Book: Созвездие



Созвездие

«СОЗВЕЗДИЕ»

СБОРНИК НАУЧНО-ФАНТАСТИЧЕСКИХ РАССКАЗОВ И ПОВЕСТЕЙ


Созвездие
Созвездие

Александр Щербаков

СДВИГ

Фантастическая повесть

Созвездие

1

Спринглторп, еще не совсем проснувшись, уже знал, отчего просыпается. Оттого, что сотрясся дом. Сотрясся как-то особенно противно, не целиком, а отдельно пол, чуть позже и вразнобой — стены, потом — потолок, а в промежутке и он сам, Спринглторп. Сотрясение уже кончилось, только что-то судорожно постукивало в шкафу. Эльзин сервиз. Эльзу схоронили вчера. Он один, совсем-совсем один. В доме никого. Пусто и безжизненно. Холодно. И в нем самом тоже пусто, безжизненно и холодно. Он на три четверти мертв. Он никому не говорил — просто некому было сказать — но, когда вчера утром он открыл шкаф, чтобы найти чистую рубашку… Чистые рубашки всегда давала ему Эльза. Жесткие пласты, еще горячие от утюга… Он открыл шкаф, увидел немые стопки белья, потрогал и ощутил сырой холод. Эльза умерла, И он тоже мертв. На три четверти мертв…

Вновь накатился гром, вновь сотрясся пол.

Спринглторп лежал не шевелясь, с закрытыми глазами и видел, как по дороге мимо дома прокатывается, сотрясая все вокруг, стотонный рудовоз — обросший грязью горбатый ящер, лишенный чувств и разумения. Сейчас запнутся на миг его трехметровые колеса, и он с натугой полезет на подъем.

Как же так? Как же все это вышло?

Всю жизнь, всю жизнь изо дня в день не щадить себя, не знать отдыха и срока, работать, работать. Ради чего? Чтобы по щепочке, по песчинке собрать дом, средоточие бытия. Добиться, воздвигнуть, посадить вокруг дома полтора десятка яблонь, три груши, пять слив, надеяться, что когда-нибудь окунешься в невероятное чудо цветения. И вместо этого бессильно смотреть, как все это вянет, корчится, рассыпается в прах и безответно гибнет. Гибнет в маслянистом чаду тысячесильных дизелей, внезапно заполонивших тихий Даблфорд. Руда! Руда! Руда! Миллионы лет она мирно спала, и вот доковырялись до нее, все вокруг разворошили, взломали, испоганили и — во имя чего? Во имя чего? — запятнали кровью. Кровью! Бедный Джонни, бедный мальчик. Эта спеленатая в гребу кукла, неужели это был ты? Плоть от плоти, душа от души? Эльза просила: «Уедем отсюда, уедем!» И сама понимала: это невозможно! Четыре года до пенсии! Где он нужен, кому он нужен, что будут значить их жалкие сбережения в чужом краю, среди чужих людей, занятых непонятными, чужими делами? Они остались, двое стариков, они сажали цветы на холмике, они согласились получать чеки, где в графе «Основание для выплаты» было написано: «Статья 43. Премии и компенсации». Компенсации за то, что гигантское колесо перемешало человека и мотоцикл. Премии за то, что против этою никто не возразил, не взвыл зверем, не преградил дорогу грузным грязным чудищам, волокущим, волокущим, волокущим руду, руду, руду!

Изо дня в день видеть их, слышать их, трястись от их поступи, думать: может быть, этот, именно этот и есть убийца Джонни, клокочущий кипящим маслом, брызжущий сизой липучей глиной, — вот чего не выдержала Эльза, вот чего она не вынесла. И ушла.

Теперь он один, совсем-совсем один. Со своей никому не нужной пенсией, с никому не нужными чеками «Премии и компенсации», с никому не нужными остатками дома и сада, с никому не нужным старческим приварком по никому не нужному стройнадзору на сооружении никому не нужного университета. Университет в этом краю стариков, в краю семей, догорающих под рев рудовозов! Они там, в округе, сошли с ума! Прожектеры! Бредовый прожект, бредовые деньги, и он сам во всем им под стать — старик, мечущийся в тяжелом сне от перемежающейся убийственной тряски, тряски…

Тряски.

Тряски.

Никто не едет по дороге, стынет ноябрьская ночная тьма, а дом мелко-мелко трясется. Безостановочно. Что такое?

Спринглторп коснулся рукой стены и почувствовал дрожь. Нащупал в темноте шнурок выключателя и дернул. Выключатель щелкнул, но свет не зажегся. Спринглторп сел на постели, опустил ноги на пол. Пол дрожал так же, как и стены. За стеной что-то протяжно зашуршало и осело. Дом! Рушится! Землетрясение!..

От века здесь не было землетрясений. Спринглторп подумал об этом минут через десять, когда его, стоящего у крылечка, сквозь наспех накинутое на плечи одеяло стал пронизывать тысячью ревматических игол сырой ночной воздух. Вокруг было тихо. Земля под ногами дрожала по-прежнему, но дом и не думал рушиться. Спринглторп недоверчиво посмотрел на дверь. А может, вернуться? Сколько можно здесь стоять и дрогнуть на холоду! Он шагнул было к крыльцу и ясно увидел: вот он переступает порог, а на него коршуном падает потолочная балка!.. Нет. Туда идти нельзя. А куда можно? Позвонить в полицию? Телефон в гостиной. Вывести из гаража машину и отсидеться в ней? Но гараж под домом. И если дом рухнет…

Ну и пусть рухнет! Джонни нет, Эльзы нет. Он на три четверти мертв. И пускай падает ему на голову это опустевшее гнездо! К черту! Все к черту!

После долгой возни в темноте Спринглторпу удалось нашарить ключи от гаража в ящичке стенного шкафа в прихожей. Обогнув угол дома, он привычно протянул руку к выключателю стенного фонаря. Но ведь света нет. А в гараже электрический замок. И теперь снаружи его не открыть. Надо идти в дом и пробираться в гараж во мраке через внутреннюю лестничку. Тогда можно и одеться по-человечески. Минутой дольше — какая разница. Который час? И до каких пор все это будет продолжаться?

Пол под ногами и все, к чему прикасался Спринглторп, продолжало ритмично содрогаться. Обмирая от страха, натыкаясь во тьме на углы, которых никогда не было, Спринглторп шарил по дому. Наконец он пробрался в гараж, нашарил в багажнике машины фонарь, зажег — и стало легче. Телефон не работал. Водопровод тоже. Было два часа ночи.

Выведя машину из гаража к самым воротам, Спринглторп включил мотор и печку, закутался в плед и замер на сиденье. Ехать? Куда? Потом ему показалось, что дрожь прекратилась. Но она не прекратилась. Просто не чувствовалась в машине.

Собравшись с духом, он еще раз пробрался в дом, отпер сейф, завернул все ценные бумаги в газету, захватил два пледа и ручной переносной телевизор и отнес все это в машину. Спрятал пакет под переднее сиденье и включил телевизор. Аппарат шипел, экран белесо светился, но ни одна программа не работала.

Созвездие

Что же это значит? Электричества нет. Телефон не работает. Поврежден водопровод. Все эти аварии могли случиться где-то неподалеку. Но не работает телевидение. Значит, и там нет электричества. Где «там»? Повсюду, что ли? Но если повсюду, то на карьере должна быть тревога. Он вылез из машины и долго вглядывался во тьму. Там, где карьер, было темно и тихо. Никакой тревоги. Но у него же в машине есть радио. Вот болван!

Он включил приемник. На коротких волнах тараторили иностранные станции, играла музыка. Где-то в непонятной неопределенной дали ничего не произошло. Где? Он редко включал радио и никогда не интересовался тем, как поймать нужную станцию. Худо дело.

Земля содрогалась по-прежнему. Время подходило к трем.

Он запер дом, захлопнул ворота гаража. Еще постоял. Затем решительно сел в машину, включил передачу, выехал на дорогу и свернул налево. До фермы Кэйрдев было три километра.

Он не проехал и полпути, как вдруг фары за поворотом осветили фигуру ребенка. Мальчик! Голый мальчик! Боже мой! Визгнули тормоза, Спринглторп выскочил и бросился к ребенку.

— Ты кто? Откуда?

Мальчик молчал. Он был в одной майке. Плечо и рука его были чем-то измазаны.

— Ты кто? Ты Кэйрд?

— Там!.. Мама!.. Папа!.. Все!.. — внезапно закричал мальчик, запрокинул голову и хрипло, протяжно всхлипнул.

Спринглторп подхватил его на руки, усадил рядом с собой, стал к» тать в плед, опомнился, зажег в машине свет и увидел на езоих руках кровь. Святое небо! На голове у мальчишки от виска до затылка кровоточила глубокая ссадина. И то, что Спринглторп принял за грязь…

— Дом упал!.. Они там!.. Стонут!.. — крикнул мальчик и забился под пледом.

— Да, да! Успокойся! Мы сейчас едем! Успокойся. Да где же аптечка-то? Где же аптечка?

— Ты Кэйрд? Куда ехать? Ты Кэйрд?

— Туда!

Мальчик слепо ткнул окровавленной ручонкой прямо перед собой. Спринглторп поспешно дал газ, машина резко дернулась вперед.

* * *

— Полковник Уипхэндл к вашим услугам. Кто вы такой и что вам нужно?

— Моя фамилия Спринглторп. Ной Спенсер Спринглторп. Я живу километрах в десяти отсюда. Бывший местный служащий. Инспектор по гражданскому и дорожному строительству. Нужна ваша помощь. Километрах в пятнадцати отсюда рухнул дом, под обломками остались люди. Я привез раненого ребенка. Нужен автокран с длинной стрелой. Бригада — три человека. Мотор-генератор и пара юпитеров. И прикажите принять раненого.

— Раненого я приму, — полковник потер подбородок.

— Господин полковник, сто первый на связи! — крикнул кто-то, из урчащих недр транспортера.

— Одну минуту, мистер Снринглторп. Ждите меня здесь, — и полковник де! ко вознесся со невидимым железным скобам на борт машины.

Спринглторп остался стоять у подножки. Без четверти пять. Земля под ногами вое так же безостановочн, подрагивала. Командный пункт полковника Уипхэвдла — три бронированных шестиосных динозавра с колесами в рост человека — затаился во мраке на площадке, отгороженной от плаца строем толстенных древесных стволов. Освещенный плац сиял, и поэтому тьма на командном пункте была особенно густа. Посреди плаца быстро росли штабеля ящиков. Солдаты с ящиками на плечах один за другим появлялись в светлом пространстве, подбегали к штабелям. Каждый ящик принимала пара и передавала наверх на штабель очередной паре, которая аккуратно укладывала ряд за рядом. Близость людей, осмысленность и методичность их работы — это было как раз то, в чем так нуждался Спринглторп после всех событий этой ночи.

Конечно, он вел себя так, как повело бы множество людей, впервые угодивших в серьезную передрягу. Мягко выражаясь, не лучшим образом. Но ведь у Кэйрдов в доме полно народу, а он был один. И они получили от него какую-никакую, а все-таки информацию; а ему приходилось соображать самому.

Да, Кэйрды мирно спали. Богатырский у этого семейства сон. После того, как он, наконец, понял, что дом цел, а мальчик совсем не отсюда, минут десять пришлось ломиться в двери, прежде чем распахнулось окно над крыльцом и женский голос спросил:

— Кто там? Что случилось?

— Вставайте! Я Спринглторп, ваш сосед! Будите всех! Выходите прочь! Дом может рухнуть! Вы что, не чуете, как трясет?

Как бы не так! Добротный, старинной постройки, дом Кэйрдов устоял бы и не в такой переделке.

Жена хозяина Марджори промыла мальчику рану и сделала укол. Он лежал на диване, плоский и безвольный, изредка вскидываясь и всхлипывая. Младший Кэйрд, лобастый десятилетний крепыш, поглядел на него, шмыгнул носом и, отвернувшись, сказал:

— Я его знаю. Они живут у Блаунтов. В отпуск приехали. Чтобы попасть к Блаунтам, надо было, километра полтора не доезжая до Кэйрдов, свернуть направо. Спринглторп в темноте не разглядел ответвления дороги. Впрочем, он не знал ни Блаунтов, ни дороги к их дому. Он и Кэйрдов-то знал только потому, что проезжал мимо их дома по пути в город. Почему он решил, что мальчик отсюда, одному богу было известно.

Средний сын Кэйрда, Джим, пошел «выводить черепашку» — по-видимому трактор, — а глава семьи и старший сын, оба Мартины, внимательно выслушали сбивчивый рассказ Спринглторпа. Тем временем обе дочери Кэйрдов уже перетаскивали скарб в зимний сарай. Здесь все было свое: вода, электричество, газ. Все работало. Крепкое гнездо. Не работал лишь телефон.

— Эк оно, — сказал Мартин-отец, приложив руку к подрагивающей стене. — Вот что, Спринглторп. Давайте-ка мы трое — вы, я и Март — быстренько подъедем к Блаунтам. Пока там черепашка доплетется! Может, и сами справимся. Мать, а мать, кофе готов?

— Готов!

— Дай нам с собой. И аптечку. Я за инструментом. Март, давай в коровник. Там в кладовушке слева — фонарь и аккумулятор. Мы возьмем фургончик. Похоже нынче молока везти не придется.

— Це-Эн-Тэ молчит, — объявил тем временем младший Кэйрд, заботам которого было поручено радио. — И Вэ-Вэ-Эс-Эс тоже. Они в это время музыку передают, а сейчас молчат.

— Сиди, не отходи. Заговорят, — распорядился Мартин отец.

— Может, все-таки расспросить этого, от Блаунтов? — нерешительно предложил Спринглторп.

— Оставьте его в покое. У него шок. Он придет в себя часа через два, не раньше, — сказала Марджори Кэйрд. — Я побуду с ним, девочки за всем приглядят. Езжайте.

Дом Блаунтов предстал перед ними во тьме безобразной грудой обломков, из которой, вопия к небу, свечками торчали каминные трубы. Спринглторпу стало очень страшно.

Старый Кэйрд просунул лом под изломанный край обру» шявшейся панели стены и навалился всем телом.

— Помогайте! — прохрипел он.

В три лома они шевелили панель, но приподнять ее и сдвинуть в сторону было им отсюда не под силу. Надо было взбираться на обломки и браться ломом оттуда. Надо было, надо было, а вот сделать-то как! Ведь это все равно что топтаться по живым людям. Глупо! Его вес ничего не прибавит к давящей на них тяжести. И все-таки… Видимо, у Кэйрдов было то же чувство, и Мартин-сын долго возился, цепляя трос за верхний край панели, но на обломки так и не влез. Трос закрепили на лебедке фургончика, потянули, панель приподнялась, но фургон забуксовал по траве.

В конце концов они отвалили панель, но под ней оказалась другая. Она лежала наклонно, не поддавалась, и пустота под ней гулко отвечала на удары. Издалека донесся треск мотора. Это Джим Кэйрд вел черепашку.

— Слушайте, Спринглторп, — сказал Мартин-отец. — Нам здесь одним не управиться. И черепашка не поможет: стрела у нее коротка. А оттаскивать нельзя, надо поднимать и отводить на весу. Для этого нужна длинная стрела тонн на пять. Мне бы сразу сообразить. Знаете что? Езжайте в военный городок и просите большой автокран. Должны же они нам помочь! Отвезите туда заодно мальца в лазарет, а Мардж скажите — пусть поездит по соседям, поглядит, как и что. Таких домов здесь поблизости десятка два. Разве это дома!

Вот так Спринглторп оказался в военном городке второго батальона мотомеханизированного гусарскою полка. Батальон был поднят по тревоге через несколько минут после второго толчка. То есть примерно в то самое время, когда Спринглторп, кутаясь в одеяло, растерянно дрог у своего крыльца.

— Мистер Спринглторп! — звонко окликнули его из светлой урчащей утробы бронетранспортера.

— Я!

- Пройдите к полковнику.

Спринглторп вскарабкался по лесенке, пригнувшись, прошел по коридорчику и остановился, ослепленный ярким светом, у порога штабной кабины.

— Входите, — полковник поднялся за столом, держа в руке телефонную трубку. — Мистер Спринглторп, правильно ли я вас понял? Вы работали здесь инспектором по строительству?

— Да.

— И были вдобавок инспектором по дорогам здесь же?

— Да.

— То есть вы хорошо знаете местные постройки и дороги?

— Я не работаю уже два года. Я пенсионер. Но за это время здесь мало что изменилось.

— Вы служили в армии?

— Числился резервистом и проходил курс обучения для старших сержантов.

— Так. Мистер Спринглторп, я объявляю вас мобилизованным. От имени командования присваиваю вам права и обязанности капитана и назначаю вас своим заместителем, начальником отдела по оказанию помощи гражданскому населению в связи со стихийным бедствием.

— Но…

— Никаких «но», капитан. Сержант Дэвисон!

— Есть, сэр! — отозвался из-за спины Спринглторпа женский голос. Сильная рука легла ему на плечо и отодвинула в сторону. Он оглянулся. Рядом с ним стояла рослая женщина в военной форме.

— Сержант Дэвисон, я назначаю вас заместителем начальника отдела по оказанию помощи гражданскому населению. Вот ваш начальник, капитан Спринглторп.

— Есть, сэр!

— Капитан, через пятнадцать минут жду вас с докладом и проектом приказа. Можете идти.

Пока Спринглторп сообразил, что это сказано ему, сержант Дэвисон успела выпалить свое «есть, сэр», повернуться «кругом» и щелкнуть каблуками.

— Есть, сэр! — сказал Спринглторп, неприятно удивился своему фальцету и пребольно ушиб о высокий стальной порог ноющую от ревматизма лодыжку. Боль ошеломила его, и он как-то отрешенно услышал за спиной голос полковника Уипхэндла:

— Где майор Оуден? Почему до сих пор не прибыл? Получите десять суток за посылку машины без радиосвязи…

«Это не мне», - сообразил он, а сержант Дэвисон уже отвергла дверцу на другом конце коридорчика и, не оборачиваясь, сказала:

— Сюда, капитан.

Он последовал за ней, втиснулся в кабинку и надежно застрял между спинкой вертящегося кресла и ребристым стальным ящиком на стене. Кресло было привинчено к полу перед откидным столом, на котором стояла пишущая машинка, телефонный коммутатор и несколько устрашающего вида предметов.



— Я-а… — тягуче сказал он, не представляя, чем закончит.

— Одну минуту, капитан. Вы пока думайте, думайте.

Кресло осело под могучим телом сержанта Дэвисон и окончательно припечатало Спринглторпа к ребристому ящику. Стало ни пошевельнуться, ни слова сказать. Думать тоже было невозможно.

— Хэлло, Джер, — объявила тем временем сержант Дэвисон, нажав какую-то клавишу, — снимай с колодок ноль-ноль-четвертую и гони ко мне.

— Есть, сэр! — прогнусил в спину Спринглторпу ребристый ящик. — Вас понял, сэр. Номер приказа, сэр?

— Кончай паясничать. Это мой приказ, понял?

— Слушаюсь, сэр. Помми, кошечка…

— Заткнись.

— Есть, сэр.

Заверещала пишущая машинка.

— Капитан, я печатаю приказ о нашем назначении, о развертывании госпиталя, пункта питания и пункта приема беженцев. Потерпите пять минут, нам пригонят машину, тогда все будет как положено. Что еще?

— Надо послать автокран к Блаунтам, — сказал Спринглторп.

— Куда??

— Хэлло, Помми, боезапас тебе грузить? — снова прогнусил ящик в спину Спринглторпу.

— Нет.

— Вас понял, сэр.

— И вообще надо выяснить, что происходит. Здесь трясется, у нас трясется, а где не трясется? Вы можете мне сказать?

— Стихийное бедствие, — ответила сержант Дэвисон, не переставая печатать. — Не думайте об этом, капитан. Выяснять будут другие. А наше дело — помощь. Помощь, капитан. Думайте. У нас осталось восемь минут.

— Дайте мне карандаш и лист бумаги! И хоть какую-то возможность писать! — осененный наитием, взмолился Спринглторп.

— Говорите, говорите. Писать буду я,

Он не получил ни карандаша, ни бумаги, но само упоминание об этих предметах подействовало благотворно и в голове что-то зашевелилось.

— Пишите. Первое. Ночью, видимо, вскоре после полуночи, один за другим произошли два сильных подземных толчка, после чего установилось непрекращающееся пока дрожание почвы. Пределы опасной зоны неизвестны. Прекратилась подача электроэнергии, воды и, по-видимому, газа. Телефонная связь нарушена. Телевидение и центральные радиостанции ЦНТ и ВВСС не работают.

Пишущая машинка на миг запнулась.

— Пишите, пишите. Все это говорит о том, что размеры бедствия значительны. Сила толчков такова, что часть гражданских сооружений как то: жилые дома, мосты и предприятия — могла подвергнуться разрушению, частичному или даже полному.

Слова приходили сами собой какими-то длинными стандартными связками. Так писали о землетрясениях в газетах, Спринглторп слишком много лет читал газеты. «Зарываюсь, — подумал он. — Надо конкретно. Конкретно».

— Имеются раненые. В первую очередь могли пострадать дома новой постройки. В районе Даблфорд таких домов беи лее двадцати. В районе Брокан — до пятидесяти. Район Уинтербридж весь состоит из таких домов.

— Уинтербридж — это не наша зона, — стрекоча на машинке, прервала Дэвисон.

— Пишите, сержант. Все наше, — сказал Спринглторп, Черт, не возражала бы она, не сбивала наладившийся ход мысли.

— Предлагается немедленно осмотреть район с вертолетов…

— Это в такой-то темнотище!

— Хорошо. Рассылкой автопатрулей по маршрутам…

— Которые определю по мере отправки.

— Да. И… и…

Все. Мысли сорвались.

— Установить на перекрестках дорог по моему указанию пункты регулирования движения и радиосвязи. Дальше что? — торопила сержант Дэвисон.

Тускло замерцало еще одно наитие.

— Мобилизовать дееспособную часть населения для разборки развалин и спасения пострадавших. Руководителем аварийных бригад назначить мистера Мартина Кэйрда, Липтон-роуд, двенадцать.

— С присвоением ему прав и обязанностей лейтенанта. Выделить в распоряжение отдела пять радиостанций, три автокрана и воинскую команду в составе третьей, четвертой роты. Все. Пока все. Пора к полковнику.

— Помми, пошла к тебе карета, — объявил им вслед ящик.

— Почему он вас так называет? — спросил Спринглторп, перешагивая через какие-то коробки, появившиеся в коридоре.

— Меня зовут Памела, — кратко ответила сержант Дэвисон. — Разрешите, сэр? — остановилась она на пороге кабины.

— Да-а? Вот это работа. Спринглторп изумленно считал приказы, которые Памела Дэвисон выложила на подпись полковнику.

Первый: о создании отдела и о назначении…

Второй: о выделении отделу штабного транспортера 004, радиостанций, автокранов, генераторных прицепов, вертолета, грузовиков, солдатской команды («Вы с ума сошли», - проворчал полковник, подумал, вычеркнул четвертую роту, еще подумал, вписал: «первого взвода третьей»).

Третий: о развертывании госпиталя, пункта питания и пункта приема («Там должен распоряжаться кто-то из гражданских, — сказал полковник. — У вас есть кандидатура?» «Так точно, сэр, — ответил Спринглторп. — Мадам Мартин Кэйрд, Липтон-роуд, двенадцать». «Женщина. Это хорошо», - кивнул полковник).

Четвертый: о рассылке автопатрулей и организации связи.

Пятый: о разрешении мобилизовывать людей и оборудование и назначать руководителей созданных бригад («Мобилизовывать в ополчение», - дополнил полковник).

Шестой; о…

Седьмой: о…

Восьмой: о…

Восемь!

— Добрo! — сказал полковник Уипхэндл. — Можете идти, сержант. Капитан, останьтесь.

— Есть, сэр! — кажется, они сказали это хором.

— Насчет вас я, по-моему, не обманулся, — сказал полковник, когда сержант Памела закрыла за собой дверь. — Для запасника на первый раз очень и очень неплохо. Заваруха продолжается. А у нас еще город и порт. Вот карта. Дайте краткую характеристику. Учтите, мы все здесь люди новые, свежий набор. Мой состав, кроме десятка пивных, в городе ничего не знает. Я сам полтора месяца как сюда переведен.

— Там тоже трясется?

Полковник пожал плечами.

— Связи нет. Здесь, у нас, трясется, там, у вас, тоже. Вероятнее всего, и город ходит ходуном. Говорите.

Мысль о городе до этой минуты просто не приходила Спринглторпу в голову.

— Опаснее всех, пожалуй, Верхний район. Вот здесь, между рекой и холмами. В основном — новостройки, много бараков. Здесь и здесь — оползнеопасные зоны, строительство воспрещено. Так что район разбит на три изолированных участка. Железнодорожный мост крепкий, а новый мост — железобетонный. Я его не люблю. Плохо строили.

— Кстати, о железной дороге. Скажите Памеле: надо отправить патруль вдоль полотна. Там может быть черт знает что.

— Есть, сэр! — что-что, а канон молодецкого ответа Спринглторп, кажется, освоил в совершенстве.

— Где электростанция?

— На южном берегу. Вот здесь. Фабрика рыбной муки, холодильник, электростанция, лесобиржа, склады «Аримпорт».

— Склады. Мародерство. Возможно, мародерство, Спринглторп. Да, — полковник нажал клавишу на селекторе. — Двайер!

— Есть, сэр, капитан Двайер слушает!

— Двайер, второй взвод вашей роты, полный боезапас, два броневика. Общая разведка города и охрана складов. Доведет капитан Спринглторп. У него особый приказ, так что давайте вашим людям командира. Выезд в течение десяти минут.

— Вас понял, сэр!

— А вы Спринглторп, проедете от складов к мосту и попытаетесь осмотреть район. Доложите мне. Сколько народу в округе?

— Сто пятьдесят тысяч. В городе тридцать пять.

— Сто пятьдесят, — полковник задумался. — Чего мы еще не предусмотрели, Спринглторп?

— У беженцев на руках наверняка будут ценности…

— Разумно. Этим займется ваша мадам Кэйрд. Я дам броневик и охрану. Пусть организует прием на хранение. Отправляйтесь.

— Есть, сэр!

У выхода из транспортера его окликнули:

— Капитан Спринглторп? Сержант Дэвисон велела проводить вас. Сюда, налево. Вон ваша машина.

Предрассветный ноябрьский холод пронизал Спринглторпа до костей. Что это? Дождь? Только его не хватало.

Спринглторп шел во тьме, как избранник фей: куда ставил ногу, там оказывалась земля. У самой подножки транспортера он ступил-таки в глубокую лужу. Ледяная вода хлынула в туфель, но тут его подхватили и бросили вверх так стремительно, что он не успел даже нащупать опорных скоб на борту машины.

Штабная кабина — его, Спринглторпа, штабная кабина — оказалась точь-в-точь такой же, как и кабина полковника. Яркий свет, большой стол с четырьмя телефонами, на стене карта, на полу путаница проводов. Сбоку второй стол поменьше. За ним над пишущей машинкой — Памела Дэвисон. У нее на столе термос, вскрытая банка бисквитов и большой сверток.

— Поешьте, капитан. Есть распоряжения?

— Полковник приказал отправить патруль вдоль железной дороги. Я промочил ноги. Сейчас еду в город. Нельзя ли…

— Это для вас. Оденьтесь.

В свертке оказался теплый комбинезон и пара огромных кубических ботинок. На груди и спине комбинезона были прилеплены буквы из светящейся липкой ленты: «КАПИТАН 6 СПРИНГЛТОРП».

— Обувь универсальная. Разрешите, я вам помогу. Вот здесь застежки, это поддув по ноге, на щиколотках включение обогрева. Наметьте маршруты автопатрулей и места для пунктов связи.

Комбинезон был тяжел, как рыцарские доспехи, ботинки неподъемны, хотя… Ноги они охватывали плотно и тепло. Неловко ступая, Спринглторп подошел к столу, налил из термоса в чашку дымящуюся жидкость и повернулся к карте.

— Вот сюда на север. Так на восток. Сюда на юго-запад, здесь поворот. И обратно на Липтон-роуд. Еще на карьер.

Ставя карандашом на карте жирные точки, он отхлебнул из чашки и остолбенел. Его словно прожгло насквозь.

— Ничего, ничего, — ободрительно сказала Памела. — Кэйрды едут сюда на нашей машине. Блаунтов пока не откопали, но там есть кто-то живой. Отзывается. Патруль обнаружил еще два разрушенных дома. Если так пойдет дальше, нам придется туго.

— П-послушайте, Памела, — пролепетал он. — Что за пойло?

— Химия, — ответила та. — Бодрей будете. Держите связь со мной. Мой позывной «Дюрер», ваш — «Рафаэль».

По коридору загромыхали быстрые тяжелые шаги.

— Капитан Спринглторп? Лейтенант Хорн. По приказу капитана Двайера. К выезду готов.

В голове у Спринглторпа зазвенело и воцарилась полная пустота. И в пей, словно огромный мыльный пузырь, поплыла, переливаясь, одна-единственная мысль: «Я… Должен… Их… К складам… В город… К мосту…»

— П-прощай, Памела! Держись! Мы их всех! — с безмерным удивлением услышал Спринглторп громовой героический бас. Свой собственный бас. Бас полководца. — Лейтенант! Вперред!

Гррохочут ботинки! Это пррекрасно! Вперред! Их. К складам. И на мост!

Внезапно его дико затошнило. Спасение было только в одном: вперред! Молниеносно! Сметая пррепоны!..

Он ощутил, как под ногами дрожит земля, и восхитился! Вот! Она дррожит от нашей поступи! Рванул дверцу командирского джипа и обрушился на кресло рядом с водителем. Кресло тоже должно быть раздавлено! И сметено!

— Рубенс, Рибейра, я — Рембрандт! Как слышите? — возмутительно робко лепетал кто-то сзади. — Следовать за мной, — дистанция сорок, скорость тридцать, связь постоянно. Повторите. Ван-Гог, я — Рембрандт, к выезду готов, прошу «добро».

Ему нахлобучили на голову шлем с наушниками, под подбородок что-то вдавилось, Спринглторп непроизвольно глотнул, и в ушах у него зазвучала музыка сфер.

— Рафаэль, я — Дюрер. Как слышите? — пропищал кто-то.

— Я — Рафаэль! Вперед! — И Спринглторп великолепным жестом двинул на врага неисчислимое, несокрушимое воинство.

— Ван-Гог, я — Рембрандт, Рембрандт! Прошел сто двадцать седьмой. Справа бензоколонка. Людей нет. Повреждений не видно.

— Дюрер — Рафаэлю, Дюрер — Рафаэлю! Введено осадное положение. Прибыли Кэйрды. Развернута операционная и перевязочная. Доставлена партия раненых, семь человек.

