Book: Робин Гуд



Робин Гуд

Ирина Измайлова

Робин Гуд

Купить книгу "Робин Гуд" Измайлова Ирина

Пролог

Палестинский крест

Робин Гуд

Глава 1

Опустевший замок

Семеро всадников, которые сырым летним утром ворвались в старинную цитадель, наверняка рассчитывали застать здесь ее обитателей и были готовы к тому, что непрошеных гостей не захотят впустить: у двоих всадников имелись метательные крючья с привязанными к ним прочными веревками.

Ров оставался сух, и захватчики надеялись, легко перейдя его, с помощью крючьев и веревок одолеть одну из стен.

Но их задача оказалась куда легче – подъемный мост был опущен, а старинная, массивная решетка ворот поднята. Поэтому всадники, облаченные в боевые доспехи, как ни удивило их это открытие, не замедлили хода. Подковы их лошадей прогрохотали по толстым дубовым доскам, и затем грохот утих под каменной аркой внешней стены замка.

Замку было не меньше трехсот лет, его строили в середине восьмого века от Рождества Христова, но не окажись он сейчас в таком запустении, им по-прежнему любовались бы жители окрестных поселений, а недругам было б нелегко его захватить.

Высокие, в десяток туаз[1] мощные стены, сложенные из массивных каменных плит, образовывали правильный восьмиугольник, так что с каждой из угловых башен свободно просматривались остальные. Широкий и глубокий ров подходил к стенам вплотную. На самих же стенах было достаточно места, чтобы, если понадобиться, вести бой, а во время осады варить смолу и угощать ею осаждающих. За сооруженными по краям зубцами могли укрываться лучники. Внутри двора, образованного стенами, располагались жилые постройки, конюшни, кузница и несколько хлевов: прежде здесь держали домашнюю скотину. Донжона[2] не было, в те годы его возводили редко, но и без него сооружение смотрелось внушительно и сурово.

Теперь, спустя три столетия, любой, кто кинет взгляд на старинный замок, заметил бы его запустение. Ров почти пересох, вода заполняла его только в весеннее половодье и порой в пору сильных осенних дождей. Края, скаты и дно заросли кустарником. Кустики и деревца проросли кое-где и на ветшающих стенах, из которых стали выпадать камни.

Однако замок оставался жилым: цепи подъемного моста по-прежнему аккуратно чистились и смазывались, как и ворот, с помощью которого поднималась решетка, закрывающая арку.

Прошло не более получаса, и те же семеро всадников вновь показались в проеме неширокой арки. Вид у них был обескураженный, а тот, что ехал первым (и туда, и обратно) бранился самыми грязными словами, какие только мог найти во французском языке.[3]

– Кто-то предупредил зловредную ведьму! – орал он в ярости, – Будь я проклят и нынче, и в будущем, если ее кто-то не предупредил! Куда она могла подеваться?! А слуги где?!

Он обернулся к своему маленькому отряду:

– Вы точно все осмотрели?

– До последнего уголка! – отозвался один из тех, возле чьего седла болтался осадный крюк с бухтой прочной пеньковой веревки. – Да и что там осматривать? Три четверти построек заброшены, полы сгнили, балки рухнули. Негде прятаться. Тем более, бабе, да еще на сносях… В каморке, что в левом крыле, живет старик-конюх, рядом – кухарка, она же домашняя прислуга. Ни он, ни она даже и не знали, что их госпожа не в замке, думали – спит. Я их потряс, как следует, только охают, да ахают. Не врут, точно вам говорю. Нет, нет, мессир, она, как видно, одна улепетнула. Кучер показал единственную в замке лошадь – та три дня, как захромала.

– Так что же, эта сумасшедшая убежала пешком?! – взревел предводитель отряда. – И я должен в это поверить?!

– Придется, мессир, – заметил другой воин. – Скорее всего, у нее при себе было немного денег, либо побрякушка какая-нибудь ценная, и она понадеялась в долине, а может, на дороге разжиться лошадкой, мулом или ослом. Да, как там ни крути, отсюда она удрала. И, надо думать, прямо у нас под носом. Может, кто ее видел? Стоило бы спросить вон у тех вилланов[4].

С этими словами он указал на двоих крестьян, что пасли неподалеку от рва пару десятков овец.

– Эй вы! – предводитель отряда подскакал вплотную к селянам. – Вы давно здесь?

– Так, только-только пригнали стадо, ваша милость! – ответил, склоняясь перед рыцарем, пожилой виллан в овечьем плаще и стеганой шапке.

– Врешь, скотина! Когда мы приближались к замку, вы уже топтались здесь со своими овцами! Говори, кто выезжал или выходил из этих ворот? Кого вы видели на мосту, и куда она или они направились?

Крестьяне в испуге пятились от наезжающего на них рыцаря, а овцы с протяжным блеянием стали расползаться по кустам.

– Милорд[5]! – вступился за своего товарища пастух помоложе. – Лори говорит вам правду: мы тут совсем недавно и точно никого не видели. Мост этот, когда мы пришли, был уже опущен.

– Я велю моим лучникам перестрелять всех ваших овец, если вы мне не скажете правду! – теряя последнее терпение, взревел предводитель отряда. – А будете молчать и дальше, отправим вас вслед за овцами!

– Это на монастырской-то земле? А по какому праву?

Голос, произнесший эти слова, был так звучен и так спокоен, что все семеро всадников и оба крестьянина тотчас на него обернулись.

На тропе, что шла, огибая ров, от холма к заросшей лесом низине, стоял высокий человек в серой монашеской сутане и с крестом на груди. На вид он был молод – лет двадцати пяти или чуть старше, но держался необычайно уверенно. Этого не мог не заметить предводитель отряда захватчиков.

Монах был уж точно не простой, к тому же, резкие черты его худого, подвижного лица выдавали немалую внутреннюю силу, и рыцарь не посмел заговорить с ним так же грубо, как обычно говорил со всеми, кого считал ниже себя.

– Не сердитесь, святой отец! – с досадой воскликнул рыцарь. – Просто эти скоты нас обманывают.

– Они не обманывают вас, милорд! – спокойно возразил монах. – Взгляните, трава на поляне, куда они пригнали овец, общипана только с одного края, значит они здесь едва ли более часа. А из низины ворот замка не видно.

– Возможно. Но, судя по всему, та или те, кого мы ищем, покинули замок как раз около часа назад. Зола в очаге, в одной из верхних комнат была еще теплая.

Молодой священник улыбнулся:

– Значит, туда положили много дров, и дрова долго горели. Так обычно делают, когда хотят, чтобы над крышей был виден дым, и окружающие думали, будто хозяева дома. А люди из замка уехали больше трех часов назад.

– С чего ты взял это, монах? – вновь теряя терпение, взвился рыцарь.

Улыбка монаха стала еще благодушнее:

– Чтобы вам было удобнее ко мне обращаться, милорд: меня зовут отец Антоний. Я – аббат[6] обители святого Доминика. Наш монастырь вон за тем пригорком, и все земли здесь наши, кроме долины, что примыкает к восточным стенам замка – она все еще в собственности его владельцев. Что же до того, почему я так уверен в давнем отъезде владелицы, так это очень просто. Странно, что вы и сами не заметили.

– Не заметил чего?

Рыцарь вновь овладел собой, едва услыхав имя монаха. Он не раз и не два слышал о нем и знал, что с этим выскочкой, получившим во владение аббатство в возрасте, когда другие монахи не грезят о таком почете и в мечтах, связываться небезопасно. Аббата Антония жаловал здешний епископ и, как поговаривали, сам папа. Знать бы еще, за что?

– Посмотрите на землю, – столь же ровным голосом ответил на вопрос рыцаря аббат. – Нет, нет, не на ту, что у нас под ногами. На склоне рва, что под мостом. Видите: она совершенно сухая. Как раз там – место, где и травы нет, так что видно очень хорошо. А ведь сейчас моросит дождь. Уже стихает, но часа четыре он шел, он пошел, едва рассвело. Но если бы мост три часа назад был поднят, то эта часть земли непременно бы вымокла. Или я не прав?

– Правы, святой отец! – вынужден был согласиться рыцарь. – А вы часом не знаете: в этот замок вчера или сегодня на рассвете кто-нибудь приезжал?

– Вчера и сегодня утром я был у себя в обители. Вот только сейчас отправился в долину. У старосты здешней деревни третий день тяжко хворает дочь. Я – ее духовник и не смог отказать старосте в просьбе ее исповедать.

– К дочери виллана ходит сам аббат? – не удержался от ехидного сомнения всадник.

Улыбка пропала с лица отца Антония, но голос его, когда он отвечал, остался таким же ровным:

– Быть может, вы не расслышали, милорд: это моя духовная дочь. Но я хожу и не только к ней. Вся наша паства – здешние крестьяне. А у монахов в обители полно работы: у нас ведь есть свое стадо, несколько овец вчера окотились, надо, чтобы приплод не пропал. И на сыроварне – довольно дел, да и других занятий хватает.

Этого аббата положительно нельзя было смутить неожиданным вопросом, однако его слова вызвали у рыцаря неожиданную мысль:

– А что, ведь хозяева этой развалины, – он пренебрежительно кивнул в сторону замка, – они ведь тоже ваши чада, святой отец?

– Конечно, – кивнул отец Антоний. – Во всяком случае, были ими. Уверен, вы знаете, что владелец замка граф Лестер два месяца назад был убит.

– Слышал об этом. Ну, а его молодая женушка? Она ведь тоже наверняка вам исповедовалась? Не говорила ли, что собирается уехать отсюда? А, может, сказала, куда поедет?

Неожиданно монах рассмеялся. Этот смех почему-то сделал его, и без того жесткое лицо еще тверже, а голос вдруг зазвенел металлом:

– Послушайте, милорд рыцарь, неужто, вы и вправду не понимаете, о чем сейчас спросили? Попросту предложили мне нарушить тайну исповеди. Вы что же, не христианин?

Аббат не видел лица всадника: шлем закрывал его до самого подбородка, но даже этот подбородок стал багрового цвета, чего не смогла скрыть не слишком густая борода. Руки в железных перчатках, сжавшись в кулаки, невольно натянули поводья, и конь рыцаря, заржав, едва не прянул на дыбы.

– А если я щедро заплачу за ваш ответ? – с трудом подавив гнев, вытолкнул всадник.

– Вряд ли вы так богаты. Кто же за какие угодно деньги отправит свою душу прямиком в ад? Здесь я могу, конечно, прожить долго, но после смерти-то буду жить вечно. А у кого же столько золота, чтобы оплатить вечность адских мук?

После этих слов рука рыцаря невольно скользнула к рукояти висевшего у его пояса меча. Но он вовремя опомнился. Будь этот строптивец не любимчик епископа и, возможно, папы, можно бы и не церемониться. Но с отцом Антонием связываться нельзя.

«Тем более, что благосклонность старого индюка епископа может понадобиться и мне!» – с досадой подумал рыцарь.

– Ты много берешь на себя, монах! – бросил он, разворачивая коня, и махнул рукой своим спутникам: – Едем! Мы и так потеряли уйму времени. За мной!

Отряд исчез в дождевой пыли, и оба виллана дружно перекрестились.

– Кабы не вы, господин аббат, он бы убил нас! – воскликнул старый пастух. – Господи помилуй, кто ж это такой? Вы не знаете?

– Вероятно, знаю, – ответил монах, глядя не вслед уехавшим, а в печально-пустой проем старой арки. – Но тебе, Том, спокойнее будет этого не знать. Этот человек думает, что если закрыть лицо до подбородка, становишься неузнаваем. Он ошибается.

– Сколько бед обрушилось на нас в последнее время, святой отец! – воскликнул Том с искренней болью. – Не иначе, мы чем-то сильно нагрешили. Уж как хорош был наш граф! Беден, чуть ли не как мы все, зато защищал нас, помогал. Зерном делился в неурожай, разбойников в нашем лесу вывел дочиста. Кто и за что мог его убить?

Отец Антоний ответил не сразу. От ворот замка он перевел задумчивый взгляд на овец, покинувших спасительные кусты и вновь лениво щипавших траву возле самого рва. Дождь кончился, и проглянувший меж тучами косой луч солнца сразу сделал менее мрачной полуразрушенную цитадель, а пасущиеся овцы добавили картине ощущение покоя. Казалось, семеро блистающих кольчугами и шлемами грозных всадников, были просто ненадолго возникшим видением.

– Я слышал, – наконец заговорил аббат, – будто графу Экберту отомстили за его попытку стать королем.

– Так это правда? – ахнул на этот раз младший из пастухов. – Наш граф, при всей его бедности задумывал подняться так высоко?

– Семь лет назад он не был еще настолько беден, – улыбнулся отец Антоний. – Том наверняка помнит, что земли у него было куда больше, а, стало быть, и дохода. У него отобрали большую часть надела норманнские бароны именно из мести, потому что он пытался сделать невозможное – вернуть власть английскому королевскому роду. И граф имел на то право: он ведь был прямым потомком первого английского короля, которого тоже звали Экбертом. Да и надежда его казалась не такой уж несбыточной: король Генрих, сын могучего Вильгельма, когда-то захватившего Англию, умер, не оставив сыновей, и долгие годы у нас царили смуты и войны[7]. Надо было положить этому конец, вот и пришлось прибегнуть к древнему обычаю: созвать Уитегемот[8]. Многие из уцелевшей местной знати верили, что возможно возродить английский престол. Как же это было наивно! Конечно, избрали норманна, нашего нынешнего короля Генриха, и, сказать по совести, правит он справедливо. Но его вассалы не простили графу Лестеру отваги и гордости, с которыми тот заявил свои права на престол – за несколько лет они его совершенно разорили, по сути, сделали нищим.

– Но убивать-то было зачем? – упрямо не понимал старый пастух Том.

В глазах аббата мелькнуло сомнение, потом он усмехнулся:

– Этого вам тоже лучше не знать, братья. Только верьте моему слову: убили его вовсе не из-за того давнего дела. Прошло семь лет, и если бы норманнские бароны хотели, то за это время наверняка десять раз покончили бы с графом. После разорения ему ведь даже дружину свою пришлось распустить. Нет, или это и в самом деле был несчастный случай на охоте, или у лорда Экберта были и другие враги.

И добавил совсем тихо, так что крестьяне не могли его услышать:

– Скорее всего, мы их сейчас видели.



Глава 2

Встреча на дороге

Свинцово-синий горизонт перечертили одна за другой две молнии, и следом дважды грохотнул гром. Но прозвучал он уже не грозно, почти лениво, давая понять, что гроза уходит, и его дело просто дать ей отбой.

Однако дождь и не думал заканчиваться – напротив, стал крупнее и пошел чаще. Рытвины дороги переполнились, вода, желтая от перемешанной с песком глины, ручейками потекла к обочинам.

Возчику стало еще труднее: сверкавшие время от времени молнии, по крайней мере, освещали путь, а теперь его и вовсе не было видно – фонарь, коптивший на прибитой к передку телеги палке, давал света ровно столько, чтобы возчик мог рассматривать тощий зад своего мерина и его перепачканный в глине хвост. Да и сам мерин тянул слабо. Разбитая, набухшая водой дорога, в которой колеса телеги вязли все больше и больше, была ему не по силам. И только привычка служить своим хозяевам мешала ему (вот уже который год) мирно околеть от старости.

– Матушка! – возчик обернулся, ежась под толстым, грубого сукна плащом, с ворота которого ему за шиворот то и дело проливались холодящие струйки. – Матушка, мы сейчас увязнем! Темнеет прямо на глазах – вот-вот ночь, дороги уже не видно. А впереди – ни огонечка… Может, остановимся? Страсть, как хочется залезть к тебе, под парусину!

– Ты совсем потерял совесть, Тимоти! Не можем мы торчать ночью посреди дороги – нам надо отыскать жилье, чтобы позаботиться о бедной хозяйке, и о детках.

При этих словах парусиновый полог откинулся, и из-под низкого навеса, натянутого на четыре половинки бочечных ободьев и прикрывающего сзади две трети телеги, высунулась женщина в простом, но опрятном чепце. Чепец обрамлял круглое лицо с мелкими чертами и ярким румянцем на полных щеках. Уж если на севере Англии у женщины лет сорока с лишним такой румянец, то здоровьем ее Бог не обделил. Ее сын, тот, что правил старым мерином, очень походил на мать. У этого двадцатилетнего парня лицо было как круглое спелое яблоко, да к тому же, от глаз и до подбородка по нему рассыпалось великое множество веснушек.

Услыхав гневный ответ матери, Тимоти лишь уныло пожал плечами под мокрым сукном.

– Да хозяйке-то, матушка, уж ничего от нас не надобно… А деток ты и накормила, и укутала, как следует. Парусину я сам просмолил, весной еще, помнишь – когда дядюшка Майлс в нашей телеге сукно на ярмарку возил, дождь ее не промочит, хоть бы и до утра шел. Места под навесом и для меня хватит, глядишь, и дождались бы рассвета, а там уж…

Но женщина не пожелала дослушать до конца рассуждения сына.

– Ах ты, ленивый оболтус! – еще пуще разгневалась она. – Это значит, бедной покойнице еще неизвестно, сколько лежать без отпевания, детишкам спать в холодной телеге, пускай даже и закутанным, чтоб только ты, разбойник эдакий, не промок да, не приведи Господь, не простудился?! А ты подумал своей рыжей головой, что если дождь будет идти до утра, то утром мы можем и вовсе не проехать по этой дороге? Мерин и так чуть жив, а еще и накормить его можно только соломой, на которой сижу я с детьми, да лежит наша бедная хозяюшка. Ну-ка, слезай с передка, снимай фонарь, да веди мерина под уздцы. И ему легче будет, и дорога станет тебе видна.

– Как скажешь! – уныло повиновался Тимоти, немного повозился с фонарем, и в следующую минуту деревянные подошвы его башмаков гулко шлепнули о дорожную грязь.

– Еще, туда ли мы едем? – через какое-то время вновь подал голос парень. – Вдруг дорога раздвоилась? В темноте можно было и не заметить.

– Да нет тут другой дороги! На много миль нету, ни вперед, ни назад. – уверенно возразила из-под навеса женщина. – Я ведь помню эту дорогу: еще мили[9] две, ну три, никак не больше, и мы доберемся до мельницы, она первая на пути к большому селу. Мельник, надо думать, меня вспомнит: года четыре назад мы с братцем Майлсом ночевали на мельнице, когда вместе ехали в Ноттингем, на ярмарку. Я тогда еще помогла повитухе принимать пятого сыночка мельничихи. Дам пару монеток, так мельник и священника позовет – там хороший священник. И похороны устроим – уж я придумаю, что им рассказать: откуда, мол, женщина и отчего родила посреди дороги. Вряд ли стоит говорить правду чужим людям: может статься, нас уже ищут? Но дальше везти ее никак нельзя.

Последних слов матери парень уже почти не расслышал – их заглушили шум дождя и скрип тележных колес. К тому же, Тимоти был занят теперь одной мыслью: как выбрать лучший путь между заполненными водой рытвинами. Слюдяные оконца фонаря совсем закоптились, а горевшая в нем сальная свеча грозила вот-вот потухнуть: и дождь, и поднявшийся ветер могли легко проникнуть под медную крышку.

Прошло, должно быть, около получаса, но путники были наверняка еще очень далеко от заветной мельницы, как вдруг позади них послышался отчетливый топот копыт и голоса, а вскоре телегу догнали двое всадников. Ехавший вторым, держал в руке почти такой же фонарь, как тот, которым пытался освещать дорогу молодой возчик.

– Куда держишь путь, добрый человек? – окликнул один из них, обращаясь к Тимоти.

– В Ноттингем, – отозвался юноша, останавливая мерина и кланяясь, ибо даже в дождливой мгле сумел рассмотреть всадника и понял, что перед ним рыцарь. – То есть, пока что нам надобно в селение, что под Ноттингемом, как же его?.. Мы хотим остановиться на мельнице.

– И я еду в Ноттингем. – всадник поправил капюшон плаща, с которого струями стекала вода, и лучше вгляделся в склонившегося перед ним парня. – Но и нам с моим слугой не помешало бы заночевать в тепле. Что там за село и что за мельница?

В этот момент мать Тимоти решила вмешаться в разговор. Она вновь высунулась из-под навеса и проговорила по-английски (ибо всадник обратился к ее сыну именно на этом языке), стараясь, однако, использовать норманнские обращения, чтобы путник, не дай Бог, не обиделся:

– Бог вам в помощь, мессир рыцарь! Не обессудьте, мой сын плохо знает эту дорогу, а вот я ее знаю. Селение называется Бенксли, оно в шестнадцати с половиной милях от Ноттингема, а мельница принадлежит вольному крестьянину[10] по имени Кристиан Кей. Мы хотим попросить у него приюта, во-первых потому, что места в его доме достаточно, а во-вторых, нам нужна помощь: мы везем маленьких детишек и покойницу.

– Покойницу? – всадник перекрестился, и то же самое сделал его слуга, закутанный в такой же плащ с капюшоном. – Господи помилуй, да что же такое приключилось, что у вас в повозке оказалась покойница, да вдобавок еще и дети?

Женщина, в свою очередь, сотворила крестное знамение:

– Мы подобрали бедняжку по дороге, мессир. Куда шла и как оказалась на этой дороге одна, она так сказать и не сумела. Но была на сносях, вот и родила прямо в нашей телеге. Слава Богу, мне удалось, как надо, принять роды, я-то в этом понимаю, хоть и не повитуха, а кормилица. Только вот, разрешившись от бремени, бедная женщина тут же и отправила свою душу ко Господу. Хорошо еще, что моей младшенькой дочурке два годочка, я ее еще кормлю грудью, молока много, хоть на двоих, хоть на троих хватит! Только теперь вот мы со старшим сыном не знаем, что нам делать… Не каждый ведь день принимаешь роды посреди проезжей дороги!

В подтверждение пространного рассказа кормилицы из-под навеса почти тотчас послышался тихий писк.

– Вы сделали доброе дело! – рыцарь вновь отряхнул свой капюшон и плотнее надвинул его на голову. – И я хочу помочь вам. Женщина, как зовут тебя и твоего сына, и откуда вы сами?

– Я Флориана Тайлер, – с готовностью отозвалась кормилица. – Сына зовут Тимоти Тайлер. Это первого моего мужа, Лоренса, сыночек, Лоренс давно уж умер. А доченька от второго брака, я три года назад вышла за деревенского горшечника Квентина, он Лоренсу двоюродным братом был. Родила малышку Дженни, да через полгода и второго мужа схоронила – оспа у нас в тот год половину села извела…

– Вы вилланы? – прервал разъяснения Флорианы рыцарь.

– Нет, мессир, вольные крестьяне, живем в миле от Лестера. Да вот, решили перебраться в Ноттингем: Тимоти неплохой кузнец, так отчего бы ему не вступить в гильдию и не стать подмастерьем какого-нибудь мастера? А там и сам мастером сделается. У нас родня в Ноттингеме, ну я и еду с сыном – может, поживу с ним, а, может, вернусь назад – дом-то оставлен на старшую дочь и ее мужа, вдруг я им еще понадоблюсь?

Смелая женщина! – одобрил рыцарь. – Не всякая крестьянка решится так вот отправиться в путь, да еще потом, возможно, в одиночку возвращаться. А что же вы впрягли в телегу такого старого и тощего конягу? Неужто у вольных крестьян не нашлось лошади получше?

– Были, были! – не растерялась Флориана. – Еще две лошади. Да одна месяц назад пала, невесть, от какой хвори, а вторую мы оставили зятю: лето на исходе, как же везти зерно на мельницу, да на продажу? А этот мерин верно служит нам уже почти двадцать лет, и, уж поверьте, мессир, не издохнет, покуда не довезет нас, куда надо – у него совесть есть!

– Всем бы таких слуг! – рассмеялся всадник. – Ладно, оценим столь глубокую верность и поможем ему. Карл! – он обернулся к своему спутнику. – Слезай-ка с седла да впряги свою лошадь в телегу. Ты ведь умеешь править? Знаю, что умеешь. А мерина Тимоти пускай просто ведет под уздцы. Если у мельника и впрямь много места, то мы с Карлом тоже там заночуем. Я хорошо заплачу, и дам денег на отпевание и погребение несчастной женщины. Видно, с ней приключилась большая беда!

– Да пошлет вам Господь всяческих благ, мессир! – воскликнула, всплеснув руками, Флориана. – А то я уж и не знала, как быть: денег у нас не так много, считайте, только-только хватило бы на взнос в гильдию, а ведь и умершую без похорон не оставишь! Ох, простите меня, мессир рыцарь: кажется, дочурка проснулась. Сейчас и разревется, если я ее не успокою.

И с этими словами добрая кормилица нырнула под парусиновый навес.

Глава 3

На мельнице

Спустя какое-то время впереди показался тусклый свет, послышался мерный плеск воды, а затем в свете проступившей сквозь тучи луны обозначился силуэт мельницы. Ее нижний этаж был действительно много больше, чем обычно бывает, и Флориана Тайлер отлично знала, почему: у мельника Теодора Кея, отца Кристиана, было в семье девять детей. Сам же Кристиан, когда кормилица его видела в последний раз, радовался рождению пятого сына и явно не собирался на этом останавливаться. Нижний этаж надстроили с правого и левого крыла еще лет сорок назад, а теперь Крис думал и о новой пристройке: у него были сплошь сестры и только один брат, ныне уже умерший, а вот ему придется жить с несколькими сыновьями, да те еще могут привести в дом жен.

На стук в невысокую тесаную дверь сперва отозвался только собачий лай, но затем простучали деревянные подошвы, и женский голос спросил:

– Кто там в такой час?

– Рыцарь Саймон Локсли из Ноттингема! – ответил путник. – Со мною слуга и еще двое… хм, пожалуй, пятеро путников, но двое из них занимают пока очень немного места. Дайте нам приют, добрые люди, и я вас щедро награжу.

– Имя рыцаря Локсли мне знакомо! – донесся из-за двери низкий голос мельника. – Отворяй, жена, отворяй!

Мельница Кристиана Кея была сложена из грубо отесанных плит известняка, переложенных дерном и замешанной с песком глиной. Большая печь обеспечивала теплом весь нижний этаж. В ней же и готовили, возле нее же сушили травы, которые хозяйка и ее дети, как видно, умели собирать: густой запах разнотравья, цветов, кореньев наполнял просторную комнату, куда вошли, переступив порог, путники. Пучки растений были развешены по всем стенам, на которых, кроме них, красовались пара хомутов, лук и колчан с тремя стрелами, длинный плащ и широкая куртка. Земляной пол оказался чисто выметен, хотя местами на нем виднелись широкие белые мазки: начисто вымести слегка просыпавшуюся муку было не под силу даже самой аккуратной хозяйке. Деревянная лестница вела из нижнего помещения наверх, а два невысоких дверных проема в соседние комнаты.

Всю мебель составлял сколоченный из струганных досок длинный стол, пять лавок, одинаковой длины и ширины, большой ларь, увенчанный двумя стопками глиняных чашек, да притороченная к стене низкая лежанка, покрытая травяным тюфяком и толстым суконным одеялом.

Белая с черным собака, только что ответившая на стук в дверь звонким лаем, деловито обнюхала рыцаря, первым переступившего порог, и ринулась встречать остальных, уже не проявляя никакой враждебности: раз хозяин впустил, значит, свои, но проверить все равно надо – таков порядок.

Крис Кей был сорокалетний здоровяк мощного сложения, скорее похожий на кузнеца, чем на мельника. Темноволосый, коротко стриженный, с такой же короткой бородой, с лицом, полным невозмутимого благодушия, он сразу производил впечатление крепости и надежности, как и его на славу сработанный дом. Мельничиха была на две головы ниже мужа, среднего роста, белокурая, полная и кругленькая, однако быстрая в движениях. Она встретила вошедших в чистейшем чепце и фартуке, с руками, чуть не по локоть вымазанными тестом – перед появлением гостей хозяйка как раз собиралась печь хлеб, для чего старший сын, крепыш лет тринадцати, деловито раздувал в печи огонь и подкидывал туда хворост.

Других детей в комнате не было, но их возня долетала из соседнего помещения – похоже, они из-за чего-то ссорились.

– Входите, добрые путники! – тем же сочным басом пригласил мельник гостей. – Если темнота и непогода застигли вас в дороге, то здесь вам найдется, где обсохнуть, обогреться и передохнуть. – Роби! – это относилось к возившемуся у печи мальчугану. – Помоги этому парню, – хозяин кивнул на Тимоти, – распрячь коня. А потом отведи лошадей в конюшню и задай им сена. Не извольте гневаться, сэр рыцарь: конюшня у нас маловата, и наша кобыла вот-вот разродится, так что обоих ваших лошадок придется ставить в одно стойло. Думаю, поместятся. А ты, жена, вытирай руки, да собирай на стол.

– Спасибо, добрый человек! – искренне поблагодарил рыцарь Локсли. – Но, прежде всего, нужно куда-нибудь отнести тело умершей – грех оставлять ее в телеге, на улице.

– Покойницу придется спустить в чулан, – с некоторым смущением проговорил Крис. – В комнатах-то класть никак – здесь натоплено. А в чулане у меня чисто – я там зимой дрова держу, чтоб не украли, да мешки, да корзины всякие. Поставим рядком пару лавок, накроем рогожей, вот и будет ладно. Сейчас уж поздно идти за нашим священником, это почти три мили топать, а утром я поеду к нему и попрошу, чтоб позволил отвезти усопшую в храм, да там и отпеть.

Пока он говорил, в дом вошла Флориана, неся большую плоскую корзину, в которой едва заметно шевелился клетчатый сверток. Другой рукой женщина сжимала крохотную ладошку ковылявшей рядом с нею малышки. Девочка путалась в подоле полотняной рубашки, терла спросонья глазки и старалась прижаться к широкой материнской юбке. Сверток в корзине тихонько попискивал, и добрая женщина, глянув на мельничиху, проговорила:

– Помоги мне, Джуди. Тебя ведь так звать? Мне бы воды, чтобы помыть их с дороги, да куда-нибудь уйти и покормить…

Мельничиха без лишних слов наполнила теплой водой большой глиняный горшок и понесла в соседнюю комнату, откуда тотчас, как горох, высыпались мал мала меньше еще четверо ребятишек.

– Поиграйте пока здесь. Только, чтоб не мешать взрослым!

Голос Джудит был не особенно суров, и мальчишки, оставив без внимания ее последние слова, тотчас затеяли шумную возню под столом, однако получили грозный окрик отца и тут уже поутихли.

– В той комнате еще моя дочка спит, – сказала хозяйка, оборачиваясь с порога. – Она младше твоей – едва год сравнялся. Не обращай на нее внимания, Флори – эта не проснется: уж если ее не будит тарарам всей оравы братишек, значит, сон крепче некуда. Там же, на лежанке, можно и уложить детишек.

Флориана подняла до сих пор опущенную голову, и в ее глазах неожиданно блеснули слезы:

– Спасибо, Джуди! Но если бы можно было…

– Что? – спросила мельничиха.

– Если бы и эту бедную женщину, их мать, ненадолго принести в дом, обмыть и переодеть! У меня есть платье, почти что новое. Я детей покормлю, уложу и сама все сделаю. И заплачу.

– Конечно, конечно! – засуетилась Джуди. – Как же иначе!

– Заплачу за все я, – проговорил рыцарь, поднимаясь с соседней лавки и высыпая на стол горсть серебра. – Эй, Тимоти, если ты управился с лошадьми, то пойди вместе с моим оруженосцем Карлом да принесите бедняжку в дом, а когда женщины ее приоденут, осторожно опустите тело в чулан.

Войдя в дом, Саймон Локсли снял свой промокший плащ, и стало видно, что он – еще молодой мужчина лет тридцати пяти, высокий, ладно скроенный, с очень подвижным лицом, на котором всего выразительнее были глаза, карие, глубокие, со взглядом одновременно проницательным и открытым. При этом у рыцаря была светлая кожа, пепельные волосы, но черные брови и ресницы. Бороду он обычно брил, но после долгой дороги его лицо обрамляла узкая темная полоска отросшей щетины.



Одежда Саймона тоже говорила о том, что он проделал долгий путь и был готов ко всяким неожиданностям такого пути: кольчуга, шлем, надетый поверх кожаной шапки и бармицы[11], длинный, до колен гамбезон[12], кольчужные чулки и сапоги из мягкой кожи. У пояса висел меч в ножнах.

Флориана вслед за мельничихой ушла в другую комнату, а Локсли присел на лавку и сосредоточил свое внимание на детях, все так же возившихся под столом, но уже не шумевших – отца они явно привыкли слушаться.

В это время его оруженосец и рыжий Тимоти осторожно внесли в дом и уложили на ближайшую к двери лавку укутанное в рогожу тело. Молодой Тайлер, перекрестившись, развернул бедный покров, и перед рыцарем, мельником и его женою предстала сказочная красавица, как будто не мертвая, а глубоко уснувшая. Женщине было на вид никак не более восемнадцати. Ее чистая белая кожа, нежные, совершенные черты полудетского личика, окруженного светлыми, будто облака локонами, безупречная форма сложенных на груди рук, – все говорило о благородном происхождении умершей, равно как и тонкое дорогое сукно ее платья, и золотые серьги, вдетые в маленькие уши.

Почти ничто в ее облике не напоминало о печальном конце, разве что бледность губ, чуть искривленных от боли. Ее красота завораживала, и казалось, достаточно было громко окликнуть, чтобы спящая пробудилась.

Джудит нагрела еще пару горшков воды, принесла несколько чистых кусков холста и старательно разложила их на соседней лавке. Вскоре из соседней комнаты появилась кормилица и подошла к покойнице. Слезы, уже раньше выдавшие Флориану Тайлер, теперь ручьями потекли по ее щекам. Она ничего не могла поделать с ними, но при этом ловко и справно раздела и обмыла умершую, надела на нее чистое светлое платье, расчесала и заплела в косы ее длинные белокурые волосы.

Мужчины при этом отвернулись и отошли в другой конец комнаты, зато ребятишки, все пятеро, один за другим высовывались из-под стола, шептались и с любопытством глазели на происходящее, пока отец вновь не прикрикнул на них, сделав свой голос таким грозным, что разноцветные головенки, от совсем темной, до почти белокурой, исчезли надолго.

Когда женщины завершили свое печальное занятие, Саймон Локсли знаком велел Карлу и Тимоти унести тело, а мельничиха позвала детей покинуть их убежище:

– Эй, сорванцы? Не голодные? Нет? Тогда ступайте спать, и чтоб мы вас не видели и не слышали, а если разбудите малышню, и я услышу рев, каждого отстегаю хворостиной, не разбирая, кто больше виноват. Поняли? Марш!

После этого взрослые, наконец, сели за стол, сохраняя молчание, потому что говорить теперь никому ни о чем не хотелось. У Флорианы, да и у ее сына глаза были красные, а рыцарь сделался таким суровым и печальным, что и пожелай кто к нему обратиться, едва ли решился бы на это.

Джудит расставила глиняные миски и чашки и водрузила посреди стола горшок с тушеными овощами, а также плетенку, в которую сложила все, что осталось от вчерашнего хлеба – испечь новый она так и не успела. Еще мельничиха принесла кувшин нацеженного в погребе вина, от которого никто не отказался: путники устали и продрогли в дороге, а самим хозяевам вино требовалось для укрепления духа: их мельница всякое повидала, но новорожденных младенцев и умерших в дороге красавиц к ним привозили не каждый день…

– Что ж теперь будет с ребенком? – решился нарушить молчание Кристиан.

– С ребенком? – словно не поняв вопроса, растерянно откликнулась Флориана. – Ах, ну да… С собой заберу. Мы небогаты, но как-нибудь, с Божией помощью, вырастим.

– Да я к тому… – мельник перекинулся взглядами с женой. – Мы с Джуди, может, взяли бы к себе малыша. У нас парней уже пятеро, шестая дочка, а где шестеро, там и седьмой может поместиться.

– И молока у меня много! – чуть покраснев, произнесла мельничиха. – Пускай будет семеро. Ведь мы и с Крисом хотели, чтобы шестой тоже был мальчик. А родилась девочка.

– Это я хотел! А то, почему я все младший и младший?

С такими словами подкатился к столу и, взобравшись на лавку, оторвал кусок от краюхи каравая, младший сынишка Кеев – четырехлетний Джони, необычайно крупный мальчишка, крепкий, весь в отца. Только волосы у него были светлые, как у матери.

– Ну-ка не хватай куски без разрешения! – разъярился Кристиан. – Ты что это тут творишь? Мать всех спрашивала, не хотите ли вы есть, и никто не сказал, что голодный. Хлеб на место и выметайся отсюда! Тебе давно пора спать, разбойник!

– Я не разбойник! – обиделся бузотер. – Малыш Джони – хороший мальчик.

И он, соскользнув с лавки, попятился к двери, не расставшись, однако, со своей добычей и, на всякий случай, откусывая от краюшки едва ли не половину.

– Если вы и вправду хотите взять себе мальчика, – воскликнула Флориана, – то и не знаю, как вас благодарить! Молока у меня тоже много, но ведь как растить-то? Дженни еще совсем крошка. Я – вдова, старшим детям о себе заботиться надо. А у вас тут и хлеб не переводится, и люди вы добрые. Я бы…

Больше она ничего сказать не успела. Собака, уснувшая под лежанкой, вдруг выскочила оттуда и с тем же яростным лаем подкатилась к входной двери. Как оказалось, не зря. До сих пор из-за двери и из-за закрытых ставнями окошек доносился только шепот нескончаемого дождя, но теперь донеслись стук копыт, лязг железа, чьи-то голоса. И затем сильный удар заставил крепкую дверь вздрогнуть.

– Отворите!

Повелительный окрик, однако, не подвиг мельника Кристиана Кея сразу вскочить из-за стола. Он лишь отставил свою опустевшую миску и, вытирая руки о полы длинной рубахи, негромко отозвался:

– А кто там? Кому это я должен отворять в такой час?

– Тому, кто не намерен торчать под твоей дверью, деревенщина! – незваный гость мгновенно потерял терпение, если прежде оно у него и было. – Отворяй, тебе сказано!

– А я еще раз спрошу: кому и с какой стати? Я – человек свободный.

В ответ послышалась самая отборная ругань. При этом нетерпеливый гость сразу обнаружил, кто он: если говорил он с мельником на очень скверном, но все же на английском языке, то бранился, причем весьма виртуозно, на французском. Можно было не сомневаться, что это – человек знатный, не то он не прибегал бы к такому смешению языков.

– Отвори, мельник, если ты слуга короля, а не бунтовщик и изменник! Я – Годфри Глостер, первый помощник Ноттингемского шерифа[13].

При этих словах Кристиан смущенно оглянулся на стоявшего рядом рыцаря.

– Я знаю сэра Годфри Глостера, – проговорил он. – Не то, чтобы хорошо знаю, но видал его в Ноттингеме и много о нем слыхал. Он на королевской службе уже много лет и никогда не стал бы попусту ломиться в чужой дом. Может, и впрямь отворить ему?

– Ты узнал его голос? – спросил Локсли.

– Ну, голоса его я не помню, но…

– Так и не отворяй, пока я тебе не скажу!

Слова сэра Саймона прозвучали так резко и повелительно, что мельник против воли подчинился, даже не задавшись вопросом, почему рыцарь отдает такой приказ. Меж тем, Локсли подошел к одному из двух маленьких окошек, расположенных высоко от пола и по случаю дождя плотно закрытых ставнями. В середине ставни было небольшое отверстие, сквозь которое Саймону удалось рассмотреть часть площадки перед мельницей, освещенную факелами приехавших.

– Если вы посланы шерифом, мессир, – крикнул рыцарь, – то отчего же приехали не со стороны Ноттингема, а с противоположной стороны?

Должно быть, его правильное французское произношение подсказало предводителю отряда, что к нему обращается отнюдь не простой крестьянин, и тот заговорил немного другим тоном:

– Мы колесим по округе уже немало времени и едва не сбились с пути среди этого дождя и темени. У меня приказ найти и доставить в Ноттингем женщину, совершившую кражу. Она обокрала сеньора, которому служила – украла его драгоценности. Возле этой мельницы стоит телега с навесом, похожая на ту, в которой последний раз видели преступницу. Она беременна на последнем месяце, и к ее же благу было бы сдаться, вернуть украденное и отдать себя на милость королевского правосудия.

– Но в этом доме нет никого, кроме его хозяев и нас, четверых путников, нашедших здесь приют, – возразил сэр Саймон самым миролюбивым тоном, меж тем, как его устремленный в узкое отверстие ставни взгляд становился все мрачнее и сосредоточеннее. – И никто из нас никоим образом не походит на беременную женщину.

Предводитель перебросился несколькими словами со своими всадниками, но разобрать этих слов никто не сумел. Потом последовал новый вопрос:

– А вы, мессир путник, кто такой будете, что тут делаете и отчего так боитесь впустить в дом королевскую стражу?

– Мое имя Саймон Локсли, я рыцарь из Ноттингема. Где я нахожусь и что делаю, я никому объяснять не должен, потому что мое право быть там, где я хочу, и когда мне вздумается. Ну, а открывать двери мельник не спешит, да и я ему не советую потому, что мы вправе усомниться и в ваших словах, и в ваших целях.

– Это почему?! – теперь в голосе приезжего прозвучала уже настоящая ярость, которую он почти не пытался скрыть.

– Потому что, насколько мне отсюда видно, – невозмутимо произнес рыцарь, – ваши люди одеты и вооружены не так, как стражники шерифа, а ваше лицо скрывает шлем. Впрочем, я не раз встречался с сэром Годфри Глостером, так что могу легко разрешить наши сомнения. Встаньте ближе к окошку, мессир, снимите шлем и осветите свое лицо факелом.

– Чтобы вы пустили мне в голову стрелу через эту дырку? – злобно отозвался предводитель отряда. – А что если на этой проклятой мельнице скрывается не только воровка, но и целая шайка разбойников?

– Шайка разбойников тут и точно скрывается, сэр! – пробасил из-за плеча рыцаря Кристиан. – Целых пятеро. Старшему тринадцать, младшему четыре. И еще одна сопливая разбойница сопит в люльке. Нету у нас никаких беременных воровок, Христом Богом в том клянусь!

– Дайте войти и убедиться в этом! – прогремел предводитель. – Именем короля!

Саймон Локсли тихонько усмехнулся и подмигнул мельнику, явно находившемуся в нерешительности:

– Наконец-то он вспомнил слова, с которых должен был бы начать! «Именем короля»…

– Сэр! – шепнул рыцарю Кристиан. – А может, это все же и впрямь помощник шерифа? И почем мы знаем, что та бедняжка, которая лежит сейчас в нашем чулане, действительно не была воровкой? Может, впустить этих людей и рассказать все, как оно есть? Они убедятся, что брать им здесь больше некого, да и уедут. Уж ребенок-то им никак не нужен.

– Боюсь, Крис, что нужен им именно он! – сурово отрезал Саймон.

В это время Флориана, с самого начала понявшая, что может произойти в следующие минуты, подбежала к рыцарю и, кинувшись перед ним на колени, зашептала:

– Ради Пресвятой Девы Марии, мессир! Умоляю, не впускайте его! Он убьет нас всех! Никакой это не помощник шерифа! Это…

– Что он не помощник шерифа, я знаю и так! – прервал женщину рыцарь.

– Но откуда?! – изумился мельник. – У него же вся башка закрыта шлемом. Вы что, так хорошо с ним знакомы?

– Знаком был неплохо! – вновь усмехнулся Саймон. – Но и не в этом дело. А в том, что Годфри Глостер был убит полгода назад во время усмирения городского бунта.

Мельник тихо присвистнул и, не говоря более ни слова, кинулся снимать со стены свой лук.

Меж тем, за дверью тоже шептались, но шептались куда громче, и до напряженного слуха припавшей к дверям Джудит, а также и до самого рыцаря долетели тревожные слова:

– Будьте осторожны, мессир! Саймон Локсли – родственник Ноттингемского шерифа… Лучше с ним не связываться. И уж, тем более, не драться.

Однако, предводитель не внял этим словам:

– Мало мне сегодня епископского любимчика, так тут еще и угождай родственникам шерифа?! Отворяйте, мерзавцы, или я выломаю дверь и войду сам!

– Ах, вот, как вы заговорили! – воскликнул Локсли. – Вы поняли, что я уличил вас во лжи, и решили перейти к угрозам? Да, вы не Годфри Глостер и к страже шерифа не имеете никакого отношения. Как же вы посмели чего-то требовать от нас именем короля?! А не разбойники ли вы сами? Впрочем, мне сдается, мессир невидимка, что ваш голос я все же знаю. Предлагаю еще раз: снимите шлем, дайте увидеть ваше лицо и скажите, что вам нужно на самом деле. Тогда мы разойдемся миром. Или уезжайте подобру-поздорову туда, откуда приехали.

– Да как ты смеешь, собака, мне угрожать?! – завопил незнакомец, совершенно выходя из себя. – Ты двадцать раз пожалеешь, что оказался на моей дороге!

Теперь предводитель говорил по-французски, и понять его смогли только сэр Саймон и его оруженосец. Впрочем, смысл сказанного вполне дошел и до всех остальных.

– Кто и на чьей дороге оказался, рассудит Бог! – ответил рыцарь, тоже заговорив на совершенно чистом французском языке. – Если ты, мессир самозванец, слышал обо мне, а ты обо мне слышал, то знаешь, что ни в сражении, ни на турнирах я обычно не бываю побежденным. Если только я действительно узнал тебя по голосу, то, полагаю, нам доводилось встречаться на ристалище, и ты вылетал из седла от удара моего копья. Охота тебе ввязаться в драку? Изволь. Я – гость мельника Кея и не позволю кому бы то ни было ворваться в приютивший меня дом и угрожать его хозяевам. Ну, так как? Будешь ломать дверь?

Говоря это, Саймон обернулся. Флориана поднялась с колен, однако все так же стояла рядом с рыцарем, умоляюще заглядывая ему в глаза. За нею топтался Тимоти, воинственно вскинув к плечу топор, а оруженосец Карл наполовину вытянул меч из ножен.

– Я не сумел рассмотреть через отверстие в ставне, сколько их всего, – произнес Локсли. – Судя по стуку копыт, когда они подъезжали, получается, шестеро или семеро. Нелегко придется. Карл, надеюсь, ты принес арбалет?

– Конечно, сир, вот он.

– Тогда заряди его и встань справа от двери. С левой стороны дверь на прицеле держит Крис.

Тут Саймон заметил, что возле стоявшего с натянутым луком Кристиана пристроился его старший сын, тот самый парнишка, что часом ранее старательно помогал матери, раздувая в печи огонь. В руках он держал толстую палку.

– Как тебя зовут? – рыцарь подмигнул мальчику.

– Роберт Кей, сэр. Я у отца первый, это потом будет моя мельница, значит, я тоже должен ее защищать. А кто эти люди? Разбойники?

– Скорее всего, не то они не ломились бы так нагло в чужой дом. Ты молодец, раз готов за него драться. Но пока сделай то, что я тебе скажу, так ты нам больше поможешь? Идет?

– Да, сэр.

Локсли удовлетворенно кивнул и сказал уже шепотом:

– В таком случае, встань слева от меня, возле самой двери. И по моему сигналу откинь засов и раскрой дверь во всю ширину. Но только после того, как я скажу: «Давай!». Понял?

– Понял.

В это время из-за двери, за которой, по-видимому, совещались непрошеные гости, вновь послышался голос самозваного «помощника шерифа»:

– Послушайте, мессир Локсли, и ты мельник: в конце концов, драка мне не нужна. Если женщина, которую я ищу, преступница, скрывшаяся от королевского правосудия, находится здесь, дайте мне ее увезти, и мы не сделаем вам ничего плохого.

– Никакой преступницы здесь нет, – спокойно ответил Саймон, – А вы, коль скоро разыскиваете беглянку, должны и в самом деле, известить моего двоюродного брата, шерифа Ноттингема – мы находимся на его земле. Но вам никто не дает права вершить правосудие.

Ответом был новый заряд французской площадной брани, потом самозванец в последний раз попытался взять себя в руки:

– Все складно у вас выходит, брат шерифа! Но в таком случае, почему вы так не хотите нас впускать?

Саймон расхохотался:

– А если б к вам в дом поздним вечером стали ломиться неизвестные люди, как бы вы поступили?

– Открывай! – завопил незнакомец. – Или мы никого не оставим в живых!

– Решать тебе, мельник, – Локсли посмотрел на Кристиана. – Дом твой, и твоя семья здесь не при чем.

– А вы при чем, сэр? – Кей пожал бы плечами, если б это было удобно сделать, натягивая лук. – Оно, конечно, нам такой поворот дела ни к чему, как, надо думать, и вам, да уж куда теперь деваться? Если этот злодей задумал черное дело, то всяко не захочет, чтобы кто-то смог потом об этом рассказать.

Таким образом, Саймон убедился, что Кристиан разделяет его уверенность в неизбежности схватки.

– Вы открываете или нет?! – заревел из-за двери предводитель.

– И не подумаем! – вместо рыцаря пробасил мельник. – Сдается нам почему-то, что никакие вы не исполнители королевского правосудия, а сущие разбойники! Завтра же, едва рассветет, я поеду в Ноттингем, к шерифу и попрошу, чтоб он во всем этом разобрался. Шериф меня знает, я в этих местах – уважаемый человек. А нынче, если вам угодно, попробуйте сюда войти! Знаю, будь сейчас сухо, вы бы нам крышу подпалили, так вот, Господь послал дождь, чтобы это душегубство вам не удалось! Охота ломать двери – ломайте, я сам эту дверь ставил, легко вам ее не одолеть!

Незнакомец снова выругался, на сей раз, для пущей убедительности по-английски и закричал своим людям:

– Видите вон то бревно! Сюда его, живо, и пускай у меня рога вырастут, если эти дубовые доски выдержат дольше, чем я сосчитаю до ста!

«Рога у тебя, похоже, уже растут! – подумал, усмехаясь про себя, Саймон. – Возможно, ты и сам еще этого не заметил. И как же приятно иметь дело с таким невыдержанным врагом! Я бы нипочем не стал объявлять, что собираюсь воспользоваться тараном, покуда он в первый раз не ударит. А ты, приятель, подарил нам лишнюю минуту, за что тебе большое спасибо!»

Вслух же рыцарь Локсли проговорил:

– Крис, полагаю, один удар твоя дверь выдержит?

– Да и все десять, сэр! – голос мельника выдал охватившее его негодование. – Только не хотелось бы, чтоб эти разбойники портили мою работу.

– Не успеют! – рыцарь подмигнул стоявшему наизготовку Роберту: – После первого же удара тарана сразу раскрывай дверь во всю ширину. – Карл и ты, Кристиан: стреляете в воинов, которые держат бревно, и сразу перезаряжаете лук и арбалет. А мы с Тимоти берем на себя тех, кто будет позади бревна. Хотел бы я, чтобы этот лже-Глостер был отважен и оказался сразу за тараном, но могу поспорить: он будет позади всех! Ну что? Все готовы?

В ответ каждый шепнул себе под нос «Да, сэр!», но Локсли и не сомневался в их ответе.

Несколькими мгновениями спустя за дверью раздалось громкое «Раз, два, три!» (еще и счет подсказали для удобства!), и толстые доски мощной двери задрожали от сильного удара. В тот же миг Роберт сдвинул засов и распахнул дверь с такой быстротой, что державшие таран четверо воинов едва не повалились друг на друга. Впрочем, двое из них все равно упали – одному стрела пронзила шею, другому, пробив кольчугу, вошла в грудь.

Бревно, которое двое других таранщиков от неожиданности выпустили из рук, упало на поверженные тела, встав при этом почти вертикально, и в него вонзилась одна из стрел, которые, в свою очередь, выпустили в дверной проем нападавшие. Вторая задрожала в дверном косяке.

– Вперед! – крикнул Локсли.

Ударом ноги он повалил и бревно, и воина, пытавшегося его подхватить, а меч рыцаря, описав дугу, рассек еще одного нападавшего от плеча до пояса. Не помогла и добротная, французской работы кольчуга.

Рядом с лже-Глостером, который, как и предположил сэр Саймон, занимал «на поле боя» последнюю позицию, остались только двое воинов, к тому же, с разряженными арбалетами: они явно слишком поспешили стрелять. Ко всему прочему, дождь кончился, в разрыве туч показалась почти полная луна, и нападавших стало видно не хуже, чем показавшихся в освещенном дверном проеме защитников мельницы.

– Назад! – завопил предводитель, сразу сообразив, что расклад поменялся, и численное преимущество оказалось на стороне противника. – Назад и перезаряжайте арбалеты! Стреляйте в рыцаря, остальные без него недорого стоят!

– Как сказать! – возразил рыжий Тимоти и обухом топора оглушил последнего оставшегося в живых таранщика, который, встав на ноги, попытался пырнуть мечом Кристиана.

– Ну что же, мессир обманщик? – Локсли встал лицом к лицу с предводителем нападавших. – Если угодно, мы с вами могли бы решить дело, как принято между рыцарями, а не между разбойниками. Не хотите выйти со мною один на один, как, уверен, у нас с вами было на турнире? Только учтите: если ваши люди будут стрелять, мои ведь ответят.

– Стреляйте! – снова крикнул самозванец. – Стреляйте в него!

Арбалеты воинов были уже вновь заряжены, меж тем, как перезарядить свой арбалет успел только оруженосец Карл, Кристиан все еще старательно возился со стрелой и тетивой, доказывая тем самым, что человеку, привыкшему молоть хлеб, не всегда удается скоро справиться с луком.

Карл, видя, как противники целятся в его господина, выстрелил. Но его стрела лишь скользнула по руке одного из воинов. И те, скорее всего, успели бы разрядить в Локсли свои арбалеты, но тут произошло то, чего никто не мог предположить: с пологой крыши нижнего этажа мельницы свалился и грохнулся на землю здоровенный мельничный жернов. Он упал на ребро, покатился, на ходу сшиб одного из арбалетчиков, затем налетел на второго и, упав, придавил его. Кони нападавших, которых те даже не удосужились привязать, шарахнулись прочь.

– Вперед! – вновь закричал сэр Саймон, мгновенно оценив полученное преимущество. – Вали этих разбойников, ребята! Ну-ка покажем им, как выдавать себя за королевскую стражу и грабить мирных селян!

Лже-Глостер, впрочем, оказался не менее расторопен. Сподвижников Локсли задержало упавшее в дверной проем бревно, и покуда они перебирались через него и через тела двоих таранщиков, предводитель ударил мечом придавленного жерновом воина, затем бросился к своему коню, вскочил в седло и крикнул единственному из воинов, оставшемуся невредимым:

– Добей того, что в дверях!

Воин понял приказ и исполнил его беспрекословно: он застрелил не кого-то из защитников мельницы, а таранщика, сваленного ранее рыжим Тимоти: тот только-только начал было привставать с земли, как стрела собственного товарища угодила ему в затылок.

Прошло несколько мгновений, и предводитель вместе с метким стрелком исчез в размытом лунном мареве, а следом скрылась за тучами сама луна, и пространство перед мельницей осталось освещено лишь неровным рыжим прямоугольником, падавшим из распахнутой двери.

Глава 4

Где искать справедливости?

– Своих же кончил, зверюга ночной! – выдохнул мельник, ногой выпихнув бревно-таран из дверного проема и разглядывая опустевшее поле боя. – Вот ведь злодей! Вы не ранены, сэр рыцарь?

– Цел и невредим! – воскликнул Локсли, тоже взглянув по очереди на пятерых воинов лже-Глостера и убедившись, что все они мертвы. – Но хотел бы я знать, кто это так вовремя спихнул с крыши жернов? Правда, еще пару мгновений, и я бы сам под него попал. Эй, кто там такой меткий?

– Думается, я знаю, кто! – Кристиан подошел к рыцарю и, задрав голову, посмотрел на чернеющий в стене верхнего этажа проем. – Не с крыши этот жернов покатился, сэр, а вон, из верхней двери: я через нее обычно мешки с помолом на веревках спускаю. Это в хорошую погоду, а если дождик, как сегодня, таскаю по лестнице и потом через нижнюю комнату. Запасной жернов у меня всегда там и стоит, на площадке, возле дверцы. И однажды, с месяца два назад, так вот уже падал, только в тот раз еще и раскололся пополам. И кому-то за это тогда здорово влетело. Жернов-то пришлось новый покупать, а это недешево! Эй, кому я сказал: покажись, разбойник!

– И вовсе не разбойник! Джони – хороший мальчик!

Вслед за этим возмущенным возгласом в верхнем дверном проеме показалась перепачканная мукой рожица, и младший сынишка мельника четырехлетний Джон Кей торжественно скатился на попке по соломенной крыше прямо в могучие объятия отца.

– Как же это такому карапузу удалось сдвинуть с места здоровенный жернов? – воскликнул, немного опомнившись, сэр Саймон. – Такое и взрослому было бы нелегко сделать.

– Так ведь этот буйволенок, когда вырастет, куда сильнее меня станет! – не без удовольствия отозвался Кристиан, подкидывая и ловя довольно завопившего сынишку. – Правда, жернов стоял возле самого проема. У верхней двери и засов тугой, так ведь открыл же, шальной мальчишка, ну а там поднатужился, да и покатил каменюгу незваным гостям на угощение. Так, Джони?

– Но ведь это были плохие дяди! – не смущаясь, отозвался малыш. – Они же были разбойники, да? Значит, надо было их прогнать.

– Все верно, малыш! – подтвердил Локсли. – А вот теперь нам всем нужно решить, что делать дальше.

Спустя полчаса семья мельника и все его гости вновь сидели за столом, доедая свой ужин и с еще большей охотой попивая вино. Убедившись, что малыши, уложенные в соседней комнате на лежанку, мирно спят, ко всей компании присоединилась и Флориана.

Остальные дети, включая героя этого вечера, маленького богатыря Джони, тоже заснули. Со взрослыми остался только Роберт. Ко сну клонило и его, но он не мог себе позволить пропустить важный разговор: как же – второй мужчина в семье после отца!

– Как я понял, осторожно нарушил общее молчание Кристиан Кей, – этот человек, что называл себя помощником шерифа, а поступал, как обыкновенный душегуб, он, скорее всего, собирался убить ни в чем не повинную женщину, а вместе с нею и ее ребенка, так ведь? Грех такое и подумать, но по всему было похоже, что он это сделал бы, не помешай ему сэр Саймон.

– С вашей помощью, Крис, только с вашей помощью! – рыцарь улыбнулся и поднял свой стакан. – Не всегда встретишь в придорожном селении таких храбрых и сообразительных людей.

– Так, а что я? – мельник пожал могучими плечами. – Кто ж не сообразил бы, что ежели этот нелюдь замыслил грудного младенца убить, то никого, кто его злодейство увидит, он уж точно не помилует. Но ведь сперва-то я ему едва не поверил и не открыл. Не будь здесь вас, сэр рыцарь, они бы всю мою семью покрошили!

Локсли кивнул, при этом его лицо сделалось достаточно сумрачным.

– Сомнений нет, мы поступили правильно. Вопрос в том, как поступать дальше. Одно утешает: этот негодяй не вернется сюда с подкреплением.

– Думаете? – Кристиан Кей насупился. – А ну как?

– Исключено! – Локсли глотнул вина и усмехнулся, – Дело в том, что я узнал его голос, и он это понял. Думаю, не будет греха, если я скажу вам, кто этот человек. Его зовут Винсент Хедли, он младший брат его светлости графа Экберта Лестера, пару месяцев назад странным образом погибшего на охоте. Вскоре после того случая в Лондоне состоялся рыцарский турнир, я в нем участвовал и неплохо вышиб из седла сэра Винсента. Тогда же мне рассказали о гибели его брата, и о том, как он мечтает получить титул и то немногое, что осталось от земель сэра Экберта. Однако мешало одно обстоятельство: граф-то был женат, и выяснилось, что его жена беременна.

При этих словах рыцарь пристально поглядел на Флориану Тайлер и продолжал:

– Так что, если бы графиня родила сына, то наследником титула оказался бы он, а Винсенту пришлось бы оставаться при своем. Впрочем, возможно, я и ошибся. Голос из-под шлема звучал глуховато. Вдруг это был вовсе не Хедли?

– Это был он! – твердо произнесла Флориана. – Я его голос из сотни узнала бы! Это он меня не знает, кто ж обращает внимание на слуг, а уж я-то его видела и слышала не один раз – он приезжал в замок. Я – кормилица графини Эмилии Лестер, это ее тело лежит сейчас там, в чулане. Графа Лестера убили, наверное, брат и убил. А в день его похорон из замка украли все фамильные драгоценности, оставив миледи ни с чем. Когда сэру Винсенту донесли, что миледи беременна, он и задумал… Нас предупредили, что этот изверг обязательно захватит замок, Да и что ему стоило? Из слуг там остались только старик-конюх да служанка, а о том, что мы с сыном перебрались из деревни в замок, сэр Винсент, слава Богу, не знал. Вот мы и убежали, да только леди Эмилия, бедняжка, не вынесла дороги. Никакая она не преступница! Как только у этого негодяя язык повернулся… Вы же мне верите?

Она тревожно глянула на рыцаря.

– Верю, верю, – сэр Саймон отчего-то сделался еще мрачнее. – Но только вряд ли то, что ты, добрая женщина, узнала голос злодея, да и то, что я его узнал, примут как твердое доказательство его вины. Лицо-то скрывал шлем, да при таком освещении трудно было бы наверняка узнать даже человека с открытым лицом. Я это к тому, что мы не сможем на него пожаловаться и требовать правосудия. Подай мы в суд, сэр Винсент объявит, что он не был этой ночью на дороге в Ноттингем, что ему в голову не приходило разыскивать, а тем более, убивать жену своего покойного брата, а про этих ночных негодяев он ничего не знает.

При этих словах Кристиан едва не поперхнулся куском лепешки, настолько возмутило его такое предположение.

– Но трупы-то! – закричал он, привставая с лавки. – Здесь же остались пятеро его людей. Что же, их никто не признает, никто не скажет, что это ребята из его дружины?!

– А кто признает? – вопросом на вопрос ответил Локсли. – Мы уже далеко от Лестера, в ваших местах едва ли кто-то видел прежде и самого доблестного рыцаря Винсента, а, тем паче, его воинов. Да и это не стало бы доказательством: мало ли вилланов, которых иные рыцари облачают в кольчуги, и которые потом бегут от своих хозяев, прихватив с собой оружие, а после становятся разбойниками? В любом случае, Хедли откажется от этих людей. А сказать мертвые ничего не могут, поэтому двоих уцелевших, но раненых он добил.

Некоторое время все молчали, жуя хлеб и прихлебывая вино.

