на них во всей своей ужасающей полноте. Отцы, мужья, сыновья, жены, дочери — сколько чьих-то родных погибло или пострадало в этот день![11] Надежда, которая вывела их на улицы, — надежда на то, что завтра будет лучше, чем сегодня или вчера, — эта надежда умерла, когда кровь пролилась на лед. А те, кто был более прозорлив, в ту ночь поняли, что еще они потеряли. Вера в царя, отца своего народа, мудрого пастыря своего стада, — вот что умерло, когда грянули залпы и мертвые тела усыпали мостовую, ведущую к Зимнему дворцу. Новый клич родился, облетев и те улицы, что лежат за Нарвскими воротами, откуда привел людей Георгий Гапон, и Выборгскую сторону с ее заводами и нищетой, и Петроградскую сторону, и Васильевский остров. Клич передавался из уст в уста и только надежным людям. «Смерть царю!» Участники демонстрации уже знали, как окрестить этот день. Кровавое воскресенье!

В этот вечер русский писатель Максим Горький послал телеграмму в Нью-Йорк американскому газетному магнату Уильяму Рэндольфу Хёрсту. «Санкт-Петербург. В Кровавое воскресенье 9 января 1905 года, — гласила телеграмма, — началась русская революция».

Часть 2

Яйцо «Великий Сибирский железный путь»

Тузенбах. Пришло время, надвигается на всех нас громада, готовится здоровая, сильная буря, которая идет, уже близка и скоро сдует с нашего общества лень, равнодушие, предубеждение к труду, гнилую скуку. Я буду работать, а через какие-нибудь двадцать пять — тридцать лет работать будет уже каждый человек. Каждый!

А. П. Чехов. «Три сестры», акт 1

5

Наташа Бобринская сидела тихохонько в дальнем конце комнаты, а царь читал вслух домочадцам из «Собаки Баскервилей». Уж конечно, думала она, Его Величество не может не знать о том, что произошло сегодня в столице. Царь на то и царь, чтобы знать обо всем, что происходит в его стране. И конечно, он не мог не рассказать об этом мадам Алекс. Почему же они не поделятся с детьми, хотя бы в какой-то приемлемой, облегченной версии? Очень скоро девочки так и так узнают об этом от слуг.

До Александровского дворца весть о трагедии долетела в четыре часа пополудни. Машинист поезда, курсирующего между Петербургом и Царским Селом, стал свидетелем финального побоища на Невском и рассказал, как все было. Наташе было тошно как никогда в жизни. Сегодня — поворотный день, думала она. Теперь в России уже ничего не будет по-прежнему — еще бы, после того, как царские войска порубили своих сограждан, словно какие-то варвары-захватчики! И, слушая, как негромкий голос читает о Степлтонах и о сбежавшем заключенном, прячущемся на болоте, Наташа провалилась в какое-то забытье, и перед глазами ее развернулось видение, в котором Санкт-Петербург, ее элегантный, блистательный, обожаемый Санкт-Петербург стал медленно тонуть в водах Невы, сползать в Финский залив, пока не скрылись золоченые шпили церквей и Адмиралтейства. Может, эта огромная, страшная собака Баскервилей — символ революции, очнувшись, спросила себя Наташа, и явилась она, чтобы пожрать людей, которые ее кормят, в удушающем объятии сломать им кости.

Царь читал превосходно. Голос у него и вправду был тихий, но он хорошо знал, когда и как возвысить его для пущей выразительности. Неужели правы те люди, которые поговаривают, что он слабый правитель, и его нерешительность и некомпетентность погубят Россию? Когда дети один за другим вышли из комнаты, чтобы отправиться наверх, в постель, Наташа почувствовала прикосновение руки к своему плечу.

— Наташа, дитя мое, — произнесла Александра Федоровна, — вы ведь знаете что-то, не так ли? О том, что сегодня произошло в городе?

— Да, Ваше Величество. Кое-что знаю, но не уверена, правда ли это.

— И что же вы знаете, дитя? — спросила императрица, движением руки заставив Наташу присесть на край дивана.

— Я только слышала. Ваше Величество, — произнесла Наташа, вспомнив вдруг своего отца, как он кричал на братьев, что нельзя верить всему, о чем болтают на улицах в этом городе сплетников, — что в Петербурге была стрельба и что очень много людей погибло от рук солдат.

И тут она едва сдержалась, чтобы не заплакать по этим неизвестным ей людям, скошенным пулями в январское воскресенье.

— Это были очень, очень плохие люди, — жестко сказала императрица, повысив голос. На мгновение Наташа обрадовалась, подумав, что речь идет о солдатах, расстрелявших мирных демонстрантов. — Они все одинаковые, все эти революционеры, убийцы, бомбисты, — перечисляла Александра Федоровна, и Наташа поняла, что рано радовалась, — все эти либералы и прочие негодяи. Это те, кто убил дедушку нашего царя, и видит Бог, они и нас пытались взорвать, я уже потеряла счет, сколько раз пытались. Отчего, вы думаете, дитя мое, мы вынуждены прятаться здесь? Я вам отвечу. Потому что нам докладывают, что жить в Петербурге опасно. Пока эти люди не поймут, кто на самом деле правит Россией, нам придется мириться с такими неприятными эпизодами, как сегодня. Знаете ли вы, чего они хотели, эти жалкие люди? Подать петицию царю! Как будто у них есть хоть какое-то право говорить ему, что он должен делать! Что ж, давайте надеяться, что они усвоят сегодняшний урок. Если же нет, не усвоят, в следующий раз придется прибегнуть к еще более суровым мерам.

Наташа, как могла, низко наклонила голову, чтобы императрица не прочла ужаса в ее глазах.

— Во вторник, Ваше Величество, после обеда я свободна. Вы позволите мне съездить в город повидаться с родными?

— Конечно, дитя мое. Не сомневаюсь, что, приехав в город, вы увидите: общее мнение осуждает разнузданную чернь еще сильнее, чем я.


Лорд Фрэнсис Пауэрскорт, уже уверенный в том, что освоился в центре Петербурга, самостоятельно направлялся к шапоровскому особняку, чтобы, забрав Михаила, осуществить свой второй визит в министерство внутренних дел. Всю ночь валил снег, скрывая последние следы Кровавого воскресенья. Солнца не было. Злой ветер подхватывал, нес по Невскому клочья одежды, шапки и картузы. Рыскали собаки, встревоженные запахом крови. Над водой летали обрывки прокламаций. Пауэрскорт как раз сворачивал на Миллионную, когда его остановили двое в серых пальто.

— Пройдемте с нами, — на ломаном английском сказал тот, что повыше.

— Пожалуйста, — прибавил тот, что пониже, таким тоном, что стало ясно — быть вежливым ему совсем не просто.

— Прошу прощенья, — сказал Пауэрскорт и попытался продолжить свой путь, но это ему не удалось. — Мне нужно встретиться с другом вон в том доме. — И подумал, что, если закричать, может, его услышат в особняке?

— Встретитесь позже, — сказал высокий, который вроде был у них главным говоруном. — А теперь пройдемте с нами.

— Пожалуйста, — снова прибавил тот, что пониже, — не создавайте проблем. — Пауэрскорт почувствовал, что ему в бок воткнулось нечто твердое и круглое, скрытое в кармане пальто того, что пониже. Вот это была проблема.

— А могу я узнать, кто вы такие? — рассердился Пауэрскорт, которого, только что не скрутив, повели обратно той же дорогой. — Можете быть уверены, это дойдет до британского посольства!

— Британское посольство? — рассмеялся высокий. — Фу-ты ну-ты! Подумаешь, какая важность! Тут вам не Лондон, а Санкт-Петербург!

Они привели Пауэрскорта к высокому зданию на набережной Фонтанки, где у входа передали какому-то лысому, который-тепло пожал ему руку и пригласил внутрь.

— Думаю, сегодня здесь комфортней, чем на улице, — сказал он на безупречном английском. — Надеюсь, мои люди не слишком вам досадили?

— Досадили, и очень, — ответил Пауэрскорт, — я требую, чтобы меня отпустили. Это варварство, хватать людей на улице среди бела дня! И кто вы такой, черт побери?

— Ну, я-то думал, вы уже догадались, лорд Пауэрскорт, с вашими-то задатками сыщика! Меня зовут Хватов, генерал Антон Иванович Хватов. Я возглавляю Охранное отделение, тайную полицию, на которую возложена ответственность за обеспечение безопасности государя, а также целостности государства. К вашим услугам! — И он отвесил поклон.

Де Шассирон рассказывал Пауэрскорту, что в России существует разнообразные тайные организации, отвечающие за искоренение терроризма, это особые подразделения полиции, армии, императорской гвардии — при таможне и то такое имелось. Но по жесткости применяемых средств ни одно из них ни в какое сравнение не шло с охранкой. Генерал Хватов при этом нимало не походил на секретного агента — но, впрочем, так оно обычно и бывает. Лысина была самой отличительной его чертой. Пауэрскорту показалось даже, что он в жизни не видел кого-либо до такой степени лысого. Он выглядел так, словно у него смолоду не водилось ни единого волоса, словно он так и родился лысым. Росту он был среднего, с небольшой козлиной бородкой и одет так консервативно, словно собирался на какой-нибудь совет директоров. По мнению Пауэрскорта, он был бы на месте и в коллегии адвокатов, безжалостно путая на судах свидетелей обвинения и улещивая присяжных.

— Позвольте мне провести для вас небольшой ознакомительный тур, лорд Пауэрскорт. Нашим посетителям всегда интересно, что же происходит в охранке, — зловеще хмыкнув, Хватов повел гостя вниз по лестнице, и они оказались в длиннейшем подвальном коридоре. По обе стороны его находились двери, выкрашенные больничной зеленой краской, некоторые с маленькими стеклянными окошечками наверху. Пахло там отвратительно, вроде как гниющей плотью. Пауэрскорту почудилась даже струйка крови, выползающая из-под дальней двери в конце коридора.

— С тех пор как мы решили затыкать им рты кляпом, лорд Пауэрскорт, стало гораздо спокойней. — Хватов держался так, словно показывал возможному покупателю недвижимость в хорошем районе. — Соседи перестали жаловаться на шум.

Будто обсуждает какой-то новый метод плавки чугуна, а не технику пыток, подумал Пауэрскорт. Его передернуло.

— Мы пытаемся расширить свои возможности, — продолжал Хватов, вглядевшись в одно из окошечек и одобрительно покивав. — Например, набрали в штат крестьян — у них, знаете ли, замечательное отношение к работе.

Тут генерал постучал по стеклу и сделал рукой завинчивающий жест, предлагая тем, кто хозяйничал внутри, усилить давление на жертву, а потом помахал довольно, словно его идея сработала.

— Знаете, лорд Пауэрскорт, что у нас делают в деревнях с теми, кто нарушает принятые там законы? Нет? Ну, это чрезвычайно поучительно. Им вырывают глаза, гвоздями приколачивают ладони к телу, отрубают руки и ноги, вбивают кол в горло. — И Хватов, явно готовый пуститься в подробные описания, благосклонно улыбнулся своему гостю.

Тот с ужасом понял, что перед ним даже не садист, а хуже — знаток пытки, ее эстет и ценитель, обсуждающий тонкости этого дела так же, как Джонни Фитцджеральд сравнивал бы самые редкие и дорогие сорта бордо.

— А еще в деревнях применяется вот такое наказание, — с большим вкусом продолжал Хватов. — Преступника со связанными вместе руками и ногами воротом поднимают в воздух, а затем бросают вниз так, чтобы разбить ему позвоночник, и повторяют столько, сколько нужно, чтобы человек стал не человек, а мешок с костями.

Они прошли уже с полкоридора. Пауэрскорта подташнивало. Сквозь закрытые двери он слышал свист кнута. Кажется, даже двух кнутов одновременно.

— И еще один пример, лорд Пауэрскорт, последний, весьма успешного заимствования из жизни русской деревни. — Хватовская улыбка стала такой широкой, почти как волчий оскал. — Преступника голым заворачивают в мокрую мешковину, к торсу привязывают подушку и бьют по желудку молотками или железными прутьями, так что внутренности — всмятку, а на теле не остается ни одного синяка. Ни единого! Как вам это понравится?

Вдруг из последней камеры направо раздался истошный вопль, потом второй, еще ужасней, чем первый. До Пауэрскорта донесся глухой звук удара, будто тому, кто кричал, изо всей силы дали под дых, а затем в камере исчез сам генерал. И снова раздался свист кнута, после чего Хватов вышел — слегка вспотевший и потирающий руки.

— Примите мои извинения, лорд Пауэрскорт. Парень вышел из повиновения. А теперь, как ни жаль уходить отсюда, но придется — вы должны вовремя поспеть на вашу встречу в министерство. Пойдемте, потолкуем наверху, у меня в кабинете.

Интересно, подумал Пауэрскорт, каким образом этот человек знает, на какой час назначена моя встреча? Оставалось надеяться, что в кабинете Хватова не обнаружится коллекции пыточных орудий, каких-нибудь стеклянных витрин с кнутами, колодками и испанскими сапожками. Надежды не оправдались.

— Знаете, лорд Пауэрскорт, я рассчитываю открыть музей пытки, когда уйду в отставку, — говорил Хватов, перешагивая через две ступеньки сразу. — Надеюсь, и вы найдете возможность прислать мне какой-нибудь экспонат из Англии. Особенно меня привлекает, судя по названию, тиски под названием «дочь мусорщика», из времен Тюдоров. Очень бережет силы, насколько я понимаю. Вы просто надеваете обручи на преступника, следя за тем, чтобы голова была хорошенько вжата в колени, и оставляете так на несколько дней или недель, сколько нужно. Нет нужды пыхтеть над чертовыми рычагами, как приходится с дыбой.

Генерал занял место за огромным письменным столом, на котором не было ни единого листка бумаги, словно генерал или его помощник тщательно прибирали стол после рабочего дня. Жестом он указал Пауэрскорту на маленький неудобный стул сбоку. Напротив меж тем уселся устрашающего вида великан с копной черных волос и физиономией, сплошь до глаз заросшей бородищей. Он был просто ужасающе огромен и с такими ручищами, что пара рывков — и раздерет живого человека надвое.

— Полковник Корчин, мой помощник, лорд Пауэрскорт. Он поможет нам в нашем разговоре.

Полковник оскалился на Пауэрскорта, а тот аккуратно сложил ладони на коленях и постарался выглядеть как можно спокойнее. Что и говорить, в сочетании с тем, что он увидел в подвале, присутствие человека-гориллы напротив, конечно, тревожило. Но более всего пугал этот генерал — весьма информированный и одержимый желанием усовершенствовать пытки. Любопытно, кстати, какую роль сыграло его ведомство в гибели Родерика Мартина.

— Мы надеемся, лорд Пауэрскорт, что вы сможете помочь нам в нашем расследовании, — произнес Хватов, улыбаясь с сердечностью школьного учителя, приглашающего провинившегося школяра на очередную порку.

— Разумеется, генерал, — ответил Пауэрскорт. — Я здесь для того, чтобы как раз провести расследование. Расследование обстоятельств смерти мистера Родерика Мартина, служащего британского Министерства иностранных дел, случившейся в этом городе несколько дней назад.

— Несчастный мистер Мартин… — Генерал только что не урчал. Пауэрскорт с ужасом подумал, не довелось ли Мартину побывать в одном из подвальных застенков. — Скажите нам, лорд Пауэрскорт, — мы ведь здесь все друзья, не так ли? — известно ли вам, что именно делал мистер Мартин в Санкт-Петербурге? Наверняка ведь у него — выдающегося дипломата и умного человека — имелась особая причина сюда приехать?

Отголоски вопля, донесшегося до четвертого этажа сквозь зарешеченное окно подвала, приостановили эту беседу. Схватившись за телефон, Хватов принялся яростно накручивать диск, а потом — на кого-то орать по-русски.

— Мои извинения, лорд Пауэрскорт, — багровея, сказал он. — Я сказал этому идиоту, что если он не научится затыкать рты, как полагается, то я заткну рот ему! — И кто этот идиот, интересно, подумал Пауэрскорт, опытный работник или новенький, из крестьян, которые проявляют такие способности к пытке? — Но вернемся к нашему мистеру Мартину, друзья, — продолжил генерал. — Так что, вы сказали, он делал тут в Петербурге?

— Я знаю, что это прозвучит странно, генерал, — волей-неволей Пауэрскорт все время держал в поле зрения полковника Корчина с его недобрым оскалом, — но я не знаю. Слово чести, не знаю.

— Должно ли это означать, — проговорил генерал, чертя что-то на большом листе бумаги, который он вытащил из ящика стола, — что миссия его была столь секретна, что только посол посвящен в ее существо? Не могу сказать, что такого уж высокого мнения о вашем после, но, лорд Пауэрскорт, знал ли он?

— Нет, не знал, — ответил Пауэрскорт, и сам понял, до какой степени невероятно это звучит.

— А этот ваш умник, первый секретарь, де Шассирон?

— Понимаю, что в это трудно поверить, генерал, но и он не знал.

— Тогда позвольте, я выражусь прямо, лорд Пауэрскорт. — Хватов изобразил на лице самую зловещую из своих улыбок. — Вы хотите, чтобы мы поверили, будто вы не знаете, зачем приезжал сюда Мартин, что господин де Шассирон не знает этого и что даже посол не знает? Есть ли у вас в посольстве кошка, лорд Пауэрскорт? Может, четырехногое знает то, чего не знают двуногие? Извините, я вам не верю.

— Иногда, генерал, самое неправдоподобное объяснение оказывается правдой.

— Разрешите мне отвести его вниз, — вмешался полковник Корчин. — Я быстро с ним справлюсь. — По-английски он говорил медленно, но Пауэрскорта поразил его голос. Казалось бы, такой великан должен говорит мощным басом-профундо. Ан нет, у Корчина оказался высокий, почти девичий голосок. И это делало его еще ужасней. Только представить, как он визжит, требуя признаний от своих жертв!

— Знайте, полковник Корчин, лорд Пауэрскорт — истинный джентльмен, личность выдающаяся. Сегодня нам не подобает относиться к нему так, словно он обыкновенный революционер, который распространяет памфлеты среди университетских студентов или изготавливает бомбу в трущобах на Петроградской стороне.

Пауэрскорт нервно улыбнулся, осознав значение этого «сегодня».

— Позвольте мне изложить вам мою теорию, лорд Пауэрскорт. — Генерал с размаху закончил одну из своих каракуль. — Мистер Мартин был послан сюда с миссией. Давайте представим, что, как вы говорите, это была секретная миссия. — Пауэрскорт вдруг понял, что Охранному отделению о смерти Мартина известно не больше, чем ему самому. Если это так, можно воспользоваться ситуацией себе во благо, сумев рассчитать свои действия на десять-пятнадцать ходов вперед, как делают шахматные чемпионы. Интересно, как с этим у генерала? Насколько он силен в том, что касается пешек, слонов и коней? — К несчастью для нас всех, — Хватов слегка потряс головой, — мистер Мартин погиб. Увы! Бедный мистер Мартин! И давайте пока оставим в стороне то, как он умер и кто мог его убить. Давайте сосредоточимся на том, кто его заменил. Итак, перед нами лорд Фрэнсис Пауэрскорт, проживающий на Маркем-сквер в Челси, посланный британским Форин-офисом, с тем чтобы закончить миссию мистера Мартина! Соблаговолите принять во внимание список лиц, посещавших лорда Пауэрскорта перед тем, как он отбыл в Россию. — Генерал выудил в ящике своего стола листок бумаги. — Постоянный секретарь министерства иностранных дел сэр Джереми Реддауэй. Два дня спустя — помощник министра того же министерства. Далее, бывший министр иностранных дел и премьер-министр, знаменитый лорд Роузбери собственной персоной. И наконец, на Маркем-сквер для встречи с леди Пауэрскорт является подготовленная и сопровождаемая лично сэром Джереми вдова Мартина в новеньком вдовьем наряде! В чем же состояла цель всех этих визитов? Безусловно, лорд Пауэрскорт, здесь может быть только одно объяснение. Лорда Пауэрскорта инструктировали, с тем чтобы он завершил дело, начатое погибшим, занял его место и исполнил то, ради чего приехал в Санкт-Петербург. Таким образом, вам, лорд Пауэрскорт, остается лишь передать нам, в общих чертах, о чем ваши коллеги говорили с вами на Маркем-сквер. Та версия, которую вы излагаете тут — мол, вы не знаете, зачем Мартин явился в Петербург, — не пройдет, уж слишком она неправдоподобна.

Сказанное прозвучало весьма внушительно, однако Пауэрскорт решил, что это не что иное, как обычный следственный прием — пресловутый допрос свидетеля в надежде выудить у него какой-нибудь факт, который можно использовать против обвиняемого. Что и говорить, это поразительно — охранка следила за ним на Маркем-сквер! Но ведь де Шассирон предупреждал, что с точки зрения организованности и беспощадности российская тайная полиция на шаг опережает все службы безопасности в мире. Конечно, службы других стран со временем ее нагонят, но фора в самом деле большая. Однако прежде чем Пауэрскорт собрался ответить, в дверь постучали. В комнату вошел коренастый мужчина в синем фартуке, как у мясника, испачканном темными брызгами, и коротко доложил что-то Хватову. Тот отдал отрывистый приказ, взмахом руки отпустил подчиненного и повернулся к Пауэрскорту:

— Отдал концы недотепа в последней камере направо от нас. Что ж, обычное дело. Освободил место для следующего гостя, — и посмотрел со значением.

— Генерал Хватов, — начал Пауэрскорт, очень хорошо понимая, что до встречи в министерстве внутренних дел у него остался всего час, а положение его иначе как шатким не назовешь. — Не могу не отметить, что вы прекрасно информированы о том, что происходит в Лондоне. Но теперь моя очередь рассказать вам историю. Вы ведь привычны к тому, что вам рассказывают истории, не так ли? А правдива моя или нет, предоставлю вам решать самому.

Итак, суть состоит в том, что более пятнадцати лет я был полностью поглощен расследованием преступлений. Занимаясь весьма запутанным делом, в котором были затронуты интересы королевской семьи, я познакомился с лордом Роузбери — это случилось в 1892 году, и с тех пор мы, смею сказать, подружились. Три года назад, в 1902 году, в одной из юридических корпораций Лондона, где готовят адвокатов, произошло несколько смертельных случаев и меня попросили их расследовать. Работа эта оказалась непростая — под конец меня подстрелили и всерьез ранили. Я едва не умер. Спасла меня опытность врачей и любовь семьи. После этого мы с женой поехали долечиваться в Италию — и там она взяла с меня слово отказаться от всяких расследований и во имя семьи не рисковать более жизнью. Я согласился, хотя, должен сказать, с большой неохотой. Как вам должно быть известно, джентльмены, не так это легко — оставить свою профессию. Таким образом, все те визитеры, которых ваши люди видели входящими в мой дом на Маркем-сквер, приходили отнюдь не затем, чтобы просветить меня на счет миссии Мартина в Санкт-Петербурге. Они приходили, чтобы убедить меня изменить свое решение, прервать отставку и заняться загадкой гибели Мартина. В итоге им это удалось. Вот почему сегодня я здесь с вами. Но о том, что касается существа миссии Мартина, я знаю не больше, чем вы. — И он отвесил легкий поклон. — Вот послушайте, — Пауэрскорт вынул из кармана свою записную книжку и принялся быстро переписывать адреса и фамилии. — Вот адрес лорда Роузбери на Беркли-сквер. Вот — барристера Максвелла Кирка в Куинз-Инн. Джереми Реддауэя, как вы знаете, можно найти в Форин-офис на Кинг-Чарлз-стрит. Если ваши агенты переговорят с этими людьми, вы быстро убедитесь в том, что я не лгу. — И он протянул через стол листок бумаги.

Генерал Хватов медленно поднял на него глаза, продолжая чертить свои каракули. Глядя с другой стороны стола на то, что выходило из-под его карандаша, Пауэрскорт решил, что он рисует каких-то увечных человечков — одного без ноги, другого без руки, а то и двух, были и такие, что без головы, — возможно, все сплошь жертвы присутствующего здесь полковника Корчина.

— Это замечательно интересно, лорд Пауэрскорт. Я, знаете ли, поверил вашей истории, — генерал опять оскалился своей волчьей улыбкой. — Тем не менее я поручу своим людям проверить ее. Позвольте мне сделать только одно замечание. Вполне возможно, все обстояло именно так, как вы говорите, но, что весьма вероятно, вас также проинформировали и о том, зачем Мартин приехал в Россию.

Пауэрскорт рассмеялся:

— Однако вы не сдаетесь! Почему бы вам не спросить о Мартине у лорда Роузбери? Он тоже ничего не знает.

— Вот будь вы лорд Роузбери, лорд Пауэрскорт, и какой-нибудь любопытствующий русский спросил вас об этом, вы бы прямо как на духу все и сказали, не так ли?

— Ваша беда, генерал, в том, что вы склонны к подозрительности. Вам видятся интриги и заговоры там, где их нет.

Хватов с горечью хмыкнул:

— Не будь у меня этой склонности, где была бы наша Россия? Если б мне не мерещились интриги и заговоры, Его Величество отправился бы уже на тот свет вослед своему деду, своему министру внутренних дел, своему министру просвещения и губернатору Финляндии, убитому революционерами. Кнут в нашей стране — суровая необходимость. Правителям тут несладко, лорд Пауэрскорт. Наша забота — обеспечить им хотя бы минимум безопасности. Россия сегодня — это страна, где студенты не занимаются наукой, а учатся делать бомбы, не то что у вас в Кембридже… — Генерал пожал плечами. — Вы заставили меня философствовать, лорд Пауэрскорт. Пойду-ка я в подвал, разомнусь, чтобы вернуться к реальности. А вы отправляйтесь на свою встречу. Ваш молодой переводчик должен ждать вас у входа. Я сообщу вам, что мне ответят из Лондона. Прощайте.

Хватов снял с крючка, прибитого к двери, еще один синий фартук и направился к лестнице. Выходя из здания, Пауэрскорт снова отметил ужасный запах, которым несло из подвала. Ему послышался свист кнута. Что-то там поделывает наш генерал, с тоской подумал он.


К четырем часам того же дня Пауэрскорт и Михаил вернулись в шапоровский особняк и устроились в так называемой Большой гостиной второго этажа, просторной зале с узорным паркетом и хрустальными канделябрами, где когда-то устраивались роскошные балы. Встреча в министерстве внутренних дел оказалась отменена. Однорукий вахтер, дежуривший у входа за древней конторкой, угрюмо оповестил их, что господин Бажанов отсутствуют, а затем, подвергшись нажиму со стороны Михаила, сообщил, что для них оставлено письмо. И лишь после того, как Пауэрскорт предъявил ему несколько бумаг, удостоверяющих его имя и полномочия, он соизволил передать им это письмо. Конверт вскрыли, только выйдя на улицу. Михаил зачастил, переводя:

— «Министерство внутренних дел, январь, тра-та-та… Дорогой лорд Пауэрскорт, покорнейше прошу простить, что обстоятельства помешали мне присутствовать на нашей встрече, как мы о том договаривались. Служебные обязанности вынуждают меня отбыть по делам величайшей важности. Еще раз прошу…» Лорд Пауэрскорт, тут еще полтора параграфа извинений. Очень хотите их выслушать?

— Нет, не очень. Скорее даже, совсем не хочу.

— «Мы говорили с вами, — Михаил вгляделся в листок, разбирая почерк Бажанова, — о приездах мистера Мартина. Я обещал предоставить вам сведения о том, когда именно мистер Мартин бывал в нашей стране в предыдущие годы. Вот они. 1904 год: январь с 5-го по 11-е, март с 21-го по 29-е, октябрь с 15-го по 22-е. 1903 год: январь с 4-го по 12-е, март с 23-го по 30-е, октябрь с 1-го по 9-е. 1902 год: январь с 6-го по 14-е, октябрь с 5-го по 12-е. Получить сведения касательно более ранних лет оказалось невозможно. Надеюсь, предоставленные мной данные будут вам полезны». И дальше — еще параграф с извинениями. Переводить или не переводить?

— Не трудитесь, — сказал Пауэрскорт, заполнивший страничку своей записной книжки датами. — Обойдусь теми, что уже слышал, спасибо.

Теперь Пауэрскорт сидел в Большой гостиной дома Шапоровых, как на жердочке, устроившись на краешке французского кресла работы шестнадцатого века, и воображал себя в напудренном парике, с ногами, утянутыми трико, в туфлях с пряжками и, пожалуй, даже со шпагой на боку. Мешала эта шпага, наверно, ужасно. Михаил сидел напротив и, хмурясь, вертел в руках листок с датами.

— Как, по-вашему, есть какой-нибудь смысл в расписании этих визитов, лорд Пауэрскорт?

— Может, это связано с Пасхой, Михаил? У вас ведь другой календарь. Мог Мартин приезжать сюда на Пасху?

— Бог его знает. Вообще-то Пасха — самый важный праздник в православном календаре. Надо найти молитвенник, там должны быть даты на каждый год.

— Наверно, — сказал Пауэрскорт, — мне следует рассказать вам о том, что произошло, когда я был с визитом в охранке. А потом мы с вами обобщим все, что имеем на сегодняшний день, и посмотрим, что там есть полезного с точки зрения нашего расследования. — И тут лорд Френсис Пауэрскорт в манере, хорошо знакомой его жене и детям, поднялся со своего французского кресла и начал расхаживать по комнате. С той, впрочем, разницей, что в Лондоне его гостиная была длиною с его дом на Маркем-сквер, тогда как тут, в Санкт-Петербурге, Большая гостиная была длиною со всю Маркем-сквер целиком. Не скрыв ничего, он подробно описал Михаилу ужасы подвала, свист кнута, вопли, кровавые потеки и активное участие генерала Хватова в процессе дознания.

В четверть пятого в шапоровский особняк с парадного входа впорхнула молодая дама. Михаил послал ей утром записку, в которой просил, если удастся, в четыре быть в Большой гостиной. Наташа Бобринская проехала на извозчике весь путь от вокзала, тщетно надеясь увидеть какие-нибудь следы воскресного побоища. Щеки ее раскраснелись от морозного воздуха. Весело стуча каблучками, подхватив подол длинной модной шубки, она взбежала по мраморной лестнице особняка и пресекла все попытки швейцара себя остановить. Тот бурчал ей вслед, что, дескать, погодите, барышня, сначала следует доложить молодому барину, вдруг он занят, вдруг разгневается, как, бывало, гневался сам хозяин, если его беспокоили, когда не след, — Наташа не слушала, а, скинув кому-то на руки шубку и капор, величественно пошла себе дальше.

Для того чтобы попасть в Большую гостиную, сначала требовалось миновать анфиладу комнат по фасаду здания, а потом повернуть направо. Там начинался длинный Зеркальный коридор, затеянный кем-то из Шапоровых в восемнадцатом веке, и приводил он к увешанной полотнами итальянских мастеров Итальянской галерее, идущей вдоль заднего фасада дворца, а уж та соединялась с другим коридором, в самой середине которого и находились высокие двойные двери в Большую гостиную.

Все попытки слуг перехватить Наташу оказались бесплодны. Поворотив в Зеркальный коридор, на ходу она стала множиться в огромных венецианских зеркалах. И лакеи, несмотря на свое беспокойство, невольно залюбовались тем, как по коридору шагают десять, пятнадцать, двадцать решительных барышень. Тот из них, что стоял в углу на стыке двух коридоров, видел целую армию приближающихся к нему Наташ. Время от времени барышни встряхивали хорошенькими головками. Лакей бросился вперед, не глядя, проскочил несколько полотен кисти Рафаэля, Боттичелли и Андреа дель Сарто, перед Большой гостиной набрал в легкие воздуху, открыл дверь, сделал шаг вперед и, едва опередив гостью, чинно объявил:

— Мадемуазель Бобринская!

— Наташа! Как я рад! — кинулся к ней Михаил, за пару секунд преодолев сотню метров от кресла до двери, и привычно перешел на французский: — Ты только приехала? Как они там в Царском Селе?

Наташа величественно проследовала к французскому диванчику напротив Пауэрскорта, и Михаил представил ей английского лорда.

— Бог с ним, с Царским Селом, — отмахнулась она, стягивая с пальцев длинные черные перчатки. — Лучше скажи, что тут у вас в Петербурге? Все мои на юге Франции, как ты знаешь, Миша, так что ты единственный источник новостей. Что тут случилось в воскресенье? До нас дошел слух о демонстрации и о том, что сотни людей были расстреляны войсками. Но ведь это неправда?

Михаил присел рядом с ней на диван. Оба они, на взгляд Пауэрскорта, казались до смешного юными, до смешного невинными и до смешного неподготовленными к тому, что происходило в их стране.

— Мы все видели с крыши Строгановского дворца, — начал Шапоров. — Лорд Пауэрскорт, я и еще один господин из британского посольства. — И он рассказал ей о людских колоннах, которые, с иконами и портретами царя, с детьми на плечах, под пение православных гимнов стекались к центру с рабочих окраин. Рассказал, как они стремились к Дворцовой площади, где надеялись подать царю петицию с требованиями права голоса, свободных выборов, представительного собрания, трудового законодательства. Рассказал, как кавалерия выхватила шашки наголо, как на непокрытые головы обрушились клинки. Как пехота открыла огонь по безоружным людям. Рассказал о кровавых пятнах на снегу и о ста сорока тысячах, день которых начался надеждой, а завершился отчаянием. О своих жалких попытках облегчить участь раненых. О трупах, которые собирали потом на телеги. О растоптанных детских игрушках, валявшихся на грязном снегу. О волнах ненависти, прокатившихся по городу.

— Сколько? — бледная как полотно спросила Наташа, когда он закончил.

— Никто не знает, — мрачно ответил Михаил. — Иностранные газеты пишут о тысячах и тысячах жертв. Местные власти толкуют о нескольких десятках погибших в случайных столкновениях с полицией. Лорд Пауэрскорт, которому довелось участвовать в военных сражениях, считает, что мы никогда не узнаем правды, но похоже, что погибло около тысячи. И конечно, сотни и сотни раненых. Россия никогда не забудет Кровавого воскресенья.

Они замолчали. Слышалось только тиканье севрских часов в дальнем конце комнаты. Михаил взял в свои руки Наташины ладони. Пауэрскорт подумал, не третий ли он лишний.

— Я вспомнила, что хотела вам рассказать, лорд Пауэрскорт, — вдруг сказала Наташа, — только сейчас вспомнила. Помнишь, Михаил, ты просил меня прислушиваться, не будет ли упомянуто в разговорах одно имя? Имя мистера Мартина? Так вот, я слышала его, и дважды!

Девушка замолчала, словно ожидая аплодисментов. Пауэрскорт не нашел ничего лучше, чем пробормотать:

— Как интересно! — И мысленно проклял свою английскую сдержанность перед лицом русской импульсивности. — И как это было? Кто говорил?

— Первый раз это было за день до демонстрации. Должно быть, в субботу вечером. Я шла мимо дверей лиловой гостиной императрицы и слышала, как она разговаривала с каким-то официальным лицом.

— Почему ты думаешь, что именно официальным, Наташа?

— Ну, сначала я и сама не поняла почему. А потом подумала, что, наверно, потому, что он все время называл ее «Ваше Величество».

— А второй раз? — вмешался Пауэрскорт.

— А второй раз было в воскресенье вечером, очень поздно. Мы дослушали до конца «Собаку Баскервилей», — тут она заметила, что на лицах мужчин отразилось непонимание, и горько сказала: — Да-да! В Александровском дворце считают, что членам царской семьи важнее следить за выдуманными приключениями мистера Шерлока Холмса, чем за тем, что происходит в родной стране! — Наташа помолчала, сосредотачиваясь, чтобы не упустить ничего важного. — Вечером я отвечала на вопросы императрицы Александры Федоровны, а потом ушла и забыла сумочку на кресле, — говорила она, глядя в упор на Михаила, словно это помогало ей вспоминать, — спустилась тихонько ее забрать и не могла не услышать, что в гостиной разговаривают Их Величества, и на очень повышенных тонах. Приостановиться и послушать я не посмела, потому что слышала шаги часового по коридору. Но она кричала, что государь должен следовать примеру своих отца и деда, что самодержавие — единственный способ правления, который понятен русскому народу, и что демократии по западному образцу непременно приведут к катастрофе.

Наташа помолчала, словно прислушиваясь к голосам, звучащим у нее в голове.

— И что он ответил? — через какое-то время шепотом поинтересовался Пауэрскорт.

Наташа встала и выпрямилась в полный рост.

— Он задал ей несколько вопросов — и думаю, я в точности передаю его слова. Он спросил, сколько еще мертвых она хочет увидеть на улицах русских городов и сколько членов собственной семьи похоронить в Петропавловском соборе, прежде чем решится последовать за мистером Мартином.

6

С улицы раздался оглушительный шум парового свистка, словно гигантский механизм испустил дух. Пауэрскорт не отводил глаз с Наташи. Он понятия не имел, что могли бы значить ее слова, у него не было ни одного ключа к разгадке. Пятнадцатилетний сыщицкий опыт, однако, научил его тому, что очень часто надо всего лишь подождать, и ответ появится сам.

— Дорогие мои, — оживленно заговорил он, стараясь внушить им уверенность в успехе, — уверенность которой сам он отнюдь не чувствовал. — Я бы очень хотел потолковать с вами о покойном мистере Мартине. Однако, если вы меня извините, это часок-другой подождет. Я должен послать несколько запросов в Лондон. Строго говоря, мне следовало сделать это гораздо раньше.

Михаил посмотрел на Пауэрскорта.

— Простите, милорд, я… — Он прервался и с неловкостью оглянулся на Наташу.

— Ты хочешь поговорить без свидетелей, да, Миша? — поняла она. — У вас мужские тайны, не предназначенные для женских ушей?

Тон был шутливый, но Пауэрскорт видел, что она сердится. Михаил понял это тоже и махнул рукой на секретность.

— Мне следовало сказать вам это раньше, лорд Пауэрскорт, но я забыл. Если вы хотите послать конфиденциальное сообщение в Лондон, я бы не рекомендовал вам пользоваться обычным путем. Охранное отделение обладает возможностью дешифровать любое послание, исходящее из посольств ведущих стран мира. Сведения, полученные таким путем, распространяются среди представителей служб, охраняющих царя, и по министерствам, если в этом есть нужда. Это на самом деле государственная тайна, и я просил бы вас не упоминать сейчас об этом в вашем посольстве.

— Дешифруются входящие? Или исходящие? Или и те и другие?

— И те и другие, милорд. Целая команда сумасшедших математиков и шахматных гроссмейстеров занимается этим.

— А могу я спросить, откуда вам это известно, Михаил? — Пауэрскорт удержался и не прибавил «в ваши младые лета». — Если, конечно, вы можете мне ответить.

— Отец рассказал, — рассмеялся молодой человек.

Отец Шапорова понемногу приобретал в глазах Пауэрскорта какие-то героические очертания, устроившись где-то между магнатом Дж. П. Морганом и Джорджем Бернардом Шоу.

— А у него самого имеется парочка ручных математиков и гроссмейстер в отставке, а, Михаил?

— Уверен, что да, — лояльно ответил сын.

Пауэрскорт улыбнулся. Похоже, подумал Михаил, милорд прорабатывает в голове какую-то хитроумную операцию.

— Итак, — сказал Пауэрскорт, — если я пошлю сообщение в Лондон, пользуясь другим путем, и предупрежу их, что обычные способы передачи ненадежны, мы затем сможем направить охранке и ее клиентам какое угодно количество ложной или неточной информации, и быть уверенными в том, что они примут ее за чистую монету.

— Именно так, — кивнул Михаил, косясь на Наташу и раздумывая, выкроят ли они минутку для нежностей среди всех этих секретов.

— И как же, дорогой Михаил, я пошлю отсюда конфиденциальное сообщение в Лондон?

— Ну, если вы поручите мне, я могу передать его одному из отцовских посыльных или послать по отцовскому телеграфу. Это вполне безопасно.

Посыльный, кстати, отбывает сегодня в полвосьмого вечера, а телеграф работает не переставая.

— Замечательно, — сказал Пауэрскорт. — Что ж, позвольте мне кое-что вам предложить. Я пока пойду, займусь своими делами в посольстве. Уверен, что у вас есть что обсудить в мое отсутствие. Я вернусь, если вы ничего не имеете против, — он помедлил, чтобы уточнить время, — через пару часов, в половине седьмого, и мы вкратце обсудим состояние «дела Мартина», а потом я бы повел вас куда-нибудь поужинать.

— Отлично придумано! — одновременно сказали Наташа и Михаил, и сами рассмеялись.

— Будьте осторожны, лорд Пауэрскорт, — напутствовала его Наташа, — помните о несчастном мистере Мартине!

Михаил подождал, когда Пауэрскорт выйдет из комнаты, и улыбнулся Наташе:

— А знаешь ли ты, что было раньше в этой комнате?

Девушка сверкнула на него блестящими от предвкушения глазами.

— Танцы, конечно, глупый! И наверно, тогдашние Бобринские танцевали по этому паркету с тогдашними Шапоровыми!

Она потянула его с места, и они закружились в вальсе, ускоряясь и ускоряясь. Вальсируя, Наташа думала о том, как хорошо ей в объятиях этих рук, и о том, что она с большей охотой жила бы в этом дворце, чем в царскосельском Александровском. В голове ее звучал целый оркестр. И пусть бы этот вальс длился вечно! Михаил обнимал ее все крепче. Наконец они остановились перед огромным французским гобеленом, изображавшим Бахуса и Ариадну, и там Михаил поцеловал ее, сначала легонько, потом принялся за дело с все возрастающей страстью, и Наташа ему отвечала. Целуясь, она думала, что не отказалась бы оказаться на Наксосе, где о скалы бьется яростная волна, на горных склонах пахнет полевыми цветами, а губы ласкает прикосновение Диониса.


А лорд Фрэнсис Пауэрскорт, взбираясь по лестнице на второй этаж посольства, где находился кабинет де Шассирона, думал совсем не о любви на заброшенном острове и даже не об ухаживаниях за дамами в санкт-петербургских бальных залах. Он думал о том, как использовать тот факт, что охранка читает всю почту британского посольства, и входящую, и исходящую. Когда-то в Пенджабе им с Джонни Фитцджеральдом удалось разработать некую схему использования подобной же ситуации. Не в первый уже раз детектив пожалел о том, что рядом нет Джонни. После того как тот выполнит все просьбы и поручения, которые он передаст ему с посыльным Шапорова, он, Пауэрскорт, попросит, чтобы Джонни приехал в Россию. Это порадует и леди Люси тоже.

Крытая зеленой кожей столешница огромного письменного стола первого секретаря посольства была завалена кучами неразобранных телеграфных лент. Сам де Шассирон лицом вниз лежал, распластанный, на диване, свесив голову набок, и чертил каракули в блокноте, который лежал на полу. Он был бледен, словно еще не оправился от шока.

— Пауэрскорт, дорогой мой, — невнятно пробормотал он, — как приятно видеть вас в третий день русской революции. Хотите коньяку? У меня грузинский. Говорят, успокаивает нервы. — Он дотянулся до бутылки, стоявшей на полу, и долил коньяку в свой стакан. — Ну и как вам муки империи? Довелось ли увидеть еще одно побоище? Какую-нибудь кавалерийскую атаку на убогих и неимущих? Лично царя с саблей в руках на гнедом коне?

Пауэрскорт понял, что дипломат слегка пьян — видно, выпить уже успел предостаточно. Пьет, наверно, весь день. Им уже случалось выпивать вместе, и Пауэрскорт знал — де Шассирону требуется много алкоголя, чтобы получился заметный эффект. Детектив рассказал о своем столкновении с охранкой. История имела успех.

— Насколько мне известно, Пауэрскорт, вы первый англичанин, который туда вошел. Я уж не говорю о том, что вы первый британец, который оттуда вышел. Поздравляю. — Кажется, он не принял во внимание более тонкие обертоны, касающиеся покойного Мартина. — Я плохой мальчик сегодня, очень, очень плохой, — продолжал де Шассирон, мелко тряся головой. — Получил нагоняй от его милости британского посла. Ему не понравился мой доклад о том, что произошло в воскресенье. Изволил спросить, не подвизаюсь ли я в «Дейли мейл» со своими сен-са-ционными, — он едва справился со словом, — разоблачениями и описаниями беззаконных расправ. Сказал, старый дурак, что я преувеличиваю. Похоже, не понимает, что некоторым из нас эта чертова страна в самом деле не безразлична, что мы не можем спокойно смотреть, как ее потрошат прямо у нас на глазах. — В голосе прожженного, казалось бы, дипломата слышались слезы. — Наш брат во Христе, французский посол, обычно хорошо информированный, говорит, что народ, скорее всего, начнет бастовать. Страна рушится, а царь с семейством играют в шарады у себя во дворце!

Де Шассирон снова наполнил свой стакан. Пауэрскорт подумал, что надо поскорей отвести дипломата в его жилые комнаты, пусть отоспится.

— Я сказал его милости, черт бы его побрал, что я видел все это своими собственными глазами, — продолжал он, взмахнув стаканом, — что я сам держал за руки несчастных, которые там умирали. Без толку. Твердит, что это слухи, раздутые и преувеличенные левыми, — так ему сказал кто-то из министерства иностранных дел. Иностранные газеты меж тем пишут о тысячах погибших. Ну, итальянцы, конечно, привирают — какая-то римская газетенка называет цифру в шесть тысяч. Дай им волю, итальянцам, Господь Бог накормил бы тремя хлебами не пять тысяч человек, а сто миллионов. Впрочем, что об этом! Это старая история, — и де Шассирон в один прием влил в себя чуть ли не половину стакана, — Форин-офис в Лондоне именно для того и существует, чтобы представлять интересы иностранцев, а наши посольства за рубежом — чтобы защищать перед правительством Его Величества точку зрения тех стран, где они, британские послы, представляют английскую корону, но никак не наоборот.

— Послушайте, де Шассирон, — сказал Пауэрскорт, поняв, что не следует терять времени, что есть предел сопротивляемости алкоголю, даже у дипломатов, — мне нужно послать пару сообщений в Лондон, лорду Роузбери и в Форин-офис. Как это сделать?