Осадное? Прекрасно! При чем тут раненые! К складам! И на мост! Мы им покажем!

— Ван-Гог, я — Рембрандт, Рембрандт! Миновал Виллоу-три. На улицах много людей. Достиг сто двадцать девятого. Видимость ноль. Вешаю люстры.

В небе перед Спринглторпом одна за другой распускались монументальные сияющие хризантемы. Они постепенно увядали, тускнели, но тут же вспыхивали новые. Ниже, над полотном дороги, полоскалась мятущаяся перламутровая завеса мелкого дождя.

Ногам стало жарко, просто горячо. Спринглторп пригнулся, нашаривая в темноте выключатели на щиколотках. И ткнулся головой во что-то твердое.

— Ван-Гог, я — Рембрандт! На шоссе вода! На половине сто тридцать первого. Рубенс, Рибейра, стоп!

Какая вода? Откуда здесь вода? Спринглторп тупо посмотрел на сияющий в свете фар придорожный рекламный щит «ОТПУСК ТОЛЬКО В КАТАЛОНИИ». Сколько тысяч раз он проезжал мимо этого щита! Еще четыре километра — и город! Почему мы стоим? Вперед!

— Ван-Гог — Рембрандту! Продолжайте движение вперед со всеми мерами предосторожности. Связь постоянно.

Водопровод прорвало. Вот оно где его прорвало. Ди… Диверсия! Изловить! Военно-полевой суд!

— Дюрер — Рафаэлю! Поставлено пять больших палаток для беженцев. Принято шестьдесят человек, из них двенадцать раненых. Двое раненых скончалось. Позывной Мартина Кэйрда — «Дега», позывной Марджори Кэйрд — «Делакруа».

— Я — Рафаэль. У нас вода! Идем вперед!

Теперь ниже перламутровой завесы в свете хризантем поблескивала черная гладь.

— Капитан, джип дальше идти не может. Будем продвигаться на броневиках. Осторожно! Броневик подойдет с вашей стороны. Рубенс, кювет прощупывайте! Свалитесь, дьяволы! Ван-Гог, Ван-Гог, вижу сто тридцать первый!

Сзади нарастали рокот и свет. Спринглторп распахнул дверцу и увидел у самой подножки воду. Плещущую воду. Пить! Вот чего ему хочется. Пить! Он зачерпнул горсть и поднес к губам. Господи, какая гадость! Какая горько-соленая гадость! Соленая!

— Лейтенант! Она соленая! Как морская! Она… Морская! Это море! Мы в темноте заехали в море!

В сотне метров впереди сверкал надписью километровый столб «131». Нет, они не сбились с дороги. Но отсюда до моря… Километров двенадцать!

Огромное мокрое рубчатое колесо броневика с плеском надвинулось справа, остановилось. Еще двинулось вперед.

— Ван-Гог! Ван-Гог! Это море! Море! Видимость ноль! На сто тридцать первом море!

— Это не море, — сказал Спринглторп. — Это океан. И в последний раз повторил про себя, как молитву:

«К складам. И потом к мосту».

Броневики прошли вперед еще метров двести, остановились. Вода стала заливать двигатели. Дорога под ней слишком быстро шла под уклон. Уклона здесь никогда не было. Здесь всегда была равнина, плоская, как бильярдный стол. А как же город?

Впереди трепетала непроницаемая беззвучная перламутровая завеса.

— Ван-Гог — Рембрандту! Срочный возврат! Оставьте наблюдательный пост на джипе перед урезом воды. Связь по мере движения уреза. Ван-Гог — Рафаэлю! Срочным возврат! Начните эвакуацию людей из Виллоу-три. Высылаю самоходные понтоны Броневики используйте по своему усмотрению до прибытия понтонов.

— Вас понял! — механически ответил Спринглторп, уже понимая и еще не понимая. Не принимая того, что, вероятнее всего, произошло.

2

Дробный стук отдавался в плечах и затылке. Сиденье под Спринглторпом попрыгивало. Вертолет словно висел на трепещущей ниточке, а внизу шевелилась, переваливалась дымящаяся серая гладь океана. По ней неслись стан ящиков, бочек, бревен, пакеты досок. Вот стремительно пробежал рыболовный траулер, потом второй. Нет, это был тот же самый, просто они вернулись к нему. На палубе стояли люди и призывно махали руками.

— Скажите им, пусть идут на восток, — зазвучал у него в ушах голос полковника Уипхэндла.

Капитан Двайер, сидевший рядом со Спринглторпом, наклонился, защелкал тумблерами и произнес, четко выговаривая слова.

— Траулер четыре тысячи пятьсот тридцать три. Идите курсом двадцать пять до линии электропередачи и вдоль нее до шлюза. Там вас встретят.

Траулер запрокинулся влево, и на его место приплыло торчащее из воды закопченное жерло трубы, рядом второе, третье.

— Электростанция, полковник! — крикнул Спринглторп.

— Не кричите, капитан. Вас прекрасно слышно, — ответил Уипхэндл. — Какой высоты трубы?

— Пятьдесят два метра.

— Торчат метров на десять, — оценил Уипхэндл.

Значит, здесь глубина сорок.

Внизу, плотно прижавшись бортами друг к другу, наискосок пробежали две баржи, а следом проплыл огромный серебристый круглый бак с длинным радужным хвостом. Еще один. Нефтехранилище. Всплыло. Действительно, оно должно было всплыть.

Водная гладь под ними еще раз перевалилась, приблизилась, стремительно понеслась в сторону. Местами она кипе, па, пузырилась, местами на ней пластались какие-то пестрые лохмотья, но большей частью она была так спокойна, так безмятежна, словно не эта зелено-серая лоснящаяся жижа бесшумным молниеносным наскоком часов восемь назад удушила тридцатипятитысячный город. Предусмотрительно опоенный зельями Памелы Дэвисон, Спринглторп не чувствовал ни ужаса, ни страха — только холодную сосредоточенность, желание что-то увидеть. Что угодно.



В поле зрения вдвинулась блестящая стеклянная стена, торчащая из воды, резко сломалась в плоскую замусоренную кровлю. «Джеймс Коммерс Билдинг» — единственное двадцатиэтажное здание города. Кровля приблизилась, повернулась, стремительно всплыла и ударила вертолет снизу. Он закачался, грохот умолк, и Спринглторп осознал, как ноет у него голова, какое в ней бесконечное пустое пространство и как бродят по нему, бестолково сталкиваясь, неясные болезненные отзвуки.

Уипхэндл приподнялся, оглянулся, и, ощутив молчаливый приказ, Спринглторп встал и пошел к дверце, которую, согнувшись, придерживал рослый сержант. Лицо овеял пахнущий морем воздух. Как хорошо! Он, пошатываясь, спустился по лестничке и стал на твердый бетон, широко расставив ноги. Его качало. Нет, это сотрясалось здание, его била все та же дрожь. Боже мой!

Вокруг было море. Не тот крохотный кусочек, который он видел в оконце вертолета, а щедро распахнутая гладь. Под громоздящимися белыми облаками на ней вдалеке сияли пятна солнечного света.

Он побрел было к краю кровли, но, остановленный повелительным окриком, оглянулся, увидел полковника, стоящего с поднятой рукой, рядом с ним группу офицеров, а в стороне, у облупившейся зеленой двери, ведущей внутрь дома, сидящего на корточках солдата. Спринглторп покорно поплелся к группе, стал сбоку, полковник опустил руку, солдат отпрыгнул в сторону, под дверью сверкнуло, хлопнуло, створка резко откинулась, нижний край ее задрался, и она так и застыла, вывихнутая кверху.

Полковник вошел первым. Спринглторп — четвертым или пятым. Внутри было полутемно и тихо. Шаги гулко отдавались в коридоре, застеленном ворсистым пластиком, двери со стеклянными табличками были заперты и недвижны. Кто-то нашел внутреннюю лестницу — узкий бетонный лаз, — и все они, друг за другом, спустились вниз на несколько этажей, освещая путь ручными фонариками. Когда в светлом круге заблестела чуть подрагивающая черная вода, все остановились. Резкий шорох шагов утих. Уипхэндл, твердо ступая, спустился на последнюю ступеньку над водой, снял фуражку, вытянулся и сказал:

— Упокой, господи, их души.

Его голос гулко прозвучал в бетонной шахте.

— Упокой, господи, их души, — беззвучно пошевелил губами Спринглторп и потянул с головы шлем. Но шлем был крепко застегнут рукой Памелы, а как расстегнуть его, Спринглторп забыл. Воцарилась мертвая тишина. Нет, не тишина. Шахта гудела, от подрагивающих стен шел гул. Бить, бить по ним кулаками и громко кричать: «Да сколько же это может продолжаться!» Бессмысленно. Но только скорей отсюда, скорей из этой ловушки, где сейчас на них со всех сторон!.. Но все стояли, и он тоже стоял, только сердце внезапно стало разрастаться, пухнуть, подступило к горлу. Он вытянул руки по швам, и сердце послушалось, чуть осело, но барабанило внутри мятежно и мощно.

Впереди стоящий посторонился, пропуская наверх полковника. Уипхэндл поднимался, глядя под ноги. Спринглторп тоже посторонился, повернулся, стал ждать, когда же все они пойдут наверх. Наверх! Скорей наверх! Как медленно идут там, впереди! Обогнать их! Бегом! Наверх! Зачем они так далеко спустились в эту мрачную западню, в это подземелье? Да, подземелье! Ад!

Выйдя в коридор верхнего этажа, окунувшись в его замершую роскошь, он продолжал идти за впереди идущим, и оказалось, что все они гуськом входят в открытую дверь поодаль на противоположной стороне коридора. Значит, ее взломали.

Большой светлый кабинет, стены обиты квадратами белой и голубой искусственной кожи, на стыках крупные светло-золотые звезды. Поперек кабинета — длинный стол, накрытый темно-синей скатертью. На столе — две армейские рации, захватанные грязными руками, облупившиеся по краям. Его покоробило от их вида, он попятился в коридор, отошел от двери и стал искать глазами табличку. На соседней стеклянной двери тускло поблескивали золотые буквы. Спринглторп долго читал их: «Ге-не-раль-ный ад-ми-нист-ра« тор О-ба-ди-я П.Джеймс-млад-ший».

Да, да, конечно. Здесь, на верхнем этаже, восседал сам Обадия П.Джеймс, создатель и хозяин этого никому не нужного колосса, в котором пустовали целые этажи. Он считал это надежным капиталовложением, все ждал бума. Где он сейчас? Там, внизу? Под водой? Как и весь город! Боже мой, да что же это, что же это!..

— Капитана Спринглторпа к полковнику!

Спринглторп кивнул сержанту и прошел в кабинет. Офицеры кучкой стояли в стороне, полковник сидел у стола и протягивал ему телефонную трубку. Его к телефону? Кто? Спринглторп взял трубку и сказал:

— Капитан Спринглторп слушает.

В трубке раздался чистый и ясный голос:

— Мистер Спринглторп, с вами говорит министр по делам информации и туризма Питер Джеффрис. Здравствуйте.

— Здравствуйте, — пробормотал Спринглторп.

— Мистер Спринглторп, мы обсудили с полковником создавшееся положение. Мы пришли к выводу, что округ прежде всего нуждается в восстановлении высшей гражданской администрации. Дело безотлагательное. Полковник дал вам отличные рекомендации. Что вы скажете, если мы назначим вас главой временного административного комитета округа?

Спринглторп немо открыл и закрыл рот. Голос продолжал:

— Я подчеркиваю: временного. Разумеется, если вы сможете составить комитет из популярных представителей местного самоуправления, это будет прекрасно. Но если это вызовет затяжку, подберите людей по своему усмотрению. Прежде всего я прошу вас довести до сведения населения заявление правительства. Что-нибудь так: в ночь с двадцать третьего на двадцать четвертое ноября на наш остров обрушилось стихийное бедствие. Его природа выясняется компетентными органами. Определяются размеры ущерба и принимаются меры по оказанию помощи. Надо успокоить людей, Спринглторп. Правительство скорбит вместе с вами о потерях — эту мысль следует донести в сильных выражениях. Оно призывает вас объединиться вокруг органов власти, оказывать им всемерную поддержку, соблюдать порядок и организовать взаимопомощь. Подредактируйте, согласуйте со мной и обнародуйте. Это первое. Второе. Обеспечьте связь по округу и вне его, где только сможете. Мы должны знать все. Прошу вас ежечасно поддерживать связь со мною. Для вашего сведения, но не для распространения: столицы больше нет. Весь восточный берег — это кромешный ад. На севере и юге относительно стабильно, ваш запад очень пострадал, но это не так чудовищно, как у нас. По-видимому, из всего состава правительства в живых остался я один. Только потому, что из-за недомогания выехал за город. Пока об этом ни слова, прошу вас. Нельзя допустить паники. Третье. Организуйте караваны к нам на восток. Нужны люди, медикаменты, продовольствие. Мы обратимся за помощью, но она придет не сразу. Я даю вам право на реквизицию, но помните: наша традиция — доброе согласие. Вы хорошо меня слышите?

— Да, господин министр.

— Рад, что мы с вами договорились. Не допускайте паники — это главное. Да, и у меня к вам личная просьба. Я прошу вас принять меры к розыску Эуфимии Паркер. Она живет в Брокане, Коннолли, восемнадцать. Это мать моей жены. Помогите ей добраться до нас. Передайте ей, что мы все целы. Пожилая женщина не очень крепкого здоровья. Конечно, не в индивидуальном порядке, а в рамках воссоединения семей перед лицом общей опасности. Этим тоже необходимо заняться. Вы записали? Эуфимия Паркер, Коннолли, восемнадцать, Брокан. Мы все — в Файфкроу, она знает.

— Да, господин министр.

— Благодарю, Спринглторп. Надеюсь на вас. Жду разговора с вами через час-полтора. А теперь, извините, пожалуйста, передайте трубку Уипхэндлу.

— Я… Конечно, мы приложим все силы…

— Сэр! Срочное донесение!

Радист второй станции протянул полковнику бланк с зеленым уголком. Поднося к уху трубку, Уипхэндл кивнул и передал бланк Спринглгорпу. Спринглторп прочел: «Рубенс — Ван-Гогу. Море отступает. Море быстро отступает. Преследую урез воды. Достиг 132 посуху, двигаюсь дальше. Прошу инструкций…»

* * *

Океан отступил так же безмолвно, как и нахлынул. К пяти часам вечера он не только отдал все, что поглотил ночью, но откатился еще дальше на запад. И продолжал отступать, обнажая свое вековечное дно — россыпи изъязвленных глыб, обросших бурыми косами водорослей. Быстро темнело. Была в этом отступлении зловещая парализующая непроницаемость, и Спринглторп распорядился отвести патрули ополченцев, достигшие былого берега, на линию ночного продвижения воды. Он понимал: эта линия ничего не гарантировала, но в ней была хоть какая-то определенность. Определенность — то, чего за последние сутки они были начисто лишены. Пережитый ужас стократ усиливал страх перед надвигающейся тьмой, подавлял, лишал воли к действию. Всех. И большинство покорялось, опускало руки. Металось, искало на кого понадеяться, кому пожаловаться, на кого возложить тяжесть своего отчаяния. Он, Спринглторп, знающий и умеющий не больше, чем другие — а зачастую и меньше, — волей обстоятельств стал тем, кому можно жаловаться, и люди шли, шли, шли к нему, к нему, к нему. Они не разбирали развалины, не шили палатки, не кормили, не лечили, не поддерживали друг друга. Они, каждый сам по себе, создали огромную безобразную очередь жалобщиков. Очередь домовито устроилась возле плаца. И кто-то составлял список, кто-то писал на ладонях номера, кто-то убедил всех, что их примут, выслушают и отдадут приказ — кому? кому можно отдать такой приказ? — накормить, починить, возместить. Ярость, беспомощная ярость вскипала в нем всякий раз, как он видел эту толпу, слежавшуюся в удава, обложившего его палатку. Разогнать! Разогнать их всех! Пусть делают дело!

— Ни в коем случае, — возразила Памела Дэвисон. — Они не смогут. Лучше пусть будут собраны в одном месте.

— Чтобы они так и сидели? Вы что, считаете, что я могу сейчас заниматься их приемом?

— Это должен делать ваш заместитель.

— То есть вы? Вы в своем…

— И не я.

— Кто же?

— Найдем. Надо найти.

И нашла. Цены нет этой женщине. Нашла какого-то самоотверженного попа, отца Фергуса, и определила ему в штат четырех бог весть как попавших сюда монахинь. Они внимательно выслушивали каждого, записывали каждое слово на формулярах складских требований, — где-то отыскалась их целая кипа — и каждого выслушанного записывали в следующую очередь — на решение по его делу. Лишь бы он не ушел, не сеял растерянности и безволия.

— Ведь это страшнее всего, — сказала сержант Дэвисон, И была совершенно права.

Созвездие

Землю била все та же непрекращающаяся мелкая дрожь. И как-то к ней все привыкли, притерпелись. Настолько, что кто-то распорядился отвести беженцам для ночлега четырехэтажную казарму в военном городке, и Спринглторпу пришлось вмешаться и самому собирать швейные бригады для шитья палаток.

Как мало было тех, кто сам находил себе дело и попросту брался за него. Но они были. Учитель физики из Брокана сам нашел электромонтера и подручных. Они установили на вертолете прожектор. Теперь можно было ночью следить за океаном с воздуха. Зубной врач собрал десяток старух, прицепил автобус к трактору и, разъезжая по окрестным лугам и фермам, доил брошенных коров. «У меня шестнадцать тонн молока! — кричал он в трубку радиотелефона, добравшись до поста связи. — Их надо доставить в лагерь. Кто должен это делать?» — «Вы, — ответил Спринглторп. — Мобилизуйте людей, реквизируйте грузовики и горючее. Я даю вам право!» — «Черт знает что!» — ответил врач, но часа через два Спринглторп увидел посреди лагеря рудовоз, с которого скатывали в толпу столитровые молочные бидоны.

Конечно, Уипхэндл настаивал на ночном патрулировании чудом возвращенного города, словно его солдаты не устали смертельно за весь этот сумасшедший день. Спринглторп собрался было спорить, но вдруг понял, что спорить не надо. Есть сотни вещей, куда более важных: ночлег, топливо, вода, хлеб. Утром в лагере было около трех тысяч человек, к вечеру — пятнадцать. Завтра будет тридцать или сорок. Все налаженные системы словно растворились. Как не было их! Он выхватывал из толп нужных людей, сначала стыдил, убеждал, потом настолько устал, что начал крикливо приказывать, сам удивляясь, что никто не прекословит.

Выполнялись или нет его приказы, этого он большей частью не знал и не мог узнать. Да и сама мысль о проверке попросту не пробилась сквозь гущу кричаще неотложных дел. Он давно и безнадежно запутался бы, если бы не сержант Дэвисон. Памела умудрялась записывать все распоряжения, она составляла немыслимые графики и таблицы. В них находилось место всем и всему. В клеточках и квадратиках, как в сетях, застревали люди, знающие люди. Она по собственному разумению отважно пичкала их армейскими медикаментами, кого вдохновляя на подвиги, кого безоговорочно подчиняя, кого делая гением обороны. Спринглторп заикнулся было, что таблетки надо раздавать всем.

— По крайней мере, одному из десяти. Это норма, — ответила Памела. — Но у меня остались четыре коробки. Весь наш энзе.

Она поставила перед ним банку с омлетом и кружку кофе.

— Ешьте.

Спринглторп покосился на кофе.

— Вы опять туда чего-нибудь намешали?

— Нет. Вам уже не надо. Вы втянулись.

Он только что вернулся из Брокана. Там была типография, она была в полном порядке, не было лишь электроэнергии, но, предвидя это, Спринглторп привез туда дизель-генератор и бочку солярки. Ему быстро удалось разыскать профсоюзного старосту типографии. Он был готов мобилизовать рабочих, вести на работу под конвоем, но все это не понадобилось. Когда печатая машина пришла в движение, Спринглторп понял, почему. Зданьице тряслось так, что куда там стихийному бедствию!

Две тысячи экземпляров воззвания к населению Спринглторп взял с собой и отправился к мэру. Местный мэр, тощий, высокий, с кустистыми бровями, повел разговор так, словно это Спринглторп устроил землетрясение и теперь должен ответить перед ним, мэром, за свое преступное деяние. Мэр требовал восстановить электросеть и водопровод, требовал доставки бесплатного продовольствия, а Спринглторп слушал, кивал и злился на себя за это. Неизвестно, чем бы все это кончилось, но мер перегнул палку. Он начал что-то плести о том, что делом о смерти двух раненых граждан броканской общины в госпитале военного городка должен заняться суд. Пусть суд выясни г. была ли им оказана квалифицированная помощь. В чем он, мэр, сомневается. И тут Спринглторпа взорвало. Продовольствия в Брокане хоть завались! Аптека есть! Есть гараж и живопырка по изготовлению церковных электрогирлянд — стало быть, есть инструмент. И полно людей! И это не его, Спринглторпа, а его, мэра, дело организовать питание, медицину и ремонт. За счет своих ресурсов. И если он, мэр, к завтрашнему утру всего этого не сделает, то он, Спринглторп, арестует его и предаст суду! А если он, мэр, не в силах с этим справиться, то пусть убирается вон! Он, Спринглторп, найдет другого мэра…

— Вы превышаете… Вы узурпируете… Я не позволю… Меня избрал народ! — прохрипел мэр, лицо его исказилось от праведного гнева. Какой законченный, какой непрошибаемый идиот!

— Да или нет? — орал Спринглторп. — Да или нет?

И он, Спринглторп, тоже идиот!

— Я буду жаловаться!.. Я обращусь лично…

— К кому? — простонал Спринглторп, изнемогая. — К кому? Да или нет, я вас спрашиваю!

Скандал засосал его в свою омерзительную трясину. Выхода не было…

Выручил профсоюзный староста типографии, который привел его к мэру и при всем этом невольно присутствовал.

— Не надо, шеф, — сказал он. — Не надо. Верно говорите: разбежались по углам, хнычем, неизвестно чего ждем. Соберем комитет, ребята сделают, что можно. А что нельзя, уж поможете.

— Как вас зовут? — спросил Спринглторп. Есть имена, которые золотом бы выводить. На скрижалях. Хорош начальник округа! До сих пор не удосужился узнать, как зовут человека, делавшего для него дело.

Выяснилось, что в Брокане есть профсоюзный комитет, к председателю которого, Ангусу Куотерлайфу, типографский староста Дедад Борроумли сейчас без долгих разговоров и отправится. При упоминании о комитете «избранник народа» как-то поубавил прыти, договорились о связи через патруль в сквере, и Спринглторп отправился разыскивать министерскую тещу.

Мадам Паркер оказалась цветущей дородной матроной в полном сознании своих особых прав. Сопровождающего для нее Спринглторп привез с собой. Его выбрала Памела Дэвисон. «Он из Файфкроу, так что доставит ее туда мигом», - сказала она. Сцену отправки видело множество народу, и Спринглторпу до сих пор было стыдно за возню с этой лавочницей посреди полуразрушенного поселка. Наверняка, если бы вместо него поехала Памела, всего этого безобразия не было бы. Что же теперь? Звонить Джеффрису и предложить вместо себя в начальники Памелу Дэвисон?…

Он ел омлет и пил кофе. Всю жизнь он терпеть не мог омлетов, и Эльза никогда их не готовила. Какие глупости. Вполне съедобно. Вот так проживешь с человеком тридцать пять лет, сына вырастишь, а потом окажется, что кое-что важное вовсе не так уж важно, как представлялось. Эльза… Но ведь Эльза же умерла. Когда? Вчера? Позавчера?

Он стал считать дни, но тут в кабину угловатой глыбой вдвинулся старик Мартин Кэйрд, грохоча пластиковыми латами пожарника-спасателя.

— Послушайте, Спринглторп, ребята дело говорят. Нужен кабель. Километров пять. И у нас будет электричество.

— Март! Каким образом?

Кэйрд загремел налокотниками, опираясь о стол.

В городе, в рыбном порту, стояли траулеры. Ночью три из них остались целы, и утром по высокой воде их отвели в верхний ковш шлюза, ставший новым устьем. Там они и сейчас на плаву. Три траулера — это две тысячи киловатт. Тут есть один парень с верфи, гостил у родни в Даблфорде, он знает. Кинуть с них кабель до ближайшей подстанции — это километров пять, а может, и меньше. Пока прямо по земле. И будет ток. Спринглторп припомнил огромные катушки кабеля в городе на стройплощадке университета.

— Так я отправлю ребят. Дайте бумагу, чтобы патруль пропустил. Пошлю Марта, он управится. Мигом.

Сейчас? В город? Нет, с этим придется подождать до утра. Март-младший пусть сейчас отдыхает, а под утро заменит отца.

И тут Спринглторпа осенило:

— Но ведь там были еще баржи. Несколько барж. Где они?

— Да там же, в ковше.

— На баржи нужно перевести операционную и тяжелораненых. Там не трясет. Слышите, Мартин?

Пишущая машинка Памелы дала длинную одобрительную очередь. Три самоходных понтона для перевозки раненых, грузовики, вертолет для переноса операционной и врачей. Понтоны, вертолеты, грузовики — сколько всего этого было за нынешний день? Это же все люди, люди. Не железные же они! Они смертельно устали. И смены не будет.

А вдруг вот сейчас, сию минуту, тряска прекратится? Не может же она длиться вечно! Спринглторп нажал ногами на пол, чтобы она прекратилась. Но она не прекратилась. Он вздохнул.

Зазвонил телефон.

— Вас, капитан.

Почему Памела называет его капитаном? Его же демобилизовали. Часов в девять утра. Забыл, забыл ей сказать об этом.

— Спринглторп, как у вас?

— Кое-что удалось сделать, господин министр.

Памела молча положила перед ним исписанный листок. Он благодарно кивнул. Хлебопекарня. Наблюдение за океаном. Палатки. Воззвание. Караван. Караван ушел на восток на трех рудовозах. Когда они ползли мимо его дома, казалось, что их тысячи. А их всего-то полтора десятка. Мало. Хорошие машины.

— Прекрасно, Спринглторп. Кое-кого надо будет наградить. Подготовьте мне, пожалуйста, список. Кстати, примите благодарность от всей нашей семьи. Моя жена и я, мы глубоко вам признательны. Ее мать рассказывает о вас чудеса. И еще одно. Что у вас там вышло с броканским мэром?

Господи, сумело-таки нажаловаться это полено! Нашло кому!

— Спринглторп, вы глава округа. Не сочтите за упрек, но в таких случаях следует быть осмотрительнее и сотрудничать более гибко. Я надеюсь, вы сделаете выводы. И мой вам совет: не следует так расширенно толковать роль профсоюзов. У них свои задачи, у самоуправления свои. И вот еще что это самое главное. Завтра к двум часам дня здесь у меня соберется гражданское руководство округов и депутаты, с которыми удалось установить связь. Ваше присутствие обязательно. Есть мнение, что следует объявить о создании партии национального возрождения. Подумайте над этим. В два часа. Всего вам доброго.

Как можно сотрудничать с этим броканским кретином? Как?

— Очень просто, — сказала Памела. — Назначьте его на какой-нибудь важный пост.

— Сейчас на важных постах лямку надо тянуть, — проворчал Мартин Кэйрд.

— Можно придумать. Назначьте его председателем комиссии по временно бесхозным недвижимостям. Я имею в виду город.

Памела Дэвисон всегда права — Спринглторп успел к этому привыкнуть. Кэйрд молча развел руками.

— Договорились? Свяжитесь с ним сами. Так нужно.

— Памела, помилуйте! Зачем нам этот мадридский этикет? Я не собираюсь на старости лет делать политическую карьеру.

— Вы хотите, чтобы ее делал он? Алло! Капитан, вас.

Нет, почему Памела Дэвисон всего лишь сержант?

— Спринглторп, зайдите-ка срочно ко мне.

— Хорошо, полковник. Иду.

Перед столом Уипхэндла спиной к Спринглторпу стоял черноволосый низкорослый человек в кожаной куртке и быстро говорил, мешая английские и французские слова. Он подружился с виконтом Кельтхайром в Африке. Корпус процветания. Виконт много раз прилетал к нему в Сен-Мало на собственном самолете. Встречались они и у виконта, но не так часто, как хотелось бы. Если у вас на руках хозяйство и молодая жена, которая предпочитает не забираться в небеса… Они были у Шарля. По телевидению поступили отрывочные сведения. Шарль — коротковолновик. Просидели до полудня, удалось кое-что поймать. Шарль связался с «Франс Пресс» и телевидением. Он дежурит и ждет сообщений. Вот его сертификат. Какая жена любит, когда муж летает! Но тут и Силь-Силь сказала: «Миш, надо лететь». Он шел по маякам. Брест, Лизард, Кармартен. Здешние маяки молчат. В принципе, довольно и тех. Но береговых ориентиров он не узнал и понял, что вышел из коридора. Поверь электронике — пропадешь. Он пытался прямо связаться с Кельтхайр-мидоус, но, как это сказать — «сан сюксе»? Тогда он решил идти по ориентирам на западном берегу. У него есть карта. Вот здесь виконт пометил своей рукой… Но берег был неузнаваем. Неслыханно неузнаваем. Он слышал, что принимал Шарль, но одно дело — слышать, а другое дело — видеть. Собственными глазами! Тогда он повернул в глубь острова, чтобы сесть при первой же возможности. Увидел много палаток, военных, свободное прямое шоссе. И сел. Конечно, он хотел бы прежде всего связаться с виконтом. Но такое бедствие, такое бедствие! Может быть, он может помочь? «Сансонне» не «Туполев», не «Боинг», но может взять двух-трех раненых. У него есть лицензия на ночное вождение. В спешке он не смог, но… Есть три ящика мясных консервов, ящик хлеба, ящик вина. И он взял в аптеке двадцать пакетов первой помощи и три хирургических набора. Больше там не было. С Красным Крестом он уладит сам, так что пусть у него примут. Но, если только это не затруднит, он хотел бы связаться с виконтом. Вот карточка.

— Как вас зовут? — спросил Спринглторп.

— Гийом. Мишель Гийом. Вот мой паспорт. Виза до конца года. К счастью… И здесь все время так? Трясется?

— Да. С ночи.

— Вы бы видели эту табуретку, Спринглторп! Как он на ней летает? Четыреста миль над океаном! Эти летчики-любители все полоумные.

— Не знаю, полковник. Летчик, самолет, связь с Францией. Мне не приходило в голову этого желать. Это замечательно.

— Он нарушил правила полета для гражданских самолетов. Пролетел над запретным районом. Я должен его арестовать.

— Это действительно запретный район?

— Какое это имеет значение?

— Но ведь он не намеренно. Может, позвонить Джеффрису?

— Джеффрис обязан исполнять законы так же, как и все мы.

— Но ведь законы не действуют. Введено осадное положение.