– Другое дело, – вновь заговорил рыцарь, – что и мстить тебе, Кристиан, сэр Винсент не посмеет: это доказало бы его причастность к нынешнему разбою. Но все равно нужно опасаться: он может нанять каких-нибудь лихих людей – вдруг они твой дом подожгут, либо, не дай Бог, нападут на твою семью, когда тебя дома не будет.

– А вот в этом я сомневаюсь, сэр! – усмехнулся Крис, – Нанять-то он здесь сможет только кого-то из местных, а меня во всей округе отлично знают. У моих сестер мужья с хорошими кулаками, да и дубиной, если что, помахать умеют, а надо, так и топором. У двоих сыновья взрослые, тоже не слабаки. И все знают: если моим жене с ребятней кто-то сделает что худое, тому мало не покажется. Опять же, и шериф, ваш родственник, человек справедливый. Жалобу на нападение я подам обязательно, и случись опять какой-нибудь разбой, он уж всю дружину поднимет, а злодеев найдет.

– Это верно, – кивнул Саймон. – И все же, будь пока настороже. Но остается самое главное: что делать с ребенком? Если Хедли – единственный близкий родственник сироты, то за его жизнь я не дам и дырявого пенса. Если объявить его наследником графа Лестера, в этом случае сэр Винсент получит право опеки, и малыш вскоре умрет от простуды или от чего-нибудь столь же естественного… Его нужно куда-то спрятать, чтобы он смог вырасти и после заявить о своих правах. Если это вообще будет возможно. Ведь он пока даже не крещен, нет свидетельства о крещении и никаких иных доказательств его происхождения. Ведь так, Флориана?

– Одно доказательство есть, – сказала кормилица и, сунув руку за край кожаного корсажа, достала маленький сверток. Вот это наш покойный граф хранил с детства. Потому что эти вещицы достались ему от его отца, а он привез их из Иерусалима, когда после Крестового похода возвратился. Поглядите.

В свертке, тонком льняном платке, еще сохранившем едва уловимый запах розового масла, оказался крохотный кожаный мешочек, а из мешочка на ладонь Саймона Локсли выпал кипарисовый крест размером около дюйма. По краям он был отделан тонкой серебряной каемкой и украшен пятью круглыми гранатами – в середине и по всем четырем концам. Перевернув крестик, рыцарь прочитал вырезанную на обороте надпись: «Господи! Возврати верным Твоим Святую Землю!».

– Граф рассказывал, что его отец и еще десять рыцарей получили точно такие кресты от одного монаха, – произнесла кормилица. – Он с Крестовым походом шел к Иерусалиму, монах этот. И сделал десять нательных крестов для крестоносцев, которых король Луи Седьмой[14] послал в разведку, чтобы найти тайные укрепления сарацин.

– Они что же, не носили крестиков? – не удержавшись, вмешался в разговор юный Роберт Кей. – Разве может христианин ходить без креста на груди?

– Само собою, не может, – улыбнулась мальчику Флориана. – Все эти рыцари были добрые христиане. А второй крест надели потому, что дело, на которое послал их франкский король, было очень опасное. Монах сказал, что кресты вырезал из частицы того же дерева, из которого тысячу с лишним лет назад был сколочен Крест Господень.

– Неужто?! – ахнул Кристиан. – Да где же он взял его?

– Мне-то откуда знать? – пожала плечами женщина. – Я слыхала, что в старых монастырях нередко хранят такие святыни. Не моего ума дело. А что тем десяти крестоносцам нужна была особая Божья помощь, так уж это так оно и оказалось!

Бедные рыцари попали в засаду, как видно, кто-то их предал. Семеро погибли, сражаясь, троих захватили в плен. И, как рассказывал нам господин граф, проклятые сарацины разожгли огромный костер, бросили туда тела погибших, а остальным сказали: «Киньте в огонь свои кресты, тогда будете жить! Примете нашу веру и станете с нами вместе воевать против христиан!» Один из тех рыцарей, видать, убоялся смерти – снял крестик и бросил в огонь. А двое говорят: «С Господом жили, с Господом и умрем!» Тогда эти изверги взяли их и кинули связанных в огонь. А сами на коней, да ускакали. Но отец нашего графа сумел веревки на руках развязать и как-то из огня выбрался. И не только что сам выбрался – он друга своего тоже вытащил. Но тот так сильно обгорел, что почти сразу на руках его милости отдал Богу душу. А перед тем снял с себя крестик, который монах-то ему дал, и вложил товарищу прямо в руку: «Сохрани, – говорит, – пускай твоим детям достанется!». Вот граф и привез в Англию крестик своего друга, а когда женился, подарил его леди Эмилии, наказав надеть потом на своего первенца.

Сказав это, Флориана снова заплакала.

– А куда делся второй крест? – спросил рыцарь. – Тот, что остался у графа?

– Не знаю, – покачала головой женщина. – Может статься, его с ним и похоронили, я-то на похоронах не была.

– А этот крестик кто-нибудь еще видел?

Кормилица всхлипнула и опять, уже в который раз, заставила себя успокоиться:

– Граф показывал его нашему аббату Антонию, тому, что два года назад возглавил аббатство святого Доминика. Господин аббат – человек честный, если нужно, он подтвердит…

– Само собою, – вздохнул Локсли. – Однако, коль скоро фамильные сокровища Лестеров кто-то украл… мы-то знаем, кто, да ведь не докажем! Так вот, если они украдены, то как доказать, что среди похищенных драгоценностей не было и этого креста? То есть, как доказать, что он сейчас принадлежит наследнику графа Лестера, а не грабителям-самозванцам?

Все собравшиеся за столом притихли. Действительно, положение представлялось мрачным. Раз уж брат покойного графа решился на такую череду гнусных преступлений, то что остановит его от дальнейших злодейств? А доказательств его вины никаких, равно, как и никаких доказательств того, что у графа Лестера есть теперь полноправный наследник…

– Как бы там ни было, – после долгой паузы вновь заговорил сэр Саймон, допивая свое вино, – как бы там ни было, возможно, эта святая реликвия поможет когда-нибудь восстановить справедливость. Что до остального, то, наверное, лучше будет поговорить обо всем завтра. А пока я бы не прочь немного поспать.

Желание рыцаря разделяли и остальные участники затянувшегося ужина. Однако, приключения, как оказалось, еще не закончились. Джуди едва успела собрать со стола миски и кружки, как из-за двери вновь донесся стук копыт.

– Будь я проклят! – взревел Кристиан, вскакивая. – Если этим ребятам не надоело испытывать судьбу!..

– Стой, Крис! – рыцарь схватил мельника за руку, ибо тот уже тянулся к своему луку. – Там только один всадник, и подъехал он не с той стороны, в которую убрались те двое. Лучше сперва узнать, кого нам на сей раз послала судьба.

– Эгей, добрые люди! – послышался в это время звучный молодой голос. – Во Имя Господа Нашего, отворите! Его же Именем клянусь, что я без оружия, и намерения у меня самые благие.

Локсли переглянулся с остальными и, когда его оруженосец Карл, на всякий случай, взял дверь под прицел арбалета, махнул рукой Роберту:

– Отвори!

Дверь распахнулась, и перед обитателями мельницы явился всадник в черной сутане и широком плаще. Капюшон плаща был отброшен, открывая худое, обветренное лицо, обрамленное густыми, коротко остриженными волосами.

– Монах? – изумленно воскликнул мельник. – Откуда здесь среди ночи взяться монаху?

– Силы Небесные! – ахнула, между тем, Флориана. – Отец Антоний!

– Рад, что ты и твой сын невредимы, – ответил, легко соскакивая с седла, аббат монастыря святого Доминика. – Я отправился следом за вами, чтобы предупредить об опасности, да вижу – опоздал.

Он обвел движением руки площадку перед мельницей. Раскиданные кругом стрелы и пять мертвых тел, сложенных в стороне под навесом, прикрытых кусками мешковины, яснее ясного говорили о происшедшей здесь битве.

– Господь не допустил, чтобы эти нехристи добились своего! – воскликнула кормилица, подбегая к священнику и низко перед ним склоняясь. – Вот только миледи мы спасти не сумели.

И она в двух словах рассказала аббату обо всем, что случилось в этот вечер на дороге в Ноттингем и на мельнице Кристиана Кея.

– Ну что же, – проговорил, выслушав Флориану, отец Антоний. – Значит, по крайней мере, я все же не окажусь здесь лишним. Жаль, что не был с вами рядом, когда вы все так доблестно защищали свою «крепость», тем более, я тоже смог бы потом подтвердить, кто именно покушался на жизнь невинных младенцев – я-то узнаю Винсента Хедли в любой одежде, и в шлеме, и без него. Но Господь управил по-иному… Значит, Он привел меня сюда не сражаться, а исполнить свои прямые обязанности – отпеть и окрестить.

– Ну, это, надо думать, утром, святой отец! – почтительно произнес мельник. – Детишки-то уж спят, да и вам бы не грех отдохнуть с дороги. И поесть.

– Я не голоден, – возразил аббат. – Чашка воды и кусочек лепешки вполне восстановят мои силы. А вот поспать и вправду было бы неплохо.

Никто не стал возражать.

Вскоре все улеглись по лежанкам в большой и в двух меньших комнатах. Однако Кристиан, понимая, что после такого бурного вечера возможна и не менее бурная ночь, велел старшему сыну Роберту оставаться на карауле. Мальчик, гордый отцовским доверием, всю ночь не сомкнул глаз, дежуря подле двери и, для пользы дела, занимаясь починкой старых мешков.

Около полуночи до его напряженного слуха донесся шепот из соседней комнаты. Шептались две женщины, и одна из них была мать юного Роби, второй, конечно, могла быть только Флориана.

– А отчего ты не сказала им? – шепнула Джуди.

– Сразу как-то не подумала, а когда все началось, побоялась… Подумала, если вдруг эти душегубы сюда ворвутся, то, может, я успею хотя бы…

Дальше слов было не разобрать, слышен стал лишь ответ Джуди:

– А потом что же не сказала?

– Да не решилась отчего-то. Сама не знаю, почему. Все ждала – вдруг злодеи вернутся? Утром все сами увидят. Ведь вот и ты только сейчас заметила.

Потом шепот сделался совсем тихим и вскоре умолк. Роберта не долго занимал вопрос, о чем таком секретничали его мать и кормилица. Он был занят делом, да и прислушивался больше не к тому, что делалось в доме, а к каждому звуку, долетавшему с улицы.

Но, вопреки опасениям мельника, ночь прошла спокойно. Злодеи, так дерзко напавшие на дом Кристиана Кея, не вернулись.

Часть I

Шервудский лес

Робин Гуд

Глава 1

Слава разбойника

– Вперед! И гореть мне в аду, если мы не успеем помешать этим негодяям!

С такими словами шериф Ноттингема сэр Эдвин Веллендер развернул коня и помчался впереди своей дружины по направлению к облаку пыли, окутавшему дорогу. Дружина сэра Эдвина состояла в этот раз из двадцати воинов в боевом облачении. На всех были кольчуги добротной лондонской работы, длинные, до колен гамбезоны и островерхие шлемы, признанные самыми удобными со времен норманнского завоевания. Такой же защищал и голову самого шерифа, с той лишь разницей, что на нем имелся еще выступ, прикрывающий часть лба и нос. Однако вместо суконного стеганого колпака с отверстием для лица, под шлемом сэра Эдвина была настоящая бармица, а его ноги, прикрывали кольчужные чулки. Щит у него был такой же, как у дружинников, небольшой, продолговатый, суженный книзу. Впрочем, щиты, как и арбалеты, висели у всех, прицепленные к седлам, в них пока не было надобности. Во время бешеной скачки ни закрываться щитом, заслоняя себе дорогу, ни тем более стрелять, на ходу заряжая арбалет, было бы совершенно бессмысленно.

Скакать им пришлось по достаточно крутому склону, да еще между зарослями кустарника, минуя многочисленные кочки и стараясь не натыкаться на кротовые норы, которых здесь тоже было великое множество. Однако шериф стремился к своей цели, будто не замечая этих препятствий, и ему, как всякому смельчаку, везло: все сорок всадников миновали опасный спуск без помехи.

А там, куда они так спешили, их помощь была действительно очень нужна: группа всадников в воинских доспехах уже понесла большие потери – шестеро воинов валялись в пыли, убитые или тяжело раненые, а оставшиеся семеро отчаянно отбивались от двадцати с лишним нападавших. Нападавшие были одеты по-разному, но в основном на них красовались охотничьи кожаные рубахи, грубые суконные либо овечьи плащи и самые разнообразные шапки – от простых чепцов и колпаков, какие носят земледельцы, до добротных железных шлемов. Все это обличало в них разбойников, и не просто разбойников, но тех самых неуловимых лесных грабителей, за которыми Ноттингемский шериф упорно и безуспешно охотился вот уже шестой год. Многие в Ноттингеме посмеивались, говоря, что будь на то воля сэра Эдвина, он выжег бы огромный Шервудский лес дотла, лишь бы избавиться от проклятия здешних мест, отчаянной банды Робина Гуда. На самом деле такое решение вопроса никогда не приходило в голову шерифу, даже если бы он и мог надеяться получить на это разрешение. Лес был одним из немногих владений города, его щедрые дары не раз и не два спасали Ноттингем в голодные годы, когда не хватало урожая на окрестных полях, и тогда горожан кормили охота, сбор меда и ловля рыбы, а неиссякаемые запасы хвороста поддерживали тепло в их домах.

Но Робин Гуд с его лихими разбойниками был настоящим проклятием леса. Почти все путники, будь то купцы, везущие шерсть из Йоркшира[15], либо торговцы из Лондона, Дувра, Бостона, направлявшиеся на север, чтобы предложить там всяческие ремесленные изделия, монахи, собирающие милостыню для своих монастырей, – все они, как правило, должны были проехать по одной из дорог, пересекающих этот лес. В противном случае им пришлось бы ехать слишком длинным путем, да еще и миновать не одно и не два владения сеньоров, которые взимали дань с проезжающих, не разбирая, торговцы ли это, или лица духовного звания. Но краткость пути могли стоить проезжающим гораздо дороже: то и дело купцов, монахов, всех более или менее состоятельных путников останавливали разбойники Робина и обирали до нитки. Охрану, если таковая была, обычно убивали, а с владельцами отнятого имущества поступали в зависимости от прихоти предводителя шайки. Иной раз благодушно настроенный Робин отпускал ограбленных восвояси, порой даже оставлял им лошадь да немного медяков на обратный путь, но обычно тех, за кого можно было взять выкуп, держали в плену не один долгий месяц. Гонцы, которых разбойник посылал к родственникам пленных, чаще всего были не из его братии – для этого ловкий разбойник нанимал жадных до денег горожан и делился с ними полученным доходом. Те же, кто не хотел платить выкуп, или им нечего было уплатить, обычно погибали – чаще всего их даже не убивали, но отпускали в лесной глуши на все четыре стороны, без лошади, без оружия, без еды. И редко, кому удавалось выйти на дорогу и добраться до жилья: Шервудский лес был богат зверьем – волки, рыси, медведи, кабаны водились здесь повсюду, радуя охотников и пугая живший окрест бедный люд.

Сэру Эдвину все это было хорошо известно. Он стал шерифом семь лет назад, будучи еще совсем молодым, ему едва сравнялось двадцать шесть. Но до того он девять лет служил воином в дружине прежнего шерифа и в последние три года стал его помощником. А разбойников в Шервудском лесу, да и в других обширных окрестностях Ноттингема хватало всегда, только вот таких ловких и наглых, как этот Робин Гуд до сих пор не находилось.

Не раз и не два приходилось сэру Эдвину слышать, что о Робине ходят настоящие легенды, что многие в народе называют его защитником слабых и угнетенных, карающим тех, кто притесняет бедняков. И в самом деле – нередко Гуд делился награбленным с вилланами, даже с городской чернью. Шериф каждый раз дотошно выяснял, кому именно достаются эти разбойничьи благодеяния, и убеждался: как правило, Робин благодетельствует родственникам тех, кто уходил в его шайку, либо крестьянам, которые так или иначе постоянно ему помогали. Он получал от них хлеб и вино (благо дичи в лесу хватало), через них покупал в городе одежду, посуду, всякие необходимые мелочи. Порой, правда, его милость распространялась и на тех, кто не имел отношения к разбойникам, однако это делалось, судя по всему, ради пущей славы: после каждого проявления щедрости о Робине говорили еще больше и еще громче, а в последнее время даже стали слагать баллады…

Из баллад выходило, будто вся шайка жила где-то в глубине Шервудского леса, в большой пещере. Сэр Эдвин полагал, что такие слухи Робин распространяет нарочно – ищи, мол, шериф, пещеру! Как найдешь, тут меня и поймаешь. На дурака напал, что ли? Не было никакой пещеры. То есть, пещер-то в горном отроге, что вторгался в лес с севера, можно насчитать не один десяток, да и в других местах, например, меж оврагов южной оконечности Шервуда, гроты и пещеры не редкость. Однако, во-первых, среди них едва ли нашлась бы такая, что сразу вместила б шайку в несколько десятков человек, а во-вторых, и это было главное: не жил Робин Гуд подолгу на одном месте, никогда не жил, и в этом была основная причина его неуловимости. Он менял свои стоянки примерно раз в месяц, а когда нужно, то и чаще, и попытки проследить за его передвижениями в громадном лесу ни к чему обычно не приводили.

Впрочем, несколько раз, после самых дерзких набегов и ограблений, шериф настигал шайку, даже пару раз окружал ее. И тогда с десяток разбойников погибали в схватке, но сам Робин неизменно уходил, зная лес, как свою ладонь, и всегда заранее просчитывая путь отхода. Несколько раз кого-то из шайки Гуда брали в плен, однако узнать от пленных ничего не удавалось: только ближайшие сподвижники Робина знали, куда он направит свой путь, где он намерен скрыться. А скрывался он, видимо, в самых разных местах – бывало, что вести о его бесчинствах доходили из соседних графств. Конечно, это могла быть и совсем другая шайка, но молва всегда видела в таких разбоях «руку Робина».

Иной раз, когда разбойникам приходилось побросать все свое добро, даже бывало оставить лошадей и часть оружия, они восполняли потери, являясь, как гром среди ясного неба, в какую-либо из деревень. Выбирали обычно деревню не из бедных, и вот тут уж можно было не сомневаться: здесь о Робине баллад не сложат. Потому что разбойники, не стесняясь, брали у вилланов все, что им требовалось, несколько дней подряд ели, пили и отдыхали, забирали скот, нужный им домашний скарб, а порой – быков и лошадей, чем приводили крестьян в отчаяние. Робин всегда обещал, что щедро вознаградит «гостеприимную» деревню, но награда следовала, опять же, лишь в том случае, если из этой деревни с разбойниками уходили в лес несколько молодых парней, возмещая боевые потери.

Как-то возмущенные вилланы донесли шерифу о том, что в их деревне обосновался легендарный разбойник. Но сэр Эдвин не поспел туда: кто-то успел предупредить Гуда, и шайка исчезла, а деревня «обидчиков» к приезду шерифа сгорела дотла – люди только чудом не погибли в этом пожаре.

И, несмотря на все это, в большинстве мест Робина сопровождала добрая слава, что, само собой, мешало его искать.

Особенно в последние без малого два года, когда жизнь английских селян сделалась из рук вон скверной. Все они (как в большинстве своем и их сеньоры), два года ждали возвращения из Третьего Крестового похода своего короля, короля Ричарда, прозванного за отвагу и великодушие Львиным Сердцем.

Радостная весть опередила возвращение крестоносцев. Не успели в гаванях Дувра и других прибрежных городов пристать первые корабли, как по улицам уже скакали глашатаи и возвещали: великий воин Ричард разбил во многих сражениях предводителя мусульман султана Саладина, и хотя у воинов Креста не хватило сил захватить и удержать Иерусалим[16], но султан вынужден был заключить с ними мирный договор, согласно которому часть Святой Земли осталась за мусульманами, но христианские паломники могли отныне без помехи и без страха посещать Святой Город и молиться у Гроба Господня.

Жители Англии ликовали и славили своего короля, с почестями встречали его храбрых рыцарей, но сам король все не возвращался и не возвращался. Полетели слухи о том, что в пути с Ричардом стряслась беда: буря разбила его корабль. Народ не верил в гибель великого государя, о нем молились еще усерднее, ждали его с еще большей надеждой. Но его не было. И вот уже разнеслась весть скорбная и отчаянная: Ричард погиб!

Во время долгого отсутствия короля власть по закону перешла к его младшему брату, принцу Джону, однако тот был жесток и неумен, а потому Львиное Сердце поручил правление своей мудрой и бесстрашной матери, королеве Элеоноре. Джон боялся ее, равно, как и своего великого брата. По этой причине он до поры не вмешивался в дела управления страной, исключая тех месяцев, когда в Англии не было и леди Элеоноры: она ездила к сыну в лагерь под палестинской крепостью Сен-Жан-д'Акрой[17], чтобы привезти Ричарду его юную невесту леди Беренгарию и отпраздновать их свадьбу.

Однако когда сделалось очевидно, что король, скорее всего, не вернется вовсе, принц осмелел и стал все чаще и чаще заявлять свои права на корону. Могучая воля леди Элеоноры до поры удерживала его от самого решительного шага: поездки к Папе Римскому и прошения о коронации, однако он принялся писать указы и принимать законы, начал всячески притеснять графов и баронов, требуя новой непомерной дани в казну. После этого синьоры, у которых были многочисленные дружины, эту дань перестали платить вовсе. Но самые жестокие поборы принц наложил на крестьян, и на вилланов, и на свободных, увеличив дань казне вдвое. Из-за этого в нескольких графствах, особенно северных, где крестьяне и так едва-едва тянули лямку оброка, начались бунты. Крестьян поддержали и некоторые бароны – среди них было немало таких, кому платить было нечем, как и их вилланам…

Среди этого полубезвластия, всеобщего смятения, разгула слухов и смуты разбойник Робин Гуд стал поистине народным героем. Тут же была сложена еще одна баллада, в которой пелось, что бесстрашный мститель сражается во славу короля Ричарда, против тех, кто повинен в его гибели. А грабительские набеги шайки Робина были объявлены войной против предавших своего государя вассалов.

Воистину, что-что, а воображение у народа иногда работает куда круче, чем у сеньоров. Эти грызлись между собой из-за наделов, дани, наследования титулов… Нет, чтоб кому-то из них объявить: я, мол, за Ричарда, а кто против меня, тот и против короля! Ведь, небось, тоже героем назвали бы. Хотя Робин Гуд едва ли сам приписал себе верноподданническое рвение, это уж трубадуры постарались.

Глава 2

Его преосвященство

Утром того дня, когда дружине шерифа пришлось поспешить на помощь неизвестным путникам на одной из лесных дорог, Эдвин Веллендер получил известие: Робин вновь решил отсидеться в одной из примыкающих к лесу деревень. Ехать надо было, не медля, и шериф сорвал дружину в поход, не дав своим людям позавтракать. Он и сам ограничился кружкой воды, понимая, как трудно поспеть за неуловимым разбойником.

И вот тебе: они не проехали и половины пути, как Робин (во всяком случае, кто-то из его шайки) обнаружился прямо посреди дороги и, что называется, «в деле».

– Скорее! – на всем скаку сэр Эдвин обнажил меч и с ходу врезался в гущу драки.

Его дружина насчитывала сорок человек, но в такие вылазки он не брал больше двадцати воинов. Да, шайка Робина куда многочисленнее, но сражаться в ней умеют всего несколько человек, остальные, выходцы из скотоводов и пахарей, годны только для устрашения – куда им противостоять настоящим бойцам. А в этот раз и разбойников казалось меньше, чем обычно: восемь из них уложили те, кого они собирались ограбить, осталось не более десятка.

Нанося первый удар, шериф почувствовал, что сталь его меча встретила сильное сопротивление. Конечно, меч рассек преграду и вошел в плоть, но откуда у разбойника такая кольчуга? Точно и не в здешних краях сработана – французская, наверное, а то и фламандская. Ничего себе!

Схватка длилась недолго. Из дружины шерифа только двое оказались серьезно ранены, зато разбойников полегло семеро, остальные же обратились в поспешное бегство, не дав себя окружить, и с изрядной прытью скрылись в лесу. Сэр Эдвин с одного взгляда понял, что пускаться в погоню бессмысленно и опасно: среди чащи леса этих вертких молодцов не переловишь, а получить стрелу в спину ничего не стоит. Нет, если это была вылазка разбойников, то нужно постараться побыстрее доехать до деревни, о которой шерифу сообщили утром – может быть, на этот раз Робин не успеет ускользнуть: через лес-то его головорезы поскачут куда медленнее, чем воины сэра Эдвина по дороге, а значит, возможно и не успеют предупредить предводителя.

Однако вначале следовало оказать помощь людям, которые явно сильно пострадали от нападения.

– Я – Ноттингемский шериф! – крикнул сэр Эдвин, обращаясь к высокому человеку в широком плаще, в котором сразу определил предводителя путников. – Кто вы такие?

И услышал достаточно неожиданный ответ:

– Я епископ Уорвикширский[18]. Эти люди, – взмахом руки человек указал на окруживших его всадников, – то, что осталось от моей свиты. Благодарю, сэр шериф, что, по Божией милости, вы оказали нам помощь, мы могли сами и не справиться.

– Похоже на то, ваше преосвященство! – Веллендер постарался скрыть свое удивление. – У вас большие потери. Но простите мне два вопроса. Первый я обязан вам задать, как всякому, кто путешествует через владения, доверенные мне королем: что заставило вас пуститься в далекий и небезопасный путь, и куда вы едете? На второй, если не хотите, не отвечайте, но я все же спрошу: неужто вы не знали, что в Шервудском лесу бесчинствует разбойник Робин Гуд?

Епископ рассмеялся:

– Получается три вопроса. Но я отвечу на все. Только сперва исполню свой долг.

С этими словами он соскочил с седла и по очереди осмотрел шестерых своих воинов, лежавших неподвижно на забрызганной кровью дороге. Над каждым он совершил крестное знамение, каждому закрыл глаза. Потом вновь сел на коня и обернулся к оставшимся своим спутникам:

– Им теперь нужны только молитвы. Двое из вас поедут в ближайшее село и попросят телегу и быка[19], чтобы отвезти убитых в храм, отпеть и предать погребению. Кроме того, наймите кого-нибудь, чтобы закопали и трупы нападавших. Отпеванию они не подлежат, но и оставить тела без погребения не по-христиански. Вот, возьмите мой кошелек, в нем еще достаточно денег. А теперь я готов вам отвечать, сэр шериф. Совершить путешествие мне пришлось ради помощи человеку, который в этом остро нуждается, и которому я не только хочу, но и обязан помочь, как христианин. Еду я в Бостон, и эта дорога, как вы понимаете, кратчайшая. А про Робина Гуда я знаю достаточно, не могу не знать – про него вся Англия знает, да, думаю, и не одна Англия. Но только отчего вы решили, сэр, что эти, напавшие на нас люди – разбойники Робина Гуда?

Говоря так, епископ откинул капюшон своего плаща, и обнаружилось, что поверх сутаны он предусмотрительно надел кольчугу. Что было естественно, коль скоро его преосвященство рискнул отправиться в опасный путь со сравнительно небольшой охраной, поэтому шериф почти не обратил на это внимания. Но лицо епископа Уорвикширского не могло не остановить на себе взгляда.

Его преосвященство был немолод – скорее всего, где-то под шестьдесят. Однако выражение этого лица, худого, резкого, одновременно аскетического и удивительно живого, взгляд острых светлых глаз, твердость губ, – все это являло колоссальную волю и ясный, смелый ум. Высокий лоб священника пересекали глубокие складки, стрелы морщин расходились и от его глаз, но сэру Эдвину все равно показалось, что епископ молод, столько жизни и энергии было во всем его облике. А об его отваге красноречиво свидетельствовали торчащие из-под плаща пустые ножны. Меч епископ положил поперек седла – его нельзя было вложить обратно, не стерев с него крови. (Впрочем, это тоже не вызвало удивления шерифа: в неспокойные времена монахи сами обороняли свои обители, значит, умели сражаться).

– Вы спрашиваете, – наконец, до сэра Эдвина дошел смысл слов его преосвященства, – почему я посчитал этих людей разбойниками? Да кто же еще мог напасть на путников в этом лесу?

– И в самом деле? – неожиданно епископ рассмеялся. – Только вот, откуда у разбойников, заметьте, у всех без исключения, отменные стальные кольчуги? Поглядите-ка на мертвецов!

С этими словами он нагнулся с седла и концом своего меча поддел край охотничьей рубахи одного из убитых. Под ней обнаружилось стальное плетение колец. У другого покойника – то же самое. Ничего себе…

– А еще, – спокойно добавил епископ, – обратите внимание на стрелы, которыми они нас осыпали из зарослей и сразу уложили четверых моих людей. Вон, видите, торчит из груди моего слуги? Стрела-то арбалетная. И остальные тоже. Что же, разбойники изменили своим лукам и вооружились на новый лад? Только мне всегда казалось, что в лесу лук удобнее: дальнобойность арбалета среди чащи ни к чему, а прицельно стрелять из него нужно еще научиться.

– Неужели же Робин ограбил обоз с оружием? – слегка растерялся сэр Эдвин. – Только вот откуда такой обоз здесь взялся?

– Это вам, как здешнему шерифу виднее. Но если бы и так: где он взял таких опытных бойцов? Со мной ведь едут настоящие воины, часть моей дружины[20]. И если они понесли такой большой урон за несколько минут сражения, то, выходит, против них сражались тоже воины, а не головорезы, забросившие плуг и ставшие грабителями.

Шериф и сам уже понимал, что здесь какая-то неразбериха, никак не получается, что на епископа и его свиту напали разбойники Робина. Но если не они, то кто же? Объявись прямо здесь, в Шервудском лесу, в самом логове Гуда, другая шайка, он бы едва ли это потерпел. Да и разве другая шайка была бы вооружена арбалетами, боевым мечами, как на подбор одинаковыми, одета в новенькие, только с наковальни кольчуги? Кто же это такие?

Словно отвечая на его мысли, епископ Уорвикширский задумчиво проговорил:

– Эти люди – наемники. И я уверен, что они не просто шатались по лесу, ища, кого бы обобрать. Они меня встречали. Вопрос, откуда им стало известно, как именно я поеду? Допустим, это не трудно угадать – дорога кратчайшая. Но другой вопрос: если вы, шериф Ноттингема, не знали о моей поездке, то откуда узнал, тот, кто послал их?

– Вы предполагаете, кто это может быть? – почти резко спросил сэр Эдвин. – Чьи это люди?

Епископ по-прежнему смотрел ему в глаза, но Веллендер тотчас понял, что не услышит, на сей раз, искреннего ответа. Впрочем, запираться и лукавить его собеседник тоже не стал.

– Предполагать-то предполагаю, но если выскажу свои предположения, то придется рассказать и о том, с кем я должен встретиться, и ради кого пустился в путь. А этого я сказать уже не могу. Да и для вас вряд безопасно было бы это узнать.

– Ну, знаете, ваше преосвященство! – сэр Эдвин готов был расхохотаться. – Вряд ли ваше путешествие опаснее моей службы.

– Конечно. Но это ваша служба. Рисковать за пределами своих обязанностей вы не должны.

Шериф не успел ответить епископу. С заросшего редким лесом и курчавым кустарником склона, который совсем недавно на полном скаку одолела дружина сэра Эдвина, внезапно донеслось фырканье лошадей и треск сучьев. А затем сорванный, как всем показалось, детский голос отчаянно воззвал:

– Ради Господа Бога, помогите!!!

Глава 3

Маленькая корзинщица

– Построиться! – крикнул шериф.

Его воины, едва успевшие перевести дыхание после схватки, сумели, однако, мигом исполнить приказ. И вот уже все они, исключая двоих раненых, которых в это время перевязывали люди епископа, вскочили на коней и вновь обнажили мечи, приготовившись скакать вслед за сэром Эдвином, только на сей раз не вниз, а вверх по склону.

Но едва конь шерифа одолел пару туаз, как из зарослей выскочила и со всех ног кинулась ему навстречу женщина, а за нею, свистя и улюлюкая, показались четверо молодцов, в таких же кожаных рубахах, какие скрывали кольчуги недавних разбойников. Они были так увлечены погоней, что в первые несколько мгновений даже не заметили скачущего им навстречу шерифа.

Пробежав несколько десятков шагов, девушка, и так едва дышавшая, оступилась и упала лицом вниз.

– Что, лапушка, попалась? И стоило ли столько бегать? – торжествующе завопил один из преследователей.

Расхохотавшись, он ринулся к упавшей и… с разгона едва не врезался в коня сэра Эдвина.

– Куда, приятель? – шериф, ловко перегнувшись, ухватил парня за ворот рубахи, на беду ее обладателя сшитой из прочной телячьей кожи.

Остальные трое разом остановились и, вытаращив глаза, уставились сперва на шерифа, а уже затем (слишком поздно!) на догнавших его и окруживших всю компанию воинов.

– Пустите меня, пустите! – вопил схваченный за ворот парень. – Я же ничего не сделал! Я совсем ничего не сделал!

– А от женщины вам что было нужно? – голос сэра Эдвина выдал не гнев, скорее насмешку. – Кроме того, я, кажется, знаю, кто вы.

– Добрые христиане, бедные вилланы, сэр шериф!

Это произнес старший из всей четверки, мужчина лет сорока или чуть меньше.

Внешность у него была примечательная. Громадный рост, могучая, как ствол дуба фигура, колоссальные плечи, – все это, наверняка, могло бы устрашить кого угодно. С толку сбивало лицо великана: круглое, румяное, невероятно добродушное, к тому же, покрытое россыпью золотых веснушек и окруженное мальчишескими светлыми кудрями.

– Это вы-то бедные вилланы? – воскликнул Веллендер. – Ну-ну! А откуда вы знаете, в таком случае, что я – шериф?

– Так ведь видно! – слегка смутился великан.

– Конечно! Будто мало ездит по дорогам вооруженных людей. К тому же, – тут голос шерифа стал по-настоящему суров, – к тому же, не только ты меня, приятель, но и я тебя давно уже знаю в лицо. Или не так, а, Малыш Джон?

Румяное лицо сделалось и вовсе пунцовым, меж тем, как рука великана все выше тянулась к торчащему над его плечом концу лука.

– Э-э, с кем-то вы меня спутали, сэр.

Шериф расхохотался:

– Ну, такого, как ты, спутать не с кем. Если бы в Англии водились слоны, я бы еще поверил в такую путаницу. Но лучший приятель разбойника Робина водится тут только один. Не трогай лук, Джон. Арбалет у меня не заряжен, но покуда ты натянешь тетиву, я успею снести тебе голову. А жаль – голова-то какая курчавая!

Великан помрачнел, видя, что и в самом деле не успеет даже снять лук с плеча. Разбойник, которого шериф держал за шиворот, почти перестал трепыхаться и злобно смотрел снизу вверх на сэра Эдвина. И тут один из двоих оставшихся приятелей Малыша Джона с быстротой белки прыгнул к лежащей, очевидно, в беспамятстве, девушке, ухватил в горсть пряди ее рассыпавшихся по земле темных волос, запрокинул ей голову и приставил к тонкой девичьей шее нож.

– А ну, шериф, чтоб тебя черти в аду жарили на медленном огне! А ну, отпусти Гилберта и вели своим гончим отъехать назад! А не то я вмиг перережу этой тетерочке глотку!

Веллендер пожал плечами и с той же, если не с большей быстротой обнажил меч и занес его над своим пленником:

– Мне-то что за дело? – спокойно произнес он. – Хочешь резать, режь, не заплачу. Но, поскольку я, как шериф Ноттингема и Ноттингемшира, обязан защищать их жителей и карать за посягательство на их жизнь, то если ты, парень, причинишь зло девушке, то я с чистой совестью отрублю голову твоему приятелю, а после и всем вам.

– Ну-у? – нож уже дрожал в руке разбойника, но тот все еще пытался изображать наглость. – И не постараешься вызнать у нас, где Робин?

– Где ваш Робин, я на этот раз знаю и так, – последовал ответ. – А если он оттуда удерет, то и вы не будете знать, куда он направится. Так что никакой ценности вы четверо для меня не представляете. Разве что за Малыша Джона стоило бы потребовать с Гуда выкуп, друг ведь, как я понимаю. Но думаю, Робин не сменяет свою голову на твою, Малыш. Он ведь отважен только напоказ. Впрочем, на сей раз правильно сделает: тебя-то я все равно не отпущу. Эй, взять их!

Сэр Эдвин был уверен, что разбойник с ножом не исполнит своей угрозы, и не ошибся. В таких случаях уступать нельзя, не то погубишь того, кого хочешь спасти. Нож упал на землю. Подскакавшие воины быстро скрутили разбойника и двоих его товарищей. Однако с Малышом Джоном пришлось повозиться. Четверо воинов, спешившись, с трудом сумели заломить ему руки за спину и только-только собирались захлестнуть их петлей, как великан разом вскинул обе руки, и крепкие парни из дружины сэра Эдвина взлетели в воздух, точно пара котят. Двое других хотели было вцепиться в разбойника, однако тот расшвырял их точно таким же образом, а затем с разбега вскочил в опустевшее конское седло, выбрав из четырех самого рослого жеребца. Раздался пронзительный свист, конь рванул с места и врезался в заросли, из которых недавно появились преследуемая девушка и молодцы Робина Гуда. Несколько пущенных вслед беглецу стрел, очевидно, не достигли цели, Малыш вскоре скрылся из вида, а команды преследовать его воины не получили: шериф отлично знал, как умеет стрелять этот с виду грузный детина.

– Ловко, ничего не скажешь!

Эти слова произнес его преосвященство епископ Уорвикширский, уже давно подъехавший к сэру Эдвину и не без усмешки наблюдавший за происходящим.

– Чего-то подобного я ожидал, – с плохо скрытой досадой ответил шериф. – Эй, кто-нибудь посмотрит, что с девушкой, или мне самому слезать с седла?

– Девушка цела, просто в обмороке, – сообщил молодой оруженосец Веллендера, опускаясь на колени возле упавшей, переворачивая и приподнимая ее. – Судя по тому, как у нее разбиты и изранены ноги, она убегала от этих нечестивцев с полчаса, не меньше, вот и не выдержала. Дайте-ка мне кто-нибудь флягу.

Юноше протянули сразу пять или шесть фляг. Всем захотелось помочь беглянке, сразу вызвавшей у воинов самую горячую жалость. И в самом деле, девушка, хотя и одетая в лохмотья, к тому же истерзанные ветвями и колючками кустов, хотя и с измазанным землей личиком, все равно оказалась очень хороша. Совсем юная, по сути дела еще подросток, невысокая, хрупкая, с длинными-предлинными, темно-каштановыми волосами, наверное, заплетенными с утра в косы, но теперь рассыпавшимися по земле, с нежной, будто у знатной дамы, кожей (за исключением ладоней, но крестьянская работа не может оставить руки нежными), с тонкой талией, перехваченной двадцать раз залатанным корсажем, с ресницами, опустившимися чуть не до середины залитых слезами щек, – она была невероятно трогательна.

– Не поите ее водой! – воскликнул сэр Эдвин, тоже проникшийся сочувствием к девочке. – Вот, в моей фляге есть вино, влейте ей один-два глотка, и она очнется.

Он оказался прав. Вино вызвало легкий румянец на бледные щеки беглянки, она пару раз кашлянула и открыла глаза. Обвела взглядом склонившиеся над нею мужские лица, возможно, поняла, что ее спасли, и заплакала, привстав на правый локоть и левой рукой прикрыв перемазанное личико.

Покуда оруженосец и остальные воины вовсю утешали маленькую крестьянку, сэр Эдвин перевел взгляд на троицу скрученных разбойников, с самым мрачным видом сидевших между двух коней, к седлам которых их привязали.

– И как у вас хватило свирепости напасть на такую крошку? – теперь шериф едва сдерживал гнев. – Она же совсем ребенок!

– Это он им приказал! – вдруг сквозь слезы сказала девочка.

– Кто? – резко повернулся в седле шериф.

– Он. Робин. Я живу в селении, вон там, за этим склоном и за ручьем. Мой дед был корзинщик, но он умер недавно. А Робин Гуд как-то жил со своими людьми в нашей деревне, и я ему понравилась. Многие женщины злились на меня, потому что им нравился он. Но я-то, я-то не хотела!

Она заплакала еще сильнее и, всхлипывая, продолжала:

– Я ему говорила, что мне только четырнадцать лет, тогда даже еще и не было четырнадцати! Говорила, что хочу замуж выйти, а не так вот… Он только смеялся и отвечал, что все равно своего добьется, мол, ни одна женщина ему не откажет, если он очень захочет. Потом они уехали. А сегодня он прискакал вот с этими людьми и сказал: «Я знаю, что твой дед умер! Одна ты все равно не проживешь. Поехали с нами!» И я бросилась бежать. А Робин как закричит своим людям: «Догнать ее и ко мне! Что за взбалмошная девка!» Я бежала изо всех сил, а они скакали за мной верхом, но через ручей переправиться на конях не сумели: ручей очень широкий, течение быстрое, а переправа по камням. Лошади там ноги переломали бы. Тогда они просто побежали за мной. Кричали, что я своего счастья не понимаю. Какое же это счастье?!

Девочка захлебнулась слезами, а шериф вновь сумрачно поглядел на пленников.

– Она говорит правду?

Все трое молчали.

– Значит, правду. Н-да! Хорош защитник бедных и угнетенных…

– Но в одном теперь можно оправдать Робина Гуда, – спокойно заметил епископ. – Мы окончательно уверились, что не его люди напали на мой отряд. Едва ли разбойник занимался одновременно любовными похождениями и дорожным грабежом.

– Да в том, что на вас напали не люди Гуда, я и так уже был уверен! – махнул рукой сэр Эдвин. – Однако те, кто пошел на такую подлость, ваше преосвященство, могут вновь на это решиться – почем знать, сколько их на самом деле.

– Я думаю о том же, – кивнул епископ Уорвикширский. – Даже почти уверен, что нападение может повториться. Они явно знают, чего хотят.

– В таком случае, мой долг проводить вас до границ Ноттингемшира. Тем более, – хмуро добавил Веллендер, что Робин теперь уж точно от нас уйдет – коль скоро он был неподалеку, то Малыш Джон до него вот-вот доберется и предупредит.

– Но он же без лошади, а мы верхом! – возразил было кто-то из воинов.

– Они тоже были верхом, просто оставили лошадей возле ручья, чтобы вернее догнать «добычу». Забыл? – усмехнулся шериф. – Нет, о Робине можно в очередной раз забыть. Мы едем с его преосвященством.

Епископ поблагодарил сэра Эдвина кивком головы и подъехал к своим воинам, чтобы передать им решение шерифа. Между тем, оруженосец вернул флягу Веллендеру и спросил:

– А что теперь делать с девчушкой, мессир, и куда девать этих отродий? – он кивнул на связанных разбойников. – Может, кто-то из нас отвезет ее домой, а двое или трое из отряда доставят пленных в Ноттингем?

– Умнее не придумаешь! – не сдержался шериф. – Тебе двадцать лет, Фредерик, надо бы научиться не только стрелять и махать мечом… В деревне девочку как раз и сцапает Робин – вернется завтра, послезавтра, ну, через неделю, и получит то, чего хотел. Тем более, коль скоро, внучка корзинщика едва ли не единственная, кто не захотел в его объятия. Что до пленных, то тут уж и гадать не надо: разбойники расползутся по всему лесу и будут ждать. Узнают, какой дорогой везут их дружков, и можно поминать наших воинов – стреляют эти парни отменно. Особенно, когда их не видно.

– Тогда, как же нам поступить, сэр? – спросил один из воинов. – Ну, малышку можно с собой взять и после отдать на попечение в какой-нибудь монастырь. А этих? Не с собой же тащить?

В светлых, серых, как полированная сталь, глазах сэра Эдвина сверкнула и угасла ярость. Он всю жизнь старался не давать ей воли, зная, как подводит она в общении и с равными, и со слугами, и как опасно проявлять ее в бою. Но сейчас ему было особенно трудно справиться с собой – он не смотрел на плачущую девочку, но от ее рыданий на душе у него делалось все темнее.

– Никуда мы их не потащим! – проговорил он, наконец. – Вон там, левее, растут два ветвистых дерева. Приказываю повесить всех троих.

У двух разбойников вырвались короткие сдавленные вопли, третий, тот, что грозился перерезать девочке горло, разразился грязной бранью, выдавая, тем самым, еще больший страх. Зато воины шерифа разом повеселели – они немало гонялись за людьми Робина Гуда, немало хоронили своих товарищей, убитых разбойничьими стрелами, и приказ сэра Эдвина пришелся им как нельзя более по душе.

Живо смастерив три петли, они потащили пленников к деревьям.

– Но сэр шериф! Так же нельзя! Нельзя же казнить этих людей без суда!

Этот полный ужаса крик вырвался у маленькой внучки корзинщика. Более того, она вскочила на ноги и бросилась к шерифу, ловя узду его коня и пытаясь схватить его за руку.

Вряд ли ее порыв сильно изумил сэра Эдвина. Жалостливых дурочек он встречал в жизни немало. Однако сейчас эти вопли были уж слишком неуместны. Добро бы, к нему воззвал епископ, ему положено, он священник. Но нет, тот молчит, только смотрит с улыбкой на девочку и на самого шерифа. А она едва ли в седло не карабкается!

– Прошу вас, сэр! Умоляю вас! Их надо судить!

– А я и сужу, – надменно произнес Веллендер. – Я – шериф Ноттингема. В моей власти вершить суд над разбойниками, захваченными на месте преступления. И приговор, который я им вынес, может быть исполнен немедленно. И будет исполнен немедленно, потому что мы спешим.

– Отправить троих людей в ад из-за того, что вам некогда! – она задохнулась, но нашла в себе силы продолжить. – И ведь я тоже, тоже виновата… Это произошло из-за меня!

– Из-за тебя?

– Ну да! Ведь Робин Гуд приказал им, при-ка-зал! Они же не могли его ослушаться… И они все, все, все думают, что для меня так действительно было бы лучше. Сэр шериф, ради Господа Нашего Иисуса Христа! Они должны исповедаться, должны покаяться… Если их вина так уж велика, то осудить их должен суд!

Сэр Эдвин наклонился с седла и выдохнул ей в лицо:

– Еще раз повторяю: суд здесь я! И судья – тоже.

– И здесь, и везде, сэр, судья – только Бог!

Она произнесла эти слова с такой неожиданной, уверенной силой, что шериф отшатнулся. Потом махнул рукой воинам, уже надевавшим на шеи осужденных петли:

– Подождите!

Несколько мгновений они смотрели друг на друга оценивающе, выжидающе. И вдруг зареванное личико расцвело сверкающей улыбкой:

– Господи, ну, какая же я дурочка! Вот уж дурочка-то! Как я сразу не поняла? Вы же хотите просто их напугать! До смерти напугать, чтобы никогда больше им такого делать не захотелось. А потом… потом возьмете и просто отпустите. Ведь так?

– Почему ты так решила?

– Но вы же такой добрый…

– Я?

– Конечно.

Шериф едва не задохнулся от смеха. Ну да, в четырнадцать лет человек еще не может быть умен. Но и так глуп тоже. С чем же граничит такая глупость? С безумием? Чушь! Безумия тут нет и на медный пенни. А тогда с чем? Со святостью, что ли? Чего-чего, а проявлений святости ему пока встречать не приходилось. Не с чем сравнивать.

– Как тебя зовут? – вдруг спросил он девочку.

– Изабель. Изабель Келли.

– Очень хорошо. Я – сэр Эдвин Веллендер. А почему ты, Изабель, решила, будто я – добрый?

– Потому что вы очень красивый. Красивые всегда добрые. Ведь красота от Бога. И от ангелов.

Смех сэра Эдвина оборвался. Несколько мгновений он мучительно вспоминал, когда последний раз смотрел на себя в зеркало. Кажется, года два назад. Или три. И какая же там была красота? Жесткое, резко очерченное лицо с крупными чертами. Неестественный контраст обветренной до черноты кожи и совсем светлых волос. Черные, как сажа, ресницы и брови. Еще и подбородок да часть щек светлее всего лица – шериф всегда дочиста брил бороду, но во время походов, длительных вылазок щеки покрывала щетина, и под ней загар обычно бывал чуть слабее.

Невольно сэр Эдвин обернулся к епископу. Тот улыбался, уже не сдерживаясь, а его глаза просто светились, излучая радость. Почти такую, какая играла сейчас в карих с золотом глазах Изабели. Интересно, а чему он радуется? Или ему просто смешно? И почему шерифу совершенно не хочется обратиться к этому мудрому человеку за советом? Потому как ясно, что тот посоветует?

Шериф наклонился, подхватил девочку подмышки и усадил в седло впереди себя. Она не только не испугалась, но, кажется, еще больше обрадовалась. Даже слегка взвизгнула от восторга.

Веллендер въехал под светло-зеленый шатер двух раскидистых древесных крон и поморщился, когда его смазала по щеке качавшаяся на ветру толстая пеньковая петля. Три пары глаз впились в его лицо, пытаясь прочитать на нем то, чего все трое так яростно хотели, но на что не надеялись: отмену его решения.

– Итак, – сказал шериф, – ненужно возвышая голос (кругом было совершенно тихо), – я приговорил вас, троих, разбойников и мерзавцев, к смертной казни. Но вот эта девочка, что сейчас сидит передо мною, та, которую вы хотели похитить и отдать на поругание своему негодяю-главарю, она попросила меня о вашем помиловании. Помиловать вас и отпустить, как ей хотелось бы, я, само собой, не могу. Потому что ни один из вас и не подумает раскаяться, а будет по-прежнему грабить и убивать людей. Однако, раз девчонке так угодно, то пускай вашу судьбу и впрямь решает суд в Ноттингеме. Если вам повезет, и кому-то потребуются рабы, возможно, судьи и оставят вас в живых. Правда, придется таскать вас за собой, покуда мы не вернемся в город, но, в конце концов, после схватки на дороге осталось немало лошадей. Эй, ребята, – повернулся он к своим воинам, – Скрутите-ка этих мерзавцев покрепче да усадите верхом. И сами тоже садитесь в седла, мы и так потеряли уйму времени.

Глава 4

Принц Джон

Звук рога раздался совсем близко, и к нему присоединился второй. Значит, загонщики возвращаются вместе с охотниками. То есть, охота, скорее всего, завершилась успешно. А выходит, вскоре вся эта компания, с лающими собаками, топочущими, ржущими, воняющими потом лошадьми, смеющаяся, весело бранящаяся, неистово шумная, прихлынет сюда, на поляну. И покой будто ветром унесет. А ведь как сладко спалось на заросшей мхом и вереском поляне, под разноголосый щебет пташек, порхающих в широких кронах вязов и буков, под деловитое жужжание диких пчел, спешивших, до наступления поздней осени собрать весь оставшийся нектар и доверху наполнить соты! Воздух настоян на меду и воске, на густой смоле и увядающих травах. Вот это запах! В городе такого не бывает. Дышал бы и дышал. И что за радость в неистовой скачке меж деревьями, по едва заметным лесным тропам, в погоне за какой-то там ланью, оленем или лисицей? Лететь, понукая коня, то и дело рискуя из-за случайной кочки сломать себе шею, на скаку целиться в несущуюся впереди дичь… Которую, даже если попадешь в нее, все равно еще надо свежевать, потрошить, да еще приготовить! Конечно, это сделают другие, но ждать-то сколько! Совершенно другое дело, когда тебе приносят на блюде жареное мясо, с соусом, с зеленью, с блестящими угольками чернослива. И с вином. Вкусно, спокойно, и никаких усилий.

Его высочество принц Джон поморщился, окончательно просыпаясь. Спал он в уютной тени походного шатра, на расстеленном поверх мха ковре, который, в свою очередь, был покрыт парой волчьих шкур. Так принц чаще всего и проводил охоту, предоставляя придворным и слугам носиться по лесу, сколько их душе угодно. И чем дольше, тем лучше – иначе как следует не выспишься.

Принц поступал так не из-за немощи. Ему шел двадцать шестой год, и хотя он не уродился здоровяком, но неизлечимыми хворями тоже не страдал. Просто ему никогда не нравилось прилагать лишние усилия. Покуда был жив его отец, король Генрих II, принцу нередко приходилось упражняться во владении мечом, стрельбе из лука, верховой езде, отец на этом настаивал, возмущаясь, что его младший сын настолько слабее и нерешительнее двух своих старших братьев, Генриха и Ричарда. Ослушаться грозного родителя Джон не смел, однако занятия не шли ему в прок, потому что он ненавидел их всем сердцем. Принц не понимал, для чего ему все это: разве в Англии некому воевать?

После смерти отца юноша решительно забросил всякие упражнения, и никто его к ним уже не понуждал, как не понуждали его и к учебе, которую он не любил, пожалуй, еще сильнее. Генрих II, как все норманны, говоривший на северофранцузском языке, знал еще латынь, фламандский и итальянский, а матушка Джона, королева Элеонора, кроме этих языков, свободно владела древним и современным греческим, отлично говорила по-английски, за что ее обожали слуги, а потом выучила еще и немецкий. Она, кроме того, разбиралась в самых разных науках, недаром к ней то и дело приезжали всякие ученые мужи, чтобы вести умные беседы. Любовью к изучению языков и к знаниям неугомонная леди Элеонора увлекла и своего любимого сына, Ричарда, который, хотя и занят был более всего войнами, однако тоже умудрился стать на диво грамотным.

От Джона мать этого не требовала – она хорошо видела, как противно ее младшему сыну любое напряжение ума. Ее не обманывала и его якобы страсть к охоте – прекрасная наездница и меткий стрелок (до сих пор, а ей вот-вот семьдесят стукнет!), леди Элеонора отлично видела, что Джон любит вовсе не охотиться, а просто уезжать из города и всласть бездельничать, ожидая, пока ему приготовят вкусной дичи и накроют стол среди какой-нибудь красивой лужайки.

Принцу как-то передали, будто его матушка однажды в сердцах обронила: «Если бы Джон просто не любил всякую работу, то и пускай его. Но при этом он всей душой любит власть! Неужели не понимает, что тяжелее работы не бывает?»

Да, в этом она тоже была права. А разве есть на свете кто-нибудь, кто отказался бы от власти? И ведь в этом принцу Джону как раз начинало везти! Казалось бы, от рождения никаких надежд – четвертый сын короля, на что тут надеяться? Но родился он уже не четвертым, а третьим, самый старший сын Генриха и Элеоноры умер совсем маленьким. А второй, в честь отца тоже Генрих, заболел и отдал Богу душу еще до кончины короля. И престол перешел к матушкиному любимцу, к Ричарду.

Джон и самому себе до поры до времени не признавался, но в его сознании все время жила одна неотступная мысль: почему бы Ричарду тоже не умереть? Он ведь такой храбрый, только и лезет в самое пекло, во все сражения, совершает всякие подвиги… И нет же! Другие гибнут, а Львиное Сердце живехонек! Вот он, Джон, нипочем бы не стал так рисковать, ни за что на свете.

Когда старший брат не вернулся из Крестового похода, принц уже не сумел скрыть радости. Неужели его мечта исполнится? Неужели он, четвертый сын, все же станет королем?!

И вот опять! Недавно в Англию пришло известие, что Ричард жив. Будто бы он у кого-то в плену. Но хоть и в плену, однако, при живом короле Джону, опять же, не видать короны!

Он еще раз потянулся на пушистом волчьем меху, привстал и поискал глазами большую глиняную флягу. В ней была вода – вина его высочество тоже не любил. Принц глотнул из горлышка раз, другой и сморщился: надо же, теплая! А ведь не на солнце лежала. Придется кликнуть кого-нибудь из пажей и послать к роднику за свежей водой – родник здесь неподалеку. Где эти бездельники? Наверняка пристроились под соседним деревом и кидают кости!

Джон нашарил зарывшийся в мех длинный серебряный свисток и, что есть силы, в него дунул.[21] Пажи тотчас явились. Сразу двое. Они наперегонки кинулись выполнять приказ, прихватив, кроме глиняной фляги, еще и кожаную, будто бы он выпьет сразу такую прорву воды!

Но не успели посланцы возвратиться, как поблизости послышался стук копыт, а затем в проеме шатра явился третий паж и сообщил:

– К вашему высочеству его светлость граф Лестер!

– Что ему надо?

Настроение у принца совсем испортилось. Этот, уж если явился, то, как всегда, с важными делами. А в такую погоду, посреди леса, в час отдыха хочется ли слушать всякую деловую болтовню! Два с лишним месяца графа не было в Лондоне и, кажется, в Англии – вот благодать-то была… Раз в день выслушать несколько докладов придворных, подписать два-три указа и отослать подальше надоедливых жалобщиков. Кто-нибудь из недовольных баронов, городских старост, шерифов, что ни день, то явится. И налоги стали непомерные, и указы, видите ли, друг другу противоречат, и крестьяне из-за этих самых налогов бунтуют, одни неприятности у бедных подданных! Почему они Ричарда так не осаждали? Сказать бы, что его и в Англии-то почти не было – все на войне и на войне, но нет же, бывал, даже и сам объезжал все графства, и сам принимал всех этих скучных сеньоров. И на него упреки не сыпались Оно понятно – ну-ка упрекни его – ведь и головы лишиться можешь!

Впрочем леди Элеонора однажды мимоходом заметила Джону, вздумавшему высказать ей эти мысли:

– Надо знать, когда и насколько можно увеличить налог, кому и какую дать повинность, кого и с кем не следует сталкивать. И над указами думать, а не просто их подписывать. А ты их не только подписываешь, не читая, а и диктуешь писцам, не думая, что приказываешь, милый Джони! А потом возмущаешься, что подданные недовольны.

В глубине души он понимал, что его мать права. Как всегда права! Как скучно… Но, возможно, так будет не всегда. Сделаться бы королем, по-настоящему королем, возможно, тогда у него стало бы все это получаться?

– Граф к вам со срочным делом, – ответил паж на негодующий вопрос принца.

– Когда же у него дела были не срочные? Зови его, Лиланд, зови. Только пускай не садиться на мой ковер. Положи рядом вон те подушки.

Джон никак не мог себе объяснить, отчего так не любит графа Лестера. Ведь тот всегда выказывал ему всяческую преданность, а в последнее время, когда принц пытался заменить исчезнувшего короля, стал самым ревностным вассалом, очень полезным советчиком, готовым принять сторону принца в спорах с недовольными сеньорами. Не означало ли это, что младшему сыну Генриха все же суждено воссесть на трон? От многих Джон слыхал про удивительное, собачье чутье Лестера. Тот всегда словно бы знал, кто окажется победителем в любом противостоянии.

Рассказывали, как около тридцати лет назад графу предложили участвовать в заговоре против короля. Генрих II, тогда еще молодой, иногда слишком крутой и резкий со своими вассалами, восстановил против себя нескольких сеньоров, у которых были большие дружины и большие деньги, а значит, королю следовало бы их опасаться и быть с ними осторожнее, однако Генрих этого не учел. Заговорщики, разумеется, не покушались ни на убийство монарха, ни на его свержение: каждый понимал, что они никак не поделят между собой трона. Но цель их была все равно достаточно наглая: втрое уменьшить свою часть дани, а, кроме того, выгадать для себя особые права и привилегии, как в мирное время, так и при участии в войнах. Лестера они хотели использовать для устрашения Генриха: граф был саксом, прямым потомком короля, правившего Англией до норманнского нашествия, поэтому в случае войны и смуты его можно было объявить претендентом на престол. Лестер согласился стать проходной пешкой[22] заговорщиков, однако тут же выдал их намерения Генриху. Тот, правда, и так многое знал, хотя бы потому, что мятежные вассалы не очень скрывали свои планы, однако преданность графа оценил. Смута была предотвращена. Правда, покарать виновных в полной мере не удалось – они были слишком сильны, пришлось, жестко и сурово, но все же с ними договариваться. (Спустя несколько лет двое из них погибли при странных обстоятельствах, однако это могло быть и случайностью – мало ли, какие бывают случайности?).

Лестеру, тогда почти безземельному рыцарю, Генрих выделил дополнительные владения и приблизил его к себе. И граф не упустил нового случая доказать, сколь важно иметь его при себе. Когда спустя пятнадцать лет возникла ссора между королем и его старшими сыновьями, именно Лестер (хотя об этом мало, кто знал) убедил Генриха II, что юный Ричард, уже тогда знаменитый воин и любимец всего войска, замышляет убить своего отца. Разъяренный король, в свою очередь, готов был решиться на убийство сына, и тому, вместе со старшим братом Генрихом, пришлось открыто выступить против родителя, в союзе с французским королем Филиппом[23]. Но в ту пору английский король был уже достаточно силен и подавил восстание, вынудив сыновей к покорности. И вновь Лестер получил благодарность и деньги за верное служение, несмотря на то, что король, в конце концов, понял: убивать его сыновья не собирались.

А потом время короля-законодателя кончилось. В году 1189 от Рождества Христова он, усталый и прежде времени одряхлевший, отдал Богу душу, и на престол вступил Ричард, еще раньше потерявший старшего брата. И вот тут удачи предупредительного графа кончились: молодому королю не хотелось держать его при себе. Знал ли он, кто некогда обманул его отца и едва его не погубил? Возможно, и не знал, но мог догадываться. Да и вообще, Ричарду не нравились вкрадчивые и предупредительные вассалы. А, кроме того, его настраивала против Лестера мать – кто-кто, а уж Элеонора Аквитанская видела графа насквозь и не желала, чтобы тот был при ее сыне. Принц Джон, тогда еще мальчик, слышал однажды, как королева сказала Ричарду: «Лестера лучше всего отдалить: пока ты могуч, он будет тебе ковры стелить под ноги, а случись с тобой беда, выроет на твоем пути яму и покроет таким же ковром, чтобы ты не приметил! Может, я и ошибаюсь, но прежде чутье мне редко изменяло».

Джон знал все эти истории и отлично понимал, почему в отсутствие Ричарда граф-саксонец стал выказывать принцу такую пылкую преданность. Скорее всего, на Лестера можно было положиться – если король вернется, графу ничего хорошего не светит: многие свои лихие указы о налогах и ущемлении прав городов Джон писал почти под его диктовку. Значит, Лестер всей душой хотел бы воцарения младшего сына Генриха.

И все же он вызывал у принца неприязнь, его общество тяготило Джона, и когда граф уехал на два с лишним месяца, это был просто праздник. А теперь вот он вернулся, да еще отыскал его высочество на охоте. То есть, не на охоте, но, во всяком случае, во время отдыха… И ведь, хочется или нет, а придется принять этого старого лиса.

Глава 5

Еще один указ

– Простите, что нарушил ваш покой, мессир, но у меня важнейшее сообщение!