— Все сообщения в Лондон полагается визировать у его милости. — Де Шассирон начал приподниматься с дивана. Это давалось ему нелегко. — Телеграфная комната дальше по коридору. От меня налево, вторая дверь направо. Там командует толковый юноша по имени Рикки Краббе. — В продолжение этой маленькой речи ему почти удалось твердо встать на ноги. — Отправляюсь наверх, Пауэрскорт. Не говорите его милости, что видели меня. Пусть это будет нашей тайной.

Идя к телеграфной комнате, Пауэрскорт гадал, отправлял ли сегодня де Шассирон какие-нибудь телеграммы в Лондон, и если да, то что о них подумали в охранке.


Рикки Краббе, хранитель телеграфных аппаратов, показался Пауэрскорту совсем молоденьким, лет на двадцать. Он был чисто выбрит, болезненно тощ и синеглаз.

— Рад нашей встрече, милорд, — сказал он, протягивая довольно грязную руку с удивительно элегантными длинными пальцами. — Ох, извините! Я эти два дня просто сам не свой.

— Откуда наблюдали за событиями? — спросил Пауэрскорт.

— Из американского посольства. У меня там приятель, Харрисон Вайсбит-младший. Столкновение у Нарвских ворот было видно как на ладони. Но едва раздались первые залпы, как американцы принялись слать телеграммы в Вашингтон и Нью-Йорк; Харрисон, например, посоветовал своим знакомым как можно скорее распродавать на бирже русские акции и облигации. Я могу быть вам чем-нибудь полезен, милорд? Я думаю, вы знакомы с моим старшим братом, Альбертом Краббе, он служил с вами в армейской разведке в Южной Африке.

Пауэрскорт внимательно пригляделся к молодому человеку. Тот и в самом деле был очень похож на Альберта Краббе — та же худоба и изящество. Старший Краббе, надо сказать, отличался редким хладнокровием, помнится, пора отступать, вот-вот на пост ворвутся буры, а он шлет себе и шлет телеграммы, работает ключом, как ни в чем не бывало.

— Альберт Краббе! — воскликнул Пауэрскорт. — Известный среди друзей как Скорострельный Берти! Самый быстрый, самый лучший телеграфист в британской армии! Что с ним сталось? Где он сейчас?

— Ну, сэр, — сказал Рикки, очень довольный таким отзывом о родном брате, — ему, знаете ли, военная служба приелась. Говорит, учитывая, сколько в армии платят, нет никакого резона сидеть и целыми днями выстукивать эту скукотищу. Теперь он работает в одном из крупных банков в Сити, милорд. Там у него под началом все телеграфные и телефонные аппараты и Бог еще знает что. Делает кучу денег, наш Альберт, и все время зовет меня к себе.

— Мы еще поговорим об этом, Рикки, как-нибудь в другой раз, — сказал Пауэрскорт, взглядывая на часы. Неужели дешифровщики охранки сидят на своем посту круглые сутки? — Нам с вами надо послать парочку телеграмм в Лондон. Как посол, очень ли строг насчет длины сообщения, количества слов и так далее?

— Да нет, не думаю, что его милость вообще в курсе, как это все работает, милорд, — живо ответил молодой человек. — По правилам, ему, конечно, полагается просматривать все исходящие сообщения, но вы просто напишите свое, я его отправлю, и дело с концом.

И пока Рикки Краббе углубился во внутренности своей машинерии, что-то там подвинчивая и протирая, Пауэрскорт с большим тщанием составил два сообщения. Одно, предназначенное сэру Джереми Реддауэю, гласило: «Продолжаю работать. Будьте готовы получить от российских властей запрос относительно нашей встречи на Маркем-сквер. Им нужно подтверждение того, что вы пытались уговорить меня вернуться к работе. У них сложилось ложное представление, что мы обсуждали Мартина и существо его миссии. Я надеюсь убедить их в том, что это не так, однако ваша помощь была бы очень полезна. Пауэрскорт».

Точно такое же послание, через Форин-офис, он отправил и лорду Роузбери, посмеиваясь про себя, уловит ли чуткий нос Роузбери некоторую странность в выборе выражений.

Рикки Краббе склонился над словарем кодов, и скоро его правая рука отстучала новую, совершенно невразумительную версию текстов, которая со скоростью ветра понеслась в Лондон.

— Так вы здесь по поводу мистера Мартина, не так ли, милорд? — говорил он Пауэрскорту, не переставая стучать ключом. — Пытаетесь выяснить, что же с ним все-таки произошло?

— Именно так, Рикки, — подтвердил Пауэрскорт, припомнив, что посольства всегда и везде слывут настоящим гнездилищем слухов. — Может быть, и вам что-нибудь известно? Ведь каких только тайн не проходит через ваши руки в таком месте, как это!

Рикки нахмурился:

— Знаете, лорд Пауэрскорт, вы первый человек, который меня об этом спрашивает! — Он помолчал, глядя на две последние строчки депеш в Лондон. — Могу вам сказать одно, милорд. Я уверен, что это пустяк, сущий пустяк. — Он снова замолчал, чтобы быстро-быстро поперебирать несколько ключей. — Ну вот, все. Ушли. Да, о чем это я? Да, мистер Мартин. Я совершенно уверен, милорд, — хотя никак не смогу это доказать, — что в какой-то момент примерно тогда, когда исчез мистер Мартин, кто-то пользовался моими аппаратами в мое отсутствие, а мне ничего не сказал. В те дни я покидал свое место лишь дважды — один раз получил срочный сигнал, что должен немедленно явиться к его милости, а второй — на следующий вечер, когда меня позвали к нему же выпить по случаю православного Рождества. Я не знал, что речь о праздновании, думал, это что-то по делу, и помчался со всех ног. А теперь, когда я об этом думаю, то вспоминаю, что как раз в это время здесь сломался дверной замок, и мы три дня не могли добиться, чтобы кто-то из русских пришел и починил — все были в стельку пьяные по поводу Рождества. В общем, дверь не запиралась, и, пока меня не было, кто-то мог войти и отправить депешу.

— Если, конечно, знал, как это делается, — прибавил Пауэрскорт.

— Вот именно, милорд, а из здешних дипломатов никто этого не умеет!

Любопытно, подумал Пауэрскорт, может, Мартин и впрямь был шпион — ведь сэр Джереми Реддауэй в самом деле рассказывал, что Мартин обучался владению телеграфным аппаратом. Таким образом, эти машинки не представляли для него никакой тайны.

— А почему вы решили, Рикки, что некто неизвестный пользовался вашим хозяйством?

— Две улики, — с готовностью ответил телеграфист. — Я всегда накрываю аппарат крышкой, когда он стоит без дела. — Словно иллюстрируя свои слова, он снял темный футляр с аппарата и тут же накрыл его снова. — Но когда я вернулся, крышка была снята.

— А вторая улика?

— Ну, ее объяснить труднее, лорд Пауэрскорт. Наверно, это может понять только телеграфист. У меня, понимаете ли, то, что называется легкая рука, я не сильно нажимаю на ключ. А у того, кто пользовался аппаратом в мое отсутствие, рука тяжелее, так что, когда я взялся за ключ, у меня было какое-то странное, непривычное ощущение. Понимаете, ключ успел привыкнуть к руке того человека.

Кивая, чтобы показать, что слушает, Пауэрскорт меж тем обдумывал возможности, которые следовали из этого открытия, и было таких возможностей — не счесть. Кроме того, он не мог не признать — от молодого человека потребовалось большое мужество, чтобы признаться ему в своих подозрениях.

— Рикки, — сказал он, — не могу передать, как я вам благодарен за то, что вы мне рассказали. Этот факт может существенно изменить весь ход моего расследования. Разумеется, я не стану напоминать вам, что все, о чем мы сегодня говорим, должно остаться строго между нами. — Он улыбнулся. — Могу сказать лишь, что, судя по началу, вы окажетесь не менее ценным членом моей команды, чем когда-то в Южной Африке был ваш брат Альберт.

Рикки Краббе порозовел от удовольствия:

— Благодарю вас, милорд! И вот еще что. Я мог бы хранить здесь все ваши сообщения, если вы не хотите, чтобы они ходили по рукам. Как вам такая идея?

— Превосходно, — кивнул Пауэрскорт.

— Да, и еще одно дело, милорд, — сказал Рикки, когда тот уже взялся за ручку двери, чтобы уйти. — Дайте мне знать, если вам понадобится послать что-то действительно очень, крайне секретное, чтобы ни одна душа не знала. Мы с братом экспериментируем со всякими тайными кодами, так что я мог бы послать для вас депешу, которую никто, кроме нас, не прочтет.

— Ну, это в высшей степени ценное предложение, — обрадовался Пауэрскорт, в крепком рукопожатии тряся ему руку. — Спасибо, огромное спасибо. А скажите, какой толк вашему брату в его банке от таких игр в прятки?

Рикки рассмеялся:

— Он говорит, мы можем сделать на этом состояние, милорд. Эти банки, он говорит, они прямо одержимы секретностью и готовы платить сумасшедшие деньги, чтобы никто не мог сунуть нос в их переписку!


«Индостанские правила в посольстве» — так начал Пауэрскорт свое сообщение Джонни Фитцджеральду. Он сидел на краешке письменного стола де Шассирона, а направо от него низвергался водопад спутанных телеграфных лент. Он подумал, не повторить ли эту фразу еще раз, и решил, что не стоит. Джонни наверняка не забыл тех времен, когда они с Пауэрскортом читали всю почту взбунтовавшегося индийского махараджи, что позволило британским властям подготовить беспощадный упреждающий удар, тогда как сам махараджа находился в полной уверенности, что планы восстания — тайна за семью замками. Двух слов — «индостанские правила» — будет вполне достаточно, чтобы Джонни понял: вся официальная переписка британского посольства расшифровывается и прочитывается кем-то посторонним. Эта депеша будет доставлена Джонни Фитцджеральду по каналу Шапорова-старшего через банк свояка Пауэрскорта, Уильяма Берка. «Срочно нуждаюсь в сведениях касательно перемещений Мартина, — писал дальше Пауэрскорт, — который по некоторым данным находился в Санкт-Петербурге в следующие периоды: 1904 год: 5-11 января, 21–29 марта, 15–22 октября. 1903 год: 4-12 января, 23–30 марта, 1–9 октября. 1902 год: 6-14 января, 5-12 октября. Просьба проверить через Форин-офис, агентства путешествий, также можно справиться у дворецкого Роузбери, если маршрут нестандартный». Дворецкий лорда Роузбери, которого звали Лит, в приближенных к лорду кругах славился редкостной памятливостью на расписания движения поездов и кораблей, как британских, так и по всей Европе. И если имелся пароход, направлявшийся в Гамбург и по времени подходящий для пересадки на лесовоз, следующий в Ригу или Таллин так, чтобы оттуда поездом, не теряя ни минуты, попасть в Санкт-Петербург, то вы могли не сомневаться в том, что Литу этот маршрут известен. Восторженные почитатели утверждали, что величайшим его достижением была переправка за границу, за гонорар в пятьсот фунтов, особы, которую полиция не просто искала, но денно и нощно сторожила в каждом порту и на всех железнодорожных станциях Англии. «Через Берка проверь финансовое состояние Мартина. Долги? Казино? Женщины? Когда все выяснишь, немедля приезжай в Петербург. Можешь считать это разведкой боем на тему «птицы Северной Европы». Жду с нетерпением. Фрэнсис».


Когда Пауэрскорт вернулся в Большую гостиную, около половины шестого, Михаил и Наташа чинно сидели перед камином, попивали чай. Проницательному Пауэрскорту показалось, что между ними что-то произошло, но он конечно же промолчал. Впереди был ужин в каком-нибудь хорошем ресторане на Невском проспекте. Пауэрскорт протянул Шапорову послание, адресованное Джонни Фитцджеральду.

— Это письмо самому близкому моему другу, — сказал он, улыбаясь молодым людям. — Он всегда помогает мне во всех моих расследованиях.

— И теперь вы приглашаете его присоединиться к нам? — спросила Наташа, наливая ему чай.

— Да, — улыбнулся Пауэрскорт.

— Я позабочусь, чтобы ваше послание отправили сегодня же вечером, — пообещал Михаил, — но, лорд Пауэрскорт, вы обещали, что мы поговорим сейчас о мистере Мартине и о том, как нам узнать, был ли он в Петербурге.

— А вы знаете, зачем он приезжал? — спросила Наташа.

Пауэрскорт отпил чаю и потянулся за длинным хрустким печеньем.

— Ну, мисс Бобрински, — начал он…

— Пожалуйста, зовите меня Наташа, — перебила его девушка с такой чудесной улыбкой, что ради нее, как ради прекрасной Елены, не одна сотня судов снялась бы с якоря и поплыла бы в ветреный Иллион. — Когда меня называют мисс Бобрински, мне кажется, что я старая дева или гувернантка.

— Уверен, что любое семейство в Европе, — в свою очередь разулыбался и Пауэрскорт, — любое, Наташа, было бы счастливо иметь такую дочь или уж, так и быть, гувернантку. Однако вернемся к нашему мистеру Мартину. — Он откусил от печенья и помолчал, глядя в огонь. — Я могу назвать сколько угодно причин тому, что Мартин приезжал в Санкт-Петербург с такой регулярностью и в течение ряда лет, — уже в который раз за эти несколько дней начал он. — Например, у него могла быть здесь вторая жена. Вряд ли здешние власти посылают запрос в Англию, состоит ли человек в браке. Или у него сложились определенные отношения с женщиной, но он не был на ней женат. Далее. От жены или от не жены у него могли быть дети, и он приезжал навестить их. Или он мог быть — давайте пофантазируем! — страстным любителем русской церковной музыки и приезжал сюда на Пасху и другие праздники, чтобы потешить свою страсть. На тот случай, если эта версия кажется вам маловероятной, — он отвернулся от огня, чтобы улыбнуться своим молодым друзьям, — скажу, что однажды у меня было дело, в котором один из персонажей, человек, незаслуженно арестованный по обвинению в убийстве, объезжал кафедральные соборы Англии, чтобы в каждом послушать вечерню. Такая у него была страсть.

— И в скольких он побывал? — спросил Михаил.

— Кажется, примерно в семнадцати. Его прервали в самый разгар тура. Да, а что касается нашего друга Мартина, его могли вызывать сюда карточные долги. Я так понял, что здесь играют по-крупному, ставят на кон особняки, имения и конюшни с лошадьми. Может, и он проиграл какую-нибудь огромную сумму и приезжал, чтобы расплачиваться частями. Понимаю, звучит не очень убедительно, но думаю, совсем исключать такую возможность тоже не следует. А потом, еще есть вероятность шантажа. Его могли шантажировать, и он приезжал, чтобы купить себе очередную дозу покоя.

Наташа была просто очарована Пауэрскортом. Михаил предупреждал ее, что он очень умен, но то, что она наблюдала сейчас, превосходило все ее ожидания.

— Кто знает, — продолжал Пауэрскорт в полном неведении о впечатлении, которое он произвел на русскую барышню, — хотя мне кажется, что это-то вряд ли, но вдруг у Мартина были русские предки, и он искал здесь свои корни. Может, речь шла о большом состоянии, к примеру, о нескольких имениях. Или еще — и это самая мрачная версия — представим, что Родерик Мартин — шпион, причем шпион не английский, а русский. Тогда он мог приезжать, чтобы, с одной стороны, отчитаться за свою подрывную работу на службе у Его Величества короля, а с другой — получить задания и указания от русских хозяев. Вероятно, вся эта неразбериха между разными ведомствами относительно того, был тут Мартин или его не было, вызвана тем обстоятельством, что только в одном из министерств знали, что он шпион. А в остальных думали, что он тот, за кого себя выдает, то есть английский дипломат. Возможно также — и это мое последнее предположение, — что Мартин был особым посыльным для передачи сообщений такой важности или такого деликатного свойства, что передавать их по обычным дипломатическим каналам считалось нецелесообразным. У дипломатов всегда имеется в запасе окольные пути, запасные каналы для передачи информации. Кто знает, может, Мартин много лет именно этой опасной работой и занимался.

Когда Пауэрскорт умолк, Михаил зааплодировал, а Наташа воскликнула:

— Браво, милорд! Вы блестяще разобрались с задачкой!

Довольный Пауэрскорт вдруг почувствовал себя молодым и сильным и подумал, что мир, несмотря ни на что, не так уж и плох.

— Мы тут поразмышляли, пока вас не было, — серьезным тоном сказал Михаил, не переставая при этом улыбаться, — и у нас есть два предложения. — Пауэрскорт про себя порадовался тому, что за время его отсутствия у них нашлось время поразмышлять. — У вас ведь есть фотография мистера Мартина, и кажется, даже не одна?

— С полдюжины, не меньше, — ответил Пауэрскорт.

— Тогда мы с Наташей возьмем парочку и отправимся в Императорский яхт-клуб, покажем их там, поспрашиваем. Скажем, для прикрытия, что он наш родственник и что он куда-то пропал. Потому что в яхт-клуб ходят все, кто что-нибудь собой представляет. Проведем там несколько дней и посмотрим, что обнаружится.

— А в чем состоит второе предложение? — поинтересовался Пауэрскорт, с удовольствием глядя на нежный румянец, от близости огня вспыхнувший на щеках у Наташи.

— Второе касается моей бабушки, — живо включилась девушка. — Я думаю, к ней хорошо бы пойти и вам, лорд Пауэрскорт. Уверена, вы ей обязательно понравитесь. Видите ли, в те дни, на которые приходится приезд мистера Мартина, в Санкт-Петербурге обычно самый разгар сезона балов и прочих светских увеселений. Участвуют все! Каждый хоть раз, да появится на одном из этих балов, суаре, вечеринок, ужинов с танцами, ужинов без танцев и так далее и тому подобное. И моя бабушка, наверно, единственная, без кого бал — не бал и ужин — не ужин. Ее приглашают всегда, и она посещает их все. Год за годом. И, представьте, она помнит всех гостей! Кто с кем в 1895 году в январе танцевал мазурку у Оболенских! Беда состоит в том, — и Наташа предательски хихикнула, — что с годами у нее стала сдавать память на имена. Так что теперь она скажет: конечно, я его помню, он на Воздвиженье в третьем году был на крестинах у графа Румянцева, но как же, прах его возьми, его зовут?! В общем, нам нужно предупредить бабушку загодя, чтобы у нее хватило времени привести мысли в порядок!

— Буду счастлив познакомиться, — ответил Пауэрскорт, любопытствуя про себя, была ли Наташина бабушка в молодости такой же красавицей, как ее внучка. — Все это звучит очень многообещающе.

— Я бы не обольщался, — вступил Михаил. — Эта идея сработает только в том случае, если мистер Мартин вращался в наших кругах. А что, если нет?

— Поживем — увидим, — отозвался Пауэрскорт.

— И вот еще что! — Наташа вдруг посерьезнела. — Я думала об этом, когда сюда ехала. Лорд Пауэрскорт, Миша рассказывал вам о пропавших яйцах? Яйцах Фаберже?

— Да. А в чем дело?

— Позавчера кто-то обмолвился, что они оба отправлены за границу.

— Просто за границу? Куда же? В Лондон, Рим, Париж или Нью-Йорк?

— Просто за границу, — сказала Наташа. — Как вы думаете, а вдруг это попытка дать кому-то некий знак?


На протяжении трех следующих дней посетители самого модного заведения в Санкт-Петербурге, Императорского яхт-клуба, рано или поздно попадали в сети либо Михаила, либо Наташи, либо их обоих. Затевалась светская болтовня, между делом доставалась фотография, и разговор переходил на господина, снятого на ней. Не встречался ли он им где-нибудь когда-нибудь? Дело в том, что речь идет о наследстве, объясняли они своим жертвам, зная, как близка эта тема сердцу любого аристократа, — и наследстве весьма, весьма значительном. Время от времени, для пущей убедительности, там бывал и Пауэрскорт и подтверждал версию о наследстве. Его очень трогала та вдумчивость, с какой взялись за дело его молодые друзья. Они хорошо работали в паре: Михаил, сама предупредительность, брал на себя дам, а Наташа — джентльменов, ухитряясь при этом создать впечатление, что лично заинтересована в поиске господина с фотографии.

Пауэрскорт жалел, что выбор предоставленных ему фотографий оставляет желать лучшего. Форин-офис отсылал его в Санкт-Петербург в спешке, и он взял безропотно те, что ему дали. Все они были одинаковы. Мартин, в невзрачном сюртуке, неинтересной сорочке и довольно-таки жалком галстуке в крапинку, сидел в садовом кресле. Позади него расстилалась лужайка. Пауэрскорт по случайности знал, что это лужайка перед домом Мартина в Тайбенхэм-Грэндж, в Кенте. Вот если бы фотограф повернул свой аппарат на сто восемьдесят градусов, зритель увидел бы ров, квадратное здание постройки пятнадцатого века с башенкой и, может быть, если повезет с ракурсом, очаровательный внутренний дворик. Тайбенхэм-Грэндж представлял собой один из лучших образцов английских усадеб со рвом. Ему воздал должное американский писатель Генри Джеймс, которому довелось однажды там погостить. На фоне такого дома Мартин выглядел бы гораздо значительнее — как человек, понимающий в недвижимости, любитель старины, возможно, несколько эксцентричный в своих предпочтениях, но, несомненно, человек со вкусом. Но на фоне невыразительной лужайки он тянул не более как на какого-нибудь рядового чиновника, учителя или практикующего врача.

Впрочем, недостатка в тех, кто бы его узнал, среди вельможных посетителей Императорского яхт-клуба не наблюдалось. На снимке, сообщила Михаилу одна вдовствующая княгиня, проводник спального вагона в поезде «Москва-Санкт-Петербург». Она видела его там всего неделю назад. Нет, возразила Наташа, только что переговорившая с одним краснощеким полковником. На снимке — тот парень, который отсчитывает деньги в кассе Московского народного банка, вон там, выше по Невскому. Полковник готов биться об заклад, что это именно он!

Вздор какой, ответила записная красавица, подарив Михаилу самую обольстительную из своих улыбок. Этого человека все знают: он — влиятельный служащий министерства финансов, который несколько лет тому назад женился на богатой наследнице. Разговоров было вокруг! Но брак, увы, долго не продержался. Способности считать деньги недостаточно для семейного союза. Пауэрскорт было призадумался, достаточно или недостаточно, но тут ему сообщили, что красавица — известная лгунья.

Самая правдоподобная версия прозвучала из уст господина преклонных лет, который с невероятной жадностью поглощал шампанское, бокал за бокалом.

— Добрынин! — закричал он. — Разрази меня гром, Добрынин! Я не видел его черт знает сколько лет!

Пока Наташа с нетерпением ждала продолжения, он осушил еще один бокал шампанского и протянул, чтобы наполнили. Похоже, при нем всегда находился официант, специально для этой цели.

— Ну, черт меня подери, — сказал старик. — Неужто подлеца наконец убили? Странно, что он продержался так долго.

Наташа умолчала, что подлеца в самом деле убили.

— А кто он такой? — спросила она самым невинным тоном.

— Кто? — фыркнул старик, в очередной раз протягивая официанту стакан. — Ха! Насколько я знаю, — оглядев комнату, сказал он, — большая часть членов этого клуба побывала в его руках. Да-да, буквально в его руках!

Старик покивал, подтверждая свои слова. Наташа ждала. Старик снова взглянул на фотографию.

— Подлец, подлец! — пробормотал он, захваченный воспоминаниями, поток которых ускорялся выпитым шампанским. Наташа в нетерпении побарабанила пальцами по столу. — Хорошо-хорошо, — сдался старик. Откуда вам, женщине, знать! Подлец Добрынин преподавал математику в Царскосельском лицее. — Тут он вопросительно посмотрел на Наташу.

— Да-да, я знаю, там, где учился Пушкин! — сказала она, и он удовлетворенно кивнул.

— Так вот, он преподавал математику, и того, кто не выучил урока, трепал за уши! Очень, очень чувствительно трепал! Такой болезненный предмет, математика, для большинства его учеников, по сей день…

Он снова взглянул на фотографию.

— Умер, говорите? Нет? Пропал? Ну что ж, это тоже неплохо. — И снова потянулся за шампанским.

Наташа отошла. Они, все трое, так всерьез восприняли это свидетельство, что Пауэрскорт попросил ее проверить в лицее, что там с Добрыниным. Она проверила. Да, действительно, такой преподаватель в лицее был, но теперь он в отставке. Живет в самом Царском Селе, неподалеку от Екатерининского дворца, и, если мадемуазель или кому-то из ее знакомых необходим репетитор по математике, он всегда рад услужить.

7

Они оставили Родерика Мартина в Императорском яхт-клубе. Верней, его фотографию, приколотую к доске объявлений с запиской, сулившей солидное вознаграждение за достоверную информацию о данном господине. Идея посулить вознаграждение принадлежала Шапорову-старшему, отцу Михаила.

Пауэрскорт был очень доволен теми ответами, которые получил из Лондона. Собственно, от сэра Джереми Реддауэя пока ничего не было. От Джонни Фитцджеральда пришло жизнерадостное послание, в котором он выражал живейшее желание снова поработать с дорогим Фрэнсисом. Будет прямо как в Индостане, писал он. Пауэрскорт уже поговорил о приезде Джонни и с послом, и с де Шассироном. Кроме того, он разослал записки, предуведомляя об этом те ведомства, с которыми сотрудничал в России, то есть министерство внутренних дел, министерство иностранных дел и Охранное отделение.

Однако кто превзошел себя по части переписки с охранкой, так это Роузбери. Вообще говоря, с Роузбери как с политиком ладить всегда было непросто: он славился тем, что бывал капризен, раздражителен, переменчив. Сначала рвется на какой-то высокий пост, а потом, получив предложение занять его, неделями мучается — согласиться или нет. Едва получив портфель министра, примется обсуждать возможность отставки. Недоброжелатели поговаривали, что ему доставляет больше удовольствия уйти с должности, чем обычному человеку — вступить в должность. Еще говорили, что болезненно впечатлительный, скорый на обиду и склонный к приступам меланхолии Роузбери еще непредсказуемей и нервозней, чем его скаковые лошади. Однако в этот раз он сослужил другу отличную службу. Интересно, подумал Пауэрскорт, понимал ли он, что пишет не в Форин-офис и не Пауэрскорту, а российской тайной полиции?

Послание Роузбери было адресовано лично министру иностранных дел, а копии отосланы сэру Джереми Реддауэю и Пауэрскорту в британское посольство в России.

«Дорогой господин министр, — писал он, игнорируя правительственные директивы с требованиями не забывать об экономии, пользуясь международным телеграфным сообщением. — Прошу простить меня, вашего предшественника на министерском посту, за то, что беспокою вас в эти трудные времена. Дело состоит в следующем. Я обнаружил, уже в который раз, что моя роль в событиях недавнего прошлого интерпретируется превратно и существует опасность, что положение, занятое мною в щекотливой ситуации, сложившейся несколько недель тому назад, будет истолковано неверно».

Девять из десяти по шкале напыщенности и высокопарности, с ухмылкой подумал Пауэрскорт. В роли оскорбленной невинности Роузбери просто неподражаем.

«Обращаюсь к вам для того, г-н министр, дабы запечатлеть в письменной форме мою роль в злосчастной истории мистера Родерика Мартина и тем самым прояснить ситуацию — как для вечности, так и ликвидировав всякую возможность недопонимания в настоящем. Факты говорят сами за себя. О кончине мистера Мартина мне стало известно от премьер-министра и от вас лично, как вы помните, во время заседания на Даунинг-стрит, 10 в конце прошлого года. Как в тот раз мне не было ничего сказано о существе миссии мистера Мартина в Санкт-Петербурге и об его намерениях, так и по сей день я остаюсь в этом отношении в полном неведении. Однако затем ко мне обратились, чтобы проконсультироваться относительно возможности убедить лорда Фрэнсиса Пауэрскорта в том, что ему необходимо выйти из отставки и расследовать обстоятельства гибели мистера Мартина. Соответственно этому я предпринял со своей стороны все, что было в моих силах, дабы содействовать задачам, стоящим перед правительством страны.

С этой целью я нанес визит, но не лорду Пауэрскорту, а его жене, которая, по моему мнению, являлась основным препятствием его возвращению к деятельности сыщика. Я указал леди Пауэрскорт, что она мешает карьере мужа и даже, возможно, вынуждает его сомневаться в собственном мужестве; что люди высокого полета, работающие на благо общества, не вправе отказываться от своей работы только потому, что это потенциально опасно; что нации не пойдет на пользу, если мужчины, подобные ее первому или ее второму мужу, будут сидеть дома только потому, что за границей имеется вероятность быть раненым или убитым. У меня есть основания полагать, что мои аргументы оказали известное воздействие на леди Пауэрскорт. Она разволновалась и попросила меня удалиться. В ходе этого разговора мы никак не обсуждали мистера Мартина. Не это являлось целью моего визита.

Таково, вкратце, резюме моей роли в этом печальном деле. Сверх всякой меры огорчают меня слухи, что я обладал секретными сведениями относительно целей мистера Мартина или задач, стоявших перед ним в российской столице. Такие слухи обидны для мертвых и оскорбляют живых. Надеюсь — нет, нахожусь в полной уверенности, сэр, — что вы сделаете все возможное, чтобы обеспечить торжество истины, чтобы репутация британского Министерства иностранных дел и его служащих оставалась столь же безупречной и высокоморальной, как и в прежние славные времена. Искренне ваш, Роузбери».

Пауэрскорт улыбался, во второй раз перечитывая телеграмму. Похоже, он сделал ход конем в самый центр обороны Охранного отделения, и конь этот был неплохо прикрыт. Любопытно, что подумает генерал Хватов, когда телеграмма ляжет к нему на стол? Достаточно ли этого свидетельства, чтобы старый садист поверил в его, Пауэрскорта, неведение относительно миссии Мартина в Санкт-Петербурге?


Два дня спустя Наташа Бобринская повезла Пауэрскорта на Миллионную улицу, к дому своей бабушки графини Елизаветы Николаевны. Их сопровождал охранник посольства по имени Сэнди: после того как Пауэрскорта задержали агенты охранки, посол распорядился, чтобы без сопровождения тот — никуда. По дороге Наташа коротко ознакомила англичанина с жизнеописанием своей прародительницы.

— Это моя бабушка по матери, лорд Пауэрскорт, она из Долгоруких и родилась в тридцатых годах прошлого века. — Сказано было так, словно тридцатые годы девятнадцатого века — какие-то доисторические времена, седая древность, бронзовый век, ну никак не железный. — Замуж она вышла по русским меркам поздно, в двадцать три или двадцать четыре года. Дедушка был красавец, кавалерист, ростом под потолок. Бабушка до сих пор утверждает, что офицера красивей его в Санкт-Петербурге не было, да и сейчас нет. — Наташа умолкла, словно пытаясь припомнить облик деда.

— И что с ним сталось? — спросил Пауэрскорт.

— Печальная история, милорд. У них родились двое детей, моя мама и ее сестра, а потом деда убили на военных учениях. Какие-то взрывчатые вещества воспламенились, да как раз в тот момент, когда он инспектировал условия их хранения, и, в общем, от него ничего не осталось.

Пауэрскорт подумал, что, похоже, Наташинова деда постигла участь, которую ныне российские революционеры готовят правящим классам своей страны.

— Так она оказалась, бабушка Елизавета, вдовой с двумя детьми, огромным количеством родственников и кучей денег. Уверена, она была бы не прочь еще раз выйти замуж, но, если набраться духу и спросить ее об этом, она тут же ответит, что пожертвовала всем ради воспитания дочерей.

Наташа и Пауэрскорт поднялись по ступенькам лестницы, ведущей ко входу в величественный особняк. Это была слегка уменьшенная версия дворца Шапоровых — тот же портик, колонны, мраморный вестибюль, то же обилие картин и зеркал в золоченых рамах. Сэнди, посольский караульный, остался в вестибюле.

— На самом деле мне, грешным делом, кажется, — продолжила Наташа, — что бабушка была слишком властная натура, чтобы довольствоваться тесным кругом семьи. Любит командовать! И вот так получилось, что ее, бабушку мою, захватил интерес к тонкостям этикета, это ведь, знаете ли, целая наука, кому где стоять на военных парадах, какие танцы подобает танцевать неженатым, кто кому первым кланяется и каким образом руку подает, ну и так далее. Со временем бабушка стала настоящим арбитром в этих делах! Собрала целую библиотеку книг по вопросам этикета. Посольства иностранных государств стали обращаться к ней за советом, даже придворный церемониймейстер и тот, бывало. И если устроители бала хотят, чтобы все было, как положено, непременно ее приглашают — и так со всеми светскими мероприятиями в Санкт-Петербурге. Так что если наш бедный друг мистер Мартин где-нибудь появлялся, то она непременно его видела. Будем надеяться, что еще и запомнила. Сейчас она прикована к кровати, бедняжка. Надеюсь, скоро поправится и окинет суровым взором еще не один бальный зал!

С этими словами Наташа громко постучалась в высокую двойную дверь. Когда из-за двери прозвучал приказ войти, лакей распахнул перед ними створки, и Пауэрскорт обнаружил себя в очень просторной комнате с тремя трехстворчатыми окнами, выходящими на Неву. В двух огромных резных каминах из белого мрамора пылал огонь. В дальнем конце от двери высилось массивное ложе под балдахином, окруженное столиками — один завален книгами и газетами, на другом самовар и графины с питьем, а третий полностью покрыт стопками записных книжек, в которых, судя по всему, была запечатлена подробная хроника светской жизни столицы за последние десять лет.

— Наташа, душенька, рада тебя видеть, и вас тоже, молодой человек! Вы, должно быть, лорд Пауэрскорт, явились из Англии разделить наши мытарства!

У бабушки Елизаветы Николаевны оказался высокий срывающийся голосок. Она сидела, опершись на целую гору кипельно-белых, отороченных кружевами подушек, в самом центре кровати, сухонькая, очень нарядная, в пожелтевшем от времени капоте из бесценных, ручной работы кружев, с собольим палантином на плечах, с тяжелой низкой жемчуга, закрывающей шею. Из-под кружевного чепца виднелись реденькие седые пряди, и все это в ярком свете ламп напомнило Пауэрскорту какой-то из портретов Рембрандта, несколько лет назад виденных им в амстердамском музее. Впрочем, в Санкт-Петербурге, этом самом элегантном из городов мира, казалось вполне естественным, что жизнь подражает произведениям искусства.

Старая дама твердой рукой указала сначала на стулья, приглашая гостей присесть, а потом на заварочный чайник. Наташа разлила чай. Похоже, самовар кипел не переставая. Так и лежит целый день, бедняжка, подумал англичанин, смотрит то в окно на реку, то в каминный огонь, наедине со своими воспоминаниями…

— Ну, Наташа, покажи мне карточку этого молодого человека, о котором ты спрашивала. Вы знаете его как мистера Мартина из Лондона, но в Санкт-Петербурге он мог называться совсем иначе. Попробуйте чай с лимоном, лорд Пауэрскорт, мы в России так пьем, с лимоном…

Наташа достала из сумочки фотографию. Старая дама воззрилась на нее, дальнозорко держа на расстоянии вытянутой руки.

— Жалко, что он в домашнем сюртуке, в саду… Садовник! — хмурясь, проговорила она. — Другой у тебя, думаю, нет?

— Нет, бабушка, — сказала Наташа.

— А вы, молодой человек, — повернулась старуха к Пауэрскорту, — случалось ли вам бывать на наших больших балах в Санкт-Петербурге?

— К великому моему сожалению, мадам, не имел этого удовольствия, — слегка поклонился Пауэрскорт.

— О, тогда я вам расскажу, как это бывает. И заметьте, делаю это и для вас, и для себя — чтобы лучше вспомнить вашего садовника, — проговорила старуха, сделала глоток из своей чашки, подумала и, пальцем поманив Наташу, указала на графин с золотистой жидкостью. Та послушно капнула ей в чай коньяку. — Значит, он был здесь в январе прошлого года и перед этим подряд два года, этот ваш Мартин, согласно тем сведениям, которые вы сообщили нам, лорд Пауэрскорт. Остановимся на январе. Даты прочих его приездов на время забудем. Что-то, знаете ли, подсказывает мне, что его уже нет в живых, но об этом пока тоже не будем.

Она помолчала, нетвердой рукой вставляя пахитоску в длинный мундштук. Отыскав коробок спичек на столике, Пауэрскорт дал ей прикурить. Она затянулась, выпустила облачко сизого дыма и распевно заговорила:

— А теперь, закройте глаза, оба. Я хочу, дети мои, чтобы вы представили себе Дворцовую площадь январской ночью. Мерцает снег, весь дворец сверкает огнями, над ним в ясном небе — звезды. В центре площади, вокруг Александрийской колонны, горят костры в жаровнях, там спасаются от мороза кучера и форейторы. К парадному входу одна за другой бесперечь подъезжают кареты, молодые офицеры, которым не страшен холод, подлетают в открытых санях. И через площадь, дорогие мои, можно видеть дам — они торопливо преодолевают те несколько шагов, что отделяют их от экипажа до входной двери. В гардеробной — горы шуб: соболь, лиса, песец, чернобурка… Потом гости поднимаются по мраморной лестнице. Мужчины во фраках, военных и придворных мундирах. Особенно картинны кавказцы в их национальных костюмах! Дамы декольтированы и блистают нарядами и драгоценностями.

Старая дама сделала паузу, рассеянно постукивая мундштуком по руке и глядя на огонь в камине.

— Пока я его еще не вижу, — проговорила она, — но не теряю надежды. Ведь говорят, даже садовник может потанцевать с принцессой. — Опять пауза. Она сощурила глаза, концентрируясь, помахала рукой на свою чашку. Наташа вопросительно подняла бровь и, поняв, долила туда из графина.

— Балы бывают самые разные, дети мои. Давайте теперь представим, что это bal en blanc, бал дебютанток — такой, на который могла бы пойти моя Наташа. Незамужние девушки прибывают в сопровождении пожилых дам вроде меня — они рядами сидят вдоль стен и зорко следят, чтобы их подопечные не танцевали дважды с одним и тем же партнером, — тут старушка хихикнула. — О, сколько раз я закрывала на это глаза! Я и для тебя б это сделала, Наташа, если б ты попросила, только не выдавай меня! Но нет, мистера Мартина нет и здесь.

В комнате установилась тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в камине.

— Вы не хотите немного отдохнуть, grand-maman? — заботливо спросила Наташа.

— Отдохнуть? Что ты, дитя! Да я только начала! Только вхожу в нужное настроение. Кстати, заметь, у меня пахитоска погасла. — Елизавета Николаевна позволила дать себе прикурить, плотно закрыла глаза и снова погрузилась в прошлое. — Конечно, в Зимнем бывали самые разные балы, балы-концерты, балы в Эрмитажном театре. Я танцевала с царем на Эрмитажных балах каждый год, по самый восемьдесят первый, когда злодеи его убили, упокой Господь его душу! Это я, вы же понимаете, о дедушке нынешнего царя. Красавец был, и удивительно легок на ногу! Помнится, бывал там тогда молодой датчанин, блондин, из посольских, лучший танцор, какого я во всю мою жизнь видела! Не поверите, дети мои, даже с Бисмарком довелось танцевать, на балу в восьмидесятом! Он, представьте, мне на ногу наступил!

Она помолчала.

— Кое-что из года в год остается неизменным, конечно, — корзины с орхидеями, тысячи пальм в кадках, фиалки и тюльпаны, нарочно присланные с Ривьеры. — Еще одна пауза. — Да, и угощение… Фигурное, тающее во рту, печенье, особые сорта мороженого, чтобы освежились танцоры, холодная осетрина, цыплята по-королевски, черная икра, серебряные ведерки с шампанским… И, бывало, выпадала минутка, когда можно было под руку с партнером ускользнуть с бала, пройтись по бесчисленным залам Зимнего дворца — пустынным, только какой-нибудь дежурный офицер маячит в отдалении, и очутиться наконец в полуосвещенной зале с огромными окнами на Неву, блестящую в лунном свете…

Наташа с Пауэрскортом слушали, не смея дыхнуть. Они ждали. Старушка, блуждая в закоулках своей памяти, отпила из своего стакана.

— Но где же он, ваш садовник? — Речь ее вдруг убыстрилась, словно подстегнутая каким-то воспоминанием. — Он был здесь в январе девятьсот третьего, это не так давно. Наташа, душенька, ты помнишь тот грандиозный костюмированный бал в феврале девятьсот третьего года в Зимнем дворце, когда все приглашенные и император с императрицей Александрой Федоровной нарядились в платья семнадцатого века? Кафтаны и сарафаны с кокошниками? Блистательный, последний бал, устроенный в Зимнем! Потом начались эти безбожные покушения, а затем и война с японцами стряслась…

И тут она смолкла, словно заблудилась в воспоминаниях. Лицо ее приняло печальный, покинутый вид, как у шестилетней девочки, потерявшейся в незнакомом парке.

— Наташа? — тихо спросила она. — Ты здесь, дитя мое?

— Конечно, я здесь, бабушка, — мягко ответила девушка, взяв ее за руку. — Ты рассказывала нам о знаменитом бале девятьсот третьего года. Может быть, мистер Мартин был там?

Елизавета Николаевна заговорила не сразу. Казалось, она была на пределе сил.

— Да. В половине девятого он начался, этот бал. Все ждали, когда появится главный распорядитель и трижды стукнет о пол своим жезлом из черного дерева с золоченым двуглавым орлом. Все смолкли, распахнулись двери, церемониймейстер провозгласил: «Их императорские величества!», и полторы тысячи дам одновременно сделали глубокий реверанс.

Словно в трансе, подумал Пауэрскорт, и так оно, наверно, и было.

— Все были в придворных платьях по образцу семнадцатого века. Его Величество был одет как царь Алексей Михайлович, в ярко-красный, расшитый золотом кафтан, а императрица — как царица Мария Ильинична в сарафане из золотой парчи, расшитом серебряной нитью, жемчугом и каменьями. Век буду жить, не забуду! Куда ни глянь, всюду бархат, золотое шитье, высокие кокошники, оборки и ленты. — Она улыбнулась Наташе. — Так, а теперь давайте-ка поищем там вашего Мартина-

Елизавета Николаевна смежила веки. Чувствовалось, что она вся напряжена. Пауэрскорту послышалось, что она мурлычит про себя какую-то танцевальную музыку, и как будто даже фальшивит. Сморщенная лапка в кружевах принялась дирижировать воображаемым оркестром. Наташа, не сходя с места, сделала вид, что кружится по паркету, округлила руки, словно обнимая невидимого партнера. Время от времени старушка бормотала «Нет» себе под нос. Вот лапка упала, мурлыкание прекратилось. Морщинка между бровями сделалась глубже. Мелодия возобновилась. Похоже на полонез, подумал Пауэрскорт. Затем вроде бы вальс. Его вдруг осенило, что по их просьбе старая дама совершает над собой титаническое усилие воли и памяти, танцуя на своем последнем в жизни балу. Любопытно, сколько танцев, фальшивя, способна промурлыкать эта старушка. Он настроил себя на долгое ожидание. Наташа, вся внимание, вытянувшись в струнку, сидела с повлажневшими глазами. Она тоже понимала цену происходящему. Внезапно, похлопывая ладошкой, графиня стала нервно искать что-то вокруг себя. Наташа сунула ей в руки фотографию Родерика Мартина. Старуха открыла глаза, с болезненной пристальностью всмотрелась в изображение, словно вбирая в себя каждую его деталь, опять сомкнула веки и тихонько запела. Однако вскорости, воскликнув: «Да! Вот вы где! Вам не скрыться от меня, мистер Мартин!», Елизавета Николаевна широко открыла глаза и хлопнула морщинистой кистью по столу.

— Я знала, что видела его раньше! Я вспомнила, что на костюмированном балу не играли русских танцев — тогда играли все, как обычно: вальсы и прочее. И я увидела, как мистер Мартин вальсирует с мадам Керенковой. Я вспомнила! Это он выглядит, как садовник, а танцует-то превосходно! — Она заметила, как Наташа обменялась с Пауэрскортом взглядом, и тут же все поняла: — Что, не танцует уже? Оттанцевал… Бедняга.

— Бабушка, вы прямо ведунья! Даже мурашки по коже… — с чувством произнесла Наташа. — А теперь расскажите нам, кто такая эта мадам Керенкова? Расскажите, бабушка-душечка! Пожалуйста!

— Расскажу, дитя мое, если ты велишь принести нам шампанского! — Успех оживил старушку, она даже разрумянилась. — А вы знали мистера Мартина, лорд Пауэрскорт?

— Увы, нет, — ответствовал тот. — Он был дипломатом. Я послан нашим правительством, чтобы разобраться в обстоятельствах его гибели.

— Не думаю, что мне хочется об этом знать, — сказала старая дама. — Только подумать, в какие дебри меня занесло, чтобы его вспомнить! Рылась в памяти, как старая колоша в чулане! А вот и шампанское!

Ливрейный лакей разлил по бокалам «дом периньон», и они выпили за здоровье Елизаветы Николаевны.

— Так что у нас с мадам Керенковой, grand-maman? — напомнила Наташа.

— Тамара Алексеевна Керенкова, в девичестве Букова. Я помню еще ее бабушку. Хорошая семья. Военные из рода в род, правда, бывали и редкие отклонения.

— А что случилось с господином Керенковым?

— Кажется, он морской офицер. Может, еще и служит. Видно, был в отлучке во время бала.

Пауэрскорт не преминул отметить про себя полное отсутствие неодобрения по поводу того, что замужняя женщина является на бал в отсутствие мужа.

— И вы, конечно, не знаете, где она живет, эта Керенкова, да, бабушка?

— Забеги ко мне завтра утром, дитя мое, я позвоню ее матушке Марии Васильевне, она мне все скажет.

Пауэрскорт вдруг вспомнил слова одного инспектора лондонской полиции, с которым ему когда-то довелось работать над делом о безымянном трупе. «Дайте мне имя, и я найду адрес, — говаривал тот. — Дайте мне адрес, и я найду знакомых покойника. Дайте мне знакомых, и я отыщу вам убийцу!»