— Тем хуже для этого Гийома.

— Полковник, вы в самом деле хотите его упечь?

— Имею на сей счет установленный порядок.

— Но это же… похоже на нелепость! — Спринглторп в последний момент успел проглотить неположенное слово «идиотизм».

— А чем вы поручитесь, что он не мародер или не соглядатай банды мародеров, только и ждущих от него условного сигнала?

— Полковник, мы слишком часто говорим о мародерах, а ведь ни одного случая…

— Потому-то и ни одного, что мы слишком часто говорим.

— А если я возьму его на поруки?

— Не вздумайте. Пусть это делает виконт Кельтхайр. Придется его искать. Только этого нам не достава…

Пол выскочил из-под ног Спринглторпа. Свет померк, но было видно, как полковник всем телом метнулся влево и распластался на дверце несгораемого шкафа. Что-то хрястнуло Спринглторпа по шее сзади, он ткнулся спиной и локтями о стену, но соскользнул на пол и уже было привстал на корточки, как его пнуло. Он упал ничком, ударился головой. Что-то гремело, падало, разбивалось. Кто-то кричал. Он тоже закричал. Его подбросило, и он падал томительно долго. Упал, и стало совсем темно. В этом стальном ящике сверху на него ничто не обрушится. Значит, он останется невредим, это главное! Как темно!..

3

— Послушайте, не курите здесь! Дышать нечем!

— Тише. Тише!

Фонарь бился о шест палатки и безостановочно дребезжал. Огромные тени метались по стенам и своду, когда кто-нибудь вставал или переходил с места на место, и от этих внезапных бестелесных бросков сжимало горло. В ушибленный затылок монотонно вгрызалась боль, повязка стесняла движения, но они и без того были тяжелы и неуклюжи. Все тело как налилось свинцом. Долго он так не выдержит. Шестьдесят два года возьмут свое, и он рухнет как подкошенный на вздрагивающую землю.

При мысли об этом его закачало, и он сжал руками край стола, чтобы не упасть с узкого железного стульчика.

— Вот здесь трещина выходит на сушу. Ширина ее — метров тридцать. Она идет дугой на юго-восток, вот здесь пересекает реку. Река обрушивается в нее водопадом. Дальше трещина суживается, сворачивает на юг, потом снова на восток, задевает озеро. Судя по всему, озеро стекает в нее. Мы летели вот здесь. Вода отступила метров на двести от берега. Дальше трещина идет очень прямо на юго-восток и теряется в лесу.

— А дороги? («Глупый вопрос. Кто это?»)

Пилот пожал плечами.

— Что? Разорваны? («Конечно же, разорваны!»)

— Кроме этой, восточной. Мы вдоль нее возвращались. Видимых повреждений на ней нет. В пределах зоны наблюдения.

— Скажите летчикам: пусть отдыхают в вертолете, — подсказала Памела, и Спринглторп, через силу подняв голову, громко произнес:

— Благодарю вас. Мы теперь более отчетливо представляем себе наше положение. Вы можете идти и отдыхать в вертолете.

Пилот молча пошел к выходу. Его громадная тень чиркнула по стене палатки. Спринглторп покачнулся.

— Я должен добавить, — сказал он, одолев слабость. — С узла связи нам пока не звонят. Это значит, что связи нет. Ни с кем. Ни на севере, ни на востоке. В том числе и с правительством. С правительственными органами.

— Надо послать вертолет в Файфкроу!

— Мы обсуждали этот вопрос. Из четырех наших вертолетов цел лишь один, остальные повреждены. Мы с трудом сможем восстановить еще один. Запас горючего крайне ограничен. Поэтому мы решили отложить вылет. До тех пор, пока окончательно не выяснится, что иным способом связи не установить.

— А французский самолет?

— Это особый вопрос. Самолет имеет легкие повреждения, его сейчас ремонтируют. Надеемся, что утром он будет в порядке. Мы предполагали использовать его для отправки во Францию обращения за помощью к международным организациям и отдельным странам. Через наше посольство во Франции.

— Это было согласовано с правительством?

— Нет, — сказал Спринглторп и только тут ясно вспомнил слова Джеффриса: «Мы обратимся за помощью». — То есть я хочу сказать, что правительство собиралось это сделать, но, по-видимому не успело. Мы посовещались — мисс Дэвисон, мистер Кэйрд, отец Фергус и я — и пришли к выводу, что медлить нельзя. И мы решили предложить комитету взять на себя ответственность за этот шаг перед всей нацией и ее будущим правительством. Будущим, поскольку очевидно, что сейчас у нас его нет. Ради этого мы вас и собрали. Мы хотели обсудить обращение позже, когда обстановка станет яснее. Но раз уж зашла речь… Может быть, проголосуем? Есть ли возражения против отправки обращения? Нет. Тогда давайте зачитаем проект. Мисс Дэвисон, прошу.

«К Объединенным Нациям, ко всем международным организациям, правительствам и народам всех стран. Наш остров постигла катастрофа. Уже более суток длится непрекращающееся землетрясение, разрушающее страну и все, что создано в ней руками людей. Число жертв огромно, страна лишена столицы и правительства, ресурсы тают с каждым часом. Мы обращаемся к вам с призывом оказать нам любую возможную помощь воздушным путем. Нужно эвакуировать раненых, детей и стариков из опасных зон. Нужны источники энергии, машины и оборудование для восстановительных работ. Нужно жилье легкого типа, продовольствие и медикаменты. Нужны вертолеты и летчики. Нужен медицинский персонал и оборудование для полевых госпиталей. Мы пока не представляем себе, как и когда мы сможем возместить расходы, но готовы использовать для этого все средства, которые окажутся в нашем распоряжении. Поспешите установить с нами связь и помочь нам. Именем народа гражданский комитет округа Рэли». Все.

Мертвая тишина. Только ходит ходуном земля и дребезжит фонарь. «Кого назначить вместо раненого Уипхэндла?» — в сотый раз тоскливо подумал Спринглторп, а вслух спросил:

— Какие будут предложения?

— Есть предложение. Надо вычеркнуть слова, что мы лишены правительства, — ответил голос из тьмы, где беспокойно покачивались бледные пятна лиц.

— Но ведь мы же его лишены.

— Нет. Вы и мы — это и есть правительство. Уж раз мы за это беремся… — начал голос и потерялся в нестройном гомоне.

— Это не так. Никто не давал нам таких полномочий. Мы не можем… Тише! Тише, пожалуйста!

— Хорошо, пусть это и не так. Я не юрист, хотя, по-моему, вся эта казуистика гроша ломаного сейчас не стоит. Но нельзя писать, что у нас нет правительства. Нельзя. Поймите! — настаивал голос.

— Кто вы такой? Вы слышите? Назовите себя! — раздался фальцет из глубины палатки.

— Я председатель броканского профсоюзного комитета Ангус Куотерлайф. Я кандидат в члены правления Центрального совета профсоюзов и член руководящего комитета рабочей партии. И готов подписать воззвание от имени этих организаций. И не как член гражданского комитета округа, а вместе со всеми здесь присутствующими — как член временного правительственного совета. Так и надо подписать: временный правительственный совет республики.

— Что за самозванство! — взвизгнул фальцет, и в ответ тьма разразилась путаной разноголосицей.

— Не самозванство, а он прав!

— Но совет прежде всего должен как-то конституироваться!

— Пока он будет конституироваться, мы тут все передохнем!

— Без истерики! И так тошно!

— Опишите в воззвании хотя бы то, что произошло у нас!

— Мы думали об этом. Но решили, что это надо сделать позже, — попытался ответить Спринглторп кому-то, кого расслышал и понял, но голоса продолжали спор.

— И правильно!

— Нет, неверно! Кто даст средства, когда нет фактов?

— Постойте, постойте. Есть предложение. Давайте утвердим пока так. Самолет полетит только утром. Если до утра что-нибудь дополнительно выяснится…

— Вот-вот! Господа центристы во всей своей красе!

— Прекратите! Вам что здесь, дискуссионный клуб? Я считаю, обращение написано правильно, и надо его утвердить. И оповестить об этом немедленно. Всех. К подписи «Временный правительственный совет» может присоединиться любой. Кто к ней сейчас не присоединится? Капитан, голосуйте! Есть описание, нет описания — какая разница! По сути дела возражений нет? Нет.

Это был голос Куотерлайфа. «Куотерлайф», - запомнил Спринглторп.

— Не курите здесь! Сколько можно просить! — отозвался кто-то.

«Больше никто ничего не скажет», - понял Спринглторп и громко объявил:

— Тише! Спокойней. Я ставлю вопрос на голосование. Кто за то, чтобы утвердить текст обращения, прошу поднять руку.

— Без слов, что у нас нет правительства и с подписью «Временный правительственный совет республики»! — настаивал Куотерлайф.

— Да. Без этих слов и с этой подписью. По-моему, это разумно. Как ваше мнение, мисс Дэвисон, мистер Кэйрд, отец Фергус?

— По-моему, Куотерлайф прав, — сказала Памела.

— И этот балаган я должен считать правительством? Нет уж, увольте! — крикнул кто-то; последовала короткая возня, и в тишине отчетливо раздалось: «Дурак!»

— Кто против? Нет. Текст утвержден, — нерешительно сказал Спринглторп. — Мисс Дэвисон, исправьте текст и подпись. Теперь мистер Кэйрд ознакомит нас с положением в округе. Прошу.

Мартин-отец грузно поднялся и оперся рукой о шест. Дребезжание утихло.

— Что в округе? Худо в округе. Домов, пригодных для жилья, много, но кто в них войдет, пока все это не кончится? Сто тысяч народу без крова. И какой народ? Все старики да детишки. Сами знаете, кто тут живет. У нас тысяч десять рабочих рук. Декабрь на носу, а жить можно только в палатках. Мы тут придумали утеплять их фуражными брикетами. Сена в округе полно. Наш экспорт. Оно же и резерв топлива. Надо объявить полную реквизицию брикетов и сена россыпью…

У входа в палатку раздался шум. Спринглторп с трудом, всем телом, обернулся и увидел парня с приемником в руках.

— Слушайте, слушайте! — кричал тот, подняв приемник над головой.

— …всему населению острова и его властям. По данным, полученным от геодезических спутников, ваш остров, как географический массив, пришел в движение. Он смещается на юго-запад со скоростью пятьдесят-семьдесят метров в час и, по-видимому, дополнительно поворачивается по часовой стрелке. Точные измерения затруднены неустойчивостью конфигурации берегов. По полученным снимкам наибольшие изменения произошли на восточном побережье. По просьбе вашего представителя в ООН назначено внеочередное заседание Совета Безопасности. Заседание, однако, отложено в связи со срочной эвакуацией городов восточного побережья Соединенных Штатов после цунами, вызвавшего значительные жертвы и разрушения по берегам Северной Атлантики. Внимание, внимание! Мы ведем для вас непрерывную передачу на частотах ваших центральных радиостанций. Мы примем от вас любые сообщения на частотах пять тысяч сто восемьдесят, шесть тысяч двести десять и шесть тысяч восемьсот сорок килогерц при любом уровне мощности. Мы будем повторять эту передачу каждый час до получения ответных сообщений. Сейчас будет передана инструкция по сборке коротковолнового передатчика. Затем мы расскажем об устройстве сейсмоустойчивых убежищ для гражданского населения и к вам обратятся архиепископ кентерберийский и кардинал Патрик О’Клеллан. В течение ближайших суток начнет работать программа телевидения. Вы примете ее на ваш телевизор, если из подручных средств сделаете специальную приемную антенну. Мы сообщим, как ее сделать. Внимание, внимание! Ваш представитель в ООН Лойгайр О’Брайд призывает всех граждан страны довести до сведения правительства, что он ждет инструкций. Во Франции начата эвакуация Нормандии, Бретани и Аквитании. В Голландии толчки причинили серьезный ущерб водоотливным сооружениям. В Лондоне объявлено о больших разрушениях на западном побережье. Рассматривается вопрос о частичном введении осадного положения и оказании помощи пострадавшим районам. Внимание! Мы повторяем наше сообщение! По данным, полученным от геодезических спутников, ваш остров…

— Боже мой, боже мой, да что же это! Мы же все погибнем здесь! — раздался чей-то пронзительный крик. — Люди! Люди! Помогите! Да сделайте же что-нибудь, люди!

Голос захлебнулся рыданием, но вся палатка взорвалась всеобщим воплем, тени взметнулись, и Спринглторп, не в силах совладать с собой, рухнул на стульчик и вместе с ним наземь. Памела Дэвисон вскочила, выхватила пистолет и, держа его в поднятой руке, стала мерно стрелять вверх, пронзительно крича:

— Молчать! Молчать! Мужики вы или бабы! Перестреляю! Подонки! Ложись! Ложись, я сказала! Встать!.. Ложись!.. Встать!..

«Она права! — сообразил Спринглторп. — Иначе не совладать. Паника…»

* * *

«Сансонне», полупрозрачный перепончатый самолетик, стоял на шоссе, облитый розовым светом зари. Утро наступало с неспешной постепенностью, словно ничего не произошло, словно не разверзается под ногами земля, внезапно ставшая устрашающей коварной хлябью. И словно не мечутся по ней люди, пораженные распадом жизни, захлестнутые безумием безысходности.

Как странно! Пока они были одни лицом к лицу с катастрофой, все как-то держались. Но вот раздался голос человечества, обещание помощи и поддержки, и все потеряли рассудок. Дэвисон знала лишь одно средство от этого безумия: труд, неимоверно тяжкий, непроизводительный, но осмысленный. В три часа ночи поднять лагерь, наливающийся динамитом истерии, разослать сотни людей на реквизицию сена — больше ничего не пришло им в голову. И они сделали это. И напряжение ослабело, рассосалось. Нет, оно не исчезло, оно просто перешло на них самих. Спринглторп чувствовал, что весь дрожит, что чуть что — и он начнет кричать, кидаться на людей И он изо всех сил старался найти и для себя какой-то труд. Не думать о других и за других, а просто схватить лопату и копать, копать, пока не обнажится в земле пульсирующее напряжением ядро — средоточие всего этого ужаса. Копать…

Было холодно, сыро и безветрено. Вокруг самолетика хлопотали люди, чуть поодаль сбилась кучка солдат с карабинами. Капитан Двайер, которого он, Спринглторп, назначил командовать батальоном вместо тяжело раненного полковника Уипхэндла, видимо, прошел ту же школу по предотвращению гражданских беспорядков, что и сам полковник. Словно это не армия, а полиция. Да, кстати, полиция! Куда она подевалась? Было-то ее раз, два и обчелся. Кому она была тут нужна? Ее надо возобновить и привести в действие. Пусть займется… Хотя бы учетом источников воды и соблюдением порядка возле них. Вода — это… Спать! Как хочется спать! Вот Гийом улетит, и он пойдет спать. А кто останется за него? Памела? Нет, отец Фергус. Да, он.

Мотор «Сансонне» взревывал, стрелял, затихал и снова взрезывал. Наконец кто-то побежал оттуда, и Спринглторп увидел, что это Гийом и что он бежит к нему.

— Все в порядке, шеф. Я могу лететь. Спринглторп молча протянул ему руку.

— Я… я понимаю, я должен вернуться, шеф. Но… не знаю.

Он хороший парень, этот француз, но шел бы он ко всем чертям. Он что, хочет, чтобы ему пали на грудь, благодарили и великодушно дозволили считать себя свободным? От упряжи, которую сам на себя напялил? Пусть сам разбирается. Пижон!

Подошла санитарная машина. «Сансонне» возьмет трех раненых. Один из них — полковник Уипхэндл. У него поврежден позвоночник от удара о рукоять несгораемого шкафа. Они полетят без сопровождающего. Гийом, подлетая к дому, вызовет санитарную машину, а в воздухе им все равно никто и ничем не поможет.

Полковник Уипхэндл был бледен, как полотно, и лежал прямо и недвижно, примотанный к неструганой доске полосами из какой-то легкомысленной ткани в оранжевых цветочках.

— Слушайте, Спринглторп. Запомните адрес. Тринити-Майнор, Патрик-кресчент, 3. Это мой дом. Двадцать километров к северу от Линкенни. Надеюсь, он цел. Я не знаю. Там жена, девочки. Скажите ей. Портфель моего отца. Она знает. Там бумаги. В синей папке. Я слышал сообщение. Видимо, они были правы. Вы сами поймете. И еще. Двайер — надежный офицер. Позаботьтесь о его семье. Она где-то на северо-востоке. Будьте осмотрительнее. Не исключайте альтернатив. Вы склонны. Я желаю вам. Бумаги — там ничего экстренного, но. Эту возможность не следует исключать. Простите. Очень больно. Так глупо, глупо.

— Да, — сказал Спринглторп. — Я все понял. Мы постараемся. Доброго вам пути, полковник. Потерпите.

Созвездие

Уипхэндл прерывисто вздохнул и закрыл глаза. Лоб у него был весь в поту. Спринглторп кивнул санитарам, они подняли носилки с доской и стали заталкивать их в самолет через боковой люк.

Гийом на прощанье высунулся из кабины, поднял руку в черной перчатке, зачем-то стукнул два раза кулаком по борту и захлопнул фонарь. «Сансонне» взревел, побежал по шоссе, взмыл и ослепительно сверкнул в лучах восходящего солнца. Его путь сегодня будет длиннее, чем вчера. Километров на двенадцать. Со спутников передали, что сползание острова в океан продолжается…

Спринглторп медленно побрел к своему джипу. Спать, только спать. Найти укромный уголок, забиться, как в нору, ощутить блаженное тепло, охватывающее ноги, и заснуть. Проснуться — и чтобы всего этого не было, чтобы по-прежнему, натужно рокоча, плыли мимо дома рудовозы, чтобы из кухни вкусно пахло гренками, которые жарит Эльза, чтобы светило розовое солнце, а все это оказалось сном. Длинным, тяжелым, связным. Когда же он начался? Когда погиб Джонни?…

— Мистер капитан, вам.

Мальчик лет десяти подал сложенную мятую бумажку. Он щеголял в офицерской фуражке, съезжавшей ему на глаза, поверх курточки на шнурке висел игрушечный автомат. В этом аду он был посыльным. Он принес сообщение с радиостанции. Удалось связаться еще с тремя округами на севере и востоке. Он был самым настоящим гонцом с важным поручением, но этого ему было мало. Он играл. Бездомный, может быть, потерявший родных, бегущий по неверной земле острова, низвергающегося в океанские пучины, он еще нуждался в чем-то, что могла дать ему только игра, только его собственная фантазия. Вот так, наверное, играл и Джонни. Тогда было столько работы! Спринглторп уезжал и возвращался затемно и редко видел, как играет его сын. Да, у Джонни не было отца. Как он был ограблен, бедный мальчик! Во имя чего?

В нем всколыхнулась нежность.

— Благодарю за службу, — сказал он и с радостью увидел, что угадал. — На вас по пути нападали?

— Да! — выпалил мальчик. — Целая тыща! Они стреляли из луков отравленными стрелами! Я их всех — паф! паф! паф!

Два округа безоговорочно присоединялись к решению пяти, с которыми удалось установить радиотелеграфную связь часам к четырем утра. К решению создать временный правительственный совет, принимающий всю полноту власти. Третий округ сообщал, что на его территории забило несколько горячих соленых гейзеров, просил о помощи, обещал обсудить предложение. Файфкроу молчало. Что же там случилось? Где Джеффрис?…

— Награждаю вас Большим крестом разведчика, — торжественно сказал Спринглторп. И вдруг спохватился. Ему теперь нельзя так шутить. Он действительно тот самый генерал-адмирал-фельдмаршал, который награждает, наказывает, велит: «Сделать так!» И никто ему не возразит, и все станут делать так.

— За веру, отчизну и короля! — отрапортовал посыльный. — Прикажете доставить ответ?

— Да, — сказал Спринглторп. — Будьте осторожны по пути и не опаздывайте к завтраку.

— Слушаюсь, сэр!

— А где твоя мама?

— Там, — мальчик махнул рукой. — Они там шьют.

Спринглторп вырвал листок из записной книжки, коряво написал: «Отец Фергус, надо сообщить, что к нам присоединились еще два округа. Я должен поспать. Не могу больше. Вы пока за меня. Дэвисон будет знать, где я. С».

— Ты знаешь отца Фергуса?

— Не, — ответил мальчик. — Я найду. Давайте.

Он схватил записку и побежал прочь. Земля под ногами резко дернулась, мальчик споткнулся, но не упал и продолжал бежать, размахивая белым листком…

— Памела, мне нужно отдохнуть, — сказал Спринглторп, вернувшись в бронетранспортер. — Я уже ничего не соображаю.

— Я разбужу вас в полдень, капитан.

Она вывела его в коридорчик, отворила боковую дверцу. Узкое помещение, одна над другой две застеленные койки.

Спринглторп удивился, вошел, дверца лязгнула за спиной. Он сел, чтобы снять тяжеленные ботинки, понял, что у него не хватит на это сил, ткнулся головой в подушку и, чувствуя себя ужасно виноватым, потянул ноги в ботинках на койку.

Нет, так нельзя. Нельзя позволить себе распускаться. Никому нельзя распускаться.

Он снова сел и непослушными пальцами начал расстегивать застежки.

4

— Вы меня простите, Спринглторп, мой врач в соседней комнате, и вам в случае чего придется его позвать… Зрелище не из приятных, но что поделаешь?…

Сенатору Джонатану Баунтону, главе гражданского комитета округа Линкенни, было уже за семьдесят, и его донимал диабет. Большой, полный, седовласый, бледное лицо, вялые нечеткие движения, изнурительное догорание под сенью шприца с инсулином. Единственный сенатор прежнего времени из числа девятнадцати начальников округов — новоиспеченных членов временного правительственного совета.

Спринглторп кивнул и блаженно погрузился в надувное кресло. Не с чего было блаженствовать. Да. Не с чего. И все-таки как хорошо было просто сидеть в кресле и не чувствовать себя давимым червем. Все, что они могли делать и делали в Рэли, было слепой возней червяка под топочущими подошвами бегущих гигантов. Он понял это, и дела начали валиться из рук. Закричи он об этом, стало бы легче. Но он должен был скрывать. Ото всех. И это стало невыносимо.

В прощальных словах Уипхэндла был какой-то странный намек. Портфель, бумаги. И совещание в Файфкроу. Оно не состоялось, но должно быть собрано. Там, в Линкенни, сенатор Баунтон. Все же сенатор. Надо ехать к нему. С этим согласились все. И только он сам знал, что это бегство. И еще Памела — у нее он был как на ладони. Бегство — это унизительно, это стыдно, но он больше не мог. Иначе он сошел бы с ума.

Выбираясь на бронетранспортере за пределы округа по восточной дороге, единственной, которую еще не оборвали когти взбесившейся стихии, он горел от этого стыда. Но в первом же городке соседнего округа Тлеммок ему дано было взглянуть на вещи с другой стороны.

Городок был пуст. У входа в полуобвалившийся продовольственный магазин высилась груда картонных коробок с овощными консервами. Когда они приблизились, раздались выстрелы, по броне защелкали пули. «Прекратите огонь!» — оглушительно взревел радиомегафон транспортера. В ответ донеслась брань.

Баррикада наполовину перекрыла путь. Тратить время на объезд, переговоры? «А, ну его! — сказал лейтенант Хорн, командовавший экипажем. — Давай вперед помаленьку».

Транспортер боком разворошил сооружение и пошел вперед. Банки хрустели и звонко лопались, обдавая машину струями томатного соуса. Сквозь смотровую щель Спринглторп на миг увидел на пороге магазина мужчину с двумя охотничьими ружьями, женщину с кочергой и старуху. К подолу старухина платья жалось двое малышей. «Дурачок!» — рявкнул мегафон на прощанье.

Не было и признаков того, чтобы кто-то разбирал развалины, пытался собрать людей, поддерживать порядок. Они проехали мимо беспорядочных, явно самочинных лагерей. Люди жили в палатках, автомобилях, трейлерах.

В придорожном ресторанчике его владелец устроил госпиталь. Он носил раненым воду из колодца, его жена кормила их консервами, но надолго ли хватит? Есть три врача: стоматолог, гинеколог и педиатр. Был и хирург, но прошлой ночью исчез. Нет, от властей никого у них не было. Какие медикаменты, что вы! Раненых человек шестьдесят. Кое-кто добрался сам, некоторых привозят и оставляют. Кое за кем ухаживают родные. Столько работы! Есть очень тяжелые случаи, четверо скончалось…

Только на подходе к самому Тлеммоку они встретили наконец военный патруль. Их проводили к начальнику округа, багроволицему майору, видимо, из тех, что приказывают выщипывать травку, проросшую в неположенном месте. В гражданских делах он ничего не понимал. Опереться на профсоюзы? На приходские советы? На лице майора изобразилось крайнее напряжение мысли. Госпиталь? Да-да, кажется, ему говорили. Надо будет спланировать выезд. Так, чтобы исключить возможность дезертирства…

Вот что они сделали в Рэли — они дали людям порядок вещей. Веру в свои силы, способность самим устраивать пусть примитивный, но все-таки уклад общей жизни. Во имя им самим не ясной, но кем-то «наверху» осмысленной общей цели.

Здесь, в Линкенни, было относительно спокойно, но наметанный глаз Спринглторпа всюду находил упущения, которые легко можно исправить: тысячные очереди к цистернам с водой, отсутствие постоянных постов связи, кое-где те же баррикады у магазинов, — поветрие это, что ли? Баунтон незамедлительно принял его, но за советы не благодарил, исправлять положение не устремлялся, только кивал головой и время от времени глотал пилюли.

В Рэли земля тряслась непрерывно. Здесь она судорожно и коротко подергивалась раз в десять — пятнадцать минут. Везет же людям! На целых четверть часа можно забыть о том, что происходит.

— У нас серьезнейшая проблема, Спринглторп. Здесь ведь каторжная тюрьма. Пять тысяч всякой нечисти. В основном, рецидивисты. Кой кого я, так сказать, заочно знаю: я член верховной апелляционной коллегии. Мы им объявили: малейшее неповиновение — расстрел на месте. Но во время толчков все сходят с ума, возможно всякое. Мы оцепили тюрьму войсками, говорим, что готовим перевод в специальный лагерь. Но лагеря у нас нет. Я ничего не могу пока придумать. — И сенатор, вздохнув, проглотил очередную таблетку.

— И они что? До сих пор в здании?

— Да. Сооружение крепкое. Все еще держится.

— Может быть, вывести группу более или менее безвредных? Пусть сами себе строят лагерь.

— Честно говоря, лагерь изолировать нам будет намного труднее. Все это крайне сложно, так что будьте к нам снисходительнее. Да, вот, кстати. У нас тут в политехникуме довольно сильная группа преподавателей естественных наук. Вы знаете, что они говорят? Оказывается, есть такой закон. Кажется, Перэ. Толчки происходят в момент прохождения Луны через меридиан. Простая штука, когда тебе об этом говорят другие, не правда ли? Они составили расписание ожидаемых сильных сотрясений. У вас есть своя связь с Рэли? Вот копия, передайте.

Это уже было кое-что! Даже более, чем кое-что И в Тринити-Майнор Спринглторп отправился приободренный.

Дом Уипхэндла в трех местах треснул на всю высоту, кусок стены на втором этаже обрушился, сквозь пролом был виден ковер на стене и люстра. Жену полковника и двух его дочерей Спринглторпу помогли найти в лагере за городком. Они жили в своем летнем трейлере. Да, ей уже все известно. Муж — в Виши, месяца через три встанет на ноги. Со спутника передали. Переехать в Рэли? Нет, в этом нет нужды. Здесь у них много родни. Единственное, чего они хотели бы, это передать благодарность всем, кто позаботился об отце Медб и Грайне. Спринглторп кивнул.

— Ваш муж, мадам, — человек весьма высоких достоинств. Мы все и я сам многим ему обязаны. Может быть, вы переберетесь к нам? Это была бы честь для всего нашего округа.

— Не будем больше говорить об этом, мистер Спринглторп. А с вами это его солдаты?

— Да, мадам.

— Они прекрасно выглядят. Так редко сейчас видишь спокойных людей.

В городок они отправились на бронетранспортере. Спринглторп предложил послать за портфелем солдата.

— В этом нет никакой надобности. Я сделаю это сама. До толчка еще три часа, так что никакой опасности я себя не подвергну.

Что-то в повадках мадам Уипхэндл и в ее манере говорить напомнило Спринглторпу Памелу Дэвисон. Эльза была совсем не такая. Как повела бы себя Эльза, окажись она на месте сержанта Дэвисон? Он поймал себя на том, что уже неоднократно пытался это себе представить. И не получалось. Эльза предвидящая, Эльза рассчитывающая, Эльза, владеющая людьми и машинами, которые в первый раз видит, — нет, это невозможно, невероятно. Будь Эльза сейчас жива, кем бы она стала? Сиделкой в госпитале? Швеей? Поварихой? Или в оцепенении ждала бы, когда же он, вывалянный в тысяче дел и столкновений, ввалится и рухнет на пороге? Само появление этих мыслей было изменой, изменой человеку, который беззаветно отдал их союзу свою жизнь. Единственное, чем он должен был отплатить, — это сохранением памяти об этом человеке, вознесением его образа надо всеми прочими, живыми и мертвыми. Но он не мог, не получалось. И душу его терзало чувство вины перед Эльзой, уничтожаемой забвением. Забвением стремительным, беспощадным, всепроникающим, как кавалерийская атака. Как буря!

Нет, Эльза умерла не тогда, в постели. Она умирала сейчас в нем. Лишенная речи, она тянула к нему руки, а он позволял этой буре гнать ее прочь, не защищал, не сражался. Она глядела на него с немой удивленной укоризной — а вокруг были тысячи! Тысячи людей, живых людей, ничего об этом не знающих и зависящих от него. Он должен был принадлежать им. Исключительно и самоотверженно. Что значила для них вся «та» его жизнь. Жизнь, никому не нужная, ничего не означавшая. Которой не должно было быть…

…Синяя папка оказалась полупрозрачной пластиковой обложкой, в которой лежало несколько листков бумаги. Первой по счету была вырезка из какого-то журнала — карикатура: роденовский «Мыслитель» отпиливал сук, на котором сидит; на земле под суком стоял человечек, обвитый геликоном; щеки человечка были раздуты, глаза лезли из орбит от натуги, а из жерла геликона извергалась нотная запись знаменитого марша «Преславное дело».

Следующие несколько листков были, по-видимому, рукописным черновиком письма, начинавшегося со слов «Ваше высокопревосходительство». Затем следовал лист атласной бумаги с грифом «Управление по делам президента республики». Доктору Фиаху Дж. Дафти сообщалось, что его докладная записка была передана на рассмотрение в Высший лицей наук и ремесел, откуда получен ответ за подписью профессора М.Д.Литтлбрэйна, копию какового имеют честь ему препроводить. И наконец, шли машинописные странички, подписанные профессором Литтлбрэйном.