Лестер стоял в проеме шатра и улыбался в свою пышную окладистую бороду. Ведь вот, ему уже под шестьдесят, а седины совсем чуть-чуть, даже в бороде, не говоря уж о шевелюре. Или это потому, что у него волосы светлые? Но лицо тоже моложавое – гладкое. Морщин много только вокруг глаз – светлых, широко поставленных, как правило, опущенных – в глаза он почти никогда не смотрит. Интересно, почему?

– Садитесь, граф, – Джон кивнул на подушки.

– Благодарю. И если ваше высочество позволит, я налью себе немного вина.

С этими словами он потянулся к фляге.

– Там вода, – не без злорадства сообщил принц (ага, забыл за два года!). – Но, если хотите, вино принесут.

– Благодарю, – столь же вкрадчиво произнес граф и снял с плеча кожаную дорожную сумку с вышитым на ней графским гербом, из которой неторопливо извлек деревянную бутыль в кожаной оплетке. – У меня есть свое.

Отпив пару глотков, удовлетворенно причмокнув и скинув с плеч запыленный дорожный плащ (прямо на ковер!), Лестер, наконец, заговорил о том, из-за чего явился:

– Вы, без сомнения, уже знаете, мой принц: суд в Вормсе завершился.

– Какой суд? – растерялся Джон, лихорадочно пытаясь вспомнить, где находится этот самый Вормс, и представляя разгневанное лицо своей матушки («Ну, географию-то, хотя бы, ты можешь выучить, Джони?! Этак ты, как те несчастные, что отправились в Первый Крестовый поход, будешь спрашивать в каждой встречной деревне: а не здесь ли град Иерусалим?»).[24]

– Вы еще не знаете? – граф поднял брови. – Хотя, да, я, вероятно, один из первых, кто привез эту весть в Англию. Вам известно, что ваш брат, его величество король Ричард, два года, как оказалось, провел в плену. Сперва у герцога Леопольда Австрийского, потом у германского императора, а потом вновь у Леопольда?

– Ну, это-то я знаю! – не без раздражения воскликнул принц. – И что?

– Узнав об этом ужасном поступке императора и герцога, его преосвященство Папа Римский потребовал освобождения Ричарда.

– Это мне тоже известно! – Джон начинал терять терпение (и этот туда же – разговаривает с ним, как с полоумным!). – О том, что герцог и император, как его там зовут… что они обвинили короля во всяких преступлениях и потребовали суда над ним, в Англии, тоже знают давно. Так, выходит, суд уже был?[25]

– О да, мессир, мой принц! И я был свидетелем заседания Германского сейма и этого суда. Император, кстати, его зовут Генрихом, как звали ваших покойных отца и брата, так вот, он там тоже был. Был там и герцог Леопольд, и от их имени глашатай выдвинул обвинения, которые я не стану перечислять, дабы не утомить ими вашего высочества. Но ваш блистательный брат сумел так ответить на все эти обвинения, что зал суда хором возглашал ему приветствия, и все рыцари, собравшиеся в Вормсе, горожане, знать, священство, – все без исключения, принялись славить Ричарда Львиное Сердце. Думаю, вас, мой принц, радует эта весть?

Джон раздумывал, чем бы запустить в ненавистного графа? Подушкой? Совсем не больно… Флягой? Но в нее только что налили прохладную воду – жалко! А граф, между тем, вновь заговорил:

– И так, суд полностью оправдал короля Англии. Но немцы есть немцы, и не соблюсти всех условий, вернее всех условностей, они тоже не могли. Герцог Австрийский, раз он взял Ричарда в плен, пускай и совершенно незаконно, имеет все же право на выкуп. Ну, а на две трети выкупа имеет право его император, который, уж будьте, покойны, от этих денег не откажется. Тут им и папа не указ, и сейм не помеха. Так что выкупа они требуют, и пока он не выплачен, король останется в Германии.

– Сколько? – уныло спросил принц.

– Я же сказал, – голос графа стал уж слишком вкрадчивым. – Пока не будут выплачены деньги.

– Я спросил, сколько денег, а не сколько времени! – наконец сорвался Джон. – Или вы чересчур саксонец, чтобы понимать по-французски?!

Но этим Лестера было не пронять. Куда там! Казалось, он даже был рад, что разозлил принца. Улыбка, мелькнувшая в окладистой бороде, ясно об этом говорила.

– А я не назвал вам сумму выкупа? Старею, старею, ваше высочество! Император с герцогом хотят получить сто пятьдесят тысяч марок.

– Ничего себе! – ахнул Джон (с математикой у него было не лучше, чем с географией, но деньги считать он как раз умел). – Да это же вовсе разорит нашу казну!

Лестер покачал головой и вновь, с видимым удовольствием приложился к горлышку своей дорожной бутыли.

– Едва ли ваша матушка, королева Элеонора возьмет хоть шиллинг из казны. Мне удалось узнать, что она даже не вызывала к себе казначея. Скорее всего, она продаст свои драгоценности.

– Свои любимые бирюльки? Она ими очень дорожит, – усомнился Джон.

– О да. Но не больше, чем Ричардом. И не больше, чем его доверием. А король, как мне известно, написал леди Элеоноре, чтобы казну она ни в коем случае не трогала. Значит, камушки с золотишком она продаст.

Принц в волнении облизал вдруг пересохшие губы.

– Пока что ее ларец на своем месте. В ее покоях, в опочивальне.

Глаза графа блеснули и тотчас погасли:

– Ага! Так вы, мессир, решили проверить сами…

Его высочество вспыхнул:

– Ничего я не проверял! Даже не открывал ларца – он ведь заперт. Просто так, смотрел на него. Ну, и брал в руки. Он такой же тяжелый, как и был, значит все там, все на месте. Огромное богатство, которое матушке, сказать по правде… К чему оно ей теперь?

– Вот видите! И она рассуждает также. Вероятно, уже и покупателей подобрала. Но даже всего содержимого ее ларца на выкуп короля, само собою, не хватит. Остаются верные подданные короля, его вассалы, которые, полагаю, помогут королеве собрать недостающую сумму.

Джон в волнении поднялся на ноги, споткнулся об одну из подушек, выругался и нервно заходил по шатру. Он не знал, чего в нем сейчас больше: злости ли на Лестера с его ехидством и вкрадчивостью, или отчаяния из-за того, что все может так вот взять и закончиться… Все его надежды, мечты о короне. Значит, он действительно хотел смерти Ричарда. Хотел! Уж свою-то душу какой смысл обманывать? Он ласкал себя мыслью, что его победоносный брат никогда не вернется в Англию. Он надеялся на это даже в последнее время, когда стало известно, что Ричард не утонул, не сгинул на пути из Палестины в Европу, а просто попал в плен. Ведь могли же его убить в этом самом плену? Могли. Мог он заболеть и умереть в заточении? Если оно было суровым, то почему нет? И тогда… И сам Джон ни в чем не был бы повинен. Ни в чем, кроме этих своих мыслей. А о них знает только Бог. Возможно, Он бы и простил их Джону. Впрочем, его мать тоже знает. Или догадывается. Джон никогда и ни в чем не мог обмануть Элеонору. Почему она такая умная? Почему всегда все видит? И почему он так ее боится? Ну, это-то понятно. Не будь Элеоноры, кто бы сейчас кинулся собирать выкуп за Ричарда?

– Значит, мой брат вскоре вернется? – как можно более равнодушно спросил принц и понял, что Лестера он тоже не обманул – тот отлично его понял.

– Не совсем так, ваше высочество, – ответил придворный. – Не совсем скоро. Выкуп-то нужно собрать. А для этого побывать в нескольких графствах. Я даже приблизительно прикидываю, в каких. Однако, при том, как энергична ее величество, как великолепно она ездит верхом, как мало ей нужно времени для отдыха, слишком долго это продолжаться не будет. Не позже, чем к осени, Ричард Львиное Сердце вновь будет в Англии. И, возможно, окажется недоволен тем, что здесь происходило в его отсутствие.

– Вы это о чем? – принц хотел спросить резко, однако его голос против воли прозвучал почти жалобно. – О новых налогах, что ли? Так можно их и отменить…

– Полно! – воскликнул граф. – Полно, мессир. В этом ли только дело? Англию лихорадит второй год подряд, в стране смута. Восстаний среди черни, да и среди вассалов было больше, чем за двадцать лет кряду. И в этом его величество непременно обвинит вас.

– Но очень часто я слушался ваших советов, Лестер!

Джон подхватил свою флягу, глотнул и с отвращением убедился, что вода вновь успела нагреться.

– Слышите, граф! Многие указы я подписывал, когда вы мне это советовали!

Теперь Лестер улыбнулся вполне откровенно:

– Возможно, некоторые ошибочные советы я вам и давал. Однако разве это смягчит гнев короля? Гнев, который падет именно на вашу голову, мой принц!

Его высочеству мучительно захотелось треснуть лукавого болтуна флягой по башке. Все равно вода в ней теплая. А еще лучше ухватить его покрепче за горло, и… Да нет, вздор! Лестер лет на тридцать пять старше, но он сильнее и крепче. И непременно этим воспользуется, а не будет льстиво ожидать, придушат ли его до полусмерти или задушат совсем.

– Что же мне теперь делать? – совсем не к месту спросил принц.

– Лучше всего, если удастся, – тут граф понизил голос, – если удастся задержать возвращение Ричарда из Германии. Месяца на три-четыре, скажем. А за это время многое может произойти…

Джон слишком волновался, чтобы заметить странный тон и странное выражение, с которым были произнесены эти слова.

– Как?! – воскликнул он. – Как возможно задержать его?!

– Да очень просто, мессир. Только не говорите так громко. Ваши пажи нежатся на травке в десятке шагов от шатра. Самое лучшее, мой принц, это задержать выплату выкупа. А каким образом, это уж мое дело. От вас лишь потребуется некоторая помощь. Для начала нужно подписать указ.

Принц так и подскочил, выронив, наконец, свою флягу, которая, однако, не разбилась, упав на мягкий волчий мех, но облила ноги Джона струями воды. Вот забавно! Когда он ее пил, она была совершенно теплая, а сейчас будто только из родника…

– Снова указ?! – в конце концов, брат короля дал волю обуявшей его злости. – Своими указами вы и так уже подвели меня под королевскую немилость! А теперь я еще что-то должен подписывать?! И чего ради?

Лицо Лестера сделалось жестким, он перестал улыбаться:

– Ради нашей общей цели, мессир. Ведь мы оба хотели бы, чтобы трон Англии достался вам, верно? Почему этого хотите вы, объяснять не нужно, ну, а со мной тоже все ясно: Ричард вернется, и мне уже не бывать при дворе, а я не молод – изгнание, лишения для меня стали бы слишком суровым испытанием. Поэтому, давайте оттянем «счастливый» день вашей встречи с братом и, может статься, дело примет совсем другой оборот.

– Что? – уныло промямлил Джон. – Что такое может приключиться, чтобы Ричард, в конце концов, совсем не вернулся? Королева, как ей ни мешай, все равно соберет эти проклятые сто пятьдесят тысяч!

– Посмотрим, – в темной бороде вновь мелькнула едва заметная улыбка. – А что касается указа, то вашему высочеству нечего тревожиться. Этот указ одобрит и ваша матушка и, если что, сам король тоже. Он адресован шерифу Ноттингема сэру Эдвину Веллендеру.

Это имя ровно ничего не говорило принцу, однако он взял из рук графа услужливо поданную упругую бумажную трубку, развернул и (едва ли не впервые!) прочел от начала до конца:

«В отсутствие короля Англии Ричарда Первого, я, его брат, принц Джон, приказываю его светлости шерифу города Ноттингема, взяв всю дружину и, присоединив к ней, по необходимости, городское ополчение, а также призвав сим указом нескольких окрестных рыцарей с их дружинами, окружить и прочесать до последнего уголка лес в окрестностях Ноттингема, именуемый Шервудским, дабы изловить, наконец, бесчинствующего в этом лесу разбойника по кличке Робин Гуд и истребить всю его шайку. Оного Робина, живого или мертвого, следует доставить в Лондон, остальных я моей милостью отдаю на суд шерифа».

Оторвавшись от бумаги, Джон несколько мгновений изумленно смотрел на графа.

– Какое отношение имеют этот разбойник и этот лес к тому, что вы замышляете?

– Мы замышляем, ваше высочество. Мы! А о том, чем нам может оказаться полезен Робин Гуд, вы узнаете в том случае, если мой план осуществится. Простите, я доверяю вашему высочеству, однако лучше будет, если в мой план почти никто не будет посвящен. Однако, время дорого. Подписывайте, мессир, и я поспешу исполнить задуманное. Кстати, если все сорвется, ни вас, ни меня упрекнуть будет совершенно не в чем!

С этими словами Лестер достал из своей щегольской дорожной сумки коробку с чернильницей, перьями и песочницей[26], раскрыл, обмакнул перо в чернила и услужливо подал принцу.

Глава 6

Король лесных разбойников

Вокруг небольшого лесного озера густо росли старые дубы и грабы, образуя над водой плотный шатер, который почти не пропускал солнца, и вода от этого всегда казалась черной. Лишь в самой середине озерца в ясные дни сверкало серебристо-голубое пятно, и от него разбегались по темной поверхности веселые огненные блики.

Берега водоема были пологи, их покрывала мягкая, сочная трава. В одном месте ее раздвигал едва заметный ручей, который с тихим шепотом вливался в озерцо, чтобы затем, по другую сторону, убежать из его черноты и неслышно скрыться в лесу.

К этому месту, что находилось в самой глухой части Шервудского леса, не вела ни одна дорога, а лесные тропы, протоптанные зверьем, ходившим сюда к водопою, были едва приметны среди росших меж деревьями густых кустарников. Кусты, стволы деревьев, их нижние ветви густо оплетали вьюны и лианы, с ранней весны и до глубокой осени они обильно цвели, наполняя воздух пьяным ароматом, а кругом тысячами мелькали золотые искорки лесных пчел, и их жужжание порой казалось громче щебета ручейка-невидимки.

Обычно здесь не было слышно других звуков, разве что ранним утром, поздним вечером, либо в ночные часы у воды глухо сопели дикие свиньи и кабаны, тихонько фыркали олени и косули, да шуршали в траве мелкие обитатели леса, также приходившие сюда, чтобы напиться.

Однако время от времени у озерца становилось шумно. Именно шумно, хотя людям, что собирались здесь, следовало бы вести себя тише: слишком много было у них врагов, слишком многие дорого дали бы за то, чтобы точно проведать, в каком месте, в какой день и час эти люди будут отдыхать, пить вино, жарить над кострами подстреленную в лесу дичь.

Да, лучше было им себя не выдавать. Но они слишком хорошо знали, как далеко ото всех обитаемых мест, ото всех дорог находится потаенное озеро. Кричи во всю глотку, да хоть в десяток глоток, не услышит никто, потому что любой шум потонет в гуще леса, не долетит до человеческого жилья, никому не будет слышен. А потому под сенью громадных дубов и грабов, где в такие дни были раскинуты шатры и сложены немудреные очаги, звучал нестройный гул громких голосов, порой раздавались песни, либо кто-то громче других отпускал шутку, за которой следовал всплеск дружного хохота.

Так было и в этот вечер, и хотя ночевала в лесной чаще примерно сотня человек, им всем здесь, на этих шелковистых берегах, вполне хватило места.

Над очагами и кострами жарились туши двух кабанов, пятерых поросят, косули и не менее десятка фазанов. Их настреляли минувшим днем ловкие лучники, презирая суровые законы города Ноттингема, запрещавшие охотиться в Шервудском лесу без особого разрешения всем тем, кто не был зачислен в гильдию городских охотников, то есть не занимался поставками дичи в город. Конечно, сказать по совести, лесная охрана шерифа никогда не трогала местных крестьян, которые не от хорошей жизни время от времени могли подстрелить на окраине леса куропатку либо пару белок (кто не бывал по-настоящему голоден, едва ли знает, как вкусно мясо молоденькой белки). Но горе тому, кто посягнет на свинью, оленя, фазана или тетерева, или разроет барсучью нору и поймает барсука. Собаки по следам находили ослушников, и тем приходилось молиться, чтобы дело ограничилось удвоенной данью за месяц, а зачастую – данью и прилюдной поркой[27]. Не умеешь воровать – не воруй!

Все это не касалось «вольного люда» Шервудского леса, разбойников Робина Гуда. Эти ловкие стрелки били дичь, когда и сколько хотели, а попадались очень редко, правда, уж если попадались, то поркой не отделывались – для этих за счастье было избежать виселицы и быть проданными в рабство. Но страх поимки не останавливал разбойников, и они из месяца в месяц, из году в год грабили Ноттингем, заслуживая все большее негодование горожан и все большие восторги вилланов, которые радовались, что кто-то так откровенно презирает наложенные на них запреты.

Шатры лесных стрелков в основном представляли собой натянутые между шестами полотнища просмоленных холстов, которые могли укрыть даже от сильного дождя, учитывая дополнительную защиту, состоявшую из нескольких ярусов мощных древесных ветвей, окутанных густой листвой. Эти шатры можно было в считанные минуты поставить и в считанные минуты убрать.

Однако стоявшее в самом укромном месте, возле ствола громадного дуба, обиталище предводителя разбойников отличалось большим удобством и даже некоторой роскошью. То был настоящий военный, походный шатер и не воинский, а рыцарский, сшитый из двухслойного стеганого сукна, для непромокаемости не пропитанного смолой, отчего он, попади на него искры, мог бы легко вспыхнуть, но тщательно натертого сверху воском, так что сукно блестело, будто шелк. Высокие опоры делали палатку вдвойне удобной – даже рослый человек легко мог стоять в ней во весь рост. К тому же, внутри было просторно и, насколько это возможно в походной обстановке, уютно: пол устелен шкурами оленей и рысей, на опорах не в беспорядке, но нарядно развешены несколько луков, пара мечей, вытянутый норманнский щит и кованый шлем с золотой насечкой. Ложе представляло собой возвышение, состоящее из трех здоровенных тюфяков, набитых мхом и покрытых все теми же оленьими шкурами, поверх которых красовалась огромная медвежья со свесившейся к полу головой. Правда, чучельника среди разбойников не нашлось – никто не оживил эту страшную голову, и она просто болталась, а не скалилась на любого вошедшего разинутой зубастой пастью.

Кроме того, в убранстве шатра неуловимо ощущалась и бесхитростная женская забота. Полотняные стены украшали со всех четырех сторон полуувядшие букетики колокольцев и барвинков, большой плетеный сундук, занимавший один из углов, был покрыт лоскутом тонкой чистой ткани, на нем стояли серебряный кувшин и серебряный таз для умывания, а также высокая темная бутыль с парой серебряных кубков.

В этот вечер шатер был до поры пуст, его хозяин пировал возле большого костра, разведенного возле самой воды, в окружении двух десятков самых преданных ему друзей-разбойников. Остальные располагались у других костров. Совсем рядом, так что все собравшиеся могли, если не видеть друг друга, то слышать голоса, доносившиеся от каждого из костров.

Возле костра Робина Гуда было особенно шумно и весело. Один из приготовленных к ужину больших винных бурдюков уже почти опустел, наготове был второй, и, в ожидании, покуда будут готовы двое насаженных на вертел поросят, разбойники поглощали фазанов с мягкими лепешками, с утра привезенными из расположенной на окраине леса деревни.

Робин сидел на расстеленной в траве оленьей шкуре, с серебряным кубком в одной руке и куском фазаньей тушки в другой. Пламя костра освещало его с ног до головы. То был молодой мужчина лет тридцати трех тридцати пяти, среднего роста, худощавый, но не тощий, с тонкой талией, но прекрасно развитыми плечами, мускулистыми руками и ногами, – любой рыцарь, годами упражнявшийся в битвах и в верховой езде, позавидовал бы такой фигуре, как нельзя лучше пригодной к сражению. Лицо можно было назвать красивым: правильный, чуть вытянутый овал, мощный лоб, высоту которого мешали оценить густые волны светлых волос, копной окруживших голову и падавших на плечи. Черты крупные, немного резкие, но гармоничные. И большие светлые глаза, при свете дня порой голубые, но обычно серые, с неожиданно ясным, почти доверчивым взором. Эту своеобразную красоту дополняла тонкая золотистая кайма небольшой бороды, коротко подстриженной и не скрывавшей, а напротив подчеркивавшей мужественные очертания крупного подбородка.

Одежда Робина Гуда вполне соответствовала и его живописной внешности, и его легендарной славе.

Кожаная куртка, сшитая в виде просторного камзола, с серебряными бляшками на груди, была подхвачена широким кованым поясом, но на груди распахнута, так что открывалась алая, расшитая серебром камиза[28] и толстый шнур с висящим на нем небольшим охотничьим рогом. Штаны, тоже кожаные скрывались в мягких рыцарских сапогах, поверх которых разбойник не постеснялся, однако, надеть обычные башмаки на деревянной подошве[29]. На металлическом поясе болтался длинный нож в деревянных ножнах.

Рядом с Гудом, положив голову ему на колени, полулежала женщина лет двадцати с небольшим, одетая в платье из золотистого шелка, слишком свободное, чтобы казаться сшитым по ней. Оно отчасти скрывало ее гибкую статную фигуру. Правда в широком вырезе неплохо смотрелась стройная шея и красивые смуглые плечи. Но на этом благородные черты заканчивались: руки девушки, давно уже не знавшие грубой крестьянской работы, все равно были грубоватой формы, а вытянутая на оленьей шкуре босая нога вряд ли могла называться ножкой. Однако лицо во многом искупало эти недостатки: пламенная дикарская его красота легко могла заворожить и самого искушенного ценителя. Крупные, но правильные черты, тонкие шелковистые брови, такой густой черноты, что хотелось дотронуться до них – не подведены ли сажей, глаза еще чернее, маленький сочный нежно-вишневый рот, чувственный до странной, скрытой жестокости, – все это невольно рождало мысли о чародействе. К тому же, и волосы у красотки были тоже черные, густо вьющиеся, такие в сказаниях всегда бывают у колдуний. Вероятно, ухаживать за ними, живя в лесу, стало трудно, и девушка обрезала их на уровне плеч, превратив в настоящее облако.

Среди прочих сотрапезников Робина выделялся своей громадной фигурой старый знакомый Ноттингемского шерифа Малыш Джон. Он был единственный, кому кроме Робина и его подруги достался за этой трапезой серебряный кубок, а не деревянная, либо кожаная кружка.

– Значит, – переспросил Гуд густым звучным голосом, проглотив еще с пол-кубка вина, – наш светлейший шериф считает, что я отважен только напоказ? Так он сказал, а Малыш?

– Э-э, я бы не передавал тебе таких слов, Робин, но лучше ведь знать все, что твой враг о тебе думает и говорит! – воскликнул Джон. – А может, и не надо было…

– Обязательно, обязательно надо было, Малыш! – отрезал Робин, ставя кубок на землю и хлопая товарища по плечу, до которого ему удалось дотянуться, лишь привстав, хотя Джон сидел рядом в той же позе, вытянув ноги по земле. – За что я еще тебя люблю, так это за то, что из тебя не надо вытягивать правду, ты ее скажешь в любом случае, даже зная, что она меня не обрадует. Впрочем, мне, как ты сам понимаешь, плевать, на неуважение его светлости шерифа. А девчонку, он что же, с собой прихватил?

– Скорее всего, – пожал плечами Джон. – Наши говорят, в деревню она не вернулась.

– Ну так, ставлю хороший лук против ломаной стрелы, что наш сэр Эдвин сам решил поживиться свежатинкой! – расхохотался разбойник, хотя лицо его при этих словах слегка помрачнело. – Он решил хотя бы что-то урвать у меня, раз никак не может свести со мной счеты. Надо было мне сразу увезти девку, а не уговаривать ее, будто знатную леди.

– Разве в окрестных деревнях мало девчонок? – приподняв кудрявую голову и потянувшись за стоявшим возле бурдюка кубком, пропела красавица в золотом платье. – Да и замужние крестьянки почти все от тебя без ума: любая готова ради твоих объятий хоть мужа зарезать! А ты прицепился к какой-то недотроге. Нужна она тебе?

Гуд пристально посмотрел на свою подругу:

– Ты так ловко скрываешь ревность, Мэри, что я иной раз готов поверить, будто ты и вправду не ревнуешь. Признайся, ты сама бы зарезала любую девчонку, с которой я проведу одну-единственную ночь, да знаешь, что тогда я приведу еще двух-трех.

Мэри налила себе вина, выпила почти весь кубок, привстав, откусила от фазаньего бока, который разбойник держал в руке, и, проглотив кусок, проговорила:

– Если бы я так уж ревновала, то скорее бы тебя зарезала! Нет, Робин, что мне до твоих утех: эти дуры для тебя значат куда меньше, чем твой лук или вон этот нож, с которым ты не расстаешься. А я здесь на равных правах со всеми, и добычу получаю, как все остальные.

– Только никто из остальных не прихватил бы в захваченном обозе такое вот платьишко! – хмыкнул Малыш Джон, безо всякого стеснения подергав красотку за золотистый подол. – А ревновать Робина смысла нет: какой он был, такой уж и будет – упустить красивую бабенку для него то же самое, что не догнать и не подстрелить оленя на охоте. Точно я говорю, Робин?

– Да, и в этом он такой же меткий! – гоготнул один из сидевших рядом и слышавших весь разговор разбойников. – Что удивляться, коли нашего предводителя обозлил промах?

Остальные ответили таким же дружным хохотом. При этом Гуд нахмурился, однако быстро сообразил, что выдает себя, и засмеялся вместе со всеми.

– Но что меня и впрямь удивляет, – заметил он, когда стало немного тише, – так это нежданная доброта шерифа. С чего это он сразу не повесил наших ребят, а повез их с собою? Ты уверен, что он именно так сделал?

– А то? – обиделся великан. – Сам видел – сидел на холме, на дереве и смотрел, как они уезжали. И при том не в сторону Ноттингема, а в прямо противоположную. Сдается мне, шериф поехал провожать епископа.

– Тем более! – недоуменно воскликнул Робин. – С чего он потащил за собой пленников?

– Ну… – Джон замялся. – Возможно, решил передать Ноттингемскому судье.

– Вот-вот! А тот ведь может их не повесить, а продать, если ему это будет выгодно. Кстати, надо бы узнать, не найдется ли в городе богача, которому можно пригрозить, чтоб он попытался выкупить Гилберта, Рея и Сильвана, окажись те и впрямь в суде.

– Да городские-то не очень пугливы! – заметил кто-то из сидевших по другую сторону костра разбойников. – Им за стенами, да под защитой шерифа незачем нас бояться. Но, может, ребята смогут убежать по дороге?

– От Веллендера? – усомнился Гуд. – Кто же и когда от него бегал? Ладно, надо будет кому-то потом разузнать в городе, что с ними сталось. Хорошо, что пока они не болтаются в петлях на дереве.

– Еще бы! – согласился Малыш Джон. – А вот интересно, меня бы шериф тоже не повесил, а потащил с собой, если б я не удрал?

– Тебя бы он точно вешать не решился! – еще один из пирующих придвинулся ближе к костру и выдавил в свою кружку остатки вина из бурдюка. – Не, не повесил бы он Малютку Джони!

– Почему это? – обиделся великан.

– Да потому, что вздерни тебя его воины, дерево бы тотчас и упало! На чем бы он вешал остальных?

– Там было еще одно дерево! – в ярости завопил Малыш, вызвав новый раскат оглушительного хохота. – Другое дело, что скрутить меня у них кишка тонка.

Робин Гуд отбросил обглоданную фазанью кость и кивнул в сторону костра.

– Покажи-ка свою силу еще разок, Джони! Отцепи нам поросеночка, кажется они уже готовы.

Малыш не заставил себя просить два раза. Сняв с огня вертел, он одним движением подобранной в траве палки стянул обе тушки с раскаленного железа и стряхнув на подставленный другим разбойником деревянный поднос. Потом подул себе на пальцы, ухватил поросенка и разломил его пополам, казалось, не приложив к тому никакого усилия.

– Ох, и хорошо же пахнет! – великан блаженно потянул носом. – Робин, если я съем половинку, ты не назовешь меня обжорой?

– Только если съешь и вторую! – подавился смехом Робин.

– Поглядишь на аппетит нашего Малыша и понимаешь, почему его прогнали родители! – усмехнулась красавица Мэри.

Теперь великан, кажется, обиделся по-настоящему. Он посмотрел на девушку исподлобья и проговорил, стараясь не дать воли охватившему его возмущению:

– Я же тебе сколько раз говорил, змея ты этакая: родители меня не прогоняли! Ну да, отец надрал мне уши и задницу, и я сбежал, так ведь сам дурак и был…

– Это когда же было? Расскажи! – попросил молодой разбойник, новичок в шайке Робина, не знавший, как большинство друзей предводителя, все и обо всех.

– Мы эту историю слушали раз по десять каждый! – отмахнулся Гуд, однако видя искреннюю обиду Джона, кивнул ему: – Ну, расскажи еще и Стивену, пускай знает, что папу и маму надо слушаться, а не то угодишь в шайку разбойников!

– Мне годков семь было! – принялся рассказывать Малыш. – Отец мой, дай Бог здоровья, коли он жив, был мельником. Я ему уж и в работе помогал. А тут к нам попросились ночевать жонглеры[30]. Отец, человек добрый, пустил. Наутро они в благодарность стали всему нашему семейству показывать всякие свои штуки, фокусы, ну, и все такое. Один у них был, здоровый такой детина, чуть поменьше, чем я сейчас. Ну, он и давай гвозди пальцами гнуть, подкову сгибать-разгибать туда-сюда. А потом взял и поднял один из наших жерновов, тот как раз внизу лежал, отец его только купил и привез, не успел поднять наверх. Ну, я возьми, да скажи: «И я могу так!» Жонглеры стали смеяться. А я обиделся. Ухватил жернов, поднатужился, да и поднял его! Э-э, надо было их видеть, жонглеров-то! Только что не попадали… Мне оно приятно. Я и давай вертеться с этим жерновом, мол, и не тяжело вовсе. А было-то ох, как тяжело… И как-то получилось, что уронил я этот жернов. Он покатился, покатился, бряк о стену дома, да и пополам! Совсем новешенький жернов. Если честно, ведь такое однажды уже случалось, только я тогда был куда меньше, и отец мне просто уши надрал. А тут рассердился так, что не только оттаскал за уши, но и обломал целый пук хвороста об мою задницу. Больно было – я аж в рев ударился. Э-э-э! В тот же вечер старший из тех жонглеров, их всего было трое, мне сказал: «Малыш Джони! Раз тебя здесь обижают, иди с нами! С такой силой ты быстро станешь знаменитым». Конечно, им это было выгодно: такой несмышленыш жернова ворочает! А я был глупее курицы! И сбежал с ними на другое утро, уж больно обиделся на отца. Думал – ну, побегаю, подзаработаю денежек, а потом вернусь. Однако, дорожка к дому почему-то всегда длиннее, чем дорожка из дому. Много, чего потом было, а на свою мельницу я так и не возвратился. Так что никто меня не выгонял, сам же за свою дурость и расплатился.

Малыш умолк, хрустя половинкой поросенка, запивая мясо вином из заботливо поданного кем-то кубка и подозрительно сопя носом.

– Так, выходит, ты недоволен, что стал разбойником? – спросила, не желая униматься, красотка Мэри.

– Нет, тут я всем доволен! – отрезал Джон. – Разбойником я стал, когда домой было поздно возвращаться. Здесь-то мне хорошо.

– А я думала, уж не пожалеть ли мне тебя? – она выплюнула косточки в костер и налила себе вина из нового бурдюка.

– Ты лучше себя пожалей! – Малыш покосился на нее без злости, с какой-то недоуменной досадой. – Из тебя-то что за разбойник? Тебе и лука как следует не натянуть!

– Посостязаемся? – раззадорилась она. – Хочешь?

– Уймись, Мэри! – счел нужным вмешаться Робин. – Рассердишь Малыша, он тебя саму на лук натянет и выстрелит тобой куда-нибудь за пределы леса.

Красотка снисходительно скривилась, однако не решилась продолжать, опасаясь рассердить вовсе не Малыша, но самого Робина, который в ярости бывал куда страшнее могучего великана.

Пирушка у костра продолжалась, однако предводитель разбойников выглядел уже не таким веселым. Казалось, предыдущий рассказ Джона продолжает его смущать. И трудно было понять, что больше тяготит Гуда: мысль о вероятной гибели троих разбойников, попавших в плен из-за его неразумного приказа, или досада из-за потерянной добычи. Ему и впрямь очень по душе была маленькая корзинщица, а тут вдруг она ускользнула, да не просто ускользнула, а, кажется, досталась ненавистному шерифу.

– Ну, погоди же, Веллендер! – сквозь зубы процедил Робин, – Я еще доберусь до тебя когда-нибудь!

Глава 7

Важное известие

Вскоре после полуночи шум возле костров стал стихать. Разбойники расходились по своим шатрам, выставляя караулы, хотя в этой части леса в них не было большой нужды: ведущих сюда троп не знал никто, кроме людей Гуда.

Робин тоже ушел в свой шатер вместе с красавицей Мэри. Ей этого хотелось больше всего, и, едва опустив полог, она прыгнула на застеленное шкурами ложе и, без малейшего смущения, выскользнула из своего золотистого платья, стащив с ним вместе и легкую, почти прозрачную камизу.

– Иди сюда! – воскликнула она, переворачиваясь на живот и запуская растопыренные пальцы в густой медвежий мех. – Иди ко мне, любитель деревенских красоток, и я докажу тебе, что их кислая невинность ничего не стоит рядом с настоящей страстью!

Гуд, однако, не спешил. Он раздевался медленно, почти лениво, при этом не сводя взгляда со своей подруги, чью нагую красоту подчеркивал неровный свет факела, укрепленного на одной из опор шатра. Красноватые отблески играли на смуглой коже, когда же огонь вспыхивал чуть ярче, всю фигуру вдруг обводил алый контур, и казалось, что на медвежьей шкуре изогнулась и застыла не женщина, но некое сказочное существо, то ли нимфа, то ли русалка, явившаяся из озера, чтобы пленить сурового разбойника.

Спустя некоторое время, он оторвался от ее горячего тела, опрокинулся на спину и не со вздохом, но со сладким, довольным рычанием потянулся, распрямляясь, растягивая до боли все свои суставы. Мгновения опустошающего блаженства были коротки, и ему хотелось удержать их, чуть дольше сохранить их ощущение.

– Какой ты красивый!

Мэри нагнулась над ним, медленно опустилась, потерлась подбородком об его бороду, потом осторожно провела языком по мускулистой, покрытой потом шее.

– Ого! – в его голосе послышалась досада, – Ты еще в состоянии шевелиться? Значит, я был сегодня плох!

– Нет, нет, Робин, что ты! Ты всегда хорош, всегда! Это во мне сейчас особенно много сил! И даешь мне их ты.

– Хотелось бы, чтоб это было так…

Гуд ответил поцелуем на поцелуй женщины и, обвив руками ее стан, застыл. Ее сердце упрямо стучалось в его грудь, и от этого он не слышал биения собственного сердца.

«А, в самом деле, – прокралась в сознание невольная мысль, – если бы сейчас рядом со мною была малютка Изабель? Ведь все было бы совершенно по-другому, по-новому. Так, как было бы с нею, не было еще ни с кем. Почему я так думаю? Потому что в моей жизни не было ни одной девственницы? Да-а, кому сказать!»

Издалека, из глубины погрузившейся в тишину чащи, долетел короткий птичий вскрик. Спустя пару мгновений второй, затем друг за другом – третий и четвертый.

Робин повернул голову, вслушался, привстал, осторожно отстранив Мэри. Он узнал эти звуки. Так кричит сокол, бросая вызов сопернику. Однако соколы ночью спят. И крик издавал человек, искусно подражая голосу хищной птицы.

Гуд поднялся с постели и быстро принялся одеваться.

– Кто это? – спросила, тоже вслушавшись, Мэри. – Кто зовет тебя?

– Не задавай лишних вопросов! – без гнева, но с укором ответил разбойник. – Ты же помнишь: кому и сколько знать, здесь решаю только я.

Он вышел из шатра, не взяв с собой факела. Над лесом взошла луна, и хотя свет ее с трудом пробивался сквозь многослойный шатер зарослей, потаенные тропы уже не были невидимы во мраке.

– Джон! – окликнул Робин, проходя мимо шатра своего верного сподвижника.

Малыш почти сразу и почти бесшумно выбрался наружу.

– Я слышал! – сказал он, – Только не понял, далеко ли.

– Там же, где и всегда. Пошли.

Некоторое время они пробирались под шуршащим сводом звериной тропы, пока не вышли на прогалину, сбоку которой лежал, словно притаившийся зверь, большой, продолговатый камень. Высотой он был в рост человека и весь зарос мхом, так что, приблизившись, Робин и Джон с трудом различили на его фоне темную человеческую фигуру, тем более, что камень лежал под кроной большого вяза, и лунный свет туда не доставал.

– Мир вам и Божие благословение! – послышалось из темноты.

– Привет, брат Тук! – отозвался Робин.

– Здравствуй, святоша! – завопил довольный этой встречей Джон. – И куда же ты запропастился?

– Проводил время в трудах и молитвах! – последовал ответ.

Говоривший вошел в полосу лунного света. Это был монах, такой, какими часто представляют себе странствующих монахов – среднего роста, в меру полный, круглолицый, лысоватый. Такой, на какого лишний раз никто не обратит внимания, какого не заметят ни на ярмарочной площади, ни в узких щелях городских улиц, ни на дороге, среди повозок и верховых. Своей незаметностью он был очень полезен лесным разбойникам, которым помогал уже много лет, став незаменимым их разведчиком и осведомителем. Порой он неделями, а то и по несколько месяцев жил с Робином и его шайкой в лесу и даже иной раз участвовал в их опасных приключениях, хотя никогда не брал с собой оружия – данные когда-то обеты удерживали его. Но лесная жизнь определенно нравилась жизнерадостному монаху, который в свои пятьдесят лет был по-юношески крепок и силен, легко переносил суровую жизнь и даже утверждал, что среди девственных чащ чувствует себя куда лучше, чем в стенах монастыря или на городских улицах. Но за неучастие в убийствах брату Таку приходилось платить, и куда больше времени он проводил, странствуя по дорогам, заходя в селения и города и разузнавая там все, что нужно было знать Робину. Добродушное, слегка глуповатое лицо, мягкий голос, дар красноречия, – все это располагало к монаху самых различных людей, а он умело этим пользовался.

– Пойдешь с нами в лагерь? – спросил Гуд брата Тука.

– Думаю, будет лучше, если я вернусь в Ноттингем, – покачал тот головой. – По моему простому разумению, там еще найдется, что разузнать, хотя едва ли прочие новости окажутся важнее той, что я принес сегодня.

– И какая же это новость, ради которой ты, судя по подолу твоей сутаны, весь день и половину ночи тащился по дороге и через лес, а потом выволок нас с Малышом из постелей, вместо того, чтобы просто взять и придти к озеру? Эта новость такая недотрога?

Робин говорил с насмешкой, но в его голосе слышалось нетерпение. На самом деле, раз их разведчик поступил таким образом, значит, резон в этом был.

Монах, видя нетерпение предводителя, расплылся в улыбке.

– Спрашиваешь, а сам знаешь ответ, Робин! – воскликнул он. – Господь послал мне, а через меня всем нам большую милость и большую удачу, но лучше будет, если об этом первыми узнаете только вы с Джоном. Потому что решение надо будет принять быстро и без лишнего шума. На, прочитай.

С этими словами он вытащил из висящей на его поясе сумки запечатанный бумажный свиток и протянул Гуду. Тот взял бумагу и, при всей своей выдержке, не удержался от удивленного возгласа:

– Нич-ч-чего себе! Королевская печать! Ты что, стал допущен ко двору, братец?

– Увы, при дворе моих скромных дарований пока не ценят, – смиренно опустил глаза брат Тук. – Однако вчера вечером мне удалось повстречать самого настоящего королевского гонца, выпить с ним, и потом оказалось, что сия бумага по чистой случайности коим-то образом переместилась из его сумы в мою.

Удивление Робина от этих пояснений лишь возросло, однако он решил оставить расспросы на потом и, выйдя из тени на яркий лунный свет, проделал то, что явно уже проделывал с королевским свитком ловкий монах: осторожно вытолкал его из шнура, не повредив печати, и развернул.

«В отсутствие короля Англии Ричарда Первого, я, его брат, принц Джон, – начал вслух читать Робин, – приказываю его светлости шерифу города Ноттингема, взяв всю дружину и, присоединив к ней, по необходимости, городское ополчение, а также призвав сим указом нескольких окрестных рыцарей с их дружинами, окружить и прочесать до последнего уголка лес в окрестностях Ноттингема, именуемый Шервудским, дабы изловить, наконец, бесчинствующего в этом лесу разбойника по кличке Робин Гуд и истребить всю его шайку. Оного Робина, живого или мертвого, следует доставить в Лондон, остальных я моей милостью отдаю на суд шерифа».

– Какого дьявола?! – ахнул пораженный Малыш Джон. – Неужто брата нашего всемилостивого короля так разобрало, что он вздумал вдруг навести в Англии порядок? Но если это правда, то отчего его высочество решил начать с Шервудского леса?

– Видимо потому, что на наш лес слишком часто стали жаловаться те, кто потерял здесь свои кошельки! – нахмурившись, проговорил Гуд. – И я понимаю принца Джона: говорят, им недовольны все – от последнего каттария или серва[31], до почти всех владетельных сеньоров. А если он возьмет и разделается с самой крупной и самой неуловимой шайкой разбойников, то может вернуть себе расположение многих графов и баронов, аббатов и епископов.

– Но народ-то еще больше обозлится! – воскликнул Малыш.

Робин бросил на него насмешливый взгляд:

– Не обольщайся! Кто-то нас любит, а кто-то и нет. Да и потом, уж не пришло ли тебе в твою мудрую курчавую голову, дружище Малыш, что народ поднимет восстание, чтобы встать на защиту Робина Гуда? Они бунтуют только тогда, когда в каком-нибудь графстве, баронстве, аббатстве становится совсем туго с хлебом. Вот этим их пронять можно, а ради всего остального их с места не сдвинешь. В городах, там да, любят повоевать за свои права, за привилегии всяких гильдий, и тому подобное. Но горожане нас не жалуют, думаю, это тебе понятно. Так что расчет принца Джона вообще-то верный. Только он Шервудского леса не знает. Это сколько же нужно собрать дружин, чтобы его полностью окружить, да еще весь прочесать? Когда шериф получит эту бумагу, он будет долго браниться! Кстати! – тут Робин вновь посмотрел на брата Тука. – Раз ты эту бумагу забрал, то принцу придется снова ее писать, да?

Монах вздохнул:

– Ну, не сам же он все это пишет. А писцы за то и деньги получают. Я, признаться, сперва хотел заучить написанное наизусть и положить свиток назад, в сумку гонца, однако, решил, что беречь его голову мне не резон: Господь всегда карает людей за небрежение, а тем более, за небрежение, сопряженное с пьянством. И чем позже шериф получит этот указ, тем больше у нас будет времени, чтобы принять решение. Я прав?

– Прав-то ты прав! – лицо Гуда вдруг сделалось сумрачным, какая-то назойливая мысль явно не давала ему покоя. – Ну-ка, братец Так, расскажи мне подробно, где и как ты отыскал и коим образом обчистил этого самого гонца?

Разговаривая, они пересекли прогалину и остановились на другой ее стороне. Их обступали цветущие кусты шиповника, дурманящий ночной аромат белых и красных цветов делал воздух сладким. Робин сорвал веточку, поднес к лицу и тотчас сморщился: цепкие шипы впились в его палец, и несколько капель крови выступили на загорелой коже. Разбойник сердито слизнул кровь, сплюнул.

– Вот видишь, даже нежный цветок защищается, когда мы по неразумию своему посягаем на его жизнь! – воскликнул монах. – Так неужто же мы не сможем защитить себя от опасности? Ты хочешь знать, как все было? Изволь. Вчера после полудня заглянул я в одну из знакомых мне ноттингемских харчевен. Там всегда что-нибудь да услышишь интересного. Сижу я, пью вино, молясь про себя, чтоб оно пошло на пользу моей утробе, как вдруг входит человек в широком плаще, а под плащом и капюшоном – кольчуга и шлем. Сел за стол, тоже заказал вино и спросил у хозяина, можно ли будет в этой харчевне заночевать. Тот говорит, что, мол, можно, и цену называет. Этот добрый человек тотчас ему деньги на стол высыпал, а потом выругался и сказал: «Надо же было мне явиться сюда из Лондона, когда в Ноттингеме нет шерифа! Придется ждать, покуда он возвратится!». Вот тут я и решил, что пора к нему подсесть. Подсел. Он, кажется, даже обрадовался: «Ого, – говорит, – монах это к удаче. – Выпьешь со мной, брат?». Я ему: «Буду рад, добрый человек!». Ну и пошло. Думаю, вы знаете, братья мои, что в нашей округе лучше меня пьет разве что городской палач Энди Блю. Но у него ремесло такое, что без этого тяжко. Выпили мы с гонцом по бутылочке, потом по второй. Его разморило. Говорил он много, и я уразумел из его речей, что письмо, которое он привез шерифу, каким-то образом касается знаменитого разбойника Робина Гуда. Спрашиваю: «Отчего же его королевское высочество всемилостивый принц отправил с таким важным делом всего одного человека?» А гонец хихикает: «Оттого, братец, что отправь он с этим нескольких людей, это стало б заметно, об этом бы много говорили, и кто-нибудь обязательно рассказал проклятому разбойнику, что вот, мол, привезли указ по его душу!». Я слушаю, да подливаю и подливаю ему винца.

– Только винца? – полюбопытствовал Малыш. – Знаю, у тебя при себе имеется одна настоечка, пара капель которой делает любое вино слишком крепким!

– Есть у меня такая! – еще шире улыбнулся брат Тук. – Но на сей раз она не понадобилась – гонца развезло быстро. Когда никто на нас не смотрел, я выудил у него письмецо, положил поглубже в свою сумку, допил кружечку – не оставлять же ее было, да и побрел себе восвояси из харчевни. В укромном месте потом прочитал указ, ну и решил, что его нужно немедля нести к тебе, Робин, да не оглашать при всех, а сделать так, чтобы покуда обо всем знали только ты, я и Малыш. Не нужно здесь ни лишнего шума, ни опрометчивых предложений.

Робин Гуд слушал монаха, держа в одной руке королевский свиток, в другой оцарапавший его цветок шиповника. Омрачившая лицо разбойника задумчивость не проходила, он казался смущенным и озадаченным.

– Странно! – произнес он наконец.

– Что тебе странно? – не понял Малыш Джон. – Ничего тут странного. Надо было этого ожидать, в конце концов. Теперь наше дело решить, как действовать – раствориться в лесу так, чтоб не найти было, либо на какое-то время вообще из него исчезнуть. Веллендера в городе нет, вернется он… мы не знаем, когда. Ну, положим, дня через три – на более долгий срок он свои владения редко покидает. За это время принц узнает, что его указ утерян, прикажет отрубить голову болвану-гонцу и пошлет новый свиточек. Привезут его. Чтобы собрать вместе несколько дружин, шерифу потребуется еще не меньше трех-четырех дней. Значит, у нас есть, по крайней мере, неделя. Вот и воспользуемся.

– Прекрасно! – Робин, казалось, стряхнул с себя сомнения и воткнул шиповник в ворот своей куртки, а свиток затолкал за пояс. – Раз времени так много, я, пожалуй, успею завтра съездить по делам и кое с кем посоветоваться.

Брат Тук и Джон переглянулись. Пожалуй, только для них двоих не было секретом, что время от времени (но крайне редко) Робин Гуд встречается то ли в Ноттингеме, то ли за его пределами с каким-то загадочным осведомителем, возможно, даже из знатных. Если он решил обратиться к этому человеку на сей раз, значит, положение показалось ему сложнее и опаснее, чем казалось им?

– Я поеду с тобой? – спросил Малыш, отлично зная ответ.

– Не стоит. Ты слишком заметен. Позаботься о хорошей лошади и малозаметной одежде. Это с утра. А сейчас, идемте в лагерь, друзья, до рассвета надо бы выспаться.

Глава 8

Ночлег

После сражения на дороге от сопровождения епископа осталось семь человек, и одного из них его преосвященство почти сразу отправил вместе с другими ранеными назад, в Уорвикшир: у воина обнаружилась глубокая рана в левом плече, кровь едва удалось остановить, и было очевидно, что долгого пути ему не выдержать. У шерифа насчитывалось семнадцать бойцов. Сэр Эдвин приказал нескольким воинам, на всякий случай, держать под рукой заряженные арбалеты, хотя опыт подсказывал ему: нападавшие не вернутся. По крайней мере, сейчас не вернутся – пускай даже у них есть вблизи подкрепление, все равно – на большой, хорошо вооруженный отряд они среди бела дня уже не нападут, тем более, если поняли, кто пришел на помощь епископу. Слава грозного Ноттингемского шерифа была известна далеко за пределами Ноттингемшира.

– Я ведь даже не назвал вам своего имени, – извиняющимся тоном заметил епископ, когда они миновали окрестности Шервудского леса и выехали на широкую проезжую дорогу, ведущую к границам Йоркширского графства. – Простите мою забывчивость, просто события были из ряда вон выходящие. Мое имя Антоний.

– Я слышал о вас, Преосвященный Антоний, – сказал шериф. – Во всяком случае, в наших краях слава у вас добрая. Многие рассказывают, как вы во время эпидемии оспы устроили в нескольких аббатствах больницы, как девять лет назад, в год неурожая благословили раздать голодным все зерно из запасов монастырей.

– Возможно, тогда я поступил не совсем разумно, – улыбнулся епископ. – Оставлять монастыри вовсе без запасов нельзя – мало ли, что может случиться в следующий год, мало ли, для чего еще потребуются запасы хлеба? Но неурожай и впрямь был жестокий, и я не выдержал – возле моего замка толпами собирались женщины с голодными детьми… Однако, Господь простил мою неосмотрительность – следующие два года, если помните, были богатыми, и мы быстро восстановили свои закрома. А вы? Я о вас тоже слышал немало. Кажется, вы здесь шерифом вот уж восьмой год?

– Именно так, ваше преосвященство. И надо же было случиться, что именно при мне в Ноттингемшире завелась такая нечисть, как этот Робин Гуд!

Преосвященный Антоний вздохнул, но не только от сочувствия к сэру Эдвину – просто его конь, должно быть, утомленный долгой скачкой, никак не мог попасть в ногу с конем шерифа, и епископ то слегка отставал от своего собеседника, то вырывался вперед, что, конечно, не могло не мешать их разговору.

– Разбойников много по всей Англии, – заметил его преосвященство с грустью. – Не у всех хватает силы духа бороться с нуждой молитвой и трудолюбием. Тот же голод девятилетней давности доказал мне, как по-разному ведут себя люди, когда им самим и их близким бывает плохо. Кто-то делает все, что может и как может, чтобы преодолеть невзгоду, борется из последних сил и до последних сил, и чаще всего таким удается спасти себя, свою семью. Другие же впадают в уныние, в отчаяние, начинают роптать, и спасение проходит мимо них, порой совсем рядом… Но на путь насилия чаще всего становятся не отчаявшиеся.

– Да? – казалось, шериф был удивлен. – Среди многих разбойников, которых мне приходилось допрашивать, большинство говорили, что до этого их довели горе и нищета.

– Конечно, – голос епископа стал суров, – конечно, так они и думают, потому что больше всего на свете жалеют себя. А на самом деле, действительно испытал горе и нищету, возможно, один из сотни таких людей, да и то сдался при первых же сильных ударах судьбы. Чаще всего преступает Божьи Заповеди тот, кто, либо считает себя в чем-то лучше других, а потому гнушается быть бедным или низкородным, как другие, либо просто не хочет изнуряться работой. Однажды ко мне пришел каяться такой разбойник. В схватке с воинами он потерял руку, вынужден был сделаться нищим и тогда, кажется, что-то понял. Его рассказ, признаюсь, сокрушил меня: раза три у этого человека была возможность устроить свою жизнь честным путем, но каждый раз ему казалось, что он лучше такой судьбы. Он потерял родителей, семью, обагрил свои руки кровью, а, в конце концов, остался ни с чем. И ведь какую милость оказал ему Тот, Чьими дарами он так легкомысленно пренебрег: если б не потеря руки, этого несчастного ждала бы смерть без покаяния!

– И что с ним стало потом? – не удержавшись, спросил сэр Эдвин.

– Я отправил его в один из монастырей и благословил помогать при отливке свечей. Кажется, он уже умер.

Некоторое время они ехали молча. Веллендер несколько раз оглядывался, желая убедиться, что отряд двигается следом, и никто не отстает. Маленькую Изабель шериф давно уже пересадил со своего седла в седло одного из воинов, и девочка задремала уронив головку на теплый, нагретый солнцем металл кольчуги. Троих пленных разбойников везли позади отряда.

Дорога на Йоркшир шла через несколько частных владений, и один раз отряду уже встретился конный разъезд, состоявший из трех вооруженных молодцов. Они сразу узнали Веллендера и поспешили, отъехав к обочине, поклониться ему, лишь тогда приметив, что в обществе сэра Эдвина едет еще и высокое духовное лицо, с которого они, возможно, взяли бы плату за проезд, но как ее возьмешь в присутствии шерифа? Кругом дороги редкие рощи перемежались с засеянными и уже заколосившимися полями ржи и овса, обширными полянами, на которых паслись овцы. Встречались деревни, но они не стояли вплотную к дороге, а стыдливо от нее отодвигались: какому крестьянину охота, чтобы в его дом постучались какие-нибудь припозднившиеся путники? Ведь попросятся не просто переночевать, а и поужинать, а заплатят ли за ужин, еще поди знай… Поэтому, чем дальше дом от дороги, тем оно лучше. Есть ведь постоялые дворы, вот туда и езжайте, господа путники, они для того возле самой дороги и строятся.

Но как раз постоялого двора им все не встречалось и не встречалось, да собственно, сэр Эдвин, хорошо знавший эту дорогу, помнил, что такой двор будет лишь возле самой границы с Йоркширом, и до темноты они туда не доберутся.

– Лошади уже едва плетутся! – с неудовольствием заметил он, еще раз оглядываясь и видя, что хвост отряда стал опасно растягиваться по дороге. – Придется делать привал. Доедем до ближайшей деревни – она примерно в миле отсюда и там заночуем.

Епископ Антоний, к которому сэр Эдвин обратился с этими словами, покачал головой:

– Мне кажется, деревни здесь не богатые. Постой целого отряда разорит этих людей. Не лучше ли остановиться в одной из рощиц?

– Но не думаете же вы, что я не заплачу вилланам за хлеб? – удивился шериф. – Да нам много и не потребуется. Запасов, правда, у моего отряда нет – мы в дальнюю дорогу не собирались. А у вас что-нибудь припасено?

– Конечно, – подтвердил епископ. – Нам ехать еще далеко. И поскольку мой отряд сократился более, чем в два раза, мы можем поделиться провизией. Сегодня ее хватит на всех, а завтра можно пополнить запасы. Вы ведь провожаете нас только до границы соседнего графства?

Шериф кивнул:

– Дальше не могу, мне нужно вернуться в Ноттингем.

Они вскоре добрались до деревни, вызвав там вначале небольшой переполох, однако крестьяне быстро успокоились, поняв, что у шерифа к ним нет никаких претензий. Хлеб в селении был, и путникам охотно продали два десятка свежеиспеченных лепешек.

– А ежели хотите, могу продать ягненка! – предложил Веллендеру деревенский староста. – Сам зарежу, сам освежую и сварю вон в том, большом чане. По миске бульона хватит всем вашим воинам, а вашей светлости с их преосвященством мяса будет вдоволь. Я смотрю, с вами девчушка едет молоденькая. Ей бы тоже кусочек мяса не повредил.

– У меня с собой не так много денег! – возразил шериф.

Но епископ тотчас снял с пояса кошелек.

– Думаю, у меня их как раз хватит. Только, если позволите, мессир, мы разделим мясо на всех. Как раз по кусочку и будет.

– Я всегда так делаю! – засмеялся сэр Эдвин. – Мне слишком дорога моя дружина. А тебя, добрый человек (это относилось уже к деревенскому старосте) хочу попросить устроить в своем доме на ночлег его преосвященство и эту девочку. Мы все – люди военные, и ночлег у костра для нас – дело привычное, а вот духовному лицу и малышке лучше будет под крышей и на постели, хотя бы и соломенной.

Епископ Антоний засмеялся:

– Мне тоже нередко приходилось ночевать не под крышей, так что я с радостью разделю с вами место у костра, ваша светлость.

– И я! – воскликнула Изабель, все это время стоявшая неподалеку от шерифа. – В крестьянских домах не топят до самой зимы, а у костра тепло. Можно я тоже переночую с вами?

– Можно, – стараясь казаться суровым, – разрешил шериф. – Но утром мы тронемся дальше, а ты, дитя мое, останешься в этой деревне. Через сутки я буду возвращаться и заберу тебя в Ноттингем.

Девочке явно не очень понравилось такое решение, однако возражать она не посмела и отправилась с несколькими воинами собирать хворост для костров. В данном случае Веллендер использовал еще одну свою привилегию: кому бы еще, кроме самого шерифа, удалось безнаказанно наломать сучьев и собрать сухостоя в роще, принадлежащей местному сеньору?

После ужина сэр Эдвин расставил караулы и вернулся к огню. Епископ Антоний извлек из своей сумки небольшую флягу, в которой было около пинты[32] крепкой монастырской настойки.

– Это хорошо восстанавливает силы, – он сделал глоток из фляги и протянул ее шерифу. – Попробуйте. Наши монахи настаивают ее на нескольких травах и ореховой скорлупе. А потом добавляют меда для пущей полезности.

Сэр Эдвин глотнул и ощутил, как огонь обжег его горло и сразу разлился в груди. Уже потом во рту появился терпкий и нежный вкус.

– Ну как? – улыбнулся епископ.

– У-ух! – больше сказать было нечего.

– Вот и замечательно. А теперь, простите, я засну. В мои годы все же трудно переносить долгий путь совсем без отдыха.

С этими словами епископ завернулся в свой широкий плащ, накинул на голову капюшон и преспокойно растянулся возле костра, прямо на голой земле, положив под голову свою объемистую дорожную сумку. Не прошло и минуты, а он, судя по глубокому, ровному дыханию, уже спал.

– Вот это называется чистая совесть! – прошептал один из воинов, подкидывая в костер сучьев и тоже устраиваясь на ночлег. – Мне бы так спать!

– Молись часов этак по пять в сутки, может, тоже обретешь безмятежный сон! – отозвался шериф.

Ему самому не спалось. Весь этот день казался странным, и все события не укладывались в одно целое. Загадочная шайка, напавшая на епископа и его свиту, непонятно, откуда взявшая отменное вооружение. Сам епископ и его таинственное путешествие, цель которого он упорно не хотел называть. Наконец, девчонка-корзинщица, странное существо, одновременно беззащитное и обладающее какой-то мистической властью. Не будь этой власти, разве он, шериф Ноттингема, Эдвин Веллендер, согласился бы таскать за собой троих разбойников Робина Гуда, вместо того, чтобы просто повесить их на ближайшем дереве, как он и собирался сделать? Из-за этих разбойников, между прочим, бодрствуют, кроме основных караульных, еще двое его воинов, и им это определенно не нравится…

– Вы не спите, мессир?

Робкий голосок вывел сэра Эдвина из вязкой череды мыслей.

Маленькая Изабель, которой оруженосец шерифа юный Фредерик уступил для ночлега свой плащ, подошла, путаясь в его подоле, и села на небольшом расстоянии от Веллендера, подогнув ноги и до подбородка завернувшись в темную ткань. Капюшон плаща был, однако, откинут, и шериф заметил, что блики костра отражаются не только в больших, светло-карих глазах девочки, но и на ее щеках. Неужели такая шелковистая кожа? И впрямь, будто у знатной дамы. Да и у дам не всегда такая… Собственно говоря, сэр Эдвин не так уж часто в своей жизни встречал знатных леди – в основном видел их на турнирах в Ноттингеме, куда чаще приезжал охранять порядок, чем участвовать в поединках. Раза четыре он, впрочем, принимал вызовы заезжих сеньоров (местные отлично знали, что не стоит этого делать!), и вот тогда все сидевшие вокруг ристалища дамы ахали от восторга, махали ему платками… Одна как-то раз даже бросила к его ногам свое покрывало. Хорошо, что он вовремя вспомнил, как в таких случаях поступают благородные рыцари, и, обвязав прозрачной тканью кисть левой руки, торжественно проехал круг, дабы все увидели, как он радуется такому действительно редкому подарку. Леди оказалась, как он потом узнал, женой какого-то лондонского графа, который был поражен и, вероятно, возмущен ее выходкой, однако вызвать Ноттингемского шерифа на поединок не решился. Вот у той леди, помнится, была как раз такая шелковистая кожа.

– Ты что не спишь? – спросил Веллендер девочку. – Холодно? Почему, в таком случае, тебе не пойти в дом к старосте? Я прикажу, и он затопит печь.

– Спасибо, мне тепло. Мессир, а куда мы едем?

Однако, она не такая уж боязливая, какой кажется. Так вот запросто задает вопросы самому шерифу, будто он обязан ей отвечать! Надо бы осадить ее, но этот взгляд большущих глаз, полных золотых искр, то ли огонь в них отражается, то ли они сами такие…

– Ты никуда больше не едешь, – проговорил сэр Эдвин, стараясь, чтобы его голос звучал строго. – Я уже сказал: останешься в этой деревне до моего возвращения. Я с отрядом провожу его преосвященство, а потом на обратном пути тебя заберу.

– Хорошо, – Изабель покорно склонила головку. – А потом вы отвезете меня назад, к моей деревне?

Шериф нахмурился.

– Туда нельзя. Сколь я знаю замашки Робина, он ни за что не отстанет от девушки, которая не поддалась на его уговоры.

– А еще бывали такие? – не скрывая радости, воскликнула девочка. – А мне-то многие в деревне говорили, будто нет такой женщины, которая бы отказала Гуду! Нет, и не было. Я еще думала: или все женщины настолько глупые? Или настолько плохие?

– Умных женщин я, и точно, не встречал! – усмехнулся шериф. – Да и зачем женщине быть умной? Говорят, королева-мать необычайно умна, умней всякого мужчины. Так вот, и не повезло ей ни с первым, ни со вторым мужем[33]. А плохие… Ну, может, они верят, что Робин на них женится?

– На всех?!