8

Джонни Фитцджеральд решил сначала навести порядок у себя в кабинете, а потом уж приняться за поручения Пауэрскорта. Кабинет Джонни, его святилище… Это была просторная комната на верхнем этаже дома, двадцать восемь футов на двадцать четыре, с прекрасным видом на сады Южного Кенсингтона. Лишь немногие избранные имели туда доступ. В данный момент Джонни был на полпути к завершению своей третьей книги, «Пернатые запада Великобритании» о птицах Великобритании. Он проехал всю страну от Девона и Корнуолла на север через Сомерсет и Гламорган и дальше до Северного Уэльса, останавливаясь в дешевых гостиницах и неизменно любезничая с их хозяйками. Случайный посетитель, зашедший в кабинет Джонни, не мог бы ответить, что там у него на полу — ковер, половики или что-то еще. Пол был сплошь устлан листами рукописи, как водами, покрывшими землю в Великий потоп, а по углам комнаты бумажные наслоения даже вздымались, как гребни волн. По центру располагались рисованные изображения птиц, которых Джонни видел во время своих странствий: огромные хищные птицы в полете над вересковыми пустошами, хрупкие вьюрки и зяблики, обитающие в лесах и на холмах внутри страны, чайки, бакланы и поморники, патрулирующие скалы и береговую линию моря. Спроси кто-нибудь Джонни, кто из всех этих птиц ему симпатичнее, он ответил бы, что любит их всех, и любовью такой простой и чистой, что не представляет, найдется ли ей место в куда более сложном мире человеческих отношений. Как это ни странно, Джонни всегда точно знал, где находится любой лист его рукописи. Он знал местоположение каждого, как капитан судна, плывущего в открытом море, знает, в какой точке бьются волны о борт его корабля. И этим январским утром Джонни, глядя на пол, раздумывал, как бы ему свернуть свой лагерь. С печалью посмотрел на рисунки, особенно на морских птиц, отчетливо понимая, что будет скучать. А потом опустился на колени и, собирая листы по одному ему ведомой схеме — надо полагать, соответственно главам будущей книги, — сложил их в несколько пачек, каждую перехватил бечевкой и в строгом порядке поставил на соответствующую полку в книжном шкафу. Он не сомневался, что, если понадобится, сумеет восстановить только что исчезнувший хаос в его первозданном виде.

Джонни уже успел написать Уильяму Берку о просьбе Пауэрскорта выяснить финансовое положение Родерика Мартина. Уже успел выяснить все маршруты, ведущие в Санкт-Петербург, уточнив их у дворецкого Роузбери. Теперь он намеревался отправиться в местную библиотеку, где имелись подшивки ведущих газет, и хорошенько ознакомиться с состоянием российской политики. Не хотелось являться в Санкт-Петербург в полном неведении. И без того, думал он, придется лихо — ведь русские целыми днями разговаривают по-русски! Джонни был весьма невысокого мнения о русских с тех самых пор, как выяснилось, что они пользуются другим алфавитом. Мало того что незнакомый язык — это, вообще говоря, возмутительно само по себе, — но еще и незнакомые буквы! Прямо как у индусов, ворчал он про себя. Ознакомившись с прессой, он собирался пойти выпить чаю к леди Пауэрскорт. Джонни Фитцджеральд был крестным отцом одного из близнецов, Кристофера Пауэрскорта, которому скоро стукнет целых три года. К обязанностям крестного Джонни относился очень серьезно, особое значение придавая гонкам ползком через всю гостиную и катанию на спине вверх-вниз по лестнице и обратно.


Примерно в это же время Михаил Шапоров, Наташа Бобринская и лорд Фрэнсис Пауэрскорт собрались на срочное заседание, чтобы решить, как следует поступить с Тамарой Алексеевной Керенковой, партнершей Мартина по танцам на костюмированном балу. Графиня Елизавета Николаевна сообщила Наташе ее адрес. Что же теперь делать? Наташа была за то, чтобы действовать безо всякого промедления.

— Нужно ехать туда, и сразу, давайте все трое и поедем! Время дорого, нельзя терять ни минуты!

— Не думаю, что бедная женщина обрадуется, если мы без предупреждения обрушимся на нее все втроем, — покачал головой Михаил. — Займет оборону и ничего не расскажет.

— Что не расскажет? Правду? — рассердилась Наташа.

— Ну вот представь, — вздохнул молодой человек, стараясь выразиться как можно тактичней, — как бы ты сама себя почувствовала, если бы трое совершенно незнакомых людей явились к тебе в дом и принялись расспрашивать о твоих — может быть, интимных — отношениях с каким-то неведомым англичанином? Нам ведь придется задать ей весьма деликатные вопросы…

«К примеру, был ли он вашим любовником? — подумал Пауэрскорт. — И если да, то как долго? И если связь закончилась, не убили ли вы его? Или не убил ли его ваш муж? И кстати, где сейчас находится ваш супруг, госпожа Керенкова?»

— Лорд Пауэрскорт, — окликнул его Михаил, — не поделитесь с нами, что подсказывает на этот случай ваш опыт?

— Ну, — улыбнулся им Пауэрскорт, — прежде всего, мы не знаем, живет ли она теперь по этому адресу. И как бы нам всем ни хотелось увидеться с этой дамой, на мой взгляд, визит втроем — не самая лучшая идея. У меня есть некоторый опыт общения в таких щекотливых ситуациях. Самое главное — это дать людям понять, что им ничто не угрожает. В Лондоне в таких случаях, вместо того чтобы наносить визиты, я приглашал к себе, и в моем доме разговор как-то шел легче, свободнее. Поэтому, на мой взгляд, лучшее, что мы можем сделать, — это послать мадам Керенковой записку, не будет ли ей угодно прийти к нам сюда утром на кофе или вечером, на чашечку чая. И, простите великодушно, Наташа, я думаю, будет разумней, если попервоначалу с ней встретимся мы с Михаилом — он сможет мне переводить. Посмотрим, что выйдет, а потом, если понадобится, привлечем и вас.

— Ну, о чем разговор, лорд Пауэрскорт! — рассмеялась Наташа. — В любом случае — трое многовато по любым меркам. Да и мне нужно возвращаться в Царское Село.

— Пожалуйста, не забывайте, — ласково сказал ей Пауэрскорт, — как неизмеримо важно для нашего дела может быть все, что вы там узнаете. Но, ради Бога, будьте осторожны — я не устаю это повторять вновь и вновь.

Михаил отправился провожать Наташу на вокзал, а Пауэрскорт принялся сочинять пригласительное письмо Керенковой.


На Маркем-сквер леди Люси встретила Джонни Фитцджеральда объятием, а близнецы дружно повисли у него на ногах. Джонни хорошо знал, как тревожится леди Люси, когда Фрэнсис занимается своими расследованиями. Да и ему было неспокойно — Джонни понимал, что один мертвый англичанин на чужих берегах легко может превратиться в двух мертвых англичан, да еще в таком гиблом месте, как Санкт-Петербург!

— Есть что-нибудь от Фрэнсиса, Люси? Как он? В телеграмме, знаешь ли, много не скажешь.

Она улыбнулась:

— Пока что я получила от него два письма. Большей частью в них описываются служащие посольства. Дипломат по имени де Шассирон, в общем, Фрэнсису нравится. Посол, в общем, вроде бы нет. И еще пишет, что сотрудничать с руссними ведомствами — примерно то же, что с бюрократами индийских княжеств. Дело тянется днями безо всякого результата, а потом вдруг — ни с того ни с сего неожиданный взрыв активности.

— Ужасные новости оттуда, столько людей погибло, — сказал Джонни, демонстрирую только что приобретенную в библиотеке осведомленность, — но не думаю, что это как-нибудь связано со смертью мистера Мартина.

В этот момент близнецы отцепились от ног Джонни и потребовали проведения скачек вокруг обеденного стола в столовой. Он долго потом не мог забыть эту сцену: близнецы, захлебывающиеся смехом, то и дело натыкающиеся на мебель и друг на друга, и мать, с любовью и тревогой наблюдающая за ними.


Лорду Фрэнсису Пауэрскорту казалось, что он в раю. Это уму непостижимо, какая вокруг белизна, думал он. Разумеется, ему было известно, что белый — цвет чистоты и как таковой может присутствовать в изображении всяких небесных красот, но ведь не в качестве же уничтожителя всего прочего! Смутно всплыли в памяти слова рождественского гимна о том, как все мы когда-нибудь будем слоняться в раю, и все в белом. У самого Господа, вспомнилось ему из Откровений, глава и власы белые, как овечье руно, как снег. Интересно, сколько нужно ждать так в раю, пока тебя не призовут к действию? А может, там и нет никакого действия, одно ожидание? Лучше быть привратником у дверей Господа, чем жить в роскошных хоромах дьявола. Интересно, есть ли в раю какая-нибудь работа для детектива. Пауэрскорт был уверен, что любой приличный сыщик смог бы пролить свет на мотивы поведения Понтия Пилата, да и поступков Иуды Искариота тоже. Пауэрскорт всегда сомневался насчет этих тридцати сребреников. Может, попросить Уильяма Берка выяснить тогдашний курс валют, чтобы стало понятно, объективно и бесстрастно, чего стоят в нынешних английских фунтах стерлингов деньги, за которые продали Сына Божьего и положили начало мировой религии. Тут он сказал себе, что несет какую-то чушь. Конечно же Бог и так это все знает. Он знает все. Изо всех людей на планете меньше всего Ему нужны именно сыщики. Ну и не важно. Тогда он станет привратником. Будет прогонять нечестивых. Но что-то тут в раю, понял он вдруг, шумновато. А ведь пытки с сопутствующим им звуковым сопровождением происходят далеко внизу, а не здесь… Тут раздался ужасный визг тормозов, паровоз взвыл, как раненое животное, и поезд «Санкт-Петербург — Волхов» с содроганием остановился..

Пауэрскорт открыл глаза и с подозрением взглянул на часы. Оказалось, он дремал всего пару минут. Шапоров рядом с ним с упоением читал «Ностромо» Джозефа Конрада. Они ехали в Волхов, поскольку выяснилось, посредством многоэтапного обмена письмами, на что ушло около десяти долгих дней, что Тамара Алексеевна Керенкова находится не в Петербурге, а в имении своего мужа, в одиннадцати верстах на север от Волхова. И что она будет рада видеть лорда Пауэрскорта и его переводчика во второй половине дня в понедельник 31 января.

— Отправлена в ссылку, — был вердикт Шапорова, — бедный муж не хочет, чтобы она болталась по Петербургу с каким-то англичанином, вот он и заставил ее собрать вещички и отправиться в эту глушь. Там даже поговорить-то не с кем. Люди сходят с ума от скуки или превращаются в чеховских персонажей, вечно стонущих: «В Москву! В Москву! В Москву!»

Мало-помалу поезд вернулся к жизни, и они снова поехали. Куда ни глянь в окошко, все: поля, холмы, деревья — все, решительно все белое. По коридору вагона то и дело сновали военные — в вагон-ресторан и оттуда — армейские и морские офицеры, возможно, возвращавшиеся с Дальнего Востока, с японского фронта. В третьем классе с войны никто не ехал, но зато там было видно, что пассажиры взяли с собой все необходимое, чтобы не скучать в дороге: миски, съестное, бутыли с водкой. Пауэрскорт вспомнил внезапно свой давешний разговор с де Шассироном. Он спросил дипломата, по каким правилам, если они есть, строятся любовные отношения между представителями аристократии в Петербурге.

— Правила? — переспросил де Шассирон, аккуратно развинчивая свой монокль. — Правила? Не уверен, что они мне известны, друг мой, но постараюсь ответить. Я в такие дела никогда не влезал — на нашей службе, если попадешь в щекотливую ситуацию, отошлют домой первым же пароходом. Но вот что я вам скажу, Пауэрскорт. Вы ведь знаете те обычаи и условности, которые действуют на светских вечеринках в английском высшем свете. Не на всех, конечно, но я имею в виду те, на которых все приглашенные спят друг с другом, не всегда являясь при этом супругами. Часто и король играл в эти игры в бытность его принцем Уэльским, и, вероятно, так оно и продолжается теперь, когда он на троне, только еще пуще. В высших кругах адюльтер — обычное дело. Все знают, где чья спальня, — некоторые хозяйки, похоже, оставляют в спальнях гостей соответствующий план, подобный плану рассадки за обеденным столом, так что в определенный момент те разоблачаются и бродят по этажу, пока не находят своего любовника. Только и слышны эти поиски ночных радостей: скрип паркета, визг дверных петель, шорох шагов. Все очень по-джентльменски. Никаких, избави Бог, дуэлей. Никаких выстрелов на рассвете. А поскольку привилегированным классам в общем-то заняться нечем, адюльтер становится видом спорта. Надо же чем-то щекотать себе нервы. В конце концов, на рынке острых ощущений опасней предложения нет. Думаю, что и здесь то же, с небольшими поправками. Прежний посол, человек, больше, чем нынешний, интересовавшийся тайнами человеческого поведения, клялся, что своими ушами слышал, как на одном балу трое молодых людей обсуждали, кто из пяти различных мужчин мог бы быть их отцом. Да, много воды утекло с тех пор, как Пушкин, защищая честь жены, нашел свою смерть на дуэли.

— Понятно, — сказал Пауэрскорт. — Но если это все так, и я уверен, что так оно и есть, отчего ж тогда Керенкова уехала из Петербурга? Почему скрывается в дикой глуши за сотни миль от столицы?

— Могу только предполагать, Пауэрскорт. Может, ее заставил муж. Может, все слишком далеко зашло — такие интрижки спускают с рук, поскольку, по правилам, каждый участник в конце концов возвращается к мужу или жене. Не обязательно навсегда, но, по крайней мере, пока снова не зазвучит музыка.

Сидя в купе поезда, глядя в окно на заснеженные просторы, Пауэрскорт внезапно подумал о господине Керенкове. Они же ничего о нем не знают. Да, эту мадам надо будет расспросить не только об избраннике ее сердца — если Мартин являлся таковым, — но и о том человеке, которому она принадлежала по закону.


Легкий снежок вился над Александровским парком. Наташа Бобринская и четыре великих княжны, каждая толкая перед собой тобогган, находились с западной стороны Катальной горки. От захватывающего дух катания на санях девочки никогда не уставали. Самой азартной и непоседливой из них была третья дочь царя, Мария Николаевна. Она вечно упрашивала старшую сестру как можно сильней столкнуть ее с вершины горы, чтобы дух захватывало от скорости. Зимний день катился к концу, сгущались сумерки. Постовой, который стоял направо от них, куда-то ушел. Мария торопилась в горку, чтобы скатиться в последний или, если повезет, предпоследний раз в этот день. И тут это случилось. Наташа потом говорила, что, наверно, из-за сумерек. Она считала, что девочке вполне хватало и самообладания, и умения обращаться с тобогганом. Но, заскользив вниз по склону, та вдруг свернула в сторону, чтобы объехать камень или какое-то другое препятствие, и сделала это слишком резко, под слишком острым углом. Сани перевернулись, и великая княжна Мария Николаевна вылетела из них, ударилась головой об укрытый снегом ствол дерева и, катясь, несколько раз перевернулась, пока не остановилась.

— Она умерла! — закричала младшая, Анастасия.

— У нее кровь! — закричала старшая, Ольга, и стала рыться в карманах в поисках носового платка, чтобы перевязать рану.

— Они скажут, это мы виноваты! — закричала Татьяна. — Они нас никогда не простят! — И она разрыдалась так, словно у нее разрывалось сердце.

— Вот еще, и не умерла она ничего, и не собирается умирать, — спокойно сказала Наташа, пытаясь овладеть ситуацией, а у самой внутри все колотилось.

— Барышня! — кинулся к Наташе молодой солдат, выскочивший из высоких кустов, за которыми стояли входные ворота в парк, Старо-Красносельские. — Сделайте милость, побудьте за меня на посту, а я мигом, отнесу княжну и вернусь!

Он подхватил девочку на руки, прижал к себе и огромными прыжками побежал ко дворцу, ведя за собой других княжон и еще успевая уговаривать их не плакать и не волноваться.

Наташа нашла постовую будку и вошла внутрь. Там, лицом к двери с окошком стоял простой стол, а на нем, рядом с незажженной керосиновой лампой, лежала толстенная амбарная книга. Поблизости, за воротами, стоял другой постовой, который проверял у посетителей документы. Тут к девушке подошел капитан гвардии.

— Я видел, как все произошло, мадемуазель. Не сочтите за труд, побудьте тут минутку, я сейчас пришлю замену, пока Иванов не вернется. Но не уходите, пока замена не придет, ладно, не то Иванова придется судить, как оставившего свой пост. И если кто придет, запишите его в книгу, хорошо?

На этом он удалился, так что Наташе и впрямь пришлось с милой улыбкой зарегистрировать явившегося во дворец царскосельского настройщика роялей, который весьма удивился, пробормотав: «Чудны дела твои, Господи!», когда увидел на посту хорошенькую барышню, а не рядового солдата.

Больше никто не приходил. Обещанная капитаном замена тоже не появилась. Зябко поежившись, Наташа вгляделась в сумрак, простиравшийся до самого дворца, огни которого смутно виднелись сквозь ветви деревьев, и от нечего делать принялась листать амбарную книгу. Потом ее озарило, и она дрожащей рукой стала листать страницы быстрей и быстрей, пока кто-нибудь не вернулся. Вот начало января, а вот и последние дни декабря. От волнения ее всю трясло. Было почти ничего не видно. Спичек у нее конечно же не было и быть не могло, а искать, где они тут их хранят, недосуг, так что от лампы толку никакого. Записи за 1904 год вел кто-то с отвратительно неразборчивым почерком. Наташа горько жалела, что не принадлежит к тем основательным людям, которые на всякий случай носят в кармане спички. 31 декабря. Пусто. 30 декабря — тоже. Что, кажется, шаги? Нет. Руки ходили ходуном. Вот! Да! Наконец! 22 декабря, британский дипломат, Родерик Мартин, прибыл в девять тридцать вечера, время убытия не указано, цель визита — аудиенция у Его Величества. Аудиенция! У самого у царя! Вот так Мартин! Не с кем-нибудь там встречался — лично с самим царем! Безо всяких посредничающих инстанций в виде дипломатов, представителей протокольных служб, Охранного отделения, министерства иностранных дел и прочее. Наташа провела при дворе уже достаточно времени, чтобы знать, как трудно получить личную аудиенцию у царя. С сердцем, бьющимся так, что стучало в ушах, она вернула страницы на место. Ну что, разве лорд Пауэрскорт не говорил, какая важная у нее роль? Миша пусть себе гордо расхаживает по городу, переводит тут и там всяких министерских шишек, но ее-то находке цены нет! Ей уже не терпелось скорей поделиться своей новостью. И тут очень удачно вернулся солдат Иванов (замена ему конечно же так и не появилась), и она вырвалась на волю.

Летя со всех ног к дворцу, она вдруг замерла, пораженная новой мыслью.

Родерик Мартин не покидал парка через Старо-Красносельские ворота. Или покидал, но постовой не позаботился сделать запись? Или он вышел каким-то другим путем? Или совсем никогда не выходил? Может, его тут и убили, а тело потом отвезли в город, чтобы бросить у замерзшей реки?


— Полагаю, лорд Пауэрскорт? А вы, надо думать, господин Шапоров? Здравствуйте, здравствуйте! Замерзли с дороги? Проголодались? Устраивайтесь поближе к огню, сейчас нам чай принесут.

Так тепло встретила их Тамара Алексеевна Керенкова в своей гостиной. Дом был старый, с колоннами, и весь засыпан снегом, только к крыльцу дорожка расчищена. На крыльце их встретили, в сенях приняли шубы и шапки, а затем провели к барыне, в эту длинную комнату с высокими окнами, выходящими в сад. Пауэрскорту почудились ряды вишневых деревьев, убегающие за горизонт, с ветвями, придавленными тяжелыми шапками снега. В высокой изразцовой печи весело горел огонь, и русская борзая лежала обок, греясь, и строго поглядывала на гостей сквозь полуприкрытые веки.

Керенкова вышла, чтобы распорядиться насчет чая. Пауэрскорт чувствовал, что есть в происходящем какая-то странность, что-то здесь не так, но никак не мог понять что. Шапоров же раньше сообразил, в чем дело, и улыбался, глядя на Пауэрскорта.

— Да что ж такое? — нетерпеливо спросил англичанин.

— Сейчас-сейчас, милорд!

— Итак, господа, — вошла в комнату Керенкова, — чем я могу вам помочь? Но прежде всего, спасибо, что сообщили мне о кончине мистера Мартина, лорд Пауэрскорт. Я так рада, что вы не сочли за труд приехать сюда повидаться.

Тут и до Пауэрскорта дошло, и, хотя момент был уж совсем неподходящий, ему захотелось рассмеяться: эта русская дама изъяснялась на превосходном английском, хоть сейчас в любую лондонскую гостиную! Он не нуждался в переводчике. Но впрочем, если вспомнить предыдущие опыты такого рода, может быть, и нуждался, впрочем, скорее в переводчике с языка женского сердца.

— Позвольте мне выразить восхищение вашим английским, мадам! Похоже, в этот раз мой помощник остался без дела!

— Уверена, — с улыбкой ответила дама, — что широко образованный молодой человек, к тому же представитель столь славной фамилии, не может не быть полезен, лорд Пауэрскорт.

Тамаре Алексеевне Керенковой было около тридцати. Хрупкая, среднего роста, с точеным носом и внимательным взглядом светло-голубых глаз, она часто встряхивала головкой, чтобы откинуть светлые локоны, обрамлявшие ее нежно-фарфоровое лицо. Для Пауэрскорта так и осталось загадкой, чем объяснялся этот жест — естественной потребностью, аффектированностью или кокетством. Встряхивает ли она кудрями, когда остается одна, без зрителей?

— У нас была английская нянюшка, милорд, миссис Харрис, родом из Брайтона, — продолжала Керенкова. — Наш с сестрой английский — ее заслуга. И, знаете, у нее была страсть — она обожала пирсы! На уроках правописания, когда нам хотелось ее отвлечь, мы всегда спрашивали ее, какие они там, пирсы в Брайтоне, и, если повезет, она принималась рисовать — берег, море и всякие причалы и волноломы. И сама всегда хохотала, когда понимала, что мы опять ее подловили. Я, честно говоря, подозреваю, что ей самой правописание было не по душе.

Пауэрскорт живо вообразил просторную классную комнату на верхнем этаже петербургского особняка и двух девочек, щебечущих по-английски с дамой из Брайтона, обладательницей странного пристрастия к пирсам. Просто тема для лимерика!

— Боюсь, мадам Керенкова, некоторые вопросы, которые я вынужден вам задать, покажутся довольно-таки бестактными, может быть, даже непристойными. Заранее приношу глубочайшие извинения на сей счет.

— Не беспокойтесь, лорд Пауэрскорт, — рассмеялась молодая женщина. — Я думаю, мы прекрасно поладим.

— Тогда для начала расскажите, как вы познакомились с вашим мужем. — Пауэрскорт еще в поезде решил, что куда проще будет начать с господина Керенкова, чем с мистера Мартина.

— С мужем? — Тамара Алексеевна удивилась. — Девять лет назад, на Пасху, мы встретились на балу. Он служил во флоте. Да и сейчас служит. Через год мы поженились.

— Могу я спросить, есть ли у вас дети?

— Можете. Нет, детей у нас нет. Пока нет. Надеюсь, что будут, — ответила дама, с некоторым даже вызовом. Не кроется ли за этим тоном затаенная боль, подумал Пауэрскорт, и не был ли Мартин в известном смысле утешителем? — А вот и чай, — воскликнула хозяйка, увидев, что входит лакей с подносом, и, пожалуй, не без радости, что можно прервать не слишком приятный разговор. — Отведайте пирога, господа. У меня пекут отменные пироги. Прошу вас, Михаил Александрович, не чинитесь, я знаю, какой аппетит у молодежи. — И она отрезала Шапорову такой кусок, что он едва уместился на тарелке. Пирог и вправду был вкусный, и Шапоров быстро с ним справился.

— А мистер Мартин? — взялся за свое Пауэрскорт, делая глоток чаю. — Могу я узнать, мадам, когда вы познакомились с мистером Мартином?

Тамара Алексеевна ответила не раздумывая. Ответила так, словно заранее готовилась к этому вопросу, решил потом Пауэрскорт.

— Мы познакомились в Берлине в девятьсот первом году. Осенью. В то время мой муж числился в штате нашего военно-морского атташе.

В некоторых странах военно-морской атташе — другое название шпиона, прокомментировал про себя Пауэрскорт. Регулярные посещения портовых доков, живой интерес к новейшим достижениям в разработке двигателей, навигационных устройств и средств поражения — все это обыкновенный шпионаж, завуалированный профессиональным интересом.

— Это было на каком-нибудь дипломатическом рауте? Где-нибудь на Вильгельм-штрассе, в министерстве иностранных дел?

— На балу это было, лорд Пауэрскорт, на балу у австрийского посла. — У Керенковой затуманился взор. — Мы прямо нашли друг друга! Видите ли, мой муж не любит танцевать, не любит балов и прочих сборищ такого рода. Просто терпеть не может. С трудом выносит гостей. А нас с Родериком только представили друг другу — и через минуту мы уже танцевали. Так и познакомились, в танце. Он был редкий танцор, Родерик, то очень формальный, сдержанный, то вдруг ломает все правила и кружит тебя через весь зал! Это было так весело! Я думаю, тогда мы и полюбили друг друга, то ли в вальсе, то ли в полонезе, — какая теперь разница! И одна из причин его приездов в Россию в начале года, в течение всех лет, пока длились наши отношения, — то, что в это время в Санкт-Петербурге как раз самый разгар грандиозных балов. В этом отношении ни один город в Европе не сравнить с нашей столицей. Счастливей всего мы с Родериком бывали, танцуя. Время исчезает, когда кружишься в крепких объятьях любимого. Верите ли вы, лорд Пауэрскорт, что, полностью подчинясь фигурам и ритму танца, можно умом и сердцем перенестись в какой-то другой мир?

И тут Пауэрскорта овладело очередное недоброе подозрение — овладело, да так и продолжало мучить его все время, пока он находился в России. Предположим, вы являетесь главой разведки или контрразведки в Охранном отделении, сказал он себе, предположим, вы — некое подобие кошмарного Хватова, отвечающего за борьбу с терроризмом, но по шпионской части. И у вас на службе шпион, и очень полезный шпион, способный украсть для вас секреты одной из европейских держав. Очень часто основной проблемой шпионского дела является не столько даже добыча информации, сколько ее передача. Тут же припомнилась ему история, которую рассказывает Геродот о Гистиее, который, находясь на службе при персидском дворе, хотел послать известие своему зятю, тирану Милета Аристагору, побуждая того к восстанию против персов. Однако Гистией опасался, что послание перехватят, и с самыми гибельными результатами. Тогда он выбрил голову своему доверенному рабу и вытатуировал текст послания у него на коже черепа. Когда волосы отросли, Гистией послал раба к Аристагору с запиской, где было сказано, что раб этот нуждается в стрижке. Однако времена меняются, и нынче для передачи секретной информации никакой головы не хватит. Чтобы безопасно встречаться со связными или осведомителями, изобретаются всякие сложные системы маскировки и введения врага в заблуждение. Однако представим, что этот осведомитель — женщина, и встречается она со своим любовником на балах в Берлине, Вене или Санкт-Петербурге. Секреты можно шептать на ушко, вальсируя по паркету, донесения в несколько страниц — сунуть в бальную сумочку или даже в декольте партнерши. И насчет места следующего рандеву легко договориться — открыто, в присутствии любого числа свидетелей, условившись встретиться опять же на балу. Как система, как прикрытие это то, что нужно. И, глядя на мадам Керенкову, Пауэрскорт вполне допускал, что у нее хватило бы хладнокровия осуществить такую задачу.

— Я уверен, что вы совершенно правы в том, что касается магии танца, мадам, поэты распространяются на эту тему веками. — И снова, в который раз Пауэрскорт почувствовал некую досаду на этот контраст между английской сдержанностью и страстностью, свойственной русским. — Простите меня за личный вопрос, но где мистер Мартин останавливался, когда приезжал в Россию?

Женщина рассмеялась. Борзая проснулась и мягко скользнула к чайному столику.

— У меня, конечно! Мой муж был в плавании, большую часть года. Он бы и сейчас был в Японии, на этой ужасной войне, но вернулся, потому что его корабль получил такие повреждения, что нуждается в ремонте. — Разломив кусок пирога на кусочки, она стала скармливать их псу. Тот ел с охотой. Прислушиваясь к разговору, Шапоров гладил животное по белой шерстке. Он чувствовал, что Пауэрскорт напряжен и понял, что тому пришла в голову какая-то волнующая идея.

Тот, однако, был уже совершенно невозмутим.

— Вы хотите сказать, что мистер Керенков в данный момент находится в Санкт-Петербурге и занят ремонтом своего судна?

— Ну конечно, он здесь уже с середины декабря, — улыбнулась Керенкова.

А ведь морской офицер должен хорошо владеть стрелковым оружием, подумал Пауэрскорт. И что за сложность попасть иноземцу в сердце и бросить тело на Невском проспекте! А Керенкова, кажется, подзадоривает его, чтобы он задал следующий вопрос. И он его задал.

— Могу я спросить, мадам, отчего вы живете здесь в имении, когда ваш супруг находится в Санкт-Петербурге?

Она снова рассмеялась и тоже принялась гладить борзую.

— Смотри-ка, какие нам задают вопросы, Потемкин, — сказала она псу. — Я могла бы сказать, — и она встряхнула головой, чтобы откинуть с лица локоны, — что приехала загодя, чтобы приготовить дом к приезду мужа. Но это неправда. У нас, знаете ли, не все ладно. Беру на себя смелость предположить, лорд Пауэрскорт, что и в Англии такое случается между супругами. Я права? — Пауэрскорт волей-неволей кивнул. — Поначалу Владимир не обращал внимания на наши отношения с Родериком. Считал, что это временное увлечение, скоро пройдет.

— Так что же случилось? Почему он изменил свое отношение? Неужели он отослал вас сюда в результате какой-то семейной ссоры?

— Ссоры? — горько рассмеялась Тамара. — Наверно, можно назвать это и так. Видите ли, лорд Пауэрскорт, я всегда сообщала Владимиру, когда приезжает Родерик. Всегда, чтобы это не стало неприятным сюрпризом. А потом, — она замолчала, словно пытаясь припомнить точную дату, — примерно в середине прошлого месяца он узнал, что Мартин приезжает, приезжает в Санкт-Петербург. Он не поверил, что я ничего об этом не знаю. А я и не знала, честное слово! Конечно, я бы сказала ему, если бы знала, я на радостях всему Петербургу всегда докладывала, что Мартин приезжает и мы будем всюду ходить танцевать!

Пауэрскорт к этому времени уже привык к сюрпризам.

— Я вам верю, мадам Керенкова, разумеется, я вам верю! — И так оно и было. — Но могу я уточнить некоторые детали? Вы сказали, что ваш муж уже в середине декабря знал, что мистер Мартин прибывает в Санкт-Петербург? Это так?

Женщина кивнула:

— Именно так. Точного дня вспомнить не могу, но это определенно была середина месяца. Это важно?

— Возможно, — ответил англичанин, — но давайте уточним еще один момент. Что, ваш муж отправил вас сюда, потому что решил, что вы обманываете его относительно приезда Мартина? Или, помимо этой, была еще и другая причина?

Потемкин неодобрительно зарычал — то ли на вопрос, то ли на тон, которым тот был задан. Михаил снова принялся его поглаживать.

— Да, была и другая причина, милорд. Владимир сказал, что его это не волновало бы, если б мистер Мартин не был англичанином. Русские военные моряки сейчас настроены против Англии. Кажется, наши корабли затопили пару английских рыболовных шхун на пути в Японию, и нашим не нравится, что англичане подняли из-за этого такой шум. Подумаешь, две лодчонки, сказал Владимир. Он сказал, что на мой роман с англичанином в его кругах посмотрят косо, так что лучше, чтобы я некоторое время в городе не появлялась.

— Понятно, — кивнул Пауэрскорт. — А ваш муж не упомянул, каким образом он узнал, что Мартин приедет в Санкт-Петербург?

— Боюсь, что нет. А могу я задать теперь вопрос вам, лорд Пауэрскорт? Знаете ли вы, что Мартин здесь делал, зачем он приехал на этот раз?

Теперь была очередь Пауэрскорта улыбаться. Потемкин потрусил к окну, чтобы проверить, что происходит в саду.

— Если б я знал ответ на этот вопрос, дорогая мадам Керенкова, я бы был уже на полпути к разгадке. Пока же, увы, не имею никакого представления.

— Могу я предложить вам свою теорию? На мой взгляд, его послали сюда по заданию правительства. И я уверена, что ваше министерство иностранных дел велело ему оставить все в глубочайшей тайне. Иначе он непременно бы мне рассказал.

— А как он обычно оповещал вас о своем приезде? — спросил Пауэрскорт, отмахиваясь от видений брошенных в морские воды бутылок с записками, кодированных объявлений в «Таймс» и рабов с выбритыми черепами.

— Судя по вашему лицу, вы представляете себе что-то романтическое, лорд Пауэрскорт. Нет, ничего похожего. Он просто писал мне, вот и все, обычно месяца за два до приезда.

— Он когда-нибудь упоминал о миссис Мартин, мадам?

— Очень редко. Он принадлежал ей — Родерик, я имею в виду, — одиннадцать с половиной месяцев в году, — с горечью произнесла Керенкова. — Не думаю, что она вполне понимала, что он за человек. Будь я его женой, я бы не позволила ему так разъезжать. Да он бы и сам не захотел.

— Простите, что вынужден задать вам такой вопрос, мадам, — Пауэрскорт твердо посмотрел в эти светло-голубые глаза. — Ваш муж — вспыльчивый человек? Горячий?

— Вспыльчивый? — Светло-голубые глаза широко распахнулись. — Конечно, вспыльчивый. И конечно, горячий. Все военно-морские вспыльчивы, и очень. У них под началом эти огромные пушки, один выстрел которых может за пару минут потопить несколько сот матросов. Я думаю, это довольно наивный вопрос, лорд Пауэрскорт.

— Прошу прощенья, я не имел в виду его профессиональную деятельность.

На этом Пауэрскорт замолчал. Молодая женщина вспыхнула:

— Вы хотите спросить, не убил ли Владимир мистера Мартина и способен ли он на убийство? Я вас правильно поняла? В таком случае ответ «нет»!

— Вы уверены в этом? — твердо спросил Пауэрскорт.

— Лорд Пауэрскорт, — произнесла женщина, положив ладонь ему на рукав, — я вижу, вы когда-то были солдатом. Не сомневаюсь, что перед лицом врага, к примеру каких-нибудь зулусов, во весь опор мчащихся на вас со своими копьями, вы бы ни секунды не раздумывали и убили бы столько врагов, сколько б смогли. Но в своей частной жизни — нет, не думаю, что вы могли бы убить человека! Ну разве что защищая свою семью.

Пауэрскорт сделал легкий поклон, а Потемкин вдруг разразился оглушительным лаем и выскочил из гостиной. Из сеней раздался нетерпеливый звон дверного колокольчика.

Тамара Алексеевна поднялась с места:

— Прошу простить меня, джентльмены. Я ненадолго.

— Ну, Михаил, что вы скажете о нашей хозяйке? — вполголоса осведомился Пауэрскорт, когда за нею закрылась дверь. — Вы ей верите?

Михаил отрезал себе еще кусок пирога, замер, держа его на весу, и проговорил:

— Я думаю, она очень хорошая актриса и хорошо подготовилась к нашей встрече. Звучит у нее все как-то очень… заученно. И еще я думаю, что-то она не договаривает… — Молодой человек увлеченно принялся за пирог. И только он успел дожевать, как в сопровождении пса в гостиную вошла Керенкова.

— Простите, джентльмены, — улыбаясь, сказала она, — это, поверите ли, мои ближайшие соседи, они живут всего в десяти милях отсюда, заехали пригласить к себе на семейное торжество, на крестины. У них месяц назад внук родился. Ну так и на чем мы остановились, лорд Пауэрскорт?

— Я вам так благодарен за то, что уделили нам время, мадам. Нам пора уже отправляться восвояси, чтобы успеть на поезд. Скажите мне только, мистер Мартин хоть когда-нибудь разговаривал с вами о своих служебных делах?

Она помолчала, глядя в огонь.

— Видите ли, Родерик был не из тех, кто, едва войдя в дом, подробно расписывает по минутам, что случилось за день. Но на балу иногда что-то такое проскальзывало. Я бывала поражена тем, как много людей он там знал — послов, политиков, финансистов…

— Спрашивая вас об этом, я имел в виду, скорее, те минуты, когда вы бывали вдвоем.

— Тет-а-тет, вы хотите сказать? — было рассмеялась женщина, и тут вдруг в ней что-то сломалось, самообладание покинуло ее, и она разрыдалась.

— Простите, — пробормотала она, вытирая слезы платком. — Простите, пожалуйста. Понимаете, я настраивала себя на то, что должна держаться мужественно во время нашего разговора, и проговаривала все вопросы-ответы наперед. Но мне невыносима мысль, что его нет, что я никогда не увижу его больше! Я еще не свыклась с этой бедой… Я ведь только недавно узнала о его смерти…

Слезы снова потекли у нее по щекам. Мужчины терпеливо ждали, когда она успокоится. Пес подошел к хозяйке и положил голову ей на колени.

— Я хотела держаться браво, как ни в чем не бывало, показать себя, знаете, такой настоящей английской леди. И, видите, ничего у меня не вышло…

— Вы держались просто великолепно, дорогая мадам Керенкова, — сказал Пауэрскорт самым увещевательным тоном. — Вы просто молодчина. Пожалуйста, успокойтесь, и мы поедем.

— Да. — Керенкова сделала отчаянное усилие взять себя в руки. — Но вы спрашивали, говорил ли Родерик со мной о работе. Я кое-что вспомнила. Однажды прошлым летом — дело было уже вечером — он был очень чем-то встревожен, просто места себе не находил, и никак не хотел сказать мне, в чем дело. А я все допытывалась и допытывалась, не оставляла его в покое, и тут он вдруг, к моему изумлению, признался. Тамара, сказал он мне, мое правительство на пороге того, чтобы сделать невероятную глупость — собирается заключить союз с Францией и назвать его L’Entente Cordiale, дружеское взаимопонимание! Что же в этом плохого, спросила я, ведь с соседями лучше дружить! На самом деле меня, конечно, такие вещи совсем не интересуют, мне, по правде сказать, куда интересней, кто на ком женится. Но Родерик относился к этому очень серьезно. Есть только одна причина тому, что Франция хочет этого союза, сказал он. Она ищет союзников для войны против Германии. Когда-нибудь, из-за этого альянса с французами, нам придется вступить в войну с немцами, и это будет ужасно.

И, тихонько всхлипывая, она подняла на Пауэрскорта красные от слез глаза.

— Дорогая мадам Керенкова, если вы вспомните что-нибудь еще, — сказал тот, поднимаясь со стула, — у вас есть петербургский адрес господина Шапорова. И огромное вам спасибо — вы нам так помогли.

— Прощайте, господа, — устало сказала Тамара Алексеевна.

Борзая бежала за санями, пока они не повернули за поворот. Пауэрскорт раздумывал, какими еще секретами делился Мартин со своей любовницей. А когда собака отстала, а дом Керенковой скрылся за снежной пеленой, его озарило еще одно соображение. Он вспомнил, какого вопроса не задал прекрасной Тамаре. Что, если любовная интрига подходила к концу, отношения портились, между любовниками наступало отчуждение? Что, если она заподозрила, что у него есть другая? Ведь еще и поэтому он мог не сказать ей о предстоящем приезде. И тогда, узнав от мужа, что Мартин в Санкт-Петербурге, она хватается за револьвер — у мужа конечно же имеется револьвер — и со свойственной русским страстностью, в припадке ревности убивает коварного возлюбленного!

В тот самый момент, когда они садились в поезд на Санкт-Петербург, Наташа Бобринская ходила взад-вперед по своей комнате, нетерпеливо подгоняя время. Это даже хуже, сказала она себе, чем когда ждешь свидания. Придется выдержать еще несколько дней, прежде чем ее на денек отпустят из заточения в Царском Селе и она сможет рассказать Пауэрскорту и Мише о том, что узнала. О том, что незадолго до своей смерти мистер Родерик Мартин, сотрудник британского Министерства иностранных дел, имел аудиенцию поздно вечером, один на один, у Его императорского Величества самодержца российского Николая Второго, в его собственном кабинете.

9

Через пару дней после визита к Керенковой Пауэрскорта ждала в посольстве записка. «Окажите мне честь сегодня вечером прогуляться со мной по Эрмитажу. Сопровождающий зайдет за вами в 6.30. Хватов». Шапоров был занят тем, что запрашивал различные пункты береговой охраны, нет ли у них тела Родерика Мартина. Наташа безвылазно сидела в Александровском дворце. Руперт де Шассирон, погруженный в чтение каблограмм, пришедших за ночь, скептически отозвался о предстоящей Пауэрскорту экскурсии по музею.

— Затея просто абсурдная, Пауэрскорт! Страна бурлит, почти что на грани революции, а вы за компанию с главой тайной полиции расхаживаете по залам Эрмитажа, причем в ночи, когда там ни единой души! Что, думаете у него там тайник с порнографией?

— Понятия не имею, — устало ответил Пауэрскорт. — Лучше вы мне вот что скажите, де Шассирон. У кого, по-вашему, здесь в Санкт-Петербурге самая лучшая разведка?

Обычную для де Шассорона томную вялость как рукой сняло. Он оживился.

— А что именно вас интересует — разведка или контрразведка? То есть если объект разведывательных действий — местная публика, то это разведка, а если иностранцы — то контрразведка.

— И то и другое.

— Ну… — Де Шассирон нагнулся, чтобы достать завиток телеграфной ленты, своевольно упавший на ковер. — Усердней всего следят за иностранцами подопечные вашего приятеля генерала Хватова. Что же касается разведывательных действий в России со стороны иностранных держав, то американцы, к примеру, ведут себя слишком простодушно, с них станется подойти к человеку и напрямую спросить что вздумается. Нас, британцев, больше интересуют новости из Берлина, чем отсюда, так что деньги на сбор информации идут в основном туда. Да и кузен Вилли как личность тоже поинтересней будет, чем кузен Никки. Мои же сведения основаны на местных газетах, на личных контактах и, честно скажу, на сплетнях, циркулирующих в дипломатических кругах. О русских я готов говорить часами, но на самом деле знания мои довольно поверхностны. Наиболее сведущи разведки тех стран, что связаны с Россией длительными культурными узами, куда приезжает много влиятельных русских. Ну, например, русская аристократия предпочитает жить в Париже, Биаррице или на Ривьере. Так и получается, что лучше всего о русских делах информированы французы. А кроме того, есть и другая причина тому, отчего им в точности нужно знать, что же здесь происходит.

— Какая же?

— Деньги, — развел руками де Шассирон. — Экономический прогресс в России оплачен средствами, полученными от французских займов, — ну не полностью, конечно, но без них он не вышел бы столь масштабным. Вскоре русским понадобится еще один займ. Если они его не получат, есть опасения, что случится экономический коллапс. И если их не допекут революционеры, — де Шассирон оживился еще больше, — то допекут банкиры. Вот почему французы так хорошо информированы.

— Следует ли из этого, — нащупывая какую-то мысль, произнес Пауэрскорт, — что центром разведывательной активности, ее мозгом и побудительной силой является скорее Париж, чем Санкт-Петербург? Собирать все сведения здесь было бы просто опасно. Я прав?

— Да, — энергично кивнул де Шассирон. — Но скажите, почему вдруг такой интерес к разведке?

— Друг мой, — рассмеялся Пауэрскорт, — ну не могу же я за десять дней проникнуть в самые важные тайны этой страны! Мне нужен тот, кто уже это сделал!

— Что-то я сомневаюсь, чтобы нашим бонзам в Форин-офисе понравилось, что лучший сыщик страны косится в сторону конкурирующих с нами французских служб. У его милости будет припадок. Или что похуже. — Де Шассирон, как школьник, расплылся в довольной улыбке, представляя себе, как теряет самообладание посол.

— И в мыслях не было просить совета у его милости! Мы с вами даже никогда не разговаривали на эту тему. Разве, направляясь в Лондон, человек не вправе на денек задержаться в Париже? Видите ли, у меня начала вырисовываться одна теория, почему Мартина убили. Она еще зыбкая и выглядит не очень правдоподобно. Я хотел бы ее на ком-то проверить, но вас пока обременять своими домыслами не хочу. Вдруг не оправдаются, рассеются, как сон!

— Ну, решать вам! — бодро отозвался де Шассирон. — Я только рад помочь, чем могу.


Дворцовую площадь на пути к Эрмитажу пришлось обходить по периметру: там маршировал полк солдат. В музей Пауэрскорт шел с охотой, даже несмотря на такую малоприятную компанию, как Хватов: очень хотелось осмотреть один из лучших музеев в Европе. На входе один лакей в красно-синей ливрее принял у него плащ и перчатки. Другой с неглубоким поклоном предложил стопку прозрачной жидкости на серебряном подносе. Придется пережить фуршет на фоне эрмитажных сокровищ, подумал Пауэрскорт.

— Дорогой гость! — воскликнул возникший вдруг ниоткуда Хватов. — Окажите честь, отведайте водочки! Очищена по особому рецепту. Нет-нет, стопку захватите с собой. Бывали уже в Эрмитаже? Да? Ну, я боюсь, что большая часть залов сейчас закрыта, но ничего, у меня припасено для вас кое-что весьма достойное!

И Хватов, сверкая лысиной, повел Пауэрскорта по роскошной мраморной лестнице.

— Нельзя забывать о деле, лорд Пауэрскорт, нет, нельзя. Как там наш мистер Мартин? Вот уж не повезло бедняге! — Хватов распахнул высокие двери, и они прошли чередой залов, где на стенах висели шедевры итальянского Возрождения. В полумраке их было не разглядеть, а Хватов с его пояснениями обогнал гостя, и потому до Пауэрскорта доносились время от времени только случайные слова. «Зал Леонардо… Бесценно… Зал Рафаэля… Такая удача… Мадонна… Разве не чудо?» За этим энтузиазмом Пауэрскорт вовсе не чувствовал особой любви к искусству в целом и старым мастерам в частности, — впрочем, показное воодушевление встречается не только среди палачей Санкт-Петербурга.