«Заявитель считает опасной технологическую схему атомной электростанции Арк-Родрэм мощностью четыре миллиона киловатт, проект которой подготовлен группой ведущих специалистов… Он считает опасной схему закачки отработанных вод через восемь скважин на глубину до шести километров — прием, успешно примененный на всемирно известной… Ссылаясь на теорию Флетчера-Сэксби, согласно которой геологический массив острова располагается на наклонной плоскости, обращенной в сторону абиссальных глубин западноевропейской котловины Атлантического океана и образованной наклонно-восходящей палеоморфной оливиновой плитой, заявитель считает, что отработанные воды могут привести к усиленной серпентинизации поверхностного слоя плиты и вследствие этого к нарушению спайности, и вследствие этого к нарушению геостатического равновесия массива острова…

Теория Флетчера-Сэксби, в свое время пользовавшаяся популярностью, является всего лишь живописной гипотезой, основанной на недостаточном числе экспериментальных данных… Неоднократное всестороннее исследование свойств отработанных вод не подтверждает… Механизм нарушения спайности, предлагаемый заявителем, как показано в небезызвестном труде… следует считать сомнительным…

Остается лишь сожалеть, что заявитель, по-видимому, недостаточно информирован о… поскольку он не является специалистом в данной области… Математическая модель варианта, убедительно подтвержденная на прототипе, несомненно подтверждает применимость проекта в условиях района Арк-Родрэм…

Отдавая должное гуманным чувствам заявителя и отнесясь к его аргументации со всем вниманием, которого он заслуживает, будучи автором известных работ… комиссия рассмотрела высказанные положения и на основании вышеизложенного пришла к единодушному выводу, что выдвигаемые возражения недостаточно обоснованы и спорны…»

— Мадам Уипхэндл, можно мне задать несколько вопросов?

— Пожалуйста.

— Чьи это бумаги? Кто такой Фиах Дафти?

— Это друг отца моего мужа, насколько я знаю. У нас в альбоме есть несколько фотографий, где они сняты вместе.

— Как эти бумаги оказались у вас?

— Понятия не имею. Я случайно наткнулась на них, муж попросил меня спрятать их в этот портфель.

— Когда скончался отец вашего мужа?

— Больше десяти лет тому назад.

Спринглторп посмотрел на атласный лист. На официальных письмах проставляются даты. Дата была. Сорокалетней давности. Сорок четыре года тому назад никому не ведомый ныне, давно ушедший из этого мира Ф.Дж. Дафти тщетно стучал кулаком по надутому спесью пузырю технического прогресса. Почему-то он представился Спринглторпу изможденным, обросшим седой щетиной, с нервно горящими глазами, в поношенном плаще, с измятой шляпой в руке, слишком тонкой для непомерно широкого рукава.

— Прочтите это, — Спринглторп протянул миссис Уипхэндл машинописные листки.

— Боже правый! — тихо сказала она, поднимая взгляд от последней страницы. — Что же нас ожидает?

— Не знаю. Если считать, что произошло именно то, чего он опасался… Но кто поручится, что это так? Нужны специалисты.

— Где вы их найдете? Как они будут работать? Пока они разберутся, мы же все тут утонем! Нам же надо бежать! Бежать отсюда!

— Да. Полная эвакуация.

— Четырех миллионов человек?

— Нам помогут. Нам должны помочь.

— Кто? Кто нам даст приют? Какой ужас1 Наша земля! Наш народ!

— Мадам, — медленно сказал Спринглторп. — Ваш муж сказал мне об этих бумагах, но из его слов ясно не следовало, могу ли я ими свободно распоряжаться. Как вы считаете, могу я их оставить себе? Или мы снимем копии?

— Наша бедная земля!.. Господи, о чем вы говорите?

— И тем не менее…

— Хорошо, — сказала миссис Уипхэндл. — Оставьте их у себя.

— Я говорю об этом потому, что разговоры и слухи об этих бумагах способны породить всеобщую истерию. Этого нельзя допустить. И я…

— Понимаю, — жестко прервала миссис Уипхэндл. — Вы хотите упрятать меня в этот ваш ящик на колесах ради уверенности, что я не проговорюсь. Так?

— Я не беру с вас никаких обязательств. Вы сами прекрасно понимаете, как обстоит дело. Но я сделаю все, чтобы вы с дочерьми при первой же оказии отправились на материк к мужу.

Миссис Уипхэндл пожала плечами.

— Типично мужской подход. Это все, что я могу сказать. Но учтите: нас не трое, нас шестеро. Я взяла на попечение трех сироток. Отец у них погиб, а мать покончила с собой.

Трех карапузов — мал мала меньше — устроили в спальном отсеке транспортера.

— Мама им сказала, — рассказывала Спринглторпу Медб Уипхэндл, пока грузная машина одолевала путь в Линкенни. — Мама им сказала: «Деточки, мы все грешные, боженька на нас рассердился и решил всех убить. Но вы-то невинные, безгрешные, он вас пожалеет и не оставит. Идите по дороге, идите и всем говорите: «Мамы и папы у нас уже нет». И побежала и прыгнула в черную дырку. У нас за лагерем тоже сделалась черная дырка. Когда трясет, оттуда страшно кричат. Это грешники, да?

Ко времени вечернего толчка они не только успели добраться до Линкенни, но даже с комфортом устроились. Местная фабрика изготовляла надувные домики для автотуристов, товар в это время года не ходовой. На складе был большой запас готовой продукции, из которого сенатор Баунтон распорядился выделить десяток штук для округа Рэ-ли. Толчок был не очень сильный и прошел без особых осложнений. Когда ждешь, совсем другое дело. К десяти вечера была установлена связь с Рэли. У микрофона была Памела.

Зная время толчка, она вовремя подняла в воздух вертолет, и тот немедленно обследовал округ с воздуха. Трещина на северо-востоке расширилась до двухсот-трехсот метров и подобралась к той единственной дороге, по которой Спринглторп проехал сюда. На остатки города вновь обрушился океан. Целых зданий в округе практически не осталось. Но благодаря предупреждению новых жертв мало.

— Что в Тринити-Майнор? Что вы там нашли? — кричала в микрофон Памела. — Что-нибудь важное?

— Да, — ответил Спринглторп и прочитал ей все «Преславное дело», как успел уже окрестить содержимое синенькой обложки.

— Поговорите с Баунтоном. Немедленно поговорите с Баунтоном, — донеслось в ответ. Микрофон щелкнул и умолк.

Некоторое время Спринглторп сидел и смотрел на подушку с ярким штампом какого-то мотеля. Потом закрыл глаза и увидел доктора Фиаха Дж. Дафти. Фиах Дафти, такой, каким он себе его придумал, представился ему тяжко поднимающимся по бесконечной дворцовой лестнице, устланной алой дорожкой, и Спринглторп слышал глухой отзвук его мерных шагов. Его охватило щемящее томление. Четверть двенадцатого. Поздно. Очень поздно. Он вздохнул и снял трубку полевого телефона.

— Это Спринглторп. Есть связь с сенатором Баунтоном? Попытайтесь соединить меня с ним, если он не спит.

Минуты три в трубке что-то шуршало и поскрипывало, и вот раздался голос:

— Алло, это Спринглторп? Вы уже вернулись? Очень хорошо. Нет, я не сплю. И пока не собираюсь. Вы очень своевременно. Я вас жду. Ваших не беспокойте, я вышлю машину.

* * *

Баунтон закрыл «Преславное дело», положил на стол и накрыл большими дряблыми кулаками. Молчание затягивалось.

— Что вы по этому поводу думаете? — натужно спросил Спринглторп. — Что делать?

— Я знал Литтлбрэйна, — медленно проговорил Баунтон. — Это было очень давно. Мы даже встречались в обществе. Почетный ректор Высшего лицея. Жесткий был человек. Педантичный и, я бы сказал, болезненно честный. Обычно так кончают неудачники, на которых возлагалось много надежд.

— А Дафти?

— Не припоминаю. Нет, не припоминаю. Как это к вам попало? Расскажите подробней. И если вас не затруднит, заодно расскажите и о себе. Как вы стали начальником округа в Рэли? Я знал там многих, но о вас не слышал, — и Баунтон потянулся за таблеткой.

— Так, — сказал он, когда Спринглторп закончил свой рассказ. — А теперь посмотрите это, — и он протянул Спринглторпу пачку разнокалиберных листков, сколотых вычурной скрепкой. — Это последние новости.

Северо-западный округ после вечернего толчка прекратил связь. К десяти вечера на его юго-восточной границе появилось несколько машин с беженцами. Утверждают, что большая часть округа поглощена океаном. Северный округ рассечен на три части бездонными трещинами. Паника. Население уходит на юг. Волна беженцев достигнет Линкенни через сутки. Из западных округов сообщают о сильных подвижках, разрушениях и жертвах. Запасы продовольствия иссякают. Местами управление и связь потеряны. Центральный округ отмечает резкое сокращение дебита пресноводных источников вдоль водораздельного хребта. Главная река острова при том же темпе убыли иссякнет за две недели.

По сравнению с другими наш район выглядит довольно прочно. Даже благополучно, если так можно выразиться. Почему — мы не знаем, но это не столь важно. Важно, к чему это приведет. Через несколько дней здесь скопится все население острова. Неделю назад тут жило пятьдесят тысяч человек, будет четыре миллиона. Вы можете себе представить, что это такое?

Баунтон говорил медленно и тихо, словно размышляя вслух. Выдержав паузу, он сам себе кивнул и внезапно вскинул голову.

— Так о чем же мы будем говорить с вами, Спринглторп? О давнем споре — ему без малого полвека, и мы оба, мягко говоря, в этих делах некомпетентны — или об этом потопе горя и страха, который вот-вот нас окончательно захлестнет?

— Но если Дафти прав, — начал было Спринглторп Баунтон остановил его мягким жестом.

— Полвека назад, — продолжал он, — все, или почти все, пришли к выводу, что Дафти неправ. И сам Дафти с этим почти согласился — будем говорить так. Да, да. Он ведь спрятал эти бумаги в стол. Логика зримого. Все было спокойно, и все невольно верили тем, кто опирался на эту очевидность. Теперь очевидность иная. Обратись мы к тем же людям — я имею в виду сословие, — что бы мы услышали? Что Дафти прав. Как тогда никто не осмелился его поддержать, так теперь никто не осмелится оспорить. А доказательств ни тому, ни другому не было и нет. Нет. Есть благие пожелания и черные пророчества. И склонность верить то одним, то другим в зависимости от обстоятельств. Чего вы хотите с этими бумагами? Политического успеха?

— Если Дафти прав, — твердо сказал Спринглторп, — то остается только объявить всеобщую эвакуацию. И навеки проститься с этой землей.

— Эвакуация — да. Это очевидно. Очевидно в любом случае. Прав Дафти или неправ, эвакуация — мы никуда от нее не денемся. А «навеки проститься» — это уже эмоции, Спринглторп. Театр. Разжигание трагических страстей. После праведных трудов и сытного обеда отчего же нет? Извольте. Но сейчас?! Надо быть совершенно беззастенчивым политиканом, чтобы сейчас позволить себе публично дискутировать по поводу этих бумаг. Стопроцентный успех ваших домогательств к обществу гарантирован. Вас прославят и изберут куда хотите. Но если говорить о деле, только о деле, о наших ближайших планах и действиях, направляемых силой катастрофы, эти бумаги не имеют никакого значения, никакой цены. Эвакуация неизбежна, даже если сию минуту катастрофа прекратится. Зима, жилищ нет, транспорта нет, энергии нет, центров восстановления нет. Финансовая помощь, сколь бы велика она ни была, дело затяжное. Эвакуация будет. Заметьте, я пришел к этому выводу, ничего не зная о ваших бумагах. Секретариат подготовил мне исходные материалы. Вот познакомьтесь. Установка на полную эвакуацию.

— Исход, — всплыло в уме Спринглторпа отчаянное слово.

— Осторожно, Спринглторп. Для устройства паники нам не хватает только этого словечка. Все как раз наоборот. Море перед нами не расступается, мы идем не в обетованную землю и сорока лет у нас с вами на это не будет. Уж скорее сорок дней. Оставьте это словцо борзописцам. Дай бог, чтобы мы успели приступить к делу прежде, чем они до него доберутся.

— Четыре миллиона душ за сорок дней! По сто тысяч в день?!

— Одно из двух: либо мы поверим в это и осуществим, либо нам следует немедля уступить место тем, кто в это поверит.

— И вы верите? Вы думаете, что это можно сделать?

— Не вижу в этом ничего непосильного. Просто никому до сих пор не приходилось делать ничего подобного. И не дай бог, чтобы когда-нибудь пришлось.

— Но какими силами? На кого мы можем рассчитывать?

— На Россию, Спринглторп.

— На Россию?

— Да. Вот поглядите. Это доклад О’Брайда о заседании Совета Безопасности.

Не дожидаясь, пока Спринглторп развернет рулон телетайпной ленты, Баунтон продолжал:

— В ближайший месяц Англия и Франция не смогут нам помочь. Они вывозят своих. У Испании нет технических возможностей. Немцы принимают голландцев и бельгийцев, — наши беды им здорово навредили. Скандинавы согласны принять по пятьсот тысяч человек в каждую страну, но у них нет транспортных мощностей. Штаты и Канада эвакуируют сейчас свое атлантическое побережье, обоснованно опасаясь цунами. Это сорок миллионов. Остается Россия. Россия дает семьдесят процентов транспортных средств и обеспечения. Штаты — двадцать, Канада — десять. Англия и Франция обеспечивают промежуточные аэродромы. Секретариату ООН поручено создать международный штаб. Завтра к нам прибудет русская техническая миссия. Я дал свое согласие.

Баунтон снова потянулся за таблеткой.

— Вы об этом еще не знаете, но, пока вы ездили в Тринити-Майнор, у нас состоялись радиопереговоры. Мы не сумели с вами связаться, и я взял на себя смелость сказать, что вы согласны. Собственно, это было предрешено. После того, как Джеффрис был тяжело ранен… Короче, я единственный из руководителей округов член сената. Как таковому мне было предложено исполнять обязанности президента республики. Это устраивает всех. Худо-хорошо, соблюдена преемственность, уважено старшинство. Но давайте смотреть на вещи трезво. Мне семьдесят шесть лет, я болен. У меня есть опыт и представительность, но сейчас грош им цена. Нужна энергия, решимость. Я на это не способен. Мне нужен помощник. И поэтому я предлагаю вам исполнять обязанности вице-президента.

— Мне?

— Да, вам.

— Но-о… Как я могу?

— Можете. Приняли же вы на себя ответственность за Рэли. Джеффрис был о вас высокого мнения. Судя по вашему подходу к делу, вы сможете. Я согласился принять пост президента при условии, что сам выберу себе заместителя. Не очень демократично, что поделаешь, но настало время людей действия. Таких, как вы. Решились же вы, никого не спрашивая, отправить за границу призыв о помощи от имени нации. И были совершенно правы.

«Но это не я, — чуть не сказал Спринглторп. — Это Памела, Кэйрд, отец Фергус, Ангус Куотерлайф…»

— Это не было моим личным решением, — честно сказал он.

— Тем лучше, — спокойно ответил Баунтон. — Значит, за вами стоит группа людей действия, признающая вас вождем. Это то, что нам позарез нужно. Вам шестьдесят два года?

— Да.

— Неужели вы считаете, что лучше назначить вице-президентом какого-нибудь мальчишку, которому еще лет пятнадцать надо учиться попросту сочувствовать человеческой беде? Я не говорю уже о понимании или опыте. Чтобы он с отчаяния начал тут наполеонствовать, если я…

Баунтон со свистом втянул воздух и сжал подлокотники.

— Завтра утром, часов в девять, я приведу вас к присяге. Тем временем свяжитесь со своими и начинайте эвакуацию Рэли. Мне не нравится эта трещина. Половину народа примет Тлеммок, половину Линкенни. Заодно усильте руководство в Тлеммоке вашими людьми. Русская миссия прибудет часов в одиннадцать. Организуйте ее встречу и доставку сюда. Я, к сожалению, нетранспортабелен. Возьмите.

Спринглторп принял протянутое ему «Преславное дело» и начал:

— Но все же, если удастся провести негласную экспертизу…

Но Баунтон резко откинул голову на спинку кресла и отрывисто произнес:

— Потом… Потом… Врача!.. Скорее врача!..

5

Гейзер в очередной раз утихомирился, серый султан пара, лишась опоры, рухнул наземь и пополз, гонимый ветром, цепляясь за развалины барака.

По-русски, невразумительно для Спринглторпа, заголосили радиомегафоны, и желто-зеленые фигурки в голубых касках, на ходу собираясь в группы, топоча устремились к потоку, отрезавшему часть лагеря. Обгоняя их, вертолет волок к переправе мостик.

Полковник Федоров, глава русской технической миссии, тоже в лоснящемся желто-зеленом комбинезоне с красной надписью «SU» на спине, отрывисто командовал по радио, глядя на часы. Тридцать две минуты! У них было всего тридцать две минуты до того, как из трещины, разделившей эваколагерь, вновь взметнется чудовищная стена кипятка.

— Еще успеем сделать два захода до темноты, — хрипло сказал он Спринглторпу. — Светотехники нет. И катодов нет к ольфактометрам. Этот пар их ест, как пончики.

— Совсем нет? — тоскливо спросил Спринглторп.

— Десять штук на базе. Я приказал, их везут вертолетом. Что такое десять штук! Радировали американцам. Высылают. Так это ж сутки ждать!..

Пять часов тому назад во время толчка разверзлась трещина, отрезавшая пять бараков эваколагеря «Тринити-Майнор», и из нее забил горячий гейзер. Он бил двенадцать с половиной минут и на тридцать семь затихал. Поток кипящей воды отсек подход к баракам с другой стороны и сливался в ту же трещину в полукилометре от лагеря. Минут за пять до того, как гейзер вновь вскидывался в небо, земля начинала трястись так, что нельзя было устоять на ногах.

В отрезанной части лагеря было не менее пяти тысяч человек. А может, и все десять. Сколько из них погибло в облаках жгучего пара, в кипящем потоке, сколько свалилось в трещину, сколько завалено в рухнувших бараках!

В центральном лагере «Линкенни» почти никого не было своих. Все, почти все надежные силы Памела Дэвисон увела на север на ликвидацию эваколагеря № 11, оказавшегося под угрозой затопления. Президент Баунтон после очередного приступа болезни еще не пришел в себя. Беда гранитным валуном осела на плечи Спринглторпа.

В ответ на его отчаянный звонок полковник Федоров собрал всех своих людей — шестьдесят человек, наскоро снарядил, проинструктировал и повел всю группу на вертолетах спасать попавших в ловушку. Спринглторп полетел с ними…

Как только секция моста — вырубленный кусок железнодорожного полотна узкоколейки длиной метров сорок, наспех зашитый досками, без перил — ткнулась в берег потока, оттуда, из клубящегося тумана, к ней побежали люди. У входа на мост мгновенно забушевал безумно кричащий человеческий водоворот, прорвавшиеся слепо бежали по мосту, сбивая друг друга в горячий поток. Спасатели ступить на мост не могли.

Полковник что-то кричал непонятное, махал рукой в сторону. А Спринглторп пошел к мосту, пошел навстречу бегущим, широко расставив руки, задыхаясь от запаха серы, не зная, что скажет и сделает. У одного из спасателей на шее болтался радиомегафон. Спринглторп рванул его к себе, ремешок лопнул.

— Сто-оп! — крикнул кто-то сзади.

Спринглторп ступил на мост, поднес к губам радиомегафон. Прямо на него бежал мужчина, согнувшись в три погибели, касаясь рельсов руками и выставя вперед обросшее лицо с открытым ртом и безумно расширенными глазами.

— Люди! — закричал Спринглторп. Мужчина плечом ткнул его в живот и пробежал дальше. Спринглторп покачнулся от удара, но боли не почувствовал, устоял. За человеком было метров двадцать свободного пути, потому что на том берегу, еле видная в тумане, кипела драка и в этот момент никому не удалось пробиться на узкую качающуюся полоску, повисшую над потолком. Натужно ревел вертолет, державший мост почти на весу.

— Люди! Я ваш капитан! Я иду к вам! Дорогу мне! Где я, там никто не погибнет! Я капитан! Я спасение! Дорогу!

Он никогда в жизни так не думал, никогда в жизни так не кричал всем своим существом. От напряжения сводило живот. Мост шатало, он шел широко расставив ноги, видя, как на колею ворвался еще один мужчина, пригнулся и побежал. «Он меня сбросит», - мелькнула мысль, Спринглторпа охватил ужас, но он продолжал идти и кричать эти неизвестно как пришедшие ему в голову кощунственные слова. И, не добежав до него пяти шагов, мужчина внезапно выпрямился, всплеснул руками, остановился. И его тут же сбросил в поток бегущий следом, тоже остановился, упал ничком, о него споткнулся следующий, завизжал, стал пятиться. Кто-то еще бежал, падал, копошился, но Спринглторп шел вперед, охваченный ужасом и восторгом, не переставая кричать. Его захлестнуло торжество собственной силы, немыслимое, отчаянное, истинное. Вот уже оставалось метров десять, пять, два. Вот перед ним застывшие в напряженных невероятных позах, сбившиеся на берегу люди, какая-то женщина, высоко поднявшая ребенка, парень на четвереньках, запрокинувшийся назад полуголый мужчина с окровавленным лицом.

— Расступитесь! Дайте дорогу! — истошно скомандовал Спринглторп! — Дорогу мне! — И добавил в который раз, обмирая от ликующей лжи этих слов: — Пока я здесь, никто не погибнет.

Медленно-медленно пятились перед ним те, на берегу. Он ступил на землю, остановился и почувствовал, что его толкают сзади. Шагнув в сторону, он оглянулся и увидел, что мост полон спасателями. Они шли за ним плотной стеной по два в ряд в своих желтых комбинезонах и голубых касках. Первая пара несла, как канатоходцы балансир, трехметровый рельс, к которому была привязана толстая веревка, уходившая в глубь колонны.

— Ол-райт, дед! — крикнул Спринглторпу один из этой пары, наклоняя свой конец рельса и втыкая его в грязь. — Вери-вери гуд! Вперед!

«Вот почему передо мной пятились. Некуда было бежать!» — понял Спринглторп. Силы оставили его, он поскользнулся, упал, уронил радиомегафон, но напарник того, державшего рельс, подхватил Спринглторпа, поставил на ноги, сунул в руку перепачканный аппарат и, указывая на него и вперед, крикнул:

— Континью! Продолжай! Хорошо!

Спасатели пробежали вперед к баракам, у входа на мост осталось несколько человек, один из них выдернул из грязи по-прежнему стоявшего на четвереньках парня, поставил на ноги, наложил его руку на веревку, туго натянутую над мостом, и повелительно толкнул на другую сторону потока.

— Пошел! Пошел!

Парень затрусил по мосту. Следом, спотыкаясь и вскрикивая, пошла женщина с ребенком, потом еще кто-то, еще, толпа на берегу дернулась, заходила ходуном, но спасатели были сильнее. Отталкивая, впереди стоящих, они выхватывали из качающейся перед ними наваливающейся стены тел то одного, то другого и чуть не швыряли на мост. Уже никто не кричал, слышалось только тяжелое дыхание десятков людей.

Спринглторп пошел на толпу, схватил кого-то за руку и втиснулся грудью в толчею. Мегафон мигом вышибли из рук, болью ожгло губу. Но он прорвался, выволок за собой очумелого парня, неистово старавшегося вырвать руку, дернул его к себе и сказал:

— Я капитан! Ты пойдешь со мной! Слушай, что я велю! Бери за руку еще одного и прикажи ему взять следующего.

Под ногами чавкала грязь, навстречу шли, ковыляли, бежали. Сбоку набежал спасатель, больно ткнул кулаком в плечо, закричал:

— Туда! Туда! В сторону! Там другой мост! Большой! Быстро!

— Собери двадцать человек, доведи до моста, вернись и собери еще двадцать. И всем вели так делать. Ничего не бойся! — велел Спринглторп парню. Тот как-то дико зарычал в ответ.

Там в стороне, куда указывал спасатель, Спринглторп увидел преградившую поток встопорщенную груду, в которой не сразу распознал крышу барака. Ее втащил туда невесть откуда взявшийся на том берегу трактор. Вся груда была облеплена людьми — десятками, сотнями.

— Все туда! Все туда! — закричал он, размахивая рукой.

Заревела предупредительная сирена. «Гейзер! — сообразил Спринглторп. — Надо переждать».

— Ко мне! Ко мне! Ложитесь! Переждем! Ничего страшного! — надсадно закричал он.

Земля заходила под ногами, затряслась, он упал на колени, боясь лечь, боясь, что его растопчут, а из трещины за бараками с гулом повалил пар. И вот взмыла ужасная серая стена, и все вокруг растворилось в многоголосом шипении и реве…

Спринглторп вернулся па ту сторону в конце третьего затишья, когда все, кто мог сделать это сам, перебрались уже через поток. Теперь спасательные команды ворошили развалины, искали прячущихся, раненых, заваленных. Ольфактометров, чуткие датчики которых позволяли найти людей по запаху, было всего четыре штуки. Катоды датчиков насыщались сернистыми парами, заволокшими окрестности, и выходили из строя один за другим. Близился вечер, а с ним тьма. Холода Спринглторп не чувствовал, но ведь он тоже был. С севера от Памелы пришел вертолет с двадцатью солдатами и двумя фельдшерами. Они собирали женщин и детей, отводили группы за рощицу и сажали на вертолеты, шедшие в Линкенни. Остальных спасенных строили в колонны и вели пешком по проселочной дороге к лагерю № 3. Оттуда шли навстречу автобусы, грузовики, перехватывали колонну на ходу, забирали людей и везли в лагерь. У русских погиб один и трое было ранено. Спринглторп договорился по радио с Памелой, что та пришлет еще двадцать человек и они заменят людей Федорова, которым надо возвращаться в Линкении. Там без них могут начаться нелады с отправкой самолетов с эвакуированными.

— Тут мы сами закончим, — сказал Спринглторп Федорову. — Спасибо вам. Я поговорю с Баунтоном. Представьте мне список. Мы наградим всех участников операции.

Полковник пожал протянутую руку Спринглторпа и шумно вздохнул.

— Такой был мужик — сказал он. — Такой мужик! Бог связи! Что ж я теперь без него делать буду? Эх! Не уберегся. Что у вас тут творится! Что творится…

— Капитан! — окликнули сзади.

Спринглторп обернулся и увидел незнакомого летчика.

— Капитан, меня послали за вами, — сказал летчик, поднеся руку к шлему. — Вас срочно вызывают к президенту. Вот пакет. Мне приказано вас доставить.

Спринглторп разорвал конверт, развернул листок, напрягая зрение, попытался прочесть написанное. Не сумел. Летчик отстегнул фонарик, зажег, подал.

— Благодарю, — сказал Спринглторп, осветил листок и, с трудом разбирая путаный почерк, прочел: «Поторопитесь… Через несколько часов я умру. Я должен привести вас к присяге как президента республики. Это важнее всего. Ради всего святого поторопитесь. Баунтон».

Темнело. Хлюпала грязь и талый снег. Невдалеке кто-то натужно кричал в радиомегафон. Отвратительно пахло серой и влажным паром. Спринглторп посмотрел на часы и увидел, что стекло разбито вдребезги, стрелок нет. «Где же это я так?» — подумал он и спросил:

— Который час?

* * *

— Дамы и господа! Прошу внимания. У нас сегодня обычная повестка дня. Сначала сообщение геодезической службы. Затем слово управлению эвакуации, управлению социального обеспечения, внутренних и иностранных дел. Итак, вам слово, мистер Калверт. Прошу вас.

Низкий басовый рев плавно накатился, стал еще басовитей. Сейчас он переломится и станет пронзительным свистом. И он стал свистом, жестко надавил на уши. И начал спадать.

Спринглторп невольно посмотрел вверх, на белый пенопластовый потолок. И, словно не было его, увидел в сером январском небе огромную рыбоподобную тушу с шипами антенн, короткие узкие крылья, пузатые моторные гондолы, растопыренные треугольники оперенья, метание ярких вспышек стартовых огней по всему неуклюжему грузному силуэту. Туша плыла с такой натугой, так медленно, что просто не верилось, что через каких-то два часа она скатится с неба в трех тысячах километров отсюда, где-то под Полтавой. Полтава примет сегодня двенадцать рейсов — двенадцать тысяч человек. Через десять минут следующий самолет пойдет на Тампере, еще через десять — на Сегед. Все четырнадцать сегодняшних приемных аэродромов доложили о готовности, — так сообщили от полковника Федорова. Отправка идет с восьми. Два аэродрома вчера закрыли. Зона опасности первой степени добралась до них.

Он окинул взглядом развешенные карты. Калверт как всегда будет обстоятелен и подробен. Как всегда. Долго ли оно длится, это «как всегда»? Всего недели две. Как же оно стало таким привычным? Но ведь стало же!

Просыпаясь по утрам, Спринглторп берет со столика у изголовья коричневую папку «Р.Н.Калверт — президенту республики». В папке всего один листок: вычерченная на кальке цветной тушью карта. Черной линией обведен первоначальный контур острова, синей — положение перед вчерашними толчками, красной — после вчерашних толчков, красная штриховка — зоны первостепенной опасности на сегодняшний день.

Мистика не мистика, но у этого парня просто нюх! Вообще-то это чудовищно — встает человек и деловито говорит: «Завтра провалится то-то, трещины возникнут там-то, океан продвинется туда-то. Вероятнее всего». И назавтра так и оказывается. Все точно. Другой бы уже тронулся от своих погребальных пророчеств, а этот! Спокоен, чрезмерно, по провинциальному, щеголеват. Еще три недели назад никому не известный геодезист мелкой строительной фирмы, он выстоял трехсуточную очередь к отцу Фергусу и, подняв к груди огромный сияющий портфель с безобразной косой царапиной — не уберег-таки в очередном битком набитом грузовике с беженцами, — проникновенно сказал: «Ваше преподобие, у меня нет никаких претензий, никаких жалоб. Я очень хорошо умею рассчитывать сложные сечения и объемы. Я понимаю, это немного, но ведь должно же это быть кому-то нужно». И вот он с упоением чертит свои апокалиптические карты, нашедший свое место пророк-канцелярист катастрофы, ставшей образом жизни.

По его исчислениям от острова осталось чуть больше половины. Уголковый отражатель, доставленный из Франции и установленный рядом с правительственным бараком, за сутки смещается теперь уже на четыре километра. Остров стал похож на расколотый сверху кособокий треугольник. Еще месяц-два, и все будет кончено. И по нашей вине! Мы виноваты, мы!

Памела пододвинула ему записку: «Капитан, вы устали. Идите отдохните. Я поведу». Капитан. Его так все зовут. Капитан тонущего корабля. Он отрицательно покачал головой.