– Каждая верит, что именно на ней. Тоже от глупости. А насчет того, бывали ли такие, которые отвергали Гуда… рассказывали мне пару историй, и они плохо заканчивались! Словом, рисковать не стоит. Наверное, лучше определить тебя в какую-нибудь обитель.

– В монастырь? – испугалась маленькая корзинщица. – Но ведь тогда я не смогу потом выйти замуж, иметь детишек!

– Да вовсе нет! – он едва удержался, чтобы не рассмеяться (обидеть Изабель шериф не боялся, но смех мог разбудить спящего неподалеку епископа Антония). – В монастырях живут не одни монахини. Просто будешь там на послушании, а потом…

Он осекся. А что потом? У девчонки не осталось родни, свои, деревенские, про нее, скорее всего, и не вспомнят. Кто сосватает ее, даст за ней хотя бы козу с козлятами, что ли? Да еще и попробуй, докажи, что эти самые разбойники ничего с ней не сделали там, в лесу! Он, Веллендер, это знает, но не ему же сватать малышку… Разве вот, подождать годик, да и выдать ее за Фредерика? Вон, как парень на нее заглядывается!

– А если хочешь, – вновь заговорил он, – можешь наняться к кому-нибудь служить в городе. Тут я, может, и мог бы тебе помочь. Через год и один день ты станешь свободной[34], и тогда сможешь выйти за кого-то из горожан.

– А вы не возьмете меня к себе служить?

Ну, это уже совсем нахально! Не нанимают, так сама нанимается… А впрочем, почему нахально? По сути дела, кроме него, шерифа, у этой девчушки никого больше нет, и она прекрасно это понимает.

– Ты что, хочешь стать вторым моим оруженосцем? – Эдвин вновь попытался рассердиться, и опять ничего не получилось.

Изабель удивленно подняла брови:

– А у вас в доме разве нет слуг?

– Дома я почти не живу. Целыми днями в седле, это моя служба. Слуга у меня есть, конечно. Вот, есть оруженосец, чей плащ тебе здорово к лицу. Кухарка есть и конюх. А больше мне никто не нужен.

– Но кто же, тогда, стирает вашу одежду, чинит ее и штопает, кто убирает у вас в комнате, кто приносит туда цветы и рассыпает по полу траву[35], чтобы хорошо пахло?

– Ого! А откуда же ты знаешь про траву, про цветы? – удивился шериф. – Ты же никогда не бывала в рыцарских замках!

Девочка улыбнулась, и на ее шелковых щечках вдруг обнаружились две неглубокие ямочки, от которых личико сделалось еще более юным и еще более нежным.

– Я даже и близко к замку не подходила. А вот одна женщина из нашей деревни два года жила в замке у барона, сэра Донуэла. Ее брали туда кормилицей – у леди Донуэл молоко пропало сразу после родов. Так эта женщина, ее зовут Розой, рассказывала столько интересного! Мне бы ужасно хотелось посмотреть на это все.

– Барон Донуэл, наверное, богат, – усмехнулся шериф. – Про меня этого не скажешь, так что в замке у меня не очень интересно. И полы травой мне никто не посыпает, я к этому даже не привык.

– Тем более, нужно взять служанку. Вы не бойтесь, я много не ем!

Это наивное уверение окончательно развеселило Веллендера. Ему даже захотелось потрепать девчонку по голове, но он отчего-то удержался.

– Смешная ты, ей-богу! Ну, не до такой же степени я беден, чтобы считать, сколько едят мои слуги. Послушай, Изабель, ложись и спи. Я подумаю, как лучше устроить тебя, даю слово, что подумаю, хотя, можешь поверить, это не единственное, о чем мне предстоит думать.

Глава 9

Надежда шерифа

Далеко заполночь сэр Эдвин все же заставил себя прилечь и проспать несколько часов: долгий путь после бессонной ночи – паршивое дело. Он проснулся, следуя многолетней походной привычке, на рассвете и приказал сменившимся в полночь караульным поднимать отряд.

Епископ Антоний тоже проснулся с первыми лучами солнца и, совершив утреннюю молитву, как ни в чем ни бывало, вскинул на плечо свою тяжелую сумку:

– Я готов, мессир шериф! Полагаю, мы обойдемся без завтрака, чтобы не терять времени?

– Правильно полагаете, ваше преосвященство. Вам это будет не трудно: ведь мессу вы служите, не вкушая перед тем пищи, а мои воины – люди привычные.

Однако, они потеряли куда больше времени, чем могло бы уйти на завтрак: едва все сели в седла и тронулись в путь, как обнаружилось, что восемь из двадцати шести лошадей захромали. Причем, это были те, которых привязали на краю деревни, и которых хуже всего освещали костры.

– Неужели кто-то искалечил их? – не без тревоги воскликнул епископ. – Я слыхал, что лазутчики иногда подрезают или прокалывают лошадям сухожилия.

– Это невозможно, – возразил Веллендер. – Какая же лошадь даст покалечить себя, не издав громкого визга, даже не заржав? А ничего такого за всю ночь никто не слыхал.

Впрочем, совершенно отметать предположения епископа не следовало, поэтому шериф соскочил с коня и принялся осматривать сухожилия ближайшей захромавшей лошади, но не обнаружил следов подреза или прокола, в чем, впрочем, почти и не сомневался.

– Значит, дело куда проще! – воскликнул сэр Эдвин, не слишком утешившись и оставаясь мрачнее тучи (он уже на чем свет проклинал себя за то, что не послушался епископа и не устроил ночлега прямо в поле). – А ну-ка, посмотрим!

С этими словами шериф приподнял хромую ногу коня и осторожно поддел кинжалом подкову. Ковырнул раз, другой, пока из-под подковы не вылетел и не упал на землю небольшой острый камешек. Такие же камешки оказались и под подковами семи других лошадей, у которых обнаружилась хромота.

– Кто мог это сделать? – в ярости Веллендер сгреб ошалевшего от испуга деревенского старосту за куртку и, дернув, почти оторвал от земли, хотя весил почтенный виллан не меньше кантара[36].

– Кто мог это сделать?! – голос шерифа дрожал от ярости. – Отвечай, мерзавец! Кто из твоих селян связан с разбойниками? И если ты мне этого не скажешь, то знай: я спалю дотла всю твою деревню!

– Клянусь Богом и всеми моими восемью детишками, – прохрипел в отчаянии староста, – что не знаю в нашей деревне никого такого… Может, это был кто-то чужой?

– Да?! Кто-то чужой болтался по окраине деревни немалое время, судя по тому, сколько он успел напакостить, и ни одна из ваших собак не подняла лая?! Говори, скотина, да поживее: к вам приезжали люди Робина Гуда?!

– Сэр шериф! – вмешался один из воинов отряда, ночью стоявший на карауле. – Во время дежурства мне показалось, будто какая-то тень мелькнула неподалеку от костра, причем в том месте, где мы привязали к дереву пленных разбойников. На ночь-то мы их с седел сняли, дали по куску лепешки, а потом снова скрутили и посадили отдыхать вон у того граба. Там мне и померещилась какая-то тень. Я окликнул: мол, кто там. Молчок. После этого мы с Ником, он со мной вместе дежурил, разожгли костер посильнее и уж старались с пленных глаз не спускать. Дальше все было спокойно.

– Почему не доложили сразу? – не выпуская трепыхавшегося в его руке старосту, рявкнул сэр Эдвин.

Молодой воин попятился.

– Так думали, показалось… И вы уж заснули.

– Идиоты! Ну?! – шериф вновь пронзил яростным взглядом пораженного ужасом виллана. – Еще нужны доказательства?! Ты знаешь всех своих жителей, как свою семью, не то бы тебя не выбрали старостой. Кого из них можно заподозрить в связи с Гудом?

– Н… не знаю! Правда! Божией матерью, Пресвятой Девой Марией клянусь, не знаю!!! Сэр шериф, умоляю, не жгите деревню, нам же тогда только помереть и останется!

В это время к отряду подошел деревенский кузнец, невысокий, но кряжистый мужчина лет тридцати.

– Сэр! – обратился он к Веллендеру. – Дозвольте сказать.

– Говори.

– Я с утра обнаружил, что у меня подмастерье пропал, Томми. Я бы сразу сказал, да сперва на него и не подумал. Ему тринадцать всего.

– Кто такой? Чей сын?

Шериф отпихнул от себя старосту и повернулся к кузнецу.

– Да ничей он! – развел тот руками. – Жил в соседней деревне, она в двух милях отсюда. Родители и двое братишек у него год назад умерли, говорят, грибов каких-то не тех съели: у них в деревне тогда еще человек семь Богу душу отдали. А мальчишка взял да и пришел к нам, ко мне, то есть. Сказал, хочу учиться на кузнеца. И я его взял: у меня своих детей четверо, только трое из них дочки, а сын еще тогда еще сиську сосал. Ну, а в кузнице без помощника все же трудновато. Взять-то взял, да малый был какой-то угрюмый, слова не вытянешь. Мои его не любили. А сегодня с утра гляжу: и нету его. Вот, кто мог незаметно к лошадям подобраться, так это он – только около скотины и вертелся, с людьми ни гу-гу, а с мерином, да с козами, да с ослом все время переговаривался, точно они понимают Кто знает, может, он и засунул камешки под подковы?

– Он такой сообразительный? – Веллендер с сомнением покачал головой.

– Да обычный он. Только за год в кузнице раза два такое бывало: подходит проезжий, ведет коня в поводу. Говорит, захромал, меняй подковы. Я ковырну, а под подковку-то камень попал. Подколочу, и все в порядке. Томми же это видел.

Шериф понимал, что кузнец не врет, слишком простоватое у него лицо, да и вряд ли ему было выгодно ставить себя под подозрение: парнишка-то, как ни крути, жил именно у него. Явно не врет и староста.

– Этот твой Томми часто отлучался? – спросил сэр Эдвин кузнеца. – В лес ходил, например?

– Ходил, а то как же! Когда работы нет, я отпускал его. С нашими, деревенскими мальчишка так и не сдружился, вот и болтался по округе в одиночку.

– Ясно! Вчера он тоже уходил?

– Вчера? Да, вроде нет. Днем нет. Вечером-то я мог и не приметить – наломался, да рано спать лег. И жена тоже.

Несколько мгновений Веллендер раздумывал.

– Хорошо, – сказал он затем. – Как тебя зовут, кузнец?

– Кидом кличут.

– Так вот, Кид: тащи сюда молот и побыстрее поправь подковы у этих восьми лошадей. Как можно быстрее, понял? Справишься, получишь шиллинг.

– С чем же тут не справиться, сэр? – мужчина даже слегка обиделся. – По три раза стукнуть, и будет порядок.

Все время, покуда шериф разбирался с крестьянами, епископ Антоний стоял поблизости, однако не вмешивался в происходящее. Теперь же, когда Веллендер отдал распоряжение кузнецу, епископ подступил к нему и негромко спросил:

– Выходит, вы, мессир, полагаете, что нас преследуют разбойники Робина Гуда? Но это невозможно! Даже, если Малыш Джон добрался до Гуда очень быстро, то как же они за одну ночь сумели нас догнать?

Веллендер нахмурился еще сильнее.

– На Робина это вообще непохоже: только из-за троих своих разбойников он едва ли рискнул бы нападать на немалый отряд, даже и большими силами. А догнать он нас как раз может: Шервудский лес уходит на север, в сторону от этой дороги, но тянется вдоль нее довольно долго, почти до этих мест. Отсюда леса не видно, но он там, за холмом, рукой подать. Так что, если предположить, что Робин не был вчера в той деревне, где мы собирались его накрыть, а был предупрежден и увел своих людей раньше, и если они направились как раз в ту часть леса, что находится вблизи дороги на Йоркшир, то мы могли бы уже на рассвете подвергнуться нападению. Этого, слава Богу, не случилось, значит, все не так. Подмастерье кузнеца, вероятно, якшался с разбойниками, возможно, даже вероятно, был их соглядатаем: село-то на большой проезжей дороге, по ней проходят и богатые караваны, и добро всякое часто возят на ярмарки. Увидав троих пленных разбойников (может, даже он и в лицо их знает?), Томми решил выручить «своих», а заодно задержать наш отряд. Во-первых, чтоб мы не пустились в погоню, чего мы, конечно, делать не станем, а во-вторых, просто, чтобы насолить ненавистному Ноттингемскому шерифу. Освободить негодяев у него не получилось, стража не подвела, а вот с лошадьми он управился. И, возможно, думает, что едва расскажет Робину о пленниках, как тот помчится их выручать.

– А это совершенно исключено? – епископ внимательно глянул в лицо шерифу. – Вы в этом абсолютно уверены?

– Не абсолютно, – сэр Эдвин ответил таким же прямым взглядом. – Спасать своих в ущерб себе и своей шайке не в обычае у Гуда, это я знаю давно. Но я не знаю, что такое вы везете в этой огромной сумке, которую ни на минуту не выпускаете из рук, и не может ли Робин быть в этом отношении осведомленнее меня.

Епископ нисколько не смутился:

– Вы сами предложили мне помощь, шериф, сами вызвались проводить до границ графства и не настаивали на том, чтобы я выдал вам чужую тайну. Что до возможной осведомленности разбойника, то это маловероятно – мои люди мне преданы.

– Верю. Но кто же, в таком случае, навел на вас тот, первый отряд, то ли наемников, то ли слишком отменно вооруженных разбойников, с которым мы вам вчера помогли справиться?

На лице его преосвященства промелькнуло и тут же исчезло странное выражение: казалось, он представил себе нечто очень неприятное и постарался об этом забыть.

– Мессир! – проговорил он, помолчав несколько мгновений. – В этой жизни ничего нельзя исключать полностью. Возможно, люди, которые послали тот отряд, давно за мной следили, возможно, даже, подкупили кого-то в монастыре. Правда, если это те или тот, на кого я думаю, то сомнительно, чтобы он мог быть связан с разбойником Робином. Однако, кто знает? Поэтому если сейчас вы пожелаете повернуть свой отряд и не подвергать себя более опасности быть моим попутчиком, я ничуть на вас не обижусь.

– А вот теперь как раз наоборот! – светлые глаза шерифа сверкнули и тотчас погасли, он владел собой. – Теперь я предпочту не только проводить ваше преосвященство до Йоркшира, но и сопроводить далее.

Епископ Антоний посмотрел на сэра Эдвина с каким-то особенным интересом, казалось, раздумывая, стоит ли задавать следующий вопрос. Сперва, вероятно, решил, что не стоит, но тут же и передумал:

– Кажется вы, сэр, рассчитываете именно на то, что знаменитый разбойник погонится за нами, точнее говоря, за мной?

– Именно на это я и рассчитываю. Хотя вовсе не уверен в том, что парнишка, напакостивший нам с подковами, служит именно Гуду. Скорее всего, ему. Скорее всего, мальчик слышал, что мой отряд будет сопровождать ваше преосвященство только до соседнего графства. А если, к нашему счастью, мальчик не дурак, то мог приметить и вашу сумку, и то, как вы спали, положив на нее голову. Значит, если Робин обнаглеет настолько, что решится преследовать вас, а ради хорошей добычи он не раз уже совершал вылазки за пределы Ноттингемшира, то кинется в погоню лесными тропами, минуя эту дорогу. Значит, никто не донесет ему, что я не повернул назад.

– Но догнав нас, он увидит, что отряд по-прежнему достаточно велик.

Сэр Эдвин пожал плечами:

– А вот тут я рассчитываю на его отвагу. Робин не трус, и если уж решится на такое, то не отступит.

– И как далеко он может выехать за пределы графства?

– Настолько, насколько тянутся леса и рощи, примыкающие к Шервудскому лесу. Разъезжать всей шайкой по проезжим дорогам Гуд не сможет да и не станет. Сколько я помню карту, лесов там, за границей графства, хватает.

Епископ задумался. Между тем, деревенский кузнец быстро закончил подбивать расшатанные подковы и, проверив, как они держатся, подошел к шерифу:

– Сэр, все в порядке.

– Молодец, Кид. Вот твой шиллинг. А куда сбежал староста?

– Вон он. Боится к вам подойти.

– Хм! Сходи-ка, Кид, позови его. Скажи, что ничего тут не сгорит, если он сделает все, как я скажу.

Едва злосчастный староста приблизился, сэр Эдвин опустил руку на его плечо и проговорил так, чтобы больше никто не мог их услышать.

– Послушай, добрый человек. Не сердись на мой гнев, я вправе был подозревать здесь всех и каждого, потому что у разбойника Гуда везде есть свои люди. Или почти везде. Как бы там ни было, мы сейчас отправимся в путь. Если завтра, два дня спустя, словом, если в ближайшее время в деревне появятся разбойники – не важно, сколько их будет, ты должен в точности передать им то, что сейчас услышишь от меня. Сделаешь это?

– Не сомневайтесь, ваша светлость! – виллан с готовностью перекрестился. – Только как же я узнаю, что это разбойники?

– Думаю, это будет заметно. Обычно люди Робина носят кожаные рубашки, почти у всех луки. Скорее всего, они будут верхом. Если кто-то окажется в хороших доспехах, тоже не удивляйся: боевой добычи у них хватает, некоторые могут позволить себе и кольчуги, и шлемы. Они спросят, где отряд епископа и мой отряд. Ты скажешь им, что я проводил епископа еще на пару верст, до соседнего баронства, а потом весь мой отряд повернул назад. Спросят, откуда знаешь, ответишь, что нас проводил один из твоих сыновей. А назад я поехал не по этой дороге, а по окольной, скажем, через Уосли. Понял? История с провожатым нужна для того, чтобы остальные жители деревни, среди которых тоже могут быть шпионы Гуда, не разоблачили тебя перед ним. Сделаешь так, как я велю?

– Сделаю, сэр! А то, как же?

– И еще. Девочку я взять с собой не могу, поэтому оставляю ее пока у тебя, под твоим присмотром. Одета она как вся ваша ребятня, никто ее не выделит. Однако, если явятся парни Робина Гуда, спрячь ее подальше, и не дай Бог, чтобы с ней случилась беда! Возвращаться я буду этой же дорогой и заберу малышку. Ясно?

– Да, да, сэр, само собой.

– Смотри же – она сирота. Сам знаешь, как гнусно обижать сирот.

Староста с готовностью закивал:

– Это-то, сэр, всякий знает. Не думайте, никто ей ничего худого не сделает!

– Хорошо. Значит, ты все запомнил?

– Все до последнего слова, сэр!

Шериф крепче сжал плечо крестьянина, и хотя его рука была без кольчужной перчатки, старосте показалось, что это – железные тиски.

– Но если только ты подведешь меня, виллан, то помни: будешь болтаться прямо здесь, посреди деревни, вон, на том дереве. Ясно?

– Д-да, сэр!

Отвернувшись, сэр Эдвин вскочил в седло и махнул рукой своим воинам:

– На коней!

В это время к шерифу подбежала Изабель:

– Сэр! Так я все же останусь здесь?

– Останешься. Не бойся: я предупредил старосту, что от дурных гостей тебя нужно будет спрятать.

«Ничего он ее не спрячет! – шевельнулась у шерифа тревожная мысль. – Если Робин его пугнет, как следует, то и выдаст ему девчонку, чтобы откупиться, а мне потом скажет, что они ее сами нашли! Но потащить малышку с собой, значит подвергнуть еще большей опасности… Да и не нужна она мне сейчас, когда стало уж совсем не до лишних забот!» Он постарался прогнать эту мысль. Староста был, хоть и трусоват, но явно не глуп. Робин уедет, а шериф-то останется, и стоит ли подвергать себя такому риску? Если только в этой деревне действительно не водится других соглядатаев Гуда…

Когда они отъехали от деревни достаточно далеко, один из воинов, подъехав поближе к шерифу, спросил:

– Мессир, а может, теперь можно вздернуть троих разбойников? Сколько же нам их таскать за собой?

– Теперь как раз этого и нельзя делать! – усмехнулся сэр Эдвин. – Если наш приятель Робин увидит их туши висящими на дереве, то сообразит, что я пока и не думаю возвращаться в Ноттингем. Не то, к чему столько возился с этими тремя мерзавцами, чтобы потом, как раз перед возвращением, их повесить? Нет, нет, разбойники поедут с нами.

Воин понимающе кивнул и отъехал.

– Послушайте, – заговорил епископ, вновь поравнявшийся с Веллендером, – а ведь в Йоркшире будут уже владения другого шерифа. Что если его люди нас остановят и поинтересуются, что привело вас на землю графства?

Сэр Эдвин лишь пожал плечами:

– Да и пускай их интересуются. Я имею такое же право путешествовать по всей Англии, как и любой английский рыцарь. Допустим, ваше преосвященство заплатили мне за то, чтобы я вас проводил. Не смотрите так, я не намекаю, что хочу получить деньги.

– А зря! – засмеялся Преосвященный Антоний, – Я могу и заплатить.

– Знаю, но буду вполне удовлетворен, если с вашей помощью получу хотя бы крошечную возможность наконец покончить с Робином. Другой платы мне не нужно.

– Прекрасно. А то, что разбойников может оказаться куда больше, чем нас, вас не тревожит?

– Нет. У Робина сейчас, по моим сведениям, человек сто – сто двадцать. Но вот лошадей в таком количестве они нигде не достанут, да и не поедут всем скопом через границу графства, тут уж их будет слишком заметно – ведь, считайте, небольшое войско. У Гуда есть места, где верные люди держат для него десятка четыре коней. Ну, в лагере наверняка есть пять-шесть, на всякий случай. Больше пятидесяти разбойников с Робином не будет. А скорее всего, как раз около сорока. Хороших бойцов у него пара десятков, остальные просто умеют махать топорами да мечами. Другое дело, среди них немало неплохих лучников, поэтому наша задача как можно реже оказываться на совершенно открытых местах. В своем отряде я уверен, и если придется драться, мы эту битву выиграем. Ну, а у вас, мессир, будет возможность, пока идет сражение, уехать подальше и выполнить свою миссию.

– Хотите предложить мне сбежать, покуда вы будете из-за меня рисковать жизнью? – голос епископа Антония впервые выдал нечто, похожее на обиду.

Но Веллендер в ответ только рассмеялся:

– Да при чем здесь вы, ваше преосвященство? Конечно, я рад вам помочь, но сейчас вы – скорее приманка. Надеюсь, это не оскорбление?

– Ничуть. Будем считать, что у нас взаимные интересы.

– Если так, то я рад. Но, может быть, вы все же скажете, где конечная цель вашего путешествия? Куда вы везете свою драгоценную сумку?

На этот раз епископ ответил без раздумий:

– Пожалуй, теперь не имеет значения, знаете вы это или нет. Я еду в Скарборо[37]. И учитывая отсутствие прямых дорог, а также и то, что Йорк лучше будет объехать, туда еще примерно два с половиной, а то и три дня пути.

– Ну что же, – мысленно прикинув дорогу, проговорил сэр Эдвин. – Это не так уж и далеко, и если бы могли менять лошадей, то уж за два дня добрались бы точно, а то и скорее. Однако, раз вы не станете заезжать в главный город графства, то смена лошадей едва ли возможна, и путь действительно займет немало времени. Хорошо, если Робин будет достаточно расторопен. Потому что еще сутки, и я потеряю надежду: до самого Скарборо этот негодяй нас преследовать не будет.

– Если у него вообще такая цель! – с тайной надеждой отозвался епископ Антоний. – Ведь вы сами сомневались в этом мессир.

Сэр Эдвин кивнул. Он гадал, что думает в это время его преосвященство. Опасался ли епископ, не без оснований, за свою жизнь и жизнь своих воинов, или его волновала более всего сумка, которую он вез в портовый город Сарборо, чтобы… Вот загадка так загадка, что он собирается делать дальше? Сесть на корабль и куда-то отплыть? Но почему тогда он ехал из Уорвикшира через Ноттингем, на север Англии, вместо того, чтобы отправиться в Лондон и плыть к своей дальнейшей цели оттуда? Значит, ему нужно было скрыть это путешествие за пределы страны? В Лондоне-то трудно остаться незамеченным, если появишься в порту. Тем более, если ты такая заметная фигура, как священник высокого сана. Но и в Сарборо Преосвященного Антония, скорее всего, заметят. Что же он замышляет?

В конце концов шерифу надоело гадать, и он сосредоточил свое внимание на дороге, стараясь следить за тем, чтобы его отряд не растягивался, и никто не исчезал из виду, даже когда они проезжали через рощицы, либо скакали меж высоких каменных валунов, все чаще попадавшихся на пути.

Однако в течение дня ничего не происходило. Отряд дважды сделал остановки, а вечером, когда стало смеркаться, устроил привал неподалеку от реки Уз. Переправу решили отложить до следующего дня, тем более, что неподалеку должен был находиться мост, но где он, точно никто не знал.

Меж нескольких громадных камней, стоявших, будто заблудившиеся странники, посреди открытого места, были разложены костры, и путники расположились на ночлег.

Глава 10

Нападение

Утром они без особого труда отыскали мост. Двое вилланов, выгнавших на пастбище овец, указали, в каком направлении вдоль реки следует ехать, и уже через пару часов с высокого берегового ската открылось сооружение, невольно вызвавшее у путников вздох восхищенного удивления.

Каменный мост через Уз был сооружен римлянами более тысячи лет назад[38]. Как все, сработанное умом и знаниями архитекторов великой империи, он был прочен и красив. В этом месте ширина реки достигала шестисот туаз, и верхняя часть моста тянулась на тысячу туаз[39], опираясь на шесть стройных арок. Мощные быки[40], сложенные из крупных плит, соединенных прочным составом, почти не подверглись разрушению и по-прежнему легко несли немалую тяжесть. Но несколько столетий назад, во время сильнейшей грозы, настолько страшной, что местные крестьяне сочли ее настоящим концом света, две подряд молнии ударили в среднюю часть моста. Одна из арок оказалось сильно разрушена и, спустя два-три десятка лет, рухнула, не выдержав постоянной нагрузки: этой, единственной на много миль переправой постоянно пользовались и военные, и крестьяне, словом, все, кому случалось здесь странствовать или перевозить грузы.

Двести с лишним лет старинный мост так и простоял с дырой посредине, однако это все сильнее приводило в уныние йоркширских баронов, да и их крестьян. Им хотелось везти овечью шерсть в Лондон и прочие города юга не окольными путями и не опаздывать на осенние и весенние ярмарки из-за половодий и непогоды, когда лодочную переправу было не наладить. Призванные тогдашним графом Йорком фламандские мастера, собрав себе в помощь десятки местных ремесленников, сумели возвести между каменными быками высокую деревянную опору и соорудить прочный дощатый настил, соединивший две части разрушенного моста. С той поры нижняя часть нового быка несколько раз подновлялась и служила надежно, хотя прежняя красота римского совершенства, конечно, понесла большой урон.

Подъехав ближе, Веллендер велел остановиться, чтобы, по обычной своей привычке, оценить переправу. Стояла середина октября. Вода в реке поднялась очень высоко, и мчалась мощно, возле полузатопленного берега сверкая неровным черным зеркалом, в середине потока бурля пеной и вихрастыми волнами. Однако каменные арки и деревянный настил оставались высоко над стремниной – предусмотрительные римляне в свое время рассчитали все: самые высокие половодья, самое бурное течение, даже возможное в этих северных местах появление льда на реке: бывало, что быки обрастали зимою ледяными глыбами, но оставались нерушимы.

Противоположный берег, более пологий, а от того сильнее затопленный, представлял собою заросли низкого кустарника, прорезанные широкой дорогой, которая затем, в трех десятках туаз от моста, уходила в раскинувшуюся вправо и влево рощу.

– Построиться по двое! – скомандовал шериф своим людям и отряду епископа. – Мы с его преосвященством переправляемся первые, остальные, двойной цепью, за нами. Вперед!

– Стойте! Ваша светлость, господин шериф! Стойте!!!

Отчаянный вопль долетел с высокого бугра берега вместе с пронзительным конским ржанием и стремительным стуком копыт. И следом оттуда сорвалось и покатилось к Веллендеру и его людям совершенно невероятное существо. Именно так им сперва и показалось: лошадь и всадник были похожи на нелепое, но единое целое, лохматое, грязное и совершенно безумное. Низкорослая, судя по галопу, еще и хромая лошадка, скакала, тем не менее, со скоростью чистокровного дестриера[41], развевая вокруг себя длинную, нечесаную гриву, с которой перемешались и спутались каштановые волосы всадника, вернее всадницы, припавшей к шее животного. Всадница отчаянно колотила пятками заляпанные грязью, покрытые репейниками и вьюнами бока лошадки, обеими руками вцепившись в ее гриву и каким-то немыслимым образом, кажется, умудряясь управлять ею… Ни седла, ни даже узды не было и в помине, поэтому удержаться было возможно, лишь составив с лошадью единое целое.

– Не въезжайте на мост, сэр шериф! Не въезжайте!

– Пресвятая Матерь Божия! – ахнул ошеломленный сэр Эдвин. – Да ведь это же Изабель!

Это и впрямь была маленькая корзинщица, ее тут же узнали и все воины, кинувшиеся наперерез коняге, ибо было совершенно непонятно, как девчонка сумеет остановить ее – животное неслось с берегового откоса, не сбавляя хода. Когда один из воинов сумел, ловко накинув петлю аркана, развернуть лошадку, та вскинулась на дыбы, но цепкая наездница не свалилась, а, будто пиявка, повисла на длинной гриве, пока подбежавший оруженосец шерифа Фредерик не подхватил ее и не поставил на землю. Сразу же обнаружилась и причина необыкновенной резвости лошади: в руке у девочки был зажат небольшой, но, видимо, острый нож, которым она во время своей безумной скачки колола круп бедного животного, заставляя его мчаться, будто боевой конь.

– Что все это значит?! – воскликнул шериф, подъезжая к девочке, – Откуда ты взялась, разрази гром и меня, и тебя, и твою хромую клячу?!

Изабель пошатнулась от изнеможения, ухватилась за плечо Фредерика и выдохнула одно только слово:

– Разбойники!

– Где? – резко спросил шериф и тотчас возвысил голос: – Отряду изготовиться! Зарядить арбалеты!

– Они пришли… пришли в деревню, – голос девочки срывался, но она заставляла себя говорить, – Их очень много. Робин… Он спрашивал старосту, куда поехал епископ, и где вы с вашим отрядом. Староста что-то врал, будто вы поехали назад, в Ноттингем, но я-то знаю, что вы вместе с их преосвященством… Я сидела в чулане, и когда староста отошел, Робин велел двоим своим людям… или троим? Оттуда было плохо видно. Он велел, чтобы те ехали к реке Уз и подпилили опоры средней части моста.

– Так вы были уверены, мессир епископ, что люди Робина не могли проведать, куда именно вы едете? – шериф повернулся к Преосвященному Антонию. – Тогда откуда им знать про реку Уз и про мост?

– Но вы же сами научили старосту, как вернее направить Гуда по нашему следу! – парировал как всегда не растерявшийся Преосвященный Антоний. – Мост здесь один на много миль, и чтобы понять, куда я направлю свой отряд, особого ума не надо.

– Что верно, то верно! – сэр Эдвин взял Изабель за локти, видя, что девочка вот-вот упадет. – Послушай, малышка, сейчас не до обмороков! Где они? Где сейчас разбойники?

– Вот-вот будут здесь! Те, кому Робин приказал ехать вперед и подпилить мост, раньше ускакали, но я их опередить не могла: мне было не вылезти из чулана, пока в комнате был кто-то из них. Но когда они вышли, я потихоньку вылезла следом, взяла лошадь старосты и поскакала за вами – дорога-то одна, и я знала, что вы не поедете в объезд… А дальше, вдоль берега – ехала по следам: на дороге и на земле их хорошо видно.

– Ты говорила, что разбойников много. Сколько?

– Да не меньше пятидесяти. Даже больше! Некоторые в кольчугах, в шлемах, как воины. Не похожи на обычных разбойников.

Это был еще один «подарочек», которого Веллендер не ждал. Хотя, возможно, и ждал: от Робина всегда можно получить что-нибудь совершенно непредсказуемое. Что же, раз так, то плохо только одно: этот берег совершенно открыт и прекрасно простреливается, а на другой не перейти. Конечно, у них арбалеты, которые стреляют дальше разбойничьих луков, но и заряжаются дольше, а у разбойников численное превосходство. А впрочем, точно ли мост подпилен? Надо бы посмотреть получше.

Сэр Эдвин перевел взгляд на центральную, деревянную опору моста и едва не рассмеялся. Ай да Робин! Такого он, Веллендер, нипочем бы не придумал…

На массивной деревянной перекладине, прямо под настилом чернело какое-то пятно. И острое зрение шерифа сразу уловило очертания согнутой человеческой фигуры. Да, это был человек, и в руке он держал то ли топор, то ли здоровенную дубину. Всего вероятнее, ему было приказано выбить подпиленные боковые балки, когда отряд поедет по мосту. Но для чего? Чтобы сокровища епископа, если таковые при нем действительно были, свалились вниз, в бурные волны Уза? Да нет же! Гуд уверен (а, возможно, и крестьяне ему рассказали), что шериф и епископ едут впереди отряда. Значит, нужно разрушить мост за их спиной, отрезать их от охраны. Но если это так, то, выходит, шайка Робина, вся или какая-то ее часть, уже на той стороне и собираются их встретить? Как бы то ни было, оставаться на открытом пространстве опасно. Напрягая слух, Веллендер уловил шум, донесшийся издали. Скорее всего, скачет конный отряд. Они? Возможно. Интересно – если он прав, и шайка разделилась, то сколько их спряталось впереди, в густых кустах на том берегу, а сколько спешит сзади, чтобы спугнуть отряд и заставить, очертя голову, устремиться по подпиленному мосту?

– Ладно, Гуд, посмотрим на твой расклад от начала до конца! – процедил сквозь зубы шериф и повернулся к своим воинам: – А ну-ка, пленных сюда!

Троих разбойников подвезли к Веллендеру, и он неожиданно приказал своим дружинникам:

– Ты, ты и ты – снимайте кольчуги и шлемы. Остальным взять этих красавцев на прицел, чтобы не задергались. Развяжите их, нарядите в боевое облачение, да так, чтобы бармицы повыше закрывали лица. Перед этим, на всякий случай, заткните им рты. Едва ли их кто-то успеет услышать, но все же. Потом – снова в седла, руки связать впереди и прикрутить к луке.[42] Быстрее, быстрее, времени у нас, считайте, уже нет. Надеюсь, с того берега не рассмотреть, что мы здесь делаем: далековато. Готово? Отлично. А теперь, Фредерик, подай-ка мне арбалет!

Юноша без слов протянул ему заряженное оружие. Сэр Эдвин вскинул руку, сощурился и, слегка задержал дыхание. До верхней балки деревянного быка было, пожалуй, около двухсот пятидесяти туаз, и норманнский лук с его дальнобойностью оказался бы лучше арбалета[43], но кто же теперь таскает такие громоздкие луки в дальние походы? Слава Богу, этого грозного оружия нет и у разбойников – среди леса дальнобойный лук не особенно полезен. Шериф выдохнул, одновременно с выдохом нажав на спусковой крючок. Звон тетивы, и темная фигурка, нелепо взмахнув руками, полетела в бурлящую воду. Возможно, разбойник успел закричать, но на таком расстоянии крик заглушил шум реки.

Гул скачущего отряда приближался. Надо было спешить.

– Переправляемся! – скомандовал сэр Эдвин. – Вперед этих троих (он махнул в сторону пленных разбойников), пускай едут по одному, только не понукайте лошадей – пусть идут шагом. Следом – я, потом двое дружинников, потом его преосвященство. Фредерик, возьми в седло Изабель, ты за нее отвечаешь. Остальные – цепью, на расстоянии в половину туазы друг от друга. Пятерым арбалетчикам спешиться и встретить преследователей, если они покажутся вблизи. На расстояние выстрела из лука не подпускать! Переправляетесь, как только мы будем за пределами моста. Интересно, а нельзя ли спустить туда, откуда свалился малый с топором, кого-то из наших, чтобы он, когда мы все переправимся, как раз и вышиб опоры?

– Не получится, ваша светлость! – возразил один из самых опытных дружинников. – Это пришлось бы на веревке спускать человека с моста, иначе туда не добраться. А разве мы успеем? Вон, уж облако пыли показалось – скачут проклятые!

– Ты прав, Вэйн. Ладно, и так справимся. Пошли!

Трое пленных, кажется, поняли замысел шерифа – покуда на них надевали кольчуги, двое стали рваться из рук дружинников. Однако направленные в упор арбалеты вразумили их. И вот уже все трое едут шагом впереди отряда, вот приближаются к опасному месту. Шерифу, внимательно наблюдавшему за всадниками, показалось, будто доски стали трещать и прогибаться под копытами коней. Но нет, разбойники благополучно миновали середину моста.

– Ваше преосвященство, будьте осторожны, не показывайтесь из-за спин воинов, которые поедут впереди вас! – не оборачиваясь, крикнул Веллендер и неспешной рысью пустился вслед за разбойниками.

Мерная дробь копыт, раздавшаяся позади, убедила шерифа, что остальной отряд тоже благополучно следует за ними.

Пленники уже почти проехали мост до конца, когда в гуще кустов послышался свист – слишком знакомый, чтобы Веллендер его не узнал.

– Прикрыться щитами! – громовым голосом крикнул он. – Галопом – вперед!

Следом за свистом из кустов, с расстояния примерно в сотню туаз, вырвалось около двух десятков стрел. Почти все они были направлены в едущих первыми «воинов». Заметить подмену и понять, как их обманули, прятавшиеся в кустах разбойники не успели. Трое их товарищей упали с седел, не издав ни звука. Две стрелы чиркнули по кольчуге шерифа – одна задела локоть, вторая плечо, но кольчуга осталась цела. Еще две стрелы стукнули в щит Веллендера.

Как он и рассчитывал, ошеломленные тем, что никто из всадников не рухнул в реку вместе с центральной частью моста, а также и численностью отряда (они-то ждали только епископа и его охрану!), разбойники не сразу сумели перезарядить свои луки. Всего шесть или семь стрел рванулись с близкого расстояния навстречу бешено скачущим верховым, и лишь две стрелы попали в цель, ранив воинов. Вслед за этим Веллендер и его люди обрушились на засевших в кустах стрелков и сразу уложили нескольких ударами мечей.

Впрочем, остальные, опомнившись, бросились под прикрытием густых зарослей к спасительному лесу.

– За ними! Вперед! – крикнул шериф.

Он отдал этот приказ не с целью, как можно скорее уничтожить десяток с небольшим разбойников  – Робина среди них не было, это сразу стало очевидно, да он и так в этом не сомневался. Но им самим лучше было сейчас оказаться среди деревьев, чтобы те, кто за ними гонятся, не получили возможности, спешившись, стрелять им в спину. На скаку в шайке Робина сумеют выстрелить двое или трое, да еще, разве, сам Робин.

Однако, здесь шерифа подстерегала новая неожиданность: его дружина еще не скрылась в лесу, а вслед ей полетела по крайней мере дюжина стрел. Двое дружинников упали.

– Арбалеты! – закричал кто-то из воинов. – У них арбалеты!

А вот это уже совсем невероятно! Арбалетов в шайке Гуда не было никогда, опять же, могли оказаться два-три… Но стрелы, вонзившиеся в стволы деревьев, упавшие в мох рядом со всадниками, были и в самом деле арбалетные, да и нельзя же выстрелить из рука на всем скаку, да еще попасть с такого расстояния – всадники едва миновали мост, а отряд шерифа уже почти в лесу, без малого в трех сотнях туаз от нападавших.

– Стоять! Спешиться! Занимаем оборону! Епископа и девушку под прикрытие! – отдал Веллендер сразу несколько приказов, соскакивая с седла и укрываясь за толстым стволом ближайшего вяза.

Впрочем, он тут же выглянул оттуда, чтобы увидеть нападавших и оценить обстановку.

И едва не разразился бранью… Изабель-то оказалась права: всадников было не меньше пятидесяти человек (это не считая тех, кто сидел в засаде!), кроме того человек двадцать из них были в кольчугах, в шлемах, со щитами. Воины-наемники, а вовсе не разбойничий сброд! Тем не менее, в предводителе этого странного отряда шериф тотчас узнал Гуда. Кто ж еще будет красоваться в кольчуге, напяленной поверх гамбезона, в германском шлеме-«шляпе», к которому, будто на турнире, приделано алое петушиное перо, да еще прилепит султан из таких же перьев на голову своему коню? Робин редко шел на открытые схватки – чаще он и его люди налетали на охрану проезжего люда из засады, но уж если выпадало драться по-настоящему, знаменитый разбойник не отказывал себе в удовольствии покрасоваться. Чего в этом больше: нарочитого презрения к врагу (вот он я – стреляйте!), или же боязни показаться не самым отважным? Кто ж его знает!

Кроме предводителя, в шайке имеют кольчуги еще десяток преданных Робину головорезов (кроме Малыша Джона, на такого не нашлось!), и эти кольчуги самые разные – иным лет по сто, иные чиненные и латанные, словом, кому что досталось. Но вот у «новичков», тех, что скачут на справных боевых конях, доспехи и оружие современные. Совсем, как у тех людей, что два дня назад напали на преосвященного Антония и его небольшую свиту…

– Будь ты проклят, шериф! – закричал Робин, на скаку потрясая обнаженным мечом. – На свою погибель ты здесь оказался! Я ведь догадывался, что в Ноттингем ты не уедешь, а увяжешься за старым святошей! Ну, вот – оба зайца мои: и сумка епископа, и твоя голова!

– Ты сперва достань то и другое! – отозвался Веллендер, целясь в разбойника и ожидая, пока тот окажется ближе – попасть в него, покуда он так мчится, вряд ли получится.

Шериф был достаточно опытен и прекрасно понимал, что положение у них сейчас не самое лучшее, если не просто отчаянное. Врагов оказалось вдвое больше, чем он ожидал, да еще часть из них – явно профессиональные наемники, не хуже его дружинников владеющие оружием. К тому же, человек пятнадцать разбойников сейчас у них за спиной, в этом самом лесу, и они, скорее всего, нападут, едва меж его отрядом и отрядом Гуда начнется схватка, то есть ударят с тыла.

Веллендер подумал было приказать, чтобы несколько человек воинов попытались потихоньку покинуть опасное место, увозя с собой преосвященного Антония и Изабель. Но это едва ли получится: откуда знать, где прячутся те стрелки, что были в засаде, да и нет ли в этом лесу других засад?

Шериф отдал еще несколько приказаний, постаравшись распределить своих людей так, чтобы оказался прикрыт и тыл отряда. Но их слишком мало для того, чтобы успешно отбиваться от врагов, наседающих с двух сторон.

Робин, разумеется, приказал своим спешиться, не доехав семи-восьми десятков туаз до деревьев. Однако, он опоздал: воины шерифа успели выпустить в разбойников стрелы, пока те еще не покинули седла, и человек пять упали. Остальные, не дожидаясь, когда арбалеты будут перезаряжены, ринулись на своих противников. Причем разбойники, по своему обыкновению, орали и свистели, словно помешанные, те же, кто скорее походил на хорошо обученных наемников, бежали молча, ловко кидаясь от ствола к стволу, на случай, если у воинов шерифа еще есть в запасе не выпущенные стрелы.

Сэр Эдвин сразу бросился навстречу Робину, надеясь сойтись с ним в схватке. Но разбойник уклонился от прямой стычки – он дрался в окружении двоих или троих своих приспешников, плотно прикрывавших ему бока и спину. Прорубиться к нему было не так легко, тем более, что деревья росли густо, в таких зарослях легко не развернешься.

Заметив прижавшуюся к ближайшему дереву Изабель, шериф крикнул ей:

– Уходи! Ты сможешь убраться отсюда незаметно! Беги назад, по мосту и постарайся скрыться на том берегу…

– Я никуда не уйду! – ответила он.

И тогда Веллендер заметил в ее руке меч. Боже! Да она взмахнуть-то им сумеет ли как следует? Вот уж тоже, подмога… И откуда только взяла? Скорее всего, подняла оружие одного из упавших воинов.

Ну, почему женщины не слушаются мужчин именно тогда, когда так важно повиноваться беспрекословно? Почему воображают, что могут помочь, если от них в бою одна помеха? Только об этом теперь и думай…

Как и предположил Веллендер, засадные стрелки напали на его людей сзади. К счастью, они не могли пустить в ход луки, не рискуя подстрелить своих же товарищей – в драке все смешалось. Краем глаза шериф успел заметить, как рубится с кем-то из этих самых засадников епископ Антоний, и про себя восхитился: надо же, а мечом-то он владеет неплохо, хотя едва ли часто им пользуется.

Сам он почти сразу оказался в окружении нескольких наемников и с ожесточением подумал: это ведь Гуд приказал в первую очередь разделаться с ним! Все же, не так уж он бесстрашен: сам Веллендер только и мечтал о поединке с главарем разбойников, а тот от этого поединка уходил.

Лязг и звон мечей, вопли, ругань, судорожный хрип, – все эти звуки боя уже слились в сплошной то ли гул, то ли рев, то ли рокот. Как вдруг явился еще один звук, настолько громкий, что его услыхали даже те, кому ярость и страх успели заложить уши. То был мощный глас охотничьего рога. Он раздался совсем рядом с местом схватки, и тотчас в нее вмешались еще несколько человек. Как потом оказалось, всего пятеро, но именно их вмешательство сразу решило дело в пользу одной из сторон.

Веллендер как раз в этот миг свалил ударом меча рослого воина-наемника и вновь прижался спиной к стволу, потому что двое других наседали на него еще яростнее. Четвертый, кажется, уже не встанет…

Сбоку подкатился кто-то из шайки Робина и попытался ударом дубины вышибить меч из руки шерифа. Сэр Эдвин отшвырнул нападавшего ударом щита, уже разрубленного до половины, но все еще державшегося на руке и отчасти защищавшего Веллендера. Это движение на миг открыло его голову, чем и воспользовался воин-наемник – его клинок сверкнул перед самым лицом шерифа. «Не успею!» – в этой мысли не было страха, только досада. Тем более, что еще цел шлем – возможно, он выдержит…

Шлему не пришлось выручать своего владельца. Воин, удивленно ахнув, вдруг отступил и осел на землю, ногами поддев второго наемника, который тотчас был срезан мечом Эдвина. Лишь после этого тот заметил арбалетную стрелу, торчавшую между лопаток упавшего. «Кто это стреляет в такой каше?!» – подумал шериф и, подняв голову, увидал того, вернее говоря, ту, которая выпустила стрелу. Шагах в пятидесяти, меж стволов грабов и вязов, стоял серый в яблоках конь, а в его седле восседала женщина. Сразу сэр Эдвин разглядел только темные платье и плащ, белое покрывало, обрамлявшее тонкое бледное лицо, и на этом лице – глаза невероятных размеров, не большие, но огромные. И даже на таком расстоянии его поразило спокойствие, исходившее от этой женщины – от ее позы, от взгляда этих необычайных глаз. В ее руках был арбалет, тот, из которого она стреляла, и она уже почти успела его перезарядить.

Слова предостережения застыли на губах шерифа – вот уж ей не нужно говорить, как следует и как не следует вести себя, когда идет битва – она в этой битве своя.

И тотчас он почти забыл о необыкновенной женщине, о грянувшем в лесу охотничьем роге, обо всем на свете. Потому что в следующий миг ему показалось, будто он видит призрак. Из-за деревьев явился (вылетел, выскочил, вырвался?) всадник, какого трудно было себе представить. Громадный конь нес его легко, но и на таком коне он казался слишком огромен. Мощный торс, облитый сталью кольчуги, длинные могучие ноги, свободно охватившие широченный круп дестриера, плечи, словно скала, и голова, вместо шлема покрытая тучей серебряных волос, – все это уже могло изумить и устрашить. Но времени разглядывать себя гигант не дал. Неимоверных размеров боевой топор в его длинной руке описал дугу, и голова ближайшего к нему разбойника покатилась в мох, словно цветок, срезанный серпом. Двое других попытались ринуться прочь, однако не смогли в быстроте тягаться со страшным всадником. Еще удар, еще, еще – кинувшиеся к воину-гиганту трое или четверо наемников погибли так же неотвратимо, и он пустил коня вслед за остальными, уже бросившимися от него врассыпную. При этом страшнее всего шерифу показалось полное молчание, с которым действовал этот человек. Его безмолвная, неотвратимая сила вызывала трепет и действительно рождала мысль о потустороннем пришельце, явившемся, чтобы покарать злодеев.

В голове Веллендера шевельнулось смутное воспоминание. Что-то слыхал он о загадочном рыцаре, жившем в полном отшельничестве вблизи Кентербери[44], могучем и суровом, внушавшем непередаваемый ужас всем разбойникам округи. Он истреблял любую шайку грабителей, появлявшихся в окрестных лесах, нападая в одиночку и на десять, и на двадцать человек, неизменно оставаясь победителем и при этом не требуя от властей никакой награды за пособничество закону. У него еще была какая-то странная, грозная кличка. Какая же?..

Как видно, разбойники Робина не меньше слышали об этом человеке и кличку его хорошо помнили.

– Седой Волк! Это Седой Волк! – завопил один из головорезов, и голос его от ужаса перешел в визг. – Он никого не оставит в живых!!! Прочь отсюда!

Остальные разбойники вполне разделяли смятение своего товарища. Схватка разом прекратилась, и все приспешники Гуда, оставшиеся в живых, ринулись прочь из леса, к оставленным среди кустов лошадям. Далеко не все успели спастись, окровавленный топор страшного всадника настигал их так быстро, будто сам по себе летал среди деревьев, а попытки двоих или троих выстрелить в гиганта из лука ни к чему не привели – может быть, стрелы и задевали его, но он ни разу даже не пошатнулся.

Вместе с Седым Волком и женщиной-стрелком к оборонявшимся присоединились еще трое воинов в доспехах, однако, им досталось лишь добить нескольких раненых наемников, которые неразумно продолжали сопротивляться и размахивали мечами, в то время как следовало убираться с поля боя и поскорее.

Веллендер очнулся раньше всех – раньше своих воинов, понесших немалый урон, но в конечном счете оказавшихся победителями, раньше разбойников, сломя голову бежавших из рокового для них леса. Коль скоро все закончилось именно так, как закончилось, то нельзя было упускать возможности все же свести счеты с Робином. Вот только посмотреть, где там епископ. Ага, вот он, цел. Слава Богу! А девчонка? Сидит меж корней вяза и все еще держит торчком меч. Ну, держи-держи! Жива, и ладно. Уж теперь точно не до тебя, да и со всеми остальными можно будет разобраться потом!

Шериф сразу отыскал взглядом Робина. Тот одним из первых оценил случившееся и уже выбрался из леса, успев отвязать коня и вскочить верхом. Ну нет, теперь ты не уйдешь!

– Все, кто могут сесть в седло, за мной! – прорычал сэр Эдвин, понимая, что этот приказ не исполнят так быстро, как ему нужно, если исполнят вообще – рядом с ним были только несколько воинов, пеших, к тому же раненых. А где остальные? Не до них! Нельзя упустить Гуда.

Через несколько мгновений Веллендер тоже был на коне и мчался сквозь заросли к мосту, по которому уже летел во всю мочь разбойник.

– Да провались же ты, мост, провались, провались! – шептал на ходу шериф.

Нет, мост проваливаться не желал. И вскоре они оба вылетели на высокий скат противоположного берега, миновали равнину, а потом впереди снова показался лес.

Если Робин до него доскачет, то ведь уйдет – поди-ка отыщи его в чаще, которую он, скорее всего, неплохо знает.

– Стой, скотина!

Собрав все свое хладнокровие, Веллендер осадил коня, заставил встать ровно, быстро, но тщательно зарядил арбалет. Прицелился. Стрела могла войти в спину разбойника, но тот, возможно услыхав звон тетивы, успел отклониться в сторону. Зато его конь, пораженный в шею, сделал еще несколько скачков и с хрипом повалился на бок. Робин успел соскочить с его спины, но до спасительных деревьев ему было уже не добежать.

Глава 11

Кровь и крест

Двое из разбойников все же успели на помощь своему предводителю и оказались на пути шерифа, когда тот во всю мочь пустил коня вслед за убегавшим. Они тоже были верхом, но рубиться в верховом бою явно не умели. Одного Веллендер свалил сходу, даже не отвечая ударом на удар, но просто не дав ударить. С другим пришлось немного покружиться на месте, выбирая удачный момент. Меч разбойника разрубил то, что оставалось от щита сэра Эдвина, головорез с радостным воплем замахнулся вновь, но вопль тотчас захлебнулся хрипом – шериф сделал резкий выпад, и его клинок пронзил противника насквозь: у этого малого вместо кольчуги был обшитый медными пластинами кожаный нагрудник – плохое препятствие для стали.

Тем не менее, эти двое задержали Веллендера, и он настиг Гуда уже среди деревьев. Тот уже понял, что уйти не удастся. Остановившись, разбойник повернулся лицом к преследователю.

– Ну что, шериф! – в его голосе не было и тени страха. – Так верхом и останешься? Ты же рыцарь! Или нет? Слезай! Давай порубимся!

– Я почти пять лет об этом мечтаю! – ответил сэр Эдвин, соскакивая с седла.

Они не сразу бросились друг на друга: каждый слишком хорошо знал, что имеет дело с опытным противником. За эти годы шериф успел разузнать, что Гуд в прошлом был воином-наемником и немало повоевал, а потому оружием владеет безукоризненно. Реакция у него, судя по всему, тоже прекрасная, так что рассчитывать на простые обманные движения и внезапные выпады особенно не приходится. С другой стороны, и Робин хорошо знал славу шерифа, лучшего фехтовальщика Ноттингемшира, возможно, одного из лучших во всей Англии, и тоже решил не рисковать – не лезть сразу в атаку. Возможно, он надеялся и на то, что успеет подоспеть еще кто-то из его головорезов, а люди Веллендера запоздают: им здорово досталось в этой схватке, вряд ли они будут так же расторопны, как их начальник.

Некоторое время оба кружили друг возле друга, то делая шаг навстречу, то вновь отступая, пытаясь угадать возможную атаку и внимательно следя за каждым движением противника.

Шериф, столько лет знавший Робина, столько о нем вызнавший, изучивший все его повадки и привычки, тем не менее, впервые видел этого человека вплотную к себе, впервые мог оценить его как бойца. Эдвин поймал себя на том, что ему нравятся точные, спокойные движения Гуда, его упругая гибкость и выверенность каждого шага. Да, это настоящий воин, очень хороший воин.

Возможно, Робин думал то же самое о шерифе, по крайней мере, на его губах мелькнуло что-то вроде улыбки.

Оба понимали, что стоят друг друга.

Веллендер не сомневался: первым ударит Робин. И не ошибся. Причем разбойник ударил с такой стремительностью, что уйти от его выпада казалось невозможным. Однако, Эдвин от него ушел и нанес ответный удар, от которого разбойник не сумел уклониться – пришлось парировать. Мечи злобно лязгнули друг о друга, снопом посыпались искры, и противники отпрянули в разные стороны, чтобы почти тотчас вновь обменяться ударами. Снова свист, лязг стали, сражающиеся опять расходятся и бросаются друг на друга, уже не избегая ближнего боя.

После десятого выпада меч Эдвина достал Гуда. Сталь проткнула кольчугу сбоку, и по лезвию тонкой струйкой зазмеилась кровь. Но и Робин успел ответить выпадом. Боли в правом предплечье сэр Эдвин почти не ощутил, но понял, что ранен и подумал: «Глупо было подставлять правую руку! А если она сейчас откажет? Левой драться? Не лучший выход! И крови я теряю явно больше, чем он. Пора кончать! Но как?»

Однако дальше все произошло необычайно быстро. Видя, что шериф, получив серьезную рану, отпрянул назад, Робин не стал больше закрываться и с глухим рычанием кинулся на своего противника, нацелив удар ему в грудь. Этого Эдвин и ждал: по сути дела он выманил Гуда, зная, что вид крови врага вскружит тому голову. Да, рана в правую руку почти всегда хотя бы на миг, но обезоруживает, поэтому Робин знает: на один миг он может рассчитывать. Но он, Веллендер не оставит ему этого мига.

Меч Гуда встретил пустоту – разбойник не успел уследить за стремительным, змеиным броском противника в сторону. Впрочем, развернулся Робин с той же быстротой, вновь занося руку для удара. Но у шерифа рука была уже поднята, и, поскольку в это мгновение враг еще не успел распрямиться после выпада, сэр Эдвин ударил сверху вниз, со всей силой, на какую был способен. Меч вошел в железо, как в масло, затем рассек плоть, и горячие струйки брызнули в лицо победителя.

Робин упал не лицом, а навзничь, значит, скорее всего, был жив. Сперва шериф не понял, как такое возможно: его меч рассек кольчугу врага почти до самого пояса, судя по звуку, разрубил ключицу, значит, должен был достать сердце. Должен был, но не достал – возможно, раненая рука была уже не достаточно сильна, и лезвие просто скользнуло вниз, рассекая один только металл. Впрочем, показавшаяся под распавшейся кольчугой и разорванной кожаной рубашкой рана выглядела именно смертельной: разрез, обильно источающий кровь, тянулся от плеча, мимо левого соска далеко вниз. Но, вероятно, ниже ключицы то была уже не рубленая, а резаная рана, ребра, похоже, остались целы.

Гуд приоткрыл глаза – они были мутны и закатывались, но затем взгляд прояснился.

– Н… не повезло! – вытолкнул Робин, и на его губах набухли, лопаясь, розовые пузырьки. – Ну, добивай, шериф! Д… до Ноттингема ты все равно меня не довезешь…

Сэр Эдвин сам это видел, да и не особенно желал возиться с такой добычей. Его вполне устраивал мертвый Робин. Добивать раненых ему приходилось, даже своих, если ясно было, что воина не спасти, а другого способа избавить его от мучений уже не оставалось. Поэтому ни сомнений, ни колебаний шериф не испытал, хотя что-то внутри все же неприятно кольнуло: рана-то, наверное, не смертельна! И сразу на ум пришло оправдание: да ведь вот-вот могут подоспеть другие разбойники. Увезут своего предводителя, а в лесу его еще выходит какой-нибудь деревенский знахарь, и что? Получай шериф Гуда, как новенького? Хватит!

Веллендер замахнулся мечом, прицеливаясь так, чтобы наверняка попасть острием в сердце. И вдруг его рука замерла. На мощной, почти безволосой груди разбойника, в заполненной кровью ямке меж сосков, то ли лежал, то ли плавал в темной лужице деревянный нательный крест. Размером он был с дюйм или чуть-чуть побольше. Скорее всего, кипарисовый, замысловато вырезанный, украшенный в центре и с концов пятью круглыми, почти черными гранатами.

Шериф ошеломленно смотрел на этот крест, пытаясь понять, как тот оказался здесь.

– Этого не может быть! – прошептал он, зубами стащил с левой руки перчатку и, осторожно взяв крестик, повернул его ребром.

На тонкой серебряной окантовке, с которой кровь тотчас услужливо стекла несколькими каплями, виднелась надпись: «Господи! Возврати верным Твоим Святую Землю!».

– Не может быть! – повторил сэр Эдвин.

Робин молча смотрел на него, явно ничего не понимая. Кстати, кажется, он начинает собираться с силами. Сейчас вот выдернет из-за пояса кинжал… Правой-то рукой он, возможно, и сумеет двигать. Лучше не рисковать.

Веллендер отступил немного, продолжая тупо смотреть на крест. Потом перевел взгляд на серое от боли лицо разбойника.

– Откуда это у тебя? – спросил шериф, не найдя ничего лучше, как тронуть крест кончиком меча.

– Как, откуда? – Робин явно пытался не потерять сознания и совершенно не понимал, чего хочет его победитель. – Т… ты же не думал, что я некрещеный?

Сэр Эдвин решил убедиться еще раз и наклонился, дабы вновь прочитать надпись. И сделал это вовремя: стрела, свистнув у него над головой, задрожала в стволе дерева, возле которого лежал Гуд. Вторая стрела проткнула пояс шерифа, но тот был усажен толстыми круглыми бляшками, и наконечник, пронзив такую бляшку, застрял в плетении кольчуги.

Веллендер молниеносно обернулся, рванул в сторону, уклоняясь от третьей стрелы, потом метнулся за ствол дерева. Малыш Джон и еще двое разбойников бежали к ним со всех ног, причем гигант пытался на ходу вновь наложить стрелу на тетиву. Старайся, старайся – только медленнее бежишь…

Шериф понял: лучше не драться. Во-первых, Джон, при всей своей внешней неуклюжести, боец вовсе неплохой, а сражаясь за своего друга он станет очень опасен. Во вторых, есть еще двое, и чего стоят они, неизвестно. А в-третьих, правая рука, кажется, начинает неметь, по крайней мере, меч стал заметно тяжелее. Впрочем, проткнуть лезвием Робина еще вполне можно успеть, или случится как раз то, чего шериф опасался: разбойники могут спасти своего предводителя.

Но сэр Эдвин не нанес удара. Напротив, кинулся от одного ствола к другому, потом нырнул за следующее дерево, все больше удаляясь от разбойников. Он направлялся к прогалине, к открытому месту, туда, где оставался его конь.

Правда, ни один из троих не стал его преследовать. Они бросились к Гуду, и вот уже Малыш Джон, склонившись, приподнимал ему голову, другой рукой выдирая из-под своей куртки лоскутья рубашки, чтобы зажать ими рану.

– Почему? – с трудом шевеля губами, спросил Робин.

– Что, почему? – не понял Малыш.

– Почему шериф меня не убил?

– Так мы вовремя подоспели! – воскликнул другой разбойник, тоже принимаясь терзать свою рубашку.

– Он бы успел заколоть меня пять раз подряд!.. – раненый закашлялся, и кровавые пузыри вновь выступили на его губах. – Но он этого не сделал. Почему?

– Спятил! – ничего умнее Малыш просто не мог придумать. – Ребята, быстрее! Нам нужны лошади. Ведите для начала хотя бы одну, я возьму Робина на руки и сяду с ним в седло. Надо убираться отсюда, пока это возможно!

В это же самое время Веллендер мчался назад, к своему, оставленному на месте битвы отряду. Как он и предполагал, вернее, как он и боялся, никто из воинов не пустился следом за ним догонять Гуда. И произошло это не от трусости дружинников. Но большинство из них просто не услышали приказа шерифа: в тот момент лес еще был полон воплей убегающих в ужасе головорезов, треска ветвей и кустов, через которые они ломились, ржания и храпа коней. К тому же, во время битвы шериф сорвал дыхание, и его голос не прозвучал достаточно громко. Те же трое или четверо, до кого долетел приказ, долго не могли поймать своих разбежавшихся лошадей, и, оказавшись в седлах, успели лишь выехать на открытое пространство перед мостом, как уже их начальник показался на этом самом мосту, окровавленный, в сбитом на бок шлеме.