Потом они повернули налево, и Хватов распахнул еще одну огромную дверь, которая привела их в длинный коридор с высокими окнами, выходящими во внутренний дворик. Хватов щелкнул выключателем, и загорелись тусклые — чтобы не повредить картинам — лампы.

— То, что висит здесь, представляет для меня особый интерес, лорд Пауэрскорт. Служители Эрмитажа в виде особого одолжения оказали мне честь, позволив создать свою собственную коллекцию. Да, у нас есть свои привилегии! Так что теперь я могу поделиться с вами моими восторгами.

Хватов встал таким образом, чтобы глазам Пауэрскорта предстало только одно полотно.

— Что скажете вот по этому поводу, дорогой сэр? Испания, шестнадцатый век. Не один святой — целых три! И кроме того, Богоматерь, Христос и сам Господь всемогущий!

Пауэрскорт прочел, что картина называется «Святой Себастьян между святым Бернардом и святым Франциском» и что автор — Алонсо Санчес Коэльо — закончил ее в 1582 году. Она делилась по горизонтали на три отдельных сюжета. В нижней части изображался святой Себастьян, привязанный, на вид не очень прочно, к стволу дерева. Обнаженный, за исключением белой тряпицы на чреслах, он клонился вправо, опираясь на ствол дерева, и был весь утыкан стрелами: одна торчала в ноге, другая прошла сквозь правую руку, и еще пять было в животе, груди и плече. Кровь из ран не текла, и выражение лица у святого было мечтательно-сонное, словно он уже был на пол-пути к раю. Налево от него святой Франциск в коричневой сутане протянул к нему длани, словно призывая к обсуждению какого-то тонкого богословского вопроса. С другой стороны от Себастьяна, на фоне синеющих в дымке гор и озера, стоял на коленях святой Бернард, сжимая руками свою клюку. На уровень выше Христос, в такой же набедренной повязке и красном плаще, что-то обсуждал с Девой Марией — то ли действия по спасению мученика, то ли приветственную речь, которой его следует встретить, когда он прибудет в рай. Еще выше Бог Отец в золотом ореоле, возвышаясь над толпами праведников и грешников, подобно престарелому, благожелательному директору школы, взирал на происходящее, в одной руке держа Вселенную, а другой выпуская голубку.

— Ну, — осведомился Хватов, — и что вы об этом думаете?

— С точки зрения истории или с точки зрения художественного исполнения? — спросил Пауэрскорт, чувствуя себя новоназначенным смотрителем музейного зала, когда его экзаменует начальник.

— Ни с той, ни с другой! Черт побери, Пауэрскорт! А то вы не понимаете, в какой плоскости меня интересует искусство! — Он подошел к картине и, не церемонясь, постучал Себастьяна по груди. — Взгляните же! Перед ними была поставлена задача: казнить этого парня, и что же? Куда это годится! Ведь если это состязание по стрельбе из лука, сердце находится в самом центре мишени! — И Хватов очертил рукой круг вокруг сердца святого Себастьяна. — Значит, тот из стрелков, кто попал в сердце, получил бы больше всех очков за удачный выстрел. А тут что? Ни одного попадания! Ни одного! Мазилы! И нет крови! Они даже не постарались сделать свою работу как следует! Стрелы проникли в кожу, не дальше. Командующего у них хорошего не было, вот что! У меня бы они поплясали! Я бы им показал, что такое меткость! Я бы каждого третьего распял за такую работу! Даже наши новобранцы-крестьяне, когда мы их сюда приводим, и те видят, что стрелки были недотепы!

Пауэрскорта передернуло, когда он понял, что Хватов устраивает для начинающих палачей ночные экскурсии по Эрмитажу.

Хватов между тем перешел к следующему полотну.

— Так, а об этом что скажете? Это итальянец, Тициан. Видите улучшения?

Это, Пауэрскорт понял с первого взгляда, совсем другой святой Себастьян. У него не было по бокам компании из других святых. И в его судьбе не принимали никакого участия ни Иисус, ни Дева Мария, ни Бог Отец. Художник изобразил лишь самого святого, привязанного к темному дереву, едва заметному позади него. На измученном теле белела тонкая набедренная повязка. Фон смутный, вихреобразные мазки темно-лилового, кое-где разорванные и подсвеченные желтым и золотым — то ли пятна солнечного света, то ли городские огни, то ли дальние костры вражеского лагеря. Свет падает спереди, так что тело юноши облито бледным золотом. Две стрелы торчат из его правой руки, три — из торса. Полуприкрытые глаза выражают не столько физическую боль, причиняемую вонзившимися стрелами, сколько нравственную муку. Себастьян не рвется из пут — ему не уйти из плена, ведь весь мир утопает в туманах и во мраке.

— Итак? — каркнул Хватов, с нетерпением ожидавший, когда Пауэрскорт покончит с инспекцией Тициана. — Что скажете?

— Скажу, — сказал упрямый Пауэрскорт, — что это полотно гораздо сильнее, чем первое, — проще и мощней.

— Мощней? Что за вздор! Я ведь только что сказал вам, что не так с той картиной! И здесь то же самое! Неточная, небрежная стрельба! Опять — ни одного попадания в сердце! И те стрелы, что попали, не принесли видимого вреда! Нет крови! Себастьян давно бы уже умер, если б они стреляли толком, эти мавры! Знаете, что я об этом думаю, Пауэрскорт? Я думаю, что это прямое свидетельство неудачи контртеррористических сил Римской империи. Мы в России этого не потерпим. Третий век после Рождества Христова, все эти стрелы и набедренные повязки. Я не силен в римской истории, но знаю, что этот Себастьян был римский легионер, которого уличили в том, что он склонился на сторону революционных элементов — ведь христиане тогда, вне всякого сомнения, с точки зрения государственной власти именно ими и были. Врагами государства. И если б власти тихо избавлялись от этих врагов, как делаем мы в нашем подвале, никто бы о них и не услышал. Не было б никаких мучеников. И никаких, кстати, картин тоже. А тут эти лучники так плохи, что после казни преступник остался жив! Его спасла какая-то сторонница тогдашних террористов, святая Ирина, и, здрасьте пожалуйста, вылечила! Он умер только после того, как попался на глаза императору, и тот приказал забить его камнями или там дубьем, я уж точно не помню! Короче говоря, чудовищный прокол тайной полиции, вот что я говорю нашим новобранцам!

От необходимости что-то ответить на этот бред Пауэрскорта спасло появление лакея с подносом, который неслышно появился из-за двери, скрытой гобеленом. Хватов с довольным видом опрокинул еще одну стопку водки.

— Давайте я покажу вам еще несколько картин, лорд Пауэрскорт. Я их всегда показываю новобранцам. А может, по дороге туда взглянем еще на парочку флагеллантов? — Хватов остановился у окна, глядя на падающий снег. — Оба — отличные примеры того, как не надо пороть людей. Нет? Тогда, может, головы Иоанна Крестителя? Здесь их несколько. Одна — кисти Караваджо, на которой голова мертвого, кажется, продолжает вещать что-то после смерти. Тоже нет? Я-то сам большой поклонник ослепления Самсона у раннего Рубенса. Что, и это не хотите? Ну тогда, пожалуй, прежде чем пойдем к двум последним, поговорим о бедняге Мартине?

Пауэрскорт ждал такого поворота, подозревая, что столь своеобразная трактовка живописи прозвучала именно с тем, чтобы ослабить его, Пауэрскорта, позиции. Ну, этим его не возьмешь. На войне он сталкивался с вещами и пострашнее. Впрочем, то же можно было сказать и о Хватове.

— Полагаю, лорд Пауэрскорт, — меж тем говорил руководитель Охранного отделения, продолжая смотреть в окно и сознательно не глядя прямо в глаза своему гостю, — в точности как это делают барристеры в Олд-Бейли, — вы еще не нашли разгадки смерти Мартина. В противном случае уехали бы уже домой, верно?

— Вы, несомненно, понимаете, генерал, что я не волен обсуждать с вами это дело, — как бы мне этого ни хотелось.

— Что за вздор, лорд Пауэрскорт! Да если б вы думали, что я могу вам помочь, вы бы умоляли меня об этом!

— И для вас не тайна, генерал, что будь у вас искомые сведения, вы бы и разговаривать со мной не стали, и что я это очень хорошо понимаю.

Нет, это не шахматная партия, это поединок на шпагах, подумал Пауэрскорт, чувствуя себя не очень уверенно. Любопытно, прочел ли уже Хватов телеграфное послание лорда Роузбери.

— Насколько мне известно, вы ездили к любовнице Мартина, Тамаре Алексеевне Керенковой. Что, нашлось у нее рассказать что-нибудь любопытное, помимо перечня вальсов, которые они на пару перетанцевали?

— Нимало не сомневаюсь, генерал, что вы и сами не преминули встретиться с мадам Керенковой. Было бы странно, если б вы этого не сделали. Мне она сообщила то, что, несомненно, и без того вам известно: ее муж находится сейчас здесь, в Санкт-Петербурге, занимается починкой своего корабля.

— Да, это я знаю, и благодарю вас за готовность поделиться со мной. Что-то еще?

— Только то, что господину Керенкову примерно с середины декабря было известно о предстоящем приезде Мартина, — сказал Пауэрскорт в надежде, что дележка крохами информации может оказаться весьма полезной для дела. — Вы не находите это странным?

Хватов пожал плечами:

— Все военные, и армейские, и моряки, всегда рука об руку с разведкой. Болтают, сплетничают. Значит, побудете у нас еще, да, лорд Пауэрскорт?

— Надеюсь, — спокойно ответил англичанин, — если не случится чего-то непредвиденного или вы не решите выслать меня вон.

— Благодарю вас за сотрудничество и — что ж, пойдемте, покажу вам еще два своих сокровища.

Они прошли мимо парочки отрубленных голов, нелепо лежащих на серебряных блюдах, и нескольких сцен бичевания, до того потемнелых, что подробностей было не разглядеть. Потом Хватов остановился.

— Эта картина — моя вторая любимица, — торжественно сказал он. — «Наказание Марсия» Тициана. Для всякого, жаждущего добыть сведения от человека, который их дать не хочет, это настоящий источник вдохновения.

С подавленным вздохом Пауэрскорт вгляделся в картину. Та повествовала о том, как сдирали шкуру с сатира Марсия, получеловека-полукозла. По мифу, Марсий подобрал тростниковую флейту, оставленную Афиной, — богиня бросила ее, увидев, как безобразно раздуваются щеки играющего на этом инструменте. Более того, любого, поднявшего флейту, ждало ее проклятье. Марсий, добившись необычайного мастерства в игре на флейте и возгордись, вызвал на состязание самого Аполлона с условием, что победитель сделает с побежденным все, что ему заблагорассудится. Аполлон, понятное дело, это состязание выиграл (некоторые утверждают, благодаря тому, что продемонстрировал игру на арфе-кифаре, держа ее верхом вниз, тогда как Марсий с его флейтой этого сделать никак не мог) и за дерзость приказал живьем содрать с Марсия шкуру. Дело происходит в лесу на закате дня, так что полотно представляет собой этюд в изумительно мерцающих телесно-коричневых и розовых тонах. Марсий привязан к дереву головой вниз, его копытца прихвачены к веткам какими-то розовыми лентами. Руки, в самом низу полотна, связаны вместе и формируют круг вокруг головы. Темно-бурая, с белыми пятнами шерсть на ногах сатира контрастирует с безволосым торсом. Налево от него некто в красном самозабвенно наяривает на скрипке, дразнит страдальца в его агонии. Направо еще несколько персонажей: обнаженный с корзиной чего-то, похожего на уголь, возможно, чтобы разжечь костер и нагреть инструменты для свежевания, старик, который сидит, в задумчивости подперев подбородок ладонью, дитя, собака лижет пролившуюся наземь кровь. Другой обнаженный в черном шерстяном колпаке с ножом подступается к козлиным ногам Марсия. Над коленом уже снято немного меха. Некто в лавровом венке, возможно сам Аполлон, тянется к груди. Марсий, с блаженной улыбкой, похоже, уже без сознания. Все участники сцены выглядят так, словно повесить сатира вниз головой в лесу и снимать с него кожу — дело самое обыденное, каждодневное, ничего особенного.

— Только представьте, Пауэрскорт, — сказал Хватов, снова растянув губы в людоедской улыбке, — что этот Марсий — террорист, революционер и бомбист, а не какой-то глупый сатир с дудкой. Сколько, вы думаете, он вытерпит такого с собой обращения? Десять минут? Полчаса? Надо быть очень крепким орешком, чтобы выдержать дольше. Говорят, французы опробовали такую технику на испанских партизанах во время наполеоновских войн. Но художник конечно же и тут дал маху. Как же они шарахались от вида крови, эти чувствительные венецианцы! — Широким жестом правой руки Хватов указал на сатира. — Вот здесь, вокруг Марсия, все должно быть залито кровью! Не лес, а уголок скотобойни, не так ли?

Пауэрскорт вяло кивнул. По его подсчетам, сегодня ему оставалось насладиться еще только одним полотном. Сыщик вдруг вспомнил, как несколько лет назад в Амстердаме видел «Ослепление Самсона» Рубенса, которое числил с тех пор среди своих самых тяжелых художественных впечатлений. Там дело происходит в огромной пещере, на Самсона наседают несколько солдат в латах, огромный латник держит рапиру, направив ее прямо ему в лицо, и поначалу зрителю кажется, что именно этим оружием будет произведено злодейство. Ан нет. При ближайшем рассмотрении оказывается, что еще один, менее заметный, держащийся сбоку солдат вот в эту самую секунду вонзает кинжал в правый глаз Самсона, и первые брызги крови только-только разлетелись в разные стороны. Что же еще уготовил ему Хватов? Какие ужасы, сотворенные красками на полотне каким-то бедолагой-художником, вынужденным воплощать садистские фантазии своих заказчиков?

— Вот мы и пришли, — потирая руки, сказал Хватов. — Какая жалость, что у нас так мало времени! Не могу опоздать на встречу с министром иностранных дел. Ну, не важно. Это еще один мученик. Мученики — моя слабость. На этот раз святой Лаврентий, не самый известный, как говорят, среди христианских святых, но все-таки тоже заметная фигура.

На первый взгляд картина кисти французского художника начала XVII века Жана Валентэна выглядела вполне безобидно по сравнению с предыдущими предпочтениями Хватова. Святой Лаврентий, сколько помнилось Пауэрскорту, был приверженец христианского учения, и в третьем веке нашей эры римский император Валериан обрек его на мучительную смерть. По левому краю полотна римский солдат удерживал толпу. По правому — несколько молодых мужчин несли ведра, вроде бы с рыбой. Римский центурион на коне выглядел очень озабоченным. За столом сидели несколько человек, судя по всему, сторонники святого Лаврентия. Все покрыто сумраком, за исключением нижней половины слева. Там Лаврентия, в одной набедренной повязке, привязывали к решетке печных колосников. Некто, голый по пояс, руководил теми, кто разжигал под нею огонь. Пламя уже занялось. Было очевидно, что через несколько минут святому не миновать быть зажаренным заживо. Сам он держался спокойно, как будто не вполне понимал, что происходит.

— Наверно, вы спрашиваете себя, в чем же изюминка происходящего, да, лорд Пауэрскорт? Все кажется каким-то слишком домашним и мирным?

— Эта изюминка очевидна, генерал, — ответил Пауэрскорт. — Она в ожидании, в тревоге, в неизвестности, когда же придет смерть. Я думаю, именно это вас привлекает.

— Неплохо, право слово, неплохо! Представьте, что вы — наш друг бомбист и революционер. Стрелы могут избавить вас от страданий за пару минут, если направлены твердой рукой. Свежевание тоже дело получаса, если, конечно, — он довольно хихикнул, словно эта мысль только что его осенила, — если не работать неспешно, делая, к примеру, один надрез в полчаса. Но решетка! Решетка! Температуру можно повышать и понижать так же, как делают это дома, на кухне. Медленное поджаривание может длиться часами и часами. У следователя полный контроль. После пары часов такого неспешного поджаривания разве вы не заговорите? Я бы, к примеру, признался в чем угодно. Вот почему я думаю, что это один из лучших способов добиться исповеди. Непонятно, почему эти французы так расхваливают свою гильотину! Человек не успевает не то что раскаяться — он и ойкнуть не успевает, как лезвие вонзается ему в шею!

Хватов по-хозяйски отошел на несколько шагов, окинул взглядом стену, ровно ли висят картины.

— Забыл сказать вам, Пауэрскорт, — сказал он, прокладывая путь к выходу по длинному коридору, — что кто-то там в католической иерархии имел извращенное чувство юмора. Знаете ли вы, кому, помимо прочих, покровительствует наш общий друг святой Лаврентий? Угадайте! — Пауэрскорт только пожал плечами. — Ну же! Нет? Ну тогда приготовьтесь. — Хватов широко улыбнулся. — После всего того, что он претерпел, наш святой Лаврентий стал покровителем поваров!


Два дня спустя Наташу Бобринскую отпустили домой из Александровского дворца. Она то и дело повторяла себе, что нельзя волноваться. У меня очень важная новость, к тому же строго секретная, думала она, сидя в вагоне поезда, который нес ее в Санкт-Петербург. В модной сумочке лежала записка от Михаила с приглашением на чай. Некоторые считают, что мне всего восемнадцать, думала она, но я-то знаю, что я такое! Я — светская женщина, придворная дама, приятельница и коллега известного сыщика, приехавшего из самого Лондона, чтобы раскрыть ужасную тайну, и, наконец, я — возлюбленная одного из самых завидных женихов Санкт-Петербурга.

Сегодня Наташа была в пушистой шубке, принадлежащей ее матери, и шляпе из чернобурки, и мех чудно шел к ее черным волосам и зеленым глазам. Уже два года, как она позаимствовала эту шубку, но не могла припомнить, сообщила ли матери об этом. Так или иначе, шубка служила ей превосходно.

Всю дорогу в Питер и потом, садясь на извозчика, чтобы ехать к Шапоровым, Наташа была поглощена своими мыслями и не обратила никакого внимания на невзрачного унтер-офицера, который сидел в соседнем купе, безотрывно уставившись в окно. Этот унтер-офицер, спускаясь по ступенькам вагона, вытягивал шею, смотрел поверх голов, словно искал кого-то глазами, а затем сел в экипаж и попросил извозчика, чуть поотстав, ехать за Наташей. Она не могла знать, что все подразделения российских секретных служб: полиция, Охранное отделение, военно-морская разведка и таможня — при слежке пользовались военными либо людьми в форме. Все дело именно в форме, поясняли там, если их спрашивали особо настойчиво. Человек в форме — практически невидимка. Так что когда Наташа вошла в шапоровский особняк, унтер-офицер выскочил поодаль и нырнул в подворотню. Там он достал коробку папирос, чекушку водки и приготовился ждать. Те, за кем ему поручали следить, большей частью были среднего возраста мужчинами. Хорошенькая девушка представляла собой очень приятное исключение. Унтер-офицер на самом деле не был никаким офицером. Он был записным топтуном, филером и в этом качестве пользовался расположением начальства. Его семья, которая жила в Выборге, только радовалась, что у него есть работа, причем куда лучше оплачиваемая, чем на этих ужасных заводах.

Наташа, в длинной черной юбке и затейливой кружевной блузке с высоким воротником-стойкой, входя в маленькую «голландскую» гостиную, изо всех сил старалась выглядеть холодной и невозмутимой. Голландской гостиная называлась потому, что все стены в ней были увешены картинами художников голландской и фламандской школ, среди которых были и портреты Рембрандта, и пейзаж Рубенса, и морские виды Ван де Вельде. Конечно, подумал Пауэрскорт, генерал Хватов не нашел бы в них ничего интересного. Михаил переводил вслух статью из военной газеты, где сообщалось, как продвигается ремонт военных кораблей, в том числе и «Царевича», на котором служил муж мадам Керенковой. Джентльмены при появлении дамы поднялись.

— Возможно, я ошибаюсь, — сказал Пауэрскорт, пожимая Наташе руку, — но мне кажется, у вас есть что нам рассказать.

— Но как вы угадали? — растерялась девушка. — Я так старалась держаться как ни в чем не бывало!

— Вы именно так и держались, дорогая Наташа, — сказал Пауэрскорт, чувствуя себя ее дедушкой, не иначе. — Но, вы знаете, иногда от людей, по той или иной причине сильно взволнованных, исходит нечто вроде сияния. Ну не томите, рассказывайте.

Наташа сложила руки на коленях, как учила ее гувернантка, и, хотя к этому времени она прорепетировала свой спич уже раз пятьдесят, не меньше, тут вдруг осознала, что забыла все домашние заготовки.

— Это было в начале прошлой недели, — начала она, поочередно бросая взгляд то на Пауэрскорта, то на Шапорова. Михаил при этом думал, удастся ли сегодня остаться с ней наедине, а Пауэрскорт спрашивал себя, не слишком ли он рискует благополучием девушки, вовлекая ее в расследование. — Мы с девочками, я имею в виду великих княжон, конечно, были в парке, катались на тобогганах с Катальной горки. Катальная горка как раз для спуска на санях и была когда-то построена. Девочки это занятие обожают. Царевич болел, лежал в постели, и Ее Величество ухаживала за ним в компании трех докторов.

Пауэрскорт мимоходом подумал, что было бы очень неплохо как-нибудь разузнать, чем же так болен царевич Алексей.

— Девочки хорошо управляются со своими санями, — продолжала Наташа, — но две старшие — осторожно, а третья, Мария, как-то особенно талантливо это делает, мастерски, но при этом она и самая бесшабашная. И вот что случилось.

Наташа помолчала, чтобы собраться с мыслями. Тот вечер уже казался каким-то давним сном.

— Уже темнело, — начала она…

— Простите, что перебиваю, — вмешался Пауэрскорт, — но разве там с вами не было ни солдат, ни охраны?

— Да, солдат был, — кивнула Наташа, — но он куда-то отошел. В общем, было почти уже темно, и я сказала, что вот еще раз скатимся, и все, идем домой. И Мари уговорила одну из старших сестер подтолкнуть ее посильней, для скорости. И тут все пошло наперекосяк. Полоз тобоггана попал на камень, и княжну выбросило из саней, она ударилась головой и потеряла сознание. Остальные девочки все разом закричали и заплакали. Я только открыла рот, чтобы начать их успокаивать, как появился тот самый солдат из постовой будки у Старо-Красносельских ворот, они там неподалеку. Солдат держался очень уверенно, сказал, что умеет оказывать первую помощь и сейчас отнесет Мари во дворец, только пусть я немного постою у его будки, чтобы пост без присмотра не оставался. Взял княжну на руки, остальных девочек позвал за собой, и они ушли.

Наташа сделала глоток чаю. Михаил не отрывал от нее восхищенных глаз.

— В будке постового на столе лежала большая книга, журнал записей. Капитан гвардейцев попросил меня побыть там, пока он не пришлет замену, и записывать имя всякого, кто зачем-нибудь явится во дворец. Замена никакая не появилась, мне пришлось дождаться постового, и за все время, что я там была, пришел только настройщик роялей. И тогда мне пришло в голову отлистать страницы назад. Я дошла до тех дней, когда мистер Мартин жил в Санкт-Петербурге, — тут, под двадцать вторым декабря прошлого года оказалась запись о том, что мистер Мартин имел личную аудиенцию у царя! Если посетитель приходит не один, имя сопровождающего записывается в журнале рядом с его фамилией. Итак, стало ясно, что мистер Мартин был во дворце в одиночку. Вероятно, царь принял его, когда все домашние уже улеглись спать.

— Черт побери! Ты молодчина, Наташа!

— В самом деле! — подключился Пауэрскорт. — Настоящая молодчина! А вы уверены, Наташа, что никто не видел, как вы просматривали журнал?

— Ну, я не могу быть в этом уверена. Но вся остальная охрана стоит по другую сторону ворот. А солдата, который понес Мари во дворец, не было добрых десять минут.

— Ну, это самый значительный факт, который мы получили за все время нашего расследования. Дорогая Наташа, я навеки ваш должник, — по возможности с чувством сказал Пауэрскорт. — Могу я задать вам еще один вопрос? Вернее, два?

— Конечно, — ответила героиня дня. — Я вас слушаю.

— Мой первый вопрос касается пропавших яиц Фаберже, «Сибирского железного пути» и «Датских дворцов». Известно ли вам, кто из детей особенно привязан к этим двум яйцам?

— Да. На этот вопрос легко ответить. Младшим царевнам очень нравится яйцо с датскими дворцами. Я думаю, они помнят, как гостили в некоторых из них во время своих летних каникул. Татьяне, второй по возрасту, нравится яйцо с железной дорогой. Но особенно любит их младший, цесаревич. Я лишь однажды видела, как он запускает маленький поезд по паркету, но Ольга рассказала мне потом, когда мы об этом заговорили, что однажды мальчик запускал его двадцать девять раз подряд без передыху, и оторвать его от этой игрушки смогли, только посулив мороженое с шоколадом. Так что царевич будет очень расстроен, когда узнает.

— А что-нибудь еще пропадало? — спросил Пауэрскорт.

Девушка посмотрела на него с изумлением.

— Как вы узнали? Или, вернее, как догадались? Да, несколько громоздких вещей пропало в последнее время. Деревянная лошадка, на которой в свое время качались все дети, пока не выросли, и старинный, очень тяжелый кукольный домик, принадлежавший когда-то императрице Марии Федоровне. Эти две вещи куда-то исчезли.

Наташа хотела спросить Пауэрскорта, как же он все-таки догадался, но тут раздался настойчивый стук в дверь.

— Войдите, — откликнулся Михаил.

Дверь распахнулась, и в проеме оказался один из лакеев.

— Сообщение для лорда Пауэрскорта, — провозгласил он. — Господин де Шассирон просят его сиятельство незамедлительно прибыть в посольство. Просили передать, произошло нечто чрезвычайно важное.

Наташа и Шапоров перевели это на два голоса, одновременно. Пауэрскорт решил ехать в посольство с ними. Михаил там уже бывал, а Наташа, в этом он был уверен, непременно очарует де Шассирона.

— Пойдемте, — сказал он, — узнаем, что там случилось. Да и мне крайне желательно еще раз переговорить с посольским телеграфистом.


Руперт де Шассирон предпринял героические усилия, чтобы навести в кабинете хотя бы видимость порядка. Теперь на краю письменного стола высилась только одна, хотя довольно большая куча телеграфных лент. Другая, поменьше, лежала прямо перед ним. Время от времени он на нее с беспокойством поглядывал, словно опасался, что она развернет свои кольца и, как змея, выползет из комнаты. Он рассадил гостей по местам, Пауэрскорта в центре напротив себя, а Михаила и Наташу по бокам.

— Спасибо, что приехали, — начал он. — Плохие новости. Из Москвы. Вот послушайте, что нам известно наверняка. — Он помолчал, перебирая телеграфные ленты, наконец нашел одну с каким-то очень коротким текстом. — Это пришло из британского консульства в Москве. Там убит московский губернатор великий князь Сергей Александрович, дядя и свояк царя. На выезде из Никольских ворот Кремля террористы бросили в него бомбу. Разорвало на куски. Смерть была мгновенной.

В кабинет вошел телеграфист Рикки Краббе, принес еще ворох телеграмм. Он бодро кивнул Пауэрскорту и пристально посмотрел на Наташу.

Все потрясенно молчали.

— Скажу еще, что великий князь, как вы знаете, из всех членов императорской семьи вызывал к себе особую неприязнь. Поговаривали, что из страха покушения он, ночуя в Кремле, никогда две ночи подряд не спал в одной и той же комнате. По другим источникам, бомбу бросили прямо в экипаж. Кучера смертельно ранило, он, хоть и не сразу, умер. Великий князь оказался в самом эпицентре взрыва. Только и осталось что рука и часть ноги.

За воротами посольства шпик в унтер-офицерской форме ломал голову, сколько еще барышня пробудет в британском посольстве. Он знал наверняка, что добыл ценные сведения. Наверняка будет поощрение. И хотя ему хотелось домой, оставить сейчас свой пост было бы ужасно глупо. Тяжко вздохнув, он продолжал ждать.

Наташа Бобринская побледнела.

— Он женат на сестре нашей императрицы, Елизавете Федоровне. Она ангел!

Де Шассирон кивнул.

— Я встречалась с ним во дворце, — печально продолжила Наташа. — Только подумать, какая ужасная смерть! Императрица рассказывала мне, как еще до своего замужества приезжала к ним на свадьбу, как ее поразила тогда роскошь российской дворцовой жизни…

— Что скажете, де Шассирон, какие будут последствия? — спросил Пауэрскорт, прикидывая, как это событие отзовется на его расследовании. Все, что отвлечет от него внимание Хватова и его головорезов, можно только приветствовать.

— Еще больше усилится страх перед террористами. Прошел слух, что из Царского никого не выпустят даже на похороны, когда останки привезут сюда из Москвы. Так и будут прятаться за стенами Александровского дворца. Бог знает, что это за пример для страны, когда члены императорской семьи не идут хоронить своих близких!

— Но что последует — реакция или реформы? — Пауэрскорт едва договорил, когда в комнату, даже не постучав, снова ворвался Рикки Краббе и протянул ему телеграмму.

— Из Форин-офиса для вас, милорд. От сэра Джереми Реддауэя.

Пауэрскорт подумал, что это какие-нибудь свежеоткопанные подробности биографии Мартина или его финансовых обстоятельств. Однако содержание телеграммы оказалось для него полным сюрпризом.

«Во рву Тайбенхэм-Грэндж обнаружен в воде труп с сильными повреждениями головы. Возможно падение с башни. Труп опознан: это тело миссис Летиции Мартин, вдовы покойного дипломата Родерика Мартина. Просьба приехать без промедления. Реддауэй».

10

Еще две смерти, подумал Пауэрскорт. Та, что случилась в Москве, конечно же привнесет еще больше ненависти и раздора в страну, в которой и так с избытком и того и другого. Той, что произошла в Кенте, завершится история рода Мартинов, поскольку детей в семействе не осталось. Де Шассирон листал потрепанную книжицу, которую достал из ящика своего стола.

— Как ужасно, — произнесла Наташа. — Еще двое погибших. Неужто этому не будет конца?

— Вероятно, вам придется поехать в Лондон, да, лорд Пауэрскорт? — спросил Шапоров. — Хотите, я поеду с вами? Путешествие будет нелегким.

Пауэрскорт, сделав над собой усилие, не сказал, что в его собственной стране переводчик ему совсем не нужен.

— Это очень великодушное предложение, — сказал он, — но вам следует остаться здесь, Михаил, — позаботиться о Наташе. Вы скажете, я веду себя, как суетливый старый дядюшка, Наташа, но я, право же, всерьез опасаюсь: вам грозит большая опасность, если при дворе прознают, что вы поддерживаете связь со мной и бываете в британском посольстве.

— Вот оно! — победно воскликнул де Шассирон, подняв в руке потрепанное железнодорожное расписание. — Через два с половиной часа есть экспресс до Берлина, Пауэрскорт, а оттуда уехать в Англию ничего не стоит!

— Благодарю вас, — отозвался тот, думая о своем. — Не сочтите за труд, подождите меня немного, пока я отправлю с Рикки парочку телеграмм в Форин-офис!

И они с Рикки проследовали в комнату телеграфиста.

— У меня к вам несколько вопросов, — обратился Пауэрскорт к юноше. — Первый из них — самый простой. Правильно ли я понимаю, что когда я пишу сообщение, а вы шифруете его и передаете, то в точке назначения послание могут прочесть уже через несколько минут после отправления? — спросил Пауэрскорт, думая больше об охранке, чем о Форин-офисе.

— Да, милорд, — сказал Рикки.

— Тогда пишем следующее: «Потрясен гибелью миссис Мартин. В 19.30 выезжаю в Лондон через Берлин».

Меньше чем через минуту Рикки Краббе зашифровал сообщение и отправил его в Лондон.

— А теперь, Рикки, давайте воспользуемся нашей запасной тропкой через вашего брата. Вторую телеграмму следует направить мистеру Берку, адрес которого я напишу вам вот на этой бумажке. «Возвращаюсь в Лондон в связи с загадочной гибелью миссис Мартин. Просьба сообщить леди Люси, что сегодня в 19.30 я выезжаю из Санкт-Петербурга в Берлин. С приветом, Пауэрскорт». — Собственно, в таком послании не было ничего, что следовало бы держать в тайне, но Пауэрскорт хотел убедиться в надежности этого канала на тот случай, если в будущем понадобится передать что-то действительно важное.

— Вот обрадуется ваша жена, милорд, когда узнает, что вы едете домой!

— Ничего, Рикки, не успеете оглянуться, как я снова буду здесь. А теперь скажите, пожалуйста, ведете ли вы какую-нибудь отчетность? Я вдруг понял, что это крайне важно.

— Да, конечно. А что именно вас интересует?

— Вот когда вы отсылаете телеграмму, Рикки, вы сохраняете у себя ее копию?

— Конечно, милорд. Это моя обязанность. Обычно это бумага с текстом, от руки написанная господином послом или господином де Шассироном. Я шифрую, обычно на том же листке, внизу, но иногда и на отдельном листе бумаги. В Школе телеграфистов при Форин-офисе, которую я закончил, милорд, учат помнить, как «Отче наш», что все исходящие должны быть зарегистрированы.

— Я еще к этому вернусь, а пока скажите, как обстоит дело с входящими?

— Точно так же, милорд. Каждое регистрируется в журнале. Иногда их приходится дешифровать. Иногда они доставляются открытым текстом. Однако всегда, прежде чем покинуть эту комнату и отнести телеграмму получателю, я обязан снять с нее копию. И если дело пойдет нынешними темпами, скоро придется арендовать склад, чтобы было где хранить всю эту переписку.

— Вы фиксируете сообщения по теме или по дате?

— По дате, милорд, а тема идет как подзаголовок в алфавитном порядке. То есть сначала телеграмма из Бухареста, а потом — из Вены.

— Отлично, Рикки, теперь мы подошли к самому главному. Вы говорили мне в прошлый раз, что мистер Мартин мог отправить несколько сообщений отсюда в ваше отсутствие. Что в таком случае случилось бы с этими телеграммами?

Рикки Краббе внимательно на него посмотрел.

— Ну, трудно предположить, милорд, что он оставил бы здесь копии, чтобы я их зарегистрировал. Скорей всего, он сунул свою бумажку в карман и позже ее уничтожил. А вот куда он мог отправить послания? Весьма вероятно, что в Форин-офис, хотя тогда бы они там наверняка вам об этом сказали, милорд, или в любую почту в любом городе или на любой железнодорожной станции Англии. Но хранятся ли там копии сообщений — ведает один Господь Бог.

— Как вы думаете, зашифровал бы Мартин свое письмо, если бы послал его в Форин-офис?

Краббе помолчал, глядя на свою машинерию.

— Сомневаюсь, милорд. Хотя, кто знает, но ведь даже господин де Шассирон не умеет пользоваться шифром. — И тут он вдруг нахмурился. — Вы хотите сказать, лорд Пауэрскорт, что он мог послать своей жене телеграмму, что нашел клад или похищенные сокровища или что-то в этом роде? И из-за того, что он узнал и это стало известно и другим, одна банда русских убила мистера Мартина здесь, а другая — миссис Мартин в Кенте? Или они пытали бедного мистера Мартина, пока он не сказал им, что было в телеграмме?

Пауэрскорт кивнул:

— Вы молодец, Рикки, быстро сообразили, именно так я и думаю. Только прошу вас, больше никому об этом не говорите, — и Пауэрскорт посмотрел на часы. До поезда еще час с четвертью. — Могу я попросить вас еще об одном одолжении, Рикки? Можно взглянуть на входящие послания, поступившие из Форин-офиса в течение пяти дней до моего приезда сюда?

Рикки стащил с полки несколько папок. Как только их содержимое рассортировали по датам, Пауэрскорт с растущим удивлением ознакомился с чрезвычайно подробным отчетом сэра Джереми Реддауэя об усилиях, предпринятых Форин-офисом с целью заставить его, Пауэрскорта, вернуться на сыщицкую стезю. Теперь он с полной ясностью осознал всю важность визита лорда Роузбери на Маркем-сквер. По крайней мере, хоть одна тайна раскрыта, хотя остальные еще ждут своей разгадки в Лондоне. Генералу Хватову не было нужды держать батальон шпиков, прячущихся за стволами деревьев на Маркем-сквер, чтобы вызнать в подробностях, что за визитеры месяц назад посещали Пауэрскорта в надежде вернуть его из отставки. Он просто внимательно читал телеграммы Реддауэя.

— Рикки, — сказал Пауэрскорт, крепко пожимая тому руку, — спасибо за помощь. Если в мое отсутствие случится что-то важное, не сочтите за труд, телеграфируйте мистеру Берку, используя ваш с братом секретный канал. Через Форин-офис этого делать не надо. А если мне понадобится связаться с вами, я тоже обращусь к вашему брату.

— Хорошо, милорд. Могу я выразить надежду, что вы скоро вернетесь? И пожелать вам удачного завершения вашей миссии в Кенте?

Не хочет ли он сказать, что моя миссия здесь оказалась не слишком удачной, думал Пауэрскорт, шагая по коридору к кабинету де Шассирона. И решил, что следует написать несколько коротких писем: г-ну Бажанову, третьему помощнику заместителя столоначальника административно-хозяйственного департамента министерства внутренних дел, г-ну Торопову, товарищу министра иностранных дел, генералу Хватову в его логово на набережной Фонтанки, и мадам Керенковой, бывшей любовнице покойного Родерика Мартина. Очень любезно он информировал их о том, что вынужден уехать по причине внезапной и трагической гибели миссис Мартин, поблагодарил за помощь, которую они оказали ему в его расследовании, и выразил надежду, что по его возвращении это сотрудничество возобновится. Что касается Наташи и Михаила, то с ними он держался настолько оптимистично, насколько позволяли обстоятельства.

— Я приеду в Россию, как только смогу, — сказал он. — Очень может статься, что вторая смерть прояснит обстоятельства первой. Не сомневайтесь, так часто бывало в прошлом. Наташа, — улыбнулся он девушке, — прошу вас, проявите всяческую осторожность. Я уже говорил вам об этом, но мне страшно даже подумать, что они сделают с вами, эти люди, если вы попадете под подозрение. Боюсь, Михаил, тело Мартина уже не найти, но все-таки поисков не прекращайте. И если вам понадобится связаться со мной, у Рикки Краббе имеются свои методы найти меня в Лондоне.

— А почему вы думаете, что тело уже не найти, лорд Пауэрскорт?

— Подозреваю, кто-то очень не хочет, чтобы мы узнали, что произошло с Родериком Мартином перед тем, как он умер. Возможно, его пытали, потому что он не хотел сказать своим мучителям то, что они от него требовали. Почему его убили? Чтобы никто не узнал то, что узнал он? А может, просто придя в ярость от его молчания? Кто знает? Тело Мартина нашли на Невском проспекте посреди ночи, а потом оно пропало. Что-то подсказывает мне: каков бы ни был секрет Мартина, люди, которые хотели раскрыть его, пока этого сделать не сумели. И по меньшей мере один из них, представитель охранки, надеется, что я приведу его к разгадке тайны.


Около двух десятков человек стояло на лесной поляне под ночным небом, мужчин и женщин, одетых в домотканые белые рубахи. Три костра отмечали границы места действия. В центре стоял человек, которого они называли «кормщик», вожак секты и распорядитель сегодняшнего таинства. Рядом с ним — его жена, «кормщица» или «восприемница». За ними несколько барабанщиков, понемногу увеличивая темп, отбивали ритм. У каждого в руках горела свеча, и, когда свечи стали догорать, люди пустились в пляс — сначала медленно, плавно, потом все размашистей, отчаянней. Кормщик заметил, что странник, который пришел сегодня к нему в дом и одним прикосновением рук снял головную боль, мучившую его всю неделю, выплясывает с особым рвением, как пьяный, мотая чернявой головой. По мере того как росло возбуждение и пляска делалась все необузданней, участники действа сбрасывали с себя рубахи и на колени падали перед кормщиком, каждый подставляя спину под удар березовой розги. Потом они и сами стали стегать друг друга этими розгами, хлыстами, которые и дали имя секте. Барабаны били все чаще, свечи попадали на землю, и лесной воздух огласился истошными, невразумительными воплями.

В тот момент, когда истерия захватила всех поголовно, кормчий схватил одну из женщин и повалил ее на землю. По правилам, установленным для этих оргий, ни один ее участник не может отказать в совокуплении. За вожаком последовали и другие хлыстовцы, и скоро по всей поляне валялись хрипящие, стонущие, визжащие в истоме пары. Женщин было больше, чем мужчин. Тем, кому не повезло, приходилось ждать своей очереди. Кормщик заметил, что странник не обходит вниманием никого. Барабаны все били и били, призывая к исполнению долга. Свальный грех был краеугольным камнем их верования. Без греха нет покаяния, без покаяния нет спасения. Не принимая участия в темных ритуалах, не войдешь в состояние просветления. Церковь радения осуждала, государство признало деятельность секты незаконной, и все равно по России насчитывалось тысячи хлыстовцев.

Странник ушел назавтра утром совсем не утомленный ночным бесчинством, а словно отдохнувший и явно посвежевший.

— Ты домой? — спросил его кормщик.

— Нет, пойду себе дальше.

— Позволено мне спросить, куда ты?

— В Санкт-Петербург.

— Скажи, как тебя звать-то, может, еще встретимся, — сказал кормщик перед прощальным поклоном.

— Когда-нибудь, — сказал странник, — вся Россия будет знать мое имя. Я священник. Распутин моя фамилия. Григорий Распутин.


Поезд медленно вползал под своды вокзала Виктория, а Пауэрскорт гадал, придет ли его встретить леди Люси. И потом, вышагивая по бесконечной платформе среди мельтешащих носильщиков и суетящихся пассажиров, он всматривался в толпу встречающих. Как всегда на вокзалах, тут и там маячили фигуры особенно высоких людей, заслонявших тех, кто ростом не отличался. Но тут он заметил ребенка, поднятого на чьи-то — чьи, не разглядеть — плечи, и услышал вопль «Папа!», повторенный трижды, и вот уже два крошечных человечка бежали к нему со всех ног.

Пауэрскорт даже удивился, как ловко они лавируют в хаотичном движении вокзальной толпы, ускользая от громоздких тележек, заваленных багажом и огибая полных дам. Время от времени, даже не видя детей, он энергично размахивал рукой, чтобы дать близнецам ориентир. И вдруг, восторженно хохоча, Джульетта и Кристофер оказались у него под ногами и принялись дергать его, теребить и требовать, чтобы он взял их на руки, а то им снизу совсем ничего не видно. Оба, вне себя от счастья, то и дело глядели ему в лицо, чтобы удостовериться в том, что он и впрямь дома, и, удостоверившись, радостно хохотали. Позади этой счастливой троицы шел носильщик с чемоданом и дорожной сумкой в руках.

— Фрэнсис, любовь моя, — сказала леди Люси, поднимая лицо для поцелуя, — кажется, я никогда еще не была так счастлива! Ты вернулся — живой и здоровый! А эти двое, — она кивнула на близнецов, — они просто сами не свои с тех пор, как узнали, что ты приезжаешь! Обещали вести себя хорошо, если их возьмут на вокзал, — и в самом деле, не дрались, не бегали, не шумели! Ну я и поверила, по наивности, ослабила контроль, и когда подняла Джульетту на руки, Кристофер вырвался и побежал, а за ним и она!

— Ничего, ничего, — бормотал Пауэрскорт, сжимая плечо жены. — Мы все вместе, и это отлично!


Три четверти часа спустя в гостиной на Маркем-сквер близнецы все еще не отходили от Пауэрскорта, а он, щекоча их и обнимая, пытался пить чай и вести беседу с женой. Она расспрашивала его о расследовании.

— Там все вполне спокойно, на самом деле, Люси. Множество встреч с чиновниками министерства внутренних дел, дипломатами, долгие разговоры с умником из британского посольства и одной русской княжной, красавицей, она придворная дама императрицы. Она-то и обнаружила, что наш мистер Мартин, судя по всему, непосредственно перед смертью имел аудиенцию у царя.

Леди Люси живо вообразила себе русскую искусительницу в мехах.

— А скажи-ка, Фрэнсис, она что, молода, эта княжна?

Пауэрскорт расхохотался:

— Наташа? Молода! Ей около восемнадцати, но, по-моему, у нее роман с моим переводчиком. Ну, ему-то уже целых двадцать пять, и большую часть года он работает здесь, в Лондоне. Не думаю, что тебе следует волноваться насчет прекрасной Наташи, любовь моя!

Тут Пауэрскорт отстранил детей, поставил их перед собой на ковер и принял самый строгий и величественный вид, на какой только был способен.

— Джульетта! Кристофер! Ну-ка постойте спокойно хоть минуту! Тихо, сказал! Теперь выслушайте меня внимательно. Я привез вам каждому по подарку из Санкт-Петербурга. Спуститесь в холл и принесите-ка сюда коричневую дорожную сумку, с которой я был на вокзале. Она рядом с чемоданом.

С воплями «Подарки! Подарки!» близнецы кинулись к лестнице. Пауэрскорт улыбнулся.

— Трудно представить себе сейчас, что когда-нибудь они станут другими. Станут читать газеты, разглядывать обои, говорить о погоде… Да, о том, как идет расследование, я подробно доложу тебе сегодня за ужином, любовь моя, при Джонни. Он ведь придет ужинать?

Леди Люси улыбнулась. Конечно, что это за расследование, если в нем не участвует Джонни Фитцджеральд!

— Конечно, придет. Он просил кое-что тебе передать, Фрэнсис. Он сказал, что занимается деревней, а ты займись домом. В семь вечера он встретит тебя сегодня на станции, и вы вместе приедете к нам ужинать.

— Что ж, прекрасно, — вздохнул Пауэрскорт, поняв, что его отправляют в Кент, и в который раз поражаясь дотошности и педантичности Джонни. Тут раздались самые обычные в доме звуки: грохот небольшого землетрясения, трубный звук недомогающего слона, топот маленькой футбольной команды — и все это предшествовало появлению близнецов, волоком тянущих сумку по полу.