Почему мы? Да потому… Спринглторп лет тридцать варился в этой каше и знал всю механику подобных дел. Выгодный заказ, конкурсные сроки жмут, какие там к черту исследования, проработки! Да на это же годы уйдут! Мы не строим, мы формулируем предложение. Попроще, попроще. Только апробированные решения.

Решения есть. Добрый десяток. Лежат в архиве папки: потоньше, потолще. «Мэри, только пожалуйста, самую тонкую». Шеф гонит, светокопия зашивается, в самом деле — уточним потом. Архивная девочка протягивает загнанному инженеру папку синек: «Я не знаю, мистер Смит. Вот эта, по-моему». — «Да-а!» — мистер Смит взвешивает на ладони увесистый дар судьбы: перечень сооружений, смету, планы, разрезы. Ох, тяжко. «Спасибо, Мэри. Шоколадка за мной».

В своей клетушке Смит грохает папкой о стол, рушится на стул, заправляет в машинку лист бумаги и воздевает очи горе. «Считаю, что данный вариант обеспечивает…» Что обеспечивает? Вследствие чего? Из рутинной сумятицы в истомленном мозгу выщелкиваются гладкие пассажи, на которые: клюет начальство: простота решения, снижение удельных расходов, надежность, доказанная в ходе… Смит тоскливо глядит на разрезы. На них все очень мило, а как там, в этом Арк-Родрэме? Ни одна собака не знает. Смит колеблется. Оживает телефон: его срочно требуют на совещание. Он аккуратно прячет чертежи в сейф, кладет сверху недописанное заключение и исчезает до конца дня.

Назавтра, после разбора всех текущих дел, он добирается, наконец, до своего стола, перечитывает незаконченный горе-опус. Вчерашние кругленькие словечки, лаская взор, убеждают его самого, что все правильно. На данном этапе. Твердой рукой он дописывает стандартную страховочную фразу: «Проект и смета должны быть откорректированы в соответствии с местными условиями». И швыряет папку в жерло бумажной мельницы. Бедный капитулянт, ему бы впору копаться на своем огородике. Но прогрессу не нужны мелкие огородники, ему нужны конструкторы. А Смиту надо кормиться, вот он и пошел.

Конкурс выигран. Смит о том ведать не ведает: он давно уже перешел на другую работу. Его преемника, такого же, как и он, занимают совсем другие дела. Конечно, он просматривает чертежи. Сомнения ушли с мистером Смитом, а в бумагах все гладко. И вот отчаянный тычок пальцем в небо становится железным законом строительства. Блестящая гвардия отдела внешних связей готова в порошок стереть любого одиночку, который посмеет поднять руку на эту священную скрижаль. Вперед! Прекраснодушную шаткость замысла подпирает и укрепляет громада человеческого труда.

Нет, Баунтон был неправ. Фиах Дафти не согласился, что ошибся. Вокруг него сомкнулся хоровод чудовищ порядка вещей.

Кто оплатит экспертизу? У доктора есть лишних пятьдесят тысяч? Всемирно известная работает. Это факт. Доказательство. А где ваши факты, доктор! К чему вы нас призываете? Верить вашим бездоказательным выкладкам? Но это уже означает не «верить», а «веровать». Вы чувствуете разницу между этими словами? Цивилизованный человек имеет право веровать. Но, простите, до тех пор, пока не появляются очевидные факты. А факты против вас. Возьмем по пунктам…

Третьеразрядные профессора Высшего лицея возводятся чуть выше Олимпа, дабы судить об истине. От них разит беспристрастностью. Доктор по изящной словесности полирует протоколы до блеска. Синклит решает, что истина может быть обнаружена путем взвешивания суждений на амбарных весах, торжественно совершает эту процедуру и пишет мудрую бумагу, в которой ответственность каждого растворена за словами: «комиссия пришла к выводу». Обнажите голову перед порфиром этих строк!

И ведь каждый был прав и честен на девяносто восемь процентов в меру своего понимания вещей. Да большего от человека и требовать невозможно! «Дело» сплотило их в некое нерасчленимое единство. Сложился ничтожный недобор процентов, и сумма породила дракона.

Сколько раз он сам, Спринглторп, бессильно поднимал руки, когда на него накатывались подобные лавины! Поднимал — и тем самым становился частью этих лавин, добавляя им живой силы. Сколько раз! И не сочтешь, не поймешь, не узнаешь. А гадостный осадок от капитуляции так быстро зарастает слоями житейской шелухи. Остается только смутная тоска от сопричастности к чему-то неопределенно худому. Вот почему об этом так трудно рассказать, вот почему обжигает руки синяя папочка, которую протянул ему через полувековое кишение человеческих дел истлевший Фиах Дж. Дафти…

— В Австралии находится уже свыше пятисот тысяч эмигрантов, — докладывал отец Фергус. — В соответствии с соглашением они поселяются в северо-западной части континента. Австралийский поверенный в делах передал вчера нашему представителю в Париже памятную записку. Полный текст к нам еще не поступил, но кратко мне сообщено, что Австралия настаивает на скорейшем подписании второй части соглашения о приеме эвакуируемых. Особо подчеркивается пункт о согласии на запрет в течение девяноста девяти лет на создание землячества и партии на национально-религиозной основе. И пункт о добровольном отказе организаций и отдельных лиц от поднятия, обсуждения и попыток решения вопроса о национальном самоопределении переселяемой общины на тот же срок. Австралийцы хотят, чтобы каждый въезжающий в страну дал письменное обязательство такого рода.

— Но мы должны четко поставить вопрос о гарантиях от насильственной ассимиляции!

Кто это? Калверт?! Это что за новости!

— Я думаю, нам прежде нужно подробно изучить австралийские предложения.

— Вы правы, отец Фергус. Мистер Калверт, если у вас есть конкретные соображения, благоволите изложить их в письменном виде и подайте записку лично мне или мадам Дэвисон…

В том, что все происходящее — дело рук человеческих, Спринглторп уже не мог сомневаться. На третий день после того, как Баунтона, окончательно сломленного болезнью, увезли в Цюрих, в клинику, и Спринглторп принес присягу президента, Памела Дэвисон, только что ставшая вице-президентом, позвонила ему по телефону: «Капитан, тут к вам добивается один профессор. Его фамилия Левкович. Он из Югославии. Но он какой-то важный чин в Международном союзе. Уговорил кого-то из английских летчиков привезти его сюда без разрешения на въезд. Звонил мне из барака английской миссии. Примете?» — «Приму, — ответил Спринглторп. — Только безо всяких протоколов и сообщений в газетах. Это можно?» — «Ясно», - ответила Памела.

Года три назад по телевизору передавали «Бориса Годунова». Пел какой-то русский певец. «Ка-акой красавец! — восхитилась Эльза, даже вязанье отложила. — А я — то, дура, вышла за тебя». Левкович оказался именно таким невероятным красавцем. Даже неприятно стало, таким красавцем был этот серб.

— Ваше превосходительство, — сказал Левкович. — Я действительно вице-президент Международного союза геофизиков. Для пущей убедительности я излишне напирал на это, но говорить с вами я собираюсь просто как ученый. Я не стал бы отнимать у вас время, я честно пробовал все иные пути, но… Ко мне, как к редактору международного геофизического журнала, поступила заявка профессора Стоббарда. Я буду очень краток. Существует такая штука — термостратиграфия. Со спутника в определенных условиях получают, как бы это сказать… Ну, обобщенную характеристику поверхностного слоя планеты толщиной километров десять — пятнадцать. В виде фотографий. Потом по ним определяют перспективные горизонты: вода, газ, нефть, руды. Американцы делали это для себя, потом к программе подключились Мексика, Алжир, Ливия, Индия. Главным образом для исследования динамики глубинных вод. Метод тонкий, дорогой, толкование почти произвольное, но чем черт не шутит. Остальные страны, в том числе и ваша, стратиграмм не заказывали и не имеют. Хотя я подозреваю, что они существуют, но… Формально американцам делать их было нельзя. Стало быть, формально их в природе нет. Съемка согласно уставу программы повторяется раз в пять лет. Чтобы как-то истолковать получаемые результаты, избрано два привязочных района: Исландия и Трансвааль. Считается, что там все ясно до этих глубин. Не очень все это прочно, но… Так вот, Стоббард докопался — во всяком случае, он так говорит, — что после привязочной съемки Исландии ввиду близости Алжира фототермограф на спутнике не выключался, и благодаря этой счастливой случайности — оставим ему выбор выражений — в его распоряжении оказались стратиграммы ваших мест. Вся эта история несколько сомнительна, но не в этом дело. Стоббард — автор метода дифференцирования стратиграмм. Он применил его к вашему району — и вот результаты. Полюбопытствуйте.

Левкович выложил на стол пачку бурых, пятнистых, с разводами фотографий.

— Вот. Это стратиграмма сорокатрехлетней давности. Для удобства на снимок нанесен контур острова. Теперь следующая. Практически они одинаковы. Видите? Берем их за исходные. Теперь стратиграмма тридцатилетней давности. Обратите внимание, вот здесь, в восточной части острова, появилась светлая точка. Можно принять за дефект снимка. Дальше. Двадцать восемь лет тому назад. Смотрите. Точка расплылась в пятнышко. И вот здесь язычок на северо-запад. Еще можно сомневаться? Меня бы это всполошило, но… Кто стал бы копаться в груде никем не заказанных снимков! Тем более, что самого метода дифференцирования тогда и в помине не было. Вот следующая стратиграмма. Глядите. Это уже какая-то медуза. Осьминог. Размах отростков с севера на юг больше ста километров. И вот эта рябь. Глядите. Восемнадцать лет тому назад. Тринадцать. Восемь. Три года тому назад.

Светленькая медузочка расползлась на снимках в силуэт каракатицы. Ее щупальца протянулись на север и юг, широкими дугами повернули на запад, они змеились подо всем контуром острова, становились все толще и наконец слились в светлый полуовал, четко ограниченный с востока и размытый по западному краю далеко за пределами острова.

— Что же это? — холодея, спросил Спринглторп. От этих фотографий сводило пальцы. К ним страшно было прикоснуться. И все это где-то валялось столько лет! Подумать только!

— Мы не знаем. Никто не знает. Профессор Стоббард просто заключает, что, в принципе, катастрофы подобного рода — независимо от вызывающих их причин, я подчеркиваю: это его выражение, — предсказуемы на основе метода дифференцирования стратиграмм, разработанного под его руководством. И что термостратиграфия — это вовсе не шарлатанство, как считали некоторые, а очень полезная и нужная вещь.

— И это все?

— Нет, не все. Лично я не сомневаюсь, что Стоббард разумеет гораздо больше, чем о том пишет. Но у него нет вещественных доказательств. А есть жизненный опыт. От свары с промышленными концернами ничего хорошего он для себя не ждет. Поэтому он вежливо и без единого лишнего слова уступает все дальнейшее тем, кто пожелает заняться. Вам все ясно?

— Продолжайте.

— Там, где на стратиграмме тридцатитрехлетней давности появилось светлое пятнышко, примерно полсотни лет тому назад была построена атомная электростанция «Арк-Родрэм».

Спринглторп невольно кивнул и проглотил слюну.

— Она была построена по проекту «Ньюклеар пауэр» и все эти пятьдесят лет изо дня в день выдавала свои миллионы киловатт. Надо быть последним идиотом, чтобы не сопрячь это белое пятнышко и станцию. Но фактов нет. Мы запросили Штаты. «Ньюклеар пауэр» давно окончила свои дни. Ее правопреемником является «Ти-Пи-Ай». Оттуда нам ответили, что по условиям контракта вся документация станции была передана заказчику для хранения и использования. Это обычный пункт международных контрактов такого рода. В данном случае очень удобный пункт. Но мы должны знать! Человечество должно знать, что произошло под станцией «Арк-Родрэм».

— Так. И мне предлагается помочь человечеству?

— Первое: надо предпринять розыск документации станции.

— Это невозможно.

— Понимаю. Но все-таки! Надо опросить людей, работавших там. Люди должны быть. Пенсионеры, уволившиеся, временно работавшие. Мои сотрудники, восемь человек, ожидают в Англии. Все расходы, всю ответственность мы берем на себя.

— Здесь государство, а не допотопный лес, профессор. Оно не может передавать ответственность.

— Понимаю вас. Но и вы должны понять…

— Вы сказали «первое». А что второе и третье?

— Есть только второе. Мы просим разрешить пробное бурение скважины. Работу будут вести добровольцы. Условия те же. Руководить буровой буду лично я.

— Не могу вам этого разрешить.

— Почему?

— Это безумное предприятие. Почва ходит ходуном. В любой момент вы можете провалиться в тартарары вместе со взятой ответственностью. Это никому не нужно. Тем более, что ваши обсадные трубы лопнут при первой же подвижке.

— Верно. Шанс на успех — один из миллиона. Но мы обязаны попытаться. И мы этого хотим. Человечество должно знать, господин президент. Я вас очень прошу, не надо здесь сейчас ничего решать. Поручите это дело кому-нибудь. Мы договоримся. Безопасность будет обеспечена, насколько это возможно.

— Я не могу вам это разрешить.

— Но можете не запрещать.

— Нет. Разговор бесполезен.

— Но опрос вы разрешите?

— Занялись бы вы этим там, у вас, в приемных лагерях!

— Надежней это делать при входе на эвакодромы.

— Вы ошибаетесь.

— Господин президент, я вынужден сказать, что за вашими словами ощущаю некую предвзятость. Меня это крайне настораживает. Да, истина — булавка в стоге сена. Но есть способы довольно быстро выудить ее оттуда. Не забывайте об этом.

— Вот уж о чем я могу забыть, профессор. Всегда найдется тьма желающих напомнить. Четыре миллиона душ! И всех надо собрать, охранить от этого ада, паники, голода! Всех надо попросту пожалеть, увезти отсюда, где-то поселить, вдохнуть в них веру и желание жить! У четырех миллионов людей разможжена душа! Вот чего я не имею права забыть. Ни на секунду. Кто я? Вы знаете, кто я? Я — провинциальный чиновник. Всю жизнь я смотрел на вас, ученых, как на добрых богов, которые все знают, все могут! В конце концов, как все, я отдавал вам долю своих денег. И не роптал. А вы? Вы, представитель мировой науки! Вы в страшный час моего народа пришли ему помогать? Нет. Вы явились искать истину. Как сыщик! Миллионы людей помогают нам. Сотни тысяч не спят ночами, чтобы успеть что-то сделать для нас. А передовая наука дифференцирует наше горе! И ей мало этого. Она хочет проковырять дырочку и посмотреть, что там внутри!..

— Я категорически протестую…

— Категорически?! Вот если бы вы пришли ко мне и сказали: «Мы хотим помочь вам. Неосторожные глупые люди столкнули ваш остров в бездну. Надо сделать все, чтобы остановить падение. Мы попытаемся. Тысяча! Три тысячи наших коллег только и ждут, чтобы приехать! Чтобы вцепиться в эту землю мертвой хваткой, гвоздями приколотить, да!» Я бы отдал вам все. Я пошел бы с вами в лагеря эвакодромов. Это страшные лагеря! Вы не знаете, что это такое! Я сказал бы: «Вот кто прибыл на помощь! Отдайте им все, что у вас осталось. Они хотят сохранить нам хотя бы часть нашей земли». А вы? Вы собрали восемь энтузиастов ученого сыска! И битый час расписываете, мне, как благородно мы поступим, если позволим вам что-то там искать! Истину! Да вас в первом же лагере в клочки разорвут! Идите вы ко всем чертям! Вот! Читайте! Наслаждайтесь! Вы правы! Это сделали люди! — Спринглторп рванул ящик письменного стола и протянул Левковичу синюю папочку «Преславного дела». — Неужели это все, что нам может предложить мировая наука?…

— Но это же важнейший документ! — взорвался Левкович, потрясая «Преславным делом». — Распубликовать! Распространить! Почему же вы молчите? Это же преступление!

— Ну, опубликовали бы. Ну и что? Что из этого проистекло бы? Что виновата строительная фирма, которая не ведала, что творила? Три десятка не очень далеких людей? Свалим все на них? Нет. Виноват весь наш уклад, наш способ жить. Вы можете предложить другой? Я не могу это правильно выразить, меня этому не учили. Я только чувствую: нельзя это превратить в скандальчик, в поношение десятка таких, как я, в какой-то картонной конторе. Это не решение. Такие штуки по мелочам сто раз проделывали, и что? И все остается по-прежнему. Нужен кто-то, кто сумеет повести это дело правильно. У нас нет таких людей. Мы все в истерике, мы не способны. Я дал приказ искать таких людей на стороне. Мне объясняют, что это практически невозможно сделать. Кет таких людей во всем мире, понимаете?

— Господин президент, доверьте это дело мне.

— Вам?

— Да. Я должен извиниться перед вами. Еще не очень понимаю, за что именно, но в ваших словах есть доля правды. Есть и чушь, смешение понятий, но не будем… Потом. Выяснится. Остановить остров! Эк куда хватили! Полсотни лет его подтачивали, и в три дня остановить. Да тут гром небесный нужен. Химера. Жуткая химера! Но я вас понимаю. Я ничего не могу обещать, но… Короче, разрешите мне и моим «сыщикам» въезд, дайте бумаги. Надо работать. Другого способа нет.

— Хорошо. Обратитесь к мадам Дэвисон. Я с ней поговорю.

— Остановить эту глыбу! Химера. Химера… У вас тут хоть лаборатория какая-нибудь есть?

— Есть развалины политехникума. И при них несколько человек. Они делают, что могут и умеют. Свяжитесь с ними.

Спринглторп, машинально распутывая узлы на шнуре, потянул к уху телефонную трубку.

— Памела? К вам зайдет профессор Левкович. Любомир Левкович. Ему и его людям надо как-то оформить въезд. Они собираются нам помочь, но пока придется помогать им. Это связано с «Преславным делом».

— Ох, не наломал бы он дров, капитан! — во всеуслышание ответила трубка. — Что-то он мне не показался.

— Месяц назад многие из нас были не лучше. Давайте попробуем, — ответил Спринглторп, деликатно не глядя на Левковича, собиравшего со стола разбросанные стратиграммы…

* * *

…Вновь накатился басовый рев, переломился, стал свистом. Спринглторп посмотрел на часы. Затянули. Еще полчаса на финансовые дела, и пора кончать.

Неспешная устоявшаяся рутина эвакуации. Деловитое управление человеческим горем. И он во главе всей этой машины! Неужели он сумеет довести это дело до конца? Нет, все они и он сам просто сошли с ума.

6

— Ко мне! Вижу цель. Вижу вас. Мой азимут — триста десять. Забегали. Быстрей! — прохрипело в уши Спринглторпу.

— Разрешите начинать, сэр? — заторопился молодой звонкий голос.

— Начинайте, — сказал капитан Двайер. Он сидел впереди Спринглторпа, чуть ли не на плечах у летчиков.

— Первый, к бою, второй, к бою! Слушать меня. Наземный противник северо-западнее, пять километров. Задача — обеспечить поголовный захват, сопротивление подавить. Первый, азимут триста, скорость сто, высота пятьдесят. Второй, азимут триста двадцать, скорость двести, высота сто, заходите с севера. С севера заходите! Третий на месте, высота пятьсо-от!

Два передних вертолета, проваливаясь вперед и вниз, стали расходиться в стороны. В боках у них распахнулись прямоугольные люки, и оттуда, порыскивая длинными хоботками, высунулись пулеметы. Щетинистая седая шкура заснеженного леса внизу повернулась, как грампластинка. Спринглторп увидел на ней длинную прямую борозду — дорога! — большую белую проплешину — поляна! — на ней три черных кубика — палатки! — а чуть в стороне грузовики, автобус и самолетик.

Звонкий голос торопливо, но четко командовал. Из-под ближнего вертолета выскочил желтый сполох, тут же на земле сверкнуло, самолетик подпрыгнул, окутался плотным черным комком дыма. Дальний вертолет полз по дуге над северным краем поляны. Между ним и землей посверкивали косые зеленые нити.

Где же патрульный вертолет? Спринглторп тщетно пытался его разглядеть. Он должен быть где-то над лагерем.

— По мне стреляют! — прохрипел первый голос. — Ребята, здоровый такой, в черной куртке! Осторожней! У них оружие.

Из-под ближнего вертолета снова выскочил сполох, и на земле между палатками и лесом вспух еще один черный комок. На месте первого взрыва пылал высокий костер, от него бежала вверх и медленно стыла кривая струя дыма. Внезапно Спринглторп увидел, как вдоль нее камнем падает вниз крохотный вертолетик. Вот он повис, раскачиваясь, над самой землей.

— Психи, кончай бегать. Соберись подо мной, руки вверх! Не то всех перещелкаем! Брось пушку, гад! Брось, говорю! — хрипело в ушах. Это пилот патрульной машины командовал по радиомегафону тем, на земле, не выключаясь из общей связи.

— Белый флаг! Они выкинули белый флаг, — вновь заспешил звонкий голос. — Прекратить огонь. Первый, на посадку. Нулевой, второй — в воздухе. Третий, пожалуйста, не приближайтесь.

— Кто у флага, стой, не отходи. Бог за вас, — снова прохрипел патрульный. — Лейтенант, горючку теряю. Похоже, он мне дырку сделал. Огня нет?

— Огня нет, — ответил звонкий голос. — Разрешаю вам сесть.

Ближний вертолет заскользил к лагерю. На земле тучей взметнулся снег, и машина исчезла в белом облаке. Вот из него побежали к палаткам черные комочки.

— Операция закончена, всем разрешаю посадку, — ликовал звонкий голос. — Здесь сам Живодер-паша. Мы его взяли. Он!

Гиены.

Мрачные опасения полковника Уипхэндла оправдались. Гиен было немного, но они были. Что гнало этих людей с далеких благополучных берегов, ночами, над грозным океаном на эту распадающуюся под ногами землю? Спринглторп не мог этого понять. Здесь не было золота, скульптур, картин — их не было у него, и ему казалось, что все это есть где-то там. Скажем, в Италии. А в его стране, стране крестьян, рудокопов, рыбаков, мелких лавочников, еле сводивших концы с концами, — что у них может быть, кроме расхлябанных движков и дедовской утвари?

Он спустился на землю вслед за Двайером. Пахло гарью. Командир десанта, молоденький лейтенант, был на седьмом небе от счастья. Его первый бой проведен по все правилам на глазах начальства. Противник ошеломлен, раздавлен. Взято в плен одиннадцать человек. И среди них сам Живодер-паша, о котором тревожно шепчутся в эваколагерях…

Созвездие

Нынче утром, часов в девять, радиодозор засек в воздухе самолет. Он шел с юга-запада на малой высоте. Крохотная зеленая точечка исчезла с экрана где-то в этих местах. Сообщили Двайеру. «Гиены, — сказал тот. — Будем ликвидировать». И немедля позвонил Спринглторпу: «Накрыли гиен. Видимо, крупный лагерь. Будем брать. Вы хотели посмотреть Поедете?» — «Да», - ответил Спринглторп. «Тогда и я лечу, — заключил Двайер. — Высылаю за вами. Вылетаем через полчаса. Надо спешить. Туда только что пожаловали гости, и долго ждать они не будут».

Лагерь существовал, видимо, неделю-другую. За одной из палаток кучей валялись на снегу домашние сейфы, разъятые плазменными резаками. В этой палатке было что-то вроде мастерской. На разостланных пластиковых полотнищах лежали горелки, дрели, баллоны с аргоном, какие-то инструменты.

— Металлоискатели, — указал лейтенант на длинные пруты с разветвлением на концах. — Датское производство. Искали в развалинах сейфы.

— За чем охотились? — выдавил Спринглторп.

Его подвели к штабелю тюков на краю выжженного круга. Один тюк обгорел, развалился. Полуобугленный ковер, какой-то белый мех, тошнотворный запах паленой шерсти Торчит хрустальное горлышко вазы. И это все?

— Нет. Ценные бумаги иностранных фирм. И наших тоже.

— Наших-то зачем? — полубеззвучно спросил Спринглторп.

— Н-не знаю, сэр, — на миг растерялся лейтенант.

На снегу, сцепив руки на головах, сидели пленные. Почти все в одинаковых рыжих куртках с вывернутыми карманами. Двое отдельно — у них на коленях грязноватая простыня. «Это те, что выкинули белый флаг», - сообразил Спринглторп. Держа пленных под прицелом, похаживали по снегу трое караульных.

«Надо поговорить. Хотя бы с Живодером. Который из них Живодер?» — подумал он и шагнул было к пленным, но у ног своих увидел троих, неподвижно лежащих ничком. Снег рядом был весь в красных пятнах.

Он отшатнулся и пошел к палатке. У входа на замасленном брезенте горкой лежали пистолеты, пара автоматов и несколько потертых нательных кошелей.

— Бесхозное оружие. Кой для кого ценная вещь.

Лейтенант поднял один из кошелей, расстегнул, подал. Кошель был неожиданно тяжел. Кольца, серьги, ожерелья — безобразно спутанный ком, покалывающий глаза бликами.

…Он вошел в палатку: десяток надувных матрацев, спальные мешки, скомканные одеяла, пара складных стульчиков, нетопленая железная печка, в изголовье одного из матрацев — большой кубический предмет, прикрытый полотенцем.

Лейтенант, протиснувшись между матрацами и обойдя лежащий на полу рюкзак, подошел к кубическому предмету и сдернул полотенце. В полумраке блеснул хрустальный куб, и Спринглторп тоскливо замер. Чуть вздернутый вперед, в полном блеске славы, в торжестве развернутых парусов и плещущих вымпелов в кубе застыл фрегат «Беллерофонт». Модель была выполнена с отчаянной скрупулезностью одряхлевшего боцмана — памятник любви к безвозвратно ушедшей поре странствий, воли и каждодневного утверждения силы своих рук и глотки.

Давным-давно, настолько давно, что это словно случилось с кем-то другим, он увидел, быть может, именно этот фрегат в витрине столичного магазина. Близилось рождество, на витрине сказочно искрились невероятно красивые вещи, без которых человек не может жить. Ему было десять лет, ровно столько, сколько нужно, чтобы понять это раз и навсегда. И ровно столько, чтобы знать: такой игрушки у него никогда не будет. Ведь он уже разумел смысл цифр на этикетке.

Он прожил потом пятьдесят с лишним лет, из памяти бесследно ушли сотни обид и унижений, десятки мелких побед и радостей. Но эта не его игрушка — не ушла. Не то чтобы он все время помнил о ней, нет. Этот образ порой оживал сам собой, безо всякого усилия или заведомого желания. И становилось до тоски ясно: будь у него «Беллерофонт», вся его жизнь была бы совершенно иной. И он сам представал перед собой тем, другим, кем угодно, только не инспектором по гражданскому строительству в краю, где мужицкая хитрость и ненависть к надзору почитались доблестями, достойными народной памяти.

Чтобы ничего подобного не случилось с Джонни, он и купил сыну желанный мотоцикл…

— Живодер говорит, что сейчас они ничего не собирались выбрасывать на рынок. Говорит, что лет через двадцать этим вещам не будет цены, — пел лейтенант-победитель.

— Что ж, наверное, он прав, — тихо сказал Спринглторп, повернулся, тронул жестяную печурку. Она ответила гулким шуршанием прокаленной и остывшей ржавчины. «И парус напряжен, как грудь поющей девы» — откуда это? Палатка, пропахшая потом опасливой возни в развалинах. И «Беллерофонт». Встретились.

Закрывая выход из палатки, перед ним высился капитан Двайер. Спринглторп поднял на него вопросительный взгляд.

— Лейтенант, выйдите, — негромко скомандовал капитан. — Спринглторп, постойте минутку. Нам надо серьезно поговорить. Сядьте.

— В чем дело? Что случилось? — удивился Спринглторп, послушно садясь на шаткий раскладной стульчик.

— Прочтите это и подпишите, — сказал Двайер, протягивая сложенный лист бумаги.

Текст был отпечатан на плохой машинке через очень жирную ленту, так что отдельных букв было просто не разобрать. «К народу и армии, — читал Спринглторп. — В тяжкий час нашей отчизны бремя власти пало на моих сгорбленных годами плеч. Я, как мог, прилагал все силы для спасения нашего страдающего народа, его материальных и духовных ценностей. Я знаю, что вы верите в честность и глубину моих усилий, и тем более горестно для меня сознание, что тяжесть лет и пошатнувшееся здоровье препятствуют мне на этом пути, лишая мой труд той полноты, которая необходима в это судьбоносное время. Но рядом со мною трудятся молодые и сильные люди, которые, по моему убеждению, достойны стать у кормила власти. Настоящим я слагаю с себя всю полноту власти и назначаю своим преемником на посту президента республики Осгара Милтона Двайера и рекомендую ему назначить на пост вице-президента Ройга Нейна Калверта. Я призываю вас объединиться вокруг них с той же самоотверженностью, с тем же патриотизмом, с каким вы объединялись вокруг меня, с каким неизменно объединяется наш народ вокруг своих вождей в часы испытаний. Н.С.Спринглторп. Линкенни, января».

Не смотреть на Двайера — это было самое главное. Не смотреть. И он поднял на него глаза. «Молчи! Не говори ни слова! Молчи!» — твердил он себе и лихорадочно перебирал мятые слова, обрывки фраз, чтобы что-то сказать, потому что молчать было невозможно. Молча встать и пойти прямо на Двайера, как на пустое место! И что он сделает? Будет кричать? Попытается остановить силой? Ах да, он достанет пистолет и будет грозить пистолетом.

И вдруг Спринглторпу стало смешно. Ну да! Двайер будет пугать его пистолетом. Его! Схоронившего сына! Схоронившего жену! Схоронившего, давно схоронившего свою былую жизнь! Живущего не по своей воле, согласившегося стать чем-то простым, полезным, почти неодушевленным! Сначала для Уипхэндла! Потом для Джеффриса! Потом для Баунтона, потом для всех-всех. Разве его можно испугать пистолетом! Как он смешон, этот захолустный бонапартишка! А Калверт? Гадатель по географической карте! Ополчились! Заговорщики! Кто это сочинял? Калверт, Калверт! Уж больно высокопарно. Тайком отстукивал одним пальцем на машинке. А каково ему было выбивать священные литеры своей фамилии на втором месте! Да его же корчило от уязвленного тщеславия!

— Нет, — сказал Спринглторп. — Я не подпишу. Я не могу подписать такую безграмотную стряпню. «Пало на моих сгорбленных годами плеч». Где вас учили грамматике? Я так, по-вашему, благообразно выражаюсь, и вдруг окажется, что я первый в мире малограмотный президент тонущей республики. Исправьте текст.

И Двайер, взъерошенный Двайер, глава заговорщиков, лично исполняющий тайное кощунство высшей государственной измены, растерянно принял протянутую бумагу и полез за пазуху. Не за кинжалом! Не за пулеметом о десяти стволах! За канцелярской принадлежностью! И стал на весу царапать ручкой по своему поддельному манифесту, пятнистому от тошного пота нелегальщины. И конечно же, ручка не писала.