Уже миновав деревянный настил, шериф поймал себя на том, что думал, едва ли не повторял вслух те же слова, которые твердил совсем недавно, когда гнался за Робином: он заклинал мост: «Провались! Провались! Провались!». Да, лучше сейчас было провалиться и не просто в пенящуюся холодную воду, а еще бы куда поглубже. Ни разу в жизни он, шериф Ноттингема, не нарушал своего долга. Сегодня, сейчас он его нарушил. И как?! Разве можно было сделать то, что он сделал? Как пережить, как осмыслить этот позор?

Но то открытие, которое Веллендер против воли сделал там, на месте своего выигранного поединка, осмыслялось еще хуже, и единственное объяснение, которое он находил, никак не могло его порадовать…

На окраине леса, за мостом, его встретили четверо дружинников и юный Фредерик.

– Слава Богу, вы живы, мессир! Я от страха чуть голову не потерял!

– Сейчас я тебе ее оторву! – пообещал, поравнявшись с оруженосцем, сэр Эдвин. – Я тебе поручал оберегать девчонку?

– Д… да! – растерялся Фредерик.

– Ну, и где она?

– Там, в лесу. Я видел ее, она цела и невредима. И бой ведь закончился.

– Точно. А во время боя она торчала возле меня, в самом пекле, да еще и пыталась размахивать чьим-то мечом – нарывалась на то, чтобы ее прикололи, как жука, к любому из деревьев.

– Вот это девочка! – восхитился оруженосец. – Такая никого не испугается.

Шериф посмотрел на юношу с такой яростью, что тот сразу прикусил язык, а дружинники против воли стали усмехаться в отвороты своих бармиц.

– Дело же не в том, испугается ли кого-то она! – рявкнул Эдвин. – Ее-то тоже никто бы не испугался, вот, в чем беда! А ты разинул рот и даже не был с нею рядом. Тебе плевать на мои приказы?

– Нет, сэр, что вы, сэр! (с перепугу Фредерик позабыл даже о своем старании обращаться к шерифу по-французски, как-никак, он, оруженосец, родом из благородных). Я держался рядом с Изабелью, но она вдруг пропала, а я… а на меня уже наседали разбойники…

– Ясно! Скольких мы потеряли в этом бою? Кто-нибудь считал?

– Да. – Вместо оруженосца ответил один из воинов. – Вэйн считал живых, мертвых, раненых. В нашем отряде убиты шесть человек, ранены восемь, двое сильно. В отряде его преосвященства епископа убитых трое.

Веллендер нахмурился.

– Сказать по правде, я думал, что будет хуже. А мертвых разбойников вы, случаем, не сосчитали?

Воин присвистнул:

– Пока никто не удосужился. Но их там сто-о-олько валяется! Один этот невероятный богатырь завалил человек пятнадцать, самое малое, да леди в белом покрывале подстрелила троих. Ну, и мы были не так уж плохи. Думаю, по самому малому счету, половина их шайки здесь осталась, на радость воронам и лисицам этого леса.

Шериф снова тронул коня вперед. Хочешь не хочешь, надо исполнять свои обязанности, надо ехать к отряду.

– А кто этот великан и эта леди? – уже на ходу спросил он Фредерика. – Рыцарь, судя по всему, и есть тот самый знаменитый истребитель разбойников из Кентербери, которого прозвали Седым Волком. Выходит, про него не врут. А женщина?

– Не знаю, мессир! – теперь голос оруженосца сделался и вовсе испуганным. – Мне показалось, что они знакомы с его преосвященством епископом. По крайней мере, леди к нему подъехала, и сейчас с ним разговаривает. А сначала она перевязала двоих раненых. Ловко так, словно часто это делала. Не могу понять, кто она такая. На вид ведь знатная леди, а стреляет лучше любого из нас! Другое дело, что иные дамы любят охотиться, однако охота это охота, а бой это бой. Ведь так?

Сэр Эдвин молча кивнул. Они уже достигли прогалины, и шериф увидел «поле битвы». Множество тел убитых разбойников и наемников (из этих, судя по всему, никто не уцелел – надо было сразу смываться!) немного привели в порядок мысли Веллендера. По крайней мере, жертвы принесены не зря. Хотя, не появись вовремя Седой Волк и его бесстрашная спутница, все могло закончиться совершенно иначе.

Рыцарь-гигант в это время стоял возле своего коня и невозмутимо чистил широченное лезвие боевого топора. «А ведь, пожалуй, он будет покрупнее Малыша Джона!» – с изумлением, если не с некоторым трепетом подумал Веллендер, против воли любуясь рыцарем, потому что вблизи тот был очень красив. Его громадное тело обладало такими правильными, совершенными пропорциями, что окажись он в отдалении и так, чтобы с ним рядом не было других людей, можно было бы принять его за человека обычного роста. Между тем, он был куда выше туазы[45]. Лицо Седого Волка, казалось, не имело возраста: видно было, что он не молод, но вряд ли кто-то решился бы определить, сколько ему лет. Правильные, жесткие черты, жгучая чернота бровей и ресниц рядом с червленым серебром волос, ясный, почти юношеский взгляд глаз, цветом напоминающих грозовое облако. Морщины очерчивали эти глаза великолепным узором, рассказывая будто не о старости, а о многих и многих пережитых и переживаемых страстях. Этих морщин было немало на лбу, возле рта, но и они не выдавали Волка – ему могло быть сорок пять, могло быть на десять, а то и на пятнадцать лет больше. Он жил вне своего возраста, возможно, даже не вспоминая о нем, чтобы тот ему не мешал.

Увидав сэра Эдвина, который, подъехав к нему, спешился, рыцарь опустил топор и приветствовал Веллендера учтивым поклоном.

– Доброго вам утра, мессир! – произнес он на чистом французском языке, при этом голос у него оказался не басовитый, какого можно было ожидать, а глубокий и звучный. – Примите восхищение старого драчуна: я успел увидеть, как вы рубились один с тремя, и могу сказать, что нечасто встречал такого отменного воина. А воинов и сражений я повидал столько, сколько дай Бог не видеть ни вам, и никому!

– Благодарю, сир рыцарь! – против воли Веллендер улыбнулся. – Вы умеете утешить. Если б не ваше вмешательство, боюсь, все мое воинское искусство могло не помочь. И виноват в этом был бы я один: из-за собственной самонадеянности я дал заманить наш отряд в ловушку.

– Вероятно потому, что не знали всех обстоятельств! – покачал головой рыцарь, – Но, возможно, вы все равно вышли бы победителем, я же видел расклад сил, когда подъехал. Положение было очень тяжкое, но не безнадежное. Однако, как хорошо, что этот разбойничий сброд имеет обыкновение так орать во время драки! Мы их, наверное, за целую милю услыхали и помчались изо всех сил. Я, вон, шлема надеть не успел.

– Зато без шлема разбойники скорее поняли, кто вы такой, и мигом обратились в бегство!

Эти слова произнес голос, одновременно низкий и мелодичный, и если бы Эдвин тотчас не обернулся и не увидел, что говорит женщина, он мог бы принять его за голос юноши. Неслышными шагами к ним подошла та самая леди с белым покрывалом на голове, чья стрела столь вовремя поразила разбойника, едва не проверившего прочность шлема шерифа.

– Здравствуйте, сэр Эдвин! – сказала дама, без малейшего смущения приближаясь к мужчинам и вмешиваясь в их разговор. – Я, было, подумала, что не успела узнать о вашем переезде в Йоркшир, но епископ Антоний объяснил мне, в чем дело. Спасибо! Не согласись вы проводить его преосвященство за пределы Ноттингемшира, он бы погиб, и я б никогда себе этого не простила!

Совсем недавно Веллендер уже испытал самое сильное в своей жизни изумление, не то сейчас, он наверняка ахнул бы: «Откуда вы знаете меня, миледи?!». Но у него просто не оставалось на это сил. Высоко поднятые брови и недоуменный взгляд были единственной реакцией на невероятную осведомленность дамы. Ведь из ее слов явствовало, что и его имя, и его звание были ей известны еще до беседы с епископом…

Однако, взглянув на нее, Эдвин тотчас позабыл о своем недоумении. Слишком изумило его это необыкновенное лицо. Как и лицо Седого Волка, оно будто не носило отпечатка возраста, более того, вблизи казалось моложе, чем на расстоянии, хотя всегда бывает наоборот. У дамы был нежнейший овал лица, в который непостижимым образом оказался врисован решительный, почти мужской подбородок. Он ничуть ее не портил, как и очень высокий лоб, не обрамленный, но осененный толстым валом бронзовых волос. Маленький рот великолепной формы казался одновременно и нежным, и твердым, а те самые огромные глаза, которые сэр Эдвин приметил даже на большом расстоянии, вблизи были уже не так темны – изумрудно-зеленые, колдовские глаза, в коих и под сенью длинных ресниц все время вспыхивали загадочные искры.

– Вы не узнаете меня? – спросила леди, заметив поднятые брови Веллендера. – Ах, ну да, наверное. К чему вам было тогда меня разглядывать? Но я-то запомнила вас, когда пять лет назад мой сын подтвердил ваше назначение на должность шерифа Ноттингема.

– Ваш сын?!

Будто молния озарила сознание Эдвина. Господи, как же он, в самом деле, забыл-то ее?! Как ее вообще можно было забыть?! Но вообразить, что она окажется на пустынной в такое время года проезжей дороге, да еще в лесу, возле этой дороги, где кипит схватка с разбойниками?! Сначала надо было сойти с ума! И тем не менее…

– Вижу, вы догадались. Ну да, я – Элеонора Английская, ваша королева, мать короля Ричарда. А этот великолепный рыцарь, что сопровождал меня сюда, и будет сопровождать в дальнейшем пути, – сир Седрик Сеймур, преданный вассал короля. Он был рядом с Ричардом в Германии, в самые трудные дни, а теперь приехал, чтобы помочь мне здесь.

– Простите, мессир! – Седой Волк хлопнул себя по лбу железной перчаткой. – Даже не представился. Вот ведь, старый олух!

Несколько мгновений Веллендер раздумывал, что полагается сделать в такой непредсказуемой ситуации: преклонить колено перед королевой, начать извиняться за свою забывчивость, или… В самом деле, что там диктуют правила куртуазного поведения? Если б еще знать их получше!

Но леди Элеонора сама положила конец его мучениям:

– Боже мой! – теперь в ее голосе прозвучала тревога. – Да ведь вы ранены и, судя по всему, серьезно. Немедленно сядьте, снимите гамбезон и кольчугу, и я перевяжу вас. А вот эта девочка мне поможет. Да? Ты ведь хочешь мне помочь?

Эти слова были обращены к подошедшей и незаметно стоявшей рядом Изабели. Девочку было трудно разглядеть рядом с громадным конем Седого Волка, гриву которого она в это время гладила, испуганно глядя на кровь, капавшую из рукава шерифа.

– Да, – сказала она с готовностью, – да, я помогу. А вы, правда, королева?

– Последние пятьдесят три года, – подтвердила леди Элеонора, почти силой усаживая Веллендера на чье-то снятое седло. – Правда, я была сперва королевой Франции, а королевой Англии стала потом, но от этого ничего не меняется.

– Я вам не верю! – воскликнула девочка с той же непосредственностью, которая так изумляла в ней шерифа.

– Не веришь, что целых два короля имели глупость на мне жениться?

Элеонора спросила это, не выказав никакой обиды, кажется, Изабель Келли ей очень понравилась.

– Я не верю, что вы старше пятидесяти трех лет. А чтобы выйти замуж, надо ведь, чтоб и еще лет пятнадцать прошло.

Королева и Седрик Сеймур расхохотались одновременно и так весело, что у Эдвина явилось нелепое желание к ним присоединиться. И в то же время он подумал: «А ведь и вправду Элеоноре должно быть сейчас шестьдесят восемь лет. Вздор! Не может быть!». Что-то слишком часто в этот день происходит всякое такое, чего быть не может…

– Когда такой ребенок находит тебя много моложе твоих лет, да еще настолько моложе, это по-настоящему приятно! – весело воскликнула королева. – Менестрелям[46] я давно уже не верю, они любят льстить, а когда не льстят, просто фантазируют. Кто-нибудь даст мне чистый холст, или я должна буду задрать подол и рвать свою камизу? Честное слово, это меня не смутит, но ведь мы ехали верхом, и камиза не может быть чистой. А перевязывать рану грязными тряпками это слишком: я не армейский лекарь!

Час спустя лесное приключение завершилось. Раны были перевязаны, убитые (исключая, разумеется, разбойников и их загадочных пособников) вынесены к мосту, с тем, дабы можно было, раздобыв телегу, отправить их в ближайшую деревню, лошади пойманы и собраны на дороге.

Таинственная сумка его преосвященства, наконец, рассталась с ним, точнее, конечно, он с нею – теперь она казалась не такой уж большой, потому что висела на мощном плече Седрика Сеймура. Епископ, явно почувствовав облегчение, принялся читать молитвы над погибшими, а шериф, рыцарь и королева отошли от остальных, чтобы, наконец, поговорить без помехи. Ее величество понимала, как много хотел бы спросить у нее сэр Эдвин, и как трудно ему, тем не менее, до конца оставаться рыцарем и ничего не спрашивать. Она оценила его выдержку и заговорила сама.

– Я открою вам тайну, шериф, – произнесла леди Элеонора, – Собственно говоря, это и не такая уж тайна, но епископ Антоний, мой добрый духовник, не мог вам ничего сказать без моего разрешения. О том, что король пленен и находится в Австрии, вы, безусловно, знаете?

– Это знает вся Англия, ваше величество! – заметил сэр Эдвин.

– Да, разумеется. Как и о том, что германский сейм в Вормсе снял с него все обвинения, выдвинутые императором Генрихом и этим надутым идиотом Леопольдом, герцогом австрийским?

– Конечно, я об этом знаю, – подтвердил шериф.

– Ну, а о назначенном выкупе? – зеленые глаза Элеоноры гневно блеснули.

– Слышал, ваше величество, хотя и не понимаю, как можно оправдать, а потом заставить платить за оправданного выкуп.

– Так же, как можно обвинить в предательстве того, кого сами предали[47], – уже безо всякого гнева воскликнула королева. – Так или иначе, но большую часть этого выкупа мы, я и преданные друзья Ричарда, сумели собрать уже несколько месяцев назад. Но еще очень большой суммы не хватает. Вот поэтому я, получив письмо из Германии, решилась поездить по Англии и Франции, навестить людей, в преданности которых не сомневаюсь, и попросить их помощи. Они жертвовали, кто что мог – деньги, драгоценности, один барон отдал даже своего чистокровного абиссинского коня… Конечно, пришлось его тут же продать. Возить собранное с собой я не решалась: слишком многие люди в Англии, да и не только в Англии пойдут на любую подлость, лишь бы не допустить возвращения Ричарда.

– Кто-то вновь помышляет о смене королевского рода? – не удержался от вопроса сэр Эдвин.

Элеонора бросила на него быстрый взгляд и глубоко вздохнула:

– Мне слишком долго пришлось бы рассказывать, чтобы вы до конца поняли, какая опасность в действительности угрожает моему сыну, из какой бездны нам предстоит его спасти. По крайней мере, я заранее знала, что мне попытаются помешать отвезти то, что я соберу, в замок Дюренштейн, в Австрии, где сейчас находится Ричард. Поэтому собранные деньги и сокровища я по частям отвозила к его преосвященству епископу, он их хранил. А вот теперь, когда я совершила последнюю поездку, на этот раз на самый север Англии, пришла пора взять все собранное и поскорее отплыть от опасных родных берегов. Из осторожности, зная, что враги короля будут поджидать меня в Лондоне, я наняла корабль в Сарборо, и мой посланец сообщил епископу, куда следует ехать вот с этой самой заветной сумочкой, которая так ужасно мала на плече сира Седрика. Его преосвященство выехал мне навстречу, но, как мы теперь понимаем, следили и за ним. Одно нападение с вашей помощью, сир Эдвин, было отбито. И тогда они предприняли второе, куда более опасное. Счастье, что мне пришло в голову, в свою очередь, отправиться встречать епископа, и что с ним был ваш отряд. Не то мы бы не успели.

Шериф слушал королеву не только с огромным интересом, но и с изумлением, которое на протяжении рассказа только возрастало. Эдвин безнадежно устал изумляться, но смирился. Однако задал еще один вопрос:

– Миледи, но кое-чего я не могу осмыслить. Возможно, я безнадежно глуп… Теперь понятно, откуда взялись эти хорошо вооруженные люди – это наемники того или же тех, кто поставил своей целью погубить короля. Верю, что Господь этого не допустит, как не допустил сегодня гибели Своего доброго служителя епископа Антония. Но неужели обычный лесной головорез Робин Гуд каким-то образом тоже оказался на стороне этих людей?!

«Только этого и не хватало!» – с каким-то обреченным отчаянием тут же подумал шериф.

Пожалуй, зря он это спросил. Королева слишком умна, чтобы не заметить, каким стало при этом его лицо. Или ему кажется?

Элеонора в ответ пожала плечами, и вместо нее ответил Седой Волк, не прерывавший их разговора и по обыкновению занятый делом: он проверял арбалеты убитых наемников и складывал в колчаны собранные стрелы. Это мог бы сделать и любой из воинов, но рыцарю определенно нравилось возиться с оружием.

– Я думаю, – проговорил Седрик Сеймур, – что Робин был использован этими людьми как обычное оружие. Вряд ли они могли доверить свои тайные и гнусные замыслы разбойнику. Может быть, я ошибаюсь, может быть, и могли, но скорее вышло вот как: на епископа и его свиту напали хорошо обученные воины, которые, конечно, справились бы с его охраной и забрали сумку. Неожиданно появились вы, шериф, отчего план заговорщиков рухнул. У них осталось не так уж много людей, и они не могли не просчитать возможности вашего дальнейшего участия в путешествии его преосвященства. Тогда и возникла мысль натравить на отряд шайку разбойников, ведь в случае чего на них и свалить все удобнее. Конечно, для этого организатор нападения должен был знать Робина Гуда. Уверен, что он знал его. Но нападение обставил, как обычный разбойничий налет: вот, мол, едет жадный богатый святоша, везет сокровища, добытые за счет слез и пота бедных тружеников… Что там они еще городят, оправдывая разбой?

– Но у епископа Антония по всей Англии самая добрая слава! – возразил Веллендер.

– Да, плевать вашему Робину и всей его своре на добрую славу! – голос рыцаря дрогнул от негодования. – Если им хочется украсть, они крадут, и всегда придумают, почему тот, кого они обчистили, плохой. Не может быть благородного разбойника, как не бывает волка, который бы не жрал мяса в постные дни! Полагаю, эти люди думали, что отхватят куда больший кусок, что в этой вот сумочке раза в три побольше золота и побрякушек. К счастью, мы тоже не дураки: многое удалось переправить в Австрию гораздо раньше. Ну, вот Гуда и купили на богатую добычу, а для верности присоединили к его мерзавцам своих мерзавцев, лучше вооруженных и обученных. Может статься, совершив свое черное дело, наемники постарались бы перебить робиновых головорезов, чтобы не расплачиваться с ними. Кстати, мессир шериф, за всем этим я и забыл вас спросить… Когда вы вернулись, ваш меч был по рукоять в крови. Надо полагать, Робина уже нет в живых?

Вопрос был задан врасплох, и Эдвину стоило большого труда не залиться краской, когда он отвечал Седому Волку:

– Возможно, Гуд мертв, а, возможно, нет. Очень не вовремя явились его приспешники, и мне пришлось уехать. Рука уже почти не работала.

– Понимаю, – кивнул Седрик. – рана паршивая. Вроде бы и не опасна, а драться мешает, хуже некуда. Ну что же, кажется, все собрались, и все собрано. Тогда, с вашего позволения, мессир, мы попрощаемся с вами и с его преосвященством. Вам предстоит путь назад, в Ноттингем, ему еще дальше – в Уорвикшир, а нас с королевой ждет корабль.

– Нет! – неожиданно для себя возразил сэр Эдвин, – Если позволит ее величество, я бы хотел проводить вас до Сарборо. Путь, как выяснилось, слишком опасен.

Лицо Элеоноры Аквитанской при этих словах осветилось улыбкой. Кажется, она искренне обрадовалась. Но сразу же возразила:

– Во-первых, шериф, вы ранены. А во-вторых, у вас есть свои обязанности в Ноттингемшире.

– Во-первых, ваше величество, моя рана не опасна и уж никак не помешает мне ехать верхом. А во-вторых, какие обязанности могут быть важнее, чем обязанность послужить моему королю и моей королеве? Правда, защитника надежнее, чем сир Седрик, вряд ли можно отыскать, но и я с тем, что осталось от моего отряда, могу в нужный момент пригодиться. Позвольте ехать с вами!

– А девочка? – леди Элеонора вновь улыбнулась, но теперь ее улыбка была лукавой. – Куда вы денете девочку? Отправите с кем-нибудь домой?

«Интересно, ей епископ рассказал, откуда взялась Изабель, или она не спрашивает, думая, что я так развлекаюсь?» – не без раздражения подумал шериф. А вслух ответил:

– Эта девочка, миледи, выдержала уже столько всевозможных испытаний, что новое, не слишком долгое путешествие ей вряд ли повредит. Да и глаз с нее лучше не спускать, пока я не найду, куда лучше определить ее. Если можно, она тоже поедет с нами.

– Как вам будет угодно.

Королева сделала шаг к своему коню, проверила, прочно ли держится у седла ее арбалет, и посмотрела на Седого Волка:

– Мессир, подайте мне руку. Боюсь, после всех этих приключений я уже не вскочу на коня с обычной легкостью. Что поделать – старость!

И она, лишь немного опершись на почтительно подставленную руку рыцаря, одним движением оказалась в седле.

Часть II

Возвращение короля

Робин Гуд

Глава 1

Подарки Малыша Джона

Дверь довольно противно заскрипела, приотворилась, и в открывшуюся щель, как всегда, сначала просунулась тощая сухая рука, державшая за длинную ручку глиняный ковшичек. От ковшичка исходил легкий пар и густой травяной аромат. Затем щель стала расширяться, в ней показалась голова на длинной худой шее. Из-под меховой шапки-чепца свисали по обе стороны длинные желто-белые космы, позволяя видеть лишь торчащий между ними крупный угреватый нос и кончик подбородка, на котором, очевидно, много лет пыталась, но никак не могла вырасти борода. Наконец дверь отворилась совсем, и в комнате появилась фигура в обвисающей до полу темной меховой котте[48], надетой, будто на вешалку, на совершенно плоское тело.

– Доброго вечера! Как сейчас здоровьице?

Этот, изо дня в день произносимый высоким, гнусавым голосом вопрос, давно выводил Робина из себя, равно, как и кисло-сладкая настойка в глиняном ковшичке. В первые дни, когда, бывало, часами не утихала боль, варево действительно приносило немалое облегчение, вызывая глубокий сон, после которого боль долго не возвращалась. Но теперь рана зажила, сломанная кость срослась, и хотя больно иной раз еще бывало, однако уже не настолько, чтобы пить эту гадость. После крепкого, как обморок, сна голова какое-то время гудела, будто в нее ненароком залетели пчелы, а мысли долго не становились ясными.

– Добрый вечер, почтенный Ганнесимус! – отозвался Робин, – неохотно высовывая голову из-под бараньего одеяла. – Со здоровьицем все отлично, а вот затопить внизу печь совсем не мешало бы. Сколько еще вы будете экономить на дровах? Или мои парни не натаскали вам полный чулан хвороста?

– Спасибо, милый Робин! – вкрадчиво прошамкал лекарь, упорно надвигаясь со своим ковшиком. – Хвороста много. Но я же топил сегодня.

– Это было утром! А сейчас уже начинает смеркаться, и стало еще холоднее. Вон, бычий пузырь в оконной раме запотел! И еще: твой глухонемой слуга снова притащил на обед переваренные бобы. Это же каша какая-то, есть невозможно! Я пытался надеть миску ему на голову, но он успел уползти из комнаты. Объясни этому остолопу на пальцах: вообще-то я уже могу вставать с постели, и если он будет приносить такую гадость, догоню и так задам ногой в задницу, что он пересчитает рожей все до одной гнилые ступени твоей лестницы. Сможешь ему это объяснить, многоуважаемый Ганнесимус?

– Но, Робин! – возопил лекарь, – Я ведь ем то же самое, и не так уж плохо готовит мой бедняга Барри. Может, другой слуга бы и лучше готовил, однако где ж я еще возьму глухонемого? А такой, который говорит и получше соображает, для меня опасен: ну как разболтает, кого я время от времени лечу в своем доме?

– С этим трудно поспорить! – скрипнул зубами Гуд. – Ты многих из моих парней вылечил. Но разве мы тебе мало платим? Разве Малыш мало привез тебе денег и барахла, после того, как притащил меня сюда в полуоколевшем состоянии? Твой риск неплохо окупается, костоправ! Да и так ли уж ты сильно рискуешь? Ну, кому взбредет в башку, что лесные разбойники поправляют свое здоровье прямо в Ноттингеме, под самым носом шерифа? Как бы то ни было, унеси отсюда это гнусное варево – я и половины не съел, и вели убогому, чтоб завтра купил хорошую баранью ногу.

В ответ Ганнесимус замахал свободной рукой, по локоть высунувшейся из широкого рукава котты:

– Что ты, Робин, что ты! Да мой слуга никогда не покупает мяса… Если он это сделает, многие на базарной площади могут догадаться: старик-лекарь нынче живет не один.

– Пускай подумают, что ты завел любовницу. Ладно, старик, давай сюда свою снотворную дрянь, убери бобовое варево и ступай. Я буду спать.

Лекарь с готовностью протянул раненому ковшичек, и Робин проглотил его содержимое, состроив самую кислую физиономию, какая могла у него получиться. Получалось хорошо, тем более, что Ганнесимус, опасаясь, как бы кто-нибудь, случаем заглянувший на второй этаж его дома, не узнал знаменитого разбойника (мало ли, кто из «обиженных» Гудом вдруг зайдет за лекарствами?), начисто сбрил Робину бороду и покороче подстриг волосы. Лицо, за прошедший месяц и без того исхудавшее, стало от этого еще тоньше, а глаза казались еще более запавшими.

Ганнесимус удовлетворенно закивал, подхватил миску и ковшик и зашаркал подшитыми мехом башмаками к двери, а оттуда – на лестницу.

Едва его шлепающие шаги смолкли, как Робин стремительно привстал на постели, согнулся до пола и, ловко заправив себе в горло два пальца, вывернул настой в ночную посудину, которую тут же затолкал поглубже под кровать.

– С меня хватит! – процедил он сквозь зубы.

Гуд уже мечтал поскорее выбраться из дома старика Ганнесимуса, вернуться к вольной лесной жизни. Город, галдевший за окошком голосами уличных драчунов и попрошаек, гремевший где-то за углом кузнечным молотом, скрипевший колесами проезжавших по соседней, более широкой улице тачек и телег, оравший голосами ослов и бранившихся торговок, – этот забытый, оставшийся далеко за пределами его сознания город, страшно его тяготил. Собственно, в таком вот скопище домов, среди унылых улиц, он никогда и не жил, его детство и юность прошли в куда более привольных местах, а потому этот месяц ему хотелось поскорее оставить в прошлом и забыть. Хорошо еще, что приближалась зима, стало прохладно, и от выгребной ямы, что зияла в пяти-шести туазах от его окошка, сейчас не так уж несло…

Но между тем, все последние дни, все дни, в течение которых он перестал травиться настоем Ганнесимуса, и его голова прояснилась, Робин Гуд исподволь задавал себе вопрос: а почему он до сих пор не сбежал? Долечиться он мог теперь и без старого чудака-лекаря, а если слабость заставит его какое-то время еще отлеживаться, то есть удобный, надежный шатер, в холода можно устроиться в землянке с очагом.

Однако что-то удерживало Робина. Что-то, в чем он не только не отдавал себе отчета, но о чем едва догадывался. Возвращение в лес означало и возвращение к прежней жизни, новые отважные набеги, грабежи на проезжих дорогах, веселые дележи добычи. И ведь разбойники уже ждали его, ему передавали, как все хотят, чтобы он побыстрее оказался среди них и прекратил сразу возникшие ссоры, помог найти новых людей. Роковое сражение возле моста через реку Уз стоило его шайке двадцати шести человек, и это были одни из лучших…

Силясь понять, отчего он медлит, словно бы опасаясь вернуться, Робин пытался думать, что боится упреков товарищей: впервые не угадал опасности, нарвался на превосходящего противника, и едва не сгубил всех, кто с ним поехал за обещанной богатейшей добычей! Но нет, дело было не в том – разбойники едва ли поднимут голос против своего предводителя, а если кто и осмелится, Гуд отлично умел подавлять всякий протест. В случае чего, выручит надежная кувалда – кулак Малыша Джона.

И, тем не менее, какое-то непреодолимое, необъяснимое чувство до поры удерживало его в Ноттингеме, в этой меховой постели. Точно кто-то, кого он не знал, но кто имел над ним прочную, изначальную власть, советовал ему (пока советовал!) не торопиться, вдуматься во все, что с ним произошло, понять, что после этого так, как было раньше, уже быть не может.

Снизу, из-под окна три раза подряд донесся крик осла. Ничего особенного, мало ли их в городе, но этот крик особенный – Робин сразу его узнал.

Гуд откинул одеяло, встал, набросив поверх камизы суконный кафтан, затем подошел к окошку и распахнул ставни.

Дом почтенного Ганнесимуса, как большинство домов в Ноттингеме, был двухэтажный. В нижнем, каменном, лекарь занимался составлением своих снадобий и принимал больных. Для этого служила большая комната, вся уставленная столами, ларями, всевозможной посудой, пропахшая травами и кореньями. Здесь же была устроена печь с дымоходом, в которой помещалась жаровня для приготовления, как различных отваров, так и немудреной трапезы. В отделенной от главной комнаты каморке жил слуга Ганнесимуса, глухонемой Бари. Второй этаж был деревянный и, как чаще всего бывает, нависал над нижним этажом, выдвигаясь вперед на три десятка дюймов[49]. Здесь располагались две комнаты, одна из них – спальня хозяина. Вторая комната, как правило, пустовала, кроме тех дней, когда в ней приходилось отлеживаться кому-либо из головорезов Гуда. О том, что лекарь Ганнесимус нередко оставляет у себя в доме «тяжелых больных», некоторые из его посетителей знали, а вот, кто эти «больные», не догадывалась ни одна живая душа, не то «разбойничий костоправ» давно болтался бы на виселице.

Окно комнаты, в которой прожил, вернее провалялся последний месяц Робин, выходила окном в небольшой хозяйственный двор, непосредственно примыкавший к улице. Такие дворы уже становились в Ноттингеме редкостью, город все гуще застраивался, дома ремесленников и торговцев втискивались в пространство, неумолимо ограниченное городскими стенами, а потому оставлять в застройке свободные места было невыгодно. Тем не менее, грязный захламленный двор с выгребной ямой посредине пока существовал, и именно с его стороны донесся до слуха раненого протяжный ослиный вопль.

– Вот, не знал бы, так и поверил бы, что орет настоящий осел! – прошептал Робин, выглядывая в окно. – Эй, привет, Малыш!

– Принимай! – так же тихо отозвался в полусумраке голос Малыша Джона, и на подоконник упала веревка.

Гуд потянул ее и с торжеством втащил в комнату корзинку, из которой заманчиво выглядывало горлышко объемистой глиняной бутыли, а также торчал сверток, аппетитно пахнущий жареной дичью и свежим хлебом.

– Спасибо, друг Малыш! – прошептал Робин. – Только отчего ты передаешь все это тайно, а не занесешь с улицы? Старый ворчун уже давно признал, что есть мне можно все, но его скупердяйство непобедимо!

– Я не хочу лишний раз показываться соседям! – пояснил великан. – И, кроме корзиночки, у меня для тебя еще есть кое-что, чего в дверь уж никак не занесешь. Ну-ка, принимай!

Внизу послышался короткий смешок, небольшая возня, потом за подоконник ухватились две гибкие девичьи руки, и показалось сияющее личико красотки Мэри. Малыш Джон попросту поднял девушку к себе на плечи, затем подставил ей свои широченные ладони, и когда она на них встала, преспокойно «отжал» ее до окна.

– Вот так подарочек! – восхитился Робин.

Не дав Мэри подтянуться, чтобы вскарабкаться на окно, он схватил ее подмышки и рывком втащил в комнату. Тотчас Гуд пожалел об этом: острейшая боль разломила левое плечо, сжала грудь, судорожной волной прошла по всему телу.

В комнате было темно, но Мэри не могла не заметить, как исказилось лицо ее возлюбленного, и перепугалась:

– О, Господи, Робин! Что ты наделал!

– Я не умру! – не без труда выдавил он сквозь стиснутые зубы и не сел, а просто упал на кровать.

– Ну что? Подарок кстати? – прошипел снизу Джон. – У меня в городе найдутся дела, а на рассвете я заберу девчонку. Лучше будет, если костоправ ее не обнаружит.

– Спасибо, Малыш! – отдышавшись, Робин не без труда вновь поднялся и выглянул из окна. – Это называется – настоящий друг. Удивляюсь, как ты сумел выносить Мэри столько времени – путь сюда не ближний. Не возникало желания взять и выкинуть ее в самые колючие кусты, что растут вдоль дороги?

Добродушный великан весело хмыкнул:

– А ты знаешь, с некоторых пор твоя подружка стала совсем не такая вредная. От нее теперь, бывает, за весь день слова худого не услышишь. Иной раз думаем – здорова ли?

– Если соскучился по моим шуткам, на обратном пути напомни мне об этом! – шепнула Мэри, выглядывая из-за плеча Робина.

Гуд и сам видел, что она стала какая-то другая, не такая, какой была прежде. Впервые он понял это, когда Малыш Джон привез его в лесной лагерь. Ехали от реки Уз не меньше суток, раненого спрятали в телеге, под снопами ржи, и Джон время от времени туда заглядывал, проверяя, жив ли еще Робин, а он сам, тем временем, почти не приходил в сознание. Очнулся уже в лагере, на своей постели из волчьих шкур. Разбойники шептались между собой, договариваясь, кто наутро повезет Робина в город, и обсуждали, как спрятать его на этот раз – снопы ржи в Ноттингем не потащишь, значит нужно везти какой-то товар – корзины с овощами, либо шкуры для выделки у кожевника. Некоторые говорили, что, возможно, зря все это придумывают – до утра он все равно не дотянет.

Все это время Мэри сидела у него в изголовье, и когда услышала последнее предположение, подняла опущенную голову и сказала голосом, какого прежде он у нее не слыхал – в этом голосе была какая-то яростная сила:

– Кто еще такое скажет, заколю вот этим ножом! Робин будет жить.

Но потом, ночью, они остались одни, и тогда он почувствовал, как ее ладони гладят и сжимают его пылающие виски, а на лицо ему падают горячие капли.

– Ты поправишься, Робин! – шептала Мэри, точно твердила молитву. – Ты поправишься, ты будешь такой, как прежде. Слышишь, Робин? Можешь снова бегать по девкам, можешь таскать их сюда, можешь бросить меня, выгнать, если я тебе надоела, мне все равно! Но ты будешь жить!

Сейчас она тоже была другая – от маленькой жадной хищницы словно не осталось следа. Рядом с Робином, на его постели сидела гибкая, почти хрупкая женщина, с немного осунувшимся, но по-прежнему прекрасным лицом, в котором теперь было куда больше застенчивой нежности, чем дурманящей страсти.

И такой, он это ясно понял, она нравилась ему куда больше, чем прежде, во время их безумных, изматывающих ночей.

– Кажется, я еще не до конца здоров, малышка! – признался Робин, целуя девушку и пытаясь перевести дыхание – боль в плече и в груди не только не проходила, но словно бы нарастала. – Боюсь, не разочарую ли я тебя сегодня. Впрочем, это ведь скоро пройдет!

– Если тебе еще нехорошо, давай просто посидим рядом и поговорим! – Мэри прижалась щекой к его плечу, и ее волосы защекотали ему шею. – Может, мне пока не следовало приезжать, но я больше не могла тебя не видеть. Прости, Робин!

Гуд смутился. Это и точно другая Мэри, подменили, не иначе! Ну да, а его не подменили? Великий разбойник, который не рвется назад, к своим разбойникам – как это понимать?

– Не печалься и не извиняйся, девочка! – шепнул Робин, вновь целуя ее, – Я немного продышусь и, поверь, уж совсем никудышным не буду. А что придется подождать, так оно даже лучше: дождемся, пока старый чудак Ганнесимус поднимется к себе и заляжет спать. Спит он, как сурок, и хотя его комната за стенкой, он совершенно ничего не слышит.

– Думаю, он не скоро поднимется и ляжет, – возразила Мэри. – Когда мы с Джоном сюда подошли, возле его дверей стоял красивый конь под седлом, в нижней комнате горело не меньше двух свечей. А когда я заглянула в щелку двери, то увидела, что лекарь сидит за столом с каким-то господином, и перед ними – бутылка, должно быть, с вином, а рядом с бутылкой – тарелка с нарезанным окороком. У него гость.

– Ничего себе! – вырвалось у Робина. – Это, с каких же пор старикан принимает гостей едва ли не по ночам, зажигает при всей своей жадности сразу две свечи, да еще пьет вино и заедает окороком?! Даже, если все это принес его посетитель. Ганнесимус, скорее всего, оставил бы на столе пару кусочков мяса, а остальное припрятал в чулан. Что за гость-то, не заметила?

– Он сидел спиной, – покачала головой девушка. – Но одежда на нем богатая: из-под плаща торчал рукав бархатной котты, подбитой мехом, на ногах – сапоги из хорошей кожи. А уж как конь-то хорош! Загляденье! Я еще приметила у седла сумку такую особенную: она тоже кожаная, и на ней вышит герб.

– Герб? – Робин вдруг присвистнул от удивления. – Хм, неужели совпадение? А что за герб?

– Ну-у, милый, разве я в них что-нибудь смыслю? Помню, что там две башни и кошка какая-то…

– Сама ты кошка. Лев, полагаю. Ничего себе! Если это тот человек, у которого, во всяком случае, есть такая же сумка, то я начинаю понимать, отчего старик Ганнесимус стал лекарем разбойников. Надо бы послушать, о чем они там говорят. А, Мэри?

Эта мысль ей понравилась:

– Так давай тихонько спустимся вниз и попробуем послушать под дверью! Мне тоже, страх, как любопытно.

– Спускаться мы не будем! – Робин усмехнулся и тронул рукой трубу дымохода, выступавшую из стены как раз возле его постели. – Так и есть – холодная. Этот скряга и в самый лютый холод не станет топить чаще, чем раз в день. И топит, заметь, не с вечера, как все нормальные люди, а по утрам – это, чтобы был виден дым из трубы, мол, он не жадный и дров не экономит. Но его скупердяйством можно воспользоваться. Погоди-ка!

С этими словами он вытащил из-за изголовья кровати кинжал, давно уже на всякий случай принесенный ему Джоном, ковырнул в одном месте дымоход, вытащил большой кирпич, потом сложенную в несколько раз тряпицу и следующий кирпич, после чего в комнату явственно долетели голоса двух мужчин, что вели внизу оживленную беседу.

– Когда старикан первый раз стал топить печь, – едва слышно шепнул своей подружке Робин, я заметил, что в одном месте труба пропускает дым. Хотел начать браниться, а потом решил, что мне может пригодиться эта дырка. Между кирпичами я засовываю тряпку, она не дает дыму проходить в комнату, зато когда оба кирпича кладки вынуты, сквозь трубу можно очень хорошо слушать, о чем говорят в комнате. Давай, садись поближе и замри. Потому что они нас могут услышать так же хорошо, как мы их.

Разговор в нижней комнате шел уже давно, и говорившие не особенно понижали голоса: с улицы их никто не мог услыхать – дверь была закрыта, а слуга Ганнесимуса Барри был совершенно глух.

Высокий надтреснутый голос старого лекаря раздавался особенно четко. Его собеседник говорил чуть тише и глуше, но узнать его голос для Робина не составило труда, он сразу понял: его предположение оправдалось. Однако то, что они с Мэри услышали, было так необычно, что почти сразу оба плотно приникли к отверстию в печном дымоходе и принялись внимательно слушать.

Разговор шел на французском, но Робин отлично его знал, да и Мэри понимала почти все: она тоже выросла в доме рыцаря.

Глава 2

Отрезвляющее открытие

– То есть, мое зелье вам для этого не понадобится? – прогнусавил Ганнесимус, видимо, что-то жуя единственными тремя зубами, что еще сохранялись у него во рту.

– Нет, нет, магистр! – отвечал собеседник костоправа, употребив обращение, которое и заставило Робина до предела напрячь слух.

Уж кем-кем, а рыцарем, да еще магистром ордена старого лекаря никак нельзя было представить, но Гуд был уверен, что не ослышался.

– Ваши зелья не раз и не два помогали осуществить наши общие планы, однако на этот раз лучше будет, если мы используем гнев народный, – продолжил гость Ганнесимуса.

– А вы уверены, что сработает? – спросил старик и чем-то забулькал, скорее всего, налил в стакан вина.

– Уверен, мессир, уверен! Принца ненавидят давно и повсеместно. Причем, его ненавидели бы даже, не давай я этому дурню советов, как еще больше обижать подданных. Если бы не его умная и хитрющая мать, этот осел уже развалил бы Англию на части, и наше дело стало бы много проще. К счастью, Элеоноре пришлось несколько раз отлучаться, чтобы сперва осуществить встречу Ричарда с его дорогой невестой, а затем ради его вызволения из плена.[50] За время ее отсутствия малый наломал достаточно дров, чтобы и народ, и знать страстно желали его устранения. Только надежда на скорое возвращение Ричарда удерживает и тех, и этих от восстания. Когда они узнают, что Ричард не вернется, разразиться буря, и нам останется лишь воспользоваться этим.

– Робин, что они говорят? – испуганно шепнула Мэри в ухо Гуду. – Как это Ричард не вернется?!

В ответ он только крепко сжал ее горячую руку. Кажется, в этой беседе важно не пропустить ни единого слова – слишком многое она уже открыла, и, кто знает, сколько еще может открыть?

– Да, с этим трудно поспорить, – согласился Ганнесимус. – Несомненно, народ поднимется, да и графы с баронами в стороне не останутся…

– Они же сами и взбаламутят народ!

– Конечно, конечно… И пускай все будет выглядеть именно, как ярость обманутого, ограбленного, впавшего в отчаяние бедного люда и праведный гнев ущемленных в своих правах рыцарей. Однако, мессир граф, нужно действовать наверняка, то есть сделать все своими руками, но так, чтобы никто ничего не понял. Стихия народной ярости слишком непредсказуема и плохо направляема. Ведь вышла же у вас осечка с Робином и его шайкой.

Тот, кого лекарь (или магистр!) назвал графом, тихо, но очень выразительно выругался и, вероятно, тоже подлил себе вина.

– Но кто же мог подумать, что эта проклятая старуха опять вмешается и опять разрушит мои планы!

Да, не спорю, я дал маху с самого начала – не просчитал появления шерифа с его людьми на дороге. Не будь этого, мои парни вышибли б дух из епископа и забрали его сумку много раньше, чем он успел бы даже пересечь границу Йоркшира. Веллендер подоспел самым неожиданным образом. Тогда-то мне и понадобился Робин с его головорезами – моя дружина оказалась уже слишком мала, я не мог рисковать.

Ганнесимус неожиданно захихикал.

– Над чем вы смеетесь? – сердито спросил его собеседник.

– Не обижайтесь! – воскликнул старик. – Просто мне вспомнилось, как ловко вы сумели выманить Гуда из Шервудского леса.

– Да не нужно тут было и особой ловкости! – в голосе графа прозвучало раздражение. – Робин, как голодная щука, хватает любую наживку, если она блестит золотом. Можно было даже и не придумывать этого указа.

– Нет, нет, дорогой граф, это было великолепно! И вполне в вашем духе. Принц Джон подписывает указ шерифу и повелевает прочесать Шервудский лес (который прочесать невозможно хотя бы и всеми силами королевского войска!), шериф об этом указе, как я понимаю, ничего не знает и по сей день, а получает свиточек сам Робин Гуд! Кстати, я так и не понял, как вы умудрились его подсунуть?

– Проще некуда. Мой посланец отыскал в Ноттингеме монаха, который давно уже стал шпионом Робина, а отыскать его было легко: он постоянно, придя в город, проводит время в одной и той же харчевне. Посланец сделал вид, что напился в хлам, «разболтал», для чего ему нужен шериф, ну, а брату Туку даже не тукнуло в его благочестивую плешивую башку, что ему всучили приманку.

– Странно! – после нескольких мгновений молчания проговорил Ганнесимус.

– Что вам странно, магистр?

– В последнее время я все же пообщался с Робином. Круглым дураком он не кажется, не то, что большинство его лихих ребят, коим довелось у меня лечиться. Как же он не усомнился в таком явном подвохе? Пьяный болтун-гонец, «случайная» встреча в харчевне… Неужто ничего не заподозрил?

Граф, должно быть, встал из-за стола и принялся ходить по комнате взад вперед, поэтому его ответ прозвучал еле слышно, но и у Робина, и у его подруги слух был острый, а сейчас они еще и напрягали его, как только могли.

– Вы правы, магистр, Робина дураком не назовешь. Он самонадеян, это верно, однако вовсе не идиот. Поэтому он той же ночью, получив указ, поехал ко мне за советом, как делал уже не раз. И – надо же, какое совпадение! Я как раз встретился ему на окраине леса, будто бы ехал предупредить об опасности. Таким образом, было выиграно время, чтобы разбойники успели нагнать старого святошу Антония. Я сказал Гуду, что Веллендер, скорее всего, поймет бессмысленность указа и выполнит его просто для порядка – наберет людишек, они побродят по лесным тропам и вернутся ни с чем. Но ведь и это может быть небезопасно для разбойников, верно? Так не стоит ли тех, что без лошадей, разослать по окрестным деревням, а лучшим бойцам заняться выгодным делом? Ну, и рассказал о том, что де принц Джон решил, прознав про скорое возвращение Ричарда, ограбить казну и вывезти большую часть денег и ценностей из Англии, а для этого сговорился с епископом. Гуд мне было возразил: мол, этот епископ слывет честным человеком! Я придумал пару-тройку историй, эту самую честность опровергающих, а так как мой любезный Робин святош от всего сердца не любит, то и купился без задатка.

Скрипнул стул, видимо, граф со всего маху уселся на него, и вновь забулькал вином в стакане. На короткое время оба собеседника замолчали, и Мэри, воспользовавшись этим, вновь приникла к уху Робина губами и шепнула:

– Послушай, кто этот человек? Ты никогда о нем не рассказывал. Почему он так гнусно о тебе говорит?

– Этот человек, – с трудом переводя дыхание, ответил Робин, – когда-то спас мне жизнь. А, возможно, это и не так, возможно, я тогда тоже был обманут… А гнусно говорит потому, что я, кажется, этого заслуживаю. Вот идиот!

Гуд задыхался от ярости. Он уже давно выхватил бы свой кинжал и ринулся вниз, сводить счеты с обоими обманщиками, но его удерживало желание услышать разговор до конца – эти двое говорили о слишком важных вещах. Еще месяц назад Робин вряд ли счел бы что угодно важнее своей оскорбленной гордости, но теперь все изменилось, и он, наконец, ясно это понял.

– Понимаете, магистр, – вновь заговорил граф, тоже принимаясь жевать, отчего его голос сделался еще глуше, – я могу просчитать что угодно и кого угодно, но не Элеонору Аквитанскую. Она ведь должна была ждать епископа в Скарборо! Мои люди установили это точно, я в них не сомневаюсь. Да и не могло же мне придти в голову, что этот старый рыцарь, этот Седрик Сеймур, о котором баллад сложили уже чуть ли не столько, сколько о самом короле Ричарде, что он примчится из Австрии встречать и сопровождать королеву к ее сыночку! Шайка Робина и мои последние двадцать с лишним дружинников, которых я для верности посоветовал Робину взять с собой, вмиг уничтожили бы остатки охраны епископа. Правда, я предвидел, вернее, был почти уверен в том, что Веллендер окажется слишком хитер и не покинет старикашку, не из благочестия, не из служебного рвения, а просто из желания зацапать Робина, поймать его на сладкую наживку. Поэтому понадобилось столько людей – шериф слишком опасный противник. Но, оказывается, Элеонора тоже все просчитала! Она понимала, что за ней следят, что сумку святоши постараются отобрать. И не устрашилась поехать со своей крошечной свитой навстречу Антонию!

– Н-ну, ну! – снова захихикал Ганнесимус. – Как это вы называете крошечной свиту, к которой присоединился сир Седрик?

– Но я же, дьявол его забодай, не знал об этом! – возопил граф, я бешенстве стукнув стаканом об стол. – И вот вам результат – деньги все-таки уплыли в Австрию, выкуп, вероятно, соберут полностью, и нашим братьям придется очень постараться, чтобы не дать Ричарду уехать. А я потерял почти всех моих воинов, теперь поди-ка набери таких хороших бойцов. Разбойников-то не жаль, велика потеря…

– А разве, – вкрадчиво спросил старик, – они не входят в ваши дальнейшие планы? В то, что вы собираетесь проделать теперь?

Что-то упало и покатилось по полу, возможно, это был стакан графа, потому что он нагнулся за ним и, поднимая, едва ли не всунул голову в жерло печи. По крайней мере, его ответ прозвучал очень громко:

– Да, шайка еще может пригодиться. И неплохо, что Робин остался жив: эти тупые головорезы никого не будут слушаться так, как его. Кстати, мессир магистр, вы уверены, что он спит? Не то мы с вами говорим достаточно громко.

– О, не беспокойтесь! Снотворное, которое я ему даю, даже быка усыпит. До утра вашего приятеля не разбудит и колокол городской ратуши. Что, не разбился? Надо же, какие прочные штуки делают здешние гончары. Грубые, но крепкие. Да садитесь граф, садитесь, нам еще кое-что надо обсудить. Между прочим, вы не сказали, когда мне посоветовать Робину отправиться назад, в лес? Когда можно сказать ему, что он совсем здоров, и перестать поить зельем? Оно ведь не только усыпляет, но и голову дурманит, и силы слегка убавляет. На всякий случай.

Снова граф несколько мгновений не отвечал.

– Наверное, пускай его уже едет к своим. Заждались. Используем их, когда понадобятся, а пока, пускай громят обозы. В Лондоне готовится Рождественская ярмарка, многие купцы загодя, за месяц, везут туда товары. Вот ребята и порезвятся. И это добавит народу недовольства.

– А скажите, брат Винсент (впервые магистр назвал графа по имени, прибавив слово «брат», то есть, подчеркнув его принадлежность к тому же ордену), вы когда-то, пять лет назад, сознательно направили Робина на это путь? Посоветовали стать главарем разбойников?

– Ну, положим, он сам того захотел! – воскликнул со смехом граф, – Ведь как все началось? После того, как я некогда рассказал Робину, что он незаконный сын, и внушил, будто приемный папаша собирается его убить, поскольку женушка родила, наконец, законного, парень завербовался в наемники, да и пропал. Я, признаться, не ожидал этого – думал просто заполучить его в свои руки и использовать уже тогда. Тогда, как раз был удобный момент. Однако, сбежал и сбежал, что же делать. А он за двенадцать лет навоевался, да и вернулся. И с несколькими дружками, такими же вояками, не скопившими на войне золотишка, сразу ограбил какого-то барона! Ну, а там уже пошло… Мое дело было понемногу внушать ему, что это даже благородно – вот, мол, богачи и святоши грабят народ, а ты это самое награбленное у них отнимаешь и помогаешь простым людям. И ведь поверил!

– Да, – Ганнесимус почему-то вздохнул и, судя по звуку, запил свой вздох глотком вина. – Неплохо иметь «ручную» шайку головорезов, которая грабит, кого надо и когда надо, и с ее помощью поднимать, где нужно и когда нужно, то народное возмущение, то недовольство знати. Только вот Робин стал действительно очень знаменит. Почти легендарен. Вы не боитесь, что он вырвется из-под вашего контроля?

– Всякое может случиться! – сквозь зубы (скорее, сквозь кусок еды) бросил граф. – Ну, тогда можно и избавиться от него. Хотя… – тут он тихо хмыкнул. – Может случиться, что он вдруг понадобится мне уже не как главарь шайки.

– То есть, возможно, вы вновь захотите использовать его, как семнадцать лет назад? – спросил магистр.

– Не совсем. Это зависит от того, насколько успешно осуществятся наши планы, мессир!

Ганнесимус вновь испустил вздох – то ли что-то его тревожило, то ли он просто собирался с мыслями. Потом он заговорил, и теперь его голос вдруг стал тверже и даже как будто моложе.

– Все сейчас в руках наших сподвижников из Братства Грааля! – произнес он. – Вы знаете, брат Винсент, что жертвоприношение может быть совершено только в определенный день и час. В день и час, когда звезды дают особую силу слугам Князя мира сего. Один такой день и час были уже упущены – друзья короля Ричарда вырвали его из рук братьев в самый последний момент. Иначе не было бы никакого суда в Вормсе, никакого оправдания и никакого выкупа. Просто не было бы короля Ричарда, и наши силы, благодаря мистической жертве, могли удесятериться. Но всего предусмотреть невозможно. Сейчас близится второй срок, и упустить его уже нельзя, следующего придется ждать долгие столетия, покуда звезды вновь выстроят такой же магический ряд. У магистра братства Парсифаля[51] есть несколько способов выманить Ричарда из замка Дюренштейн, где его по-прежнему держит в плену герцог Леопольд, но охраняют преданные ему рыцари. Надеюсь, это осуществится, и тогда шестого декабря, в шесть часов вечера жертва будет принесена.

– Хорошо бы так, мессир магистр! Хорошо бы так! – воскликнул граф, и в его голосе послышалось раздражение. – Но скажу вам откровенно: я предан ордену и верю в мудрость магистров, однако, по мне не так уж важно, как встанут звезды! Важно, чтобы королевство осталось без короля, и смуты разорвали его на части. От слабых властителей легче добиваться подчинения, от них легче получать золото, им легче внушать наши идеи. Чем слабее государство, тем сильнее орден. Поэтому, чтобы ни случилось, я уничтожу принца Джона, и все будут думать, что это сделал народ, либо разгневанные бароны и графы. И возвращения Ричарда я не допущу, даже если он уйдет из рук Парсифаля и братьев Грааля.

Ганнесимус усмехнулся:

– Ваши слова выдают горячность, брат. Но в данном случае, это даже хорошо. Я тоже считаю, что действовать нужно, как бы ни стояли звезды. Однако, лучше всего будет, если братьям удастся их план. И продумайте, что делать дальше: у короля есть жена, и она родила ему сына.

– А вот тут уже понадобятся ваши средства, равно, как мои связи при дворе! – воскликнул брат Винсент. – Ведь ваши средства никогда не подводят, а магистр?

– Никогда, в отличие от ваших разбойников, брат. Разве мое средство подвело тридцать три года назад, когда под вашим братом вдруг взбесился конь? Разве он не погиб во время охоты, во что многие верят и по сей день, потому что никому не доказать обратного? Разве не скончался, якобы самой естественной смертью, король Генрих? Нет, нет, в старом «костоправе Ганнесимусе» можете не сомневаться!

В это время откуда-то, скорее всего, со стороны улицы, послышался стук копыт. Он смолк, должно быть, всадник остановился как раз возле дверей лекаря.

– Это мой слуга, – сказал граф и его стул скрипнул. – Я посылал его с поручением и велел за мной заехать. Мне пора.

– Да мы, собственно, обо всем поговорили, – магистр, очевидно, тоже встал и пошел вслед за гостем к двери – его голос стал очень тих. – Прощайте, мессир, я буду ждать новых известий. Хотя (и тут вновь послышался тот же вкрадчивый смешок), не исключено, что я узнаю новости раньше вас!

Глава 3

Блудный сын

Трудно сказать, как скоро Робин Гуд пришел в себя после всего, что услышал сквозь печной дымоход. К чести Мэри, она молчала, ожидая, пока он заговорит первый. Но по ее лицу было видно: она потрясена не меньше своего возлюбленного.

Внизу стало тихо, а через некоторое время шаги старого лекаря заскрипели по лестничным ступеням.

– Быстро, лезь под кровать! – прошипел Робин, оттолкнув от себя девушку и, в свою очередь, бесшумно ныряя в постель. – Он может сюда заглянуть.

Непонятно, отчего, но Гуд понимал: взять и прямо сейчас свернуть старикашке шею он не может. Нельзя.

Впрочем, Ганнесимус не заглянул к раненому. Шаги удалились, потом заскрипела дверь комнаты лекаря. Слышно было, как он плотно ее затворил, и весь дом окончательно погрузился в тишину.

– Что все это значит? – не выдержала, наконец, Мэри. – О чем таком они говорили? Может, я сошла с ума, но мне показалось, будто они обсуждали убийство нашего короля!

– Тебе не показалось.

В темноте Робин не видел лица девушки, но ощущал дрожь ее руки и лихорадочное биение ее сердца.

– И еще… Еще этот граф, или брат Винсент, или как его еще… он говорил, что все эти годы ты и все мы…

– Это тебе тоже не показалось!

Он с трудом удержался, чтобы не возвысить голос. Ганнесимус постоянно изображал, будто он глух, но можно ли теперь в это верить? Во что вообще можно верить после того, что они сейчас услышали?!

– А что это за такое братство Грааля? – Мэри явно терпела столько, сколько могла, и теперь ее прорвало. – Про Грааль я что-то где-то слышала.

– Есть такая легенда, многие в нее верят, – Робин отвечал, а думал совершенно о другом. – Будто существует где-то священный сосуд, в который после распятия была собрана кровь Спасителя. Скорее всего, это – сказка: в Священном-то Писании про этот Грааль нет ни строчки. А вот братство Грааля существует, Мэри, о нем мне рассказывали. Я тоже не очень верил, но вижу, что рассказывали правду.

– И кто они такие?

– Кто? Ты слышала, как старый негодяй упомянул Князя мира сего? Знаешь, кто это такой?

– Знаю. – Девушка похолодела и крепче прижалась к Робину. – Так называют дьявола!

– Ну вот. А я и вся моя шайка, получается, помогали им все эти годы. До сих пор не все понимаю, но ясно одно: если этим самым «братьям» удастся убить короля, Англии несдобровать!

– Но ведь ты же можешь как-то помешать им, да, Робин? Мы можем?

Гуд протянул руку к стоявшему на стуле подсвечнику, но передумал. Что если магистр не спит и заметит свет под его дверью? Само собой, он справится со старикашкой, но стоит ли себя выдавать? Что если сюда еще кто-нибудь явится? Ганнесимус явно не такой одинокий и нелюдимый, каким представляется, не то вряд ли был бы уверен, что первым узнает важные новости.

– Послушай, Мэри, когда вернется Малыш? Он говорил, на рассвете.

– Да.

– Поздно! А ты знаешь, где он сейчас?

Несмотря на страх и напряжение, а возможно, именно из-за них, девушка хмыкнула:

– Знаю, конечно. Это только он сам думает, что у него ото всех тайна. Здесь, в городе живет его подружка.

– И ты знаешь, как ее найти?

Говоря это, Робин, между тем, застегнул свой кафтан и принялся шарить по стулу, отыскивая штаны и плащ. Хорошо, что Малыш притащил недавно новую одежду и сапоги, очевидно, надеясь, что так Робин скорее покинет лекаря и вернется в лес. Не то пришлось бы удрать в одной камизе и стащить старый дырявый балахон Барри, всегда уныло висевший внизу, возле входной двери.

– Стрелок Грегори говорил мне, – шепнула Мэри, – что видел дом, где живет красотка Джона. Он возле самой базарной площади, как раз напротив колодца. Ты хочешь сейчас туда пойти?

– Конечно. Ты слышала, какой день назвал магистр? Шестое декабря! Шестого декабря они собираются убить Ричарда Львиное Сердце. Осталось только восемь дней, а если ждать до утра, останется семь с половиной! Вы с Джоном ведь приехали верхом?

– На повозке, запряженной рыжей Магги. Она и под седлом неплоха, только вот седла-то нет.

– Да, к чему сейчас седло? Верхом из города ночью не выехать, а на телеге как раз можно. Пошли!

Робин понимал, что ему сейчас лучше не виснуть на руках, пытаясь спрыгнуть с подоконника: больно было до сих пор. Но что же делать? Дверь скрипит, ступени скрипят еще сильнее… Конечно, если магистр проснется, придется с ним разделаться, но это было бы самым плохим решением.

– Дай-ка сюда! – он снял с шеи девушки косынку и бросил на постель, так, чтобы было как можно виднее. – Пускай подумает, что я удрал с тобой, проведя бурную ночь. Ты ведь могла забраться сюда и после их разговора, верно? Правда, о том, что я выплевывал его мерзкий настой, старый притворщик все равно догадается. А теперь – вперед.

С этими словами он уселся на подоконник и, едва ли не впервые за долгие годы, осенив себя крестом, прыгнул вниз.

Удар был силен – окно находилось высоко над землей, однако Робин сумел удачно согнуть ноги, и боль в раненом плече показалась на этот раз куда слабее.

– Иди сюда! – он поднял руки.

– Нет! – зашипела сверху Мэри. – Уйди из-под окна. Я сама спрыгну.

– Делай, что тебе сказано, упрямая девчонка! Не хватало мне возиться с твоими сломанными ногами! И не забудь корзинку с едой и выпивкой: если Ганнесимус увидит, что мы ничего не выпили и не съели, сразу поймет: никакой сладкой ночи у нас не было…

Дом на углу базарной площади они нашли без особого труда, равно, как и привязанную возле колодца, рядом с еще двумя ослами, одним мерином и одним быком рыжую лошадку, впряженную в телегу, на которой громоздились какие-то корзины. Ясное дело, чтобы въехать в город, Джон должен был изобразить едущего на ярмарку торговца.

– Ну, и как же мы проедем через городские ворота? – полюбопытствовала Мэри. – Что ты скажешь страже?

– У меня привычка с ней не разговаривать! – отрезал Робин. – Нет, нет, не бойся, убивать их мне нет никакого резона. К счастью, Малыш несколько дней назад принес мне вот этот кошелек. Отдашь стражникам горсть серебра, скажешь – спешишь к больной матери. Они ничего не заподозрят – продала товар, вот и деньги. А я посижу в этой корзине. Вздумают проверить корзины, ну… тогда им же хуже!