— Очень тяжелая, папа, — бормотала Джульетта.

— Очень большая, — поддакивал Кристофер.

Пауэрскорт поставил сумку себе на колени и принялся рыться внутри.

— Интересно, — сказал он чуть погодя. — А ведь я был уверен, что уложил эти вещи перед отъездом.

Поиск продолжился. Близнецы вытянули шеи.

— Они должны быть здесь, вот в этом углу, за подарком для мамочки, — уверенно проговорил Пауэрскорт. — Нет, и тут нет. Значит, с другой стороны.

Малышня слегка обеспокоилась. Может, папа не взял с собой их подарки, позабыл положить их в сумку? Леди Люси изо всех сил старалась не рассмеяться.

— Они ведь не такие большие, эти вещицы, но и не то чтобы очень маленькие. Может, свалились на пол, когда я укладывал сумку на полку в купе? Поезд-то сейчас на пути в Дувр, если следует тем же путем, каким прибыл сюда.

Их сокровища, теперь, может быть, едут в далекую неведомую Россию! Эта мысль привела близнецов в отчаяние. Мордочки у них вытянулись, губы задрожали. Если бы у Пауэрскорта совсем не было сердца, он бы обязательно заключил пари, кто из них разревется первым.

— Погодите! — сказал он тоном человека, который наконец вспомнил, куда он зарыл свой клад. — Я знаю, где они! Они застряли между подарками для Оливии и Томаса! — Последний нырок руки в сумку, который, по мнению леди Люси, навел бы циничного наблюдателя на мысль, что Пауэрскорт с самого начала прекрасно знал, где что лежит, и на свет появились два свертка из плотной коричневой бумаги. — Ну и ну, — молвил он, глядя на вспыхнувшие надеждой лица детей. — А ведь я не помню, кому что! — И он принялся ощупывать сначала один сверток, потом другой. Близнецы приплясывали, едва сдерживая нетерпение. И тут что-то в очертаниях свертков позволило Пауэрскорту принять решение.

— Все, вспомнил! Держите! Это тебе, Джульетта, а это тебе, Кристофер!

Как и должно, последовали звуки лихорадочно сдираемой обертки, которая клочьями летела на пол. Джульетте досталась матрешка с четырьмя детками внутри. Кристоферу — солдат русской императорской гвардии с роскошными усами и в полном боевом вооружении. Никому в мире Пауэрскорт не сознался бы в том, что на самом деле купил эти игрушки на вокзале Лихтенберг в Берлине. Однако же подарок для леди Люси был куплен в Петербурге, в самом модном магазине на Невском проспекте.

— Что ж, мне надо отправляться в Кент, любовь моя, — глядя на часы, сказал Пауэрскорт. Близнецы меж тем, кажется, организовали любовное свидание между самой младшенькой из матрешек и бравым гвардейцем. — Я хотел, дорогая, отдать тебе это вечером, но раз уж такое дело…

И он протянул Люси перехваченный ленточкой прямоугольный пакет в подарочной бумаге. Внутри оказалась русская книга с очень красивой дамой на обложке. Люси вопросительно подняла на него глаза.

— Я знаю, что она на русском языке, любовь моя, — мягко сказал Пауэрскорт, — но не думаю, что это будет препятствием, когда ты поймешь, в чем дело. Это, — он почтительно указал на книгу, — первое издание «Анны Карениной» Толстого. Помнишь, когда мы познакомились, у тебя была шубка, которую я называл каренинской? Помнится, как-то мы встретились на Сент-Джеймс-сквер, ты как раз в ней была?

Люси листала страницы, ища иллюстрации.

— Ах, Фрэнсис! — повторяла она. — Ах, Фрэнсис!


По дороге на Тайбенхэм-Грэндж, которая, извилисто кружась по лесистому склону холма, шла круто вниз, Пауэрскорт заметил еще два поселения. У подножия холма раскинулся обширный луг, пригодный для игры в теннис или в крокет, а за ним на возвышении лежало озеро. Налево стоял дом, на редкость хорошей сохранности средневековое сооружение, окруженное рвом. Некоторые историки, припомнил Пауэрскорт, числили его среди лучших образцов английской архитектуры такого рода. Расплатившись с извозчиком и договорившись, чтобы тот отвез его назад к поезду, отправлявшемуся в 6.30, он заметил коренастого констебля средних лет, который взирал на него с нескрываемым подозрением.

— Дом закрыт для посещения, — угрюмо сообщил он Пауэрскорту. — Даже если вы архитектор. В особенности если вы архитектор.

— Я не визитер и даже не архитектор, — живо ответствовал Пауэрскорт, обладавший огромным опытом общения с полицейскими всех рангов. — Моя фамилия Пауэрскорт. Я — детектив. Инспектору Клейтону должны были сообщить из Форин-офиса, что я приеду.

— Простите великодушно, сэр. Констебль Уотчетт к вашим услугам, сэр. Пойдемте, я проведу вас к инспектору, сэр, — говорил Уотчетт, ведя гостя по каменному мосту через ров. — Ох, и не нравятся же мне эти дома посреди воды! Сырость, гниль, плесень!

Он все еще неодобрительно покачивал головой, когда они вошли в элегантную библиотеку, поделенную на отсеки книжными шкафами, поставленными перпендикулярно к окнам. Инспектор находился в дальнем ее углу. Завидев их, высокий, очень худой, слегка прихрамывая, с протянутой для рукопожатия рукой, он направился навстречу

Пауэрскорту. Он был шатен, а его живые синие глаза говорили о том, что профессия еще не вполне убила в нем веру в человека.

— Разрешите представиться. Эндрю Клейтон. Очень рад познакомиться, лорд Пауэрскорт! Давно мечтал. Как ваше путешествие?

— Оказалось вполне по силам, благодарю вас, — улыбаясь, ответил Пауэрскорт, крепким пожатием руки приветствуя молодого человека. — И я рад знакомству. Мы не встречались раньше?

— Много слышал о вас, милорд, в Южной Африке. Меня сильно ранило в бою как раз тогда, когда вы там были. Наш полковник говорил, если б не разведданные, полученные под вашим руководством, нас бы всех поубивали. После этого я и решил пойти работать в полицию.

— Ну, это преувеличение, — сказал Пауэрскорт. — Знаете, мы непременно еще с вами потолкуем о Южной Африке. А сейчас, как вам конечно же известно не хуже меня, у нас срочное дело.

— Да, сэр, — энергично кивнул Клейтон. — Садитесь, сэр, — указал он на удобное кресло и сам сел напротив. — Могу я высказать свое предложение, лорд Пауэрскорт? Мой первый инспектор, еще когда я был робким сержантом, всегда настаивал на расстановке улик — ну, какие есть, — в хронологическом порядке. Г следует за В, которое следует за Б, которое следует за А, говорил он. Довольно-таки скучно, но зерно истины в этом есть. Я знаю, милорд, что у Форин-офиса в этом деле свой интерес, и знаю, что вы только что из Санкт-Петербурга, где убили супруга нашей бедной дамы. Так что, может, сначала вы расскажете, что там произошло в России, а потом я расскажу о том, что произошло здесь?

— Отлично. Именно так мы и поступим, — кивнул Пауэрскорт, помолчал немного, собираясь с мыслями, и принялся за повествование. Он не утаил ничего: ни отъезда Мартина в Россию со сверхсекретной миссией, суть которой известна только премьер-министру, ни предсмертной встречи Мартина с царем, ни того, что полицейские сначала нашли тело, а потом принялись божиться, что не видали Мартина ни живого, ни мертвого. Рассказал, что в российском Министерстве иностранных дел убеждены, что Мартин никогда не приезжал в Санкт-Петербург, тогда как в Министерстве внутренних дел хранятся данные о множестве его визитов в разные годы. Рассказал о пыточных подвалах Охранного отделения, о его руководителе-садисте и об особенностях его восприятия искусства. Рассказал о любовнице Мартина, живущей в изгнании воспоминаниями о том, как они с Мартином год за годом танцевали на балах, причем муж предуведомил ее о последнем приезде Мартина в Россию, а сам Мартин — нет. Подумав, он прибавил, что в охранке свободно читают всю тайную дипломатическую переписку, и упоминул о своем канале сообщения, о котором охранке неизвестно. Признался, что еще не решил, то ли Мартина убили из-за того, что он что-то узнал, то ли из-за того, что он не захотел поделиться тем, что узнал, и ему пришлось умереть, чтобы добытые им сведения не попали в чужие руки. Сказал, что не уверен в том, посылал ли Мартин телеграммы из посольства, и если да, то кому — пока тоже неизвестно. Подчеркнул, что тело не найдено и вряд ли найдется.

— Да, милорд, вам, право слово, не позавидуешь, — резюмировал Клейтон. — А может провинциальный полицейский, непривычный к жизни в больших городах, задать один глупый вопрос?

— Прошу вас!

— Дело вот в чем, милорд, — очень серьезно сказал Клейтон. — Здесь все время пишут, как там все в России непрочно и зыбко. Только недавно, в прошлом месяце, я читал, как сотни русских были убиты русскими же войсками, да еще в самом центре Санкт-Петербурга. Не могло ли случиться так, что мистер Мартин просто столкнулся с бандитами, которые ограбили его и убили — просто потому, что он иностранец?

— Конечно, могло, инспектор, — вздохнул Пауэрскорт, не желая признаваться, что, по его мнению, речь идет о деле гораздо более серьезном, чем вульгарный вооруженный грабеж.

— Как бы там ни было, милорд, теперь моя очередь. — Клейтон бросил взгляд на бумаги, лежавшие рядом на приставном столике, словно написал заранее, о чем будет говорить. — Итак, миссис Мартин умерла вследствие падения с башни этого дома в ров с водой. При падении она ударилась головой о каменный парапет мостика. Именно это, как говорят доктора, ее и убило. Насколько нам известно, в день своей смерти миссис Летиция Мартин оставалась в доме одна. Там еще есть экономка-кухарка, которая замужем за дворецким-кучером и одновременно мастером на все руки, они живут в одном из коттеджей напротив башни, вы, наверно, видели, когда въезжали в поместье, милорд. Фамилия их Кеннеди. Их дочка, которая проживает в Тонбридже, как раз только что родила первенца, и миссис Мартин отпустила супругов Кеннеди к дочери на двое суток. Никаких сведений о том, что к ней кто-нибудь приезжал, мы не нашли. Констебль Уотчетт, он у нас опытный следопыт, проверяет, нет ли в округе примет чьего-нибудь постороннего присутствия. Пока что ничего такого не обнаружено.

Инспектор Клейтон перевел дыхание и продолжил:

— Нам известно, что миссис Мартин имела обыкновение читать, писать письма и заниматься счетами в соседнем отсеке библиотеки, том, милорд, вход в который преграждает веревка. Мы можем заглянуть туда через минутку. Из заключения врачей следует, что умерла она, скорее всего, примерно между тремя и шестью пополудни. Неизвестно, поднялась она на башню одна, или с ней был какой-то неизвестный нам посетитель. Беда в том, что старики Кеннеди уехали как раз во вторник. И бедная миссис Мартин умерла тоже во вторник. Кеннеди вернулись только вечером в четверг. Как они последними видели ее живой, так и первыми увидели ее мертвой. Они подумали, что она оступилась. Говорят, она часто поднималась на башню поглядеть на окрестности, понаблюдать за птицами. Конечно, она могла оступиться. Но, переговорив с Форин-офис, милорд, наш главный констебль сразу отказался от этой версии. Конечно, она могла и прыгнуть, отъезд Кеннеди создал все условия, чтобы без помех расстаться с жизнью. Но что толку в пустых рассуждениях! Давайте лучше пройдем на башню, пока еще не стемнело, милорд.

Они подошли к лестничному пролету, ведущему вверх из библиотеки.

— Констебль Уотчетт, наверно, уже сказал вам, что не одобряет домов, которые стоят в воде, милорд, — говорил он, прокладывая путь по коридору, который привел их сначала в спальню, а потом в молельню, обустроенную как настоящая церковь — с алтарем, распятиями и скамьями с высокими спинками. — А этот дом к тому же еще и «бестолковый», по определению Уотчетта, — тут лестницы не там, где им должно быть, а разбросаны по всему дому, как придется.

Теперь они оказались в изысканно убранной гостиной с французскими гобеленами по стенам и несколькими дорогими на вид картинами. Выглянув в окно, Пауэрскорт снова увидел ров, на этот раз с другого угла, обманчивый, манящий, таинственный. Инспектор Клейтон меж тем поджидал его у еще одной лестницы, на этот раз каменной.

— Мы не знаем, милорд, — сказал он, — с какой стороны она сюда пришла, тем же путем, что мы, или другим, из большой спальни, однако на башню ведет только вот эта лестница.

И он начал подъем, в конце пути подняв деревянную крышку в потолке.

— Как она обычно, открыта или заперта? — поинтересовался Пауэрскорт.

— Обычно открыта, милорд. Смысла нет запирать. Никому не попасть на башню, если не зайти в дом, а если в гости приезжал кто-то с детьми, то тогда мистер Кеннеди, конечно, загодя вешал замок.

Теперь они оказались на самой вершине башни. С маленькой площадки, на которой они стояли — не более двенадцати квадратных футов, — были видны коттеджи и хозяйственные постройки, которые входили в поместье, просторный луг и за ним озеро. С востока на запад простирались леса, составляющие кентскую часть древних чащоб Южной Англии. Клейтон осторожно подошел к тому месту, прямо под которым находился Западный мост, и, глядя вниз на воду, проговорил:

— Доктора говорят, вот отсюда она, видно, и упала. Видите, парапет низкий. Коронер на дознании, надо думать, об этом упомянет. Они, коронеры, всегда задним умом крепки.

— Вы думаете, она взобралась на парапет и прыгнула? Или споткнулась и упала? — Пауэрскорт снова ощутил манящую власть воды.

— Они считают, что разницы нет. Так и так в падении ее тело перевернулось — это докторовы слова, не мои, — и она летела головой вниз, пока не ударилась о каменную боковину мостика. Вроде бы удар оказался смертельным.

— Вроде бы? Так они что, не уверены в этом?

— Бедняжка пробыла в воде сорок восемь часов. Они считают, что удар сделал свое дело, но, кроме того, полагают, что она еще и утонула, — в общем, подстраховаться хотят. Тело плавало лицом вниз во рву, когда его увидели Кеннеди. Такая кентская, знаете ли, Офелия.

Пауэрскорт внимательно посмотрел на Клейтона. Полицейские инспекторы не каждый день ссылаются на Шекспира и полотна Уотерхауза и Милле. А что, если Летиция Мартин знала о Тамаре Керенковой, вальсирующей с ее мужем на санкт-петербургских паркетах, подумал вдруг он. А может, супруги как-то эту ситуацию обговорили, разрешили? Может, последний приезд Мартина в российскую столицу означал для его жены предательство их любви? И не было ли чудовищной иронии в том, что Мартин, по существу, сохранил данный жене обет верности — конечно, если он его давал. Потому что не сообщил Керенковой, что он в Петербурге, и именно этим так сильно ее озадачил. Пауэрскорт смотрел вниз, на воду, и задавал себе эти безответные вопросы. Он попытался вообразить отчаяние, которое охватило Летицию Мартин при мысли, что Родерик вернулся к ней только для того, чтобы предать ее снова.

— У вас задумчивый вид, милорд, — сказал Клейтон. — Что-нибудь показалось странным здесь, наверху?

— Только то, как недолго приходится падать, чтобы убить себя. Конечно, она могла оступиться. Или, как мы оба знаем, ее могли столкнуть. Я пытаюсь представить себе, как миссис Мартин относилась к тому, что ее муж снова уехал в Россию. Возможно, ей было известно, что у него там любовница, — имени ее, конечно, она могла не знать, но о том, что она есть, — вполне. Жены обычно знают такие вещи. А потом ей показалось, что он к ней вернулся. Все эти рассказы о требованиях секретности, о том, что только премьер-министру известно, в чем состоит его миссии, — все это могло восприниматься ею как некая форма покаяния. И потом он уехал и умер, и горе ее — непереносимо. Это ведь двойное предательство: сначала он уезжает, чтобы снова встречаться с любовницей, а потом умирает, чтобы стать неуязвимым для упреков! Она погружается в пучину несчастья. Помните?

Не раз желал

Я тихой смерти поступь полюбить,

Ее, бывало, ласково я звал

В ночи мое дыханье растворить.

Как царственно бы умереть сейчас,

Без боли стать в полночный час ничем…[12]

— Джон Ките, милорд, — с гордостью сказал инспектор Клейтон. — «Ода соловью», если мне память не изменяет.

— Ваша память прекрасно вам служит, инспектор. А теперь давайте оставим на время мои своевольные фантазии насчет миссис Мартин и ее состояния духа. Что за погода была в тот день? Дождь? Мокро? Легко было подскользнуться на этих камнях?

— Да, было мокро, милорд. Если тут наверху их было двое, дождь смыл все следы. Хотите побыть здесь еще, милорд? Или спустимся вниз и я попробую уговорить констебля принести нам чаю?

Пауэрскорт оглянулся напоследок с уверенностью, что придет сюда еще раз.

— Чай, заваренный констеблем Уотчеттом, — идея замечательная, инспектор. У меня есть еще вопросы, которые хотелось бы прояснить с вами в этой великолепной библиотеке, — говорил он, спускаясь по ступенькам в гостиную. И снова его заворожил вид воды во рву, ее неуловимое движение, живое мерцание и тут же, следом, полный покой. Может, семейству Пауэрскорт следует подыскать себе дом со рвом? Хорошо так сидеть у окна и, притворяясь, что читаешь, следить за изменчивым поведением воды… Да, неплохо, но тогда кому-то пришлось бы круглые сутки стоять на посту и вытаскивать близнецов каждый раз, когда они свалятся в ров — а они непременно будут падать в воду, да по нескольку раз на день.

Инспектор Клейтон снял веревку, ограждавшую вход в ту часть библиотеки, которая использовалась миссис Мартин как кабинет, и притащил туда два кресла. Констебль Уотчетт в дополнение к чаю принес еще и кексу с изюмом.

— Обещание? — с набитым ртом произнес Пауэрскорт.

— Обещание? — недоумевая, переспросил Клейтон.

— Прошу прощенья, — сказал Пауэрскорт, дожевав и запив кекс отличным чаем. — Я спросил, оставила ли миссис Мартин завещание? И кстати, если уж на то пошло, оставил ли его мистер Мартин?

Инспектор вздохнул. Пауэрскорт, кажется, попал в больное место.

— Должен признаться, милорд, что очень мне не нравится история с этими завещаниями. Поверенные Мартинов — «Эванс, Уилкинсон и Рэгг» из Тонбриджа. Честно скажу вам, милорд, когда я приступил к делу, у меня оставались незаконченными предыдущие два. Поэтому я поручил констеблю Уотчетту написать им от моего имени. — Как бы письмо это не оказалось сдобрено мудростью, пригодной скорей для местного паба, чем для юридической конторы, подумал Пауэрскорт. — В общем, пришел ответ на мое имя, с указанием, что мне следует лучше исполнять свои обязанности, то есть, в частности, самолично входить в контакт с юристами покойной, а не поручать малограмотным подчиненным адресоваться тем, кто выше их по положению. Я написал письмо с извинениями, но они так и не ответили. Это нескладно вышло, милорд, и теперь мой главный констебль через день спрашивает о завещаниях.

Пауэрскорт улыбнулся:

— Не беспокойтесь, инспектор. Я знаю, что такое бюрократы. Дайте мне адрес этих Эванса, Уоткинсона и Рэгга, я завтра к ним заеду.

— Вот спасибо, милорд! Могу сказать, что не нашел никаких следов завещаний в бумагах супругов Мартин: скорее всего, для надежности они хранили их у поверенных.

— Еще один вопрос, инспектор. Это касается причин смерти миссис Мартин. Нет ли каких-нибудь признаков того, что она получала известия от мужа, когда он был в России, — письма или телеграммы?

— Телеграммы? Нет, мне не попадались, милорд.

— Вам может показаться, что я тороплюсь с выводами, инспектор, но, прошу вас, будьте снисходительны к усталому сыщику, чьи умственные способности увяли от длительного пребывания в России и от ее суровых морозов. — Пауэрскорт налил себе еще чаю и решил, что съест второй кусочек кекса, если сумеет убедительно изложить свое предположение.

— Суть примерно такова. Мартин, если вы помните, виделся с царем во дворце, расположенном примерно в пятнадцати милях от Санкт-Петербурга. Далее. Мартин встречался с царем один на один. Это означает, что вопросы, обсуждавшиеся во время этой встречи, представляли собой чрезвычайную важность, имели государственное значение или были столь деликатного свойства, что государь не хотел, чтобы кто-нибудь еще прослышал о них. Допустим, однако, что некто в окружении царя имеет свои подозрения насчет того, о чем шел разговор. Он следует за Мартином в Санкт-Петербург. Тот, однако, успевает отправить жене послание, в котором сообщает нечто, что ему стало известно. Потом, когда его обнаружили, его пытали, пока он не сознался и вдобавок не рассказал и о том, что передал информацию жене. Они убили его и спустили тело под лед в реку. А несколько недель спустя явились сюда и убили его жену, бросив ее тело в ров. К тому времени, когда Кеннеди обнаружили тело миссис Мартин, ее убийцы, следуя в Санкт-Петербург, были уже на полпути, где-нибудь в Гамбурге или Берлине.

Инспектор Клейтон смотрел, как гаснет в окне свет дня. Скоро совсем стемнеет, а во тьме этот дом всегда наводит на него тоску.

— В изложенном вами я поставил бы только один вопросительный знак, милорд, — произнес он, глядя, как тот нацеливается на еще один кусок кекса. — Если вас пытают и вы, предположим, своим мучителям во всем признались — зачем же рассказывать им о том, что вы еще с кем-то делились?

— Справедливо подмечено, инспектор. Я постараюсь вам ответить. Ответ, полагаю, объясняется психологией палача и жертвы. Палач считает, что из жертвы всегда можно выбить новую информацию, независимо от того, как много уже сказано. А жертва думает, что облегчит свои страдания тем, что выдаст главную тайну. И когда это не срабатывает, несчастные говорят что-то еще, в надежде, что наконец-то мучения прекратятся.

— Благодарение Богу, мы живем в цивилизованном обществе, где такое невозможно, — вздохнул инспектор. — Есть еще несколько обстоятельств, о которых вам следует знать, милорд. Я слышу, что ваш кеб уже на склоне холма, так что придется быть кратким. Первое — всего лишь слухи, у меня нет никаких доказательств. Однако поговаривают, что из-за права на обладание этим домом когда-то кипели семейные дрязги. Вроде бы до того, как здесь поселились Летиция и Родерик Мартин, было долгое судебное разбирательство, тяжба между ветвями семьи.

— А что же второе? — спросил Пауэрскорт, надеясь, что завтра увидится с симпатичным старичком — юристом лет этак семидесяти пяти и тот все ему толком расскажет.

— Об этом мне поведал сегодня Джонни Фитцджеральд, милорд, и, несомненно, вечером вас ждет еще более подробное изложение событий, — он сказал мне, что ужинает у вас в доме. Похоже, мистер Мартин не один в этом супружестве отклонялся от брачного обета «любить и беречь — в горе и радости, в бедности и богатстве, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас». По слухам, миссис Мартин бывала очень любезна с полковником Фицморисом, отставным военным, который живет в Эшфорде. Они вроде бы даже уезжали куда-то вместе, милорд, хотя толком никто ничего не знает.

— И что же бравый военный? Что он сказал в свое оправдание?

— Вот в этом-то и беда, милорд, — и инспектор поднял руку жестом, означавшим, что кебмену, который ждал у дверей, следует потерпеть. — Может, Джонни сегодня повезло, и он обнаружил что-то новенькое, но, насколько я знаю, полковник исчез. Как сквозь землю провалился. Мой главный констебль считает, что он составил компанию чете Мартин.

11

Со стола убрали последние тарелки. Свечи наполовину сгорели. На портрете работы Лоуренса усатый прапрадедушка леди Люси, в красном мундире с полной грудью медалей, стоя навытяжку, взирал на своих потомков. Джентльменов ожидал кларет и портвейн. Леди Люси сидела во главе стола, муж по правую ее руку, Джонни — по левую. Она была несказанно рада, что Фрэнсис дома. Оливия, придя поцеловать мать на ночь, сказала, как это хорошо, что папа дома и у них снова такая семья, как полагается. Слова эти можно было трактовать как сомнение в ее, леди Люси, способности справляться со всем самой, но в общем-то она с Оливией была вполне согласна.

Пауэрскорт снова рассказал, как продвигается расследование. На этот раз его доклад был несколько короче, чем сегодня днем, когда он знакомил с положением дел инспектора Клейтона. Сейчас он решил ограничиться только строгими фактами. Умолчав о подземельях охранки и особом собрании Эрмитажа, он особо подчеркнул две вещи: во-первых, разногласия между различными российскими министерствами и секретными службами, а во-вторых, тот факт, что Мартин имел аудиенцию у царя. Упомянул, что охранка перехватывает всю дипломатическую переписку и что существует налаженный канал связи между братьями Краббе. Заметил, что, по его ощущениям, русские теряют интерес к расследованию смерти Мартина. Все их помыслы поглощены борьбой с терроризмом и серьезнейшей проблемой политического выбора между реформами и реакцией. Рассказал о романе между Мартином и Керенковой, о причинах ее отсутствия в городе, когда Мартин был там в последний раз. Первейшая необходимость сейчас, мрачно сказал он, это найти какой-то способ лично переговорить с царем. Однако если это удастся, его, Пауэрскорта, может ждать судьба Мартина. Он продумывает текст письма в британское посольство, адресованного якобы де Шассирону, а на самом деле охранке, которое должно спровоцировать такие события, которые, в свою очередь, подтолкнут дело к развязке. Пока это ему не удалось. Однако в любом случае, подчеркнул он, вряд ли в охранке знают больше него. Он с нетерпением ждет рассказа Джонни, но, если там нет сведений о прямых уликах, полученных от поверенных или от телеграфной компании, тайна смерти миссис Мартин, увы, останется нераскрытой. Если же им удастся узнать что-то о телеграммах, отправленных из британского посольства в тот вечер или ту ночь, когда погиб Мартин, ситуация может проясниться. Потому что если Мартин послал некое сообщение жене, а в сообщении том содержался некий компрометирующий материал и в охранке это сообщение почти сразу же прочитали, то сей факт мог бы повлечь за собой смерть Мартина — особенно если допустить, что сообщение было послано Мартином сразу после встречи с царем. Этот факт мог бы объяснить также и смерть миссис Мартин, убитой по той же причине, что и ее муж. Их убили, чтобы никто не узнал того, что знали они. Да, Мартин мог послать телеграмму в этот день пораньше, как только узнал, что его миссия завершится аудиенцией у царя. Он, Пауэрскорт, жаждет услышать мнение леди Люси и Джонни по этому поводу. У него самого сейчас в запасе только один план: на пути в Санкт-Петербург заехать в Париж и поговорить с кем-то из французской разведки. Де Шассирон говорил ведь, что французская разведка — самая информированная в Европе в том, что касается России и царского двора.

Джонни Фитцджеральд начал свой доклад с ответа на те вопросы, которые Пауэрскорт послал ему из Санкт-Петербурга. Относительно финансового положения Мартина Уильям Берк сообщил, что определенной системы в работе со счетами у того не было, то густо, то пусто, однако по датам можно проследить взаимосвязь между снятием солидных денежных сумм и поездками в Россию. Билеты для своих экспедиций Мартин приобретал не через Форин-офис, а в ближайшей к дому конторе Кука — что вполне понятно, поскольку это были поездки по частным или, возможно, по шпионским делам. Затем, отхлебнув портвейна, Джонни перешел к описанию того, как жила-поживала миссис Летиция Мартин в деревушке Тайбенхэм.

— У меня есть для вас сюрприз, — сказал он, с удовольствием оглядев своих внимательных слушателей, — но, как опытный рассказчик, придержу его под конец. Первым делом следует сказать, к миссис Мартин в деревне хорошо относились. Она приезжала в Тайбенхэм верхом, никогда пешком или в экипаже, и это вызывало симпатию. В местных лавках ее хорошо знали. Викарий тепло отзывается, говорит, регулярно причащалась и щедро жертвовала на реставрацию церковного шпиля. Там висит плакат у входа, что, дескать, простоял наш шпиль четыреста лет, но, если вы не поможете, на будущей неделе может рухнуть. В радужно прекрасном образе миссис Мартин только одно пятно. Она вечно запаздывала с оплатой счетов. Иногда, как сказал мне мясник, долги не платила по году.

— Это так всегда было, Джонни, или недавно началось? — спросил Пауэрскорт.

— В последние годы стало совсем плохо, даже викарий об этом слышал. — Похоже, словам священника Джонни доверял почти как Святому Писанию. — Полученная информация согласуется с тем, что сказал Уильям относительно хаотического ведения банковских счетов.

— А как там у нас с полковником? — спросила леди Люси. — Мне не терпится узнать про полковника.

— Полковник! Я как раз собирался перейти к полковнику, Люси, — с ухмылкой произнес Джонни. — Полковник Питер Темлтон Фицморис служил в ирландской гвардии, проживал в Кэслфорд-Лодж, в десяти милях от Тайбенхэма. Должен вам сообщить, леди и джентльмены, — Джонни со значением посмотрел на каждого из присутствующих, — что прямые доказательства касательно того, в каких отношениях находились эти двое, они несколько… — Джонни помялся в поисках подобающего выражения, — несколько зыбки. Ненадежны. В суде не пройдут точно. Все началось в баре гостиницы «Кибитка и кони». Я имею в виду, не роман их начался, а некоторые сведения мне там сообщили. Минут за десять до открытия я разговорился с хозяйкой гостиницы, цветущей такой женщиной лет тридцати, на много лет моложе своего мужа. И она упомянула миссис Мартин и ее друга полковника, и так, знаете, многозначительно потрясла головой при слове «друг». А потом это стало повторяться повсюду. Ты ведь знаешь, Фрэнсис, есть люди, которые едут Бог весть куда и исследуют там всякие удивительные племена, задают им вопросы, записывают их — этнографы, кажется? — так вот, они могли бы не забираться на край света, а поизучать сельских жителей Кента. На тему «обычаи и способы общения». По-моему, ни один человек там не воспользовался такими словами, как «роман», «близкая дружба», «любовная связь», «любовь» — особенно, Боже сохрани, любовь! Они кивают — с самым наисерьезнейшим видом кивают, подразумевая, что собеседник прекрасно понимает значение такого кивка. Некоторые, кроме того, сбоку постукивают себя по носу — кто раз, а кто даже два. Другие выкатывают глаза. Паренек-кебмен, который возит народ до станции, считается бесценным свидетелем обвинения, поскольку однажды видел, как они вместе стояли на платформе с багажом. Никаких доказательств, что они вместе путешествовали с багажом, но все-таки!

— Так было или не было, Джонни, а? — смеясь, спросила леди Люси.

— Ну да, я думаю, что все-таки было. Видишь ли, я сегодня прокатился в Кэслфорд-Лодж. Полковника там нет, есть только экономка. Не знаю, чем это объяснить, но экономки почему-то куда общительней дворецких!

— Да потому, что они женщины, а ты мужчина, — вставил Пауэрскорт.

— Думаю, неуместно тебе таким образом принижать таланты собрата-сыщика, Фрэнсис. Недостойно. Она, эта экономка, не слыхала, что миссис Мартин умерла. Даже побледнела, когда я сообщил ей об этом. Хозяин-то как расстроился бы, если б узнал, сказала она. Он так хорошо к ней относился. Миссис Мартин как-то приезжала к нам погостить, так он потом неделю был на седьмом небе, вспомнила она. И разрыдалась! Я решил, что это неподходящий момент, чтобы интересоваться, кто в какой спальне спал, и уехал.

— Разве не странно, — сказала леди Люси, — что ее слова о реакции хозяина на смерть миссис Мартин могут относиться к нему как к мертвому, так и к живому! Я нахожу, что странно. Так что же, Джонни, жив наш полковник или нет?

— Не знаю. Экономка тоже не знает. Я, собственно, почти закончил, — вздохнул Джонни, оглядывая свой еще наполовину полный бокал. — Значит, так. Мы знаем, что местные к ней хорошо относились. Мы знаем, что она испытывала финансовые затруднений, порой весьма серьезные. Думаю, что личность была вполне симпатичная. Мы знаем, что у нее были особые отношения с полковником, жив он сейчас или мертв. И… — Джонни сделал драматическую паузу, как фокусник, который сию минуту извлечет кролика из цилиндра. — И мы знаем, что за неделю до смерти ее посетил иностранец. И иностранец довольно-таки экзотический! — И Джонни постучал себя по крылу носа точно так же, как только что описанные им жители Тайбенхэма.

— Не дразни нас, Джонни! — взмолилась леди Люси. — Кто он был, готтентот, зулус, афганец или бедуин?

— Русский! Паренек-кебмен возил его и со станции в Тайбенхэм-Грэндж, и обратно на станцию. Когда поинтересовался, откуда гость — тот был в тулупе, только представьте! — приезжий сказал, из России. А потом улыбнулся.

— Россия — большая страна, — пожал плечами Пауэрскорт. — А город не назвал ненароком? Киев? Архангельск? Москва? Минск? Санкт-Петербург?

— Боюсь, не назвал, да и паренек его об этом не спрашивал. Сплоховал!

Пауэрскорт, поднявшись, принялся вышагивать по столовой.

— Черт! Черт! Черт! Не хотелось бы говорить, но больше всего в этом деле бесит то, что столько людей мертвы! Супруги Мартин, для начала. Покойников ведь ни о чем не спросишь!

— Но ты же знаешь, как это обычно бывает, Фрэнсис! — легкомысленно встрял Джонни. — С одной стороны имеется некое количество покойников, но зато с другой — известное количество живых, которые хотят знать, что же произошло. Живые посылают за сыщиком, чтобы узнать правду. Вот почему мы здесь, Фрэнсис: узнать, почему все эти несчастные мертвы! Разве не так?

— Конечно, так, Джонни. Я сглупил! — с улыбкой признался Пауэрскорт. — И все-таки столько всего, что Мартины могли б объяснить, будь они живы! Кто был этот русский? Что он тут делал? Не явился ли из русского посольства, чтобы принести вдове соболезнования? Или из охранки, чтобы доставить последний приказ? Или чтобы выяснить, получила ли миссис Мартин телеграмму от мужа? Или это был шпионский связной Мартина из Лондона, приехал выразить миссис Мартин сочувствие и привез ей деньги? Понимаю, все это не более чем домыслы. Но пока я не отказываюсь от версии со шпионажем. Может, охранка поручила Мартину, когда он приехал в Санкт-Петербург, совершить какое-то особенно подлое, немыслимо опасное вероломство. Он отказался.

Тогда они его убили и пустили эту дымовую завесу, которая до сих пор сбивает меня с толку!

С безутешным лицом Пауэрскорт упал в кресло и схватился руками за голову.

— Брось, Фрэнсис, — сказала леди Люси, — бывали у тебя дела и похуже, но в конце концов ты ведь всегда раскрывал их, верно?

— Хорошо же я выгляжу! — с горечью произнес ее муж. — Выйти из отставки, чтобы влипнуть в безнадежное дело! Не решу — пропала репутация! Как сыщику мне конец!

— Фрэнсис, Фрэнсис, — сказал Джонни, наполняя другу бокал. — Ты забыл одну из самых ярких особенностей этого расследования. О чем это я, хочешь ты спросить. Хочешь ведь, да? А вот о чем. Ты действовал в одиночку. Без помощника. Ахилл без Патрокла, Веллингтон без Блюхера при Ватерлоо. В этом странствии по юдоли слез меня не было у тебя под боком, чтобы подставлять плечо, обеспечивать интеллектуальную поддержку, вносить в абсурдную жизнь здравый смысл и, при нужде, наполнить стаканчик. Но теперь-то я вот он! Да-да, Джонни Фитцджеральд теперь в деле! Так почему бы тебе не облегчить душу и не рассказать нам, что, по-твоему, стряслось с покойным Родериком Мартином? А также, — прибавил он, чуть подумав, — с его вдовой, если у тебя есть какие-то соображения и на этот счет. Ведь обычно ты не дожидаешься фактов, чтобы соорудить гипотезу!

Пауэрскорт улыбнулся. Леди Люси с облегчением поднялась и легонько поцеловала мужа в щеку.

— Если ты готов, Фрэнсис, мы тоже готовы.

— По-настоящему поразмышлять, в полную силу, — начал Пауэрскорт, — у меня не выйдет: недостаточно материала для теоретических построений. Поэтому я просто предложу вам вопросы, на которые у меня нет ответов. — Произнося это, он взглянул на леди Люси и вдруг заметил, что рот и подбородок ее совершенно такие же, как у одной из близняшек, Джульетты, и эта мысль показалась ему бодрящей и жизнеутверждающей: копия его жены, пусть только отчасти точная, будет жить на земле и тогда, когда исчезнет оригинал.

— Вопрос первый, — сказал он, и леди Люси с удивлением отметила, что на этот раз он не отбивает ритм, стуча указательным пальцем одной руки по ладони другой, — может показаться неясным, но нам очень бы помогло, если б мы знали, как на него ответить. Почему Мартин не предупредил свою любовницу мадам Керенкову о том, что собирается в Санкт-Петербург? Раньше всегда предупреждал. Почему на этот раз — нет? Это был, в конце концов, сезон больших балов, пусть они теперь из-за войны с Японией далеко не так великолепны, как бывало. Знал ли Мартин, что ее муж находится в Санкт-Петербурге? Но ведь раньше присутствие мужа в городе нисколько им не мешало! У вас есть какие-то предположения?

— Возможно, — сказала леди Люси, — как ты уже говорил раньше, Мартин решил покончить с этим романом?

— И столь же возможно, — вступил Джонни, — что супруг Керенковой знать не знал об этом решении Мартина и в неведении убил его. Сообщил в полицию, что обнаружено тело, а потом его друзья-моряки от этой находки избавились. В таком случае, Фрэнсис, Мартин совсем не жертва большой политики, а персонаж старой как мир истории про ревнивца-мужа.

— Очень даже правдоподобно, — согласился Пауэрскорт, — однако этим не объяснить того живейшего интереса к Мартину и его действиям, который так явно демонстрирует русская тайная полиция. Вопрос второй, самый важный из наших безответных вопросов — аудиенция Мартина у царя. Кто ее устроил? Англичане? Возможно. Или сам царь? О чем таком сверхсекретном, ради всего святого, они могли толковать, что встреча эта прошла мимо посла, посольства и всего дипломатического протокола? Военные дела? Что-то в связи с военно-морским конфликтом на Дальнем Востоке? Может, Британия предложила расторгнуть военный договор с Японией и заключить новый, с Россией? Ну, лично я в этом сомневаюсь. Или наши соотечественники хотят расширить свой альянс с Францией, включив в него союзника Франции, Россию? В обычных дипломатических каналах слегка штормило из-за потопленных рыбачьих барок, но царь мог взглянуть на вещи шире. В конце концов в борьбе против берлинского кузена Вилли ему нужны все союзники, до которых он может дотянуться.

— Почему же ты все-таки так уверен, что дело связано с высокой политикой, Фрэнсис? — спросила леди Люси.

— Потому, — быстро ответил он, — что не вижу альтернативы. Царю не нужен человек вроде Мартина, чтобы добыть приглашение на скачки в Эскот. Для этого у него и без того довольно прислуги. Если его жене нужна новая мебель, они пошлют в «Мейплз», а не в Форин-офис. И похоже, Мартина послали из Лондона с миссией, в которую входила — а может, это и была основная ее часть — аудиенция у царя. Я просто уверен, Люси, что все дело в политике.

— А каков третий вопрос, Фрэнсис? — Леди Люси давно привыкла, что на каком-то этапе расследования у мужа формируется некая череда вопросов. Порой эта череда бывала коротенькая, как поезд местного назначения, состоящий всего из нескольких вагонов, а порой длиннющая, как поезд товарный.

— Я думаю, — начал Пауэрскорт, — что последний вопрос имеет отношение к неспособности различных контор российской бюрократии договориться друг с другом. Почему каждая из них пела свою отдельную песню о Мартине? Почему в министерстве иностранных дел не знали о его предыдущих приездах? Даже охранка и та не знала! Полагаю, этому имеется какое-то самое простое объяснение, связанное с природой бюрократии, будь то современная Россия или древний Рим. Бюрократы всегда соперничают между собой в полном соответствии с дарвиновской теорией — если не за выживание сильнейшего, то за принадлежность к системе, за место вблизи хозяина. Де Шассирон рассказывал, что в России каждый род войск имеет свое особое подразделение, присматривающее за царем: полиция, внутренние войска, таможня, флот и так далее. В одном из таких подразделений наверняка знают, что произошло с Мартином. Я в этом уверен. А вот что это за подразделение, нам еще предстоит узнать.

Пауэрскорт поднялся, налил себе еще кларета и продолжил:

— Впрочем, имеется и другая возможность. Я только что об этом подумал. Знаете, меня всегда занимало, не был ли Мартин двойным агентом, человеком, который на деле работал больше на Россию, чем на Англию. Он идеальный вариант для русских, с его-то мозгами и карьерными перспективами. Только представьте — иметь агентом нашего посла в Вашингтоне или Берлине! У него была бы возможность докладывать непосредственно царю в Зимнем дворце! Но представьте далее, что наши об этом прознали. Они решают, что ему только одна дорога. Избавляются от него, а потом, бросив тело на главной улице Петербурга, дают понять его русским хозяевам, что интрига раскрыта. При таком раскладе я — отвлекающий маневр, способ убедить всех, что Мартин был порядочный гражданин и настоящий британец.

— Знаешь, Фрэнсис, — сказал Джонни, — пока что мне ясно только одно. Ты можешь не заниматься делами год или два — твои мыслительные способности от этого ничуть не страдают.

— Еще бы! — влюбленно пробормотала леди Люси, думая, о скольких обстоятельствах, имеющих место в Санкт-Петербурге, умалчивает ее супруг. Она думала об этом весь вечер.


В тесной служебной комнате на задворках Александровского дворца капитан императорской гвардии Андрей Иванович Шатилов, служащий отделения безопасности императорских дворцов, рассматривал бумаги, поступившие за наблюдаемым номер 28,487Б. Это было рядовое дело из сотен, каждый день проходивших через его руки. Между тем капитан занимался только Санкт-Петербургом с окрестностями. Другие офицеры отвечали за Москву и губернии. Отметив, что наблюдаемый номер 28,487Б — придворная дама императрицы, Шатилов немедля заинтересовался, потому что огромное количество лиц из дворцовой обслуги уже было завербовано и состояло на оплате. Капитан считал — и у него были на то основания, — что мало есть мест, сравнимых с дворцом по возможностям сбора точной и проверенной информации из первых рук. И, надо признать, деятельность номера 28,487Б за пределами Царского Села только укрепляла подозрения. Она принимала ухаживания богатого молодого аристократа Шапорова, отец которого имел разветвленные связи в кругах вольнодумцев самого широкого политического спектра, от социал-революционеров на крайне левом фланге до еще более сомнительных элементов на крайне правом. Шапоров-отец, мрачно подумал капитан, не первый из тех, кто в тревожные времена старается подстраховаться где только можно. Но тут еще и англичанин, Пауэрскорт, с которым ее видели в трех различных местах, включая Императорский яхт-клуб, где они расспрашивали всех и каждого об этом покойнике, Мартине. Пауэрскорт, прочитал капитан в деле, сейчас отбыл в Англию, но в ближайшем будущем должен вернуться. Он что-то вроде высокопоставленного сыщика, и расследует смерть бедолаги Мартина. Скоро, очень скоро, подумал Шатилов, мы призовем госпожу Бобринскую к ответу. Таким образом мы дадим знать этому дураку англичанину, чтоб не лез, куда его не просят.


Контора Эванса, Уоткинсона и Рэгга располагалась в красивом особняке постройки позапрошлого века, в самом конце Хай-стрит, недалеко от приходской церкви. Стены приемной были украшены гравюрами элегантных морских клиперов, когда-то пересекавших Атлантику, чтобы привезти в Европу китайского чаю. Распоряжался же там седобородый старец, до того ветхий, что, казалось, начал он свою карьеру в эпоху Крымской войны. Мистер Рэгг, мистер Теодор Рэгг, было сказано Пауэрскорту, примет его, если он соблаговолит подняться вон тем путем на второй этаж.

Рэгг оказался джентльменом лет пятидесяти, с небольшими ухоженными усами и настороженным взглядом карих глаз. Супруге мистера Рэгга, если таковая имелась, следовало бы намекнуть мужу, что лучшие времена его коричневого костюма уже давно прошли. Но вот существует ли эта миссис Рэгг? Пожалуй, что да, решил Пауэрскорт. Вот Люси — она в таких вещах разбиралась безошибочно.

— Полагаю, причина вашего визита — мистер и миссис Мартин, не так ли, лорд Пауэрскорт? — произнес Рэгг голосом, в котором явно читалось неприязнь к сыщикам как классу и особенно к тем, которые лорды.

— Да, это так, — любезно ответил Пауэрскорт. — Видите ли, министерство иностранных дел поручило мне заняться расследованием смерти мистера Мартина, он умер в Санкт-Петербурге.

— В самом деле? Я мог бы сказать, однако, что мы находимся в Тонбридже, а не в российской столице.

Пауэрскорт понял, что на эту перепалку может уйти весь день, и перешел к делу, спросив:

— Оставил ли кто-либо из покойных супругов завещание?

— Нет, — ответил Рэгг.

— К кому же в таком случае отходит поместье?

— Полагаю, я не вправе посвящать вас в это, лорд Пауэрскорт.

— Как угодно, — живо ответил тот, — но если не посвятите, завтра здесь будет полиция, и уж они-то отнимут у вас еще больше вашего драгоценного времени, чем я, мистер Рэгг. Вы как, умеете стенографировать? Некоторые полицейские в Лондоне делают это просто со скоростью света. Я сам так и не научился. А что касается местных, то весьма велика вероятность того, что полицейские, медленно стенографирующие ваши показания, займут у вас целых полдня. И если вдруг вы примете решение с полицией не сотрудничать, то тогда вам придется иметь дело с юристами Форин-офиса. Славные люди, эти юристы, но несколько… грубоватые, знаете ли.