Спринглторпа разбирал смех. «Дурацкий смех», - определил он и сказал:

— Положите вон туда. Вам будет удобней.

И указал на куб с «Беллерофонтом».

Двайер оглянулся на куб, поколебался и пошел к нему по проходу между надувными матрацами. На пути у него был рюкзак. Лейтенант обошел рюкзак. А Двайер не обойдет. Он слишком обозлен. Он его пнет — Спринглторп понял это мигом раньше, чем Двайер поднял ногу и пнул…

Ослепительная вспышка брызнула в глаза Спринглторпу, по лицу словно веником хлестнуло, громом шарахнуло по ушам, снесло со стульчика, он упал, зажмурился, открыл глаза и сквозь темные пятна в них увидел, что лежит под открытым небом. Где же палатка? Он с трудом сел, огляделся и понимающе кивнул лежащей в стороне куче мерзлого брезента. «Сорвало, — подумал он. — А где Двайер?» И тут его подхватили, подняли, ощупали; вокруг замелькали люди — целая толпа, — губы у всех шевелились, но он ничего не слышал. Он вдохнул, и вся глотка заполнилась гнусной химической смесью. В горле запершило.

— Где Двайер? — спросил он и вместо собственных слов услышал неясное лающее повизгиванье, больно отдавшееся в голове.

Куб с «Беллерофонтом» стоял, как стоял, спереди к нему обожженным комком прислонился дымящийся рюкзак, а чуть дальше на брезенте палаточного пола лежало что-то громоздкое, неузнаваемое.

Подбежали двое с носилками.

— Не надо, — сказал он и отрицательно повел рукой. Шагнул. Пошатнулся. Еще шагнул. Увидел пленных. Они не сидели на снегу, они лежали, кто как, и были недвижны. «Застрелили, — понял он. — Охранники с перепугу их застрелили». Он дернул и повел шеей, чтобы не было так душно, и увидел у своих ног лист бумаги. «К народу и армии». С натугой присел, взял лист в горсть, смял и сунул в карман. Встал.

В правом ухе зазвенело, что-то распахнулось, и он услышал сразу все, а громче всего голос лейтенанта:

— …аше превосходительство, я прошу вас. Ваше превосходительство!

О чем он просит?

— Что с Двайером? — спросил Спринглторп, и тут распахнулось во втором ухе.

— Капитан Двайер убит, — заспешил-заспешил лейтенант. — Прошу вас в вертолет, ваше превосходительство. Вас должен осмотреть фельдшер. Вам необходим покой.

Покой. Спринглторп криво усмехнулся. Господину президенту, фигуре, кое-как сляпанной ради людей и обстоятельств, нужен покой. Значит, Двайер на свой страх и риск… Значит…

От усилия осмыслить стало дурно.

— Я сам, — сказал Спринглторп. — Сам пойду.

Ни на ком не обвиснуть, дойти, сесть, лечь. Самому. Нет, ложиться нельзя. Ходить-ходить-ходить, держать себя в руках. Превозмочь.

Он пошел. Ему казалось, что он идет прямо к подножке вертолета. Откуда ему было знать, по какой извилистой кривой добрался он наконец до вонзившихся в снег железных ступенек.

* * *

Когда открывалась дверь, Спринглторпу становился виден сидящий у противоположной стены коридора человек в сером рабочем комбинезоне. Лицо его было полуприкрыто съехавшей вперед каской, он сидел неподвижно, видимо, дремал, поддерживая руками и высоко поднятыми коленями поставленный на попа огромный пулемет.

В комнате было полутемно. На панели селектора бестолково помаргивали лампочки. И все они: он сам и Куотерлайф, сидящие у стола, и старик Мартин Кэйрд, сгорбившийся на кресле в углу, — молча смотрели на эти лампочки, мигание которых только представлялось бестолковым, а по сути дела было полно тайного напряженного смысла. Вот-вот он должен был открыться, и все станет ясно.

Сколько своих людей и кого именно Двайер взял с собой в лагерь гиен, было неизвестно. Но они там были, и в их число входил кто-то из трех радистов. Иначе нельзя было объяснить, откуда Калверт узнал о происшедшем. А он узнал, и явно раньше, чем пришедший в себя после антишокового укола Спринглторп успел связаться с Памелой Дэвисон со взлетевшего вертолета. Узнал и начал действовать.

Дэвисон немедленно вызвала в президентский барак всех членов правительственного совета. Явился Кэйрд-старший, явился Ангус Куотерлайф. Отец Фергус вел в Париже переговоры с австралийцами. Калверта и Мартина-сына, заботам которого была поручена лаборатория Левковича, Памеле найти не удалось.

Армия — если можно назвать армией две караульных роты, роту связи, взвод аэродромного обеспечения и взвод в мотопарке — была вся в разгоне на работах. Старший офицер штаба — хорошо знакомый Спринглторпу по совместным поездкам лейтенант Хорн — спокойно выполнил все приказы Памелы, объявил сбор в лагерь всех воинских команд, по роду работы способных временно прекратить исполняемые дела, и сам явился в президентский барак. Памела тут же назначила его командующим.

Куотерлайф связался с авиамастерскими, где заправлял другой хороший знакомый Спринглторпа, бывший брокан-ский профсоюзный староста Дедад Борроумли, и поручил ему обеспечить порядок на аэродроме и встречу возвращающегося президента, буде он, Ангус, не успеет прибыть вовремя. Ему уже подали джип, когда Борроумли, сообщил, что на поле появилась группа военных и штатских — человек сорок — и спешно грузится в вертолеты. На верстаке у Борроумли был только что проверенный пулемет. Он не замедлил пустить его в дело. Два вертолета все же ушли, три других удалось отбить. Большая часть группы осталась на земле и отступила от аэродрома и от близлежащего главного оружейного склада, караул которого, поддержанный Борроумли, открыл предупредительный огонь.

Получаса не прошло, как из мотопарка сообщили о нападении и об уводе четырех бронетранспортеров — Спринглторпу памятны были эти машины. Куотерлайф тут же распорядился снять печати со склада и вооружить людей Борроумли — человек тридцать рабочих авиамастерских. И вовремя. Транспортеры, еще издали постреливая для острастки, не замедлили вломиться на летное поле.

Один из парней Борроумли всадил в головную машину противотанковую ракету. Машина потеряла ход. Остальные развернулись и ушли прочь. Подбитая машина, по терминологии Борроумли «скорпиончик», угрожающе ворочала башенкой, изредка отплевываясь огнем и никого к себе не подпуская. К счастью, оставшиеся на поле вертолеты оказались в мертвом углу для ее пушки. Люди Борроумли постепенно окружили транспортер, но особенно не высовывались. Вернувшиеся из лагеря гиен вертолеты пришлось сажать прямо в барачном городке среди поднявшейся метели. Горючее у них было на исходе.

Спринглторп, отряхивая снег, вошел в кабинет Памелы как раз в ту минуту, когда та говорила по селектору с Левковичем:

— Ради бога, профессор, не подавайте вида, что вы встревожены и что-то знаете. Старайтесь держаться от них подальше и не теряйте связи с нами. Мы вас в обиду не дадим. Это исключено.

Она подняла глаза на Спринглторпа:

— Кэйрд-сын там. С ним десятка полтора вооруженных людей. Пока ведут себя тихо, ни во что не вмешиваются. Прилетели на двух вертолетах. Явно ждут. Ждут Калверта, это ясно. Калверт идет туда на бронетранспортерах. Нам шах. Они занимают лабораторию и грозят уничтожить ее, если мы не капитулируем. Лаборатория дороже всего. Мы капитулируем. Нужно остановить Калверта. Во что бы то ни стало! Хоть на самом пороге!

— Слушайте, Спринглторп, — натужно бормотал Кэйрд. — Дайте мне возможность связаться с Мартом. Надо вызвать Мардж. Мы поговорим с пацаном. Не может быть, чтобы он спутался с этой компанией! Чушь какая-то! Объясните хоть вы!

Спринглторп молча выудил из кармана мятый манифест капитана Двайера и протянул Кэйрду.

— Дэд, к вертолетам пройдешь? У тебя там есть кто-нибудь, кто может вести вертолет? Отлично, Дэд! — надрывался Куотерлайф. — Сажай вместо себя кого-нибудь, бери человек двадцать, бери вертолет и немедленно дуй к лаборатории! Те три скорпиона прут туда! Ты понял? Не должны допереть, ты понял меня? Там в лаборатории младший Кэйрд. Они что-то замышляют, они не должны соединиться! Седлай дорогу! Выстой полчаса! Через полчаса наших будет что гороху! Быстро, быстро, Дэд!

— Профессор, — торопливо говорила Памела по другому каналу, — от вас нужен радиосигнал. Пеленг. Немедленно. Вы можете это сделать, не подвергая риску себя и своих людей? Это очень нужно, профессор.

— Мистера Кэйрда к телефону Баракеш, — щебетало по третьему каналу. — Алло, мистер Кэйрд у вас? Срочный вызов.

Лейтенант Хорн по четвертому каналу вызывал бензовоз и собирал роту, чтобы отправить ее следом за десантом Борроумли к лаборатории на вертолетах, приземлившихся у президентского барака.

— Есть пеленг! Хорн, Куотерлайф, есть пеленг! — воскликнула Памела. — У Левковича работает плазменная горелка. Минуту работает, полминуты перерыв. Пусть ловят шумовой пеленг: минута шум, полминуты молчание. Ангус, вы остаетесь здесь, у вас хорошо получается. Я пойду с Хорном к лаборатории. Хорн, готовьтесь. Организуйте мне оружие.

— Спринглторп, послушайте, — молил Мартин Кэйрд.

— Что тут слушать! — резко обернулась Памела. — Они стреляют, Мартин! Вы слышите? Они стреляют.

— Поверьте, Мартин, мне очень жаль, — с трудом находя себя в обрушившейся суете, сказал Спринглторп. — Я не знал, что Март с ними. Я его очень уважаю и…

— Алло! Алло! Баракеш на проводе, — щебетал селектор.

— Мартин, что в Баракеше? — перебил Куотерлайф.

— Они задержали транспорт вольфрама для Левковича. Шестьдесят тонн. Техконтроль не выпускает машину. Развалина, говорят, а не самолет. Правы, конечно. Я намекнул: дай, мол, бакшиш. Вот вызывают. Ну их к черту!

— Балаган! У, балаган! Алло, давайте Баракеш сюда. Будет говорить Куотерлайф. Куотерлайф!

Дэвисон торопливо совала в карман куртки принесенный кем-то пистолет. Хорн ждал ее у порога.

— Не понимаю! — отчаянно сказал Кэйрд. — Ничего не понимаю! Мадам Дэвисон, я вам верю. Но я прошу вас…

— Хорошо, — резко ответила Памела. — Я постараюсь. Но если что и он явится к вам с моим скальпом, пожурите его, пожалуйста.

— А будь оно все неладно! Я подаю в отставку! Слышите, Спринглторп! Я подаю в отставку! Я не могу! Вот как хотите, не могу! Вы все хорошие люди, да! Мой пацан встрял в дурное дело, да! Но я не могу! Что я скажу Мардж?

— Капитан, заговорите старика, — тихо сказала Памела, застегивая куртку. — Хоть заприте его, пока все выяснится.

— Погодите, Памела, — идя следом за ней по коридору, решился, наконец, Спринглторп. — Хватит с нас бед, зачем еще кровь? Если так надо, чтобы меня не было, я уйду. Уйду немедленно. Имейте это в виду.

— Да при чем тут вы! — с сердцем сказала Памела.

— Как «при чем»? — удивился Спринглторп.

— Ах, капитан, капитан! — неожиданно звонко воскликнула она. — Таким, как вы, возня с властью крайне противопоказана. Дайте, я вас поцелую на прощанье. Господи! Вы мой старый добрый папа, начитавшийся Чарльза Диккенса. Разве так можно?

И ушла, ушла в сияющий белый занавес, окруживший освещенное крыльцо.

Он вышел следом за ней и услышал неровные пулеметные очереди. Это отстреливался на аэродроме подбитый бронетранспортер.

Вот так они и остались втроем в кабинете Памелы: Куотерлайф, Спринглторп и старик Мартин Кэйрд.

— Я говорил с Баракешем, — сказал Ангус, сосредоточенно глядя на селектор. — Звонили с частной квартиры. Пилот и какой-то тамошний технический шейх. Потребовал сто тысяч. Я обещал. Шейх дал номер счета в Риме. Галантный, сволочь. Выпустит самолет, не дожидаясь подтверждения из Рима. Шакал. Доверяет слову джентльмена. Только бы Левковича не задело.

Да, только бы не задело Левковича. Только бы не задело. Когда же это было? Три недели тому назад. В этом же кабинете. Вот тут.

— Термобомбы! — в восторге восклицал Левкович. — Термобомбы! Это единственный вариант. Представьте себе этакий вольфрамовый шар, битком набитый ураном. Мы опускаем его на дно океана юго-западней острова и приоткрываем цепную реакцию. Температура — тысяча восемьсот! Две тысячи! Все вокруг кипит, плавится! И вся эта пилюля проваливается в расплав, прошивает корку на шарике, как каленая дробинка масло! За ней вторая, третья! Перфорация земной коры! Полторы недели, и они добираются до магматического очага! Пять, семь, десять таких параллельных каналов! Оттуда, из недр, все это начинает выхлестывать наружу! Вы знаете, что такое вулкан? Так вот, я вам обещаю десяток вулканов по западному периметру острова. Через неделю-две после начала на океанском дне встанут горы, отличная горная цепь. И ваш остров упрется в нее и затормозит как миленький. А мы подопрем его еще с севера и с юга. Все, что к тому времени останется от вашей республики, так и будет вашим и никуда не денется. Еще с запада вулканчики подсыплют вам землицы. Вулканчиков не бойтесь. Живут исландцы с вулканами и лучше вашего живут. Договоритесь. Нужны расчеты? Я вам их дам, все равно ничего не поймете! Обратитесь за экспертизой? Все скажут, что я сумасшедший. Да, я сумасшедший! Но я прав. Хотите остров — давайте вулканы. Покорежит эту вашу косую линзу еще месяца три — и живите себе мирно на вашем острове, селитесь и размножайтесь! Только родрэмов больше не дозволяйте строить разным губошлепам! Вот так! Нужен вольфрам — три тысячи тонн, нужен уран, тонны две, и не какой-нибудь, а бразильский, извлеченный из океанских вод! Не то нас обвинят в отравлении Мирового океана. Нужно тонн сто графита, плазменные сварочные головки для вольфрама, аргоновый колокол и всякая муть по мелочам, которой всюду хоть пруд пруди! Найдете! Будем варить вольфрамовые коконы! Коконы нужны толстые. Будут расходоваться при погружении. Модели мне завтра кончают считать. А вы говорите — наука! Вот она, наука!

Словно это не он за две недели до этого крутил головой и бормотал: «Химера. Химера!» Памела, Куотерлайф, отец Фергус, оба Кэйрды — все стояли разинув рот, а этот красавец, обросший, исхудавший, в прожженной робе, колесом ходил по кабинету — вот-вот разворотит хлипкие перегородки — и вопил:

— Деньги? Это все стоит гроши, я вам говорю! Вам еще покажи, где у вас валяется кошелек с мелочью! Я геофизик, я не финансист. Ну, геофизиков у вас тут давненько не бывало, я понимаю, но финансисты-то были! Где они, я вас спрашиваю? Выуживайте их из ваших лагерей: всех спекулянтов, обирал и комбинаторов! Скажите им: чтобы торговать родиной, надо ее иметь! Вот благороднейшее вложение капиталов, награбленных у вдов и сирот! Засыпьте золотом хлябь, в которую вас тянет! — Он остановился, набрал полную грудь воздуха и неожиданно тихо сказал: — Может быть, есть другой путь. Но я его не знаю. Никто не знает. И не успеет узнать. А вы, — и он ткнул пальцем в Спринглторпа, — вы! Попробуйте теперь запретить мне пробное бурение! Должны же мы, в конце концов, знать, по каким таким шарикам катится эта колымага! А?…

— Ангус! — ожил селектор. — Ангус, я сижу перед лабораторией. Дошел по пеленгу. Пеленг идет хорошо. Густо. Вроде бы все нормально. Метет, спасу нет. Там, у Левковича, дымит, полыхает, и вонища жуткая, как от доменной печи. Мало нас. Оцепить ничего не можем. Я жмусь к дороге. Ты уверен, что они пойдут по дороге?

— Спасибо, Дэд, — ответил Куотерлайф. — Пойдут по дороге. Они спешат, им хитрить нечего, в лаборатории их люди. Жди. Через полчаса на тебя с неба посыплются наши. «Вольфрамы». Ты — «Уран». Понял? Не шарь вокруг. Наткнешься на чужих — будет шум раньше времени. Твоя задача — только скорпионы.

— Это-то я понимаю. А вот объяснил бы ты мне, если время есть: чего ради вся игра?

— Тут одна компания принялась за капитана. Двайер, фюрер и младший Кэйрд. Я-то думал, фюрер притих, делом занялся, а он куснул-таки, змей. Кэйрд младший где-то в лаборатории, у тебя за спиной, а фюрер колесит к нему на скорпионах. Хотят взять нас за горло, пригрозив прикрыть Левковича. Им-то рисковать нельзя, стало быть, мы благородно — лапки вверх. И настанет светлое царство нового порядка. Вроде так.

— Вон оно куда! Ясно. А Двайер где?

— У райских врат. Подорвался на коробке с детонаторами, судя по всему. Капитан ему подсунул вовремя. Отбился.

— Мозговитый, черт! Молоток! Здорово он тогда в Брокане кипятился. Как в театре. Значит, фюрер рожки показал. Я так ребятам и скажу. Будь здоров.

— Что за фюрер? — спросил Спринглторп.

— Да Калверт, — тягуче ответил Куотерлайф. — Мы его знаем. Лет пять назад перед выборами людям головы крутил. Разве не помните? Все насчет бессмертных идеалов национал-социализма. Он. Штурмовиков себе завел. Каски, велоцепи в кулаках, мундирчики, мордобойный кабинетик с изречениями по стенкам. Сходились мы пару раз. У Дэда во все плечико память, рубанули его цепью на обувной фабрике. Большая драка была. Не припоминаете?

— Нет, — сказал Спринглторп. — Я политикой не интересовался.

— Зря. Ну, нас не очень-то обведешь. Подвели его под тюрягу — и тихо стало. И вдруг — на тебе! — является. Ну, вижу, при деле мужик. Может, образумился. Да и не до того. А он, чуть нам изо всей этой каши засветило… И сынка твоего знаю, — обернулся Куотерлайф к Мартину Кэйрду. — Он ведь тоже бегал с ихним аксельбантом. «Страна, проснись!» Разве не так?

Кэйрд не ответил.

— Что же вы раньше молчали? — упрекнул Спринглторп.

— А что было говорить? Старое делить? Сыск заводить?

— Но своих людей в авиамастерских, как я понимаю, вы все же собрали.

— Они сами собрались. Народ дружный, сам к делу тянется, просить-искать не надо. Вот и пригодились. Сидим, можем кофе попить. Хотите кофе?

Спринглторп взял протянутую кружку, обжег пальцы, поставил кружку на стол.

— А вы в рубашке родились. Ухлопал бы вас этот сукин сын в палатке, и концы в воду. Свалил бы на Живодера. Хороши! Ах, гиены! Ах, своими глазами! И никому не сказавши, бегом… Мы тут с Памелой вас с утра обыскались Еле дозналась она, куда вы подевались. «Ладно, — говорит. — Пусть полюбуется старик». И я тоже хорош! Развесил уши. Вот и полюбовались бы.

— Алло, Ангус! Сыплются со мною рядом, — ожил голос Дэда Борроумли. — Вовсю сыплются. А на дороге никого. Я на всякий случай инструмент приготовил. Как у вас?

— Порядок у нас. И у тебя порядок. Сыпаться могут только наши. Дорогу береги. Людей береги. Ты теперь тут у нас вроде гвардии, понял? Не последний день живем.

— Погоди минутку. Вольфрамы. Порядок! Вольфрамы. Где ж твои скорпионы? Вы там часом не напутали?

— Мы-то не напутали, а вот они могли. Давай.

Куотерлайф обернулся к Мартину Кэйрду.

— Слышишь, отец? Молись. Ежели сынок твой напоследок сам чего не напортит, скоро обниметесь. Бери назад отставку-то. Бери, пока не приняли. Хороший ты мужик. Авось без крови обойдется, так приложи наследнику отеческой рукой. Чтоб нам об этом не стараться. Аэродром — семнадцатая? Не помните?

Спринглторп кивнул.

— Алло, на проводе Куотерлайф. Что у вас? Отстреливается? Понял. Держите меня в курсе.

Куотерлайф отключил селектор.

— Надо бы мне, капитан, самому глянуть на этот транспортер. Что-то долго они с ним возятся. Пора кончать. Побудьте здесь, через вас вся связь.

— Мартин, — мягко сказал Спринглторп, когда дверь за Куотерлайфом закрылась. — Не расстраивайтесь так, Мартин. Памела умная женщина. Она сделает, как обещала. Простите ей горячность. Ведь тяжело.

Кзйрд шумно вздохнул, но не шевельнулся.

— Ваш сын много сделал для людей. Никто из нас об этом не забывает. Ни Памела, ни я, ни Ангус. Откуда мы знаем, может быть, он пошел туда, чтобы уберечь Левковича?

— Спринглторп, я вас прошу, — глухо сказал Кэйрд. — Не говорите со мной ни о чем. Я никуда отсюда не уйду, ничем не помешаю, ничего не буду просить. Но бога ради, не говорите со мной.

— Алло, Ангус, — ожил селектор голосом Памелы. — Как у вас?

— Говорит Спринглторп. У нас все спокойно. Куотерлайф ушел к подбитому транспортеру.

— Капитан, у вас есть связь с Ангусом? Передайте ему: я принимаю решение. Лабораторию пока не трогаем, оставляем перед ней взвод и команду Борроумли. Вторым взводом на трех вертолетах перебежками по очереди идем по дороге навстречу Калверту. Он заставляет себя ждать.

Вдали громыхнуло раз, другой. «Это на аэродроме», - сообразил Спринглторп.

Куотерлайф ответил на вызов минут через десять.

— Мы разворотили скорпиончику борт, подводим мотопомпу с пеной. Будем качать внутрь, пока они оттуда не полезут.

На панели замигала незнакомая лампочка. Спринглторп поспешно переключился.

— Алло! Алло! Говорит третий эвакодром. На поле прорвались два бронетранспортера. Они держат под прицелом готовый к отправке самолет с беженцами. Их экипажи требуют немедленной посадки на самолет. Что делать?

— Говорит Ной Спенсер Спринглторп! Что? Капитан говорит. Да. Разрешите им грузиться. Скажите: я гарантирую им беспрепятственный вылет. Я прошу только сообщить, где находится третий транспортер. Третий. Вы меня поняли?

— Да, сэр.

— Памела, Памела!

— Говорит Дэд Борроумли, капитан. Мадам Дэвисон ушла вперед по дороге. Что ей передать?

— Передайте, что два бронетранспортера появились на третьем эвакодроме. Их экипажи требуют немедленного вылета. Грозят применить оружие. Я разрешил им лететь.

— Ага. Ясно.

В коридоре загрохотали шаги, дверь распахнулась, и вслед за Куотерлайфом солдаты протиснули в комнату носилки.

— Господин Калверт собственной персоной! — объявил Куотерлайф. — Застряли здесь, но вышли с пеной.

— Мистер Борроумли, передайте мадам Дэвисон: Калверт здесь. Он был на подбитом транспортере. Он взят в плен. По-видимому, на дороге никого нет.

— Ясно, капитан.

— Алло! Говорит третий эвакодром. Они требуют заложника, иначе не соглашаются очистить полосу. Они требуют кого-нибудь из членов правительства. Они дают час сроку и запрещают приближаться к самолету с беженцами.

— Передайте им: мы вступим в переговоры, как только они сообщат, где третий транспортер, — сказал Спринглторп, глядя на хлопья пены, падающие с носилок. Пена остро пахла. Калверт был весь в пене. Его невидящие глаза уставились куда-то в угол комнаты.

— Приподнимите его. Подержите за плечи, — хлопотал военный фельдшер. — Так. Так.

— Алло, алло! Они говорят, что третий транспортер провалился в трещину.

Раздался нечеловеческий хрип.

— Тихо, тихо, — приговаривал фельдшер. — Сейчас, сейчас. Потерпите.

Он обернулся, рванул с рук пленчатые перчатки.

— Его надо в госпиталь. Я уже говорил: срочно в госпиталь. Осколок торчит, но я не могу его вынуть. Нужна операция, полная анестезия, переливание крови.

— Зачем вы доставили его сюда? — тихо спросил Спринглторп.

— Не так уж он и ранен, — резко ответил Куотерлайф. — Только что выражался вполне связно. Мог бы сгоряча и вам сказать кое-что интересное.

— Вы, — не выбирая, сказал Спринглторп одному из военных. — Я вам приказываю: немедленно доставьте раненого в госпиталь. На моей машине, если других нет.

— Миндальничаете, капитан.

— Ангус, спокойнее. Мне только что сообщили: два транспортера пришли на третий эвакодром. Задерживают эвакуацию. Требуют заложника. Я разрешил им лететь. Мы дадим им заложника.

— Прекрасно! Уж не меня ли пошлете?

— Нет. Пойдет Мартин Кэйрд. Правда, Мартин?

Куотерлайф резко обернулся к Кэйрду. Тот медленно поднялся с кресла. Ростом он был выше Ангуса.

— Вы правы, Спринглторп. Спасибо. Я пойду, и все кончится миром. Не думайте больше об этом деле. Сам справлюсь.

— Исторический момент! — с издевкой сказал Куотерлайф.

— Ангус! Ангус! Полубезумцы против полубезумцев в сумасшедшем доме. Фарс! Неужели вы не понимаете? Вы! Зачем нужно делать из этого трагедию? Пусть Мартин едет. Да придите же в себя!

Молчание было недолгим.

— Ладно, — сквозь зубы сказал Куотерлайф. — Будь по-вашему. Берите транспортер в парке. Там еще осталось два.

Кэйрд молча протянул Куотерлайфу свою ладонь-лопату. Тот помедлил, стащил перчатку и подал Кэйрду руку.

— Алло! Третий эвакодром? Заложником будет Мартин Кэйрд-старший. Он выезжает. Прошу вас, ведите переговоры очень спокойно. Никакого раздражения.

Кэйрд вышел. Куотерлайф швырнул перчатки на стол, сел было, но тут же вскочил и заходил по комнате.

— Ангус, так нельзя, — начал Спринглторп. — Решимость решимостью, я не спорю, это хорошо. Но поймите, иногда она слишком далеко заводит.

— Давайте лучше не будем об этом, капитан. На вашем прекраснодушии, вы меня извините, можно заехать гораздо дальше. Так ведь тоже нельзя! Черт! Надо же, как прошляпили!

— Ничего худого не случилось, Ангус. Хотя и могло. Я уверен, что в лаборатории все кончится благополучно.

— Да я не об этом! Через неделю Левкович начнет кидать свои бомбы. Предположим, все пойдет, как задумано. Что это означает? А то, что через полгода, ну, через год, все успокоится. Понимаете, капитан? Здесь начнется жизнь, новая жизнь! Какая жизнь? Вот что мы прошляпили! А фюрер об этом подумал! Дрянь он последняя, сами видите! Но подумал. Вперед нас, благородных, умных, честных — называйте, как хотите! — а по сути так слепых котят!

— Ангус, постойте! Вы что, вы всерьез считаете нас с вами благородными, умными и так далее?

— Давайте без самоуничижения. Не надо. Дело таково. Нам эти качества припишут, не сомневайтесь. Вы и сами только что к этому руку приложили. А так это или не так, не имеет никакого значения.

— Не знаю, Ангус, и знать не хочу. Я смотрю на это иначе. Просто я, и вы, и все мы попали в беду. Рухнул дом. Из-под обломков надо выбираться. Мы пытаемся выбраться. Вот и все.

— В том-то и дело, что не все. Не все! Надо построить новый дом. Вот что нам предстоит. Хватит ли у нас на это пороху? Вот о чем пора задуматься.

— Рано, Ангус, рано. Вы говорите о политике, я никогда в ней ничего не понимал, но знаю: сейчас не до нее.

— Слепое мещанское чистоплюйство! Вы извините меня, но это так. Всегда до нее! Всю жизнь кто-то на вашем хребте гнул политику и выворачивал, как хотел, а вам все было не до нее! Вы понимаете, что произошло? Страна подошла вплотную к социальному перевороту. В нашей власти сейчас повернуть ее на новый путь, и нам не простится, если мы эту возможность упустим. Я говорю вам открыто: ни я, ни ребята Дэда Борроумли — они сегодня много сделали, не забывайте о них! — мы вернуться назад не позволим.

— Вы говорите так, словно объявляете мне войну.

— Капитан, если нам придется это сделать, мы сделаем. Это будет очень трудно. Ваш авторитет громаден. Больше его, пожалуй, только ваша удивительная наивность. И умопомрачительная везучесть. Я не знаю, что отдал бы, чтобы твердо знать, что вы на нашей стороне. Но вы не на нашей стороне, вы сами по себе. Не хочу, не желаю сражаться с вами. Но, если понадобится, буду. Буду. У меня нет другого выхода.

— Как странно, Ангус. Вы только что поставили на карту все, чем располагали, чтобы я остался на своем месте. И тут же чуть ли не умоляете меня убраться подобру-поздорову, чтобы я вам не мешал. Я вас не понимаю.

— Да нет же! Нет же! Дело не лично в вас и не во мне. Надо строить дом. Я хочу, чтобы мы строили. Начинать надо сегодня. А кто не начнет, тот станет врагом. Не мне — делу. Огромному и достойному.

— Извините, Ангус, но, по-моему, вы излишне драматизируете. Как-то это все театрально. У меня какое-то неприятное чувство, словно всем нужно, чтобы я был достопочтенной говорящей куклой в чьих-то руках. Хватит! Не буду. Не буду, слышите! Все эти ваши «нынче одно, а завтра по-другому» — чушь! Надо просто честно работать, и все образуется само. Не слишком ли вы поверили в какую-то идеальную схему? Берегитесь! Ее плен может погубить не только меня или вас.

— Капитан, я вас не перевоспитаю. К большому моему сожалению. Я должен был вам сказать то, что сказал. Давайте будем честно трудиться. Давайте. Там видно будет.

— А вы не думаете, что много будет значить еще и то, что по этому поводу думает мадам Дэвисон?

Куотерлайф на полушаге остановился как вкопанный.