Надежды Робина оправдались, с тем лишь исключением, что страже показалась слишком маленькой горстка шиллингов, и пришлось добавить еще три (по одному на каждого). Да еще, как ни прикрывала Мэри лицо капюшоном плаща, один из воинов все же отпустил пару скользких словечек о ее «обворожительной красоте» и поинтересовался, когда она приедет в следующий раз. Девушка пообещала быть спустя неделю, и, переведя дыхание, хлопнула Магги вожжами по спине:

– Н-но!

– Бедный Малыш! – воскликнул Робин, выбираясь через некоторое время из корзины и стряхивая солому с одежды и волос. – Ведь будет уверен, что его ограбили! Можно бы взять его с собой, но мы же не знаем наверняка, где именно он тешится со своей душечкой: ну как, в доме они не одни? А уж когда обнаружит, что я сбежал с тобой вместе, и вовсе будет браниться на чем свет стоит!

– А куда мы едем, Робин? – спросила, наконец, Мэри, с завидной ловкостью управлявшая лошадкой, несмотря на то, что дорогу освещали только обильно осыпавшие небо звезды. – Ты что, собираешь ехать в Лондон и предупредить принца Джона?

Он расхохотался.

– Представляю это событие: «Здравствуйте, ваше высочество! Я – разбойник Робин Гуд. Дело в том, что вас собираются убить. А еще собираются убить вашего брата короля Ричарда!» Нет, Мэри, я, как правильно подметил магистр, не настолько глуп. Принц, во-первых, редкостный тупица, во-вторых, негодяй, который ненавидит своего брата и предпочтет спасать себя, но никак не Ричарда. Стоило бы сообщить все королеве Элеоноре, но из разговора я понял, что она уехала, ее нет в Англии.

– Тогда, что же делать?

– Повернуть вон, по той дороге. Через полчаса мы доберемся до замка.

– До замка?

– Ну да. До замка, в котором я вырос.

В голосе Робина прозвучало отчего-то смущение, девушке даже показалось, что он немного дрожит. Конечно, показалось! Чтобы у Робина Гуда дрожал голос… Вздор!

– Послушай, Робин! – снова не удержалась Мэри от вопроса, – Если ты там вырос, то почему никогда туда не ездил и даже не рассказывал об этом замке? Или ездил, но скрывал?

– Ничего я не скрывал! В последний раз был там семнадцать лет назад. И ни за что на свете туда бы не поехал, но выбора нет. Там живет единственный человек, к которому я могу обратиться за помощью, который, я уверен, захочет помочь королю.

– Так ты едешь?..

– К моему отцу, Мэри.

– Он – рыцарь?

– Да. Его зовут Саймон Локсли. Послушай-ка, следи за дорогой, не то мы окажемся в канаве, а они сейчас полны воды, да притом ледяной!

Вскоре взошла луна, и перед путникам показался замок – небольшой, но очень удачно расположенный. Он стоял на пологом скате холма, с юга и востока его широкой петлей огибала узкая, но стремительная речка, прорывшая себе довольно глубокое русло, так что ров с этих двух сторон не требовался. Его вырыли в виде канала, еще одной петлей соединенного с речкой, и, благодаря ей, вода в канале не убывала ни в какое время года.

Мост был поднят, и Робину понадобилось довольно долго звать стражу, покуда на стене не показался один-единственный человек, закутанный в плащ.

– Кого вам надо? – крикнул он, рассматривая с высоты в четыре туазы телегу и сидящих на ней людей. – Уже ночь, не поздновато ли вы явились?

Голос стражника был хрипловат, словно тот простудился, однако Гуд узнал его.

– Тимоти! – крикнул разбойник. – Тимоти, это ведь ты? Прошу тебя, опусти мост! Это я, Робин!

Человек на стене не выказал ни изумления, ни смятения. Он просто скрылся из виду, однако спустя краткое время заскрипели цепи, и мост медленно опустился, а решетка ворот поднялась.

– Послушай! – вдруг, совсем не вовремя, перепугалась Мэри, – А что скажет твой отец, если ты явишься к нему со мной? Что он подумает?

– Вряд ли его будет занимать именно это! – отозвался Робин и, спрыгнув с телеги, пошел навстречу все тому же человеку в плаще, который показался теперь под аркой ворот, держа в поднятой руке факел.

Это оказался мужчина лет пятидесяти, крепкого сложения, одетый просто и добротно. Так чаще всего одеваются слуги небогатых, но и не скупых хозяев. Волосы мужчины были коротко острижены, и в свете луны стало видно, что они почти совсем седые, но даже такая обильная седина не смогла до конца погасить их огненно-рыжего цвета.

– Здравствуй, Тимоти! – проговорил, подходя к нему, Робин и сделал движение, словно хотел обнять его, однако удержался. – Прости, что ночью, прости, что так внезапно. Но мне очень нужно поговорить с отцом. Он спит?

Слуга кивнул:

– Спит.

– Прошу тебя, Тимоти, разбуди его! Это очень, поверь мне, очень важно!

Однако тот покачал головой:

– Я не могу его разбудить, ваша милость. И никто уже не сможет.

Смысл этих слов не сразу дошел до сознания Робина – слишком много потрясений он уже испытал за этот вечер. Когда же понял, его словно обдало с ног до головы ледяной водой.

А ведь узнай он эту весть месяц назад, может быть, задумался бы на минуту. И все…

– Когда? – неожиданно сорванным голосом спросил он.

– Двадцать дней минуло, – ответил Тимоти. – Сэр Саймон ничем не хворал. Просто вернулся из церкви после мессы, сказал, что ему неможется, сел в кресло и уже из него не встал. Через два дня его похоронили в родовом склепе, рядом с леди Анной, вашей матушкой.

Слуга помолчал и затем добавил, глянув на Робина и тут же отведя взгляд:

– Если пожелаете, я вас туда провожу. Вы же, наверное, позабыли, где это.

Гуд, в свою очередь не мог заставить себя посмотреть в глаза верному слуге.

– Я все помню, Тимоти! – тихо проговорил он. – Послушай, можно нам с девушкой войти в дом?

Ответ слуги ошеломил Робина:

– Да как же нельзя, ваша милость? Замок-то теперь ваш.

– То есть, как мой? – растерялся Гуд.

– А чей же? – развел руками Тимоти. – Вы же – старший сын, вам все и достается. Их милость сэр Саймон оставил вашему младшему брату сэру Герберту только фамильные драгоценности, да их и было-то всего ничего, и одного коня с полной сбруей. Два коня ваши и единственная деревня, что принадлежала сэру Саймону, тоже ваша. Сэр Герберт, верно, тоже не знает о смерти отца: вот уж год, как он живет во Франции, его взял в оруженосцы богатый французский граф, добрый друг сэра Саймона. Мы послали письмо, да дошло ли? Дороги-то развезло…

Несколько мгновений Гуд молчал, потом обернулся к своей спутнице:

– Послушай, Мэри, мне нужно поговорить с этим человеком наедине. Тимоти, где-нибудь в доме разожжен очаг?

– Как всегда, в зале, ваша милость. Прикажете затопить в какой-нибудь из комнат?

Слуга говорил ровно, совсем без интонаций, и говорил так, словно все эти семнадцать лет Робин прожил в родовом замке, никуда не отлучаясь, а теперь стал хозяином этого замка. Но именно в этой спокойной готовности преданного Тимоти продолжать безупречную службу угадывался некий недоуменный вопрос: «Если ты был жив все эти годы, сэр Робин, то где же тебя носило, и почему ты ни разу за эти годы не дал о себе знать?».

– Не надо топить больше нигде, Тимоти. Просто поднимемся в зал. Девушка посидит у огня и согреется, а мы с тобой пойдем в комнату сэра Саймона и поговорим.

Они прошли через неширокий двор, по обе стороны которого лепились две конюшни да овчарня вместе с сараем для сена, и вошли в нижний этаж центральной постройки, которую слишком громко было бы назвать донжоном, она лишь чуть возвышалась над не слишком высокими стенами замка. В нижнем этаже располагались небольшие комнатки для слуг и огромная кухня, из которой по широкой каменной лестнице можно было подняться в зал, смежный с несколькими жилыми комнатами. Этот зал казался не слишком велик, а его пересеченный массивными дубовыми балками потолок нависал довольно низко, закопченный до черноты, потому что очаг, как и в большинстве старинных замков, не имел дымохода: дым уходил в широкое потолочное отверстие со специальной шторой на случай дождя. Из четырех высоких узких окон, расположенных в одной стене, три были по случаю холода закрыты ставнями. Впрочем, снаружи все равно царила ночь, и освещал просторное помещение лишь ярко пылавший очаг.

Робин указал безмолвно следующей за ним Мэри на широкую деревянную скамью, покрытую овечьими шкурами:

– Побудь здесь, хорошо? Идем, Тимоти.

– Идемте, сэр. Только нужно зажечь свечу. Там темно.

В комнате, где еще недавно жил и где мирно скончался старый рыцарь Саймон Локсли, стояли только невысокая кровать, застеленная шерстяным покрывалом, два сундука, красивый высокий ларь, резное кресло старинной работы, то самое, в котором хозяин замка провел свои последние мгновения да два стула. Каменный пол был покрыт сухой травой, наполнявшей комнату печальным запахом давно ушедшего лета.

Слуга, переступив порог, остановился, вопросительно глядя на Робина. Тот медленно опустился на один из стульев, не решившись сесть в кресло. Некоторое время оба молчали.

– Тимоти! – произнес, наконец, Робин. – Я приехал к отцу просить помощи, и поверь, дело стоило того, чтобы придти в дом, из которого я когда-то так предательски сбежал. Ты меня осуждаешь?

– Кто я такой, чтобы осуждать вас, сэр? – пожал плечами слуга. – Другое дело, это было мне странно, как странно и теперь. Сэра Саймона все убеждали, что вы, должно быть, умерли, а он твердо верил в ваше возвращение и оставил вас своим наследником. Миледи всего на два года пережила ваше исчезновение, не выдержала мысли, что с вами могло приключиться что-то дурное.

Робин опустил голову и, глядя в пол, спросил:

– Но ведь я не родной сын Локсли? Скажи правду!

Верный слуга как-то странно усмехнулся:

– А отчего бы и не сказать, раз вы давно уже ее знаете. Да, не родной. А вернее сказать, родились вы не от сэра Саймона, и не леди Августа вас рожала. Но они взяли вас к себе двух дней от роду и никогда не считали чужим, разве вы этого не помните? И никогда бы вам не открыли всего этого, тем более, миледи так и умерла, думая, что это она вас рожала.

– Как такое может быть?! – вскрикнул изумленный Гуд.

– А вот так вот и может! Вы родились на проезжей дороге между Лестером и Ноттингемом, в ту ночь, когда ваша родная матушка бежала от злодея, который собирался убить ее и вас, потому что перед тем убил вашего отца, чтобы завладеть его титулом. Бедняжка умерла от родов, а вас мы с моей мамой принесли в дом к одному доброму семейству. Там бы вы и остались, но храбрый рыцарь, который в ту ночь спас нас всех от злодея и его приспешников, через день вернулся и забрал вас с собой, да и меня с матерью тоже. А забрал потому, что накануне леди Августа родила ему наследника, но тот взял, да через пару часов и помер! Леди-то не знала этого: рожала тяжело, и у ней сразу сделалась горячка. Она все просила, чтоб ей показали сыночка – что это был сыночек, она видела. Сэр Саймон (вы же поняли, кто это был он?) решил, что спасет жену, если ребеночек, когда она очнется, окажется жив здоров. Так и вышло, и они оба любили вас без памяти. Однако же хозяин всегда говорил: если только будет возможность вернуть вам ваше настоящее имя, восстановить вас в правах, он обязательно все расскажет, даже и жену не пожалеет.

Тимоти помолчал, потом глянув на Робина со странной улыбкой, вновь заговорил. На этот раз в его голосе звучал почти вызов:

– А хотите, сэр, я теперь угадаю, отчего вы тогда ушли, никому ничего не сказав? Это ведь граф Лестер тайно познакомился с вами, когда вы были еще мальчишкой, и нарассказывал вам всякой дряни про сэра Саймона? Что, не так? Я всегда об этом догадывался, только хозяевам не говорил. Но вы любили охотиться, вот на охоте, небось, с этим аспидом и познакомились.

Гуд кивнул. История, которую поведал рыжий Тимоти, не потрясла его. То, что он услышал в этот вечер через кирпичный дымоход, в доме лекаря-магистра, уже и так подсказало ответ на все только что заданные им вопросы. Он был поражен только тем, с какой твердой верой слуга говорил о любви его приемных родителей.

– А ведь я сбежал из дома, поверив, будто они хотят меня отравить! – воскликнул он и, не выдержав, стиснул ладонями виски.

– Это вам Лестер такое напел? – теперь в голосе Тимоти звучало откровенное презрение. – А по правде он Винсент Хедли. Противно звать его графом Лестером, он украл это имя и этот титул!

– Он сказал мне, – прорычал Робин, – будто, коль скоро спустя шестнадцать лет леди Августа родила, наконец, собственного сына, они захотят от меня избавиться. И я поверил… Он мне изо дня в день твердил: «Хорошенько смотри, что тебе подают есть и пить!». В конце концов я не выдержал и ушел.

– А отчего же с сэром Саймоном-то не поговорили?

– Оттого, что был глупее самого тупого осла. Ладно, Тимоти, что теперь говорить об этом, раз их обоих уже нет в живых, и просить прощения я теперь буду у них в другом месте, если только меня в это место пустят… А сейчас ответь мне еще на один вопрос вот этот крест, что на моей шее, он у меня откуда? Второго такого я не встречал.

– Есть такой второй!

Эти слова произнес немного дребезжащий, но достаточно твердый женский голос. В дверях комнаты, держа в руке свечу, стояла женщина в длинной темно-синей котте, подбитой беличьим мехом. Ее совершенно седую голову украшал чепец такой же безукоризненной белизны. Круглое лицо еще сохраняло остатки румянца на покрытых морщинами щеках, а взгляд светлых глаз был ясен и чист, будто у ребенка.

– Мама, что же ты поднялась среди ночи? – с укором воскликнул Тимоти и, подойдя к старухе, нежно взял ее под локоть. – Сядь хотя бы на сундук, что ли. Для чего ты пришла?

– А для того, чтобы рассказать нашему мальчику то, что теперь нельзя скрывать. Ты узнаешь меня, Робин?

– Флориана! – воскликнул он и, вскочив со стула, едва не опрокинув его, подошел и обнял женщину. – Милая моя старая кормилица! Ты жива!

– Как видишь. Я-то была уверена, что когда-нибудь ты вернешься. Тимоти, видишь ли, поклялся сэру Эдвину, что никому не расскажет о тайне твоего рождения и о том, кто твои настоящие родители. Мой сын дал клятву, а вот я никакой клятвы не давала. Поэтому от меня ты все узнаешь – и про твоих отца с матерью, и про крест, что висит у тебя на шее. А я-то думаю: что же так долго живу на свете? Для того, стало быть, и живу, чтобы тебе рассказать все и про всех. Послушай, сын, принеси-ка нам по стаканчику старого винца, которым мы с тобой поминали нашего доброго хозяина. А ты, Робин, садись. Садись и слушай.

Глава 4

Ванна с цветами

– Как звенят колокольцы в поле!

Хорошо им расти на воле.

Резво речка по полю мчится,

Чтоб скорей дать цветам напиться.

Пташки в роще громко щебечут,

Хорошо им, коль солнце светит!

Чу! Вот рог протрубил протяжно,

Это скачет рыцарь отважный,

Не в сражение, не на битву,

Скачет к мессе он, на молитву.

Помолись за нас, храбрый рыцарь,

Чтоб и нам, как цветам, напиться,

Чтоб, как пташки, мы сыты были,

Чтобы войны нас не губили!

Знаю я: ты силен и отважен,

Будь опорою нам и стражей!

Будь в надежде и вере твердыней,

Чтоб без страха нам жить отныне.

Нежный голосок, выводивший немудреную песенку, звенел то совсем близко, то удалялся. Изабель ходила из конца в конец зала и раскидывала по каменному полу охапки сухой травы вперемешку с цветами. И где только она умудрялась сейчас, в конце ноября, находить такие ароматные, не пожухлые, будто специально засушенные цветы? Весь дом, благодаря ее усилиям, был теперь полон этого нежного запаха, который напоминал о лете и обещал, что еще совсем немного, и начнется весна. Хотя, ведь и зима еще не начиналась. Почему, осенью непременно думается, что вот-вот весна?

Маленькая корзинщица жила в доме шерифа Эдвина Веллендера уже месяц. Он привез ее из Скарборо и решил, что не отправит воспитанницей в монастырь – для монастырской жизни она слишком веселая. Там ее начнут поучать, гасить ее неуемный пыл, внушать спокойные и благочестивые мысли. Наверное, для нее так было бы лучше – женщине всегда лучше стать спокойной и мудрой. Но это еще успеется, а пока ей пятнадцатый год, и пускай ее будет такая, как есть. Отдать в городе кому-то в услужение? Так ведь надо еще найти, кому. А попадется какой-нибудь почтенный купец, у которого жена давно проходит в двери только боком, и вдруг – молоденькая служаночка… Сбежит, конечно. И ему же, шерифу, донесут о ее бегстве, сочинив, что обворовала. Уже было такое пару раз. Нет, не стоит. Но, в конце концов, почему бы ей покуда не пожить в его доме? Здесь же живет и Фредерик, который от нее без ума. Правда, она этого словно бы и не видит, ну так, привыкнет ведь!

Когда сэр Эдвин предложил девочке стать его служанкой, та даже взвизгнула от восторга, именно об этом она и просила тогда, во время ночлега в придорожной деревне. Однако, как-то само собой получилось, что Изабель не служила у шерифа, а просто жила в его доме. По крайней мере, в первые дни. Все, что ей удавалось делать, она делала – через день меняла везде эту замечательную ароматную траву с цветами, стирала пыль там, где ее находила, но все остальное оказалось уже распределено: готовила, стирала и мыла добродушная пожилая служанка Роза, за лошадьми следил конюх Том, приносил дрова и воду, топил, чистил хозяйскую одежу молчаливый слуга Мервин. Все они очень ласково приняли незнакомую деревенскую девчушку, но каждый заявил, что своей работы не отдаст. Впрочем, и сам сэр Эдвин намекнул слугам: не перекладывайте своих дел на ребенка – тяжелой работы ей хватало в деревне, пускай немного отдохнет.

Замок шерифа, в отличие от большинства замков знати, стоял не за городскими стенами, а внутри города. Он представлял собою высокое каменное здание, подобие отдельно стоящей мощной башни, как полагается, обнесенной рвом, узким, но глубоким. Вода в него поступала из реки: Лин[52] протекал вблизи замка, был в этом месте глубок и полноводен, поэтому вода во рву весь год не застаивалась, оставаясь чистой. Внутри замка находился внутренний двор, почти весь занятый огромной конюшней – здесь постоянно держали не менее сорока лошадей, для всей дружины. Конюху работы хватало, хотя выгуливать лошадей и тренировать их полагалось самим дружинникам, что они и делали с превеликой охотой: каждый день человек десять отправлялись за пределы города с десятком коней, чтобы гонять их по кругу, обучать галопу и преодолению препятствий, учить стойкам. Одновременно сами воины тренировались в конном и пешем бою, в стрельбе из арбалета, чего они бы, конечно, не делали (сколько можно учиться?), но шериф часто и очень строго их проверял.

Дружинники, все сорок человек, жили в нижнем этаже замка, в нескольких комнатах, все двери которых выходили в просторное помещение с большим очагом, и двумя длинными дощатыми столами. Розе не полагалось готовить для воинов, они делали это сами, по очереди, равно, как сами ездили на базар за провизией для себя. Однако, добрая кухарка нередко баловала мужчин то яблочными пирогами, которые пекла замечательно, то булочками с ирисом, то еще какими-нибудь лакомствами, считая, что их жизнь слишком сурова. Сказать по правде, те из воинов, у кого были семьи, могли отлучаться домой, по крайней мере, пару раз в месяц, проводить с женами и детьми по два-три дня, а если в городе было спокойно, то и дольше. Веллендер никогда не баловал своих людей, но и не нагружал сверх меры, отлично чувствуя ту грань, за которой преданная служба становится службой вынужденной, и никогда эту грань не переходя.

В верхние два этажа замка вела отдельная лестница, проходившая снаружи, вдоль стены. На втором этаже жили слуги, и была устроена кухня, выше, в более узкой части башни, располагались комнаты хозяина, вернее – небольшой зал и одна, отделенная от него лестничной площадкой комната. Сэр Эдвин редко подолгу жил дома, поэтому все здесь было предельно просто, даже сурово – не только никакой роскоши, но и почти никаких удобств. В комнатах воинов, даже в зимнее время, топили чаще, чем у шерифа – он терпеть не мог дыма и предпочитал спать в холодном зале, под толстым меховым одеялом, но не разжигать огонь в очаге. На предложение главы городской гильдии каменщиков устроить ему дымоход, Веллендер ответил: «Это было бы отлично! Если выберу время и несколько дней поведу дома, обязательно сделаем это». Но бывать дома по несколько дней подряд не получалось, а пускать чужих в свое отсутствие сэр Эдвин не любил, и вот уже которую зиму мечта о дымоходе оставалась мечтой.

Когда у него поселилась юная Изабель, шериф приказал Мервину вечерами приносить в комнату (ту самую, вторую комнату верхнего этажа) жаровню с углями, чтобы девочка спала в тепле. Сама Изабель называла это «баловством», однако спорить с сэром Эдвином не решалась.

Она видела, что ему нравятся трава и цветы в комнатах, и старалась вовсю, хотя собирать все это приходилось за городской стеной. По правилам, коль скоро вилланка покинула своих хозяев и ушла в город, ей не полагалось его покидать до истечения одного года и одного дня, чтобы не задержали и не отправили назад. Но сделать это могли только люди шерифа, либо слуги барона, которому принадлежала деревня. С людьми шерифа все было ясно, а барону Веллендер отправил письмо, в котором просил назначить отступное за то, что забрал его крестьянку себе в услужение. Ответ пришел на другой же день и содержал уверения в самых добрых чувствах. Барон решительно не хотел никаких денег. Коль скоро девушка из его деревни так понравилась его светлости шерифу, то и пускай живет у него, сколько ему захочется. Именно такого ответа Веллендер и ожидал – лишних денег у него все равно не было.

Изабель привыкла жить в самых жестких условиях, но считала, что ее хозяину нужно куда больше удобства, чем он себе позволял. Однажды она спросила, почему у него нет ванны. Шериф немного растерялся от такого вопроса, потом терпеливо объяснил, что привык в любую погоду мыться холодной водой, что даже в реке купается и летом, и зимой, а горячую воду позволяет себе только после долгих походов, но для этого достаточно кадушки и ковша. Девушку такой ответ не устроил.

Уже на другой день она уговорила Мервина поехать с нею на базар, чтобы купить подходящую дубовую бочку. Стоила она немало, но у Изабели нашлись на это деньги. Перед расставанием в Скарборо королева Элеонора, которой девочка определенно понравилась, подарила ей свой подбитый мехом плащ и несколько серебряных монеток. Королевский подарок был дорог девушке, но ей очень хотелось порадовать шерифа, и на том же базаре плащ был продан, а бочка торжественно погружена на телегу и отвезена в замок. Оценив ее размеры и представив, сколько ведер горячей воды придется таскать на верхний этаж, чтобы эту бочку наполнить, Роза схватилась за голову, но Изабель твердо заявила:

– Я здесь все равно ничего не делаю. Поэтому воду в бочку буду носить сама!

– Ну, если так хочешь, то и носи, – сразу подобрела кухарка. – Не то и правда, его светлости столько приходится скакать верхом, гоняясь за всяким сбродом… Порой он днями домой не возвращается, а вернется – в доме холодно, постель холодная. А после теплой ванны и спать, верно, уютнее. Ведь у всех господ есть ванны, а у него нет!

Отныне каждый вечер, возвращаясь домой после объезда города и окрестных дорог, Веллендер находил ванну, установленную в конце зала, наполненной и всегда горячей. Как Изабель ухитрялась подгадывать точно к его возвращению, он никак не мог понять: возвращался шериф каждый день в разное время, иной раз даже глубокой ночью, но теплая вода, усыпанная сухими лепестками цветов, ждала его неизменно.

– Достаточно делать это раз в неделю! – взбунтовался, наконец, сэр Эдвин. – Насколько мне известно, каждый день ванну и короли не принимают. Уймись, несносная девчонка, или я саму тебя буду засовывать в эту воду!

Испугалась Изабель или нет, но бочка стала наполняться раз в три дня, что немного успокоило шерифа. Кстати, за этот месяц он понял, что окунаться перед сном в теплую воду и некоторое время в ней плескаться очень даже приятно. Только вот, откуда это все знала Изабель? Ах да, в их деревне жила женщина, которая прежде служила в богатом замке. Но это в богатом, а тут…

– Из-за этой воды мы, вероятно, жжем слишком много дров? – спросил сэр Эдвин Розу.

И получил невозмутимый ответ:

– Так ведь очаг-то все равно каждый вечер горит. Воины не могут, как вы, спать в холоде, они болеть начнут. Ну, а летом и дрова станут дешевле – парни просто таскают из леса сучьев и веток, сколько хотят. Кто ж посмеет тронуть дружинников шерифа?

В этот день сэр Эдвин вернулся домой необычайно рано, раньше полудня. К нему собирался придти глава гильдии оружейников, чтобы получить заказ на обновление и починку воинских доспехов и оружия. Сделать этот заказ следовало давно: после памятной схватки в лесу, возле реки Уз, кольчуги и шлемы нескольких воинов пришли в полную негодность. Конечно, имелись и запасные доспехи, но выдать их и не заказать новые было неосмотрительно. Кроме того, вместо нескольких убитых воинов в дружину набрали новичков, им тоже нужно было подобрать и вооружение и кольчуги.

Главный оружейник поджидал шерифа возле подъемного моста и, покуда они шли внутренним двором и поднимались по наружной лестнице наверх, с удовольствием слушал, как хрустальный голосок Изабели распевает простую песенку.

– Где вы, сэр, отыскали такую певунью? – не удержался от вопроса ремесленник. – Это ж надо, голос, что твой колокольчик! Мне говорили, она и собой хороша. Мол, на такую любой бы запал.

– Что вы городите ерунду, почтенный мастер Лойд! – неожиданно для себя вспыхнул Веллендер. – И что за пакость лезет вам в голову? Девочке четырнадцать лет!

– Так ведь замуж-то и младше выдают, – нисколько не смутился оружейник. – А вы старик, что ли? Тридцать всего.

– Тридцать три. Но это не имеет значения. Эта девушка находится под моей защитой, и если ее станут обижать, в том числе и рассказывать о ней всякий оскорбительный вздор, пускай пеняют на себя! Так всем и передайте и можете считать, что она – моя приемная дочь.

Сэр Эдвин не ожидал от себя ни такой пылкой речи, ни такого заявления в конце. Вот уж вздумал – назвать совершенно чужую ему девчонку приемной дочерью. А ну, как поймают за язык да спросят, когда он собирается объявить об удочерении Изабели? Да ведь этого раньше, чем через год и не сделаешь – пока она еще не свободна. Что на него нашло?..

Однако Лойд, умный пожилой мастер, не стал продолжать разговор, который явно был не по нраву шерифу. Они зашли в зал. На пороге сэр Эдвин злорадно подумал, что уж сегодня-то ванна наверняка пуста, хотя три дня с его прошлого купания уже минули, но успеть в этот раз Изабель никак не могла. Когда же это он возвращался днем? Ничего подобного – над бочкой поднимался пар. Если даже хитрая девчонка караулила на площадке внешней лестницы и увидела, что шериф едет к замку, натаскать столько ведер, да так быстро, ей было все равно не под силу. Что же это значит?

– Два часа назад вы прислали Фредерика сказать Розе, чтобы к вашему приходу разогрела вино, – улыбнулась в ответ на его изумленный взгляд Изабель. – Я это вино сейчас принесу! А вода еще горячая. Пока вы с господином мастером разговариваете, она как раз немного остынет.

И резвушка упорхнула из зала, пол которого ковром покрывали трава и цветы.

Обсуждение заказа и его оплаты не заняло много времени. Вскоре оружейник попрощался с шерифом.

Сэр Эдвин тронул ладонью воду в бочке – она все еще обжигалась.

– Принести холодной? – спросила девушка.

– Не надо. Время раннее. Я сегодня уже никуда не поеду, так что пускай ее остывает. Вот все думаю – ты скоро выйдешь замуж, уж я постараюсь найти тебе хорошего мужа, но что я буду без тебя делать? Ты уже приучила меня к роскоши, которую мне, с моей жизнью, позволять нельзя.

– Это что же за роскошь? – возмутилась девочка. – Вот эта бочка, по-вашему, роскошь? Да неужто вы этого не заслужили?! Вы – самый знаменитый человек в городе. И самый нужный. А живете как бедняк. Хуже своих воинов живете!

– Но мне, правда, больше ничего не нужно! – Веллендер сбросил на стул свой плащ, сел к столу, придвинул кувшин с горячим вином – как и вода в бочке оно не успело остыть.

– Садись ты тоже! – позвал он Изабель. – Хочешь вина?

– Только глоточек, – она взяла стакан из его рук, и шериф заметил, что пальчики девушки слегка задрожали. – Я раньше вина вообще не пила.

– Так ты раньше была еще маленькая. И сейчас не особенно выросла.

– Но вы же хотите меня выдать замуж!

Трудно было понять, с каким выражением она это сказала: то ли с вызовом, то ли с огорчением.

– До замужества ты уже доросла, – усмехнулся Веллендер. – Только надо выждать год, чтобы оформить твое освобождение. Пей, пей, вино не крепкое. К примеру, мой оруженосец тебе нравится?

– Фредерик? – у девочки смешно полезли на лоб ее тонкие брови. – Ну… какой же из него муж? По речам, так он младше меня.

Шериф рассмеялся. Да, ничего не скажешь – ума у Фредерика пока маловато, да и прибавится ли потом? Говорят, с каким умом родился, с таким всю жизнь и проживешь.

– А вы почему не женаты? – вдруг спросила Изабель и до ушей залилась краской. Может быть, от вина?

– С моей жизнью трудно выбрать себе жену! – вздохнул сэр Эдвин. – Я больше общаюсь с простым людом, а среди простого люда со всяким сбродом. Не там же искать невесту! Хотя, пожалуй, пора об этом подумать. Может, ты кого знаешь?

Он спросил это без насмешки, но Изабель отчего-то обиделась.

– Я же серьезно спрашиваю, а вы шутите! – воскликнула она. – Кого я могу вам найти? Я деревенская, а вам нужна благородная дама. Вы же рыцарь!

Веллендеру неудержимо захотелось (и такое с ним уже было!) потрепать ее нежную, за последнее время ставшую чуть покруглее щечку с этой замечательной, озорной ямочкой. Ведь вроде бы изъян на лице, а до чего красиво!

– Как тебе сказать, – проговорил он задумчиво. – Вообще-то рыцарь я не с рождения. Я ведь приемный сын прежнего шерифа, сэра Роджера Веллендера. Он дал мне свое имя и усыновил, чтобы сделать своим преемником, лучше меня никого не нашел.

Изабель встрепенулась, ее глаза так и вспыхнули.

– Правда?! А кто же вы по рождению?

– Крестьянин, как и ты. Только свободный. Я – младший сын мельника, на мельнице и вырос. Поэтому о жизни крестьян знаю не понаслышке, поэтому, когда это возможно, стараюсь им помогать. А ты думала, я такой добрый?

– Конечно добрый! Тем более, добрый! – воскликнула девочка и еще сильнее зарделась. – Среди вилланов многие как раз злые – всем-то недовольны, на все-то жалуются. А вы добрый не потому, что из крестьян и не потому, что теперь рыцарь. Вы просто добрый.

– Ох, не знаешь ты меня! – он вновь засмеялся. – У меня же сердце, как кремень, иногда я чувствую, как оно меня колет изнутри. Какая тут доброта?

Девушка снова глотнула вина и опустила глаза.

– А как случилось, что вы стали приемным сыном шерифа?

– Да очень просто. Мне было пятнадцать лет, когда в нашей деревне объявилась какая-то болезнь. Оспа не оспа, но заболели многие, многие умерли. Мой отец, мельник Кристиан, был крепкий малый, он выжил, но остался слабым и больным на всю жизнь. Двое братьев умерли, один тоже стал калекой. Самый старший, Роберт пытался поправить дела – все заботы о мельнице легли на него, а он был уже женат, дети росли, трое. Я понял: надо как-то помочь им. Отправился в город и попросился в дружину шерифа. Меня, было, подняли на смех, какой еще боец – кожа да кости, и сам деревенщина. Но я показал, как умею обращаться с мечом, как верхом езжу, и помощник шерифа задумался.

– Но как же вы этому научились? – удивилась Изабель. – В деревнях этому не научишься!

Шериф улыбнулся:

– А учил меня всему этому один заезжий рыцарь, который возвращался из какого-то похода и занемог – старая рана открылась. Два месяца жил на нашей мельнице, заплатил хорошо, а заодно и меня многому выучил. Другие браться оказались не слишком к этому способны, зато у меня все выходило на удивление. Приезжий еще сказал моему отцу: «Не знал бы, что мальчишка сын мельника, сказал бы, что он – рыцарь от рождения. Он даже в седле сидит так, словно верхом ездили и сражались десятки его предков». И вот потом, когда я приехал в Ноттингем, эта наука пригодилась. Само собою, лет я себе набавил: сказал – семнадцать. Меня взяли в дружину. Все деньги, что платили, я отвозил родителям, ведь дружинников и кормят, и одевают. За несколько лет я стал одним из лучших. Потом шериф, сэр Веллендер сделал меня первым помощником. Мой отец умер, и я старался еще больше помогать родным. Правда, вскоре дела у Роберта, моего старшего брата, пошли в гору. Когда же шериф стал стар и понял, что ему пора оставлять службу, он выдвинул своим преемником меня. Но для того, чтобы получить такое назначение, я должен был пройти посвящение в рыцари. Сэр Роджер добился этого у короля Генриха, только король поставил условие, чтобы я носил имя Веллендера. Будь жив мой отец, вряд ли бы я согласился, но отца уже не было, да и мать к тому времени умерла. Кроме того, скажу тебе честно, Изабель: мне очень хотелось стать шерифом!

– Но ведь это же так трудно, так опасно! – воскликнула девочка.

– Ты права, и трудно, и опасно. Но необходимо. Разве выживет страна, если ее никто не будет очищать от преступников, от воров, от разбойников? Разве будет прочна королевская власть, если изнутри Англию, как ржавчина, будет разъедать смута? Да, мало, кто любит вершителей закона. Шерифам баллад не посвящают! Мы ведь ловим, вешаем, в лучшем случае отправляем на галеры… Не рыцарское занятие. Но без него страны не будет! Власть короля опирается на рыцарскую честь и доблесть, на преданность народа, это видят все, это все знают. А что будет, если никто не станет следить за соблюдением приказов, за тем, чтобы все, от нищего до графа, просто исполняли закон?! Ты вот назвала меня добрым.

А многие называют жестоким! Да и ты решила, что я жесток, когда помнишь, я приказал повесить тех троих разбойников?

– Я была не права! – твердо сказала Изабель.

– Права, как выяснилось. С помощью этих несчастных мы сумели прорваться через тот злополучный мост.

Сэр Эдвин умолк, налил себе еще стакан вина и пил его небольшими глотками, стараясь не смотреть на девушку. Его неодолимо тянуло к ней, и он понимал, что еще немного и перестанет сопротивляться. А она будет этому только рада! Дуреха!

– А если не вернется король Ричард? – вдруг спросила Изабель, даже не стараясь скрыть дрожи в голосе. – И королем станет принц Джон, от которого всем только плохо. Вы ему тоже будете служить?

– Буду служить королю, пока он есть! – не раздумывая, ответил шериф. – Англии, пока она есть. Каков бы ни был король, он осуществляет саму идею власти, идею государства, данного народу Богом. Да, власть может быть в какой-то момент плохой, но она должна быть! И король может быть плохим, уже бывали такие. Но без короля нельзя! Поэтому я буду защищать власть и закон, пока они существуют.

Он, наконец, посмотрел в лицо Изабели и увидел в ее глазах такой нескрываемый восторг, что ему стало стыдно. Несет какую-то пьяную высокопарную чушь, а она восхищается.

– Вы – самый настоящий рыцарь! – прошептала девушка. – Вы и без баллад самый лучший. Ой, послушайте… а ванна? Вода-то остынет!

– Ты права, – он поднялся из-за стола. – Ступай-ка в свою комнату, чтобы я мог раздеться и влезть в эту бочку.

– А другие рыцари не стесняются своих слуг! – вновь краснея, заметила девушка.

– Ты не служанка. Только что я сказал мастеру Лойду, что ты – моя приемная дочь. Дочерям наготы не показывают. Ну, ступай, ступай!

Через некоторое время Веллендер, блаженствуя, окунулся до самого подбородка и закрыл глаза.

Однако просидеть в упоительно теплой воде ему удалось совсем недолго. В комнату неожиданно ввалился Мервин и с порога доложил:

– Сэр! Стражник просил передать: вас спрашивает какой-то человек.

– Ну и что? – Веллендер даже не скрывал возмущения. – Ради этого я должен вылезать из ванны? Такое срочное дело?

– Стражник говорит, что этот человек назвался вашим братом. Хотя это не мельник Роберт Кей, уж его-то у нас знают все.

Несколько мгновений шериф оценивал слова слуги, потом вдруг понял, что они означают, и не вылез, а просто вылетел из бочки, расплескав часть воды по каменным плитам пола.

– Одеться подай! Живо! Да быстрее же! И зови, зови его сюда!

Набросив котту прямо на голое тело, наспех вдев ноги в сапоги, сэр Эдвин бегом кинулся к лестнице, вдогонку за Мервином.

Глава 5

Надо успеть!

– Ты действительно хорошо все обдумал?! Хотя бы прикинь, чем это может обернуться!

Никогда еще Робин Гуд не слышал в голосе Малыша Джона такой тревоги, никогда не видел, чтобы круглое веснушчатое лицо добродушного великана выражало такое отчаяние. Только твердая привычка никогда и ни в чем не спорить со своим предводителем, только многолетняя слепая вера во всегдашнюю, не требующую подтверждения правоту Робина не давала Малышу помешать Гуду сделать то, что он, Малыш, считал полным безумием.

– Я прекрасно понимаю, на что иду, – спокойно проговорил Робин, для верности опуская руку на плечо своего друга, как делал, когда видел его сомнение или неуверенность. – Но у меня просто не осталось выбора. Никакого. Пойми! Я не знаю больше ни одного человека, способного что-то придумать, а главное, способного что-то сделать!

– Надеюсь, ты хорошо подумал! – с горечью воскликнул Джон. – Но, как бы там ни было, я иду с тобой.

– А вот этого делать нельзя, – теперь Робин говорил уже тоном приказа. – Тебя слишком многие знают и в лицо, да и по росту. Вдвоем мы можем просто-напросто не добраться до цели и потеряем драгоценное время. Нет, друг, ты останешься с Мэри и с братом Туком и будешь ждать меня. Или моих известий.

– Или известия о том, что тебя повесили! – вырвалось у Малыша Джона, и Гуд понял: великан едва владеет собой.

Они сидели втроем в той самой харчевне, где месяц назад доверчивый шпион разбойников брат Тук так легко попался на подсунутую ему «наживку». Ранним утром Робин и Мэри вернулись в город (ночью это было бессмысленно и небезопасно), и Малыш встретил их едва ли не у самых ворот, а брат Тук – на пороге харчевни.

– Мне не к кому больше обратиться! – твердо повторил Робин. – А время уходит. Вы же все не против короля? Вы тоже хотите, чтобы Ричард вернулся в Англию?

– Хотим, конечно! – без раздумий воскликнул Малыш. – При нем разбойничать было труднее, что верно, то верно, но и беззаконий кругом творилось в десять раз меньше. В конце концов, нам много не надо – не вырубят же они Шервудский лес?

– А за благое дело Господь воздаст совершающему его! – проговорил монах, долгое время молчавший (скорее всего, он сокрушенно обдумывал свой промах). – Раз решил идти, иди, Робин, а мы, все вместе, за тебя помолимся.

– Но хотя бы меня возьми с собой! – взмолилась Мэри.

– И тебя не возьму, – отрезал Гуд. – Да и к чему? Если что, разве ты меня защитишь? Нет, друзья, я сделаю так, как решил и, возможно, Бог действительно простит мне хотя бы мою глупость. Однако, сколько же еще ждать?

В это время на пороге харчевни показался мальчишка лет тринадцати и, уверенно шмыгнув мимо хозяина, уже готового расставить руки, чтобы его не пропустить, кинулся к столу, за которым сидели разбойники.

– Вернулся! – прошипел паренек почти в ухо Робину.

– Домой вернулся? – не поверил тот. – Так рано? Сейчас только полдень. Думал, ты найдешь его где-то в городе, а то и за стенами.

– Клянусь святым Юлианом, моим покровителем! – перекрестился мальчишка, – Я же сам видел. Его ждал какой-то толстый горожанин, но я не рассмотрел, кто это. Они вместе пошли в дом.

– Этот горожанин лишний! – не без досады заметил Гуд. – Но делать нечего. Я пошел.

От харчевни до замка шерифа было не более получаса ходьбы, а Робин так спешил, что дошел куда быстрее. Мост был опущен (в замке, находившемся в городских стенах, его поднимали лишь на ночь), и только двое стражников лениво прохаживались вдоль закрывавшей ворота решетки.

– Мне нужно видеть его светлость шерифа! – сказал Робин в ответ на недоуменный взгляд одного из стражников. – Я слышал, что он у себя.

– У себя-то у себя, – ответил воин, без настороженности, лишь внимательно оглядывая незнакомого мужчину, – но я не могу пропустить вас, пока не скажете, что у вас за дело.

– Поверь, дело важное, – Гуд старался говорить как можно спокойнее, ничем не выдавая своего нетерпения. – И это касается именно шерифа.

– И как ему доложить о вас? – спросил другой стражник.

– Скажи, что пришел его брат, – не раздумывая, ответил Робин.

Оба воина переглянулись в некотором недоумении, потом один из них, не говоря ни слова, махнул третьему стражнику, показавшемуся по другую сторону решетки, и она поднялась. Воин ушел. Спустя некоторое время (очень краткое, но Робину показалось, что прошел час), под аркой показался аккуратный, уже немолодой слуга.

– Пожалуйте в замок! – сказал он.

Они не успели даже миновать двор, как на внешней лестнице появился сам хозяин замка. Он сбежал по ступеням, запахивая полы широкой суконной котты и, не раздумывая, ухватил пришедшего за локоть.

– Пойдем! В дом пошли, я сказал! Мервин, в ближайшее время я никого не желаю видеть!

Почти втащив Робина в зал и захлопнув за ним дверь, Веллендер повернулся и, наконец, перевел дыхание.

– Ты что, ополоумел?! – его голос выдал одновременно волнение и злость. – Это слишком даже для твоей всегдашней бравады! Половина моих стражников знают тебя в лицо! Хорошо, что сегодня стояли новички.

– Твои стражники знают меня с бородой и с не подстриженной гривой! – устало возразил Робин. – Но если бы они меня и узнали, то ведь доложили б тебе, верно?

– Или пристрелили бы тебя, не докладывая! Хочешь вина? Оно, возможно, еще не остыло.

– Хочу! – кивнул Гуд. – Это как раз то, что мне сейчас нужно. Прости, Эдвин, но у меня не было выхода – дело действительно срочное.

Котта на груди шерифа слегка распахнулась, открывая голую грудь, и Робин увидел то, что и ожидал увидеть – кипарисовый палестинский крест, окаймленный серебром и украшенный гранатами.

– Ты про этот крест ничего не знал? – поймав его взгляд, спросил Эдвин.

– Нет! – мотнул головой Робин, залпом выпивая полстакана и только после этого усаживаясь за стол мгновением позже хозяина. – Я понятия не имел, откуда он у меня.

– И как узнал правду?

Гуд невесело усмехнулся:

– Притчу о блудном сыне помнишь? У меня, как и у тебя, был приемный отец. Он любил меня и верил мне, а я поверил мерзавцу, который его оклеветал. Долго рассказывать. Удрал из дома, двенадцать лет прослужил наемником, где попало и у кого попало, а что со мной было дальше, ты знаешь. Но вчера я узнал то, о чем сейчас расскажу тебе, и решился поехать к моему приемному отцу, сэру Саймону Локсли, надеясь получить у него, если не помощь, то хотя бы совет. Приехал и узнал, что он умер.

– Рыцарь Локсли был уважаем в Ноттингеме, – сэр Эдвин тоже налил себе вина, однако лишь пригубил его, – Он был двоюродным братом моего приемного отца, прежнего ноттингемского шерифа. Мне говорили, что у него когда-то сбежал сын. Знаю, как он его… как он тебя ждал. Я был на его похоронах.

– А я, как ты понимаешь, нет! Но его служанка, моя добрая старая кормилица Флориана Тейлор рассказала все. И о том, как негодяй, которому я всю жизнь верил, когда-то убил нашего с тобою родного отца, Эдвин, и о том, как Флориана с сыном помогла бежать нашей матери, которую тоже собирались убить, как она родила нас на проезжей дороге и умерла от кровотечения…

– Вот оно что! – Веллендер не то, чтобы был поражен, он уже предполагал нечто подобное, однако слова брата привели его в волнение. – Так, значит, мельник Кристиан Кей тоже не наш отец! Я так и думал.

– А я думал, что ты знаешь всю правду, коль скоро, увидав крест, понял, что мы – братья.

Шериф покачал головой:

– Нет, Робин. Мой отец, мельник Кристиан, об этом со мной не говорил. Но однажды я спросил его, откуда у меня этот необычный крестик – никогда такого ни кого не видел… И вот тогда он ответил, что пока ничего не может рассказать, но, возможно, когда-нибудь расскажет. И добавил: «Одно скажу тебе, Эдвин, если когда-нибудь встретишь человека одних с тобою лет и с точно таким же крестом на шее, то это твой родной брат!». Значит, тебе теперь известно больше моего? И кто же наш настоящий отец?

– Граф Экберт Лестер, прямой потомок первого короля-саксонца.

Сэр Эдвин присвистнул.

– Нич-чего себе родство! В таком случае, наш злой демон – его младший брат, Винсент. Ну, об этом негодяе я знаю достаточно. Так вот, кто пытался помешать королеве Элеоноре выкупить Ричарда из плена! Думается, она это знала, но не сказала мне, когда я провожал ее в Скарборо…

Робин смотрел на брата и поражался его спокойствию. Наверняка рассказанные им новости потрясли Эдвина не меньше, чем недавно его самого, однако, ни лицо, ни голос, ни движения не выдавали ноттингемского шерифа, он оставался невозмутимо твердым. «Неужели мы настолько разные? – мелькнула у Гуда досадливая мысль. – Ведь близнецы же… Но, наверное, не в этом дело! Просто его служба за много лет выработала и эту твердость, и эту сдержанность. Ему нельзя показывать своих чувств, нельзя ни перед кем себя раскрывать: не обозы ведь грабит – преступников ловит, а с такой работой нервов иметь нельзя, сломаешься!».

– Ты все правильно понял, брат! – проговорил Робин, не удержавшись, налил себе еще вина и укоризненно посмотрел на почти нетронутый стакан Эдвина. – Я не очень много пью?

– Конечно, нет! – Веллендер вдруг улыбнулся, и его суровое лицо сразу стало мягче и тоньше. – Я не пью потому, что перед этим уже хватил пару стаканов. Пей, сколько хочешь. А, может, ты голоден?

– Только что из харчевни, хотя, признаться, кусок в горло не шел. Видишь ли, Эдвин, если бы дело было в одном только Винсенте Лестере… Я пришел сюда не рассказывать историю нашего рождения, такого риска это все же не стоило. Все гораздо опаснее и гораздо страшнее. И, возможно, ты – единственный человек, который сейчас может что-то сделать, как-то помешать совершиться непоправимому.

Шериф молчал, готовый слушать, и, переведя дыхание, Робин подробно рассказал ему о разговоре «брата Винсента» с магистром.

Сэр Эдвин ни разу не прервал брата, не задал ни одного вопроса. Порой он слегка кивал головой, словно рассказ подтверждал какие-то его мысли. Когда Робин умолк, Веллендер, наконец, осушил свой стакан, потом поровну разлил остатки вина из кувшина себе и брату.

– Как, однако, они умеют путать следы! – воскликнул он, немного помолчав.

– Кто, они? – не выдержав, воскликнул Робин. – Я многое услышал, но ведь почти ничего не понял. Что представляет собой это самое братство Грааля, которое замышляет такое грязное преступление? Кто такой Парсифаль? И что означают слова магистра о магической жертве?

Шериф движением руки остановил брата.

– Не так много слов сразу, Робин, хорошо? Я сейчас все тебе расскажу, а что делать мы должны придумать вместе. Ну, во-первых… Веллендер вдруг прервал себя на полуслове, резко встал, совершенно бесшумно, ибо на нем были сапоги из мягкой кожи, подошел к двери и стремительно ее распахнул.

– Как ты смеешь подслушивать мужской разговор?! – гневно воскликнул он, обращаясь к тому, вернее говоря, к той, кого застукал за самым женским и не самым благовидным занятием.

– Я… – голосок за дверью испуганно дрожал. – Я не хотела подслушивать разговора… только… только узнать, зачем он здесь, как он сюда попал! И… вдруг бы с вами что-нибудь случилось?

Сэр Эдвин усмехнулся:

– В мой дом без моего разрешения никто не приходит, запомни это. Никакая опасность мне не угрожает и не может угрожать. Ясно? А теперь исчезни – этот разговор будет между нами двоими.

Он еще плотнее затворил дверь и вернулся к столу.

– Кто-то все же узнал меня? – полюбопытствовал Робин.

– Некоторым ты уж слишком ярко запомнился, – не без раздражения ответил Веллендер. – Но сейчас ей-богу, не до грустных воспоминаний. Итак, о братстве Грааля. Это – ответвление ордена тамплиеров[53], о котором ты, братец, слышал наверняка.

– Ну, еще бы! – воскликнул Робин. – Он распространился чуть ли не по всему миру и стал сказочно богат. Говорят, золота у них столько, что они могли бы строить из него дворцы.

– Вот именно, Робин, вот именно. Столько, сколько никак нельзя было накопить не то что честным путем, а и любым доступным смертному способом всего за сто лет! За эти сто лет они скупили столько земель, что могут в скором времени создать собственные графства и княжества, а то и королевства. Мало, кто мог проникнуть в их тайны, они никого не подпускают близко. Даже не разглашают своей подлинной численности, не объявляют, кто именно состоит в ордене. Их цель, очевидно, власть, но какая-то особая власть, такая, которая не укрепляет, а разрушает государства.

– Но для чего?! – воскликнул пораженный Робин. – Все, жаждущие власти, всегда стремились к обратному.

– Да. Те, кто жаждут власти только земной. А тамплиерам, если верить некоторым сведениям, которыми я располагаю, нужна власть более глубокая и более страшная. Власть над душами людей, над их верой, над их будущим.

– Они служат сатане? – с трудом подавив дрожь в голосе, спросил Робин. – Из слов магистра, упомянувшего Князя мира сего, я понял, что это именно так!

Веллендер кивнул:

– Ты понял правильно. Я не один год собираю сведения об этом ордене, о его численности в Англии, о том, кого из внешне порядочных людей можно заподозрить в тайной связи с этими людьми. У меня ведь тоже есть свои шпионы, и они порой даже неплохо работают. О магистре, живущем под именем простого лекаря, я слышал и догадывался, что это именно Ганнесимус, но все попытки за ним следить ни к чему не приводили – он слишком хитер. Графа Лестера, как выяснилось, нашего с тобой «доброго дядюшку», я подозревал давно. Мне, правда, в голову не приходило, что он причастен к смерти короля Генриха, тот умер вроде бы самым естественным образом. Но они очень часто убивают именно так: человека нет, а никто и не подумает, что его убили.

– Как с нашим отцом! – стиснув кулаки, сказал Робин.

– Ну, здесь-то многие подозревали истину. – возразил Веллендер, – Прежний шериф был уверен в виновности Винсента Хедли, но у того оказались нерушимые связи при дворе, хотя до получения титула он и Лондоне-то не появлялся. Уже одно это доказывает его принадлежность к тамплиерам – они находят лазейки везде и всюду. Теперь твой второй вопрос: кто такой Парсифаль. Это – магистр братства Грааля, самой тайной и самой страшной части ордена тамплиеров. Тут и я знаю немногое, но и того, о чем сумел разузнать, довольно, чтобы понять главное: эти люди каббалисты[54] и чернокнижники.

– В отличную же кампанию я вляпался! – простонал Гуд.

– Положим, не вляпался, вернее, если и вляпался, то не до конца! – Эдвин глотнул вина и поперхнулся. – Они использовали тебя вслепую, и потому ты до сих пор жив. Тех, кто с ними действительно связан и многое о них знает, эти люди не отпускают – ты не сбежал бы со своей подружкой, догадайся магистр и «брат Винсент», что ты услышал кусочек их разговора.

– Да как бы они со мной справились? – вспетушился Робин. – Старый заплесневелый гриб и отяжелевший придворный лизоблюд, лет этак двадцать меча в руках не державший? Да, я еще не тот: ты разрубил меня по всем правилам гильдии мясников, брат, но уж этих-то двоих…

– Вот только не показывай мне в очередной раз своей удали! – сморщился Эдвин. – Я сыт ею по горло и даже выше. Будь уверен – у них сотни способов убивать, и никакая сила и отвага не помогут тому, кто их недооценивает. Самый важный твой вопрос: о мистической жертве… Я ничего об этом не знаю, но помню слова, которые мне сказала королева Элеонора во время нашей краткой встречи. Она сказала: «Мне долго пришлось бы рассказывать, чтобы вы поняли, какая опасность в действительности угрожает королю, и из какой бездны нам предстоит его спасти!». Возможно и даже вероятно, она знает о том, что «братья Грааля» собираются принести ее сына в жертву, чтобы укрепить власть зла на земле, а, быть может, и подготовить приход Антихриста!

– Почему именно Ричарда?

– А сам не понимаешь? Это – самый великий из всех христианских королей нашего времени. Король, в котором соединилось благородство рыцаря, отвага лучшего воина и умение объединять христиан. Именно такого их поганый Князь и рад бы сожрать, для него это был бы лучший подарочек! Знает Элеонора или не знает число, которое ты назвал – шестое декабря? Ох, хотелось бы, чтоб знала!

– А если нет?! Осталось семь дней, всего семь дней, Эдвин! Едва ли за это время мы сможем добраться до Австрии.

Шериф только досадливо махнул рукой.

– Даже, если бы и смогли. «Братья» наверняка начнут действовать раньше. Надо оказаться там ну… дня через четыре, в крайнем случае – через пять. Не говори, что это невозможно, сам знаю. Для человека невозможно. И даже для лошади – она не выдержит такой гонки. А для птицы?

– Почтовый голубь! – воскликнул, подскакивая на стуле, Робин. – Как же я не подумал? Но постой, Эдвин, нужно же, чтобы у кого-то нашлись голуби, которые знают дорогу, именно ту дорогу, что приведет отсюда в Австрию, в тот самый замок, где сейчас находятся король Ричард и его друзья. Где мы возьмем таких голубей?

– У меня таких нет, – покачал головой шериф. – Но я знаю, у кого есть такие.

– И у кого же?

– Этот человек тебе знаком. Ты его едва не ограбил.

Робин посмотрел на брата с упреком:

– Эдвин, нельзя ли уточнить? Если я сейчас начну припоминать всех, кого ограбил, а тем более, едва не ограбил…

– Я говорю о его преосвященстве епископе Антонии. Когда он прощался с королевой Элеонорой, та как раз передала ему клетку с голубями, которых привезла из Австрии. И он ей сказал: «Не волнуйтесь, ваше величество, если произойдет что-то важное, вы через пару дней, а то и скорее об этом узнаете». Теперь нам нужно лишь как можно быстрее добраться до Уорвикшира, а это совсем не так далеко.

В дверь постучали. Стук был настойчив, и Веллендеру ничего не оставалось, как с недовольством, но все же крикнуть:

– Кто там? Войдите!

– Сэр! Это к вам…

На пороге зала появился Мервин, за спиною которого выросла высокая фигура в длинной, ниже колен кольчуге и шлеме-«шляпе». Лестничная площадка была очень скупо освещена, тем не менее, сэр Эдвин тотчас узнал начальника городской стражи.

– Что случилось, Беркли? Что тебя сюда привело?

– Шериф! – голос стражника был хрипловат, очевидно, он бежал по лестнице. – Прискакал гонец из Лондона. Там – восстание: ремесленники взбунтовались против дополнительного налога, а сейчас к ним присоединяются крестьяне окрестных деревень.

– А я здесь при чем? – возвысил голос Веллендер. – Что, лондонский шериф уже не может исполнять свои обязанности?

– Не в этом дело, сэр! Восстание вот-вот может подняться и у нас: гонцы лондонских бунтовщиков поднимают и наших ремесленников. Кто-то пустил страшный слух, сэр, и народ готов устроить всеобщий бунт.

– Какой слух? – уже совсем резко воскликнул шериф. – Что ты говоришь и не договариваешь?

– Кто-то объявил народу, будто король Ричард убит в Австрии. Люди повсюду кричат, что теперь принц Джон начнет рубить головы всем, кто был им недоволен. Я усилил охрану городских ворот, не дай Бог и в нашей округе взбунтуются крестьяне… Но сделать что-то в самом городе мы не можем.

– Ясно! – сэр Эдвин поднялся из-за стола. – Ступай, Беркли, делай свое дело, а уж я разберусь с остальным. Мервин! Всю дружину поднять по тревоге. Я сейчас спущусь.

Дверь за слугой и охранником захлопнулась. Почти сразу снизу донесся шум, топот ног, громкие голоса, бряцание оружия, а со двора послышалось конское ржание и топот. Эдвин Веллендер почти не прислушивался к этой суете. Он принялся одеваться, кажется, даже не особенно торопясь, однако Робин не успел допить до конца свой стакан, как его брат уже стоял перед ним в кольчуге и гамбезоне, аккуратно пристраивая на голове шлем.

– Они нас опередили! – ответил он на вопросительный взгляд Гуда. – Им важно было взбаламутить народ, и они это сделали.

– Возможно, мое бегство из дома Ганнесимуса их подхлестнуло? – предположил Робин. – Старик мог догадаться, что я слышал его разговор с Винсентом.

– Может быть, и так! – согласился Эдвин. – Но корить себя не стоит: в любом случае, это было подготовлено заранее. Теперь важно решить, кто поедет в Уорвикшир. Мне придется остаться.

– А давай, поеду я! – предложил Гуд. – Ведь преосвященный не знает меня в лицо. Напиши ему письмо, я это письмо передам, и он отправит почту королеве. Тем более, сейчас, когда у меня нет бороды, мы с тобой, кажется, очень похожи. Он поверит, что я – твой брат.

– Пожалуй, так и сделаем.

Шериф нашарил на стоявшем поблизости ларе свисток и дунул в него. На свист разом явились и Мервин, и Фредерик.

– Бумагу, чернила и песочницу! – скомандовал Веллендер слуге. – А ты, – повернулся он к оруженосцу, – ступай седлать моего коня. Когда сделаешь это, оседлаешь еще одного, да, смотри, выбери порезвее, но такого, чтоб не брыкался под седлом.

– Эдвин, я справлюсь с любой лошадью! – негромко заметил Гуд. – Лучше, чем езжу верхом, я только из лука стреляю.

Веллендер искоса посмотрел на брата. «Как он еще не запустил в меня чем-нибудь? – усмехнулся про себя Робин. – Мое хвастовство его должно было давно доконать!».

– При всем моем уважении к мастерству мессира магистра Ганнесимуса, – раздельно произнес шериф, – я не верю, что всего за месяц он починил тебя настолько, чтобы ты легко вынес многочасовую скачку. Но я знаю твое мужество, брат, поэтому доверяю тебе то, что вряд ли доверил бы кому-то другому.

– Я не подведу тебя! – искренне пообещал Робин.

– Ничуть не сомневаюсь. Ага, вот и бумага с чернилами. Теперь подожди немного – я напишу письмо. Вот счастье, что сэр Веллендер, мой второй приемный отец, обучил меня грамоте!

Усевшись за стол, сэр Эдвин с завидной быстротой, но при этом достаточно четким почерком исписал лист бумаги, присыпал песком и отложил, ожидая, пока песок просохнет.

– Так! – продолжал шериф рассуждать вслух. Тебе придется пересекать границу нашего графства, потом ехать через весь Лестершир, потом въехать в Уорвикшир. Лестершир, конечно, наши с тобой владения, беда только, что этого никто не знает! Я выпишу тебе грамоту – там будет сказано, что ты мой посланник. Напишу на имя Робина Локсли, идет?

– Да, на имя Робина Гуда, пожалуй, не стоит. А можно, я для верности возьму с собой Малыша? Он ждет здесь, неподалеку.

Шериф рассмеялся:

– Для верности, так для верности. Прикажу дать тебе еще одного коня. Только, ради Бога, не показывай Малыша епископу – его преосвященство имел счастье видеть твоего дружка. Значит, сэр Робин Локсли и Джон… Как он там прозывается? Не писать же «Малыш»?

– Джон Кей. Вольный крестьянин.

Перо шерифа застыло в воздухе. Он повернулся к брату, и на его лице, наконец-то отразилось настоящее изумление и почти смятение.

– Как… как ты сказал: «Кей»?

– Ну да. Так его зовут по-настоящему.

– Постой-ка! Его отец был мельник?

Ничего не понимая, Робин кивнул:

– Именно мельник. Но Джони было семь лет, когда он, чтобы похвалиться перед бродячими жонглерами своей силой, поднял мельничий жернов.

– И как? – с неожиданным, каким-то особенным интересом спросил Веллендер.

– Ну, как как? Уронил, разгрохал, а в результате папаша сломал об его круглый задик несколько палок. После такой «отцовской ласки» обиженный Малыш сбежал с этими самыми жонглерами и в конце концов стал разбойником. А что?

– А то, – задумчиво проговорил Эдвин, – что мне было три года, когда бродячие жонглеры увели за собой моего семилетнего братишку. Я тогда еще ничего не соображал и плохо помню ту историю. А после отец с матерью не любили об этом говорить и вспоминать. Я даже забыл, как его звали. Выходит, Джон.

Не удержавшись, Робин захлопал в ладоши:

– Тебе не кажется, брат Эдвин, что нынешний день подарил нам слишком много новостей и слишком много родственников? Похоже на какую-то рождественскую сказку, а?

Шериф пожал плечами, покрытыми стальной чешуей кольчуги:

– Говорят, беда не приходит одна. Чудеса, оказывается, тоже любят ходить косяком.