— Насколько нам известно, наследник — мистер Сэмюэл Мартин, он отдаленный родственник, — довольно-таки злобно сказал Рэгг.

— Адрес, мистер Рэгг, адрес?

— Я не обязан предоставлять вам такие данные.

— Мистер Рэгг, мы ведь говорим с вами об убийстве — а может быть, даже двух, — и вы отказываетесь сообщить адрес? Послушайте! — У Пауэрскорта мелькнула мысль. — А не представляете ли вы, случаем, интересы и мистера Сэмюэла Мартина тоже?

— Нет, не представляю. Его адрес — Лондон, Хорсни-лейн, 128.

— Я слышал, — продолжил наступление Пауэрскорт, — что из-за этого поместья когда-то кипела семейная дрязга. Это правда?

— Да, чрезвычайно интересное было дело.

Теодор Рэгг как-то внезапно повеселел. С чего бы это, подумал Пауэрскорт. То ли его смягчило воспоминание о юридической увлекательности того дела, то ли мысль о полученном тогда солидном гонораре? Ответ на этот вопрос Пауэрскорт тут же и получил.

— Замечательное было дело, милорд, замечательное, — продолжил юрист с мечтательным выражением глаз. — Пять лет длилось, полных пять лет, пока не разрешилось в палате лордов.

Пять лет гонорарных выплат, понял Пауэрскорт, и тут заметил, что у Рэгга кровоточат десны, — да так, что ему приходится постоянно сглатывать, чтобы не потекла по подбородку кровь. Может, этим и объяснялось его дурное настроение в начале разговора? Может, он боится дантистов?

— Старый мистер Мартин — тот, который оставил завещание в пользу покойного мистера Родерика Мартина, — под конец жизни очень болел, лорд Пауэрскорт. Это было лет двадцать назад. Разум его слабел. Мистер и миссис Родерик Мартин в то время находились за границей по делам Форин-офиса, они тогда были совсем молоды, так что мистер Сэмюэл Мартин приехал сюда с женой, чтобы присматривать за престарелым мистером Мартином. Видите ли, если память мне не изменяет, мистер Родерик Мартин состоял с ним в двоюродном родстве, а мистер Сэмюэл Мартин — в троюродном, вроде как внук двоюродного брата. У нас тогда, во время процесса, на стене висел плакат с их генеалогическим древом. Этот Сэмюэл Мартин старался отвадить от дома личного врача старика, доктора Моргана, но тому очень не нравилось, что происходит в доме, и он, доктор то есть, когда мог, продолжал посещать больного, прислуга впускала его через черный ход. Потом Сэмюэл Мартин пригласил другого врача, человека, которого никто не любил, по имени Уэст, Барнабас Уэст. И когда старый джентльмен скончался, этот Сэмюэл Мартин предъявил новое завещание, подписанное за две недели до смерти, согласно которому дом, земли и деньги отходили ему, Сэмюэлу, а в свидетелях, помимо прочих, значился и доктор Уэст. И тут Сэмюэл Мартин с супругой быстренько въехали в Тайбенхэм-Грэндж и вступили во владение наследством. Родерик Мартин, вернувшись на родину, тут же заявил, что второе завещание — подделка, и предъявил суду первое, подписанное за десять лет до того и хранившееся здесь у нас в сейфе. Как правило, юристы настаивают на том, что приоритетна последняя воля завещателя, так что мистеру Родерику предстояло доказывать обратное. В общем, милорд, мы шутили, что это станет как «Джарндис против Джарндиса»[13], «Мартин против Мартина», новый адвокат каждые полгода, новые судьи в апелляционном суде, которые не в курсе дела. Но в конце концов доказали, что одна из подписей свидетелей второго завещания — подделка, и на этом дело и кончилось.

Рэгг перевел дух, очевидно устав от своего монолога. Похоже, подумал Пауэрскорт, то дело было звездным часом его карьеры.

— Любопытное было времечко, да, мистер Рэгг? И что же случилось потом? Противники зарыли топор войны?

Почтенный юрист как-то хлюпнул, геркулесовым усилием трижды сглотнул, как сглатывает свою добычу морская чайка — видимо, кровь заливала ему рот, — и постарался соблюсти достоинство.

— Зарыли, милорд? Единственное, что могло бы их удовлетворить, это вонзить его в горло противника! Я уверен, их чувства не угасли и до сего дня.

Тут Рэгг совсем уже обессилел и стал тревожно озираться, как человек, который боится опоздать на поезд. Пауэрскорт подумал, уж не серьезней ли его хворь, чем просто больные десны, и припомнил предыдущего президента Королевской академии, который кашлял кровью, вытираясь белоснежным платком, и вскорости умер.

— Я должен дать вам отдохнуть, мистер Рэгг, — сказал он, глядя в печальные карие глаза поверенного. — Только один вопрос. Сколько лет сейчас мистеру Сэмюэлу Мартину?

— Около пятидесяти, полагаю, — ответил Рэгг. — Прошу простить меня, лорд Пауэрскорт, если я был груб с вами. Честно сказать, чувствую себя омерзительно.

— Не беспокойтесь об этом, — сказал Пауэрскорт, поднимаясь и направляясь к двери. — Благодарю вас, вы очень мне помогли.

Проходя к выходу, за спиной он услышал кашель — сначала тихий, приглушенный, потом мокрый, захлебывающийся, под конец перешедший в отчетливое рыдание, — и понял, каких огромных усилий стоил их разговор Теодору Рэггу. Захлопали двери — партнеры вышли из своих кабинетов, чтобы предложить помощь и утешение умирающему коллеге.


Почтовое отделение с телеграфом оказалось в сотне ярдов ниже по Хай-стрит. Пауэрскорта проводили в кабинет управляющего, поджарого молодого человека по имени Чарли Дин, одетого с элегантностью, более уместной в лондонском Сити, чем в этой дыре. Он сразу ухватил всю значимость визита Пауэрскорта и важность получения любого сообщения из Санкт-Петербурга.

— Вы спрашивали, в течение какого времени мы храним телеграмму? Три месяца, милорд.

Отлично, подумал Пауэрскорт. Если Мартин послал телеграмму жене и если миссис Мартин по какой-либо причине не удосужилась ее получить, послание это еще хранится.

— И к кому следует обратиться, чтобы вы передали сообщение постороннему лицу, мистер Дин?

— По правилам, установленным компанией, мы трижды пытаемся вручить сообщение адресату. И если это нам трижды не удалось, то тогда мы вправе передать его тому, кто сумеет доказать какое-либо к нему отношение. Но если вы имеете в виду то, о чем я думаю, лорд Пауэрскорт, то сомневаюсь, чтобы кто-нибудь здесь интересовался телеграммами, которые не имеют к нему отношения. Вы же понимаете, в таких местечках, как наше, все клиенты наперечет.

Последнюю фразу Чарли Дин сказал довольно-таки печально. Куда счастливей, подумал Пауэрскорт, он был бы где-нибудь в большом городе, где никто друг друга не знает, где каждый посетитель почтамта предвещает возможность романтической встречи, крутого поворота судьбы…

— Давайте предположим, мистер Дин, что миссис Мартин решила отправить телеграмму по адресу отправителя. Хранится ли у вас копия того сообщения, которое она послала в Россию?

— То есть до того, как ее убили? — оживился Чарли Дин при мысли об убийстве. — Да, конечно, копия должна сохраниться. Если угодно подождать, милорд, я пойду поищу.

Стены комнатки были украшены изображениями выдающихся крикетистов Чарлза Берджеса Фрая и принца Ранджисинги, перемежаемых современными фотографиями старинных телеграфных аппаратов. Пауэрскорт, как водится, раздумывал, какие славные телеграфисты могли бы получиться из чемпионов, с их-то реакцией, когда в комнату в весьма возбужденном состоянии вернулся Чарли Дин.

— Взгляните, лорд Пауэрскорт, телеграмма! Из России! — И он подал Пауэрскорту тоненький конверт — на почте в таких конвертах — для пущей сохранности — хранили телеграммы. Эта же поступила из Санкт-Петербурга и датирована была 22 декабря — вполне может статься, тем самым днем, когда Мартин умер.

— И что, она все это время здесь лежала? Никто никогда ею не интересовался? — спросил Пауэрскорт.

— Да, так и лежала, — ответствовал Чарли Дин. — Ну что, вы ее откроете? И кто знает, — возможно, гнусный убийца будет разоблачен прямо у меня в кабинете?

Пауэрскорт хмыкнул, подумав, что мистер Дин, похоже, больше склонен к книгам в духе приключений Секстона Блейка[14] с их склонностью к мелодраме, чем к детективам, опирающимся на анализ и дедукцию. Он глянул на конверт.

— О чем вы думаете, милорд? Вы чувствуете, что преступник у вас в руках?

Пауэрскорт вдруг заволновался. Возможно, Дин прав и в руках у него сейчас ответы на все мучившие его вопросы. Возможно, ему не придется возвращаться в Санкт-Петербург. Но более всего он думал о Родерике Мартине. Когда он послал эту телеграмму — до того, как видел царя, или после? Если после, то сообщил ли он в телеграмме то, что узнал от царя? То, что, собственно, и явилось причиной и его смерти, и смерти его жены? И ведь текст телеграммы через час после того, как Мартин ее отправил, оказался в руках секретной полиции русских. И у них было сколько угодно времени, чтобы подготовить экспедицию в Тайбенхэм-Грэндж и столкнуть вдову в ров с водой. И, что еще более важно, сколько времени оставалось жить Мартину после того, как он отправил свое послание жене?

В глазах Чарли Дина полыхало нетерпение.

— Ну же, милорд…

Пауэрскорт вскрыл конверт. Печально прочел текст телеграммы. Протянул ее Чарли.

«Завтра, в четверг, выезжаю. Через три-четы-ре дня буду дома».

— А что, если это шифр, милорд? «Завтра» означает — враги уничтожены, а «четверг» — в четверг буду дома.

— Я думаю, со временем станет ясно, — сказал Пауэрскорт, аккуратно сложил послание и спрятал его в карман, — что эта телеграмма куда полезней, чем кажется.

— Значит, вы думаете, это все-таки шифр? — Надежда умирала последней.

— Не вполне, — с улыбкой ответил Пауэрскорт. — Однако давайте подумаем о том, что тут говорится. Суть здесь в том, что, по-видимому, он выполнил то, зачем явился в Санкт-Петербург, понимаете, Чарли? Иначе бы он не был так уверен в сроке своего возвращения! Миссия выполнена, вот о чем речь!

По чести сказать, сам Пауэрскорт не был в этом так уж уверен. В той же мере сообщение могло нести в себе смысл прямо противоположный: миссия провалилась, возвращаюсь домой. Кто знает! И когда он ее послал, эту телеграмму? Днем? Или вечером, когда, по мнению Рикки Краббе, кто-то пользовался его аппаратом? И почему — мысли кружили над задачей, как хищные птицы, — почему миссис Мартин не получила этого сообщения? Может, у них с мужем не было в обычае обмениваться телеграммами. После потрясения, вызванного известием о его смерти, ей было не до визитов на телеграф.

— И еще одно, Чарли, — сказал Пауэрскорт, стремясь поелику возможно привнести интереса в жизнь юноши, — очень даже возможно, что отправка этой телеграммы — последнее, что он сделал в своей жизни.

— Что вы имеете в виду, милорд? — вскинулся тот. — Что бешеные казаки ворвались, оттащили его от аппарата — и все?

— Не вполне, но его вполне могли убить сразу после этого, на улице.

— Лорд Пауэрскорт, я никогда не забуду сегодняшнего утра, — торжественно произнес Чарли. — Мне было так интересно! Я прочитал столько детективных романов — и сегодня было так, словно отворилась дверь и я попал в один из них! Я всегда буду вам благодарен, милорд.

— Знаете, что я сделаю, Чарли? — с улыбкой сказал Пауэрскорт. — Когда я пойму, что там на самом деле произошло, я дам вам знать. Нет, даже лучше! Я пришлю вам телеграмму!


Сорок минут спустя Пауэрскорт поднимался по каменной лесенке, которая вела на вершину башни Тайбенхэм-Грэндж. Ни инспектора Клейтона, ни констебля Уотчетта, охраняющего поместье от посетителей, особливо архитекторов, пока что в округе не наблюдалось. Пауэрскорт еще раз очень внимательно осмотрел по отдельности каждый камень, которыми замощен был пол, на тот случай, если пропущена какая-то важная улика. Потом застыл у парапета, глядя на лес и представляя себе пятидесятилетнего джентльмена, движимого страстным желанием отомстить за то, что случилось здесь годы тому назад. Вот он, этот человек, пробирается к дому, попав в кухню, выбирает себе оружие, а потом предстает перед ничего не подозревающей миссис Мартин, сидящей в своей любимой библиотеке. Угрожая ножом, мужчина ведет ее по обжитому ею дому на башню. Пауэрскорт словно видел, как убийца крадется назад к лесу, чтобы поспеть на лондонский поезд, в полной уверенности, что теперь его права на этот дом никто не оспорит. Из визионерского забытья Пауэрскорта вырвал громкий оклик инспектора Клейтона, внезапно появившегося на лужайке.

— Благодаренье Богу, вы приехали! — кричал инспектор. — Встречаемся в библиотеке!

Там запыхавшийся инспектор передал ему сообщение:

— Вам нужно возвращаться в Лондон, как можно скорее, ваша жена звонила! Новости из России. Леди Пауэрскорт не сказала, какие именно, но точно в связи с расследованием!

Прежде чем отправиться на станцию, Пауэрскорт рассказал инспектору то, что ему удалось узнать от Теодора Рэгга, и показал телеграмму из Санкт-Петербурга.

— Жаль, что от нее маловато толку, милорд, — прокомментировал инспектор. — Так вы думаете, это старая семейная вражда выплыла на поверхность?

— Не знаю, — ответил Пауэрскорт, — однако уверен — с этой линией следует разобраться повнимательней. Если же второй Мартин отпадет, у нас по-прежнему остаются три первоначальные варианта.

— Три? — переспросил инспектор Клейтон.

— Три, — твердо ответил Пауэрскорт. — Она упала, она прыгнула или ее столкнули. И вы знаете, что-то подсказывает мне, что точно мы так ничего и не узнаем.


Пауэрскорту повезло, и всю дорогу до Лондона соседей в купе у него не было. Он сидел у окна и смотрел на Кент. И надеялся, молился, что новость из Санкт-Петербурга окажется не той, которой он боялся. Он думал о том, как ему лучше поступить: взять Джонни Фитцджеральда с собой в Россию или оставить здесь работать над делом миссис Мартин. Пауэрскорт опасался, что леди Люси сильно расстроится из-за того, что он снова исчезнет на опасных российских просторах.

Сообщение, которое Шапоров по каналам своего отца послал Уильяму Берку, оказалось коротким.

«Я ждал Наташу вчера в четыре пополудни, однако она не появилась. Сегодня тоже. Что мне делать? Михаил».

Пауэрскорт выругался про себя. Именно этого он и боялся. Что случилось с девушкой? Неужели она в руках охранки? Переживет ли она арест? Неужто Наташа Бобринская, прекрасная, молодая и умная, подобно Родерику Мартину, окончит свои дни на заснеженном Невском проспекте?

12

Ответ Пауэрскорт сочинил в поезде. «Не предпринимать повторяю не предпринимать пока никаких мер. Возможен мелкий домашний кризис во дворце. Завтра выезжаю в СПб. Привет, Пауэрскорт». Отослав это из конторы Берка в Сити, он принялся мерить шагами свою гостиную, раздумывая, не отправить ли в российскую столицу еще одну телеграмму, совсем другую по содержанию, — ту самую, которая должна спровоцировать кризис и привести его расследование к завершению. Конечно, она может, помимо прочего, его еще и погубить. Представив себе лицо леди Люси, он понял, что в таком деле не вправе спрашивать ее совета. Единственного человека, с которым сейчас можно было бы посоветоваться, Джонни Фитцджеральда, нет в Лондоне, он вернется позднее. Чтобы отвлечься, Пауэрскорт просмотрел железнодорожное расписание и обнаружил, что, если сегодня вечером выедет из Лондона, у него останется время, чтобы утром в Париже встретиться, с кем нужно, и поспеть на поезд в Санкт-Петербург. Приняв решение, он отправился в Форин-офис. Сэр Джереми Реддауэй смог выделить ему краткий промежуток между заседанием комитета по проблемам Османской империи и чаепитием в исландском посольстве.

— Господи благослови! — такова была первая реакция министерского бонзы на просьбу Пауэрскорта. — Это что-то неслыханное! Это противоречит конституции! — Пауэрскорт удержался от напоминания, что в стране нет писаной конституции, так что противоречить ей никак нельзя. — Вы понимаете, о чем говорите? Что вам это даст?

— Мне нужно проверить свою версию гибели Мартина, сэр Джереми.

— Но чем мы-то вам плохи? Форин-офис? Да проверьте хоть на мне, черт побери!

И снова Пауэрскорт придержал свой язык.

— Мне нужно поговорить с человеком, который больше других информирован о состоянии дел в России и при дворе. В нашем посольстве в Санкт-Петербурге, — он не стал называть имя де Шассирона, — полагают, что такой человек — это глава французской секретной службы. Французский посол в России тоже не промах, но мне нужен именно месье Оливье Брузе. С вашего позволения, разумеется, сэр Джереми. Мы же сейчас союзники с Францией, не так ли?

Дипломат фыркнул. Роузбери давным-давно заметил, что заключение мира или альянса с другой страной — лучшая гарантия того, что отношения обязательно испортятся.

— Ну ладно. Я санкционирую встречу, — любезно согласился Реддауэй. — Ведь если я этого не сделаю, вы все равно поступите так, как считаете нужным.

Пауэрскорт промолчал, а десять минут спустя в министерской аппаратной уже диктовал срочную телеграмму де Шассирону в Санкт-Петербург.

«Выезжаю завтра. Имею основания полагать, что примерно через неделю буду знать, что произошло с Мартином. Просьба организовать для меня аудиенцию у Его Величества по делу, связанному с Мартином. С наилучшими пожеланиями, Пауэрскорт».

Истинным адресатом этого послания был, кончено, не де Шассирон, а охранка. Пауэрскорт надеялся, что Шапоров прав и они читают всю дипломатическую переписку. Внезапно он почувствовал возбуждение, как человек, поставивший на кон свою жизнь. Это послание, несомненно, выкурит Хватова из его норы и заставит рассказать то, что ему известно о гибели Мартина. И если ему, Пауэрскорту, устроят свидание с царем, дело может закончиться так же, как это случилось с Мартином — и тогда лорд Фрэнсис присоединится к нему в его ледяной могиле.


Жизнь в Александровском дворце погрузилась в хаос. Строжайший распорядок, по которому действовал самый регламентированный из семейных обиходов, нарушался на каждом шагу. Цесаревич Алексей, наследник трона, был болен, и все светила медицины в стране оказались не в силах ему помочь. Началось с внутреннего кровотечения, приключившегося безо всякой причины и продолжавшегося в течение трех дней. Кровь не сворачивалась, как бывает у обычных людей, а продолжала сочиться часами, так что образовалась гематома размером с апельсин. Наташа Бобринская постоянно находилась при великих княжнах. Не было времени ни съездить в город, ни написать письма. Каждый день девочки приходили навестить брата, но долго оставаться в комнате больного им не дозволялось. Более того, Наташа заметила, что старшие стараются не разговаривать с врачами в присутствии княжон. Мальчик метался в жару и плакал. Если цесаревич умрет, его родителей поразит горе, от которого они никогда не оправятся. Императрица постоянно молилось Богородице, не понимая, за что такая кара младенцу, чем он перед Господом провинился. Порой и Наташа падала рядом на колени, присоединяясь к мольбе даровать мальчику исцеление. Ей казалось, что семью Романовых испытывают слишком сурово — а ведь в их руках судьбы России!

Однажды вечером Наташа сопровождала двух врачей из спальни цесаревича к парадному входу, где уже ждал экипаж, чтобы отвезти их в город. Извинившись перед хорошенькой придворной дамой, медики вполголоса обменялись несколькими словами, и одно из них, незнакомое, она запомнила, чтобы потом посмотреть в словаре.

Лишь одна мысль утешала императрицу в ее страданиях. Как за соломинку, она держалась за пророчество святого старца Филиппа, который сказал, что сам он — всего лишь предвестник, что за ним придет воистину великий целитель. И вот на днях сестры-черногорки прислали записку, что в столицу прибыл из Сибири новый старец, святой человек, обладающий необыкновенным даром к врачеванию. Кто знает, может, этот старец и есть ответ на ее молитвы?


Вернувшись на Маркем-стрит, Пауэрскорт принялся писать письма. В письме к лорду Роузбери он просил сделать для него весьма необычный запрос у личного секретаря короля, да притом так, чтобы не вдаваться в детали и не объяснять, чем вызван интерес к означенному вопросу. Если объяснений потребуют настоятельно, следует ответить, что дело связано с национальной безопасностью и кончиной британского дипломата. Уточнять, где именно этот дипломат встретил свою погибель, не нужно. Получив ответ — просьба помнить, что дело безотлагательной важности! — Роузбери при отправке его Пауэрскорту ни в коем случае не должен пользоваться каналами Форин-офиса. Послать следует всего одно слово, «да» или «нет», и сделать это из лондонской конторы Уильяма Берка на адрес Шапорова в Санкт-Петербурге. Он, Пауэрскорт, нижайше благодарит лорда Роузбери за помощь и по возвращении подробнейшим образом посвятит его в курс дела.

Второе письмо было на имя Джонни Фитцджеральда. Когда он, Джонни, полностью удовлетворит свою любознательность в том, что касается смерти Летиции Мартин, его ждут в Санкт-Петербурге. Но прежде пусть съездит на восток Англии. В который раз призвав своего друга соблюдать величайшую осторожность, Пауэрскорт попросил и его прислать ему ответ на адрес Шапорова одним словом — «да» или «нет». Один взгляд в глаза тех, кого ему следует там увидеть, и Джонни поймет, основательна ли догадка Пауэрскорта.

Третье, и последнее, письмо он адресовал леди Люси, тщательно заклеил конверт, надписал его крупными буквами. Это письмо он положил в верхний ящик своего письменного стола — так, чтобы его сразу нашли, если он, Пауэрскорт, не вернется домой. «Люси, — говорилось там, — я очень тебя люблю, и всегда буду любить. Фрэнсис».

А потом он отправился выпить с ней чаю перед поездкой в Дувр.


Площадь Вогезов любители Парижа справедливо считают красивейшей в городе — а следовательно, и в мире. Ярким февральским утром, когда парижане еще спали и только голуби бездельничали на посыпанной гравием ее сердцевине, все тридцать шесть окружающих площадь домов из камня и красного кирпича бесстрастно смотрели перед собой, как делали уже предыдущие три столетия. В аркаде, обегающей площадь по периметру, начинали свой день кафе и галереи. Виктор Гюго жил здесь, припомнил Пауэрскорт. И Ришелье тоже, лет десять или двенадцать. Согласно вывеске, в доме номер 32 помещалось «Европейское бюро по обмену произведениями искусства» — такое прикрытие придумала себе французская контрразведка. Кабинет Оливье Брузе, генерального директора этой организации, располагался на втором этаже. Месье Брузе, на взгляд Пауэрскорта, было под сорок. Высокого роста, поджарый, превосходно одетый (серый костюм, кремовая сорочка и бледно-голубой галстук), он выглядел так, словно в юности был атлетом. За спиной у него висела маленькая картина, очень возможно, что Ватто, а по стенам — гобелены восемнадцатого века.

— Так и есть, лорд Пауэрскорт, — кивнул он, когда с приветствиями и рукопожатиями было покончено и гость занял свое место у старинного письменного стола. — Так и есть, Ватто. Лувр так добр, что позволил нам позаимствовать картину на некоторое время. Так чем же я могу вам помочь? Всегда рад способствовать сотрудничеству в сфере разведки между нашими странами. Хотя кое-кто из ваших соотечественников, полагаю, настроен иначе.

Его английский был выше всяких похвал — по окончании Сорбонны Брузе три года провел в Гарварде. Пауэрскорт рассказал французу об исчезновении Мартина, коротко обрисовал положение вещей и подкрепил свою просьбу о консультации, выразив убежденность в том, что французская разведка лучше всех в мире ориентируется в происходящем в России.

— Хватов — примитив! — воскликнул француз. — Он по-прежнему спускается в эти кошмарные подвалы на Фонтанке, чтобы самолично пытать?

— Боюсь, что да.

— Позвольте мне быть с вами откровенным. Думаю, в нашем случае лучшая политика — это полная открытость. Конечно, кое-кто из нас не вывернется наизнанку, раскрывая другому душу, и с этим ничего не поделаешь. Но давайте помогать друг другу там, где это возможно. Мы тут в нашей конторе осведомлены о месье Мартине и его свиданиях с мадам Керенковой. Один из наших коллег даже пошутил, дескать, не избрать ли Мартина почетным французом за его похождения. У нас хватает источников информации, как вы можете догадываться, лорд Пауэрскорт. Русских в изобилии и в Париже, и на Ривьере. Я уже три раза обращался с просьбой о выделении дополнительных средств на содержание постоянного пункта в казино в Монте-Карло. Нет такого места, говорю я начальству, где русские аристократы охотней раскроют свои фамильные тайны, как после проигрыша в рулетку или за карточным столом. Однако на набережной Орсе я неизменно получаю отказ! Словно пуритане какие-нибудь! Ну, это сейчас не важно. У нас достаточно агентов и в Санкт-Петербурге. Банковские служащие, обслуга богатых семейств, но более всего — в Царском Селе. Вот почему я знаю о вашем приезде и о ваших русских помощниках. Кстати, во всех отчетах, касающихся Натали Бобринской, говорится, что она очень хороша. Что, это и в самом деле так?

Ох уж эти французы, подумал Пауэрскорт. Что за охота раздумывать над внешностью информаторов или тех, о ком они сообщают!

— О да, месье Брузе, — сказал он вслух. — Хороша. И к тому же очень упряма, должен заметить. Может доставить хлопот.

— Когда-нибудь, — мрачно произнес француз, — я вырвусь из этого кабинета в открытый мир. Даже на мадам Керенкову, думаю, и то стоило бы посмотреть. Ну, все об этом. Прошу меня извинить, лорд Пауэрскорт. Давайте вернемся к вашему коллеге месье Мартину. Я знаю, что его убили. Надо полагать, убили потому, что он что-то узнал, или потому, что он отказался открыть это что-то. И я знаю, что он виделся с царем. Эта встреча с царем, друг мой, и есть, должно быть, ключ ко всей истории.

— А знаете ли вы, месье Брузе, что ни в Форин-офисе, ни в британском посольстве в Санкт-Петербурге неизвестно, с какой именно миссией Мартин прибыл в Россию? Что эта его миссия — секрет, известный только премьер-министру? — Пауэрскорт прямо-таки услышал, как шипит от ярости сэр Джереми Реддауэй, что разбазариваются столь ценные разведданные. Пауэрскорт надеялся, что, выложив на стол туза, он получит хотя бы короля.

— Нет, этого я не знал, лорд Пауэрскорт, вы очень любезны. А вот знаете ли вы… — Пауэрскорт насторожился, понимая, что ему протягивают карту: валета, даму или короля. А вдруг это туз? — Знаете ли вы, что Керенкова видели на вокзале в ту ночь, когда предположительно был убит Мартин? Я имею в виду тот петербургский вокзал, с которого ездят в Царское Село. Остальное вы можете додумать.

Это дама, сказал себе Пауэрскорт, а может быть, и король.

— Я уже думал об этом, месье Брузе, о том, что Керенков мог бы убить Мартина. Но почему сейчас? Почему не раньше? В конце концов, он не раз и не два приезжал домой после того, как Мартин навещал там прекрасную Тамару.

Француз пожал плечами.

— Сердечные дела: любовь, ревность, месть — все это, лорд Пауэрскорт, не поддается рациональному анализу, под властью которого живем мы с вами! Но давайте вернемся к аудиенции, которую царь дал Мартину, с учетом той новой информации, которую вы мне сообщили.

Он замолчал ненадолго, глядя в окно на площадь. Теперь там появились люди, в том числе и заезжие путешественники, которых можно было отличить от парижан с первого взгляда — они ходили по площади, уткнувшись в путеводитель.

— Ах, эти туристы! Простите меня, лорд Пауэрскорт, я знаю, что среди них множество ваших соотечественников, но мне порой хочется открыть окно и закричать им, что нечего смотреть в путеводитель! Путеводитель надо читать в поезде или гостинице! Здесь надо смотреть по сторонам, пропитываться этой красотой. И тогда, может быть, удастся увезти хоть частицу ее с собой в Бирмингем, Бостон или откуда они там. Ну вот, я опять отвлекся!

Пауэрскорт улыбнулся. Если б ему предложили выбирать, под чьим началом работать — его милости британского посла в Санкт-Петербурге, Реддауэя или даже де Шассирона, всем им он предпочел бы этого стройного француза.

— Давайте же объединим наши усилия, — продолжил Брузе, — и подумаем об этой аудиенции. Прежде всего — по какому поводу она состоялась. О чем может говорить с Николаем Вторым эмиссар британского премьер-министра? О деньгах? На мой взгляд, вряд ли. Царь не разбирается в своих домашних финансах, не говоря уж о финансах империи. Заметьте, я уверен, что в этом городе найдутся банкиры, которые станут уверять вас, что понимание семейных финансовых обстоятельств только усложняет работу с финансами государственными. Однако, при всем моем уважении, именно Франция обеспечивает большую часть российских займов, а не Англия. Так что деньги как повод к аудиенции можно вычеркнуть.

У Пауэрскорта имелись в рукаве две карты, которые он пока еще в игру не пустил. По его собственной оценке, это были козырные восьмерки или девятки, не больше. Но поскольку полной уверенности у него не было, он эти карты попридержал, а позже, пересекая Восточную Францию и Германию, два дня ломал себе голову, правильно ли он поступил.

— А если это новый договор? Возможно такое, милорд? — с насмешливой улыбкой спросил Брузе.

— Возможно, — ответил Пауэрскорт. — Но в этом случае почему отсутствовали министры иностранных дел?

Француз рассмеялся:

— А вы подумайте о психологии царя, милорд. Ему ведь приходится назначать этих чертовых министров. Финансов, внутренних дел, просвещения и так далее. Если они с работой справляются, царь выглядит на их фоне бледно. Если же не справляются, он уговаривает себя, что, как самодержец, отвечающий за все происходящее в России, он обязан назначить кого-то получше. Для него нет ничего слаще, чем заключить тайный договор за спиной своего министра иностранных дел. Он бы потом неделями похвалялся этим перед женой. Ведь столковался же он с кайзером, не сказав ничего министрам! Они потом годами это все разгребали.

— В том, что касается царя, это, может быть, и правдоподобно, — сказал Пауэрскорт. — Но британского премьер-министра в этой ситуации я, убейте, не вижу.

— Согласен, это непросто, но все-таки в пределах вероятного, — живо ответил Брузе. — Уверен, что лорд Солсбери и глазом бы не моргнул. Итак, это договоры как одна из причин аудиенции. А у вас есть какие-нибудь соображения, о чем эти двое, русский царь и мистер Мартин, могли бы толковать?

— Только одно, — развел руками Пауэрскорт, бескомпромиссно утаивая свою то ли восьмерку, то ли девятку. — Наследник. Его ужасная хворь. Мы, британцы — в той же мере это могут быть и французы — пришлем вам четверых, скажем, лучших детских врачей, помочь вылечить цесаревича Алексея. И уж это безусловно та тема, которую следует обсуждать без посторонних глаз и ушей.

— И эти врачи, лорд Пауэрскорт, приедут с наклеенными бородами, для маскировки, и одетые так, словно собрались на съезд гробовщиков. Подумайте о том, какая ярость вспыхнула бы в Лондоне, если б дело обстояло наоборот, и три русских врача явились бы на консилиум по поводу состояния здоровья принца Уэльского! В Петербурге тоже поднимется страшный шум, троекратно усиленный тем, что народ ненавидит эту чертову куклу. Но в принципе да, как тема это вполне возможно. А вы знаете, что за болезнь у царевича?

— Я — нет, — правдиво ответил Пауэрскорт.

— И я нет, — гладко подхватил Брузе, и его гость подумал, уж не это ли козырная восьмерка французской контрразведки. — Но очень скоро надеюсь узнать. А теперь давайте обсудим, если угодно, динамику этой встречи.

— Динамику? — переспросил озадаченный Пауэрскорт.

— Позвольте, я объясню. Предположим, идея встречи исходит от британцев. Они посылают Мартина в Санкт-Петербург. Он встречается с царем. Убийство Мартина оправданно, если царь на предложение, привезенное из Англии, ответил скорее положительно, чем отрицательно. Ведь если он сказал «нет», то в конце концов попросту сохраняется существующее положение. Мартина можно было бы и не убивать, поскольку расстановка сил осталась прежней, ничего не изменилось. На мой взгляд, это означает, что речь шла об альянсах. А теперь предположим, что инициатива принадлежала царю. Он посылает за британским агентом. Кому-то там не нравится то предложение, которое царь делает Великобритании, и этот кто-то убивает Мартина еще до того, как он успевает доехать до Лондона и доставить туда предложение царя.

— Однако суть его Мартин мог успеть передать каблограммой, — заметил Пауэрскорт. — Или подумайте о всей этой истории в ином ключе. Предположим, мы все поняли неправильно. Оригинальная идея исходит от царя. Он посылает сообщение в Лондон. Мартин является, но не как посыльный, а как носитель ответа, ответа на то предложение, которое сделал царь, или на тот вопрос, который он задал. Именно этот ответ доносит до сведения царя в Александровском дворце. Но там кто-то подслушивает, или, может быть, царь проявляет неосторожность. И тогда Мартина убивают. По правде сказать, я сам попросил устроить мне аудиенцию у царя по вопросу, касающемуся Мартина, однако сомневаюсь, что он захочет меня видеть.

— Но сообщение, лорд Пауэрскорт, о чем было сообщение, это послание из Лондона?

— Хотел бы я это знать, месье Брузе.

— Что ж, мне нравится ваша теория, лорд Пауэрскорт, да, нравится. Однако боюсь, вам пора, как бы не опоздать на поезд.

Брузе проводил гостя к самому парадному входу, они понимающе окинули взглядом прекрасную площадь Вогезов и обменялись прощальным рукопожатием. И тут француз задержал в своей руке руку Пауэрскорта.

— Пообещайте мне одну вещь, лорд Пауэрскорт! Когда вы разгадаете эту загадку, расскажите мне, как все было. Потому что я уверен — вы ее разгадаете. Ну, удачи!

Поднимаясь в кабинет с Ватто, гобеленами и письменным столом восемнадцатого века, Оливье Брузе решил помочь английскому коллеге в одном важном практическом вопросе. Он попросит французского посла в Санкт-Петербурге, самого уважаемого человека в дипломатическом сообществе, использовать свое влияние при дворе и устроить для лорда Пауэрскорта личную аудиенцию у Николая Второго. С глазу на глаз. Такую же, какую получил Мартин.


Шум стоял оглушающий даже у входных ворот, в сотне ярдов от доков. Пауэрскорт, стоя с Шапоровым в ожидании солдата, который должен был провести их туда, искал определение этим звукам. Резкий, лязгающий, жестокий, бесчеловечный шум. В прежние времена, когда в деревянных доках строили деревянные суда, шум был мягче, без этого визга современности. Пауэрскорту без Кронштадта было не обойтись: ведь именно здесь строили и ремонтировали русские корабли, здесь приводилось в порядок боевое судно «Царевич», здесь можно было найти лейтенанта Анатолия Керенкова. Прежнее беспокойство насчет Наташи Бобринской рассеялось: через день после того, как Шапоров послал телеграмму Пауэрскорту, она прислала коротенькую записку, объясняя, что занята и не может покинуть двор. А позже сообщила, что с удовольствием пообедает с ними завтра.

Наконец явился на редкость грязный матрос, чтобы проводить их к лейтенанту, — в зеленой робе, такой засаленной, что не сразу поймешь, какого она цвета, с вонючей папиросой, свисающей из угла рта. Пауэрскорт решил, что он, видимо, из машинного отделения. Матрос привел их на возвышение вроде обзорной площадки над просторным сухим доком, где в гигантской металлической колыбели лежал одетый в леса корабль. Люди как муравьи бегали по доскам, выполняя какие-то свои задачи, а в верхней части уже начали обновлять покраску. У носа корабля, с дальнего от зрителей края, стоял огромный кран, футов на двадцать пять возвышаясь над палубой. На стреле он нес массивную судовую пушку с длинным стволом, которую следовало установить на место, дабы служила она напоминанием и предостережением врагам России. Установкой руководил мужчина в красной фуражке. Он издавал громкие вопли, перемежаемые, как прошептал Шапоров, страшными угрозами тем, кто допустит ошибку. За краном, сквозь дым кузнечного цеха, сияли блекло-голубые воды Финского залива. А в восьми-десяти милях на юго-восток отсюда находилось нечто совершенно противоположное по духу всей этой военно-индустриальной мощи — грациозный, построенный в восемнадцатом веке Петергоф с его бьющими в небо фонтанами, водяными каскадами и танцующими мраморными нимфами…

— Это вы Пауэрскорт? — прервал размышления англичанина невысокий, с бородкой, офицер в синей форме. — Позвольте представиться: Керенков. — Крепко скроенный, с очень темными, почти черными глазами и, по-видимому, привычно-хмурым выражением лица, он походил на карибского пирата и был бы вполне уместен у штурвала парусника с «веселым Роджером» на мачте.

— Очень любезно с вашей стороны, лейтенант, уделить нам время, — сказал Пауэрскорт, глядя на рукоять пистолета, торчащую из кармана брюк Керенкова. — Вам, должно быть, очень недосуг.

Михаил переводил в этот день как-то особенно споро: то ли был в хорошей форме, то ли чем-то испуган.

— Хватов рассказывал мне о вас, — сказал Керенков.

Представляю себе, что он там понарассказал, этот садист, подумал Пауэрскорт и поинтересовался:

— Вы что, работаете на Хватова?

— Иногда, — нахмурился Керенков. — А вы?

— Я — нет. Я в настоящий момент работаю на правительство Великобритании, пытаюсь выяснить, кто убил мистера Мартина, и я уверен, что вам это, лейтенант Керенков, известно.

— Я его не убивал, Пауэрскорт. Он — мелочевка. Нам, русским, и без него есть кого убивать. Японцев, например. Или мы их — или они нас. Вот уже одиннадцать месяцев, как мой корабль подбит. Мы едва дошли сюда, по пути похоронили пятьдесят семь наших моряков, которые погибли от ран, не в родной земле похоронили — в море.

Керенков помолчал и указал на висящее на канатах орудие, которое уже переместилось ближе к палубе.

— Видите эту пушку, Пауэрскорт? Производит впечатление, верно, и, казалось бы, должна помогать нам в боях с японцами. Ничего похожего! — Он злобно сплюнул на устилающие помост опилки. — Пустая трата сил, денег и времени! Эта штука устарела, безнадежно устарела еще до своей установки. Одна из моих обязанностей в Порт-Артуре — докладывать о состоянии японского флота. Так вот, скажу вам, что у этих желтых дьяволов и корабли быстроходней, и оружие быстрее перезаряжается, и стреляет дальше, точней, и торпеды злее, и снаряды эффективней. В общем, по правилам ведения войны этот конфликт следовало бы запретить, как соревнование в неравных условиях. Тут в Петербурге все думают, что мы должны победить. Дескать, победим, когда наш Балтийский флот наконец обогнет половину земного шара и придет к месту действия. Победим, потому что мы европейцы. Победим, потому что мы высшая раса. Но все это вздор. — Он умолк, Шапоров договорил за ним последние фразы, и Пауэрскорт проникся сочувствием к этому человеку, который так любит свою родину, а защитить ее от врагов не может. — К слову, Пауэрскорт, тут в Финском заливе разгуливает какой-то английский корабль, фрегат, ходит туда-сюда, как у себя дома. Вы не знаете, какого рожна ему тут нужно?

— Понятия не имею, — сказал Пауэрскорт.

— Да? А вы смыслите что-нибудь в истории?

— Ну, немного, — мягко ответил англичанин.

— Помните эту чертову Крымскую войну?

Пауэрскорт кивнул.

— Я тут в последнее время почитал кое-что и понял: мы проиграли тогда потому, что сильно отстали. России нужно производить новейшее оружие, Россия должна стать современной страной с мощной промышленностью, чтобы выпускать пушки и такие артиллерийские орудия, из которых можно было бы запустить снаряд через весь Финский залив. Наша бедная страна разрывается между старым и новым, между консерватизмом и реформами. Мне не слишком нравится новое, лорд Пауэрскорт, но старое еще хуже.

С ужасающим грохотом пушка опустилась на палубу. Поднялась туча пыли. Распорядитель в красной фуражке орал как сумасшедший. Керенков озабоченно всматривался в происходящее, чтобы убедиться в том, что пушка на месте, что это успех, а не катастрофа.

— Благодарение Господу, встала как следует, — пробормотал он. — Будем надеяться, что в следующем бою наш противник будет плыть на деревянном японском судне середины прошлого века. — Судя по всему, успешное завершение операции привело его в благодушное настроение. — Прошу простить, что докучал вам своими филиппиками. Дело, видите ли, в том, что все это мне не безразлично.

Пауэрскорт решил, что сейчас самое время приступить к делу:

— Простите, что задаю вам такой вопрос, лейтенант, но в каких отношениях вы были с покойным Мартином? Вы встречались когда-нибудь?

— Нет. Не видел никакого смысла пожимать руку человеку, с которым жена мне изменяет.

— Вы правы, лейтенант, вы правы. Но, сдается мне, в последний раз вы знали загодя, что он приезжает, не так ли?

— Да, знал. — Керенков пожал плечами. — Полно народу знало, что он приезжает.

Пауэрскорт усомнился в справедливости этого утверждения, однако спорить не стал.

— Как вы считаете, лейтенант, почему в этот раз Мартин воздержался от общества вашей жены? Раньше ведь он так никогда не поступал. Вы, случаем, не подступались к нему с угрозами?

Керенков посмотрел на него невыразительно и ничего не ответил.

— Вас видели на вокзале, — продолжал Пауэрскорт, — в тот вечер, когда Мартина убили. Может быть, вы поджидали, когда он вернется из Царского Села? Может быть, вы намеревались проводить его на Невский проспект и там убить?

Лицо Керенкова налилось кровью, вена на виске набухла, пульсируя. Рука потянулась к тому карману, из которого торчала рукоять револьвера.

— Послушайте, Пауэрскорт. Никто не станет отрицать, что я тертый калач, — проговорил он, с трудом сохраняя спокойствие. — Моя профессия — убивать, в то время как ваша — искать убийцу. Однако те, кого я убиваю, — японцы. Моя страна с ними воюет, и я убиваю. Мы не воюем с Англией. Некоторые думают, что у меня были все основания убить Мартина, однако в современном Петербурге из-за ревности не убивают. Старая мораль растаяла, как прошлогодний снег. Я не убивал его и не имею никакого представления, кто это мог сделать, поверьте.

— Я верю вам, лейтенант, — с улыбкой поклонился Пауэрскорт, — однако не могли бы вы просветить меня еще в одном отношении?

— В каком же это? — спросил Керенков, с прищуром вглядываясь в муравьев, которые красили борт его судна.

— Что вы делали на вокзале в ту ночь, когда Мартина убили?

Впервые Керенков рассмеялся.

— Уж и не знаю, как лучше выразиться, лорд Пауэрскорт. Может быть, сказать, что следовал примеру своей жены? У нас, у русских, есть такая пословица — с волками жить, по-волчьи выть. Так вот, в Санкт-Петербурге жить… Короче говоря, лорд Пауэрскорт, я ждал даму, которая не является моей женой.

Удачный вояж получился по внутренним водам, сказал себе Пауэрскорт. Пират нашел свое золото.

Часть 3

Царское Село

Трофимов. Вся Россия наш сад.

А. П. Чехов. «Вишневый сад», акт 2

13

Наташа Бобринская сидела в вагоне поезда, несущего ее в Санкт-Петербург, растерянно смотрела прямо перед собой и не знала, что и думать. Больше недели провела она в тесном как никогда общении с царской семьей, изо всех сил стараясь всех примирить и утешить, развлечь великих княжон, подменить дежурную фрейлину у постели маленького Алексея, поддержать императрицу Александру Федоровну. Судя по тому, что странные, тревожные вести просачивались даже в ту часть Александровского дворца, где обитала она, страна так и не успокоилась. Шептались о стачках и забастовках на заводах и фабриках, о непопулярности царской семьи и самодержавия в целом, о крестьянских волнениях в провинции. Но вчера вечером не выдержала напряжения императрица. Выйдя из спальни Алексея, она не пошла в свою часовню, не упала на колени, как делала каждый вечер, чтобы вымаливать выздоровление царевичу. Сидя в голубой гостиной, невидящим взглядом глядя прямо в лицо Наташе, она накинулась на петербургский высший свет. Глупые, самодовольные, беспутные, безбожные, эгоистичные, наглые пьяницы — это были самые мягкие эпитеты из тех, что она употребила по адресу его представителей. Ни один, если верить императрице, не годился в слуги царю, ни один не имел права говорить от имени России. Зато на крестьянство она смотрела как на воплощение всех мыслимых и немыслимых достоинств: блаженны нищие духом, ибо их есть царствие небесное, блаженны кроткие, ибо они наследуют землю, блаженны голодающие и жаждущие правды, ибо они насытятся. Именно крестьяне, если верить императрице, — истинная опора самодержавия. У них врожденное представление о сакральной связи между государем, народом и Богом, которое удерживает Романовых на троне и позволяет российскому обществу нормально существовать.