— Капитан, — сказал он, помедлив, — да неужели же вы настолько слепы! Она своими руками потащит остров на место, если только прикажете вы. И… не только потому, что вы для нее авторитет. Это гораздо больше. Чтобы такая женщина, как Памела Дэвисон… Человек же вы! Неужели же вы не понимаете, не чувствуете…

— Алло! Капитан! Капитан! — загремел селектор. — Дэд Борроумли говорит! Капитан, вы меня слышите? Мы Кэйрда-младшего сгребли! Слышите? Тут он у меня!

— Дэд, старик! Как тебе удалось? — завопил Куотерлайф.

— Ангус, ты там? Слушай! Пока суд да дело, я отправил туда две пары наших посмотреть, как да что. Они в робах. Кто отличит? Том-Программа и Кожаный пошли. Том доску подхватил для маскировки, а Кожаный — угольник. Проходят мимо туалета, глядь — а он оттуда собственной персоной, и с ним два лба из его команды. Медвежья болезнь одолела. Ребята-то в курсе, я им тут все в красках описал. Кожаный с ходу угольником одного по каске, с другим сцепился, а Том ему, красавчику, в живот головой; положил, рот снегом набил, шарфом завязал, он и не очень рыпался. Тех двоих ребята упаковали и в кабинку упрятали. А его к доске примотали и на плечах вынесли, никто ничего и не заметил. Сидит здесь, что-то такое бормочет. Вроде бы он у всей этой компании был на крючке за какие-то свои старые дела, от одного их вида его тошнит. И от нашего тоже. Плачет от облегчения души. Похоже так. Сейчас Дэвисон придет — выясним. Она вернулась, совет держать будем. Еще Дятел ходил и Регбист. Говорят, их там с десяток толчется возле трансформаторной и человек пять у вертолетов. Мы их мигом прихлопнем, не беспокойтесь.

— Благодарю вас, мистер Борроумли. Это замечательная новость, — сказал Спринглторп. — Но только я впредь попрошу вас: в разговоре со мной не упоминайте, пожалуйста, подпольных кличек, а называйте людей по именам.

— Слушаюсь, капитан, — радостно отозвалось из селектора.

— Ч-черт! — Куотерлайф ударил кулаком в ладонь. — Капитан, вам не может так везти! Не может! Это какой-то цирк, фокусничество! Что же мне, верить в вас, как в бога? Идиотизм!

— Почему вы считаете меня удачливым? — тихо спросил Спринглторп. — Я одинокий старый человек, я ко всем этим вещам не стремился. Если считать, что существует судьба, так это больше похоже на ее издевку. К счастью, у меня не было времени раздумывать на эту тему. Когда у меня выдается минута, я думаю о сыне и жене. Их нет — значит, и меня нет. До сих пор, Ангус, я не очень твердо знал, что я здесь делаю. Баунтон говорил, но я как-то не очень усвоил. Спасибо вам, теперь я, кажется, понял. Я живу, пожалуй, только для того, чтобы добры молодцы вроде вас не слишком увлекались экспериментами в новом доме. Я-то знаю: людям там должно быть удобно. Так что я снова инспектор по гражданскому строительству. Имейте это в виду на будущее.

— Как хотите, — ответил Куотерлайф. — Строить, по-моему, более достойное занятие, чем инспектировать. Впрочем, кому как.

7

Вдали над океаном грузно кренилась титаническая колонна желтоватого пара, подсвеченная снизу багровыми сполохами. Оттуда несся могучий, расслабляющий ноги рев. Вода за бортом была недвижна — вся в белых и черных разводах гуща из вулканического пепла. Светло-кремовая, только что отмытая надстройка танкера с алой надписью «Эльпидифорос» — «Надеждоносец», одно название чего стоит! — на глазах покрывалась безобразными черными потеками. Пепел был всюду: на зубах, на бровях, на одежде.

— А! Как работает! Как работает-то! — восхищенно приговаривал Левкович.

Он пританцовывал, размахивал руками, он места себе не находил, любуясь делом рук своих. Рук, сбитых в кровь, почерневших от возни с металлом. Такие руки здесь у всех, кроме господина Баркариса Хараламбоса — совладельца и капитана танкера. По мере того как белоснежная пластиковая капитанская роба с золотыми галунами покрывалась теми же потеками, господин Хараламбос начинал беспокойно и брезгливо оглядывать себя и наконец отлучался к помпе, откуда являлся сияющий великолепной белизной, нервно отряхиваясь, как холеный домашний кот, негаданно угодивший в грязь. Отлучки капитана повторялись каждые четверть часа, и Спринглторп невольно следил за их регулярностью, ловя себя на мелком злорадстве, вовсе неуместном и потому огорчительном. Кот не кот, а из кошачьих. Этакий ягуарчик на зыбких водах с великосветскими замашками.

Господина Хараламбоса указал старику Кэйрду тихий незаметный человечек, на миг вынырнувший из кишащих толп эвакуируемых. Человечек был из тех, кто считал, что всю эту катастрофу господь-бог устроил только для того, чтобы покарать именно его — ну, в крайнем случае, еще десяток ему подобных. У него погибли жена и калека-дочь, ради благополучия которой он пускался в темные дела по всему свету. Какие именно, он не стал рассказывать. Он вручил Кэйрду чек на пять миллионов. «Мне самому не нужны деньги, мистер Кэйрд, — сказал он. — Слухом земля полнится: говорят, вам нужен хороший корабль. Завтра моя очередь эвакуироваться. Дайте мне ваш телефон. Я думаю, я смогу кое-что сделать. Есть один человек, он стоит больших денег, но на него можно рассчитывать».

Через десять суток «Эльпидифорос» сообщил, что находится на траверзе мыса Финистерре и готов принять людей и груз. Это обошлось в три с половиной миллиона. Погрузкой руководили Дэд Борроумли и Мартин Кэйрд-сын. «Этот парень на свободе гораздо полезнее, чем в тюрьме, которую нам заводить не ко времени», - сказал Спринглторп. «Хорошо, — ответил Куотерлайф. — Он и Борроумли». Пара выглядела причудливо, но распоряжалась напористо: в три дня на борту танкера был смонтирован перекупленный у норвежцев комплект электроники для подводного бурения и установлены сбрасыватель и стеллажи для Левковичевых пилюль.

Хараламбос на все это согласился, он поставил только одно условие: все работы ведутся островитянами, из них же формируется команда танкера, а прежняя команда, за исключением старшего механика и штурмана-радиста тоже совладельцев корабля, снимается с борта. «У вас там уран. Нам троим наплевать, но наши моряки — это семейные и не очень знающие люди, мистер Кэйрд. Мы все земляки или родственники, иначе нам нельзя работать. И если кто-нибудь из них пострадает, вина ляжет на меня и все очень осложнится. Мы отлично понимаем: когда мы кончим дело, прежнему конец, мы станем слишком заметны. Ну что ж. Когда-то надо кончать. И лучше так, чем иначе. Мы трое идем на это сознательно. Но наши люди — они здесь ни при чем».

Два десятка вертолетов кружились над Атлантикой, как пчелы. Чтобы сократить маршруты, Хараламбос прижался чуть ли не к самому трясущемуся наползающему берегу. Еще сутки, и двести тридцать тяжких вольфрамовых шаров, начиненных ураном и графитом, угнездились в цистернах танкера, давным-давно забывших, что такое нефть.

А что они помнят, эти цистерны? Спринглторп вздохнул. Отец Фергус пытался деликатным образом дознаться. Следы круто повели во тьму, где люди исчезают без следа. А господин Баркарис, спустившись вместе с Борроумли в недра корабля проверить крепление груза, неожиданно спросил с белозубой улыбкой, много ли еще у островитян любопытных не в меру мальчиков. «Очень мало, — ответил Борроумли. — Практически больше нет». — «Это правильно,» — кивнул Хараламбос и тут же переменил разговор. «Так вот это и есть атомные бомбы? — спросил он. Шестиметровые серые шары мрачно казали сизые шрамы неумелой поспешной сварки. — Ах, это не бомбы. А переделать их в бомбы можно?» Узнав, что проще начать заново, капитан еще раз улыбнулся, повернулся на каблуках и начал педантично проверять трос за тросом. «Дело знает», - кратко отозвался о нем Борроумли, но каким это было сказано тоном!

В тот же вечер в кабинете Памелы Дэвисон состоялось последнее совещание перед вылетом Левковича на танкер.

— Мы наметили для перфорации пятнадцать точек. Вот здесь, здесь и здесь, — говорил Левкович, тыча в карту красным карандашом. — Слава аллаху, здесь, судя по стратиграммам, довольно близко к поверхности магматический очажок. Вам везет. Не бог весть что, но для нас хватит. И пилюль должно хватить. От точки до точки — двадцать миль, неполных полтора часа ходу. Начинаем здесь. Тут хорошая впадина в дне. Пойдем вот сюда, по дуге к южному краю скального плато. И назад по хорде на второй заход Один круг — около полутора суток. Я думаю, после седьмого круга, где-то на двенадцатый день, кое-что прорежется. Тогда и публикуйте сообщение.

— А если ничего не выйдет? — мучительно выдавил Мартин Кэйрд.

— На вашем месте я бы лучше думал, как сделать, чтобы вышло, — отчеканил Левкович. — По расчету я должен бросить следующий шарик в ту же точку дна через тридцать, максимум через тридцать пять часов, иначе горячий ствол может затромбировать. Норвежская станция наводку обеспечит, она трехканальная; большего запаса надежности могут требовать только капризники, я к ним не отношусь. А вот эта ваша темная посудина… Корабль должен пройти без остановки от семи с половиной до пятнадцати тысяч километров со средней скоростью в шестнадцать с половиной узлов. Около двадцати суток непрерывного хода. Вы уверены, что Хараламбосова бочка из-под керосина на это способна?

Хорошо, что господин Баркарис не слышал этих оскорбительных слов. «Эльпидифорос» работал как часы, на двадцати шести узлах. Иначе и быть не могло. Хараламбосу по его делам нужен был не корабль, а марафонец-рекордсмен. Как бы иначе он мог предложить его, скажем, в качестве вертолетоносца во время гражданской войны и на островах Бакалажу — удачная авантюра шестилетней давности, составлявшая предмет его профессиональной гордости и поминаемая в качестве аттестации.

— А дозаправка? — не унимался Левкович. — Если мы станем посреди океана без капли мазута, вот тогда действительно ничего не выйдет. Вы позаботились о дозаправке танкера топливом?

«Это моя забота», - сказал Баркарис во время переговоров с Кэйрдом. Дважды за время рейса танкер отклонялся от курса и выходил по радиопеленгу к огромным пластиковым поплавком с горючим, одиноко болтающимся посреди моря. Кто, на чем и когда доставлял эти пузыри с мазутом, — это никого не касалось. «С вас достаточно знать, что это обходится мне в копеечку, мистер Борроумли, — заявил Баркарис. — Или вы решили, что я шкуродер, сграбастаю ваши миллионы сам и сам профинчу их по кабакам? Если решили, то напрасно. Я больше романтик, чем шкуродер. Мне скучно было б жить так, как вы прожили свою жизнь, суперкарго. Чтобы не скучать, надо рисковать и платить. Солоно платить. Зато мой сервис — это сервис. Во всяком случае — от Фиджи до Гибралтара. Честно говоря, это мой первый выход в ваши измордованные законоведами края. Надеюсь, успешный?»

«Это правда, что вы выиграли танкер в карты?» — ответил вопросом на вопрос Дэд Борроумли. Они сидели в капитанском салоне, на столе красовалось невероятно дорогое коньячество с столетними сертификатами. Наслаждался им один Хараламбос. Борроумли не спал уже четвертые сутки и предполагал не спать еще двое. Рюмка вина могла свалить его с ног, и Хараламбос деликатно не настаивал на обоюдности пиршеств, удовлетворившись соблюдением ритуала общего ужина капитана и «представителя владельца груза».

«Не совсем так, — ответил Баркарис. — Это легенда. Но лично мне она нравится больше правды». — «И дорого она вам обошлась?» — угрюмо поинтересовался Дэд. Хуже не было для него пытки, чем эти ежевечерние пиры в «будуаре», как он именовал капитанский салон. «Сразу видно, что вы неопытный в таких делах человек, суперкарго, — возрадовался Хараламбос. — Легенды не продаются. Их нельзя купить. Их заслуживают. У слепцов, которые их слагают. Был такой случай в нашей истории. Вот послушайте». И он включил магнитофон. Зазвучала протяжная, тоскливая, с придыханиями, речь. «Вой собачий», - определил про себя Борроумли. «Одиссея», - гордо сказал Хараламбос. «Извините, капитан. Как-нибудь в другой раз», - поднялся Дедад из-за стола. Он не мог есть, не мог видеть, как едят другие, он ничего не мог — мог только таскать-таскать-таскать эти неподъемные глыбы и швырять их в зыбучую хлябь океана.

На корме готовили к сбросу очередную пилюлю. Крепили лопасти гидропланера, проверяли запальное устройство, вязали тросы. Начинался седьмой заход. Дул пронизывающий ветер. Находиться здесь Борроумли было не обязательно, но он ушел с кормы только после того, как шар, тяжко плюхнувшись, исчез в черной пучине, волоча за собой кабель управления. Пройдя по грохочущему коридору, Борроумли открыл дверь каюты гидроакустиков. Левкович и Кэйрд-младший стояли, склонясь над столом и прижав к ушам по одному наушнику общей пары. Завидев Борроумли, Левкович поманил его рукой, потянул наушники, и Кэйрд, словно приклеенный к ним, попятился следом, не отпуская свой. Дедад прижал наушник к уху и услышал долгий скрип, потом скрежет и серию коротких хлопков. И снова скрежет.

— Это уже извержение, — сказал Левкович. — Пошло! Бросим еще одну для гарантии, и чем быстрее уберемся отсюда, тем лучше. В этой точке нам делать больше нечего. Передайте президенту: пусть публикует сообщение…

Ничто так трудно не далось Спринглторпу, как дело о гласности работ «лаборатории». «Распубликуем, нашумим — а ничего не выйдет. И что тогда?» — настаивал Куотерлайф на молчании до поры до времени. «Уран и так почти что воруем, — ворчал Кэйрд-старший. — Вольфрам — металл редкий, запас на рынке ограничен. Чуть прослышат, что нам без него никак, — цены вздуются втрое. А транспорт?» Ведомство отца Фергуса разродилось меморандумом, из которого следовало, что — «операция, по своим масштабам сравнимая с величайшим природным катаклизмом, может вызвать резко отрицательные оценки, к которым присоединится от тридцати до семидесяти процентов населения заинтересованных районов. Что затруднило бы ее подготовку и проведение». Фразы были длинные, окатанные и живо напомнили Спринглторпу лучшие страницы «Преславного дела».

Памела Дэвисон выразилась кратко: «Конечно, это касается всех. Поэтому лучше сделать вид, что это никого не касается».

«Немедля обо всем распубликовать! — требовал Левкович. — Хватит делать из нас домовых!»

Не зная, на что решиться, Спринглторп тянул и тянул дело, никому ничего не разрешая и не запрещая, пока чуть ли не все было подготовлено. Тогда и было решено, что официальное сообщение следует опубликовать, как только на океанском дне появятся признаки извержения.

Конечно, слухи ползли и доходили до имеющих уши, но попасть на остров извне было почти невозможно, толком никто ничего не знал. Каждое утро, открывая сводку мировой печати, Спринглторп ожидал появления сенсационных заголовков, но все было тихо. Он догадывался, что дело тут не обходится без трудов отца Фергуса, оказавшегося недюжинным дипломатом.

Самым тяжким испытанием для Спринглторпа оказалось прощание с полковником Федоровым, начальником русской технической миссии. Основная часть работ по эвакуации завершилась, всемирный сбор средств позволил приобрести технику, наскоро обучить свои кадры, и русские готовились к отъезду. В президентском бараке был устроен торжественный ужин для сотрудников миссии, а на следующее утро Спринглторп принял Федорова один на один в своем кабинетике.

— Господин президент, — сказал полковник после того, как закончилась официальная часть визита. — Мне поручено передать вам следующее устное заявление. Нашему правительству в общих чертах известно, что на острове ведутся работы определенного плана. Масштаб их довольно велик, официальных указаний о закрытом характере работ не имеется, так что в нашей осведомленности нет ничего предосудительного. В то же время ваше правительство предпочитает, по-видимому, уклониться от широкой огласки программы и целей работ. Наше правительство и наш народ на деле доказали глубокое понимание трагической ситуации, в которой оказалась ваша страна. Безусловно, это не дает нам права вмешиваться в ваши внутренние дела и требовать к себе особого доверия. Нет и международных установлений, которые могли бы регламентировать подобные программы. Но, как вы понимаете, такие операции способны глубоко затронуть жизненные интересы сопредельных стран. В связи с этим наше правительство выражает беспокойство и ожидает от вас действий, способных его рассеять. Ни в коем случае не указывая формы и содержания этих действий.

Полковник умолк. Настал черед Спринглторпа. Что он мог противопоставить словам этого человека, именно этого человека, которого глубоко уважал? За бешеную работоспособность и организованность, за бесконечную готовность помочь, пойти навстречу взвинченным островитянам, мечущимся на грани истерии и изнурения. Такому человеку нельзя было промямлить в ответ уклончивую любезность. И в то же время нельзя попросту отвезти его к Левковичу и показать все от начала до конца. Это вынудило бы русских занять четкую позицию. Какую? Ясно какую: массированное искусственное подводное извержение — такого никогда не было. И не должно быть. Ни один трезво мыслящий человек не способен одобрить такой прожект. Наоборот, он обязан воспрепятствовать ему. Ах, как хорошо трезво мыслить, когда твоя земля не ходит ходуном, обрушиваясь в океанские хляби!

— Полковник, — сказал Спринглторп. — Ведь вы не просто наблюдали, что у нас творится. Вы сами и ваши люди отдали нам часть своей жизни. Большего нельзя ни просить, ни требовать. Но подумайте: это для вас была только часть. Часть. Правда? А для нас — это вся жизнь. Не только наша. Это жизнь будущих поколений нашего народа. Мы отвечаем перед ними. Мы обязаны, свято обязаны испытать все пути, предпринять все попытки и в любой из них дойти до конца. До гибели, до сумасшедшего дома, до того, что всех нас перевяжет международная морская пехота. Вряд ли это случится, полковник, но, если случится, я обязан буду зубами грызть веревки, пока меня не пристрелят. Так думает каждый из нас, и я тут не исключение. Вы скажете, что это слепой первобытный национальный эгоизм. Да, это так с точки зрения любой другой нации. Но не с нашей.

Полковник молчал, и Спринглторп, сделав круг по кабинетику, продолжал:

— Я прекрасно понимаю, мы все прекрасно понимаем, что означают ваши слова. Это мягкое, но настойчивое предупреждение. Предложение утопить начатое в дискуссиях ученых авторитетов. Мы не пойдем на это. Пытаясь сохранить хотя бы часть своего дома, быть может, мы повредим еще чей-то. Я горячо надеюсь, что этого не произойдет. Но если произойдет, мы сто лет будем ходить голые и босые, мы будем каяться и расплачиваться. Будем. Но на своей земле, полковник. Поймите: вы — часть милостыни, которую нам подали. Должны были подать. Но нам нужно большее. И у нас достанет дерзости стребовать у человечества свою долю целиком! — Ошеломленный пылом собственных слов, Спринглторп помедлил и, одолев сухость во рту, закончил: — Я прошу вас, полковник, передать это вашему правительству. Одновременно с выражением глубокой благодарности за все, что ваш народ сделал для нас. Был бы очень рад услышать ваше личное мнение по этому поводу. Ни в малой мере не соединяя ваших слов с мнениями служебными и государственными.

— Господин президент, я офицер, — негромко сказал полковник. — Работая здесь, я выполнял приказ. Он был для меня большой честью. Рад, что наша работа заслужила высокую оценку. За нами, за нашей группой были сотни тысяч умов и рук, без них мы ничего не смогли бы. Я проникнут этим ощущением и хотел бы, чтобы об этом помнили все, с кем нам пришлось здесь работать. Чувства и мнения этих сотен тысяч наших земляков — это и есть мои личные чувства и мнения, я от них не отделим. Я вам их высказал И надеюсь, что вы отнесетесь к ним с должным вниманием. Уверен, что к вашим словам наше правительство отнесется со всей серьезностью. Они того заслуживают. Позвольте мне на этом попрощаться с вами и еще раз сказать, что наш народ относится к вашей стране с братским сочувствием. Именно поэтому он и послал нас сюда. При любых обстоятельствах не забывайте об этом, господин президент. Прощайте.

Существует, все же существует искусство, неведомое Спринглторпу! Искусство слияния себя и общества. Он всю жизнь нимало не нуждался в нем, а теперь… Теперь-то как трудно! Ах, как трудно. Тяжесть собственной нерешительности, неспособность глядеть вдаль и вширь подавляла Спринглторпа. И когда наконец оттуда, с неразличимого во тьме и туманах «Эльпидифороса» донеслись желанные слова, он почувствовал себя легко. Легко? Нет. Невесомо. Больше он ничего не мог сделать, ни на что не мог повлиять, все покатилось, как лавина, а он, покачиваясь, повис над ней, как некий символ, мишень, в которую били молнии запоздалых страстей, били жестоко и болезненно для него самого, но нечувствительно для дела. Пусть! Пусть бьют!

Он с честью выдержал неведомую для него процедуру заявления для печати с передачей по телевидению. Отец Фергус постарался на славу: не меньше сотни журналистов и телеоператоров кишело на борту американского самолета, в салоне которого прямо на эвакодроме Линкенни состоялась пресс-конференция. Полуослепленный, полуошпаренный ярким светом юпитеров, Спринглторп прочитал правительственное сообщение. Он знал его наизусть и ни разу не сбился:

«Отдавая себе полностью отчет в том, что предпринятая акция может вызвать обвинения в нарушении природного равновесия в бассейне западноевропейской котловины Атлантического океана, мы самым энергичным образом подчеркиваем, что стремимся как раз к обратному. Ибо неотвратимо надвигающееся исчезновение нашего острова в конечном счете означает гораздо большее нарушение этого равновесия, чем попытка хотя бы частично сохранить территорию, принадлежащую нашему народу».

На следующий день пошли протесты. Первым пришел протест Японии: «Глубоко и искренно принимая к сердцу трагедию нации, лишающейся собственной земли, правительство и народ Японии не могут одобрить действий, способных привести к неконтролируемому радиоактивному заражению вод Мирового океана».

— Чушь! — неистовствовал в радиотелефоне голос Левковича. — Я же вам говорил: весь уран, который мы ухлопали на это дело, извлечен из морской воды. Что мы, дети, что ли? Если на то пошло, попади он в воду весь целиком, так равновесие только восстановится. Почему вы не сказали об этом в заявлении?

— Забыли, — ответил Спринглторп.

— Забыли! Публикуйте разъяснение. Езжайте на сессию ООН, созывайте международный конгресс, делайте что хотите, но чтобы с этим все было ясно! Вы поняли?

Ехать в штаб-квартиру ООН, эвакуированную в Виннипег, так или иначе Спринглторпу предстояло в ближайшие дни. Международный штаб «впредь до получения разъяснений» приостановил финансирование технических операций. «Ходят слухи, что группа стран готовит проект резолюции с осуждением проводимой акции», - сообщил О’Брайд.

— Поеду и выступлю, — сказал Спринглторп Левковичу. — Как у вас дела?

— Пока работают три точки: первая, вторая и пятая. Суточный выход — около ста тератонн, но это только начало. Разгуляется.

Через два дня загудело в четвертой, затем в седьмой и восьмой точках Потом заработали двенадцатое и тринадцатое жерла. Восемь вулканов бушевали на океанском дне.

— Нам и так почти хватит! — доносилось по радиотелефону. — Еще бы парочку: третью да десятую. И довольно будет. Запас остался, мы бомбим десятую. День-два — и прорвет. Не может быть, чтобы не прорвало. Зрелище! Приезжайте посмотреть.

Десятую прорвано три дня назад. Да как прорвало! В три дня гигантская гора взгромоздилась на всю четырехкилометровую толщу океанских вод и выбросила над поверхностью свой грозный султан.

«Эльпидифорос» крейсировал теперь вдоль фронта вулканов. Еще два из них — второй и пятый — приподнялись над океаном. А десятый высился уже почти на полкилометра.

Дебаты в ООН были назначены на послезавтра, и Спринглторп решил, что перед этим должен увидеть своими глазами все, что происходит в море. И вот он стоял и смотрел, сжимая руками стальной поручень, идущий вдоль борта танкера. Смотрел и пытался представить себе, что происходит там, в ужасной тьме океанских глубин: бешеное кипение воды, огромные тускло-багровые комья, витающие на струях пара, тягучее клокотание громоздящейся грязи.

— Суточный суммарный выход по всем точкам — две тысячи сто тератонн. Мы рассчитывали на две семьсот, но при этом закладывали двадцатипроцентный запас. Так что по делу сейчас — как раз! — кричал ему в ухо Левкович.

Каких чудовищ пришлось выпустить из недр, каких чудовищ! Сквозь пелену дыма тусклым красным кружочком едва светило солнце. С неба свешивались длинные серые струи. Нечем было дышать.

— Смотрите! Такой была Земля миллиард лет тому назад! — не унимался Левкович.

— А это кончится? — пролепетал Спринглторп. — Вдруг и это не кончится. Вдруг все это…

— Кончится! — кричал Левкович. — Вот выдавит очажок, и кончится. Еще три недельки, и будет тишь да гладь!

— Господин президент, мсье академик, — торжественно заявил капитан Хараламбос, отмывшийся в очередной раз. — Мне, капитану корабля, по морским законам принадлежит право назвать вновь родившуюся сушу. Я намерен воспользоваться этим правом, но поскольку ее создателем являетесь вы, мсье академик, то прошу вас, нет ли у вас пожеланий?

— Ах, вот как! Ну, хорошо. Не откажусь. Я хочу, чтобы хребет именовался хребтом Геофизики. Вот так. А горы можете называть как вам угодно. Они меня не интересуют.

— Решено, — кивнул Хараламбос. — Весь хребет нарекается отныне хребтом Геофизики. А эта гора да именуется Гефестион Бореалис. Я сообщу сейчас об этом по флотилии.

Да, вслед за «Эльпидифоросом», не отходя от него ни на миг, следовал целый флот. Два крейсера, два эсминца, вдали на горизонте — авианосец, несколько подводных лодок в походном положении — только рубки торчат из воды. Военные суда под вымпелами и флагами, ороговевшими от давней боевой славы, с достоинством выполняли приказы своих адмиралтейств: помех не чинить, выражать неодобрение своих правительств одним своим молчаливым присутствием и ощеренностью вооружения. Баркарис был в восторге от такого эскорта. «У нас на борту президент республики. Надо им объявить. Пусть салютуют», - кичливо заявил он, едва только Спринглторп ступил на палубу танкера.

— Я вас прошу, не нужно, — попросил Спринглторп.

— Президент здесь неофициально, — нашелся Дэд Борроумли.

— Как хотите, суперкарго, — пожал плечами разочарованный Хараламбос. — Но учтите, это против правил. И от этого баклажана вы все равно не спрячетесь.

«Этим баклажаном» он именовал пришедший сюда два дня тому назад теплоход «Авзония». Теплоход был битком набит журналистами, фотокорреспондентами и неуемной публикой, собравшейся со всей Европы. На полубаке «Авзонии» красовался транспарант: «ПОДАВИТЕСЬ ВЫ СВОИМИ БОМБАМИ!», на полуюте реяло светящееся полотнище «ХЭЙЯ, ХЭЙЯ, МОЛОДЦЫ!». По нескольку раз в день на теплоходе вспыхивали шумные сражения между полубаком и полуютом. С воплями, хлопаньем петард и метанием гранат со слезоточивым газом. «Авзония» шныряла короткими галсами по всей флотилии, старалась прижаться поближе к «Эльпидифоросу». Стоило кому-нибудь появиться на палубе танкера, на «Авзонии» начиналось неистовство. Ослепительно мигали фотовспышки, десятки радиомегафонов наперебой славили, проклинали, сулили бешеные деньги за интервью и просто разражались дурацкой какофонией. Прошлой ночью кто-то метнул оттуда на «Эльпидифорос» зажигательную шашку. Хараламбос озлился, и теперь, едва «Авзония» ложилась на сближение, он включал вдоль всего борта противопожарные водометы и недвусмысленно наводил их на «баклажан». Подействовало. «Авзония» стала держаться в стороне.

Созвездие

Прибытие Спринглторпа, конечно, не ускользнуло от глаз авзонцев. Теплоход все же не рискнул приблизиться, но вот уже второй час подряд исходил неистовым ни на миг не умолкающим криком.

— Через месяц остров войдет в контакт с горной цепью, — продолжал Левкович. — Это если скорость движения не изменится. У нас тут нет единства взглядов. Я считаю, что скорость начнет убывать недели через две…

Внезапно желтоватую колонну пара на горизонте развалил на две части стремительно вздымающийся черный фонтан. Он рос, рос, и вот верхушка его сломалась, словно ткнулась в невидимый потолок и стала распространяться в стороны, ниспадая по клубящемуся ободу трепещущей черной вуалью. Вокруг фонтана один за другим явились на небе белые концентрические круги, и Спринглторп увидел: от горизонта к кораблю несется ослепительная серебряная полоса.

— Л-ложись! — отчаянно крикнуло ему в уши.

Танкер стал стремительно разворачиваться, все вокруг попадали на палубу, — он еще успел удивиться этому, — как вдруг воздух дрогнул, опора под ногами исчезла, его ударило со всех сторон, но резче всего в спину и затылок, и он мешком сполз вниз вдоль чего-то твердого. Не было грохота, не было, не было, но в ушах осталось что-то нечеловеческое, всеподавляющее. В носоглотке освободилось, он непроизвольно поднес руку к лицу и изумился, увидя, как легко и обильно бежит по ней алая кровь.

Перед глазами что-то замелькало, он словно взлетел. С отвращением, нежеланием, страхом. «Не хочу, — сказал он. — Не хочу». Но язык не послушался, губа не подчинились, и он стал жевать это слово, выплевывать изо рта. Оно не выходило, не отклеивалось, а перед глазами мелькали какие-то бессмысленные, бессвязные картинки: небо, черный фонтан, трап, люк, поручни, потолочные плафоны, дверь с красным крестом. Он понял, что этого не надо видеть, и покорно закрыл глаза.

Когда он их открыл, то увидел солнечный свет и лицо Памелы Дэвисон. Милое лицо, губы, глаза, брови и рыжеватые, словно искрящиеся волосы.

— Памела, вы? Как вы здесь очутились? — спросил он и не услышал собственного голоса.

— Здравствуйте, капитан, — немо заторопились губы Памелы.

— Я ничего не слышу, — пожаловался он. — Здорово меня трахнуло. Танкер в порядке?