Ладно, поговорили бы об этом, но уже пора. Слышишь рог? Значит, парни уже в седлах. Идем, брат. Лучше будет, если мы спустимся вместе и вместе выедем за ворота.

Глава 6

Прозорливость епископа

Два отменных дестриера из конюшни шерифа легко покрывали милю за милей, а препятствий на пути гонцов, к счастью, не встретилось: шквал народных волнений, хотя и докатился сюда из Лондона, еще не успел захватить всю округу.

Тем не менее, дорога была не ближняя, и хотя Робин с Джоном старались делать лишь самые краткие остановки, чтобы дать отдохнуть коням, достичь монастыря святого Августина, резиденции епископа Антония, им удалось лишь к ночи. Мост через неглубокий ров, окружавший монастырские стены, был опущен, но ворота, разумеется, уже закрыты, и Малыш решил было поколотить в них своим пудовым кулаком. Однако Робин остановил товарища.

– Не стоит поднимать шума. Подождем до рассвета.

– Мы же потеряем время! Ты же сам говорил: дорог каждый час! – возмутился Джон. – А монахи, будь уверен, еще не спят – небось, все, как один, стоят в кельях а коленях и молятся. Мне брат Тук рассказывал – они так чуть не всю ночь делают.

– Тук тебе расскажет, только рот открывай! Да нет, Малыш, не в этом дело – спят, не спят. Но ведь нужно убедить его преосвященство отправить почтового голубя. А где ты видел, чтобы голуби летали ночью?

– Ну да! – неохотно согласился великан. – Вот были бы почтовые совы, тогда дело другое.

– Тогда они не летали бы днем. Давай-ка лучше, наломаем веток вон, в тех кустах – надеюсь, монахи не будут на нас в обиде, да разведем костер. Ночь холодная, можно насмерть простудиться. Надеюсь, ты не забыл нашу корзинку?

– Ну, как это забыл? Вот она!

Джон с готовностью отцепил от седла и раскрыл ту самую корзину, что сутками раньше принес раненому предводителю в дом костоправа Ганнесимуса.

За весь день друзья лишь раз немного перекусили, и теперь обоим казалось, что их желудки прирастают к позвоночнику. К тому же, у Робина от долгой скачки невыносимо ныло раненое плечо, голова кружилась, и он был просто счастлив, что можно, наконец, просто сесть и отдохнуть.

Расседлав коней, гонцы уселись на свои седла, поближе к жарко разгоравшемуся огню, откупорили глиняную бутыль, разломали на куски большую ячменную лепешку и разрезали тушки двух куропаток.

Монастырь святого Августина располагался в живописной долине, вблизи города Уорвика, среди дубовых и ивовых рощиц, перемежавшихся с открытыми полянами. Эти поляны прорезали сразу несколько ручьев, поэтому недостатка в сочной траве здесь не было ни летом, ни осенью. Окрестные крестьяне, а сел вокруг города и монастыря насчитывалось немало, держали овец и свиней и до введения принцем Джоном дополнительного оброка на домашнюю живность, жили в относительном достатке. Теперь же деревни обнищали, более половины скота крестьяне, отчаявшись, перерезали, и многие из вилланов, и даже из вольных стали работать на монастырских полях, отрабатывая, таким образом, дань, которую прежде платили шерстью и мясом.

Гонцы на закате миновали такое поле, чистое, будто ладонь. Если раньше на убранных по осени полях можно было увидеть сухие стебли, а то и разбросанные кое-где колоски, то теперь все подбиралось дочиста – епископ Антоний запретил монахам выходить на осенний сбор колосьев, чтобы эти остатки урожая помогли перезимовать самым бедным крестьянским семьям. Люди собирали и солому, которой кормили скот, а то и топили печи. Правда, его преосвященство снял запрет со сбора сушняка и сучьев в принадлежащих монастырю рощах, но за зиму все это изводилось дочиста.

Тем не менее, среди росших вплотную к монастырским стенам кустов жимолости сухих веток нашлось немало, и путники надеялись, что дров им хватит до утра.

Робин еще по дороге подробнее рассказал другу обо всех своих приключениях (утром, в таверне, он был слишком взволнован, чтобы много об этом говорить), а теперь сообщил и о разговоре с Веллендером, и о том, что приемный отец сэра Эдвина оказался родным отцом самого Малыша.

– Ну, надо же! – умилился великан. – Какой никакой, а я, оказывается, тоже родственник шерифа. Вот уж, не думал! Слушай, Робин, а как же теперь ты будешь разбойником, если у тебя такой брат?

– А что ты мне посоветуешь?

Малыш развел руками и от волнения отправил в рот едва ли не половину куропатки.

– Уж и не знаю, что тут посоветовать! Ты же не будешь причинять своему брату зло. Это ведь грех, верно?

– А грабить людей на дорогах не грех? – насмешливо спросил Робин. – Спохватился, вспомнил о грехах!

– Ну, все же… Одно дело, чужие люди, богатые, жадные, а другое дело – твой собственный брат.

Гуд задумчиво тянул вино и молчал. Потом заговорил, и на этот раз его голос прозвучал очень серьезно:

– Знаешь, я за это время не раз и не два думал обо всем этом… Ведь, как мог бы поступить на его месте кто другой? Обнаружилось, что его брат-близнец, оказывается вор и разбойник. Позор, верно? Позор! А потом он, ко всему прочему, узнает, что их с новоявленным братцем настоящий отец, оказывается граф Лестер! Значит, в случае удачи, справившись с самозванцем Винсентом, можно получить титул графа и немалые богатства. Делить их с разбойником? Была охота! Как думаешь, что лучше всего сделать в таком случае?

Джон доконал куропатку и почесал жирным пальцем в затылке.

– Как сказать! Тут подумаешь…

– А нечего тут думать! В самом начале можно было поступить просто: приколоть его мечом, брата этого, снять крест, спрятать, и никто ничего, никогда не узнает. Ладно, сразу не убил, растерялся, да и про папашу-графа до поры не знал. Ну, явился этот самый братец прямиком к нему в дом. Сам же рассказал все подробности, и еще вино пить уселся. Сыпануть туда чего-нибудь, вот и кончено. Глупо это было бы, а? Очень даже умно!

Малыш заел мясо лепешкой, запил вином и вздохнул так глубоко, что едва не втянул в рот весь стакан.

– Может, и умно! – произнес он с грустью. – Может, Робин, это и было бы умно. Но тогда, чем бы твой брат Эдвин отличался от вашего дяди Винсента?

– А вот это верно! – расхохотался Робин. – Эдвин пошел не в дядю. Эй, погляди-ка: ворота открываются. Не решили ли монахи взять с нас деньги за то, что мы жжем их дрова?

К сидящим возле костра мужчинам неспешно приблизились две фигуры в черных, подпоясанных белыми веревками сутанах. Оба монаха учтиво поклонились и тот, что, судя по всему, был старше, сказал:

– Мир вам, братья! Его преосвященство епископ Антоний послал нас узнать, что привело двоих путников к стенам обители? Вас застигла в пути ночь?

Робин запоздало вспомнил, что следует подняться перед особами духовного звания, но покуда он избавлялся от зажатого в одной руке крылышка куропатки и от полного стакана в другой руке, ответить успел Малыш Джон:

– Мы, милые братья, ехали как раз в вашу обитель, к его преосвященству. Да не решились стучать и отрывать вас в вечерние часы от святой молитвы.

– В таком случае, погасите ваш костер, возьмите коней под уздцы, и идемте с нами, – произнес монах. – Становится все холоднее, и даже у огня вам не будет уютно. К тому же, с запада идут тучи, наверное, дождевые, а, может быть, пойдет и снег. Мы дадим вам приют. А его преосвященству я расскажу, для чего вы приехали, и он решит, принять ли вас утром, или, возможно, прямо сейчас.

Робин встал, лихорадочно соображая, как лучше сделать, чтобы пойти к преосвященному Антонию одному, а не вместе со своим спутником. Кто ж их, знал, этих монахов, что они так вот сразу и выйдут звать их на ночлег! А если епископ узнает в одном из гонцов известного разбойника, то еще захочет ли слушать? И зачем только они поехали вдвоем? Дорога-то была совершенно безопасна!

Тем не менее, они послушно прошли за братьями в ворота и вскоре оказались в просторной пустой трапезной, где был разожжен очаг.

Гуд отошел в сторону вместе со старшим монахом, показал ему грамоту шерифа и тихо произнес:

– Шериф прислал меня к епископу по делу, касающемуся его духовной дочери, королевы Элеоноры. И дело это срочное.

Монах, казалось, не удивился.

– Если так, то ступай за мною, путник. Твой товарищ посвящен в это дело?

– Нет, – твердо ответил Робин. – Шериф велел говорить с епископом с глазу на глаз.

– В таком случае, пускай побудет здесь. Братья приготовят вам все для ночлега.

Робин видел Уорвикширского епископа только раз в жизни и то издали – это было как раз в то памятное утро, когда сражение возле реки Уз едва не стоило знаменитому разбойнику жизни, но вернуло ему брата. Тем не менее, Гуд тотчас узнал высокого, сухощавого священника, стоявшего возле окна, в одной из самых обычных монастырских келий. Простая сутана, такая же крученая веревка вместо пояса – ничто не говорило об особом положении, которое занимает здесь этот человек. Даже убранство кельи отличалось лишь присутствием большого стола с письменными принадлежностями, да большим количеством книг на нескольких расположенных вдоль одной из стен полках. Узкая, жесткая постель, ни травинки на каменном полу, конечно, никакой печи или очага. Разве что в подсвечнике, стоявшем с краю стола, горела не одна, а три высокие восковые свечи.

Монах, сопровождавший Робина, поклонился епископу и ушел. Гуд тоже склонился в поклоне и, так как преосвященный Антоний молчал, заговорил первый:

– Простите это вторжение, ваше преосвященство, но меня прислал ноттингемский шериф, сэр Эдвин Веллендер, с очень важным делом.

– Вы – его брат? – неожиданно спросил епископ.

Гуд слегка опешил. Будучи близнецами, они с Эдвином вовсе не походили друг на друга как две капли воды. Правда, теперь, без бороды, Робин показался бы похожим на Эдвина, встань они рядом. Но так вот, сразу узнать в нем брата шерифа?..

– Да, – сказал он, даже не пытаясь скрыть удивления. – Но как вы?..

– Как я это узнал? – епископ улыбнулся, доказав, что иногда даже самое суровое и аскетическое лицо может показаться веселым и мягким. – Просто я знал, что у сэра Эдвина есть брат-близнец, хотя до недавнего времени он и сам не знал этого. У меня исповедался его приемный отец, мельник Кристиан, и я знал, как сложилась судьба его приемыша.

– Вы знали, что мельник – не его отец? – не удержался от вопроса Робин.

– Я не мог этого не знать, сын мой: это я крестил вас и Эдвина тридцать три года назад, на мельнице Кристиана Кея. Тогда я был аббатом монастыря святого Доминика вблизи Лестера. Теперь, раз вы приехали по поручению Эдвина, ваше родство уже не тайна?

– Да, мессир! Для Эдвина это перестало быть тайной месяц назад, а для меня только сутки назад.

Улыбка епископа стал еще теплее.

– Я так и думал! – воскликнул он. – Шериф, вероятно, увидел крест у вас на груди и поэтому вас не убил?

Рука Робина против воли метнулась к рукояти меча, но тотчас и опустилась. Взгляд преосвященного Антония был еще мягче его улыбки, и разбойнику стало стыдно за свой порыв.

– Я узнал вас, Робин Гуд, хоть и видел только издали, – произнес епископ. – Еще тогда мне показалось, будто вы похожи на шерифа, но это могло быть ошибкой. Потом он вернулся с окровавленным мечом и сказал, что вы ушли от него, а в глаза при этом никому не смотрел. Хорошо, что Господь свел вас с вашим братом. И вам, и ему это пойдет на пользу.

– Ему уже пошло! – неожиданно Гуд ощутил, что к нему возвращается его спасительное нахальство. – В Ноттингеме ожидается бунт, шерифу не уехать оттуда, а послать к вам было бы некого, не окажись я под рукой. Да, собственно говоря, и дело, с которым он меня прислал, Эдвин узнал от меня. Вот его письмо, прочтите!

Епископ Антоний взял тугую бумажную трубку, сломал печать и, прежде, чем развернуть свиток, неожиданно подошел к посланцу и положил руку ему на плечо:

– Болит? Вижу, что болит. Садись-ка, сын мой, на постель, не то, если ты рухнешь посреди моей кельи, придется звать братьев и отвлекать их от молитв, а кого-то уже и ото сна. Садись, садись. И выпей вот это.

Робин молча опустился на узкую лежанку епископа, взял из его рук стакан, в который тот налил несколько капель какого-то зелья из зеленой прямоугольной бутылочки, и ощутил, как по телу разливается тепло, а силы начинают возвращаться, и головокружение проходит.

– Монастырские настои творят чудеса! – епископ развернул письмо и внимательно прочел его, кажется, даже два раза. – Вот, оно как! Предполагал я нечто подобное, но надеялся, что это – мое старческое воображение. Спасибо, сынок, спасибо! А теперь расскажи мне все сам и как можно подробнее.

Выслушав рассказ Робина, преосвященный Антоний вновь сделался суров. Он придвинул к столу единственный в келье стул, сел и принялся писать, отрезав тонким ножом три полоски от большого листа бумаги. На каждой из полосок епископ писал, судя по всему, одно и тоже, но тщательно и аккуратно, очень мелко, чтобы поместить на небольшой бумажке достаточно большое письмо. Потом бережно свернул три крохотных свиточка и перевязал каждый шнурком.

– Леди Элеонора, – сказал он, закончив свою работу, – оставила мне четырех почтовых голубей, выращенных в замке Дюренштейн и привезенных ею оттуда. Она предвидела, что они могут понадобиться. Весь месяц я очень берег этих голубей, а недавно обнаружил, что их пытались отравить.

– Что, у вас здесь тоже завелись тамплиеры? – спросил Робин.

– Полагаю, их шпионы были здесь давно, – засмеялся преосвященный Антоний. – Этот монастырь, во-первых, не беден, во-вторых, имеет влияние в графстве, а в-третьих, это – резиденция епископа, значит, уже место, где этим демонам непременно нужно зацепиться. Я не вечен, а после моей смерти можно попробовать посадить здесь кого-то своего.

– Неужто они поднимаются даже так высоко? – Гуд почувствовал легкий холодок в груди. – Неужто могут замахнуться и на сан епископа?

– Если им служат иные короли, то почему не посягнуть и на епископский престол? Они пытаются противостоять Тому, Кому противостоять невозможно – Господу Нашему, и всячески ищут, с какой стороны можно нанести урон Христовой вере. Голубей отравить их шпион не сумел – я заметил, что кто-то подменил зерно в кормушке и высыпал его в окно. А наутро нашел на подоконнике двух мертвых пташек… Сейчас за голубями неусыпно наблюдает монах, которому я всецело доверяю. Сообщение, которое я на рассвете отправлю королеве, очень важное, поэтому я пошлю сразу трех голубей. А теперь тебе нужно отдохнуть, Робин. Лекарство лекарством, но ты выглядишь не лучшим образом.

– Знаю. – При епископе Гуду совсем не хотелось бравировать, да и сил на это уже не оставалось. – Если бы поспать часа три…

– Можно и дольше. – Его преосвященство взглянул на большие песочные часы, занимавшие угол стола. – Мне сказали, что ты приехал не один. Кто там с тобою?

– Малыш Джон. Вы видели его вблизи, поэтому Эдвин посоветовал мне войти к вам одному. Но зрение у вас слишком острое.

– Просто вы с братом очень яркие люди! – засмеялся епископ. – Иди к своему Малышу и ступайте в келью, которую вам наверняка уже приготовили братья. Утром вас разбудит колокол. Если хотите, приходите на утреннюю мессу.

Придти на мессу! Робин поймал себя на том, что для него это было бы почти таким же чудом, как нежданное обретение брата. Он, конечно, за эти годы много раз бывал в храмах, даже иной раз выстаивал почти всю вечернюю службу, но с мессы уходил задолго до ее конца, потому что перед ее началом никогда не исповедовался. Исповедь пугала его, а без исповеди нечего было и думать причаститься. И не то, чтобы Робин страшился доноса, нет, он верил, что большинство священников свято блюдут тайну исповеди. Но взять и рассказать о своей жизни! И что потом? Покаяться в ней? Но покаяться, значит с ней расстаться. Этого он тогда не хотел. Тогда? Робин вновь понял, что для него отныне существует жизнь до битвы на реке Уз и жизнь после нее, и вторая все дальше и дальше уносит его от первой.

А ведь брат Тук предлагал ему: «Исповедуйся мне!» Чудак! Ему-то в чем исповедоваться? Он и так все знает. Да и как он станет отпускать грехи, в которых сам же и участвует?

– И что же? – его голос дрожал, и он совершенно этого не стыдился. – Кто-то из вашей братии примет мою исповедь?

– Если хочешь, Робин, я сам тебя исповедую. – Епископ опять улыбнулся. – Думаю, у тебя много, чего накопилось на душе.

– И можно будет причаститься?!

– Если только исповедь будет искренней. Без этого Святые Дары окажутся не во исцеление, а во вред твоим душе и телу.

Глава 7

Ларец с каштанами

– Отворите, отворите! Ради Бога, впустите меня!

С этими словами человек в широченной меховой котте вновь принялся дубасить в створки ворот обеими руками, и хотя его стука не могли не услышать, для верности несколько раз пнул ворота ногой. Двое приехавших с ним всадников стояли позади, держа в поводу всех трех коней. Они не присоединились к своему, судя по всему, предводителю, во-первых потому, что производимого им грохота было вполне достаточно для того, чтобы пробудились и глухие, а во-вторых, прыгая и размахивая руками, он занял всю ширину ворот.

– Крика и шума столько, словно вся округа охвачена пожаром!

Наклонившись, Робин Гуд с любопытством рассматривал приезжих, освещенных факелом, который один из всадников держал в руке, и половинкой луны, как раз показавшейся из-за облаков. Однако, понять, что это за люди, было трудно: по одежде и лошадиной сбруе – человек в котте богат и знатен, но тогда почему с ним всего двое слуг (если слуг!), и что они делают среди ночи под стенами монастыря?

– Впустите! Мне угрожает опасность! Откройте, братья-монахи, или я погиб! – продолжал орать приезжий.

– Может, это сборщики податей? – предположил сидевший рядом с Робином на каменной скамье, за выступом монастырской стены, Малыш Джон. – Может, на них разбойники напали?

– Ты давненько не грабил сборщиков податей! – рассмеялся Робин. – Совсем все позабыл! Ну, когда же это они ездили таким малым числом? Раз. Когда же таскались где-либо ночью, а не находили безопасные места для ночлега? Два. Потом, среди них, конечно, всегда кто-то главный, но главный, а не единственный.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Да то, что для этого молодца в мехах его спутники вообще не существуют! Он кричит: «Откройте МНЕ!», «впустите МЕНЯ!», «Я погиб!». Занятный парень!

– Может, просто сумасшедший? – высказал Малыш еще одно предположение. – Интересно, монахи им откроют?

– Конечно, откроют, даже скачи за ними и впрямь две дюжины головорезов. Тогда бы просто быстрее открыли. Вон, смотри, уже идут отворять.

Этот разговор происходил между Робином и Джоном спустя почти месяц после их памятного первого появления в резиденции его преосвященства епископа Уорвикширского. За это время произошло многое, но самого главного: произошло ли то, что они так стремились предотвратить, друзья до сих пор так и не знали.

У королевы Элеоноры не было голубя, который знал бы дорогу из герцогства Австрийского в Англию, в Уорвикшир, поэтому ответ на свое послание епископ Антоний получил лишь спустя десять дней. Его привез обычный герольд-всадник[55].

Королева сообщала, что до Дюренштейна долетели все три голубя, причем долетели почти одновременно. Она благодарила его преосвященство за предупреждение и за тревогу о судьбе короля.

«Мы знаем о планах тамплиеров и братьев Грааля, – писала далее леди Элеонора, – но, в любом случае, ваше письмо дает нам дополнительные сведения, которые не могут быть незначительными».

Она явно знала больше, но воздержалась от лишних слов. Как не написала и о том, известно ли что-нибудь королю и окружавшим его преданным друзьям про роковое число – шестое декабря. Когда ответ был доставлен, наступило уже девятое декабря, то есть оставалось гадать, пытались ли зловещие «братья» совершить задуманное, или же их планы удалось сорвать до того, как они что-либо предпримут. О самом плохом, о возможности осуществления их чудовищного замысла не хотелось и думать.

Все эти дни Робин Гуд, или, как явствовало из грамоты, подписанной шерифом Ноттингема, сэр Робин Локсли, оставался в монастыре блаженного Августина. Оставался не потому, что ему того хотелось. Но уже на другой день после приезда, отстояв вместе с Малышом Джоном монастырскую мессу и впервые за много лет причастившись Святых Даров, Робин свалился в горячке, что произошло с ним впервые в жизни. Это было легко объяснить: не окрепнув после тяжелейшей раны, он провел сутки с лишним на ногах и в седле, проскакал более полусотни миль на пределе сил, своих и коня, да и одежда его была все же не достаточно теплой для пронизывающих зимних ветров.

Монахи заботливо ухаживали за больным, поэтому уже спустя три дня он пришел в себя и быстро начал восстанавливать силы. Однако брат Аврелий, главный монастырский лекарь, опасался, что горячка может повториться и, не дай Бог, окажется сильнее, чем в первый раз. Ко всему прочему, глубочайшая, длинная рана, едва успевшая зарубцеваться, в одном месте вскрылась. Правда, благодаря монастырским зельям, ее удалось очень быстро вновь заживить, но раненому нужен был покой, и брат Аврелий объявил: лежать нужно еще не менее двадцати дней.

Робин встретил это настояние с редкостной для него покорностью. Во-первых, он немного испугался горячки и вовсе не хотел, чтобы это мерзкое состояние вернулось. Но главное (в чем он опять-таки не хотел себе признаваться) это вновь оттягивало принятие окончательного решения: возвращаться ли в лес… Казалось бы, отпущение грехов, которое он получил, на которое, как он по-прежнему думал, у него было права, позволяло куда радостней думать о будущем. Если все старое ему прощено, то, возможно, десяток другой новых грехов окажутся не таким уже тяжким грузом, и от них можно будет вновь избавиться? Но эти беспечные мысли являлись и гасли, душа не принимала их. И сознание не принимало: Робин отлично понимал, что прощение он получил не за прошлое, а как бы за будущее, и если в этом будущем вновь станет прежним, то чудо Святых Даров исчезнет.

Малыш за эти дни съездил в Ноттингем, побывал и в Шервудском лесу и привез самые разные новости. Разбойники радовались, что с их предводителем ничего дурного не случилось, и просили передать, как ждут его, но только уже совсем здорового. Мэри сетовала, что не может приехать к возлюбленному, поскольку он болеет в мужском монастыре. «Представляю, что бы ты устроила, будь монастырь женским!» – ехидно подумал Робин, кода Джон передал ему слова подружки.

Но сильнее всего Робина обрадовало письмо от брата. Эдвин писал, как обычно, сдержанно и просто, однако видно было, что он искренне огорчен болезнью своего гонца. Шериф сообщал о продолжающихся волнениях в графстве, о том, что в городе их, слава Богу, удалось избежать. «Если бы тебя так не уважали и не боялись, милый Эдвин, так город бурлил бы сейчас хуже, чем отдаленные уголки графства!», – думал, читая эти строки, Робин. Еще брат писал о дурных вестях из Лондона: там один за другим вспыхнуло несколько бунтов, которые подавили, но большой кровью, а это в скором времени неизбежно повлечет за собой новую смуту.

Приехав с этим самым письмом, Малыш надолго остался в монастыре. Ему там нравилось. Нравилось ходить утром с монахами на службу, нравилось помогать им в разных послушаниях, нравилось вечерами подолгу сидеть на монастырской стене и размышлять. Своими мыслями простодушный великан неизменно делился с Робином, и тот не подшучивал, как бывало прежде, над его наивностью. В конце концов, эта наивность не мешала Джону быть отважным и преданным.

Монахи обожали Малыша. Им тоже нравилась его простота и открытость нрава. Но более всего им нравилось, как легко он выполняет любую работу, которую его просили сделать. Отправившись в лес за хворостом, он приносил охапку, которую не увез бы и осел, когда принимался рубить дрова, то даже самые толстые поленья разлетались под его топором от одного удара. Воду в трапезную он носил не ведрами, но просто брал с собою к колодцу двадцатипятиведерный чан, наполнял его, приносил за ручки и водружал на скамью, обеспечивая братию водой для всяких нужд на целый день.

В разговорах с Робином Джон все время вспоминал шерифа. Он по-прежнему был в восторге от того, что тот оказался его, пускай и названным, но все же братом, десять раз пересказывал разговор с ним (они сумели поговорить довольно долго в тот день, когда Малыш приехал из монастыря и сообщил о болезни Робина). Гуд, в который раз, дивился на своего друга: и это тот самый Малыш, который начинал злиться, стоило упомянуть самое имя ноттингемского шерифа?

Отлежав положенные двадцать дней (не без нарушений и самовольств, но все же довольно прилежно), Гуд встал с постели. За эти дни его дважды навещал епископ, и каждый раз Робин ожидал назидательного разговора, укоризненных вопросов и добродетельных советов. Но ничего подобного не происходило: его преосвященство даже не спросил, куда собирается ехать его гость, покинув монастырь. Поправившись, Робин сам попросил о встрече и, придя в памятную ему келью с большим дубовым столом и длинными книжными полками, напрямик спросил епископа Антония, что ему делать дальше. Тот явно ожидал этого вопроса, но, кажется, не подготовил никакого ответа. Выслушав взволнованные, немного сбивчивые слова Робина, преосвященный спросил:

– Ты любишь своего брата?

– Увы, да! – не без горечи признался Гуд. – Я бы этого не хотел, но он не оставил мне выбора: мало, кто насолил и нагадил ему меньше моего, а он поступил со мной именно так, как поступает брат в отношении брата.

– Очень хорошо, – кивнул епископ Антоний. – Прости, но я задам еще очень интимный вопрос: а Бога ты любишь?

Робин растерялся. Он никогда в жизни не думал об этом.

– Я… Как можно это оценить?

– Очень просто. Ты смог бы сделать для Бога то, что Он сделал для тебя?

– Пойти на крест?! Но… разве Бог в этом нуждается?

И вновь лицо епископа осветилось той самой спокойной, кроткой улыбкой, которая так меняла его суровые черты.

– Вот в этом и разница, Робин! Любить, это, прежде всего, понимать, что нужно тому, кого ты любишь. Твой брат это понял.

– Эдвин лучше меня! – без всякой горечи, с жаром воскликнул Гуд.

– А Бог лучше нас всех! – спокойно кивнул преосвященный Антоний. – Поэтому Он видит нужды каждого из нас, и каждому предоставляет именно то, в чем этот человек нуждается. Другое дело, что Он дал нам свободу воли, и мы можем принять Его помощь, а можем оттолкнуть ее. Если Он спас тебя от смерти, потом привел к твоему брату и дал увидеть его любовь, если потом Он направил тебя сюда и позволил причаститься Своих Святых Тайн, то неужто это не ответ на все твои вопросы?

– Но тогда, что же мне делать?! – почти с отчаянием воскликнул Робин. – Я повел за собой слишком многих людей, которых не могу бросить на произвол судьбы!

– Никто и не требует этого от тебя. Во всяком случае, те, кто больше всех любят тебя – Наш Господь Бог и твой брат. Благословляю тебя еще неделю прожить в монастыре – брат Аврелий говорит, что тебе необходимо окрепнуть. Потом, надеюсь, ты сможешь принять решение.

До истечения отпущенной епископом недели оставался всего один день, когда ночью вся обитель пробудилась от криков и стука в толстые дубовые доски ворот. Как раз в это время Робин и Малыш беседовали, поднявшись на стену и усевшись на давно облюбованной Джоном каменной скамье. Сверху было хорошо видно, как неистовствует приезжий, хотя на освещенной лунным ломтиком равнине не было видно ни одной живой души – никто не преследовал троих беглецов.

Монахи отворили ворота, и вся троица ворвалась на монастырский двор, причем, человек в меховой котте, едва его впустили, метнулся к своему коню и стащил с его седла объемистый, судя по всему, тяжелый дорожный мешок.

– Кто вы такие, и какая беда привела вас среди ночи в наш монастырь? – спросил брат Келвин, тот самый немолодой монах, что месяц назад впустил сюда и Робина с Малышом.

– Знаете ли вы, что в Лондоне – страшный, кровавый бунт? – спросил, слегка заикаясь, человек в мехах.

Брат Келвин перекрестился:

– Спаси и сохрани! Мы знаем, что не так давно бунт был подавлен.

– А вчера он вновь начался! Восставшие ремесленники захватили оружейные склады в Тауэре: предатели-воины открыли им ворота. Началось все с одного ужасного известия. Не знаю, правда ли это?..

При этих словах голос приезжего, и без того дрожавший, сорвался и перешел в истеричное рыдание.

– Успокойся, сын мой! – монах сохранял невозмутимость. – Что это за известие?

– О том, что Ричард Львиное Сердце убит!

– Но этот слух распространяли и ранее. Он ничем не подтвержден.

– Но вчера приехал какой-то рыцарь из Австрии. Он сказал, что видел своими глазами смерть короля! О, если это так, бунта ничто не остановит!

И приезжий разрыдался, закрыв лицо рукавом своей котты.

– Не всему и не всегда нужно верить! – воскликнул брат Келвин, но и в его голосе послышалась дрожь. – Господи, не дай подтвердиться этой вести! Ты не ответил на мой вопрос, сын мой: кто ты такой и почему прискакал сюда?

– Я? – казалось, приезжий совсем растерялся. – М-м-м… я купец, лондонский купец, меня зовут Джефри Лоуренс. Среди бунтовщиков многие должны мне большие деньги, и они хотели убить меня, чтобы не отдавать долги. Я и двое моих слуг с трудом ушли от разъяренной толпы, но когда выбрались из города, то увидели, что человек сорок верховых нас преследуют. Много часов мы пытались от них уйти, но они не отстают. Еще в Лондоне верные люди сказали мне, как высоко все уважают здешнего епископа, и как надежно укрытие в этих стенах. Умоляю, дайте мне убежище, братья! Я сделаю щедрые пожертвования вашему монастырю!

– Ну, хотя бы врал поумнее! – Робин не мог удержаться от смеха. – Поверить, что какого-то купца, будь он хоть самый богатый человек в Лондоне, станут преследовать сорок бунтовщиков? И это, когда можно грабить тех, что не успели сбежать? Он еще и дурак, как я погляжу!

– Но кто он? – недоумевал Малыш.

– Да мне и самому любопытно. Пойдем-ка, Джон, спустимся и посмотрим, куда отведут этого «купца»? Не к епископу же…

– Будить его преосвященство ради какого-то трусишки?! – возмутился Джон.

– Будь покоен, – усмехнулся Робин, – слух у епископа хороший, значит, он уже не спит.

Гуд оказался прав. Приезжие едва успели войти в трапезную, как навстречу им показался сам преосвященный Антоний. Это изумило обоих разбойников, последовавших за беглецами и монахами: епископ едва ли удостаивал такой встречи многих из посетителей своей резиденции. Но первые же слова, произнесенные его преосвященством, сразу разъяснили все происходящее.

– Мир вам! – воскликнул епископ, появляясь на пороге трапезной и поднимая руку для благословения. – Никак не ожидал увидеть вас под кровом этой обители, ваше высочество!

Приезжий остановился, воздев руки, словно слова преосвященного застигли его врасплох. Должно быть, он не думал, что епископ его узнает. Но затем принц Джон, а теперь все поняли, что это именно он, шагнул вперед и произнес, задыхаясь от волнения:

– Да, ваше преосвященство, это, увы, я! Если бы мне не удалось бежать из Лондона, меня бы уже не было в живых… Верно, завтра бунт охватит всю Англию, и если Ричард действительно убит, то все кончено! Прошу вашей милостивой защиты и убежища…

Епископ Антоний слушал, склонив голову, когда же поднял ее, его лицо показалось всем еще более твердым и суровым, чем обычно.

– Я никому и никогда не отказывал в убежище. – Произнес преосвященный Антоний. – Не откажу и вам, принц, хотя во всем, что сейчас происходит, вашей вины больше, чем чьей-нибудь иной. Вы наделали столько бед, повергли страну в бездну таких бедствий, что она теперь на грани внутренней войны и гибели.

– Я знаю, я знаю! – вскричал его высочество, и в его голосе опять прозвучали слезы. – И ведь она говорила мне… моя матушка! Она говорила, что я ничего не умею. А я… я очень хотел быть королем. Каюсь вам, ваше преосвященство: я втайне желал смерти своего брата… И вот теперь, если он и вправду погиб, конец и мне, и Англии, и всему, всему, всему!

– Прекратите! – твердый голос епископа заставил впавшего в истерику принца очнуться и слушать. – Если случилось это страшное несчастье, и Господь призвал к Себе величайшего воина, героя и государя, то это не означает, что мы должны смириться с гибелью страны, которую он прославил и укрепил. Сын его величества еще младенец, и, надеюсь, молодая королева сейчас в безопасности: ваша мать не зря отправила ее из Лондона в более спокойное место. Но на маленького наследника сейчас нельзя надеяться – первым после Ричарда престол наследуете вы, принц. И вам необходимо бороться за свою власть.

– Ах, епископ! Речь-то сейчас не о моей власти, а о моей жизни! – совсем уже плаксиво воскликнул принц Джон. – Слышали бы вы, как эти люди кричали: «Смерть разорителю Англии! На виселицу Джона!».

– И вы даже не пытались собрать верных вам людей, призвать преданных рыцарей с их дружинами?

– Да нет у меня преданных рыцарей! – его высочество закашлялся от слез. – Мне был предан один граф Лестер, но теперь, кажется, и он в стане врагов! Кажется, я видел его среди воинов, осаждавших мой замок…

– Граф Лестер был в стане врагов с самого начала! – отрезал епископ Антоний. – Он – один из тайных братьев ордена тамплиеров в Англии, да будет вам это известно.

Принц Джон, которого это сообщение, похоже, совсем добило, ничего не успел, а возможно, и не смог ответить. В трапезную, где кроме принца со слугами и епископа находились еще двое монахов да пристроившиеся в дверях Робин и Малыш, стремительным шагом вошел брат Аврелий.

– Ваше преосвященство! – монах говорил срывающимся голосом, потому что через двор и по лестнице он бежал. – К монастырю приближаются два конных отряда, не менее сотни вооруженных воинов. Мне кажется, у них враждебные намерения.

– Это они! Они! – закричал принц, совершенно теряя голову от охватившего его страха.

– Поднять мост! – приказал епископ. – Звонарю бить набат. Всем вооружиться и занять оборону на стенах. Быстрее! Вас, ваше высочество, я отведу в келью, где вы сможете отдохнуть, а самому мне надлежит быть с братьями, на стенах обители.

Монахи бросились выполнять распоряжение. Робин подошел к преосвященному и спросил:

– Для нас с Малышом найдутся луки? В обороне мы можем очень пригодиться.

– Луки найдутся, – чуть улыбнувшись, ответил епископ. – Говорят, ты – лучший стрелок во всей Англии?

– После королевы Элеоноры! – скромно признался Гуд. – По уверениям многих, самая лучшая все же она. Но, – тут он понизил голос. – Если этих людей так много, и если это – настоящие воины, то долго нам не продержаться.

– Знаю, – согласился епископ. – Но сутки у нас есть, а за это время можно многое предпринять. Мы не можем сейчас допустить, чтобы они убили принца.

– Да понимаю я это! – прошептал с досадой Робин и добавил уже совсем шепотом: – Только обидно, что вы и ваша братия будете рисковать жизнью из-за такого ничтожества…

– Что поделаешь! – вздохнул его преосвященство. – Полагаю, принцу не случайно посоветовали скрыться именно в этом монастыре. Лестер хочет убить двух зайцев – устранить реальную власть в Англии и разделаться со мной. Он наверняка знает, что я собрал немало свидетельств о деятельности тамплиеров. Моих записей достаточно, по крайней мере, для того, чтобы изгнать орден из нашей страны. Найти эти записи, сжечь и уничтожить меня, – вот вторая цель вашего «доброго дядюшки», Робин.

– Я сверну ему шею! – в бешенстве прорычал Гуд.

Принц Джон все это время стоял в прежней позе, судорожно прижав руки к груди и дико озираясь по сторонам, будто искал в одной из стен лазейку, чтобы юркнуть туда и исчезнуть. Вдруг он схватил свою сумку, что все это время лежала у его ног, бросился к епископу и трясущимися руками вытащил из сумки объемистый ларец, красиво отделанный серебром и агатами.

– Вот! – выдохнул он. – Я взял это, надеясь, что смогу выбраться из Англии. Ваше преосвященство, возьмите половину этих богатств, они бесценны… Возьмите и помогите мне скрыться! Ведь наверняка же у вас здесь есть какой-нибудь подземный ход, что-то в этом роде… Берите даже не половину, берите две трети и спасите меня!

– Это же ларец ее величества! – в голосе епископа гнев смешался с презрением. – Вы что, украли его?

На круглом безбородом лице принца Джона появилось выражение беспомощной обиды. Это выражение усиливали полоски слез и красные пятна, выступившие не его щеках.

– Королева наверняка хотела продать все свои драгоценности, чтобы выкупить Ричарда! – всхлипнул Джон. – Если он мертв, ему это уже не нужно. И если мать не сделала этого для него, то уж пускай сделает для меня! Она же не захочет, чтобы я тоже умер… Возьмите три четверти, бежим вместе!

Руки его высочества тряслись еще сильнее, однако он сумел, вытащив из-за пояса кинжал, подковырнуть замок ларца и, напрягая все силы, сломать его. Крышка откинулась, принц схватил ларец за края, повернул на бок. И по каменным плитам пола, покатившись, запрыгали круглые темные орехи.

– Каштаны! – изрек Малыш, поднимая один орех и с хрустом его разгрызая. – Жаль, их не поджарили…

– Каштаны?! – взвизгнул принц, безумными глазами глядя на содержимое ларца. – Что… что же это?! Проклятая старуха обманула меня?!

– Вас и всех своих врагов, – спокойно сказал епископ Антоний. – Леди Элеонора давным-давно переправила все свои драгоценности в Австрийское герцогство, чтобы собрать выкуп и освободить короля. И, возможно, это помогло: сердце подсказывает мне, что тамплиеры, по своему обыкновению лгут, либо сами не знают правды. Я верю, что Ричард жив.

– Ох, хоть бы так! – Малыш поднял и отправил в рот еще пару каштанов. – Хоть бы так… Спаси Бог от такого короля, как вот этот… Тезка, тоже мне!

– На стену, Малыш! – Робин потянул своего друга за рукав. – Успеешь еще доесть орехи, а покуда нам надо для начала заставить этих наглецов держаться в отдалении от стен монастыря, чтобы они не накидали сюда горящих стрел или еще какой-нибудь дряни. За мной!

И, понизив голос, добавил:

– Пока они окончательно не обложили монастырь осадой, ты должен прорваться и ехать в Ноттингем. Никто, кроме Эдвина, нам сейчас не поможет. Спустишься по веревке с другой стороны стены, отнимешь коня у первого же мерзавца, который на тебя кинется, а я уложу из лука всех, кто попробует тебя остановить. Справишься?

– Кто б сомневался? – Малыш немного обиделся. – Если найдется достаточно прочная веревка. Говорят для любого разбойника приготовлена веревка, которая его выдержит.

– Пошути, пошути…

– Да ладно, это я с горя! – вздохнул Малыш, поспешая вслед за другом через монастырский двор. – Мне ж обидно, что я не буду здесь рядом с тобой.

– Гораздо полезнее ты будешь, если сумеешь позвать на помощь моего брата. У шерифа Уорвикшира маленькая дружина, и он не так уж отважен, а все остальные… Словом, скачи во весь дух, Малыш!

– Постараюсь! – вновь вздохнул великан.

И добавил, чтобы окончательно утешиться:

– Стреляю я все равно так себе.

Глава 8

«Подарки дядюшки Винсента»

Веллендер узнал о восстании в Лондоне раньше многих других – еще в дни первого бунта, месяц назад, он отправил туда нескольких своих людей, чтобы они наблюдали за событиями и, в случае чего, сразу ему доложили. Узнал шериф и о вероятном бегстве из столицы принца Джона, что нисколько его не удивило, он лишь ломал голову над тем, куда мог направиться трусливый наследник престола. Лондонский порт в устье Темзы был захвачен восставшими ремесленниками в первые же часы, и не было сомнений: они не выпустят беглеца из гавани. Значит, Джон (если он жив) направился на север, чтобы добраться до какого-нибудь другого порта, возможно, в Бостон, возможно, в Гуль. Знать бы, в самом деле, куда его понесет? Шериф Ноттингема не питал любви к брату короля, однако сейчас, когда всех потрясла еще одна, на сей раз, якобы подтвержденная очевидцем, весь о гибели Ричарда, Веллендер отлично понимал: сохранить Джона, значит сохранить возможность восстановления порядка.

Роковому известию сэр Эдвин не поверил. Конечно, мучительное сомнение преследовало его – слишком многое совпало: привязка к зловещему числу шестое декабря, сроку, назначенному «братьями Грааля» для убийства короля, отсутствие новых известий от епископа, с которым поддерживала связь леди Элеонора… Но шериф отлично знал, с какими хитрыми и опытными врагами имеет дело, и не сомневался: бунт они планировали давно, а «свидетель смерти короля» стал лучшим поводом для этого бунта.

Едва прибыл гонец из Лондона, Веллендер распорядился арестовать всех, кого хотя бы подозревал в связи с орденом тамплиеров. Как он и ожидал, Ганнесимуса в его доме не нашли – магистр успел скрыться. Остальные, попавшие в его руки «братья» клялись, что они – верноподданные короля и никакого бунта не готовили. В Ноттингеме действительно до поры было вроде бы спокойно: месяц назад шериф дал понять главам городских гильдий, которых собрал на площади у ратуши, что в случае восстания первыми повесит их. И ремесленники утихомирились. Сейчас они тоже вели себя мирно, хотя вести из Лондона, куда позже, но дошли и до них.

Сэр Эдвин разослал гонцов ко всем рыцарям округи, у которых были свои дружины, и которым он вполне доверял, попросив прислать ему хотя бы по десятку воинов, а по возможности, приехать вместе с дружинами. Четверо приехали и привезли от двух до трех десятков верховых, еще трое отделались пятью, семью и десятью пешими воинами. На большее Веллендер и не рассчитывал, это было очень даже неплохо. Ему предстояло решить, ехать ли в ближайшее время к Лондону, на помощь тамошнему шерифу, который, как ему сообщили, пытался, но не мог навести в городе порядок и в итоге засел у себя в замке, либо послать туда дружину с одним из рыцарей, а самому оставаться на месте. Приказов, само собой, не поступало никаких, значит, нужно было принять верное решение самому.

Городские бунты, как правило, не длились долго: едва оказывались захвачены винные погреба, как толпу охватывало сперва буйное лихое веселье, потом безумие. Предводители восставших ссорились между собой, возникали кровавые распри, и, воспользовавшись этим, власти быстро наводили порядок, хотя урон от таких встрясок всегда бывал очень большой.

В этот раз все было куда страшнее. Во-первых, волнения длились долго и, хотя, казалось бы, на время стихли, но огонь тлел, и было ясно, что довольно одной искры, чтобы он запылал с новой силой. Во-вторых, впервые за долгое время городской бунт быстро распространился не только на окрестности Лондона, но и на несколько соседних графств, подняв изнывающих от поборов вилланов, к которым присоединились и некоторые небогатые рыцари: налоги и поборы принца Джона сделали их едва ли не беднее своих крестьян. И, в-третьих, волна восстаний только внешне выглядела стихийной – ее умело раздували и направляли. Кто это делает, было совершенно очевидно.

Совершенно очевидно было и другое: остановить эту волну могла только власть. А ее-то и не было! Молодая королева, супруга Ричарда Беренгария, оставалась в каком-то отдаленном замке, где ее и маленького сына короля строго охраняли преданные Элеоноре Аквитанской рыцари и воины. И, слава Богу! Уж ей-то сейчас никак не стоило появляться вблизи роковых событий – не было сомнений: организаторы смуты будут рады покончить с семьей короля.

Не было в стране и Элеоноры, которая, конечно, сумела бы привлечь преданных людей (а ее любили и уважали почти все графы, бароны, почти все рыцари королевства), и с помощью этих людей, вероятно, унять бунтующих.

Оставался фактический виновник смуты: принц Джон, сумевший за два годы отсутствия своего брата натворить таких безобразий, что ненависть к нему вспыхнула даже среди всегда преданных дому Плантагенетов[56] людей. Никто ведь не знал, что принц во многом действовал по указке вероломного графа Лестера, «брата Винсента», тайного рыцаря ордена тамплиеров. Да кабы и так! Человек, не имевший своей воли, целиком подпавший под влияние заведомого врага, что ж это за король? Но выбора все равно не оставалось. Если предположить худшее: Ричард не вернется, и не менее худшее: не вернется Элеонора, то необходимо было, ценой даже самого жестокого давления погасить бунт и заставить подданных принимать того короля, какой им остался, это самого Джона, чтоб ему икалось в седле, на полном скаку!

Нежданное появление Малыша и привезенная им весть словно бы сняли камень с души шерифа: по крайней мере, он знает, что нужно делать сейчас. И куда легче сознавать, что не только ради идиота-принца, но и ради (вероятно, в первую очередь!) епископа Антония, которого магистр и его «братья» хотят уничтожить не меньше, если не больше, чем наследника короля.

Расспросив Малыша Джона о том, как выглядели, как были вооружены отряды осадивших монастырь бунтовщиков, Веллендер без труда понял, что это не городские ремесленники, наспех напялившие украденные в крепости доспехи. Это были обученные воинские дружины. Кто? Откуда они взялись? Над этим сэр Эдвин недолго ломал голову.

Он немало слышал о том, как быстро, в случае надобности, организуют свои отряды тамплиеры, используя заранее подготовленных наемников. Другое дело, что в Англии, где до сих пор ордену не удавалось открыто укрепить свое влияние, храмовники должны были маскировать эти отряды, выдавая их за рыцарские дружины (которыми для вида командовал какой-либо рыцарь, но которым платил орден). Но, так или иначе, а они появлялись там и тогда, где и когда становились необходимы магистру.

Веллендер ясно видел, что в Ноттингеме бунта не будет. Задавленный в зародыше, он должен был теперь созревать очень долго. Поэтому шериф решился уехать, оставив в городе две призванные накануне рыцарские дружины, общим числом сорок семь человек, и доверив командование своему старому приятелю, недавно вернувшемуся из Крестового похода рыцарю Эмануэлю Фламу. (Старина Мануэль был один из тех, кто однажды, несколько лет назад, рискнул вызвать шерифа Ноттингема на турнирный поединок и долго потом оплакивал свой новенький шлем и добытый в Палестине щит с золотыми насечками).

С собой сэр Эдвин взял всю свою боевую дружину, сорок человек проверенных бойцов и дружину одного из подоспевших ему на помощь рыцарей, юного Конрада Дадли. Восемнадцатилетний Конрад рвался в бой, отчаянно сожалея, что в Ноттингеме все так спокойно, а в Лондон никто его не зовет, ну, вот, пускай и повоюет! Дружина у него была самая большая – двадцать семь воинов, из которых многие имели опыт Крестового похода, а значит, стоили немало.

Они ехали боевым маршем, с небольшими остановками, и, выехав из Ноттингема перед полуднем, к ночи вырвались на равнину, заросшую редкими кущами деревьев, отделявшую окрестности Уорвика от монастыря святого блаженного Августина.

Взглянув издали, Веллендер понял: оправдались самые худшие его предположения: монастырь был окружен. Вдоль стен, насколько хватало глаз, полыхали костры и факелы, слышалось конское ржание, в отдельных местах виднелись наспех установленные шатры. Здесь явно собрались не только те сто с небольшим воинов, что подскакали к стенам обители сутки назад. Их бы никак не хватило даже для того, чтобы так плотно оцепить стены с одной стороны, а, судя по всему, по другую сторону кольцо смыкалось.

– Вот, дьявол! – вскричал сэр Эдвин, осадив коня, чтобы издали оценить обстановку. – Да их тут шесть-семь сотен.

– Откуда же столько взялось? – спросил в недоумении Малыш Джон, во все время похода не отстававший от названного брата, хотя накануне ему уже пришлось проделать этот самый путь с такой же скоростью, только в обратном направлении. – Я же помню, сколько их было…

– Значит, все это время они прибывали и прибывали. Будь покоен: граф Лестер, а это его работа, заранее разослал гонцов по всей округе, сообщая, что ненавистный принц Джон, желавший сбежать из Англии, застигнут врасплох в этом монастыре. Вот сюда и сбежались обиженные со всех окрестных сел, да, наверное, и мастеровые из Уорвика. Помнится, полгода назад у них отняли право на создание какой-то новой гильдии, затребовали сумасшедший налог, и им есть, что припомнить его высочеству.

Голос шерифа не выдал ни растерянности, ни тревоги, и Малыш тотчас успокоился.

– Но ведь им не взять монастыря? – с надеждой спросил он.

– Пока нет. Ночью преимущество всегда у тех, кто сверху, а не снизу: осажденные видят осаждающих, а те их нет. Утром положение изменится. Монахов человек около пятидесяти, многие из них – бывшие воины. Нападающих раз в десять двенадцать больше, но из них воевать умеют сотня, может, две. Если начнется штурм, потери будут страшные, что и нужно моему «дорогому дядюшке»: чем больше людей потеряют взбаламученные им крестьяне и мастеровые, тем злее они станут, тем более кровавая бойня может разыграться, если они возьмут монастырь.

– Что же нам делать? – вновь огорчился Малыш.

– Атаковать, – спокойно ответил Веллендер.

– Нас шестьдесят семь человек! – высказал сомнение рыцарь Конрад. – Против шести или семи сотен…

– А кто сказал, что мы атакуем их сразу всех? – пожал плечами шериф. – Ну-ка Джон, сними лук с плеча, да поехали, попортим им настроение!

Как и ожидал сэр Эдвин, вблизи оказалось, что осаждающие, в основной массе, достаточно пестрый сброд, с самым разным вооружением: кто в подобие доспехов, кто вообще без таковых. Они расположились перед монастырскими стенами примерно в пяти туазах (видно тех, кто сунулся ближе, уже доставали стрелы Робина и некоторых метких монахов!). Пока идти на штурм никто не собирался, люди разложили костры и сидели вокруг них группами, шумя, бранясь, либо что-то горячо обсуждая. Некоторые пускали по кругу фляги и бутыли, определенно не с водой. «В ближайшее время винным складам Уорвика не с чего будет платить налог!» – Поначалу никто даже не обратил особого внимания на двоих всадников, безнаказанно приблизившихся к одной из наиболее многочисленных групп. Эту группа была особенно шумной, и тон задавали несколько воинов, в добротных кольчугах, с луками за спиной, с мечами у пояса. Веллендер сразу вспомнил: точно так же были вооружены и одеты люди, напавшие на епископа и его свиту по пути в Йоркшир, так же выглядели наемники, примкнувшие к шайке Робина во время битвы на реке Уз.

– Мой в синем плаще, твой – левее! – шепнул Эдвин Джону. – Потом мои два справа, твои два – слева. После уходим!

Джон кивнул. Сработал опыт беспрекословного подчинения, и он не стал ни уточнять, ни переспрашивать. Две тетивы зазвенели одновременно, и двое воинов рухнули лицом вперед, причем один угодил головой в костер. Остальные вскинулись, рванулись, оглядываясь, между тем, вновь послышался звон, и еще двоих достали рванувшиеся из темноты стрелы. Сэр Эдвин гордился своим умением моментально перезаряжать арбалет, благодаря этому он не отставал в скорости стрельбы от Джона, который стрелял из лука. Оба успели выстрелить еще по разу и уложить еще двоих, покуда все повскакали с мест, похватали оружие, начали садиться в седла.

Кони были далеко не у каждого, и в погоню за двумя дерзкими всадниками пустились не более двадцати человек, хотя происшедшее видели многие, и по лагерю осаждающих пронеслись крики, началось общее движение.

Те двадцать, что сгоряча, освещая себе путь всего двумя факелами, ворвались вслед за шерифом и Джоном в рощу, тотчас попали в кольцо всадников, и все было кончено почти сразу. Уйти не успел никто.

– Ага! Как мы их! – вскрикнул в восторге Малыш.

И осекся, увидав помрачневшее лицо Веллендера.

– Велика честь! – поморщился шериф. – Из тех, что за нами поскакали, всего пять или шесть воины. Остальные – здешние вилланы, умыкнувшие лошадей из хозяйского табуна. Смотри – даже седел нет, и уздечки самодельные. Что ж ты радуешься их гибели, а Джони? На их месте мог быть и ты, не пойми вы с Робином вовремя, кто и для чего вас использует!

– Правда! – сокрушенно проговорил Малыш. – Это я не подумавши…

– А я, подумавши! – зло отрезал Эдвин. – Все равно четверть из них придется уложить. Если не больше. Эй, воины, слушай команду: перестроиться клином! Арбалеты наизготовку. Зажигай факелы. Ждем атаки.

Атака не замедлила последовать. Видно те (или тот), кто командовал осаждающими, не поспел к месту событий, находясь по другую сторону лагеря, а то, возможно, не направил бы следующий отряд так же необдуманно и губительно, прямо под дождь вражеских стрел.

И только после того, как еще человек пятнадцать, в этот раз ринувшихся более или менее организованным конным строем на невидимого противника, тоже полегли среди освещенной факелами дубравы, до остальных дошло, что вроде бы небольшая рощица скрывает не нескольких наглых стрелков, а большой, хорошо вооруженный отряд.

В лагере поднялся уже настоящий шум и гвалт, стало видно, что ближе к центру растянутой вдоль монастырских стен цепи начинают садиться в седло и строиться не менее сотни воинов, которыми определенно кто-то четко и умело командует.

– Так, ясно! – сэр Эдвин усмехнулся, видя, что разгадал реакцию противника заранее. – Сейчас они поскачут сюда, чтобы выкурить нас из рощи, просто засыпать стрелами. Ну, а сразу зарядить арбалеты? Нет? Я так и думал. Ну, так мы не станем вас дожидаться! Вперед! Обходим по кругу и в тыл!

Далее произошло то, чего никак не ожидали разношерстые обитатели лагеря. Из рощи бешеным аллюром вырвался конный отряд и ринулся прочь, описывая дугу и направляясь к более густой и обширной роще, что начиналась левее монастыря.

Дерзкие нападавшие явно стремились уйти от сражения с превосходящими силами противника.

Возможно, командующему лагерем подумалось, что его и его людей заманивают в ловушку. Сейчас они поскачут вслед за этим отрядом, а там, среди мощных дубов и ивняка, их будет поджидать вдвое, а то и втрое большее число врагов. А, возможно, цель этих невесть, откуда взявшихся стрелков – просто увести их из-под стен монастыря, чтобы дать возможность епископу и принцу Джону удрать, воспользовавшись какой-нибудь лазейкой?

Так или иначе, никто не поскакал наперерез шерифу и его отряду. А зря. Веллендер и не думал уводить своих людей. Наоборот: описав дугу, всадники вырвались из дубовой рощи и обрушились на осаждающих по другую сторону стен. И произошло то, на что сэр Эдвин рассчитывал с самого начала: расположившаяся здесь пешая дружина, не выдержав шквальной атаки, отступила. А отступать ей было некуда, кроме, как к высокой монастырской стене, которая, конечно, могла прикрыть воинам тыл. Но с этой самой стены на них тотчас посыпались стрелы.

Многоголосый вопль, долетевший до тех, кто остался на равнине, открыл им истину, они поняли, куда девались загадочные стрелки, только что, казалось, позорно спасавшиеся бегством. Но придти на помощь своим конные дружинники не успели – нападавшие вновь отступили в лес. Правда, на этот раз в отряде Веллендера не обошлось без потерь: в столкновении возле стены один из его воинов был убит, другой получил тяжелую рану в правую руку. Однако, это не шло ни в какое сравнение с потерями осаждавших – в общей сложности во время трех стычек они потеряли не менее шестидесяти человек.

– Что теперь? – спросил Конрад Дадли, когда, вновь промчавшись через рощу, всадники остановились. – Такого темпа лошади долго не выдержат, шериф!

– Всадники тоже, – кивнул Веллендер. – Теперь ждем. Если они, наконец, рискнут нас преследовать, то их будет не более двухсот – остальные или без лошадей, или никудышные наездники. Первые ряды мы успеем срезать стрелами: они не увидят нас, а мы их увидим. С остальными придется рубиться. Потушить факелы.

– Тучи расходятся, – тревожно произнес подъехавший поближе к Эдвину Малыш Джон. – Если покажется луна…

– Она на ущербе. И лунный свет искажает расстояние. Пускай. Хотя лучше бы было совсем темно. Все равно боя не избежать. Ждем.

Однако, не совсем неожиданно для шерифа, но несколько раньше, чем он ожидал, дело приняло другой оборот. Судя по гулу сотен подкованных копыт, к роще, за которой они укрылись, действительно скакал большой отряд. Но внезапно он остановился, причем достаточно далеко. Выглянув из-за стволов, сэр Эдвин и Конрад увидели, что от группы верховых, освещенной десятком факелов и светом проглянувшей в прорехах туч луны, отделился один всадник и, проехав половину расстояния до рощи, встал. Лунный свет очертил мощную фигуру вороного дестриера и силуэт человека, на голове которого тускло блистал шлем. Ни кольчуги, ни гамбезона видно не было – с плеч всадника скользил белый плащ, и на его груди ясно виднелся алый восьмиконечный крест.

– Ну вот, наконец-то мы вышли из тени! – сквозь зубы прошептал Веллендер. – Знак ордена тамплиеров!

– Эй, за деревьями! – прокричал всадник, поднимая руку. – Я командую этим отрядом и хочу говорить с вашим командиром! Покажитесь!

– Обманет! Ой, обманет! – вскрикнул Малыш, увидав, его названный брат направляет коня к равнине. – Вдруг обстреляют?

– Держите его под прицелом! – не оборачиваясь скомандовал Эдвин и выехал из-за деревьев.

На этот раз Веллендер был не только в полном военном облачении (кольчуга, гамбезон, шлем, кольчужные чулки и перчатки, как ни тяжело все это таскать), но и на груди его, поверх гамбезона, блестела серебряная цепь с привешенным на ней оттиском королевской печати. Знак своей власти шериф надевал обычно только в праздничные дни – в Ноттингеме, да и за его пределами, все, кому это было нужно, и так знали его в лицо. Вражеский предводитель, хотя он был довольно далеко, заметил цепь и понял, что это такое.

– Кто вы? – закричал он, и его голос выдал некоторое удивление. – Неужто сэр Мартин Уимберлей, шериф Уорвикшира? А до меня дошли слухи, будто восставшие вас убили!

«Так вот, почему здесь нет людей местного шерифа! – пронеслась у Веллендера тревожная мысль. – Об этом негодяй подумал заранее… И не восставшие убили шерифа: бедняга Уимберлей был не так уж крут, на него вряд ли обрушилась бы народная ярость. С ним наверняка покончили подосланные убийцы, чтобы некому было навести порядок!».

– Ничего не знаю ни о каких слухах! – крикнул сэр Эдвин. – И я не Мартин Уимберлей. Меня зовут Эдвин Веллендер, я – шериф Ноттингема, и, предваряя ваш вопрос, что делаю на земле этого графства, отвечу сразу: сейчас опасность грозит всей Англии, а значит, любой, кто служит ее королю, должен сделать все, чтобы прекратить бунт. Теперь назовите ваше имя, сэр. Хотя, сто против одного, что я его знаю!

– Вот как! – грозное имя ноттингемского шерифа, казалось, смутило тамплиера. – Не могу не уважать вашего рвения, мессир, но оно бессмысленно. Ричард Львиное Сердце убит. Его брат – ничтожество и вор: он сбежал из Лондона, похитив драгоценности своей матери, и думал покинуть Англию. У нас нет короля. Мое имя, раз вы хотите его знать, – Винсент Хедли, граф Лестер, я – помощник магистра ордена тамплиеров в Англии. Понимая, что страна сейчас в опасности, мы приняли решение взять власть в свои руки, дабы навести здесь порядок. И, если вы действительно умный человек, то поможете нам, а не станете мешать!

Наглость «дядюшки» тоже не стала откровением для Эдвина – он был готов и к этому, даже ждал такого признания и такого предложения.

– Странные слова вы говорите, сэр! – обратился шериф к Лестеру, намеренно не переходя вслед за ним на французский, чтобы его понимали все. – У нас нет доказательств гибели короля, кроме свидетельств человека, которого никто не знает, поэтому, с чего мы должны ему доверять? Если же таковые доказательства есть у вас, то вы сами причастны к заговору против Ричарда, что мне известно и так! Виновен принц Джон или нет, решать тоже не вам, и не вам выносить ему приговор – на это есть Уитегемот, уж если дойдет дело до крайности. А вы и ваши «братья» не имеете никаких прав на власть в Англии, как и нигде в другом месте!

– Полно вам! – по голосу было слышно, как разъярился тамплиер, однако еще пытался сдерживаться. – Вы слишком много на себя берете, шериф! Если уж говорить о правах, то я наследник первого англосаксонского короля. Экберт – мой прямой предок. Если пресечется род Плантагенетов, я получу права на престол.

– А с чего род Плантагенетов вдруг пресечется? – почти рассмеялся Веллендер. – Если даже умер король Ричард, то жив его брат и жив его сын. Да и вы никакой не граф Лестер. Вы убили графа, вашего брата, тридцать три года назад, а потом пытались убить его жену и сына. Тому есть свидетели. И есть свидетели того, что подлинный граф Лестер жив здоров! Не видать вам английского престола!

Сэр Эдвин был уверен, что достиг своей цели и совершенно вывел тамплиера из себя. Тот по-прежнему делал вид, будто владеет собой, но такому опытному наезднику, как Веллендер поведение коня говорило куда больше, чем поведение всадника: вороной дестриер так и крутился на месте, нервно фыркая и сопя. Он даже пару раз слегка взбрыкнул, что означало настоящую истерику того, кто был в седле. Просто так с обученным боевым конем подобного не бывает.