Наташу слова императрицы в общем-то сбивали с толку, потому что она начала было испытывать к ней искреннюю симпатию. Теперь, когда за окнами вагона проносились заснеженные окрестности Петербурга, ее мучили сомнения. Что ни говори, а ее родители, да и она сама, по своему рождению принадлежали к высшему свету. Возможно, заслуживает сожаления то, что родители предпочитают большую часть года проводить за границей. Но Наташа вполне понимала, что ими движет. В самом деле, как заставить отца, жизнелюбца, преданного радостям гастрономии и винам Бордо, о которых он даже написал брошюрку, опубликованную одним русским издательством в Париже, коротать дни в Петербурге или Москве! Карьеру на государственной службе, медленный и мучительный подъем по служебной лестнице он считал ниже своего достоинства. А что до Наташиной мама, так та никогда не отзывалась об императрице иначе как с ледяным неодобрением, ставя ей в упрек и германское происхождение, и недостаток светского лоска, и вульгарность. Наташе в голову не пришло бы сказать, что она что-то понимает в крестьянстве. Однако университетский друг ее брата в припадке неуместного рвения усовершенствовать человечество собрал компанию таких же идеалистов, как он сам, и они, горя желанием улучшить быт крестьян и приобщить их к радостям цивилизации, отправились жить в деревню. Жители деревни, однако, не проявили к просветителям ни кротости, ни милосердия, зато нищеты духа — и нищеты вообще — там оказалось в избытке. Одного из доброхотов избили, да так, что его пришлось отправить в больницу. Деньги и ценности у них украли, стащили даже одежду. Может, как считает царица, такие люди и воплощают собой опору трона, но у Наташи не было никакого желания иметь с ними что-либо общее.

Она должна сказать Михаилу и Пауэрскорту одно слово, которое цепко держала в памяти. Заглянув в дворцовую библиотеку, она справилась в словаре, что оно значит, причем словарь очень легко раскрылся именно на той странице, которая была нужна ей, так что, видимо, не одна она этим словом интересовалась.

Когда она вышла из здания вокзала, за ней и в этот раз последовал человек в форме унтер-офицера. Привет, барышня, подумал он про себя, давненько не виделись, больше недели, пожалуй. И за эту неделю, ты, милочка, ничуть не подурнела. От души надеюсь, красотка, они не сделают с тобой ничего плохого, когда прочитают мои донесения.

— Гемофилия! — безо всякой преамбулы объявила Наташа, когда они втроем, как обычно, устроились пить чай на неудобных французских креслах в библиотеке шапоровского особняка.

— О чем это ты, Наташа? — удивился Шапоров.

— Это болезнь? Которой болен царевич? — Пауэрскорт даже побледнел.

— Да, лорд Пауэрскорт, — сказала Наташа, немного даже сердясь, что ее секрет разгадан так быстро. — А как вы угадали?

— Именно что угадал, Наташа. Просто сказал наугад. Вы произнесли это так торжественно, с таким смыслом, что сразу стало понятно — это не просто название. И, Наташа, умоляю: кроме нас двоих, никому — ни слова. Это может быть смертельно опасно. Прошу вас, отнеситесь к моим словам серьезно.

— Но что это за болезнь? — встрял Шапоров, которому уже начало казаться, что он тут третий лишний.

Пауэрскорт слегка кивнул Наташе, предоставляя ей право объяснить поподробней.

— В самых общих чертах это означает, что кровь не сворачивается, — сказала она. — Вот если ты ударишься, Миша, от удара разрушатся мелкие сосуды, начнется внутреннее кровотечение и получится синяк. Но у нас с тобой, как у всех здоровых людей, кровь быстро свернется и перестанет течь. А у маленького Алеши кровь течет и течет, собирается под кожей, и получается не просто синяк, а такое вздутие, как опухоль, иногда большое и очень болезненное.

— Что же будет, если он, к примеру, порежется? — спросил Михаил. — Умрет от потери крови?

— Не знаю, откуда мне знать, я же не врач, — сказала Наташа, — но, кажется, слышала, как кто-то говорил, что если перебинтовать рану очень туго, то порез затянется.

Пока влюбленные обсуждали, что да как, Пауэрскорт раздумывал над тем, что в одном слове длиной в девять букв, возможно, кроется ключ ко всей этой истории, к его рывку через всю Европу в поисках убийцы Мартина. Может, Мартин проведал, что наследник болен гемофилией? Может, он ухитрился заставить царя это признать? Может, его и убили как раз потому, что он проник в сокровенные тайны династии Романовых? Или за то, что отказался раскрыть, что разузнал? Не пора ли ему, Пауэрскорту, возвращаться домой?

— Это смертельно? Я имею в виду, он может умереть молодым? — продолжал Михаил свои расспросы.

Наташа не знала, что ему ответить. В словаре о возможном исходе болезни ничего сказано не было.

— Не думаю, что с этим можно прожить столько же, сколько живут здоровые люди, — включился в разговор англичанин. — Сколько не принимай мер предосторожности, любой самый пустячный инцидент может привести к смерти, оказаться фатальным. Гемофилия — это, видите ли, болезнь королей. Она гнездится во многих королевских домах Европы, включая те, где имеется родня королевы Виктории, — она была носителем, передатчицей этого страшного недуга. Гемофилия — сущий кошмар для любого королевского дома. Бедные родители терзаются мыслью, доживет ли их дитя до вступления на трон, или нужно смириться с тем, что ребенок умрет раньше, чем сможет принять царский венец. И что в этом случае думать самому больному, если до него дойдет, что собственные родители считают — он не жилец! Вряд ли такая мысль прибавит ему здоровья или уверенности в себе. В общем, матери боятся рожать. Один сын-гемофилик — несчастье. Два — катастрофа.

Тут его прервал стук в дверь, и в библиотеку медленно, опираясь на трость, вошел старый-престарый лакей. Согбенный, высохший до костей, седобородый, в черном сюртуке, густо посыпанном перхотью, неожиданно звучным голосом он проговорил:

— Почта, ваше сиятельство, — и, согнувшись в поклоне еще ниже, протянул серебряный поднос Михаилу. — Из аглицкого посольства сию минуту доставили.

— Спасибо, Бородино, ступай, — ласково ответил ему Михаил.

Только что не со скрипом развернувшись, тот пошел прочь, мерно стуча тростью по паркету, а Михаил передал письма Пауэрскорту. Дверь затворилась, когда тот уже просматривал корреспонденцию.

— Ты что, в самом деле зовешь старика «Бородино», Миша? — удивилась Наташа.

— Да, а что?

— Но почему? Это как-то странно…

— Видишь ли, когда мы с братом были маленькие, он уже и тогда был ужасно стар, а отец рассказал нам, что он воевал с Кутузовым при Бородино. Вот мы и прозвали его Бородино. Он не сердится, привык. Давно пора бы ему на покой, в деревню, но он ни в какую не хочет, говорит, если уеду, без вас, ваши сиятельства, сразу помру…

— Так-так, — оторвавшись от телеграмм, проговорил Пауэрскорт. — А у меня любопытные новости. Завтра к нам присоединится мой добрый приятель Джонни Фитцджеральд. Один Бог знает, почему его телеграмма добиралась до нас целых три дня. Наверное, охранка попридержала. Как бы там ни было, мы с Джонни работаем вместе тоже чуть ли не со дней Бородина!

Все засмеялись, и общее веселье позволило Пауэрскорту не останавливаться на содержании других телеграмм. Между тем от лорда Роузбери, которого он просил навести справки в королевской семье, пришло только одно слово: «Да». А Джонни, помимо времени своего приезда, написал, что миссис Мартин, скорее всего, покончила с собой, «подробности потом. Относительно поездки на восток Англии, старый мудрый змий, ты оказался прав: да». Наконец-то, подумал Пауэрскорт. Наконец-то детали головоломки складываются в рисунок.

— Наташа, Михаил, прошу меня извинить, — довольно проговорил Пауэрскорт. — Мне непременно нужно пойти в посольство, попросить, чтобы приготовили комнату для Джонни. Может, поужинаем вечером вместе? Я приглашаю.

— Вот было бы славно, лорд Пауэрскорт, — улыбнулась Наташа. — У меня вечер свободный, мне в Царское только завтра.

Михаил вызвал лакея проводить англичанина, они распрощались, и тот ушел, а молодой человек с тревогой посмотрел на Наташу. Хорошенькая, безмятежная, она явно не понимала, в какой переплет попала и до какой степени опасно для нее то, что она узнала во дворце и выболтала им с Пауэрскортом.

— Наташа… — начал он.

— Миша? — с улыбкой подхватила она, полагая, что это прелюдия к любовным речам.

— Ну, побудь же серьезной хотя бы одну минуту! Мне кажется, ты не отдаешь себе отчета в том, как сильно рискуешь!

— Гемофилия-фемофилия, не выдумывай, Миша! Милорд сказал, это опасно, смертельно опасно, но, ей-богу, я не вижу, какая тут может быть опасность, да еще и смертельная! Они там во дворце никогда в жизни не признаются в том, что мальчик болен!

— И постараются не допустить, чтобы поползли слухи! Ведь это будет скандал. Только подумать, единственный наследник Романовых неизлечимо болен!

— Ну, я не вижу, из-за чего столько шума. И завтра мне все равно нужно быть во дворце, — отмахнулась Наташа, стараясь усесться так, чтобы выглядеть наилучшим образом, а это во французских креслах не так-то просто.

— Знаешь, на мой взгляд, тебе лучше туда не возвращаться, — сказал Михаил. — Напиши записку, что заболела, высокая температура, осталась дома, боишься кого-нибудь заразить.

— Я вот сейчас лучше заражу тебя, Михаил Шапоров! — устав дожидаться романтических речей, грозно сказала Наташа и с удовольствием встала с неудобного кресла. — Ты, кажется, рассказывал, у вас тут есть Караваджо?

— Да. Только он висит в комнате, которая тебе не понравится.

— Почему это?

— Потому что там совершенно не на чем сидеть.

— Не понимаю, о чем ты, — рассмеялась девушка и потянула его за руку. — Пойдем, покажешь!


Пауэрскорт был всего в сотне ярдов от посольства, когда кто-то коснулся его плеча. Опять эта лысая голова, опять эта отвратительная улыбка. Я бы лучше пешком в Сибирь пошел, чем еще раз тебя увидеть, подумал англичанин.

— Милорд! — воскликнул глава Охранного отделения генерал Хватов. — Как я рад нашей встрече! Не окажете ли мне честь навестить мое скромное служебное обиталище? У меня есть что вам показать, есть что и рассказать. Уверяю, вам будет интересно, дорогой друг.

И, влекомый неодолимой силой, Пауэрскорт волей-неволей побрел прочь от желанного посольства, от чая с де Шассироном, в направлении набережной Фонтанки, в хватовское заведение с его омерзительным подвалом. Чего доброго, Хватов опять надумает туда его затащить.

— Часто ли вы видетесь с прелестной мадемуазель Бобринской, лорд Пауэрскорт?

— Как раз недавно встречались, генерал. Она в добром здравии.

— Я бы на вашем месте, — тут Хватов понизил голос и опасливо оглянулся, словно предполагал, что собственные шпики могут его подслушать, — я бы на вашем месте, милорд, предостерег ее, чтобы вела себя скромнее. У нас в стране, знаете ли, не одна охранная служба, и есть такие конторы, где на приключения прекрасной Натальи смотреть сквозь пальцы не станут.

Пауэрскорт почувствовал, что теряется в дебрях российской контрразведки. Какого черта он мне это говорит, подумал он, разве он не заодно со всеми другими, сколько их там, конторами, радеющими о государственной безопасности? От необходимости отвечать его спасло то, что они прибыли на место. У входа постовые отдали честь своему начальнику и его гостю-иностранцу. Как и в прошлый раз, из подвала ударила в нос вонь, отвратительная смесь запахов пота, высохшей крови и человеческих отходов. И звуки были те же, что прежде: свист кнута, стоны и сдавленные хрипы людей с заткнутыми ртами, лишенных возможности выразить свои страдания. Однако Хватов в подвал не направился, а указал на дверь, ведущую в небольшой внутренний дворик. От зрелища, открывшегося там Пауэрскорту, у него перехватило дыхание. Это была своего рода живая картина. Слева, ближе всего к стене, солдат удерживал пару человек, измученные лица которых и запачканная кровью одежда подсказывали, что это, должно быть, заключенные, пригнанные сюда для антуража. С дальней стороны двое солдат несли ведра с торчащими из них рукоятками кнутов. За столом сидели еще несколько заключенных, служивших праздными зрителями. Какая-то молодая женщина старалась спрятаться за их спины. Было сумрачно. Справа находился еще один заключенный, в одной только тряпке, повязанной вокруг чресел, его привязывали к решетке. Здоровенный мужик, голый по пояс, следил за тем, как разгорается разведенный под ней костер. Пауэрскорт видел, как бежит, шипя, по углям пламя. Ему казалось, что он в дурном сне.

— Как вы находите мое художество, лорд Пауэрскорт? Слышите эхо мученичества святого Лаврентия, которого я показывал вам в Эрмитаже? Обратите внимание, наш герой, он тоже в набедренной повязке и даже лицом похож на своего прототипа! У нас, изволите ли видеть, есть основания полагать, что он связан с теми бомбистами, которые разнесли в клочья великого князя Сергея Александровича. — Он небрежно махнул рукой на того, кто с лицом, искаженным болью, был привязан к решетке. — Их тут несколько, в Петербурге, из этой шайки. В Москве с ними миндальничают, а мы его поджарим маленько, и все. Да не волнуйтесь вы! Расскажет, что нужно, — и сразу отпустим.

Господи, дай мне силы, думал Пауэрскорт. Он вполне отдавал себе отчет в том, что всякий раз, демонстрируя ему свои владения или свои пристрастия, как это было в Эрмитаже, Хватов преследует двойную цель. Первая — показать свою и своих коллег беспредельную жестокость. Вторая — дать понять, что ожидает того, кто не пожелает сотрудничать.

— Да, чуть не забыл! Видите эту девушку, там, за спинами? Это его сестра. Если ее брат будет молчать — мы их живо поменяем местами.

Пауэрскорта передернуло, но он промолчал. Они покинули внутренний дворик с дикой инсценировкой, и генерал привел гостя не к себе в кабинет, а в маленькую, скудно обставленную комнату на третьем этаже, где на стене висел пейзаж, на котором был изображен какой-то старинный монастырь. — Прошу прощенья, дорогой гость, что принимаю вас здесь, а не в кабинете. Он сейчас занят. А эта комнатка… Иногда заключенные охотнее делятся своими знаниями со священником, так что у нас есть в штате несколько расстриг, так вот, эта комната выделена как раз под эти нужды.

Так вот почему на стене пейзаж! Усевшись на стул слева от того, который он предложил Пауэрскорту, Хватов покашлял со значением:

— Да, я же обещал — у меня есть для вас новость. И какая замечательная притом! Попробуете угадать?

— Даже представить себе не могу, генерал, — ответил Пауэрскорт, насторожившись. Он вспомнил ту свою телеграмму, которую второпях послал из Форин-офиса, где сообщил, что в течение недели надеется раскрыть тайну Мартина. Он рассматривал ее как наживку и был уверен, что Хватов эту телеграмму читал. Может, наживка сделала свое дело? Может быть, ему конец?

— Я полагаю, это известие дожидается вас в посольстве, лорд Пауэрскорт, более того, я просто уверен в этом. Однако я не смог отказать себе в удовольствии первым сообщить вам о том, что вы удостоены аудиенции у нашего монарха! Вы лично познакомитесь с самодержцем всея Руси! Завтра вечером! Только вот, к сожалению, меня там не будет!

— Это и впрямь превосходная новость, генерал. Благодарю вас, если вы приложили к этому руку.

— Друзьям следует помогать! Так учила меня моя матушка, лорд Пауэрскорт.

Представляю себе эту матушку, подумал тот. Чудовище, гарпия, дьяволица, наставница всех Борджа, вместе взятых, плюс леди Макбет, людоедка, вампирша — в общем, нет таких слов в словаре, чтобы эту матушку описать. Интересно, жива ли она еще. Спросить? Нет, лучше не спрашивать.

— Может, вам известен и назначенный мне час? — Если вечером, то тогда Джонни Фитцджеральд сможет быть с ним.

— Девять тридцать, — слегка поклонился Хватов, очень довольный своей осведомленностью. Помолчал немного, а потом словно невзначай обронил: — То же самое время было назначено и несчастному мистеру Мартину И заметьте, тогда тоже была среда.

Да уж. Царь в половине десятого. Смерть в половине второго. Но если Хватов и подозревал Пауэрскорта в суеверности, он никак эту линию не развил.

— У меня есть к вам маленькая просьба, лорд Пауэрскорт, совсем крошечная просьба.

— О чем говорить, генерал, конечно же я вас слушаю, — любезно ответил Пауэрскорт, взмолившись про себя, чтобы милостивый Господь простил ему и это прегрешение, и все другие грехи.

— Я буду вам чрезвычайно признателен, лорд Пауэрскорт, если вы найдете возможность пересказать мне самую соль вашего разговора с государем — где это будет касаться мистера Мартина.

Пауэрскорт подумал, что льстивый Хватов ему, пожалуй, еще противней, чем Хватов-садист. И не в первый раз отметил, что встреча Мартина с царем имеет какую-то непостижимую притягательность для секретных служб. Причем Хватов, похоже, определенно не имеет никакого представления о том, что тогда обсуждалось и что было решено.

— Генерал Хватов, — сказал Пауэрскорт, слегка расслабившись и переведя дыхание. Похоже, положение его оказалось немного лучше, чем казалось еще пять минут назад, — Хватов явно заинтересован в том, чтобы он оставался в живых, по крайней мере, до завтрашнего вечера. — Я уверен, вы понимаете ту ответственность, которую человек в моем положении несет перед своим правительством, в особенности же в таком деле, как расследование гибели дипломата высшего ранга, и все последствия, которые может иметь утечка данных… Однако будьте покойны: если я найду способ помочь вам в том, о чем вы просите, я непременно это сделаю.

И пусть Господь помилует мою бессмертную душу, продолжил он про себя.

Однако у Хватова в запасе была еще одна карта.

— Так уж случилось, что мне придется быть здесь, на службе, как раз в то время, когда вы будете возвращаться из Царского Села. Может, вас не затруднит зайти по дороге?

А Мартин — он что, тоже зашел на набережную Фонтанки по дороге из Александровского дворца? Неужели это было последнее, что он видел в своей жизни? Пауэрскорту стало тоскливо.

— Боюсь, мой посол захочет услышать новости первым, генерал. А вот на следующее утро, не сомневайтесь, приду.

Выходя с Хватовым, семенящим рядом, из здания, Пауэрскорт отметил, что вонь усилилась и стала особенно отвратительна. Незаметно принюхавшись, он решил, что это-горелое мясо: святой Лаврентий в очередной раз принес свою жертву Господу.


У него были сальные волосы, черные ногти, длинные и загнутые, как на птичьих лапах, и нестриженая, лохматая борода. Он пах деревней, навозом, дегтем, немытым телом — короче, тем крестьянским духом, который нечастый гость в великосветских салонах. Самым замечательным в нем были его глаза, невзрачные, глубоко посаженные, серые, — но когда он говорил, они искрились лучистым светом. Отец Григорий Распутин был последней сенсацией в тесном мирке петербургских любителей спиритических сеансов и прочих способов общения с загробным миром. Он утверждал, что обладает двумя отличительными особенностями, дающими право называться старцем, и что пришел он из Сибири очистить столицу от распада и загнивания. Распутин твердо верил в свою святость. Разве он не прошел всю Россию с востока на запад, да не один раз, а дважды? Разве не совершил паломничества в Святую землю? И разве не способен он исцелять людей от их хворей? Свидетелей тому немало. Люди говорили, он может даже останавливать, заговаривать кровь.

Именно сестры-черногорки, великие княгини Милица и Анастасия, страстные оккультистки, ввели Распутина в свет — точно так же, как прежде, несколько лет назад, установили в Петербурге моду на француза Филиппа Вашо. Не прошло и месяца, как в прихожей его грязной квартирки, ища аудиенции, совета, помощи и кто его знает чего еще, стали роиться дамы всех возрастов и сословий. Человека, который называет себя святым старцем, всегда могут обвинить в мошенничестве. На этот случай Распутин выработал безошибочный подход. Своим поклонницам он предлагал тройной пакет услуг: грех, искупление и спасение. Прежде чем спастись, проповедовал Распутин легковерным и новообращенным, потребно согрешить. И если они соглашались войти к нему в спальню, которая вскоре стала известна как «святая святых», он, такой же, как они, слабый человек и смиренный слуга Господа, с удовольствием грешил вместе с ними. А затем, уже в роли святого отца, прощал им их прегрешения, благословлял их и вел к спасению. Черногорки не могли на него нарадоваться и всячески его превозносили. Богатым петербурженкам они нахваливали его как дарующего плотское и духовное удовлетворение, причем то и другое — одновременно. Тем, кто ухаживает за больными и немощными, рассказывали, как замечательно он врачует. Именно целительское могущество Распутина подчеркивалось в записках, которыми черногорки забрасывали царский дворец. Вспомни, писали они императрице Александре, вспомни слова Филиппа Вашо, что он, Вашо, всего лишь провозвестник явления более мощного, более значительного и влиятельного. Так и есть, писали они. Вашо перед Распутиным — все равно что Иоанн Креститель перед Христом.


Джонни Фитцджеральду очень понравился Санкт-Петербург. Понравились величественные здания, просторные площади, но больше всего понравилась водка, к которой он за время путешествия в поезде прямо-таки пристрастился.

— Сижу я себе, Фрэнсис, в вагоне-ресторане, думаю свои думы, как вдруг ко мне подсаживаются два господинчика, весьма уже навеселе, и предлагают на выбор три сорта водки — да так сердечно, будто я их родственник, которого они три года не видели! А водка! Одна другой лучше! Я надеюсь, здесь найдутся еще и какие-нибудь другие сорта.

На что Пауэрскорт имел удовольствие сообщить ему, что у посла, как это ни странно, имеется небольшой винный погреб, отведенный под водку, и что посол, как ни удивительно, поддается уговорам некоторых, особо доверенных лиц, туда их допустить. Перейдя к вопросам более серьезным, Джонни рассказал о последних открытиях в деле миссис Мартин. Полиция, опросив местное население, не смогла найти ни одного свидетеля, который видел бы, как какой-нибудь незнакомец следует по тропке в Тайбенхэм-Грэндж, к дому или от дома. Далее, в доме полковника Фитцмориса, в кабинете, нашли в бюро послание, предположительно написанное рукой миссис Мартин, и адресованное ее родным, но не отправленное, где говорилось, что она устала, ей все надоело и дольше так продолжаться не может. Никаких следов таинственного русского визитера в тулупе не обнаружено: он словно в воздухе растворился. Полковник, предполагаемый возлюбленный миссис Мартин, напротив, ничуть не растворился, а просто отправился на южное побережье отдохнуть от пережитых потрясений и освоить просторные поля тамошних гольф-клубов. Конечно, в обычных обстоятельствах Пауэрскорт вцепился бы в Джонни с расспросами, требуя всяческих уточнений и дополнений: проведена ли графологическая экспертиза, что говорит прислуга Фитцмориса, что вообще думают в полиции и так далее. Но сегодня миссис Мартин и Тайбенхэм-Грэндж с его башенкой отошли на второй план. На первом плане стоял ее муж, покойный мистер Мартин. Разве он, Пауэрскорт, не собирается нынче вечером на аудиенцию к самодержцу российскому, причем в тот же день недели, что и Мартин? Сегодня, возможно, как раз тот день, когда он отыщет убийцу Мартина. Или это тот день, когда убийцы Мартина убьют и его тоже? При этом сам посол, который за все время, что занимает свой пост, получил у Николая Второго только две личные аудиенции, считает, что это несколько даже нечестно, когда выскочка, человек со стороны, не числящийся в списках Форин-офиса, всего-то через две недели удостаивается чести быть принятым царем!

Отряд из шести человек покинул посольство, чтобы сопровождать Пауэрскорта в Царское Село. В состав отряда вошли: Джонни Фитцджеральд, Михаил Шапоров, в качестве переводчика, кучер, сержант Королевского шотландского полка и телеграфист Рикки Краббе, которому до того хотелось посмотреть царский дворец, что даже у посла не хватило духу ему отказать. Перед тем как отправиться в путь, Пауэрскорт коротко переговорил с де Шассироном.

— Правила поведения? — переспросил тот, рассеянно поигрывая моноклем. — Да примерно те же, которым следуешь, когда идешь к директору школы. Нет, простите, Пауэрскорт, аналогия неудачная. Ну, в общем, те же правила, как когда идешь к королю. В самом деле, рукопожатие, поклон, не прерывать его, какую бы чушь он ни нес: все монархи со времен Людовика XVI считают, что они умнее, чем это есть на самом деле. Если вам повезет, там не будет ливрейного лакея во время разговора, хотя подслушивать под дверью будут наверняка. По опыту знаю, все лакеи очень гневаются, если думают, что хозяин делает что-то у них за спиной.

— И как мне с ним разговаривать, де Шассирон? Как с чиновником Форин-офиса? Адъютантом полковника? Управляющим скромным провинциальным банком?

— Не первое и не второе, Пауэрскорт. Пожалуй, третье. Знаете что, давайте так. Попробуйте видеть в нем такого не слишком далекого капитана школьной крикетной команды, парня, который с трудом считает, из всей истории помнит всего две даты, не силен в языках, но очень популярен среди школьников и отлично владеет битой. Вы таких наверняка в жизни встречали.

По дороге в Царское Село Михаил просвещал его насчет последних стачек и забастовок, которые постепенно душили страну. Джонни смотрел в окно, словно надеялся рассмотреть в окружающей темноте русских птиц, ему неизвестных, баснословных размеров и неправдоподобной окраски, которые стаями кружились над экипажем. Рикки Краббе, заметил Пауэрскорт, отбивал пальцами ритм, словно пальцы его лежали не на окошке кареты, а на телеграфном ключе. Кто знает, может, он делает это даже во сне. Сержант-шотландец, кстати, сразу и уснул.

Александровский дворец, как известно, состоит из центрального корпуса и двух крыльев. Парадные апартаменты и приемные залы — в центре, личные покои царской семьи расположены в одном крыле, министры двора и прислуга обитают в другом. Окинув все это взглядом, Рикки Краббе решил остаться, составить компанию кучеру. «Я потом внутрь загляну, попозже», — сказал он. Его слегка подавляло и величие дворцового ансамбля, и отряды конных гвардейцев, галопирующие вокруг дворцовой ограды, и караульные у парковых ворот, проверяющие всех въезжающих и входящих, — они остановили и их экипаж, внимательно вглядывались в лицо каждого, прежде чем занести имя в журнал, — и часовые в длинных шинелях, как горшки с цветами, регулярно расставленные вдоль въездной аллеи.

Пауэрскорта и двух его спутников провел к дверям царского кабинета придворный чин в золотых аксельбантах и шляпе с плюмажем. Они проследовали через ряд приемных, затем — через парадную гостиную императрицы, потом по длинному коридору, ведущему в личные покои. Коридор уткнулся в комнату, где адъютант государя, указав, что Михаилу и Джонни следует остаться здесь, пустился обсуждать с Шапоровым сравнительные достоинства столичных ресторанов. Пауэрскорт же не мог не думать о заледенелом Невском проспекте, где нашли мертвое тело его соотечественника. У дверей в кабинет царя стоял экзотически наряженный эфиоп. Он распахнул створки, чин в аксельбантах откашлялся и на отличном английском провозгласил:

— Ваше императорское Величество! Лорд Фрэнсис Пауэрскорт из Министерства иностранных дел Великобритании!

14

Первым, что бросилось Пауэрскорту в глаза в Николае Втором, самодержце всея Руси, было то, что для настоящего самодержца тому недоставало росту. В нем было, прикинул англичанин, пожалуй, не более пяти футов семи дюймов. А ведь отец-то был по виду могучий медведь, гнул в дугу кочерги и показывал прочие силовые фокусы, которые так нравятся детям. Вторым было удивительное сходство царя с его кузеном Джорджем, принцем Уэльским, сыном английского короля Эдуарда и королевы Александры. Та же аккуратно подстриженная бородка, той же формы голова, та же прическа, седеющие виски. Лицо у царя было утомленное, с беспокойной морщиной, перерезающей лоб, что неудивительно, когда правишь огромной империей, а империя эта в состоянии хаоса, и к тому же сын и наследник болен гемофилией и, может, в этот самый момент истекает кровью в своей кровати.

Царь был в крестьянской косоворотке, коричневых брюках-галифе и мягких сафьяновых сапожках. Стоя перед письменным столом, он указал Пауэрскорту на кресло. Кабинет оказался невелик, в одно окно, и меблирован простыми кожаными стульями, диваном, покрытым персидским ковром, книжными полками по стенам, столом, заваленным картами, и низким книжным шкафом, плотно заставленным семейными фотографиями и безделушками.

— Добро пожаловать в Царское Село, лорд Пауэрскорт, — с прекрасным оксфордским произношением произнес царь. — Чем я могу быть полезен вам и вашему правительству?

— Я не на государственной службе, Ваше Величество. Я — частное лицо, детектив, которого британский Форин-офис подрядил расследовать обстоятельства гибели мистера Мартина. Мистер Мартин, Ваше Величество, состоял в штате Форин-офиса. Он имел честь видеться с вами здесь в конце прошлого года. Потом его убили.

— Мне сообщили эту печальную новость, лорд Пауэрскорт. Так вы говорите, детектив? И какими же делами вы занимаетесь?

Пауэрскорту показалось, что царь произнес это с оттенком неодобрения. Может, он думает, что детективы прочесывают архивы его министерств, охотясь за уликами служебных злоупотреблений, или, хуже того, выискивает свидетельства промахов его армии, или, еще отвратительнее, рыскают по дворцовым коридорам, чтобы потом растрезвонить имперским подданным, что их будущий властитель, царевич Алексей, истекает кровью, не достигнув и года?

— Я не единственный представитель этой профессии, Ваше Величество. В настоящий момент нас в Лондоне несколько. Я действую только тогда, когда меня об этом просят. Как правило, просят расследовать убийства.

Царь, кажется, облегченно вздохнул, услышав, что Пауэрскорт работает по поручению Лондона, а не Москвы или Петербурга.

— Так вы думаете, мистера Мартина убили, лорд Пауэрскорт?

— Совершенно в этом уверен, Ваше Величество.

— И вы полагаете, я знаю, кто это сделал?

— Нет, так я не думаю, Ваше Величество, — сказал Пауэрскорт, спрашивая себя, может ли так быть, что царь знает, но не скажет, — но нахожу, что было бы крайне полезно знать, о чем именно Ваше Величество беседовали с мистером Мартином.

— Боюсь, в этом отношении я вам помочь не смогу. Вопрос был сугубо конфиденциальный.

До того конфиденциальный, что человека убили, с горечью подумал Пауэрскорт. Наверно, «конфиденциальный» в Царском Селе значит «смертельный»!

— Я вполне отдаю себе в этом отчет, Ваше Величество, — сказал он вслух, косясь на фотографию трех очень счастливых девочек, солнечным днем прильнувших к отцу на палубе яхты, — но должен поставить вас в известность — по возвращении в Лондон я собираюсь доложить моему правительству относительно вашей беседы с мистером Мартином.

— А почему это должно меня интересовать? — несколько резковато парировал Николай.

— Потому, Ваше Величество, что я расскажу о своей версии того, что произошло между вами и мистером Мартином. А сейчас мне бы хотелось, чтобы ее услышали вы. Даю вам слово, что, если вы сочтете возможным в каком-либо отношении ее, эту мою версию, поправить, ни одна живая душа не узнает, откуда у меня эти сведения. Прошу вас, Ваше Величество, — внезапно оставив серьезность, широко улыбнулся Пауэрскорт, — давайте же совершим это маленькое путешествие! Ненадолго, минут на десять, оставьте государственные заботы. Вступайте в ряды детективов!

Царь закурил папиросу и улыбнулся в ответ.

— Что ж, в таком случае я перевоплощусь в вашего Шерлока Холмса. Или Шерлока Романова? Хорошо, я приму к сведению то, что вы скажете. Приступайте!

Пауэрскорт глубоко вздохнул. Настал его час. От Маркем-сквер до Царского Села, через британское посольство, док Керенкова, имение его супруги, глаза Наташи Бобринской и пыточные подвалы садиста Хватова — путь в царский кабинет был непростой и неблизкий.

— В самом начале, когда я только еще приступил к расследованию смерти мистера Мартина, — начал он, стараясь по возможности быть честным в разговоре с царем, — я думал, что его послало сюда, с тем или иным предложением, правительство Великобритании. Речь могла идти о заключении нового договора, скажем, союза с Францией против Германии. Я полагал, что убить Мартина могли потому, что кому-то не нравилась эта идея или то, как вы, Ваше Величество, на нее отозвались. Все это не выходило за пределы возможного.

— Но вы, похоже, потом передумали. Почему же?

— Пришлось хорошо поломать голову, Ваше Величество, чтобы понять, какие движущие силы стояли за этой встречей, кто кому написал, кто кого пригласил и так далее. Со временем я решил, что события, наиболее вероятно, развивались следующим образом. Первое. Сначала Ваше Величество послали письмо английскому королю, полагаю, с просьбой, которую не следовало обсуждать ни с кем, кроме премьер-министра. Просьба эта имела форму вопроса, и вопрос касался дел скорее семейных, чем государственных. Этим объясняется то, что разговор шел между монархами напрямую, без посредничества министров. И завесой тайны — или строжайшей конфиденциальности, как вам угодно было выразиться, — объясняется то, что посыльный должен был прибыть напрямую из Лондона, без всяческого участия в деле здешнего посольства.

— Хотел спросить вас, как вы пришли к этому выводу, но, пожалуй, приберегу свои расспросы под конец вашего рассуждения, лорд Пауэрскорт. — Шерлок Романов потушил папиросу и немедленно закурил другую. Пауэрскорт заметил, что у царя пожелтелые от табака кончики пальцев.

— Второе. Мистер Мартин прибывает сюда с ответом из Лондона. О том, каков был ответ, я могу только догадываться. И могу лишь предполагать, почему до сих пор не предпринято никаких действий.

— И каков был ответ, лорд Пауэрскорт? — Царь сидел в густом облаке табачного дыма, из которого время от времени появлялась его рука, чтобы стряхнуть пепел.

— Полагаю, Ваше Величество, что вопрос, посланный вами или вашими агентами в Лондон, состоял примерно в следующем. Сочтет ли возможным королевская семья и, шире, британское правительство, принять царскую семью, то есть вашу супругу и детей, на то время, пока в России продолжаются беспорядки? А также, — после неловкой паузы продолжил Пауэрскорт, — имеются ли в Лондоне врачи, имеющие опыт лечения гемофилии.

— Господи милосердный! — выдохнул Николай.

— Ответ же, привезенный мистером Мартином, — теперь Пауэрскорт вещал, как заведенный, — гласил: да, в том случае, если царская семья согласна тихо-мирно жить в провинции, не рассчитывая на резиденцию в Лондоне, церемониальные балы и государственные банкеты. Самым подходящим для этого местом представляется королевское поместье Сандринхем-Хаус в графстве Норфолк.

В глазах царя отразилась боль, а в вопросе, который он теперь задал, прозвучало отчаяние:

— В этой вашей теории не все сходится. Вы понимаете, о чем я?

— Не уверен, что это изъян, Ваше Величество. Полагаю, вы имеете в виду то, что ваша супруга и дети по-прежнему находятся в Царском Селе, а не в Норфолке. Однако я никак не считаю, что сей факт сводит на нет мою теорию в целом. Британский сторожевой корабль уже которую неделю ходит вдоль береговой линии Финского залива. Люди заметили, это вызывает разговоры. На мой взгляд, существует несколько факторов, способных вклиниться в ситуацию. Во-первых, Ее Величество может не разделять идею переезда в Англию. Возможно, императрица предпочитает в час нужды остаться рядом с супругом и помогать ему в его трудной миссии — управлять Россией. Во-вторых, советники Вашего Величества, если им этот план известен, возможно, считают, что отправка царской семьи, включая наследника, из страны не принесет никакой пользы. Враждебные элементы в обществе, и не только бомбисты, могут увидеть в этом трусость, свидетельство того, что царь не доверяет собственной исполнительной власти. И наконец, Ваше Величество, — тут Пауэрскорт подумал, что пора бы ему остановиться, — если дело с обеспечением безопасности в самом деле до того плохо, что в настоящий момент вы не можете позволить себе присутствовать на похоронах близкого родственника, разорванного бомбой у самой Кремлевской стены, столь же безрассудно было бы позволить компании в шесть человек со всей свитой отправиться отсюда на железнодорожный вокзал или на английский фрегат.

Николай Второй положил нога на ногу и погасил окурок.

— Вам будет интересно услышать, лорд Пауэрскорт, что почти все вами сказанное в той или иной степени соответствует действительности. Поздравляю. Однако у меня есть два вопроса. Как вы узнали, что мы думали отослать детей в Англию? И как вы узнали про моего сына?

Пауэрскорт собрался с мыслями. Он знал, что, если укажет на исчезновение игрушек или яиц Фаберже, Наташе не поздоровится. Точно так же он не мог сослаться на ее свидетельство в вопросе о гемофилии. Он решил пойти ва-банк, начав не с первого вопроса, а со второго.

— У меня есть приятель, Ваше Величество, он политик, тесно связанный с королевской семьей. Простите, имени назвать не могу. Я попросил его навести в близких к королевской семье кругах справки, не было ли сделано приготовлений к приезду членов царской семьи. Он навел такие справки и получил положительный ответ. Кроме того, он сказал мне, что были сделаны запросы в медицинской среде Лондона на предмет наличия специалистов, имеющих опыт врачевания некой болезни. Названа болезнь не была, но, судя по описанию, речь шла о гемофилии. К несчастью, эта болезнь слишком хорошо знакома лондонским докторам — благодаря королеве Виктории. — Пока что вроде бы хорошо, подумал Пауэрскорт, следя за выражением царского лица. — Когда я стал размышлять, что именно английская корона могла бы предложить семье русского царя с точки зрения размещения, я решил, что Лондон для этого подойдет вряд ли. Слишком публично, слишком много любопытствующих глаз, особенно газетных писак. Виндзорский замок? Он достаточно велик, конечно, но там мрачновато и трудно найти уединение. Резиденция Сандринхем-Хаус — идеальный выбор. И когда по моей просьбе мой сотрудник съездил в Норфолк, чтобы взглянуть, не заметно ли там каких приготовлений к приему высокопоставленных зарубежных гостей, ответ также был положительным. Национальность не упоминалась, но помимо взрослых самого высокого ранга, там в самом деле ждали прибытия нескольких детей. — Пауэрскорт слабо улыбнулся, словно извиняясь, что знает так много и так глубоко проник в обстоятельства приватной жизни царя.

— Понятно, — пробормотал Николай и повторил: — Понятно. — Похоже было на то, что он тянет время. Пауэрскорт вспомнил слова де Шассирона, говорившего, что у царя много шарма, но умом он не блещет. — Очень интересно, лорд Пауэрскорт, очень интересно, только теперь будьте любезны просветить меня, каким образом все это связано с покойным мистером Мартином.

Пауэрскорт взмолился про себя, чтобы Николай не посмотрел на часы. Взгляд царя на часы, предупредил его посол — и это было единственным толковым советом, который удалось выудить у его милости, — означает, что аудиенция близится к концу.

— Позвольте, я объясню, Ваше Величество. — Только не вздумай говорить с ним покровительственно, одернул себя Пауэрскорт, не то он поймет, что я о нем думаю. — Предположим, у вас есть два друга. Вы знаете, что они встречались, чтобы о чем-то поговорить. Почти сразу после этого одного из них убивают. Всякий, кто пытается раскрыть это убийство, захочет узнать, о чем они говорили. Это может иметь непосредственное отношение к тому, из-за чего произошло убийство. То же самое относится и к мистеру Мартину.

— И как, у вас уже есть список подозреваемых? — спросил Николай, очевидно вернувшись к роли Шерлока Романова.

— Да, Ваше Величество, но простите меня, если я не назову имен. Я бы не хотел, чтобы эти люди остались у вас в памяти как убийцы. Это было бы нечестно по отношению к вам и несправедливо по отношению к ним.

— И вы полагаете, лорд Пауэрскорт, что разговор, который сейчас у нас состоялся, поможет вам отыскать убийцу?

Пауэрскорт, отметив, что царь уже отнес их разговор к прошедшему времени, не сказал, что убийца, по его мнению, должен проявить себя в ближайшие три-четыре часа после этой аудиенции.

— Да, Ваше Величество, и я чрезвычайно благодарен вам за то, что вы уделили мне время и так терпеливо выслушали мои теории.

— Желаю вам успеха в ваших расследованиях, лорд Пауэрскорт. Возможно, мы еще встретимся.

— Надеюсь, Ваше Величество, от души надеюсь на это.

Аудиенция завершилась. Придворный чин в аксельбантах проводил Пауэрскорта и его спутников до кареты. Они раскланялись. Пауэрскорт ожидал, что не слишком близко от дворца, возможно за воротами парка, экипаж остановят и их с Михаилом попросят выйти вон. Это была та игра, в которую он ввязался, когда послал телеграмму в посольство, сообщая, что в течение недели разрешит тайну убийства Мартина. Что бы ни случилось с Мартином, случилось оно сразу после аудиенции у царя. Его убили где-то между Петербургом и Царским Селом.

Погоню они услышали прежде, чем увидели, — до них донесся топот конских копыт по утоптанному снегу. Затем перед ними оказалось шесть всадников, все в замысловато-нарядной армейской форме — Пауэрскорт не смог определить, какому роду войск она принадлежит, — все с ружьями за спиной, а главарь с пистолетом в левой руке. Пауэрскорт сразу вспомнил, как много лет назад старый армейский инструктор по стрельбе поучал его, что к выстрелам с левой руки следует относиться с большим вниманием — зачастую они точнее, чем с правой.

— Эй, ты! — крикнул главарь кучеру. — Следуй за нами!

Юный солдатик из нападавших уселся рядом на козлы и ткнул возничего дулом в бок.

— Как ты думаешь, Фрэнсис, что сейчас будет? — прошептал Джонни Фитцджеральд.

— Думаю, они заберут меня, чтобы допросить, Джонни. Если возьмут меня одного, то, возможно, они от Хватова. Тому переводчик не нужен. Если же прихватят и Михаила, значит, это не Хватов, а кто-то еще. В общем, как бы там ни было, боюсь, длительное пребывание в компании этих джентльменов не слишком хорошо скажется на моих перспективах уйти в отставку.

Карета выехала из парка и следовала теперь по главной улице городка. В конце ее они повернули налево и въехали за ограду вокруг какого-то заброшенного на вид здания. Тускло светилось окно на первом этаже. У крыльца с облезлыми колоннами остановились. Военные коротко посовещались, после чего Пауэрскорту и Михаилу приказали выйти из кареты. Их грубо втолкнули в дом. Четверо армейских остались сторожить оставшихся, скалясь на англичан и дымя вонючими папиросами.

Пауэрскорт с Шапоровым оказались в когда-то красивой комнате с высокими потолками и арочными окнами. Всей меблировки там было что пара полурастерзанных кресел посередине да, напротив окна, у стены, — колченогий стол и два простых стула. В углу комнаты валялись в беспорядке несколько крепких палок и два кнута. Пауэрскорт, понятное дело, насторожился. У окна стоял офицер лет сорока пяти, очень бледный, седоватый, с тусклыми карими глазами и ужасным шрамом через всю нижнюю половину лица. Всякий другой, подумал Пауэрскорт, отрастил бы бороду, чтобы скрыть увечье. Этот же — нет. Он носит свой шрам как орден, как знак отличия.

— Капитан Андрей Иванович Шатилов, императорская гвардия, отделение дворцовой охраны, — командным голосом провозгласил он.

— Лорд Фрэнсис Пауэрскорт, приписан к министерству иностранных дел Его Величества Эдуарда Седьмого, — ответствовал Пауэрскорт. — Михаил Александрович Шапоров придан мне переводчиком. Соблаговолите объяснить, по какой причине нас так беспардонно взяли в плен. Я буду вынужден доложить об этом происшествии моему послу.

А сам про себя подумал, что, похоже, зря распинается. Похоже, мир традиционной дипломатии с ее нормами, нотами и протоколами враждебен самому духу Санкт-Петербурга. Петр Великий пытался силой цивилизовать нацию, когда выстраивал свою столицу в этом негостеприимном месте, но вот прошло два столетия, и видно, что затея не удалась. Да и русские генералы, вспомнил он, всегда легко расходовали жизни своих солдат. Их так много, всегда найдется кем пополнить живую силу, когда полегли первые ряды.

— Это не ваше дело, интересоваться, почему местные власти сочли нужным временно подвергнуть вас заключению, Паверскот, или как вас там! — зычно ответил Шатилов.

Пауэрскорт промолчал. Двое громил устроились в креслах посередине комнаты, один — поигрывая длинной веревкой в руках.

— У меня к вам очень простая просьба, — продолжил Шатилов, исхитрившись наполнить ядом даже такую вполне невинную фразу. — Перескажите мне свой разговор с государем!

Пауэрскорт помолчал немного, а потом очень быстро сказал Шапорову:

— Этого не переводите. Я хочу довести его до белого каления, — и продолжил уже помедленнее: — Моя беседа с Его Величеством была строго конфиденциальна. Я не вправе оповещать вас о ней в той же мере, в какой не стал бы распространяться о своих разговорах с Его Величеством королем в Лондоне. С какой стати вы вообще решили, что можете задавать мне такие вопросы?

Шатилов налился краской, что с большим удовлетворением отметил Пауэрскорт, и принялся барабанить пальцами по столу.

— Те, кто отвечает за сохранность жизни императорской семьи, имеют право знать о содержании разговоров Его Величества. Всех! Без исключения! Во имя его собственной безопасности! Итак, извольте ответить на мой вопрос! О чем вы беседовали с Его Величеством?