– Вы понимаете, что я отдам команду моим людям, и они вас уничтожат?! – завопил «брат Винсент» – Я видел: вас вдвое меньше, чем моих воинов, а есть еще весь этот сброд, который сбежался из города и окрестных сел…

– Жаль, что «сброд» не понимает по-французски! – продолжал веселиться шериф. – Правда, вы от них далеко, но какие-то слова могут долетать, да и понять вас кто-то из них все же может. А чего стоили эти бедняги в бою, вы уже видели: мы играючи уложили шесть десятков! Нападайте. Бог на нашей стороне, значит и победа будет наша, во что бы это ни обошлось.

– Шериф! – старший дружинник Вэйн подскакал к своему командиру и тронул его руку. – Позади нас, со стороны оврагов скачет еще один отряд. В таком же вооружении, как эти. Около сорока человек.

– Так я и думал! – вырвалось у Веллендера. – Тамплиеры всегда приберегают какой-нибудь «подарочек», о котором трудно догадаться. Я об этом много раз слышал. Далеко они, Вэйн?

– С полмили будет. Мигом доскачут.

– Ясно!

Не обращая больше внимания на Лестера, шериф развернул коня и вернулся к своим воинам.

– Слушай команду! Построение сохраняем. Шагом выезжаем из-за деревьев, стреляем во вражеский строй и сразу, без команды, в атаку! Вперед!

Глава 9

«Приказываю остановиться!»

Сэр Эдвин понимал, что его приказ кажется безумным: впереди более сотни наемников, прекрасно подготовленных к битве, сзади надвигается еще не менее четырех десятков таких же опытных бойцов. Лестер специально держал их в засаде на случай неожиданности, а может, на случай, если принцу с епископом удастся каким-то образом покинуть осажденный монастырь, и они попробуют бежать по направлению к дороге на Бостон.

Но уклониться от сражения теперь уже не удастся, да и приехали они не за этим. Единственный выход не попасть «в клещи», это первыми напасть на тамплиеров. Тогда, смешавшись с ними в схватке, воины шерифа, по крайней мере, не попадут под их стрелы, а скачущему на подмогу отряду придется врубиться в драку и искать врагов в месиве битвы.

Веллендер хорошо знал, как проходил Третий Крестовый поход, знал, что Ричарду Львиное Сердце удавалось побеждать, порой, втрое, а то и впятеро превосходящих его численностью врагов. И не каких-нибудь врагов: отборные полчища свирепых сарацин, прекрасно подготовленных к битвам. Это происходило не только потому, что король был великим воином, не только в силу почти мистического ужаса, который он внушал любому врагу. Бог сделал Ричарда еще и гениальным полководцем, умевшим безошибочно и точно рассчитывать силы, не только свои, но и всей своей армии, и армии врага, умевшим правильно определить направление удара, его силу и то, где именно этот удар следовало нанести.

Но то был Ричард Львиное Сердце, и второго такого воина сейчас нет. Бог весть, когда еще родится такой? А сможет ли он, Эдвин Веллендер, противостоять втрое превосходящей силе?

В одном шериф был уверен: ни его брат Робин, ни отважный епископ Антоний не станут отсиживаться за стенами, наблюдая за битвой. Так или иначе, они и десятка два-три монахов, умеющих сражаться, выберутся на равнину и попытаются им помочь. Но как они прорвутся сквозь окружение? Через какое время сумеют оказать помощь отряду шерифа?

Лестера, как и ожидал Эдвин, ни на равнине перед отрядом, ни во главе отряда тамплиеров уже не было, он предпочел оказаться позади своих воинов: ну, как же – наследник короля Экберта – можно ли рисковать собой?

Дождь стрел, посыпавшихся на вражеский отряд, уложил десяток воинов, но и трое дружинников шерифа упали. Остальные вихрем ринулись на врагов, так что наемники едва успели перестроиться и тоже послать своих коней вперед.

Первым на Веллендера налетел громадный всадник, в таком же белом плаще с алым восьмиконечным крестом, как у Лестера, и сэр Эдвин был изумлен, когда уже третьим ударом рассек щит противника и попал мечом в этот самый крест. На самом деле, ему, скорее всего, повезло – конь тамплиера оступился, видимо, попав копытом в какую-то рытвину, но это сослужило хорошую службу: увидав, как упал мертвым один из их предводителей, наемники невольно смешали строй.

Засадный отряд, меж тем, почти достиг образовавшейся на равнине свалки, когда, в свою очередь, попал под обстрел. Стреляли из ближайшей рощи, очень метко, прицельно, не тратя даром ни одной стрелы. Засадникам пришлось развернуться и устремиться в эту рощу, откуда им навстречу вынеслись два десятка верховых с обнаженными мечами.

– Вот вам, поганые тамплиерские собаки! – ревел Робин Гуд, нанося удары направо и налево. – Захотели сожрать Англию и думали, что не подавитесь?! Кишки слипнутся!

За монастырские ворота Робин с отрядом братии выбрался достаточно просто: несколько монахов-лучников принялись поливать стрелами ближайший к воротам участок, хотя на такое расстояние никто из осаждавших и так давно уже не рисковал приближаться. Мост опустили, и все двадцать три имевшихся в монастыре коня вылетели на равнину, неся в битву Гуда, двадцать монахов и двоих слуг принца Джона, не пожелавших трусливо ждать исхода битвы в укрытии. Осаждавшие, а вокруг стен оставались сейчас только собравшиеся отовсюду ремесленники и вилланы, испуганно шарахнулись в стороны. Лишь одна или две стрелы рванулись вслед за всадниками, и ни одна не попала в цель.

– Винсент Хедли! – Робин привстал на стременах, оглядываясь и не находя в поле зрения ненавистного «дядюшку», которого ему сейчас особенно хотелось бы увидеть, ну хотя бы на выстрел от себя… – «Брат Винсент», или как тебя там, окаянный чернокнижник?! Не прячься, вылезай! Я больше всех имею право отправить тебя в ад: ты убил моего отца, а потом еще и из меня хотел сделать жонглерскую кошку![57] Иди сюда, трус, иди сюда! Я еще расскажу всем, кто на самом деле граф Лестер!

«Интересно, кого он имеет в виду, себя или меня?» – подумал шериф, уклоняясь от удара справа, и едва не пропустив его слева, однако подоспевший на подмогу верный оруженосец Фредерик прикрыл шерифа своим щитом.

В какой-то момент Веллендер, неожиданно для себя, вырвался из месива схватки на открытое пространство, и увидал, что отряды ремесленников и селян остаются на месте, не решаясь вмешаться. Тем более, что в неверном лунном свете они уже плохо различали, где свои, а где чужие. Десятка три-четыре самых отчаянных, правда, попытались напасть на Робина с его монахами, однако сражаться пешими против конных они не умели.

– Верные подданные короля Англии! – во всю силу крикнул, поворачиваясь к ним, шериф. – Уходите отсюда, ступайте по домам! Тамплиеры обманули вас: король Ричард Львиное Сердце жив! Он уже вернулся в Лондон!

Эдвин Веллендер редко лгал. А уж так нагло лгал впервые в жизни. Но что-то нужно было сделать, нужно было заставить этих людей принять его сторону.

Они не сдвинулись с места, но шум волной прокатился среди их рядов. Кто-то дернулся было к шерифу, но тот уже вновь яростно раздавал удары, окруженный своими и чужими. Он видел, что, несмотря на своевременную подмогу, оказанную Робином и монахами, противники не уступают. Скорее напротив: они начинали теснить дружину ноттингемкого шерифа. Их даже, кажется, стало больше. Вероятно, какой-то запасной отряд был у Лестера и позади монастыря, теперь же он пустил этот резерв в ход.

Куда-то пропал в гуще боя Фредерик. Неужели убит? Мысль мелькнула и пропала – любой взгляд в сторону мог обойтись слишком дорого.

Как вдруг что-то произошло. Что-то, что и в самом деле изменило ход сражения. Сперва немного в стороне послышалось несколько отчаянных воплей, перекрывших даже общий рев битвы. Потом прямо под ноги коня Веллендера вдруг свалился еще один воин в белом тамплиерском плаще, ставшем отчего-то красным. Мельком взглянув, Эдвин увидел, что тело разрублено от плеча ниже пояса. Он поднял голову. И на расстоянии туазы увидал в гуще боя знакомую громадную фигуру всадника с чудовищным боевым топором. На сей раз, освещенный ущербной луной, Седрик Сеймур выглядел совершенным призраком, и его явление вызвало у врагов суеверный ужас – от него шарахались, даже не пытаясь атаковать, но он сам настигал наемников своими страшными ударами. Теперь на голове гиганта был немецкий шлем-«шляпа» (а какой еще наделся бы на такую голову?!), но узнать его не составляло труда.

– Ко мне, лизоблюды сатаны, ко мне! – гремел могучий голос старого рыцаря. – Давненько пора вам к своему хозяину! Сюда, трусы!

– Мессир Седрик! – Веллендер признался себе, что, пожалуй, давно так не радовался. – И всегда-то вы вовремя!

– Ого, а он, кажется, еще больше меня! – завопил в восторге Малыш Джон, издали приметивший гиганта.

И тут бдительный Вэйн закричал, указывая на монастырские стены:

– Смотрите! Смотрите, шериф!

Появление Седого Волка изменило соотношение сил, и наемники тамплиеров теперь отступали все дальше от монастыря. Сражающиеся уже и не смотрели в ту сторону. Между тем, на равнине появилось то, чего здесь никто никак не ожидал увидеть: выдвинувшись из ближайшего небольшого леса, к стене, с восточной стороны быстро двигалось деревянное сооружение на колесах, высотою превосходящее стену примерно на половину туазы. Вокруг него и за ним сгрудились около сотни человек, и большая их часть тоже были наемники, те, кто еще не участвовал в битве, те, кто наверняка прятались в этом лесу и собирали заранее заготовленные части деревянной громады. Стука молотов и топоров за общим шумом никто не услыхал.

– Осадная башня! – крикнул в ярости Веллендер. – Проклятие! Если сейчас они проникнут внутрь монастыря, они успеют убить и епископа, и принца! Вперед!

Но люди шерифа почти опоздали. Башня уже надвигалась на монастырские стены. Одолеть ров помогли брошенные воинами длинные деревянные щиты, тоже заранее приготовленные. Ров был узок, и перекрыть его оказалось делом несложным. На башне, на верхней ее площадке, собралось около десятка воинов, еще человек пятнадцать разместились ярусом ниже.

– Не дайте им напасть на наших братьев! Удерживайте на равнине! – закричал вновь откуда-то возникший «брат Винсент». – Если мы прорвемся в монастырь, мы победим!

– Эй, парень! – Седрик Сеймур с высоты своего коня и своего роста тоже приметил Малыша Джона и теперь замахал ему левой рукой, точнее щитом, не забывая правой нанести еще пару ударов. – Эй, скачи-ка сюда!

Малыш легко прорубил себе дорогу, и теперь они с Седриком, оказавшись рядом, являли собою совершенно невероятное зрелище – казалось, что все остальные вокруг – просто карлики и гномы.

– Ты ведь сильный малый, да? – Седой Волк сказал это скорее утвердительно, нежели вопросительно. – Ну, конечно, не то стоит ли быть таким здоровенным? За мной, дружище! Пора показать и друзьям, и врагам, что мы не зря съедаем втрое больше, чем они!

– Куда там, втрое… Раз в пять! – признался Малыш, прорубаясь следом за Седриком к восточной стене монастыря.

Враги шарахались от пары гигантов, не смея преградить им дорогу. Правда, некоторые из наемников стреляли, но цели достигли только четыре стрелы, не нанеся большого урона – одна оцарапал щеку Джона, вторая воткнулась в седло Седрика, еще две застряли в петлях его кольчуги, казалось состоявшей из звеньев цепи подъемного моста.

Оказавшись за полторы туазы от надвигавшейся на монастырскую стену подъемной башни, Седой Волк остановил коня, отцепил от седла свернутую кольцами толстенную веревку и быстро привязал ее к рукояти своего топора. Потом поднял топор, раскрутил над головой и метнул. Лезвие, однако, не вонзилось, как ожидал Малыш Джон, в балку осадной башни. Топор прошел между балками, ниже верхнего яруса, и когда Седрик потянул за веревку, длинное топорище прочно там застряло.

– Давай, дружок, хватайся! – Сеймур кинул конец веревки Малышу. – По моему сигналу, вместе и дружно: раз, два, три!!!

Две пары могучих рук разом потянули корабельный канат. В это самое время башня, уже сплошь облепленная осадным отрядом, стояла неровно, передними колесами вскинувшись на край рва. Ее наклон был не так уж и велик, но именно он решил исход дела, и Седрик рассчитывал на это с самого начала. Хватило двух рывков, в которые оба гиганта вложили всю свою чудовищную силу. Башня дрогнула, затем наклонилась еще больше и в один миг обрушилась, придавив своей массой и тяжестью всех, кто был на ней и следовал за нею, рассчитывая взобраться на монастырскую стену.

– Хвала Господу Нашему и блаженному Августину, небесному покровителю обители сей! – донесся с монастырской стены дружный хор голосов.

– Виват! – загремело со стороны равнины.

– Почему же они поехали вдвоем? Почему не взяли с собой еще, хотя бы, человек десять? – недоуменно спросил шерифа продравшийся к нему на подмогу юный Конрад Дадли. – А если бы у них не хватило сил?

– Да вздумай они собирать людей, а потом еще с таким отрядом ехать к башне, тамплиеры живо догадались бы об их замысле и закидали б стрелами! – воскликнул шериф, – А в то, что такое учинят двое, даже двое ТАКИХ воинов, просто никто не поверил! Никто и не подумал, что такое возможно…

Крушение осадной башни окончательно изменило ход битвы в пользу шерифа и его дружины. Тамплиеры и их наемники продолжали сражаться, но отступали все заметнее, особенно с того фланга, где на них вновь обрушился Седрик – расправившись с башней, он вернулся в сечу и рубился еще отчаяннее.

– Ну, что вы стоите и смотрите?! – воззвал один из храмовников, обращаясь к застывшей в ожидании огромной толпе горожан и вилланов. – Думаете, когда эта крыса принц Джон сможет вылезти из-за стен монастыря, он вас помилует?! Кого поймают, развесят на дубах в этих самых рощах, а все ваши деревни пожгут, да и городу мало не покажется! Давайте на подмогу!

Этот призыв возымел двоякое действие: часть толпы стала рассеиваться по равнине – люди явно стремились убраться от места битвы подобру-поздорову. Однако около двух сотен наиболее хорошо вооруженных, а также и наиболее пьяных осаждающих с воинственными воплями бросились в бой. Веллендер отлично понимал, для чего это было нужно: Лестер и часть его наемников сейчас прорвутся к лесу и постараются улизнуть, покуда дружинникам и монахам придется крушить этих ретивых вояк. Да и положение на поле боя может вновь измениться – воины шерифа уже очень устали, человек пятнадцать были убиты, многие ранены, и не будь здесь Седого Волка, шериф сомневался бы в исходе сражения.

Часть наемников действительно стала отступать в сторону леса, однако добраться до него Лестер и его люди так и не сумели: из чащи навстречу им вылетела целая туча стрел. Десяток всадников рухнули с седел. Остальные, ничего не понимая, стали перестраиваться, но не успели: вырвавшиеся из-за деревьев верховые бросились им наперерез.

– Что?.. Кто это? – вскрикнул ошеломленный Робин, сразу пустившийся в погоню за наемниками и ближе всех увидавший появление нежданной подмоги.

Кожаные рубашки, длинные хлысты у седел, ошеломляющее появление сразу в нескольких местах, атака беспорядочной лавиной, – все это было слишком, чересчур знакомо! А раздавшийся следом пронзительный свист и крик: «В налет!» рассеял все сомнения. На помощь шерифу Ноттингема пришли разбойники Робина Гуда.

– Твоя работа? – крикнул Веллендер Малышу Джону, в драке вновь пробившемуся поближе к названному брату. – Ты их позвал?

– Да когда ж я успел бы? – растерялся Малыш. – Я же отсюда к вам, а потом мы все время вместе были.

Да и в голову как-то не приходило. У меня тоже ум за разум заходит: откуда они узнали и как могли сюда поспеть?

– Ко мне! – справившись с изумлением, закричал Робин. – Окружайте этих мерзавцев! Окружайте и оттесняйте от леса!

– Робин! Робин! Да здравствует наш предводитель! – завопили со всех сторон разбойники.

Битва закипела с удвоенной силой, и теперь в нее, отчасти невольно, вмешались некоторые из осаждавших монастырь крестьян и горожан – видя мелькающие вокруг конские крупы и вспененные морды, слыша лязг мечей и топоров, многие потеряли голову. Иные, не разобравшись напали «на своих», другие кинулись в драку с разбойниками, испугавшись их больше всех.

Луна меж тем исчезла, и на востоке стало все сильнее разрастаться зарево, предвещающее восход солнца. В рассветных лучах еще чернее стала кровь на земле, еще ярче искры, мелькавшие при ударах стали о сталь. Кони храпели, шатались, оседали, повергая на землю всадников. Казалось, этому не будет конца – обе стороны понимали, что теперь им нечего ждать друг от друга пощады.

Как вдруг среди общего крика и рева прогремел один-единственный человеческий голос, и звучавшая в нем сила заставила всех его услышать:

– Приказываю остановиться! Прекратите сражение! Я – король!

Посреди поля битвы осадил коня всадник в боевых доспехах, в шлеме, закрывающем все лицо: лишь крестообразная прорезь выделялась на нем. Но всадник тотчас сорвал шлем с головы, и все увидели бледное, спокойное лицо, обрамленное тонкой полоской темной бороды, увенчанное густым облаком каштановых волос. Многие, очень многие узнали и это лицо, и этот голос, один звук которого мог вызвать ужас у врагов и ликование у своих.

– Ричард! Ричард Львиное Сердце! Наш король!

Это закричал кто-то из горожан – Львиное Сердце бывал в Уорвике, оттуда ушли с ним в Крестовый поход немало воинов и рыцарей, короля там помнили.

– Ричард! Король Ричард! Он жив! Мы спасены!!!

Громовой рев, рев ликования накрыл равнину, только что охваченную безумием боя.

– Что здесь происходит? Кто посмел осадить мирную обитель? – в голосе Ричарда удивления было не меньше, чем гнева. – Если здесь есть кто-нибудь, представляющий королевскую власть, ко мне!

Веллендер, очнувшись от потрясения и радости, хлестнул коня и через несколько мгновений предстал перед королем, в наполовину изрубленном шлеме, в залитой своей и чужой кровью кольчуге.

– Слушаю и повинуюсь, ваше величество!

– Шериф Ноттингема! – Львиное Сердце радостно улыбнулся. – Матушка рассказала мне про ваши подвиги, мессир! Они заслуживают не просто награды, а моей вечной признательности. Седрик, как вижу, опять поспел в самое нужное время. Как вы только успеваете, а сир Седрик?

– Так ведь ясно было, что если ваш братец, разрази его нелегкая, направился в этот монастырь, то его здесь и накроют! – ответил Седой Волк, тоже подъезжая к королю и вытирая краем гамбезона лезвие меча: топор гиганта остался в руинах осадной башни, поэтому он поднял меч кого-то из убитых воинов. – А сказали мне это в замке принца: у него еще хватило ума советоваться со своей охраной, где лучше укрыться, если не успеет доехать до бостонского порта… Ясное дело, не успел: наши вечные друзья тамплиеры готовились к этому дню – вон, какую свору собрали, чтобы натравить на своего обидчика!

– Нас обманули, ваше величество! – завопил посреди толпы кто-то из городских старост. – Нам сказали, что вы погибли, а принц Джон собирается бежать, захватив государственную казну!

– Ну, до казны он не добрался! – усмехнулся Седой Волк. – Ее-то наша королева успела надежно спрятать. Утащил их высочество только ларчик самой королевы, но и в ларчике были уже не драгоценности.

– А по мне то, что там было, лучше золота и камушков! – несмело подал голос Малыш Джон и с довольным видом потряс висевшим у его пояса толстым кошельком. Он давно никого не грабил, и в кошельке, вместе с парой медяков, было несколько горстей каштанов.

Король осматривал толпу, ряды воинов, поле, с раскиданными по нему телами, разбросанным оружием, и его лицо становилось все печальнее.

– Я два года был в плену, – произнес он не слишком громко, но его вновь все услышали, потому что теперь над равниной повисла тишина. – Враги Господа Нашего, «братья Грааля» и их пособники тамплиеры хотели сделать меня главным в своей жуткой мистерии – принести в жертву сатане, чтобы кровью помазанника Божия умилостивить Зверя и дать ему огромную силу. Мои верные друзья, один из которых вот этот богатырь-рыцарь, помешали планам врагов. Я вернулся в Англию с одной лишь мыслью – установить здесь мир, защищать народ моей страны и служить ему, как я это делал прежде. И вот я приезжаю и застаю кровавую смуту.

– Нас обманули! Обманули! – взвились еще несколько голосов.

– Мне уже все известно. – Ричард говорил, и его голос все более и более креп. – Восстание в Лондоне утихло сразу, как только там увидели короля, и я дал слово, что никого из тех, кто поверил чужой лжи, карать не буду. Наказание ждет лишь того, кто сознательно лгал. Узнав, что Седрик Сеймур поехал в Уорвикшир – спасать моего брата и его преосвященство епископа, главного врага тамплиеров, я поспешил за Седриком – в Лондоне теперь разберутся и без меня – там остались королева и преданные мне рыцари. Здесь я тоже увидел безумие, кровь и смуту. Но хочу повторить ту же клятву: те, кто пришли сюда, поверив лжи и поддавшись смятению, наказаны не будут!

Ричарда поняли все. Прежде он почти не говорил по-английски, однако понемногу выучил этот язык, и сейчас его речь звучала лишь с некоторым франкским акцентом, но без запинки.

– Слава королю! Да здравствует Ричард! – загремела уже вся равнина.

Кричали даже некоторые из наемников тамплиеров, которым ничего не оставалось делать, как разоружиться и сдаться дружине шерифа, не то толпа просто разорвала бы их на части.

– Вас, мессир, – вновь обернулся Львиное Сердце к Веллендеру, – я награжу особо. Мне и раньше немало говорили о вашей отваге и преданности, теперь вы сделали для своего короля не меньше, чем его ближайшие друзья!

– Но это моя служба! – воскликнул Эдвин.

– А куда это вы смотрите? – король вдруг проследил взгляд шерифа, давно уже направленный куда-то в сторону. – Что-то волнует вас больше нашей встречи?

– Меня… Нет! Ваше величество, просто я понял, каким образом получил нежданную подмогу в решающий момент битвы. Хотя и сейчас не все складывается…

Сэр Эдвин смотрел на живописную группу разбойников, спешившихся поблизости от короля (на него всем очень хотелось посмотреть). Среди них выделялись две фигуры, которые никак не вязались ни с полем битвы, ни с окровавленной одеждой воинов. Это были женщины, вернее две девушки. Красотку Мэри Веллендер видел впервые, но не она привлекла его внимание. Рядом с нею стояла Изабель Келли и не только не пряталась, но, заметив, что шериф на нее смотрит, имела наглость еще и помахать ему рукой!

– Девы-воительницы! – рассмеялся Львиное Сердце, поняв, наконец, что так смутило шерифа. – Я бы удивился, но приходится к этому привыкать. Моя матушка стреляет из арбалета и ездит верхом не хуже меня, а у одного из моих друзей-рыцарей был мальчик-оруженосец, который оказался девушкой и стал его женой! Мессир Веллендер, которая из этих красавиц ваша «оруженосица»?

– Я с ней сам разберусь! – Эдвину очень хотелось разозлиться, однако ничего не получалось.

– Простите ее! – осмелев, крикнул кто-то из разбойников. – Она же вам хотела помочь. Нас же вы прощаете!

– А я еще ничего на этот счет не решал!

Вот теперь он обозлился. Молчали бы уже!

В это самое время стоявший чуть в стороне Робин, ни слова не говоря, вскочил в седло и пустился вскачь, Те, кто оставались верхом, тотчас поняли, что произошло: на равнине, уже достаточно далеко, мелькал белый плащ с алым крестом. Всадник стремительно удалялся.

– Стой, негодяй! – Робин изо всех сил понукал коня. – Стой, самозванец, убийца, стой!

Но «дядюшка», а Гуд не сомневался, что преследует именно его, разумеется, не думал останавливаться. Вот он уже у самого леса, сейчас его скроют деревья, и тогда…

Робин натянул поводья, сдернул с плеча лук. Наложив стрелу, заставил дыхание успокоиться и отпустил тетиву. Конь взвился на дыбы, а всадник, не вскрикнув, рухнул с седла.

С чувством непонятной обиды, Робин подъехал к упавшему и спешился. Не так ему хотелось убить этого человека! Если бы это был поединок, если бы смотреть в лицо негодяю, чья ложь когда-то опрокинула и смяла всю его жизнь! А так…

Пинком ноги он перевернул тело. И задохнулся от ярости. Перед ним лежал вовсе не «брат Винсент»! Только теперь Гуд вспомнил, что плащи тамплиеров были и на некоторых других командирах наемников…

«Дядюшка» опять его обманул!

Глава 10

Милость короля

– Так кто же из вас двоих все-таки граф Лестер? – спросил король.

Не менее получаса он терпеливо выслушивал рассказ обоих братьев обо всем, что с ними произошло, лишь изредка прерывая говоривших вопросами. Правда, к расспросам Ричард приступил лишь после того, как закончилась монастырская трапеза, приготовленная монахами, ради такого необыкновенного случая, если не с роскошью, то с особой щедростью. На длинном столе красовались печеная рыба (улов накануне, будто нарочно, оказался на редкость богатым), репа и бобы, приготовленные с особым соусом, сделавшим простое деревенское блюдо поистине великолепным, фрукты, мед с растолченными в нем орехами, вкуснейший хлеб, только что вынутый из печи, а потому обжигавший пальцы, и, наконец, – прекрасное монастырское вино двадцатилетней выдержки, хранимое специально для самых редких случаев. Ричард, конечно, спешил назад, в Лондон, однако и он был не железный – сумасшедшая скачка от столицы до Уорвика, и дальше, к осажденному монастырю, да и предшествовавшая этому долгая дорога из Австрийского герцогства к берегам Англии, конечно, утомили короля. К тому же, он любил епископа Антония и не смог отказать тому в просьбе отпраздновать с братией счастливое избавление от страшной опасности.

Неутомимый Седрик вызвался, было, в одиночку отправиться в Лондон, чтобы сообщить радостную новость королеве, однако король остановил верного рыцаря.

– Матушка и так знает, что все закончилось хорошо! – сказал он. – Думаю, она уверена, что раз вы, мессир, поехали сюда первым, то к моему приезду уже всех перебили. По сути дела, почти так и вышло. Кстати, я с трудом могу поверить, что вы вдвоем с этим веселым малым (Ричард кивнул на Малыша Джона) кувырнули осадную башню…

– Мы можем сделать это снова, ваше величество! – воскликнул простодушный Малыш. – Поднимем ее, заставим пленных наемников на нее забраться, мы с сэром Седриком возьмемся за веревку, и…

– О нет, я лучше поверю! – остановил великана Львиное Сердце. – Мне, признаться, и пленных не хотелось бы зря убивать, но главное – жалко башню. Ее можно привести в порядок и еще когда-нибудь (дай Бог, чтобы не скоро!) использовать в битвах.

За столом, рядом с королем, пировали сам епископ Антоний, Веллендер и оба его брата, родной и названный, а также подчинившийся приказу остаться Седой Волк, трое рыцарей, прибывших в качестве свиты короля, и все монахи, кроме брата Аврелия и двоих его помощников, которые остались ухаживать за многочисленными ранеными. (Среди них обнаружился и оруженосец шерифа Фредерик, к счастью, брат Аврелий нашел его рану тяжелой, но не опасной).

Был призван на трапезу и злосчастный принц Джон. Во все время битвы он усердно молился в монастырском храме, когда же за ним пришли и сказали, что его зовет король, бедняга бегом кинулся на равнину и с ходу бросился в ноги своему брату.

– Я виноват, Ричард! – он плакал и едва мог говорить сквозь слезы. – Я так виноват, перед тобой, перед мамой, перед Англией… Выгони меня, сошли в изгнание, заточи в каком-нибудь замке, из которого даже леса не видно. Только не казни! Если я умру с такими грехами на сердце, то уж точно попаду в ад!

Король поднял Джона, что стоило ему немалых усилий, и, обняв, проговорил:

– Дитя ты был, дитя и остался! Я простил уже многих, как же не прощу брата? Бог с тобой!

Великодушно прощенный Ричардом, принц, тем не менее, не решился пировать вместе со всеми и потихоньку покинул монастырь, взяв только своих слуг да троих воинов, которых ему выделил для сопровождения шериф. Путь горе-беглеца лежал в Лондон.

Все же остальные принялись за трапезу и вскоре большинство собравшихся и думать забыли о принце Джоне.

Для дружины шерифа столы накрыли в монастырском дворе, под навесом, разложив рядом костры, чтобы не было холодно. Но никто и так не замерзал: еда была обильной, вино крепким, к тому же, воины чувствовали себя победителями. С ними остались пировать и разбойники. Веллендер ожидал, что они исчезнут, едва битва завершится, однако все тридцать шесть головорезов уселись за столы, и когда он спросил одного из них о причине такой смелости, разбойник ответил:

– Так вы же не арестуете нас после того, как мы вместе сражались?

– А вы, после того, как мы вместе сражались, не приметесь за старое? – ответил шериф вопросом на вопрос.

– А вот это надо будет обмозговать. Еще, как Робин скажет! – последовал ответ.

Этот же разбойник, носивший гордое и знаменитое имя Балдуин,[58] рассказал сэру Эдвину о том, каким образом они появились на поле сражения. Впрочем, отчасти Веллендер понял это и так. Оказывается, еще во время одного из приездов в Ноттингем Малыша Джона (в ту пору, когда Робин отлеживался в монастыре после горячки), маленькая Изабель не утерпела и тайком последовала за Малышом, когда он покинул замок шерифа. Позже девушка призналась, что боялась за сэра Эдвина, боялась какого-то подвоха со стороны разбойника и решила увериться в его добрых намерениях или, по крайней мере, в отсутствии злых. Так она попала в ту самую харчевню, где любили встречаться Робин, Малыш Джон и брат Тук, увидела красотку Мэри. Изловчившись, Изабель даже подслушала часть разговора великана и подруги Робина. Этот разговор вполне ее успокоил, и она не пошла бы в харчевню вновь, если б не отъезд Веллендера к осажденному монастырю. Из рассказа Малыша, который, на сей раз, легко можно было услышать – взволнованный великан кричал чуть не на весь замок, девочка поняла, какое опасное сражение предстоит Эдвину. А помощи ждать неоткуда! И тут она подумала: как же неоткуда? Ведь в монастыре остался Робин, и Робин, оказывается, родной брат Эдвина! Так неужели люди, которые так любили знаменитого разбойника, которые не раз и не два рисковали рядом с ним жизнью, не захотят помочь ему в этот раз, пускай ради этого и придется сражаться на стороне ненавистного ноттингемского шерифа?

К счастью, Мэри и в этот день была в харчевне вместе с братом Туком – они ждали Малыша, но не дождались его: великан отправился вместе с Веллендером назад, к монастырю. Вместо Джона появилась та самая злосчастная девчонка, которую разбойники так безуспешно ловили для своего предводителя, из-за которой нашли свою смерть трое их товарищей. Недолго думая, Изабель выложила монаху и Мэри все, что услышала в замке шерифа, и потребовала немедленно ехать в Шервудский лес, поднимать разбойников на подмогу.

– И так здорово говорила, – восхищенно рассказывал Балдуин, – что брат Тук тотчас и согласился ее взять с собой, ну, а о Мэри и говорить нечего – как услышала, что Робин в опасности… Ну, приехали они, и эта мелюзга, едва от седла видно, как гаркнет на нас, все так и присели. Мол, как нам не стыдно: наш предводитель рискует погибнуть, но не оставляет в беде епископа Уорвикширского, шериф, бросив Ноттингем, где тоже вот-вот может грянуть бунт, поскакал спасать Робина и монастырь, с малой дружиной против тысячи человек, а мы, хваленые храбрецы, отсиживаемся в чаще. Да еще кричит: умеете, мол, только грабить на проезжих дорогах! Докажите, что вы чего-то стоите! Ну, все повскакали, за оружие хватаются. Жаль, лошадей мало, не то бы нас прискакало в два раза больше, не всех же вы, ваша светлость, перебили возле этого проклятого моста через реку Уз!

Эдвину очень хотелось поговорить с Изабелью, причем он и сам не понимал, чего больше хочет: выбранить ее как следует за самовольство или поблагодарить – как-никак, а появление разбойников сохранило жизни многих его воинов.

Ричард Львиное Сердце, часто проявлявший небрежение в вопросах куртуазных правил, не долго думая, велел позвать за монастырский стол и обеих женщин, так что те выслушали всю историю Эдвина и Робина вместе с остальными.

На вопрос короля, кто из двоих может теперь получить титул графа Лестера, ответил Эдвин:

– Ваше величество, первым появился на свет мой брат, значит, граф Лестер он.

– Откуда ты знаешь? – взвился Робин.

– Скорее всего, сэр Эдвин говорит так, желая лишить меня возможности наказать знаменитого разбойника Робина Гуда! – рассмеялся король. – Но, мессир! (это относилось к Веллендеру) я, в любом случае выполнил бы просьбу человека, который так помог мне и моей матери и не сделал бы ничего дурного тому или тем, за кого он попросит.

– В таком случае, сир, прошу вас о моем названном брате Джоне, что сидит за этим столом! – воскликнул шериф. – Прошу вас также и за тех людей, что явились нам помочь и во многом определили исход битвы в нашу пользу. Они были разбойниками, и этому, возможно, нет оправдания. Но я прошу их не оправдывать, а помиловать, если, конечно, они поклянутся не промышлять больше разбоем.

– Я их милую, – Ричард ожидал подобной просьбы, поэтому даже не удивился. – А ваш брат?

– Робин раскрыл заговор тамплиеров. Только благодаря ему его преосвященство епископ сумел предупредить королеву Элеонору о том, какая опасность угрожает вам, мой король! Поэтому моего брата графа Лестера следует наградить, а не миловать.

– О заговоре, и о шестом числе, и обо всех замыслах «братьев Грааля» мы знали давно. – Возразил Львиное Сердце. – Более того, я сознательно пошел на риск и подверг опасности, добро бы только себя, но и преданных мне людей, дабы взять этих «братьев» на месте преступления, накрыть их во время совершения сатанинской службы. Господь помог нам, мы победили. Парсифаля и его «братства» больше нет. Жаль, что весь орден тамплиеров так легко не одолеть. Но все это, конечно, не делает поступок сэра Робина менее отважным и менее благородным. Однако, почему все же именно он граф Лестер?

Ответ у Эдвина был заготовлен заранее, поэтому он отвечал без запинки:

– Узнав о кормилице Робина, старой Флориане Тейлор, что живет вместе с сыном в замке покойного рыцаря Локсли, я поехал туда и поговорил с этой доброй женщиной. Ведь Флориана в ночь нашего рождения заменила повитуху, а любая повитуха, если случается ей принимать близнецов, обязательно отмечает каким-то образом того, кто рождается первым. Будь это какая-нибудь ленточка или нитка на ножке, от этой метки, конечно, давно бы не осталось и следа. Но вышло так, что метку нечаянно сделал ее сын Тимоти. Он держал факел, когда его мать пеленала нас с сэром Робином. Головка факела была хорошо просмолена, и капля горящей смолы упала на ножку одному из малышей. Мне. Я мог бы показать пятнышко от ожога, но не очень хочется стаскивать кольчужные чулки. Вы же мне верите, ваше величество?

– Конечно верю. Значит, кормилица запомнила и это пятно?

– Да. Оно имеет форму груши. И она хорошо помнит, что капнула смола на того из близнецов, который родился вторым.

– А если я поеду и спрошу у Флорианы? – спросил Робин.

– Поезжай и спроси.

Сэр Эдвин не лгал. Он действительно виделся с Тимоти и Флорианой, хотя волновала его тогда не очередность их с Робином рождения, а обстоятельства гибели отца и матери. Но о случае с каплей смолы кормилица и впрямь ему рассказала. Только вот упала капля, по ее словам, не на второго, а на первого из родившихся… Сэр Эдвин был уверен, что успеет вновь повидать мать с сыном раньше, чем до них доберется Робин, успеет объяснить им, для чего нужна эта крохотная ложь. А король, кажется, верит ему на слово.

– Раз так, – произнес Львиное Сердце, поднимая вновь наполненный кубок и обращаясь ко всем сидящим за столом. – раз так, то я объявляю о лишении Винсента Хедли, изменника и государственного преступника, незаконно присвоенного им титула и возвращаю этот титул, все права и все владения сэру Робину Хедли. С этого момента, вы, – граф Лестер.

Ошеломленный таким поворотом, Робин несколько мгновений молчал. Малыш Джон, которого все происходящее растрогало до глубины души, прошептал, да так, что не услышали разве что пировавшие во дворе дружинники и разбойники:

– Робин! У рыцарей полагается в таких случаях становиться перед королем на колени!

– Спасибо, что напомнил!

Граф Лестер, ибо отныне он раз и навсегда стал именно графом Лестером, встал и, подойдя к Ричарду, преклонил колено.

– Рассчитывайте на меня, ваше величество! Хотя, сказать по правде, мой брат Эдвин был бы лучшим графом, чем я.

– А ты бы стал вместо меня шерифом? – рассмеялся Веллендер. – Я с детства мечтал об этой должности, добился ее, заслужил многолетней службой, и теперь вдруг сменяю на графский титул?

– Хотите стать шерифом Лондона? – спросил король. – Там работы хватит, а нынешний шериф доказал свою никчемность, не сумев подавить бунта в самом его начале.

– Ваше величество, в Ноттингеме интереснее, – возразил сэр Эдвин. – Самое беспокойное графство в Англии. Один Шервудский лес чего стоит! Не успеешь извести одну разбойничью шайку, сразу появляется новая.

– А вы отдайте Шервудский лес нам! – воскликнул Малыш Джон. – Нет, правда, правда! Мы бы жили там по-прежнему, не все, но те из нас, кому податься некуда. Охраняли бы дороги, с проезжающих взимали б умеренную плату. А за это город может разрешить нам охотиться в этом лесу. Разве плохо?

– Интересная мысль! – расхохотался шериф. – Об этом стоит поговорить. Ну, а пока, сир, у меня еще одна просьба. Их не слишком много?

Львиное Сердце в шутку загнул один палец, потом второй.

– По-моему пока что вы просите куда меньше, чем все мои придворные, у которых заслуг куда меньше, чем у вас, мессир. Говорите.

– Я хотел бы просить ваше величество позаботиться о девушке, которая проявила такую отвагу и призвала нам на помощь лесных разбойников, чем и вызвала мою просьбу об их помиловании. Она живет сейчас у меня замке, как моя приемная дочь, но ей пятнадцатый год, а ни родни, ни близких у нее нет. Примите участие в судьбе простой крестьянки, сир, выдайте ее замуж за достойного человека. Если выберете кого-то из вашей свиты, это будет хорошая награда девушке за преданность, смелость и находчивость.

Ричард Львиное Сердце посмотрел на залившуюся краской Изабель и вздохнул:

– Мессир! Я охотно выполню эту просьбу. Только зачем мне выбирать ей мужа, если она уже выбрала его сама? Я прав, леди?

Девушка, никак не ожидавшая такого обращения, растерянно поднялась, посмотрела в смеющиеся глаза короля, потом перевела взгляд на Веллендера.

– Сэр Эдвин! Вы меня любите? – спросила она. – Если да, то я не хочу никакого другого мужа!

– Ну, если тебя устроит скучный вояка, который днями не вылезает из седла, от которого иной раз лишнего слова не услышишь, который… Словом, если так, то и я ведь никогда не найду девушки лучше тебя!

– И для вас не важно мое происхождение? – ее голосок совсем задрожал.

– Я же не граф, а только брат графа! – подмигнул ей шериф. – И потом, раз тебя мне отдает в жены сам король, то кто посмеет усомниться в твоем благородстве?

– А я? – красавица Мэри вскочила и, опрокинув стул, бросилась в ноги Ричарду, который от удивления едва не пролил вино себе на кольчугу. – Выдайте замуж и меня, ваше величество!

– А ты чья невеста? – поинтересовался король.

– Вероятно, моя! – вместо девушки ответил Робин. – Но тут уже нужно очень подумать: я-то как раз граф, а ты, если мне не изменяет память, сбежала ко мне от папаши-горшечника.

– Это я тогда наврала! – Мэри, не вставая с колен, обернулась и смерила своего возлюбленного одновременно гневным и нежным взглядом. – Я боялась, что ты не оставишь у себя женщину знатного происхождения. Мой отец, барон Тальберт, саксонец. Он выдал меня замуж за старикашку-француза, тоже барона. Его звали Этьен Фармуаз. Свадьбу сыграли в Шотландии, в доме отца, а потом Фармуаз повез меня к себе на родину.

– И ехал через Шервудский лес?! – в волнении Робин даже привстал с места. – Помню я этого старикана. И молодую женушку под покрывалом помню. Но я же вас отпустил! Только барахло и взяли, да и того было немного.

Мэри перевела дыхание. Все присутствующие смотрели на нее во все глаза. Она собралась с духом и вновь заговорила:

– Мы доехали до Дувра, чтобы переправиться через пролив[59], сели на паром. Но начался шторм, паром качало, и мой старикашка вдруг взял, да и отдал Богу душу! А его слуги решили, будто я его отравила! Но я этого не делала, клянусь! Тем не менее, они меня крепко напугали судом, и я сбежала. Вернулась в Англию, да и поехала искать тебя, Робин. Я же влюбилась в тебя с одного взгляда, едва ты поднял тогда мое покрывало и рассмеялся мне в лицо! Робин, прошу тебя… Мы одного происхождения. Женись на мне! Или ты все еще влюблен в Изабель?

– Жена брата священна! – отрезал граф.

Он встал, подошел к девушке и, взяв ее руку, встал с нею рядом на колени перед королем.

– Ваше величество, прошу ее в жены. Я поеду к барону Тальберту, но чтобы он не вызвал меня на поединок, нужно ваше заступничество. Не убивать же мне отца моей невесты?

Львиное Сердце едва удерживался от хохота, однако не дал себе воли, не столько из нежелания обидеть графа, сколько боясь, что тогда хохотать начнут все собравшиеся.

– Выполняю вашу просьбу, Лестер! И даже отправлю барону письмо. Но, – он вопросительно оглядел стол. – Надеюсь на сегодня это последняя просьба. Я ведь второй день в Англии, а меня уже закидали прошениями. Не вернуться ли в Германию?

После этого завтрак продолжился и длился бы, вероятно, до обеда, но его прервало неожиданное событие. Со двора донеслись какие-то возгласы, лихой разбойничий посвист, и затем в трапезной появился уже знакомый шерифу Балдуин. Вид у него был слегка смущенный.

– Ваше величество, и вы, сэр шериф… У меня тут осечечка вышла! Хотя, видит Бог, я не виноват.

– Что случилось? – спросил сэр Эдвин, видя, что король молчит.

– Да мы там ели, пили, веселились. Как вдруг я гляжу, один из монахов ведет со двора коня. И все бы ничего, ведет и ведет. Да я смотрю: а конь-то ваш, сэр шериф! Я этому монаху: «Эй, брат, погоди!» А он прыгает в седло, да как припустит! Ну, я прежде думал, что монахи воровством не промышляют, удивился. Однако тоже скакнул на своего жеребчика, он у меня хоть и не дестриер, а под седлом хоть куда, да и вдогонку. Жалко мне стало: такого коня уводят! Догнал, кричу: «Слезай, христопродавец! Не бери греха на душу, и меня в грех не вводи! Не твой конь!» А он только пуще нахлестывает. Ну, тут уже я размахнулся да и огрел его хлыстом. Да так огрел, с разогреву-то, с монастырского винца, что тот с седла и кувырнулся. Я думаю: «Поделом! Не умеешь, не воруй!» Остановил вашего коня, сэр, а после спешился и к монаху-то подошел. «Вставай! – говорю. – Иди, кайся епископу!» А он не встает. Ну, я его повернул – вижу, а он мертвый! Поглядел – а шея-то свернута. Так вот упал неудачно. Видит Бог, не хотел… Я привез его, он там, у ворот лежит, не тащить же во двор, где люди едят и пьют!

– Не похоже, чтоб это был кто-то из нашей братии! – заговорил среди всеобщего растерянного молчания преосвященный Антоний. – Все монахи либо здесь, либо в кельях, возле раненых. Вот, я же всех вижу. Двое у нас убиты, но их я и не считал. Кстати, с одного из убитых кто-то снял сутану.

Веллендер поднялся и махнул рукой Робину:

– Пойдем-ка, ваша светлость. У меня есть предчувствие, что этот лже-монах может оказаться нам знаком. А мое предчувствие меня никогда не обманывает.

Предчувствие не обмануло Эдвина и на этот раз. Возле ворот, лицом вверх лежал человек в монашеской сутане, из-под которой почему-то торчали ноги в кольчужных чулках. (Сколько же выпил Балдуин, что этого не заметил?). Лицо мертвеца было разбито ударом о землю, однако узнать его ничего не стоило.

– Ну вот, «дядюшка» и ушел из нашей с тобой жизни! – воскликнул Эдвин и с трудом, но все же заставил себя перекреститься. Не знаю, как ты, а я рад, что его кровь не на тебе и не на мне.

– Ты вообще не кровожадный! – усмехнулся Робин и, отвернувшись от мертвого тела, пошел назад, в трапезную.

Эпилог

Как только волнения окончательно улеглись, Ричард Львиное Сердце приказал расследовать деятельность ордена тамплиеров в Англии. Этому немало помогли сведения, собранные епископом Антонием. Многие из тайных и открытых храмовников были арестованы, но некоторых потом отпустили: никаких доказательств того, что они участвовали в заговоре Лестера и магистра Ганнесимуса, не нашлось.

Магистра искали долго, но безуспешно. Однако через какое-то время он обнаружился сам: купивший его дом ноттингемский купец почувствовал чрезвычайно дурной запах и в нижнем, и в верхних помещениях. Вонь явно шла из дымохода. Браня «эти новшества» (дымохода в прежнем доме купца не было), хозяин разорился на двух каменщиков, которые разобрали нижнюю часть кладки. Выше разбирать не понадобилось: едва ли не на головы завопившим от ужаса ремесленникам рухнуло полуразложившееся тело. Спешно приведенные соседи, не без труда, однако смогли опознать бывшего владельца дома, костоправа Ганнесимуса.

Призванный по такому случаю шериф почти сразу сообразил, что произошло. Понимая, что его будут искать, и не успев скрыться, магистр решил переждать обыск, укрывшись прямо в доме. Он был достаточно тощ, а потому сумел втиснуться в дымоход, где и оставался, покуда люди, присланные Веллендером, обшаривали дом. Они ушли, и костоправ решил покинуть свою нору, но уже не сумел. Он прочно застрял в дымоходе. Вероятно, магистр кричал и звал на помощь – некоторые из соседей рассказали Веллендеру, будто слышали какие-то глухие завывания, и боялись ходить мимо дома старика. Не иначе, в нем завелись привидения, а то и похуже: вдруг старый лекарь знался с нечистой силой?

Как бы там ни было, Ганнесимус исчез также бесследно и также бесславно, как и его сподвижник, «брат Винсент».

Сэр Робин граф Лестер вскоре снискал в округе такую же добрую славу, как его покойный отец Экберт – он не обременял вилланов тяжелыми налогами, не карал слишком сурово за незаконную охоту. Даже не пользовался правом первой ночи, что, впрочем, многие объясняли невероятно ревнивым нравом его молодой жены леди Мэриан.

Самым близким графу человеком на всю жизнь остался его брат Эдвин. Об их братской любви и дружбе ходили легенды и даже были сложены пару баллад.

Малыш Джон женился и покинул Шервудский лес, получив в подарок от графа мельницу в Лестершире, с наказом не ронять и не разбивать слишком часто жернова.

Главой «лесной стражи», так отныне именовали шайку разбойников, стал Балдуин, и шериф был им доволен: проезд через лес действительно стал безопасен. Если бывшие головорезы и шалили, то по окрестным деревням – на них иной раз жаловались крестьянки и их мужья. Но найти в таких случаях виновных бывало трудно: «стражи» стояли друг за друга насмерть.

Флориана Тайлер умерла спустя пару месяцев после возвращения короля, и Робин так и не успел расспросить ее про ожог от горящей смолы.

Впрочем, он давно знал правду.

Примечания

1

Туаза – распространенная мера длины в ряде стран средневековой Европы. Равнялась примерно 1,8 м.

2

Донжон – центральная башня средневекового замка. Служила как жилое помещение, но нередко и как тюрьма.

3

Действие повести происходит в середине XII века. Во второй половине XI века Англия была завоевана норманнами. После этих событий верхушкой английской знати стали норманнские рыцари, которые, в большинстве своем, не знали английского языка.

4

Вилланами называлась основная масса крепостных крестьян в Англии XI–XII веков. Вилланы облагались значительной данью, но имели и некоторые права, существовавшие до закрепощения большей части крестьянства страны.

5

Среди английских крестьян были приняты обращения к сеньорам, возникшие при формировании феодальных отношений еще до завоевания Англии норманнами. Поэтому пастух называет рыцаря милордом, его же дружинники, говорящие с ним по-французски, применяют обращение «мессир».

6

Аббат – настоятель монастыря, т. е. аббатства.

7

Объединение английских графств в единое государство осуществилось в 829 г. Королем стал граф Уэссекса Экберт. В течении двухсот с лишним лет страной правили короли англосаксы. Когда в 1066 году Англию захватили норманны, трон занял их предводитель Вильгельм, прозванный Вильгельмом Завоевателем. Его сын Генрих I, умерший в 1135 году, не имел сыновей, что вызвало длительные междоусобные войны и столкновения. Наконец враждующие пришли к соглашению, и в 1153 году наследником престола был признан Генрих Плантагенет, граф Анжуйский (1154–1189).

8

Уитегемот – собрание родовой знати, решавшее в Англии, периода раннего средневековья важные государственные вопросы.

9

Миля – мера длины (расстояния), принятая у различных народов с очень древних времен. Сохранялась в Европе до введения метрической системы, однако в Англии эта система так и не была введена. В различные годы и в разных странах длина мили колебалась от 0,56 км (Древний Египет), до 11,2 км (древняя чешская миля). В Англии миля равняется 1,6 км.

10

В Англии конца XII века большая часть крестьян была в крепостной зависимости от баронов (сеньоров), либо от самого короля. Существовали различные степени крепостной зависимости. Однако был и определенный процент вольных крестьян, обязанных выплачивать сеньору дань, но не связанных с ним никакими более обязательствами.

11

Бармица – кольчужный подшлемник, защищавший шею и подбородок воина.

12

Гамбезон – верхняя одежда, обычно надеваемая поверх кольчуги (позднее – поверх рыцарской брони), реже – под кольчугу. Представлял собой длинный камзол без рукавов, сшитый из нескольких слоев плотной ткани и тщательно простеганный.

13

Шериф – в средневековой Англии государственный чиновник, подчинявшийся напрямую королю и осуществлявший контроль за соблюдением порядка на определенной территории.

14

Луи (Людовик) Седьмой – король Франции, один из предводителей Второго Крестового похода (1147–1149 гг.).

15

Йоркшир и Линкольншир были основными районами средневековой Англии, где разводили овец. Однако производство сукна там не было развито, и шерсть продавали на юг Англии, а главным образом во Фландрию, где производилось высококачественное сукно, которое, в свою очередь, везли для продажи на север Англии и в другие государства Европы.

16

На самом деле Ричард Львиное Сердце привел свою армию почти к самым стенам Святого Города и мог бы захватить его, однако в армии крестоносцев начались разногласия, причиной которых стали амбиции большинства их вождей и их великая зависть к славе и подвигам английского короля. Ричард понял, что взяв Иерусалим, не удержит его, не захотел попусту губить своих воинов и принял предложенное Саладином мировое соглашение.

17

Арабское название, сохранившееся до сего дня – Акра.

18

Уорвикшир – одно из графств, соседствовавших с Ноттингемширом. Находилось немного южнее его.

19

В описываемое время быки были в Европе самым распространенным гужевым скотом. Их запрягали в телеги, а для этого подковывали наряду с лошадьми.

20

В описываемое время епископы возглавляли обширные церковные владения, имели свои замки, а для защиты этих владений и замков (которые могли подвергнуться нападению, равно, как и владения обычных сеньоров) держали собственные дружины.

21

Именно свисток служил в средние века, да и много позже для вызова слуг. Знакомый всем колокольчик на ручке сменил его лишь в XVIII веке.

22

Шахматы, игру, придуманную в Персии, оттуда попавшую в Индию, а из Индии – в арабские страны, привезли в Европу крестоносцы, участники Первого Крестового похода (1096–1099 гг.). Игра сразу понравилась европейской знати и прочно вошла в нее в обиход.

23

Филипп II Август (1180–1223 гг.) – французский король, участник Третьего Крестового похода.

24

В 1095 году в г. Клермоне (Франция) состоялся исторический Клермонский собор, на котором церковь благословила поход к Иерусалиму с целью освобождения Гроба Господня, захваченного мусульманами. Христиане встретили известие о походе с воодушевлением, и вместе с рыцарями и их дружинами в путь отправились тысячи простых крестьян, понятия не имевших, где находится цель их путешествия, и как далека она на самом деле. Поняв это после долгих дней изнурительного пути, многие повернули назад, некоторые погибли. Случаи, когда эти путники спрашивали жителей окрестных городов и сел: «А не это ли Иерусалим?» бывали не единожды и описаны в историях Крестовых походов. Поход продлился с 1096 по 1099 год и завершился взятием Иерусалима и возникновением государства крестоносцев в Палестине.

25

Германский сейм, перед которым пришлось предстать королю Ричарду Львиное Сердце в 1194 году, выдвинул против него обвинения, составленные императором Генрихом VI, пытавшимся оправдать незаконное пленение английского монарха. Ему вменяли измену, т. е. сговор с султаном Саладином, связь со зловещей сектой тайных убийц ассасинов, с помощью которых он, якобы, организовал убийство одного из вождей Крестового похода, присвоение себе значительной доли добычи крестоносцев и другие «преступления», которых король не совершал. На сейме все эти обвинения рассыпались, а собравшиеся в зале германские граждане и многие приехавшие из других стран крестоносцы устроили Ричарду овацию и потребовали его освобождения.

26

В средние века густые вязкие чернила высыхали очень медленно, и написанное обычно присыпали мелким песком. Просыхая, он впитывал лишние чернила, и его потом стряхивали с листа.

27

Это лишний раз говорит о достаточно мягких правилах сэра Эдвина. Во многих краях простолюдинов, посмевших охотиться на землях сеньора, либо в городских угодьях, ожидало жестокое наказание. В иных местах «нарушителя» могли лишить одного, а то и обоих глаз.

28

В средние века камизой называли тонкую нижнюю рубашку из льняного полотна, с рукавами. Мужская и женская камиза различались только длиной – у женщин они обычно доходили до щиколоток, мужские шились чуть ниже колени, либо до колен, в зависимости от стиля верхней одежды.

29

В то время знатные люди, как мужчины, так и женщины, в основном ходили пешком только дома, а за пределами своих домов ездили верхом, поэтому их обувь представляла собой чаще всего подобие кожаных чулок с мягкой подошвой.

30

В средние века жонглерами назывались бродячие актеры, развлекавшие публику акробатическими номерами и фокусами. Однако одновременно жонглеры обычно бывали и сочинителями веселых песенок, и сказителями, собиравшими различные легенды и местные предания.

31

Каттариями назывались в средневековой Англии малоземельные зависимые крестьяне, имевшие наделы в 2–3 акра усадебной земли. Сервы – безземельные крестьяне, служившие дворовыми людьми у сеньоров и выполнявшие наиболее тяжелые работы по хозяйству и обработке господской земли.

32

Пинта – единица измерения жидкостей и сыпучих тел. В Англии равняется примерно 0,56 л.

33

Намек на два действительно несчастливых супружества матери Ричарда Львиное Сердце Элеоноры Аквитанской. Выданная почти девочкой за короля Франции Луи (Людовика) VII, она, умная, образованная, смелая и сильная по натуре женщина, оказалась совершенно чужой не слишком умному супругу, постоянно демонстрировавшему показное благочестие, а на деле часто и под конец почти открыто изменявшему жене. Добившись у Папы Римского развода (со стороны женщины неслыханный прецедент!), Элеонора затем стала женой английского наследника и вскоре короля Генриха II, брак с которым также принес ей немало разочарований и бед.

34

По существовавшему в средние века правилу, оговоренному в законе практически всех европейских стран, крепостной крестьянин, сбежавший (или, в редких случаях, ушедший с разрешения сеньора) в любой из городов, спустя год и один день становился свободным, освобождаясь от крепостной зависимости и получая все права горожанина.

35

В средневековых замках полы были каменные, и чтобы сделать их не такими холодными, а также для приятного запаха их обычно засыпали свежей травой, меняя ее, когда она увядала. Зимой полы были устланы сеном и сухими цветами.

36

Кантар – мера веса, около 90 килограммов.

37

Скарборо – приморский город в графстве Йоркшир, на севере Англии, примерно в ста шестидесяти километрах от Ноттингема.

38

Значительная часть территории Англии в начале I тысячелетия н. э. находилась под властью Римской империи. В V веке н. э., в период разрушения империи, английские войска были выведены с этой территории, и началось активное заселение ее германскими племенами саксов, большей частью вытеснивших коренные племена кельтов и частично ассимилировавших их.

39

Т. е. примерно на 1800 м.

40

Бык – промежуточная опора моста или плотины.

41

Дестриер – специально выведенная порода строевых боевых лошадей.

42

Лука – вертикальный выступ в передней части седла, помогающий всаднику садиться верхом и слезать с коня.

43

Большие, почти в рост человека, и очень мощные луки привезли в Англию захватившие ее норманны, и какое-то время такой лук был основой вооружения английского пехотинца. Но с изобретением арбалета лук был отчасти вытеснен, хотя у норманнского лука по-прежнему было преимущество в дальнобойности: сильный лучник стрелял прицельно (при условии идеального зрения) на расстояние до тысячи метров, тогда как прицельная стрельба из арбалета составляла до шестисот метров. В данном случае Веллендера отделяет от цели расстояние примерно в четыреста пятьдесят метров. Из обычного лука выстрел с такого расстояния мог и не достичь цели.

44

Кентербери – город на юге Англии, расположенный неподалеку от устья Темзы.

45

Как показывают исследования одежды и доспехов, в описываемое время средний рост взрослого мужчины-европейца составлял 160–165 см. Человек, чей рост много превышал 180 см., конечно, выглядел гигантом.

46

Менестрелями назывались в ряде стран средневековой Европы бродячие певцы и музыканты. Элеоноре Аквитанской, всю жизнь пользовавшейся обожанием мужчин, менестрели очень часто посвящали песни и баллады.

47

Элеонора намекает на то, что в предательстве интересов крестоносцев Ричарда Львиное Сердце обвиняли именно те предводители Крестового похода, которые стали зачинщиками раскола в объединенной армии и, в конечном итоге, предав своих, покинули Палестину, из-за чего Ричард и не мог надеяться удержать свои завоевания.

48

Котта – верхняя одежда, как мужская, так и женская, род длинного камзола или широкого платья.

49

Из-за дороговизны земли в средневековых городах, обнесенных стенами и потому лишенных возможности расширяться, строили по одному и тому же принципу: второй (а позднее и третий этаж) делали шире первого. Из-за этого верхние (третьи) этажи по две стороны улицы почти смыкались, и улица становилась совсем темной.

50

Двумя года ранее описанных событий Элеонора Аквитанская привезла в лагерь крестоносцев под Птолемиадой (Палестина) невесту Ричарда Львиное Сердце принцессу Беренгарию Наваррскую, позволив сыну соединиться с любимой девушкой, не покидая войска, и сорвав тем самым замыслы французского короля Филиппа, имевшего свои виды на женитьбу и через нее на престол Ричарда.

51

Парсифаль – имя, многократно упоминаемое в средневековых легендах. Судя по многим из этих упоминаний, колдун и чернокнижник. Позднее его имя было романтизировано, и в литературе XVII–XVIII веков он превращается в справедливого доброго волшебника. Упомянут во многих произведениях искусства.

52

Город Ноттингем расположен в устье реки Лин, вблизи ее впадения в более широкую и мощную реку Трент.

53

Тамплиеры (в переводе «храмовники») – рыцарский орден, основанный в XI веке несколькими рыцарями под предлогом необходимости защищать паломников, посещавших Святую Землю, в то время уже завоеванную крестоносцами, от многочисленных разбойников, которые бесчинствовали на дорогах. Вскоре храмовники монополизировали право перевозить на Святую Землю европейских паломников и охранять их на пути к месту паломничества. В самое короткое время орден стал сказочно богат и владел многочисленными землями по всей Европе. Объяснить такое стремительное обогащение только удачными сделками и торговлей невозможно, поэтому с орденом и его деятельностью связано множество легенд. Многое указывает на то, что тамплиеры стремились не только овладеть богатством, но и обладать тайными знаниями, дающими власть над людьми и событиями.

54

Каббала – священная книга иудеев. С ней связаны древнейшие представления о тайных знаниях, о мистической связи с темными силами, о колдовстве. Каббалистами называли людей, использующих тайные знания, колдовские заклинания и т. п.

55

Герольд – в средние века очень широкое понятие. Герольдами назывались вестники, глашатаи, парламентеры. Герольды высших ступеней были знатоками гербовой символики (герольдики), а также истории межгосударственных отношений. Всадниками называли низших герольдов, выполнявших функции распорядителей на турнирах и праздниках и выполнявших роль гонцов и посланников.

56

Плантагенеты – королевский род, к которому принадлежал Ричард Львиное Сердце.

57

В средние века и много позднее некоторые бродячие жонглеры использовали для своих представлений дрессированных домашних животных, обучая их иной раз очень сложным трюкам. Зрители приходили в восхищение, думая, будто кошки или собаки и в самом деле невероятно умны и сами выделывают фокусы, которыми, в действительности, ловко управляли жонглеры, с помощью команд, которые улавливал слух животных, но не слышали люди.

58

Балдуин – прославленный рыцарь, один из предводителей Первого Крестового похода, после создания государств крестоносцев в Палестине – граф Эдесский.

59

Дувр – портовый город в Англии. Стоит на берегу пролива Па-де-Кале, разделяющего Англию и Францию.


Купить книгу "Робин Гуд" Измайлова Ирина

home | my bookshelf | | Робин Гуд |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 3.7 из 5



Оцените эту книгу