Пауэрскорт подумал, что случилось бы, если б стало известно о намерении императора отправить своих чад за границу. Это было бы равносильно подписанию воззвания, в котором он признавался бы, что события вышли из-под его контроля, что он утратил веру в способность своего режима защитить его детей. Император сам объявил бы, что он — голый. Миф о самодержавии, выстроенный за три столетия правления Романовых, испарился бы, как туман солнечным летним утром. В результате, вероятно, монархия рухнет, и царю придется присоединиться к своему семейству в Англии, вклеивать фотографии в английские альбомы, смотреть, как плещутся у английских берегов английские волны. Альтернатива, конечно, может быть еще хуже: дети, взорванные бомбой террориста или убитые в своих постельках. Что ж, подумал Пауэрскорт, рассеянно уставясь взглядом на шрам капитана, для Николая II — это жизненно важно наверняка. А для Эдуарда VII? Присутствие царской семьи в Англии с большой долей вероятности приведет к союзу России и Великобритании. Столкнувшись с противостоянием мощных сил Франции, России и Великобритании, даже кайзер трижды подумает, прежде чем затеять войну, особенно если учесть, что другие англоговорящие страны, в первую очередь Соединенные Американские Штаты, ввяжутся в битву на стороне союзников. Да, это вопрос жизненного значения и для Лондона, и для Санкт-Петербурга.

— А я бы хотел, чтобы вы, капитан Шатилов, рассказали мне о другом разговоре. О том, который состоялся у вас — и кто знает, может, в этой самой комнате? — с моим предшественником по фамилии Мартин. Он виделся с царем вечером в среду, а позже, вечером того же дня или ранним утром следующего, был найден мертвым на Невском проспекте. Что скажете, капитан? Сталкивались ли вы с мистером Мартином? Сиживал ли он в этой самой комнате с вами и вашими громилами?

Парочка в креслах переглянулась и обменялась короткими репликами.

— Впервые слышу об этом Мартине, — сказал Шатилов. — Не испытывайте моего терпения. Рассказывайте, что там у вас было! — И со значением поглядел в угол, где валялись кнуты.

Теперь настал черед Шапорова говорить очень быстро, и, прежде чем перевести слова капитана, он вставил:

— Это было сказано не для нас, но один их этих, в креслах, сказал: «Смотри, чтобы то же не случилось с тобой!»

Интересно, сколько еще времени понадобится Джонни и шотландцу, чтобы прийти им на выручку. Пауэрскорт не сомневался, что те приступили к выработке плана спасения сразу, как только их с Шапоровым ввели в дом. Он и сам с сомнением поглядывал на кнуты, валявшиеся в углу. Что бы ни случилось, а обмануть доверие царя недопустимо. Он ничего не скажет. Больно, наверно, будет…

— Так что, вы убили Мартина? Здесь, в этой комнате? — произнес он со всей враждебностью, на какую был способен.

— Отстаньте от меня с вашим Мартином! — закричал Шатилов. — Отвечайте на вопрос!

— Вы убили Мартина? — Если Пауэрскорт добивался того, чтобы русский капитан разозлился, то его можно было поздравить с успехом.

— Довольно про Мартина! В последний раз спрашиваю: о чем вы говорили с Его Величеством?

Пауэрскорт был уверен, что насчет Мартина капитан лжет.

— Вы убили Мартина? — В третий раз прокричал он, и Шапоров, переводя, также повысил голос.

— Ну все! — Шатилов побагровел. — С меня довольно! Владимир! Борис! Вяжите их!

— Во всю силу? — спросил один из гвардейцев.

— Пока нет, сначала свяжите, — ответил Шатилов, пройдя в угол и подняв с полу кнут.

— Простите меня, Михаил! — пробормотал англичанин.

— Ничего-ничего, все обойдется! — неунывающе ответил Шапоров.

Тем временем их прочно привязали к стульям. Пауэрскорт обнаружил, что не в силах шевельнуть рукой. Если там есть где-то соответствующий бог, хмыкнул он про себя, пусть он сюда поторопится и поскорей выберется из своей машины[15]. Шатилов метался туда-сюда, размахивая левой рукой, в которой держал кнут. Пауэрскорт подумал, что в пыточном арсенале русских скудновато с ассортиментом. Что это, в самом деле, все кнуты да кнуты!

— Видите это, лорд Пауэрскорт? — Шатилов сунул ему в лицо кожаный хвост кнута. — Еще немного, и эта штука располосует вам спину. Несколько хороших ударов, и останутся одни кости. Одумайтесь, расскажите, о чем шла речь, и тогда вам ничто не грозит.

— Именно так вы и поступили с Мартином? Пороли его кнутом, пока он не умер?

— Разрежьте ему сюртук! — закричал Шатилов своим подручным. Пауэрскорт почувствовал, что его раздевают.

— Рубашку пока, так и быть, оставьте… Ну, сволочь, отведай! — рявкнул Шатилов. Кнут просвистел в воздухе и впился в спину англичанина. — О чем говорили с царем? — снова услышал он. — Даю вам десять секунд, чтобы ответить. Потом снова ударю. На этот раз уже без рубашки. Десять, девять, восемь, семь…

На счет «шесть» раздался страшный грохот, и в комнату ворвались Джонни Фитцджеральд и сержант-шотландец, оба с револьверами в руках. Они ринулись прямо на безоружных гвардейцев — те оставили ружья стоять за стульями у стены. Однако именно Рикки Краббе оказался истинным открытием этой спасательной операции. Позже Пауэрскорт говорил, что в заброшенном доме на окраинах Царского Села он явился, как воплощение прекрасного юноши Давида (основным Голиафом, понятное дело, считался Шатилов). Он захватил с собой несколько приличного размера булыжников. Первый из них сразу после вторжения он с замечательной точностью влепил прямо в и без того изуродованную физиономию капитана Шатилова. Обливаясь кровью, тот рухнул на пол, но сознания не потерял и принялся шарить руками, выясняя, что там осталось от носа.

— Классный бросок, Рикки! — сказал Пауэрскорт, когда Джонни высвободил его из пут. — Вы не представляете, друзья мои, как я рад вас видеть! А теперь давайте их свяжем. После этого мне хотелось бы немножко потолковать с капитаном.

Сержант-шотландец оказался большим мастаком по связыванию узников так, чтобы им ни за что не освободиться. Шатилов, когда его прикантовывали к стулу, сплевывал кровь, попадая себе на мундир. Пауэрскорт вынул пистолет из кармана капитана и подтащил поближе к нему пару стульев.

— Постарайтесь облечь мои слова в такую форму, чтобы он подумал: я совершенно серьезен, когда говорю, что собираюсь его убить, ладно, Михаил?

— Уж я постараюсь, — отозвался переводчик.

— Итак, капитан, давайте я объясню вам правила, которые действуют теперь, когда здесь командуем мы, — Пауэрскорт кровожадно, как он надеялся, засмеялся. Капитану, похоже, говорить было затруднительно. — Все, что от вас требуется, это рассказать нам, что произошло с мистером Мартином. Затем все прекратится. Возможно, включая и вас. Я еще не решил, как мы с вами поступим. Но вы должны понимать, что у нас есть несколько способов заставить вас говорить и что нас тут для этого вполне достаточно. Вот сержант, например, — и Пауэрскорт показал на здоровенного шотландца, — мечтает увидеть, что ваш кнут проделывает с голой спиной. Запороть насмерть — это один вариант. Рикки, наш меткий стрелок, не прочь посмотреть, каково приходится жертве, если швырять в нее камни с разного расстояния. Забить камнями — другой вариант. Это будет библейская казнь, капитан. А Джонни Фитцджеральд, он предпочитает вон те палки, что у вас тут в углу комнаты. Забить палками — третий. А я, вы не поверите, капитан, отдаю предпочтение огнестрельному оружию. Я тут огляделся, сколько в этой комнате патронов вот для этого пистолета, и пока что насчитал пятьдесят четыре штуки. Любопытно посмотреть, сколько ран способно выдержать человеческое тело, прежде чем его хозяин отдаст концы.

В ответ послышались хрип и бульканье. Меткий бросок Рикки уж точно оставил свой след.

— Итак, — продолжил Пауэрскорт, рассеянно уставив дуло пистолета прямо в израненную физиономию капитана, — давайте приступим. Отчего бы нам не начать с того момента, как Мартина привели сюда — примерно этак без четверти десять вечера? Отчего бы, а майор?

Капитан снова забулькал. Пауэрскорт опустил пистолет дулом вниз и выстрелил, попав в точку дюймов в шести от левой ступни Шатилова. Грохот был оглушающий. Солдаты дернулись в своих путах так, словно считали себя на очереди.

— Надеюсь, это поможет вам сосредоточиться. — Шапоров изо всех сил изображал свирепость, переводя жестокого, беспощадного, жаждущего крови Пауэрскорта.

Опять бульканье. На этот раз Пауэрскорт поместил свое дуло прямо в окровавленный рот капитана. Он чувствовал, как дребезжат о пистолет зубы.

— Не обязательно использовать все пятьдесят четыре пули, капитан. Я могу убить вас прямо сейчас, примерно так, как, подозреваю, вы убили мистера Мартина. Теперь моя очередь считать до десяти. И лучше бы вам заговорить до того, как я досчитаю, потому что тогда у вас больше не будет рта, капитан. Но чтобы умереть, этого будет недостаточно, потому что я постараюсь не задеть то, что у вас сходит за мозг. Раз, два, три…

Связанный Шатилов забился вместе со стулом, пытаясь потрясти головой.

— Четыре, пять, шесть…

Глаза капитана чуть не вылезли из орбит.

— Я думаю, он пытается попросить вас убрать пистолет, сэр, — сказал Михаил.

Пауэрскорт пристально вгляделся в Шатилова.

— Семь, — сказал он и вытащил пистолет изо рта капитана. — Восемь.

— Это была случайность! — путаясь языком в зубах, словно пьяный, невнятно начал Шатилов, и Пауэрскорт от души обрадовался, что не пришлось досчитать до десяти. Он и сам не знал, что бы тогда сделал.

— Случайность не случайность! Меня не интересует, что вы там думаете, капитан. Уверен, фарисеи, дай им шанс, тоже описали бы смерть Христа как случайность. Просто скажите мне, как и когда что произошло.

Капитан посмотрел на Пауэрскорта умоляющими глазами. Пожалуйста, не убивайте меня, казалось, говорили они. Пауэрскорт пока держался, не поддавался жалости. Его задача близилась к своему разрешению.

— Этого Мартина, — произнес Шатилов, — привезли сюда после его встречи с царем. Он отказался рассказать мне, о чем они говорили. Он сказал, это дело дипломатов, а не полицейских, которым не хватает ума, чтобы служить в охранке. — Этот комплимент уму его служащих наверняка польстил бы Хватову. Однако Пауэрскорт усомнился, что сие высказывание уместно в этой комнате в устах насмерть перепуганного капитана.

— И что же вы сделали, когда мистер Мартин отказался передать вам суть своего разговора с царем? — Говоря это, Пауэрскорт поигрывал пистолетом, нарочито наставляя его на причинные части Шатилова.

— Ну, мы… мы думали… — заговорил тот, следя глазами за пистолетом, — мы решили принять меры, чтобы заставить его заговорить.

Пауэрскорт коротко прошелся к другому концу стола и обратно, держа пистолет так, чтобы Шатилов оставался под прицелом.

— Какие меры? — зловещим голосом сказал он, наклонившись к самому лицу капитана.

Наступило молчание. Пауэрскорт подумал, не начать ли считать снова.

— Мы стали его бить, — прошептал капитан.

— Чем?

— Кнутом…

— Каким? Обычным или русским кнутом?

— Русским, — как ребенок, жалко всхлипнул Шатилов. Но Пауэрскорт еще не закончил.

— Говоря «мы», капитан, вы имеете в виду себя, ваших подручных или всех вместе сразу? И учтите: если попытаетесь лгать, останетесь без единого зуба!

— Это был я, — буркнул Шатилов, безуспешно пытаясь раскачаться вместе со стулом.

— И как далеко это дошло? — спросил Пауэрскорт, которого вдруг охватила волна жалости к Родерику Мартину, владельцу Тайбенхэм-Грэндж, любовнику Тамары Керенковой, восходящей звезде британской дипломатии, который погиб, угас здесь под кнутом русского садиста. Ему вдруг вспомнилось, как кто-то давно уже говорил, что после определенного числа ударов кнутом, то ли пятидесяти, то ли восьмидесяти, неизбежно наступает смерть. И такая смерть приходит как облегчение.

— Пока он не умер, — прошептал Шатилов, стараясь отодвинуться от Пауэрскорта.

— И как долго это продолжалось? — с печалью спросил тот, подозревая, что какой-нибудь педант в Форин-офисе захочет узнать и это.

— Меньше получаса. Ну, минут двадцать. Сердце не выдержало, или что-то еще.

Пауэрскорт взял себя в руки, чтобы не поотст-реливать капитану все зубы, один за другим. Дело почти закончено.

— И что вы сделали с телом?

— Бросили на Невском и сообщили в полицию, чтобы те сделали запись. А потом спустили под лед, в полынью.

Где-то в Финском заливе, подумал Пауэрскорт, плавает с рыбами изувеченное тело. Даже сейчас, после долгого странствия в соленой воде, на нем достаточно ран, чтобы тот, кто найдет его, какой-нибудь финский рыбак, понял — смерть этому человеку досталась нелегко. Мартин честью служил своему королю и своей стране, он до конца остался верен долгу, ценой даже самой мучительной боли. Теперь Пауэрскорт понял, почему им не удалось узнать, какой смертью умер Мартин, застрелили его или удавили. Шатилов не мог допустить, чтобы в полицейском донесении говорилось, что англичанина запороли до смерти.

Михаил каким-то образом почувствовал, что допрос подходит к концу.

— Что вы собираетесь с ним сделать, лорд Пауэрскорт? С этим… гадом? — Он с презрением кивнул на скулящего в ожидании своего последнего часа Шатилова.

— Вот именно, что? — в сомнении проговорил Пауэрскорт. — С одной стороны, вполне справедливо было бы расправиться с ним тут же, на месте. Он самым жестоким образом замучил моего соотечественника. Он омерзителен и вызывает гадливость. Я думаю, он не заслуживает жизни. Но убить его я не могу. Такое решение вправе принять только русский суд — гражданский или военный, хотя один Бог знает, как бы он этим чудовищем распорядился. А я — нет, я не лорд Верховный палач.

— Получается, лорд Пауэрскорт, что ваша миссия здесь закончена, не так ли? Вы выяснили, что произошло с мистером Мартином, о чем он говорил с государем. Работа выполнена, ведь верно?

— Кто его знает! Посмотрим! — пожал плечами англичанин. — Сержант, — повернулся он к шотландцу. — Позаботьтесь, пожалуйста, чтобы эти люди были связаны самым надежным образом. Так, чтобы не смогли освободиться в течение еще нескольких дней. И заткните им рты, чтобы не шумели, — прибавил он, не к месту вспомнив страдальцев из хватовского подвала. — А потом — по домам!

15

— Послушай, Фрэнсис, — сказал Джонни Фитцджеральд, который прошелся по шкафам и кладовкам штаб-квартиры Шатилова и собрал целый саквояж с арсеналом вора-домушника: молотками, сверлами, гаечными ключами, фомками и прочими инструментами. Выглядел он озабоченно. — Я хочу тебе кое-что сообщить.

— Что такое, Джонни? — отозвался Пауэрскорт, мысли которого были заняты покойным Мартином.

— У нас больше нет кареты, — сказал Джонни.

— У нас больше нет кареты? — рассеянно переспросил Пауэрскорт.

— У нас больше нет кареты, — повторил Джонни. — Двое этих ублюдков-солдат увели лошадей, и мы не знаем куда.

Пауэрскорт расхохотался:

— Прости, Джонни, я знаю, что это серьезно, но я сразу представил себе, как наш посол, отнюдь не самый популярный человек в посольстве, докладывает своей супруге, что экипажа, в котором она разъезжает по модным лавкам Санкт-Петербурга, больше нет! А карета вообще-то стоящая?

— Мы пока что закатили ее в сарай, — сказал Джонни. — Но проблема состоит в следующем. Эти типы, которых мы тут связали, принадлежат к тому подразделению императорской гвардии, которое отвечает за безопасность дворцов, уж не понял, как оно там точно называется. Так вот, их собратья стерегут все дороги вокруг Санкт-Петербурга. И если нашего друга Шатилова найдут и освободят раньше, чем мы окажемся на территории посольства, нам прямая дорога кормить рыб по следам нашего Мартина.

— А какой путь самый короткий? С учетом того, что лошадей у нас нет? — Пауэрскорт приступил к решению новой поставленной перед ним проблемы.

Именно Рикки Краббе предложил возможное решение.

— Есть товарный поезд, он проходит тут в одиннадцать вечера, милорд, едет в Санкт-Петербург. Бог знает, куда он там приходит, но последний пассажирский будет получасом позже него.

— Ох, не люблю я товарные поезда, — заметил Пауэрскорт, который как-то в Индии, в самый жаркий сезон года сподобился целый вечер провести запертым в товарном вагоне в компании страдающих недержанием коров, — но согласен рискнуть еще раз, если все решат, что так лучше.

— Стоит только попасть в этот чертов вагон, — сказал Джонни, — как ты все равно что подсадная утка. Если они запирают внутри людей так, как запирают животных, даже спрыгнуть с чертова поезда и то нельзя.

Вскоре после этого небольшой, но очень решительно настроенный отряд затаился в тени у самого края платформы царскосельского вокзала. Джонни Фитцджеральд понемногу экспериментировал со своими новыми инструментами. Разнообразные звуки, кряканье, хрюканье и бормотанье подсказывали, что он где-то поблизости. Рикки Краббе подобрал где-то пару мешков и очень методично наполнял их булыжниками. Пауэрскорт тем временем пытался вызубрить, как будет по-русски «Мы из британского посольства, у нас дипломатическая неприкосновенность». Михаил уверял его, что если он сильно захочет, то через полгода бегло заговорит по-русски. Кучер, удрученный обездвиженностью своего экипажа, а возможно, что и потерей заработка, получил от Пауэрскорта приличную сумму в рублях и отправился на поиски пропавших лошадей. Он сказал, что сможет выкупить их, если только найдет вора. Сержант-шотландец внимательно следил за дорогой, не появятся ли враги.

Поезд запаздывал. В России поезда часто опаздывают, пожал плечами Шапоров. Пауэрскорт испытывал свое мастерство на Джонни, повторяя ему «Мы из британского посольства, у нас дипломатическая неприкосновенность», но особых восторгов не дождался.

— Что до меня, Фрэнсис, фраза сия способна означать все, что угодно, например, что Шатилов — редкий мерзавец, — жизнерадостно проговорил тот, — но, по-моему, она должна звучать гортаннее. Надеюсь, ты меня понимаешь. Работай-работай, практикуйся. Это может пригодиться скорей, чем мы думаем, конечно, при условии, что чертовы русские поймут, что именно ты им хочешь сказать.

Может статься, именно упоминание Шатилова всуе и навлекло на них незадачу. Налево от них уже слышалось бодрое постукивание долгожданного поезда, который появился в густых клубах паровозного дыма, сливающегося с окружающим снегом, как вдруг справа ночной воздух наполнился свистом и криками людей, бегущих с другой стороны платформы в попытке добраться до станции раньше, чем отойдет поезд. Наверно, шатиловцы каким-то образом прознали, в какую сторону отбыли англичане. Возможно, с содроганием подумал Пауэрскорт, сам Шатилов и возглавляет погоню, не позабыв прихватить с собой кнут. Да, если доведется свидеться еще раз, Пауэрскорт не слишком высоко оценивал свои шансы. Поезд тормозил, приближаясь к маленькой станции. В нем было с полдюжины вагонов, включая последний, в котором ехала охрана. Пассажиров оказалось неожиданно много. Сержант вполголоса, но очень злобно ругался.

— Так что, садимся мы в поезд или нет, а, Фрэнсис? — спросил Джонни.

— Да, пошли в последний вагон перед вагоном охраны. Если остаться тут, то застрянем, как на необитаемом острове, и уж точно не выберемся.

Свистки гвардейцев звучали уже совсем близко. Машинист паровоза, если не был глух, не мог их не слышать. Согнувшись вдвое, пятеро молодцов марш-броском преодолели расстояние до поезда и вскочили в вагон. Пауэрскорт на секунду высунулся в окно — и как раз вовремя, чтобы увидеть, как последний из двенадцати человек входит в первый вагон сразу за паровозом. Этот последний был с обмотанной окровавленными бинтами головой и пистолетом в левой руке. Шатилов! — доложил Пауэрскорт своим друзьям.

— Ничего, Фрэнсис, — сказал Джонни, похлопывая по ладони большущим гаечным ключом. — Когда они войдут, скажешь, что мы из британского посольства и у нас дипломатическая неприкосновенность. Думаю, как раз поможет.

Все рассмеялись. В вагоне было десятка полтора деревянных скамеек, передние заняты четырьмя русскими тетушками. Шапоров встал на посту у двери в соседний вагон, откуда будет видно, если войдут солдаты. Сержант, карман которого был отягощен револьвером русского гвардейца, составил ему компанию.

— А можно ли отсюда выбраться на крышу вагона, Джонни? — интересовался меж тем Пауэрскорт. — Ты как думаешь? И можно ли перепрыгнуть с вагона на вагон?

— На оба вопроса ответ будет положительный, — сказал Джонни, возвращая в саквояж гаечный ключ, — особенно если ты из британского посольства и у тебя дипломатический иммунитет.

Рикки Краббе перебирал камни в своем мешке, отбирая те, что нравились ему больше, и перекладывая их в карман пиджака. Пауэрскорт проверил, в наличии ли у него позаимствованный у Шатилова пистолет и патроны к нему. Не в первый раз этим вечером он пожалел, что они не смогли пронести с собой оружие, хотя и был уверен, что всякий, кто попытался бы пройти в Александровский дворец с пистолетом, через две недели оказался бы в лучшем случае в Сибири, а в худшем — в подвале Хватова.

— Вот что, по-моему, нам следует предпринять, — сказал он, с беспокойством поглядывая на четырех тетушек. — Эти дамы нам здесь ни к чему. В вагон охраны ходу нет. Вот что, Джонни. Я думаю, что тебе, Михаилу и сержанту нужно сейчас же выбраться на крышу и пройти вперед так далеко, как только получится, до самого первого вагона. Таким образом вы окажетесь позади наших преследователей и, если ситуация обострится, сможете напасть на них со спины. Мы с Рикки возьмем на себя роль Леонидов[16] и трехсот спартанцев при Фермопилах, но думаю, надолго нас не хватит. Затем, в отличие от Леонидов, мы тоже дадим деру. Послушайте, Михаил, — отозвал он сторожевого с его поста, — нельзя ли как-нибудь избавиться от этих дам?

Шапоров сосредоточился, напустил на свое юное лицо вид великой серьезности и, подойдя к тетушкам, очень громко с ними заговорил. Через некоторое время он с пафосом показал в сторону паровоза. Одна из тетушек о чем-то его спросила. Михаил опять принялся кричать и показывать на голову поезда. С ужасом взглянув на трех англичан, почтенные дамы подхватили свою поклажу и убрались из вагона.

— Господи, да что ж вы такого им наговорили, Михаил? — покачал головой Пауэрскорт.

— Увы, мне пришлось им сказать, милорд, что вы трое собираетесь вступить в противоестественную связь прямо тут на скамейке. Я сказал, что это позорное занятие продлится до конца поездки и что их патриотический долг, чего бы это ни стоило, пойти к машинисту и лично сказать ему, какой сатанинский шабаш происходит в управляемом им поезде. Они поинтересовались, почему бы мне самому этого не сделать, на что я сказал, что должен видеть все происходящее, чтобы потом во всех подробностях доложить начальству. Они, бедняжки, ушли, распинаясь, как оскорбительно такое поведение для российских железных дорог и страны в целом.

— Молодчина, — похвалил Пауэрскорт. — А теперь давайте-ка вы трое на крышу!

После того как компания разделилась, сторожевым у двери в вагон стал Рикки-Давид. Стоя на посту, он счел нужным доложить Пауэрскорту, что, по его расчетам, лучшая позиция для разбрасывания снарядов — за одной из скамеек, примерно в конце второй трети вагона. Пауэрскорта тревожило, надолго ли удастся удержать оборону. Кроме того, он опасался, что, передвигаясь по крыше, они окажутся беззащитны. Перестрелка в таких условиях смерти подобна. И еще многое зависит от военной подготовки преследователей. Если они меткие стрелки и опытные убийцы, отряд Пауэрскорта, скорее всего, обречен. Но если это недавние рекруты, обыкновенная шелупонь в мундирах, как говаривал один полковник из старых сослуживцев Пауэрскорта, нервы у них сдадут после нескольких залпов давидовой пращи Рикки и пары точных прицельных выстрелов.

— Они идут, сэр, — ухмыльнулся Рикки, уже настроенный на свою первую битву. — Их женщины задержали. Окружили, что-то втолковывают… — Он примостился за спинкой облюбованной им скамьи, как в амбразуру, глядя в щель между деревянными планками. Пауэрскорт, устроившийся дальше, почти у самой лестницы на крышу и во внешний мир, слышал над головой шаги. Это Джонни, Михаил и сержант перемещались по крыше вагона в голову поезда. Хорошо бы эти шаги не услышали в соседнем вагоне.

Солдат, открывший вагонную дверь первым, был совсем молодой парень, лет восемнадцати, не больше. Мечтал, наверное, в армии найти себе долю получше, чем в глухой деревне. Наверняка и не слыхивал историю про Давида и Голиафа. Камень Рикки попал ему в правый глаз. От боли юному воину показалось, что он ослеп, он схватился за лицо и, скуля, упал на скамейку. Солдат постарше, который шел следом за ним, раскрыв рот, уставился на него в недоумении. Тут и его настиг меткий камешек Рикки, со стуком ударившийся о зубы. Солдат отшатнулся, осел и закрыл телом проход.

— Пора! — воскликнул Пауэрскорт и бросился через открытое пространство. Он знал, что следующим действием нападающих станет огнестрельный залп в их сторону из тамбура. Свой пистолет он заранее отдал телеграфисту, чтобы тот прикрывал его, пока он будет выбираться наружу. Если Рикки того же класса стрелок, как метатель камней, то, надо думать, из пистолета он без промаха попадет в яблочко с двухсот ярдов. Так что теперь Пауэрскорт начал взбираться на крышу, для чего требовалось преодолеть восемь перекладин лестницы. Внизу пока была тишина. Может, военных деморализовали понесенные ими потери и капитан произносит духоподъемную речь.

Оказавшись наверху, Пауэрскорт сделал несколько неуверенных шагов по покатой обледенелой крыше и оценил обстановку. Ничего страшного. Поезд движется со скоростью примерно двадцать пять миль в час. Пошел легкий снежок. Это хорошо, не будет так скользко. Да и расстояние между вагонами не больше четырех-пяти футов, преодолеть которое не слишком затруднительная задача даже для человека, который боится высоты или считает, что крыша поезда с этой точки зрения не уступает небоскребу в Чикаго. И тут до него донеслись звуки атаки. Сначала ружейная канонада, потом приглушенные крики «Ура!». А потом последовали четыре пистолетных выстрела, два вскрика и грохот шагов Рикки Краббе, выбравшегося на крышу. Пауэрскорт подумал, что они выиграли передышку, пока внизу займутся ранеными. А может, другие трое уже мертвы. Перепрыгнув на четвертый вагон, он оглянулся и увидел, что Рикки лежит плашмя и ждет, когда над крышей появится первая голова, чтобы снести ее выстрелом. Телеграфный ключ оказался отличным тренировочным снарядом для боевой подготовки. Именно в этот момент Пауэрскорт впервые ощутил надежду, что они сумеют выбраться из этой переделки. Он выполнил данное ему поручение. Завершил свою миссию. Страшно представить, думал он, делая шаг за шагом, что сказала бы леди Люси, узнай она, что он скачет по обледенелой крыше поезда ночью, зимой, а за ним гонится банда русских военных. И тут вдруг понял, что у леди Люси появилось новое основание быть им недовольной, и значительно более серьезное. Ибо от головы третьего вагона медлительно, не торопясь, двигалась к нему богиня возмездия Немезида. Наверно, Джонни и прочие спустились внутрь вагона раньше, чем эта Немезида начала свой путь наверх.

Капитан Шатилов смотрел на Пауэрскорта, и даже грязные бинты, которыми была замотана его физиономия, не мешали видеть, как он злорадствует, как торжествует.

— Добрый вечер, капитан, — поздоровался Пауэрскорт, от души надеясь, что голос его звучит спокойно. — Отличный, я бы сказал, вечер. Для вас.

Прочно расставив ноги, капитан стоял точно в центре вагона. Сначала он вынул из кармана пистолет, затряс головой и прокричал что-то по-русски. Потом, из другого кармана, достал конечно же кнут и сначала погрозил им врагу, а потом, размахнувшись, несколько раз ударил по крыше. Англичанину показалось, что хвост кнута рассекает воздух с какой-то невероятной скоростью. Затем Шатилов показал на свои часы и правой рукой с кнутом много-много раз описал окружность. Похоже, дело будет небыстрое. Этой пантомимой он сулит мне смерть не раньше чем через неделю, подумал Пауэрскорт. Шатилов проорал что-то еще. Пауэрскорт вспомнил страшные байки про русских преступников, приговоренных к тысяче березовых розог — это называлось «прогнать сквозь строй». Когда, после трехсот ударов, жертва валилась на землю, ее уносили с плаца, но стоило ей оправиться, как наказание возобновлялось с того самого счета, на котором остановилось в прошлый раз. И во второй раз наказуемый, упав, как правило, уже больше не поднимался.

Хотелось бы знать, слышит ли Рикки Краббе свист кнута или вопли Шатилова. Может, ветер относит звуки. А что, если спрыгнуть с поезда, рискнув сломать ногу? Или снег смягчит удар? Он подумал о своих детях и помолился за леди Люси. Ох, не надо было браться за это дело. Хранил бы себе верность английским кафедральным соборам с их трансептами. А капитан между тем наслаждался своей победой и злой судьбиной Пауэрскорта, растягивал удовольствие. И тут Пауэрскорту засияла надежда. Даже что-то большее, чем надежда. Он снова увидел Немезиду, на этот раз идущую по душу капитана Шатилова, если, конечно, тот вовремя не обернется. И тогда, чтобы отвлечь его внимание, Пауэрскорт заговорил и продолжал говорить, не умолкая. Он притворялся, что молит о пощаде. Он упал на колени, просительно воздев руки, и при этом просчитывая в уме то время, которое, с учетом скорости и расстояния, ему придется актерствовать, если он не хочет, чтобы его постигла та же участь, что он предуготовил для Шатилова. Он молил и молил без передыху, изображая раскаяние, и в то же время продумывал, что сделает, когда придет решающий миг. Этот миг был уже близок. Шатилов, злорадствуя, не отрывал от него глаз. Вот! Сейчас! Пауэрскорт рухнул ниц и, как мог распластавшись, всем телом вжался в ледяную крышу вагона. Замковый камень свода каменного моста на полной скорости ударил Шатилова между лопатками, сломав ему спину. Тело бросило на крышу и размазывало по своду, пока оно не свалилось под колеса, и они мяли его и месили, пока не умчались в ночь.

Рикки Краббе ползком добрался до Пауэрскорта.

— Я держал его под прицелом, сэр, но медлил стрелять, думал, вдруг я только раню его, и тогда он выстрелит в вас. Я свалил одного солдата, он поднимался на крышу. Не думаю, что найдутся охотники еще.

Пару минут спустя они спустились в первый вагон, едва не наступив на Джонни Фитцджеральда, который лежал на полу, держа в руках большие гаечные ключи. Сержант сидел рядом без кителя, подвернув рукава сорочки, готовый ко всему, что могла им послать судьба.

— Рад тебя видеть, Фрэнсис. Крестьяне, обряженные солдатами, пали в том конце поезда. Все наши уже здесь, в компании с четырьмя дамами.

Пауэрскорт заметил, что четыре тетушки, словно для тепла, жмутся одна к другой поближе к двери в паровозное отделение. Михаил стоял между ними и дверью. Один Бог знает, какого дебоша они ожидали от иностранцев. Пауэрскорт рассказал Джонни о кончине, постигшей капитана.

— Что угодно ставлю на кон, Фрэнсис, ты рад, что его больше нет с нами. Убит у моста, да? Вернее, убит мостом! Как Гораций, который спросил: «А теперь кто станет с другого конца и удержит со мной мост?»[17] Нет ответа ни в том, ни в другом случае. А сейчас, если ты отойдешь немного, я попытаюсь проделать следующее. Я уже почти закончил, все ждал, когда ты покажешься, Фрэнсис. Всю жизнь я мечтал это сделать!

Джонни ухватился за свой огромный гаечный ключ и склонился над буфером между первым и вторым вагонами. Раздался жуткий скрежет, не сразу, но сменившийся визгом металла по металлу. Потом Джонни и сержант сдвоенными усилиями постарались отпихнуть следующий за ними вагон. Глядя в ту сторону, Пауэрскорт увидел, что с дальнего конца туда вошел раненый солдат. Он направлялся к голове поезда, но отнюдь не приближался к ним, а удалялся все дальше. Они еще могли видеть удивление на его лице, перераставшее в обиду, когда он понял, что так и не дойдет до первого вагона, не доберется до Петербурга сегодня, не получит помощи врача. Джонни отцепил паровоз и первый вагон от остального состава. Остатки жалкой армии Шатилова скоро застрянут посреди заснеженной равнины. Вагоны так и будут стоять, заблокировав путь, пока за ними не пришлют какой-нибудь толкач-паровозик. Оглядывая свою маленькую команду — довольного, что удалось расчленить поезд, измазанного мазутом Джонни, Рикки Краббе в промокшей, потертой от ползания по крыше одежде, Михаила с шишкой на лбу, набитой о перекладину лестницы, когда он лез на крышу, и сержанта, безуспешно пытающегося оттереть грязь с рук, — Пауэрскорт чувствовал за них огромную гордость. Первым заговорил Михаил:

— Мне, кажется, удалось все-таки убедить дам в том, лорд Пауэрскорт, что, по крайней мере, вы тут человек вполне респектабельный. Я сказал, что вы можете доказать это по-русски. Одну минуту…

Михаил коротко переговорил с тетушками. Одна из них в упор посмотрела на Пауэрскорта и выстрелила в него залпом бурной речи.

— Мы из британского посольства. У нас дипломатическая неприкосновенность, — как сумел, выговорил по-русски Пауэрскорт, пытаясь вспомнить, где ему там Михаил велел расставлять ударения. Все четыре дамы заговорили разом. Пауэрскорт вопросительно посмотрел на Михаила.

— Они говорят, — засмеялся Михаил, — что вы настоящий чертов конокрад и что они донесут на вас, как только выйдут из поезда.


Этим же вечером, прежде чем улечься в постель, Пауэрскорт набросал письмо, которое посол должен был одобрить, подписать и утром отправить. Адресовано письмо было царю, и в нем со всеми подробностями описывалось все, что случилось с Пауэрскортом и его командой: угон лошадей, порка, полное отсутствие уважения, причитающегося гражданам Соединенного Королевства в целом и представителю Министерства иностранных дел Его Величества в частности. Как бы понравилось русским, риторически вопрошал он, если бы их дипломатического представителя, явившегося с миссией в Букингемский дворец, на обратном пути похитили и потащили на дыбу в Тауэр? О своем чудесном спасении и битве на крыше вагона Пауэрскорт умолчал. Так же он ни словом не обмолвился о существе беседы с императором. У него было множество оснований сомневаться, что письмо дойдет до адресата. Какой-нибудь придворный чин, несомненно, его прочитает, и даже этого, полагал он, будет достаточно, чтобы остановить деятельность преемников капитана Шатилова. Однако он жестоко ошибся.

Ибо назавтра в одиннадцать утра в британское посольство явился донельзя расстроенный, только что не в слезах, Михаил Шапоров. Наташа, сказал он усталому Пауэрскорту и де Шассирону, ослепительному в новой парижской сорочке, Наташа исчезла! Ее подруга этим утром была в городе, и она рассказала, что Наташа заметила за собой слежку, какие-то военные ходили за ней по пятам. Возможно, они ее и арестовали. Неужели с ней будут обращаться жестоко? Не дай Бог!

— Она ведь уже исчезала раньше, не так ли, — как мог мягко сказал Пауэрскорт, — и благополучно появилась потом, верно?

— Это было потому, что наследник болел, милорд, — ответил Михаил. — Сейчас это не так, он здоров.

Де Шассирон видел, как расстроен молодой человек. С первого взгляда было ясно, что он в Наташу влюблен. Де Шассирон и сам был не прочь в нее влюбиться. Весьма вероятно, что то же самое испытывали и все офицеры эскадрона, квартирующего поблизости от Александровского дворца.

— Вы не думаете, что они могут отыграться на Наташе за то, что произошло с капитаном и прочими в прошлую ночь? — терзаясь, спросил Шапоров.

Эта мысль уже приходила Пауэрскорту в голову. Он взглянул на часы. Брошенный на полдороге поезд уже должны были обнаружить. Возможно, нашли и изувеченное тело Шатилова. Потребуется некоторое время, чтобы восстановить ход событий и понять, как капитан встретил свой конец. Естественным будет предположить, что его убил кто-то из англичан, а не то, что он погиб, столкнувшись с мостом. Пауэрскорт в упор смотрел на гравюру с изображением Королевского колледжа в Кембридже, висевшую над письменным столом де Шассирона, с позднеготической капеллой, которая в этом городке скептиков и ученых служит бастионом любви человека к Богу. Он так и видел, как де Шассирон разгуливает там по травке, в шапочке и мантии, ведет ученые дискуссии. Небось возит эту гравюру с собой, куда б ни назначили, как напоминание о славной юности.

Позже Пауэрскорт признался Джонни, что именно эта гравюра подвигла его принять решение. Потому что, переводя взгляд с нее на де Шассирона, он уже знал, как поступит.

— Нам остается только одно, — проговорил он. — Посол уже отослал, надеюсь, то письмо, которое я набросал для него вчера ночью. Там ни слова ни про сражение в поезде, ни про бесславную гибель капитана — что, я думаю, правильно. Любое упоминание об этом имело бы, на мой взгляд, самые неприятные последствия. Да кто они такие, эти англичане? Что они тут делают? Наверное, шпионы. Нет, даже наверняка шпионы! И что же случилось с героическими защитниками царя и отечества, когда они обратились к этим злодеям и попытались традиционными русскими методами получить у них некоторые необходимые им сведения? Представьте себе, герой-капитан погиб, выполняя свой долг! Пауэрскорт и иже с ним — убийцы! В застенок их, в тюремную камеру! Смерть шпионам! Да здравствует самодержавие!

— Тут вы, пожалуй, правы, Пауэрскорт, — протянул де Шассирон. — Вас вполне могут посадить, и кто знает, сколько лет пройдет, прежде чем дело дойдет до суда. Прошлой ночью вы разгуливали по крышам поезда. Это очень полезный опыт. Может, ввиду того обстоятельства, что эти люди охраняют дороги и железнодорожные пути, вам лучше и уехать отсюда таким же образом?

— Да будь я проклят, если покину эту страну тайком, как преступник! — воскликнул Пауэрскорт. — Но самое важное сейчас — это выручить Наташу. Пойду разбужу Джонни, и мы отправимся к Хватову, на Фонтанку.

Де Шассирон посмотрел на него как на ненормального.

— И что вы намерены там делать? Занять один из чудных казематов со всеми удобствами, которых так много у них в подвале?

— Позвольте мне изложить это дипломатическим языком, де Шассирон. Я намерен от лица правительства Великобритании провести переговоры, целью которых является скорейшее освобождение мисс Бобринской, большого друга британского Министерства иностранных дел и британского правительства.

— Ну, в такой трактовке она выглядит как настоящая английская шпионка, — развел руками де Шассирон. — Это будет медвежья услуга, Пауэрскорт, которая только усугубит ее положение. Нет, на мой взгляд, разумней пустить дело на самотек. Сделать мы все равно ничего не можем. Переговоры в охранке — бесплодные мечты. С какой стати эти люди станут нам помогать?

— А я думаю, тут вы не правы. Я даже уверен в этом. Хватов уже просил меня о встрече, чтобы обсудить мою встречу с царем. Вот я и предложу ему информацию — и не обязательно всю, что у меня есть, — в обмен на немедленное освобождение Наташи.

— Но ведь он не станет вмешиваться в дела других разведывательных служб! — воскликнул де Шассирон.

— Дорогой мой, — рассмеялся Пауэрскорт, — это одно из условий существования конкурирующих организаций. Они ненавидят своих соперников больше, чем своих врагов. Могу спорить, что в охранке терпеть не могли ни покойного капитана Шатилова, ни представляемую им лавочку. Чем больше конкурент компрометирует себя перед властями, тем больше влияния у охранки.

— И как много вы собираетесь им рассказать? Больше, чем мне или послу? Учтите, это будет крайне неблагородно!

— Ну что вы такое говорите! — рассердился Пауэрскорт. — Вам прекрасно известно, что мне дано четкое указание докладывать о результатах расследования исключительно премьер-министру и только ему одному. В настоящий момент, как бы мне ни хотелось ввести вас в курс дела, де Шассирон, я просто не вправе этого сделать. В общем, посмотрим, — сказал он, вставая с места. — Сделайте одолжение, составьте мне компанию, Михаил. Хватов прекрасно говорит по-английски, но кто знает, с кем еще нам придется столкнуться на пути.


Хватов был один в своем кабинете на четвертом этаже. Злодейского вида полковник Корчин, надо полагать, трудился в поте лица своего в подвале.

— Как вы любезны, что нашли время зайти! — промурлыкал генерал. — А вы, надо полагать, знаменитый Джонни Фитцджеральд! И Михаил Александрович здесь, на тот случай, если я забуду какое-нибудь английское слово! Вы пришли, как обещали, лорд Пауэрскорт, наутро после вашей аудиенции у царя. Как вы добры! Просто чрезвычайно добры!

Пауэрскорту показалось, что со времени аудиенции у царя прошел, по крайней мере, месяц.

— Итак, друг мой, — продолжил Хватов, — насколько я понимаю, после того, как вы вышли из дворца, вам посчастливилось пережить увлекательные приключения. Ну что, я прав?

— Непременно расскажу вам о них, но, если можно, несколько позже, генерал. Сейчас же я прежде всего хотел бы просить вас о помощи.

— Помощи? У меня? Помилуйте, лорд Пауэрскорт! Чем может сын скромного школьного учителя помочь представителю величайшей державы на свете?

Пауэрскорт подумал, что насчет последнего утверждения немецкие или американские историки могли бы поспорить, но решил, что обсуждать проблемы взлета и падения империй сейчас не время.

— Дело очень простое, генерал. Оно касается нашей молодой приятельницы, госпожи Наталии Бобринской. Она помогала нам в нашем расследовании, наводила справки относительно мистера Мартина и прочее в том же роде. Ничего такого, что каким-либо образом могло бы нанести вред России, она никоим образом не совершала. Она — придворная дама Ее Величества императрицы Александры Федоровны и служит в Александровском дворце. В последнее время она заметила за собой слежку. Следили военные, из императорской гвардии. Дворцовая охрана. Сегодня утром мисс Бобринская исчезла.

При упоминании дворцовой охраны Хватов нахмурился.

— Значит, я вам нужен, чтобы ее найти?

— Да, именно так, — кивнул Пауэрскорт, — и я уверен, что с вашей помощью она будет освобождена еще до обеда.

Хватов рассмеялся, довольно-таки зловеще.

— Ну, я в этом не уверен, лорд Пауэрскорт. Думаю, вы переоцениваете мои возможности. Однако скажите, — сведя ладони домиком, он принялся поигрывать пальцами, — что у вас есть поведать мне относительно вашей встречи с Его Величеством?

В переводе это означало: столько стоит мисс Бобринская? Сколько вы мне за нее дадите? В самом деле, как много Пауэрскорт может выложить главе Охранного отделения? Совсем ничего? Или что-то? Или все как на духу, без утайки? Эти вопросы Пауэрскорт задавал себе всю дорогу от посольства до набережной Фонтанки и ответа пока не нашел. Ничего такого, что могло бы задеть интересы Британской империи, ему не известно. Напротив, кое-что из добытых им сведений представляет опасность для национальных интересов России. И все-таки все в нем противилось тому, чтобы делиться секретами с главой контрразведки страны, которая не связана с Великобританией союзническим договором. Дело обстояло бы совсем иначе, сиди сейчас напротив него не Хватов, а обладающий изысканными манерами, плетущий элегантные интриги под сенью Ватто руководитель разведки французской.

— Если я поделюсь с вами, генерал, обещаете ли вы освободить мисс Бобринскую? — осведомился Пауэрскорт, надеясь, что такая общая формулировка пройдет. Однако Хватов для этого был слишком тертый калач.

— Ну, так дело не пойдет, друг мой. Я пообещаю освободить юную даму — если смогу, а вы мне ничего не расскажете! Лучше давайте-ка расскажите, что там у вас произошло, и тогда я скажу, смогу ли я сделать то, что вы просите.

— Но в таком случае, генерал, — настала очередь торговаться Пауэрскорту, — может выйти так, что я вам все выложу и ничего не получу взамен! Если, конечно, предположить, что вы, генерал, человек неблагоразумный, но ведь мы оба знаем, что это не соответствует действительности!

Как ни странно, Пауэрскорт был твердо уверен, что этот человек, который собственноручно порол заключенных, а некоторых из них, самых несчастных, даже убивал, выстраивая живые картины на сюжеты из классической живописи, сдержит свое слово.

— Ну, так мы с вами можем продолжать весь день! — рассмеялся Хватов. — Навыка хватает! Однако, лорд Пауэрскорт, я прошу вас мне верить. Если вы расскажете мне, что узнали, и я сочту, что рассказанное вами — правда, мы посмотрим, как поспособствовать освобождению юной дамы. Если же вы мне не верите, что ж, тогда вам лучше уйти. Таким образом, вы не скомпрометируете ни себя, ни вашу миссию. Ваши сведения останутся при вас, а мисс Бобринская останется под замком. Но я все-таки надеюсь, что вы не уйдете.

Наступило молчание. Молчали все, и Шапоров, и Фитцджеральд. Потом Пауэрскорт поднял руку. У него в голо