— Да, — ответила Памела. — Все в порядке, капитан. Все в порядке.

— Я оглушен или ранен?

— Лежите. Лежите спокойно.

— А что? Так плохо?

— Нет-нет, но врачи говорят: вам нужен абсолютный покой. Еще несколько дней.

Врачи? Откуда здесь на танкере врачи? Или он не на танкере?

— Где мы?

- Мы с вами в Тулузе. В госпитале.

— Давно?

— Несколько дней. Дней? А как же там?

— Остров остановился?

— Останавливается. Там сейчас никого нет. Очень сильные сотрясения. Но он больше не тонет. Пока вместо вас Ангус. Он в Париже.

Как немного он может сказать и как много нужно сказать! Нельзя… чтобы там никого не было! Неужели они не понимают? Он долго лежал неподвижно и, ворочая слова, думал, как сказать, чтобы все поняли. Чтобы Памела поняла.

— Там подснежники цветут?

— Наверное, цветут, капитан.

— Видишь? Они там. Никуда не ушли. И мы должны так же. Кто-то должен. Кто-то должен там быть все время. Просто жить. Как подснежники. Понимаешь?

Она кивнула, и сердце его задохнулось от благодарности. Он попытался поднять руку и погладить ее волосы, но рука не послушалась.

— Я буду там жить, — упрямо сказал он. — Ты поедешь со мной?

— Да, — ответила она. — Да.

— Как же вы так? — укоризненно сказал он. — Не сообразили.

— Отдыхайте, капитан. Отдыхайте. Вам надо отдохнуть.

— Не хочу, — сказал он. Слово выговорилось. Оно все время давило на него, и вот наконец он совладал с ним. Словно тяжесть великую сбросил с плеч.

— Спите. Вам надо спать. Чтобы окрепнуть, вам надо спать.

Он подумал и решил, что Памела права.

— Хорошо, — сказал он и послушно закрыл глаза. И оказался на зеленом-зеленом лугу, на влажной весенней траве. Кругом цвели подснежники. Земля под ногами подрагивала тревожными ритмичными толчками. Он с ужасом ощутил это. Значит, ничто не кончилось! Значит, все продолжается! И вдруг он понял, что надо делать. Он опустился на колени и стал гладить, гладить землю ладонями, успокаивая, уговаривая, как когда-то маленького Джонни, когда тот, плача, сучил ножками в своей кроватке. Кто-то стоял рядом. Спринглторп поднял глаза и увидел, что это Джонни. Ну вот, наконец-то! Он же знал, он же знал, что Джонни тогда не погиб. Мотоцикл переломило, это было, было. Но все остальное — это неправда. Просто мальчику стало стыдно, так стыдно, и он убежал. И долго прятался. «Почему ты прятался, Джонни? Хорошо, хоть мать знала, где ты и как ты. Помоги мне, сынок. Делай, как я. Гладь землю, гладь. Она успокоится, она уже успокаивается — видишь? И все будет хорошо. Вот увидишь, все будет хорошо».

Александр Шалимов

МУСОРЩИКИ ПЛАНЕТЫ

(Будни XXII века)

Фантастическая повесть


Созвездие

— Как? Ив?… Ты вернулся?

— Сомневаешься?

— Гм… Пожалуй. Но тем не менее рад. Дай обниму тебя, дружище. Хорошо отдохнул?

— Неплохо, только под конец надоело. Хотел сбежать — медики не пустили. Настояли, чтобы закончил профилактический курс.

— Здесь это не помешает.

— Что-нибудь новое, Риш?

— И нет, и да… С одной стороны — все по давно заведенному плану: квадрат за квадратом. А с другой — в одном квадратике, кажется, проклевывается сюрприз. Вилен объяснит, если вернешься к подводному поиску.

— А что еще?

— Особенно интересного — ничего. Текущие дела… Да, вот еще Одингва гоняется за каким-то куском стальной конструкции. Эту штуку уже дважды наблюдали со стационарных спутников. Вероятно, болталась в стороне от главных трасс, а теперь изменила орбиту. Решили уничтожить. Полетел Одингва, но пока ничего не может найти. Час назад я принял его очередное сообщение.

— Что это может быть?

— Скорее всего — фрагмент одной из первых орбитальных обсерваторий. Тогда еще не существовало инструкции У-эн-один.

— Прошлый век опять напомнил о себе.

— И будет напоминать снова и снова. Они запакостили весь ближний космос. Твердили о метеоритной угрозе, а сами задали работу нескольким поколениям. Ведем космический поиск более сорока лет — и все еще окрестности Земли не безопасны для навигации.

— А в наземных группах, Риш?

— Тоже ничего нового, но работы хватает.

— Как теперь с людьми?

— Откровенно говоря, неважно. Вилен подготовил очередное обращение к молодежи. Сюда по-прежнему не очень охотно идут. Далековато до переднего края науки. Хотя мы и называемся громко — КОВОС — существо дела от этого не изменилось. Были когда-то подметалы, дворники, мусорщики в городах. Собирали всякий хлам и сжигали на специальных свалках. Разве мы не занимаемся тем же самым? Изменился объем работы, методы, технология, а суть осталась.

— Что с тобой, Ришар? Не пора ли и тебе поехать в отпуск?

— Давно пора. Только я думаю уехать совсем. Надоело быть ассенизатором прошлого.

— Слушай, что у вас тут стряслось в мое отсутствие?

— Ничего не стряслось. Но ребята уходят. Ушли Рой и Стив, ушла Ирма, не вернулся из отпуска Ильяс. Знаешь, я ведь был уверен, что и ты останешься там — на Большой земле настоящих дел.

— Вот еще новости! — Ив тряхнул головой, руками откинул назад длинные светлые волосы. — Почему? Мне нравится наша работа. Разве она хуже любой другой? Или менее необходима? Благодаря нам жизнь становится безопаснее, легче, удобнее, даже красивее. Теперь можно неплохо жить там, где полвека назад простирались радиоактивные пустыни. Пройдет еще немного времени — и у нас в руках будут ключи от погоды и климата планеты.

— Сколько лет ты работаешь в КОВОСе, Ив?

— Семь.

— А я десять. Еще три года назад я рассуждал почти как ты.

— Но изменил мнение ты совсем недавно?

— Оно менялось постепенно, дружище. Меня начало раздражать именно то, чем ты восхищаешься. Любая работа имеет не только начало, но и конец. У нашей нет конца. Пятьдесят лет назад, кажется, предполагали закончить очистку океанов к середине века? Срок минул, когда нас с тобой еще не было на свете? А мы занимаемся все тем же самым.

— Никто никого не вынуждает, Риш.

— К счастью! Поэтому я и решил уйти.

— Жаль! — резко бросил Ив и отвернулся.

— Пройдет еще несколько лет — и ты поступишь так же, — после долгого молчания сказал Ришар.

— Не думаю… — Ив продолжал глядеть в окно.

— А я уверен… отдать этому всю жизнь невозможно. Такие, как Вилен, — исключение.

— Однако они существуют, не так ли? — быстро сказал Ив, стремительно повернувшись в своем кресле. — И не один Вилен отдал КОВОСу целую жизнь. Он-то, конечно, исключение!.. При жизни стал бессмертным. На Большой земле в его честь воздвигнуты монументы. Разумеется, это признание не только заслуг самого Вилена, но и всего, что сделал КОВОС. И разве мы с тобой не частицы КОВОСа?

— Ну-ну, утешайся, если это поддерживает твой энтузиазм.

— Мой энтузиазм не нуждается в поддержке, Риш. Знаешь, я был в нашей школе. Главный наставник позволил мне побеседовать с ребятами старшего цикла. Многие захотели поехать к нам после окончания.

— Захотели. У них еще есть время передумать. Вот если бы ты привез кого-нибудь с собой…

— Привез.

— Интересно, кого же?

— Сестру.

— Сестру? Сюда? — удивленно воскликнул Ришар. — Нет, решительно отпуск не пошел тебе на пользу. Она после нормальной школы?

— Она окончила Высшую школу архитектуры. Сейчас учится в Академии искусств.

— И захотела работать у нас? И ты, конечно, не отговаривал? Что за люди! Где она? Где ты ее оставил?

— Внизу в парке.

— Немедленно сюда ее! По уставу, каждый вновь прибывший должен явиться к дежурному диспетчеру Главной базы. Как ее зовут?

— Дари.

Риш повернулся вместе с креслом к экрану внутренней связи.

— Внимание! Дежурный диспетчер центрального поста управления Главной базы Ришар Осовский обращается к Дара Маклай, которая только что прибыла на остров со своим братом. Дари, поднимись, пожалуйста, в круглый зал центрального поста. Тебя ждут.

В открытые окна далеким эхом донеслись слова Риша, прозвучавшие внизу в парке из переговорных устройств.

Ив поднялся, подошел к окну. Выглянул в парк. Среди густой зелени, просвеченной тропическим солнцем, от круглого белого здания Главной базы разбегались по радиусам серебристые дорожки в оправе ярких цветов. По одной из них торопливо шла светловолосая девушка в короткой белой тунике. Ветер растрепал ее волосы, и она на ходу придерживала развевающиеся пряди смуглыми, обнаженными до плеч руками.

Ив усмехнулся и глянул через плечо на приятеля:

— Ну, что придумал?

— Хочу посмотреть твою сестру. Могу я хоть этим вознаградить скуку дежурства? Кроме того, по уставу, я обязан известить Главного о приезде новичка. Ведь она приехала работать в нашем болоте?

— Разумеется.

— Ну вот: выполняю устав.

— Третий раз вспоминаешь об уставе! Неужели в мое отсутствие ты стал формалистом, Риш?

— И ты им будешь, это неминуемо, как старость, дружище.

Бесшумно раздвинулись двери, и вошла Дари. Риш откинулся в кресле.

«Однако! Ну и скотина этот Ив! Молчал, что у него такая сестра…»

— Это Риш, Дари, — Ив с едва заметной усмешкой поглядывал то на сестру, то на онемевшего друга. — Тот самый… Помнишь? Сейчас он главный на Базе.

— Я должна рапортовать о прибытии?

Созвездие

Певучий низкий голос. Узкий овал смуглого лица в ореоле золотистых волос. Высокий лоб. Яркие губы. Большие зеленоватые глаза, внимательные и чуть насмешливые. Риш хотел сказать что-нибудь очень значительное, но смеющиеся зеленоватые глаза окончательно лишили его дара речи. Он молчал и улыбался немного растерянно.

Дари бросила быстрый взгляд на брата и скромно опустила темные ресницы.

— В школе нам рассказывали, что инженеров КОВОСа отличает стремительность реакции.

— Гм… — начал Риш, тщетно пытаясь освободиться от неожиданно появившейся хрипоты.

— Можешь считать, что твой рапорт принят, Дари, — объявил Ив, усаживая сестру в кресло. — И не удивляйся нашей лаконичности. В КОВОСе понимают друг друга с полуслова. Реплика, которую ты только что слышала, необычайно емка: в ней и одобрение, и элемент самокритического анализа, и сомнение, вполне естественное в возникшей ситуации. А сейчас Риш прикидывает программу ЭВМ, в которую заложит все твои параметры, чтобы определить, куда тебя послать: в космос, на дно океана или…

— Замолчи наконец, — хрипло сказал Риш, — или пошлю тебя самого еще дальше. Здравствуйте, Дари, и… извините меня. Во всем виноват он. Ничего толком не объяснил. Я думал, что знаю о нем все. А не знал даже, что у него такая сестра…

— Принимаю извинение. — Дари улыбнулась чуть кокетливо. — Готова принять и определение «такая» в качестве местного комплимента. Рада с вами познакомиться, Риш Впрочем, я — то вас знаю. Мы даже встречались, хотя вы, конечно, не можете меня помнить.

— Встречались?

— Да. Только давно. Вы выступали в школе, которую окончили. Помните? А я была на том выступлении. Даже спрашивала, видели ли вы гигантского кракена.

— Гм… — снова начал Риш.

— Но не пытайтесь уверять, будто что-то припоминаете. Я была тогда воспитанницей первого круга… Между прочим, в Большом зале школы по-прежнему висит ваш портрет.

— Гм?…

— Его тоже, — Дари оглянулась на брата. — Воспитатели школы ужасно гордятся вами обоими. Но, по-моему, нам напоминали о вас слишком часто. А я еще видела вас на экране видеопередач…

— Это было прошлой осенью, — вставил Ив.

— Благодарю за разъяснение. — Риш сердито глянул на приятеля. — Если мне не изменяет память, видеопрограмма вспоминала о нас лишь однажды, и это было именно прошлой осенью.

— Но была большая передача, — возразила Дари. — Большая и очень хвалебная.

— Ив ней говорилось не столько «о нас», - уточнил Ив, — сколько о Ришаре Осовском, который…

— Ты, кажется, решил меня окончательно довести, — быстро прервал Риш. — Не наступай на нервы! Кстати, Дари, это не я придумал, это любимая поговорка Вилена. У меня еще три часа дежурства.

— Видишь, какие мы тут скромные, Дари, — невинно заметил Ив.

Дари весело рассмеялась:

— В древности говорили: иная скромность превыше гордыни…

— Будущая специальность Дари — реконструкции прошлого, — пояснил Ив. — Она знаток древних обычаев, обрядов, правил, кодексов. Она хорошо знает историю, древнюю архитектуру, умершие языки нашей планеты.

— Не преувеличивай, Ив.

— А зачем? — поинтересовался Риш, окидывая взглядом контрольные экраны.

— Что зачем? — не поняла Дари.

— Зачем заниматься всем этим в эпоху освоения ближнего космоса и межзвездных исследований?

— А зачем вы работаете в КОВОСе?

— Мы — другое дело. КОВОС — необходимость. Если бы не он, все живое давно задохнулось бы на этой планете или захлебнулось в собственных нечистотах.

— Значит, вы воюете с прошлым?

— Можно сказать и так. И контролируем настоящее.

— А я хочу понять прошлое, чтобы облегчить и ваши задачи и управление будущим.

— Во-первых, наши задачи во многом уже решены; во-вторых, понять прошлое едва ли возможно… и как может облегчить нашу работу знание, например, того, что в позднем средневековье самой воинствующей религией был католицизм, а двести лет назад — бюрократизм.

— Не раскрывай так далеко свою эрудицию, Риш, — заметил Ив. — Бюрократизм не религия.

— Неважно! По своим последствиям он нисколько не лучше.

— Если рассматривать бюрократизм как элемент мировоззрения, он действительно близок к религии, — к удивлению Ива, объявила Дари. — К религии очень примитивной. Фетишизация предметов — в частности, административных и должностных знаков, документов, бумаг; преклонение перед так называемыми авторитетами — административными, научными и прочими; культ вышестоящего, цитаты вместо живых мыслей; полное пренебрежение к отдельной личности. Целый пантеон божеств, больших и малых. Это был возврат к далекому прошлому в области человеческих отношений. Возврат — в эпоху новой технологии. Однако, Риш, разве вам не легче было бы ликвидировать кое-какие последствия «бюрократических деяний» на нашей планете, если бы вы могли ответить на вопрос «почему»? Почему они поступали именно так, а не иначе?

Осовский молча покачал головой. Его внимание вдруг привлек один из экранов, который зеленовато засветился, но тотчас снова стал пустым и плоским.

— Одингва хотел выйти на прямую видеосвязь, но у него не получилось. — Эти слова были обращены только к Иву. — Если что-то важное, сейчас передаст по радио на центральный пост.

Все трое невольно затаили дыхание, и в наступившей тишине стало отчетливо слышно негромкое постукивание метронома, отсчитывающего секунды земного времени.

«Пять, шесть, семь… десять, — считала про себя Дари. — Мы стали старше еще на десять секунд».

— Центральный пост связи! — сказал Риш. — Есть новые данные?

Тотчас отозвался металлический голос автомата:

— Для дежурного диспетчера центрального поста новых данных не поступало.

— Связь с Одингвой?

Металлический голос на мгновение утонул в неясном шорохе, потом четко произнес.

— Находится вне пределов радиовидимости.

— Благодарю, — сказал Риш и, повернувшись в сторону Ива, добавил: — Странно…

— Вы чем-то обеспокоены? — спросила Дари.

Риш ответил не сразу. Он окинул взглядом контрольные экраны и большую рельефную карту полушарий, расположенную над пультом и пульсирующую сотнями разноцветных вспышек, потом повернулся к Дари и улыбнулся:

— Нет, пока все нормально.

— А что означают огоньки на большой карте?

— Что КОВОС несет вахту и люди Земли могут спать спокойно.

— О, вас так много! — искренне удивилась Дари.

— Увы, — Риш покачал головой, — нас мало. Это все автоматика. Люди находятся в немногих местах и идут только на самые ответственные операции, когда механизмы оказываются бессильными. Что же касается вашего вопроса, Дари, на который я не ответил… — Он на мгновение замолчал и снова взглянул на пульсирующие огоньки карты, словно подыскивая там слова. — Видите ли, история всегда казалась мне запутанным клубком человеческого безумия. Размотать его, по-моему, невозможно — ведь единой нити не существует, а обрывки, которые извлекают историки… Их каждый толкует по-своему. Получается собрание мифов более или менее правдоподобных… Но нам тут приходится иметь дело с совершенно реальными объектами минувшего. В борьбе с ними мифы — плохие помощники. Когда подводный поиск обнаруживает на дне океана останки старинного корабля, в трюмах которого запас смертельно ядовитых веществ, способных убить население целой планеты, нам уже неважно, по чьему безумному приказу эти вещества были погружены на корабль и при каких обстоятельствах он погиб. Мы должны обезвредить эту «посылку» прошлого.

— Но разве ваша задача не была бы облегчена, если бы вы точно знали историческую обстановку той эпохи или хотя бы время, когда…

Риш снова покачал головой:

— Все «посылки» такого рода идут из второй половины двадцатого века. Чтобы их датировать, достаточно знаний в объеме нормальной школы… Ведь, в конце концов, для нас не очень важно знать, торпедирован ли этот корабль во время второй всемирной войны или затоплен тридцать лет спустя, чтобы избавиться от хлопотливого запаса, срок хранения которого истек. И в первом и во втором случае наша задача остается той же самой — уничтожить мусор минувшего. Уничтожить как можно скорее. Времени на анализ исторической ситуации у нас обычно не остается.

— С вами трудно спорить, Риш, но, надеюсь, мне все-таки удастся когда-нибудь показать реальную пользу и нашего поиска.

— Вероятно, она существует и какие-то области современной технологии в ней заинтересованы — и тем не менее…

— Не пытайся убедить его, Дари, — сказал Ив. — Риш исключительно упрям и по складу ума прагматик. Теоретизирования не выносит. Но при всех этих ужасных недостатках он — один из лучших поисковиков. Когда дело доходит до «разгрызания» наиболее хитрых «орешков», посылают его. С его мнением считается сам Вилен.

— Не принимайте этих слов за чистую монету, Дари, — отпарировал Риш. — Он пытается льстить мне, чтобы получить интересное задание. Не выйдет, уже хотя бы потому, что интересных заданий сейчас нет. Кроме того, сам он — неисправимый романтик, для которого поиск важнее конечного результата; он все еще надеется на Великое Приключение, хотя пора их давно миновала, и мы лишь мусорщики, подметающие свою планету.

— А куда пошлете меня? — поинтересовалась Дари.

— Это решит Главный. Для начала, вероятно, — в одну из лабораторий.

— О-о… — В голосе Дари прозвучало искреннее разочарование. — У меня тоже есть своя мечта… Давнишняя мечта…

— Космический поиск?

— Нет. Дно этого океана.

— Там ничего интересного. Бесконечная илистая равнина, погруженная в вечный мрак.

— И все-таки…

— Брат возьмет вас когда-нибудь с собой, если вернется к мусорщикам океана.

— А где сейчас работаете вы, Риш?

— Я скоро уеду… в отпуск… В долгий отпуск. Я ждал возвращения Ива.

Снова начал светлеть экран космической видеосвязи, но изображение так и не появилось. Экран вспыхнул раз, другой и погас.

— Это перестает мне нравиться, — пробормотал Риш.

Он пробежал пальцами по кнопкам пульта управления.

— Внимание! Я — КОВОС, я — КОВОС. Вызываю планетолет Ка-три. Одингва, слышишь меня? Отвечай немедленно!

Ответом было молчание.

Риш повторил вызов еще и еще.

— Может быть, он сейчас отдыхает, — предположил Ив.

— Вызов должен разбудить его. Кроме того — экран, ты же видел… Это экран прямой видеосвязи с его планетолетом.

— Какие-то случайные помехи?

— Не похоже. Я бы сказал, что его сигналы кто-то или что-то глушит. Но это невероятно.

— Он полетел один?

— Со стажером.

— Тогда нет оснований для тревоги.

— Для тревоги — пожалуй… Но предупреждение дам. Риш повернулся к переговорному экрану:

— Внимание! Я — КОВОС. Дежурным диспетчерам КОВОСа на стационарных спутниках: потеряна связь с планетолетом Ка-три. Установите связь с Одингвой и сообщите на центральный пост управления…

Дари затаила дыхание, ожидая ответов из космической дали, но экраны молчали.

— Почему они не отвечают? — удивленно спросила девушка. — Они слышали вас?

— Конечно. И уже ответили, — Риш указал на искрящуюся разноцветными огоньками карту. Спутники включились в поиск.

— Неужели там что-то случилось? — Дари встревоженно взглянула на брата.

Ив усмехнулся:

— Не волнуйся. Все в порядке. Это наши будни.

* * *

— Хорошо, что возвратился, очень хорошо, — испытующий взгляд Вилена был прикован к лицу Ива. — Ильяс и Ирма… ты знаешь?

— Знаю, — Ив опустил глаза.

— Однообразие наших будней иссушает энтузиазм.

— Они еще вернутся, Учитель.

— Учитель! — Вилен усмехнулся уголками тонких губ. — Уже мало кто называет меня так. А мне нравится это архаическое обращение. В сущности все вы — новое поколение КОВОСа — мои ученики. Стариков уже почти не осталось.

— Пора подумать и о новой смене.

— Конечно, конечно. Это постоянная забота КОВОСа — моя и всех вас. Хорошо, что уговорил сестру приехать сюда.

— Через полгода приедет еще пополнение… Парни из моей школы…

— Если приедут, это прекрасно.

— Вы тоже не верите, Учитель?

— Не верю — не то слово. Но могут и передумать.

— Все не передумают.

— Конечно, конечно. Однако вернемся к делу. Чем бы ты теперь хотел заняться, Ив?

— Решайте вы, Учитель. Пойду, где нужнее.

Вилен задумчиво поскреб седенький клинышек бородки — в КОВОСе он единственный сохранял этот знак старинной моды, — потом заговорил, словно рассуждая вслух:

— В континентальной секции пока людей хватает; на спутниках сейчас не густо, но справиться можно. С океанами у нас, как всегда, проблема. Если бы не контроль со спутников, — Вилен вздохнул, — не знаю, что бы мы делали. Сейчас только в секцию Атлантического океана необходимо несколько опытных инженеров. Это лишь в качестве контролеров и наблюдателей. А монтаж новых очистных фильтров, а замена устаревших!.. Тихий океан мы вообще предоставили самому себе. Вся надежда на его колоссальные размеры и мудрость природы, да на контролеров суши, что не допустят сброса какой-нибудь отравы по рекам. Очистку дна мы сейчас практически прекратили — нет людей. А там еще работы и работы…

— Так, может, мне и заняться Тихим океаном? — предложил Ив.

Вилен покачал головой:

— Один ты ничего не сделаешь. Если бы я мог сейчас выделить в твое распоряжение человек пять рядовых инженеров, я бы не колеблясь восстановил Тихоокеанскую секцию. А один ты?… Тихий океан — почти треть земной поверхности. — Он усмехнулся. — Десятки приливных электростанций, сотни волновых энергоблоков, семь глубоководных обсерваторий со своими энергосистемами, полсотни подводных рудников, буровые установки на шельфах, станции опреснения морской воды. На островах и кое-где на побережьях еще сохранились крупные промышленные комплексы… — Вилен посуровел. — Сколько ни бьемся, — задумчиво продолжал он, — не можем добиться их перенесения в промышленные зоны. Говорим, спорим, убеждаем, принимаем решения, — он постучал согнутым костистым пальцем по краю стола, — все впустую. С одной стороны здоровье сотен миллионов людей, с другой — какие-то там переходные планы десятилетней давности. Свет клином сошелся на нескольких десятках заводов. Двадцать первый век к концу подходит, а мы все еще не можем привести в порядок хозяйство нашей планеты. Вся тропикальная область Тихого океана — зона отдыха. Решение об этом было принято давно. А тут до сих пор дымят трубы.

— Трубы, пожалуй, уже не дымят, Учитель, — улыбнулся Ив.

— Вот-вот, именно это мне сказали на последнем заседании Высшего Совета Планирования Будущего, — рассердился Вилен. — Что из того, что трубы не дымят буквально? Предприятия работают? Отходы, при всем совершенстве очистных сооружений, существуют? И куда попадают отходы? В океан, в ту зону, которая объявлена зоной отдыха. А ведь это отходы металлургических заводов Южной Америки, подводных урановых рудников у Галапагосских островов… И не пытайся убеждать меня, Ив, что все это в порядке вещей. Это прежде всего пережитки бюрократизма, с которыми необходимо бороться самым решительным образом. И я буду с этим бороться до конца моих дней…

— А что решили с заводами? — поинтересовался Ив.

— Утвержден более радикальный план их переноса, — передернул плечами Вилен. — Более радикальный с точки зрения Совета, не моей. Промышленные предприятия будут остановлены и размонтированы в течение пятнадцати лет. Некоторые будут вынесены в ближний космос и на Луну, остальные — в промышленные зоны севера Сибири и Канады. Добыча полезных ископаемых на островах и на дне океана в зоне отдыха будет полностью прекращена.

— И на богатых месторождениях?

— На всех.

Ив недоверчиво покачал головой.

— Неужели решатся?… Я был на подводном урановом руднике Галапагосских островов. Там уникальное месторождение с огромными запасами. При той добыче, что сейчас, запасов хватит…

— Этот рудник будет законсервирован одним из первых, — перебил Вилен. — Ты знаешь, какое он дает загрязнение, несмотря на все меры предосторожности? Часть санаториев на Галапагосах пришлось закрыть. А стоимость очистных сооружений и контрольных автоматов вокруг этого рудника! Она близка к стоимости добываемой на нем руды. Кроме того, через пять — семь лет войдут в строй новые энергетические источники — и потребность в уране резко снизится.

— Однако, Учитель, вы тут добились кое-чего за время моего отсутствия, — заметил Ив.

— Мало, Ив, мало. Кроме текущих дел у нас остаются и проблемы, связанные с прошлым. На дне океанов еще похоронено такое… Необходим тщательный систематический поиск, постоянный контроль. Контроль со спутников мало эффективен. Спутники хорошо контролируют современное загрязнение. «Конфетки прошлого» они обнаруживают слишком поздно. Нам сейчас нужны люди.

— Вы чем-то обеспокоены, Учитель?

— Да нет… Впрочем, подозреваю одну неприятную историю. Но надо еще хорошо проверить.

— Что-нибудь наподобие Кергеленской?

— Нет… Пожалуй, нет.

— Может, мне и заняться ею?

— Нет, Ив. Проблемы пока не существует. Есть лишь подозрение. Очень туманное. Мое подозрение.

— Это уже много.

— Не торопись. При недостатке людей я не могу расходовать наши силы на проверку каждого подозрения. Надо подумать…

— Где располагается возможный источник загрязнения?

— Нет никакого источника. Ничего не удалось локализовать. Подозрения базируются на косвенных признаках. Например, изменились пути рыбьих косяков. Немного похоже на бегство.

— А что говорят биологи?

— С подобным явлением они не сталкивались. Во всяком случае — в последние десятилетия, с тех пор, как в рыбном хозяйстве стали использовать дельфинов.

— Вот с дельфинами и посоветовались бы, — заметил с улыбкой Ив.

— Неплохо было бы. — Вилен тоже улыбнулся, видимо представив себе научную конференцию биологов и дельфинов. — К сожалению, наши контакты с ними пока ограничиваются вопросами более конкретными и простыми. А вот биологи уже придумали свое объяснение: двадцатисемилетний цикл изменения глубинных течений, смещение скоплений планктона, уход рыбы. Сейчас они это проверяют, но…

— Но?… — повторил Ив.

— Посмотрим, — задумчиво заключил Вилен.

— А не является ли уход рыбы предвестником крупного моретрясения? — Ив счел необходимым нарушить воцарившееся молчание.

Вилен внимательно посмотрел на него.

— Вижу, эта история тебя заинтересовала. И все-таки хочу предложить кое-что иное… Когда ты в последний раз был в Антарктиде?

— Давно. Еще студентом на практике.

— В Антарктиде заканчивается подготовка одного… любопытного эксперимента. Да ты, вероятно, слышал. Хотят поднять на орбиту несколько «кусочков» антарктического льда объемом… Объем вполне приличный — измеряется кубическими километрами. Этот лед, если его благополучно доставят на орбиту, послужит стройматериалом для крупного спутника-обсерватории — целого космического города.

— Знаю… Об этом проекте говорят и пишут давно.

— Он уже реализуется. Строителям выделили полигон в центральной части Восточной Антарктиды, площадью двести пятьдесят тысяч квадратных километров. В центре полигона в прошлом году начата подготовка к переброске крупных массивов льда в космос. Сейчас она закончена. Подготовлены четыре «кусочка» общим объемом шестнадцать кубических километров. Высший совет дал согласие на проведение эксперимента, но я настоял, чтобы вначале подняли только один кусок. Лишь в случае, если все пройдет успешно и потери льда при транспортировке не превысят пятидесяти процентов, эксперимент будет доведен до конца. Во время эксперимента там должен присутствовать представитель КОВОСа, обладающий всеми полномочиями, вплоть до прекращения или отмены эксперимента. Так решил Высший Совет экономики. И вот я хотел просить тебя, Ив, отправиться туда в качестве нашего полномочного представителя. Ну, что скажешь?

— Благодарю, Учитель, — Ив закусил губы. — Предложение очень лестное, но… справлюсь ли? Не лучше ли послать кого-то более опытного?

— Ты получишь подробные инструкции. Опыт работы у тебя есть А там важен не столько опыт, сколько светлая голова и способность нестандартно мыслить… Об использовании льда для строительства в космосе говорят давно, однако подобный эксперимент осуществляется впервые. Оценивая его результаты, надо уметь заглянуть вперед. С тех пор, как мы перешли на водородное топливо и сжигаем огромные количества водорода в теплоэлектроцентралях и в двигателях внутреннего сгорания, вода и лед стали ценным сырьем. Это основной источник водорода и кислорода на нашей планете. Сжигая водород, мы снова получаем воду и как бы восстанавливаем потери. Круговорот водорода пока более или менее уравновешен. Но запасы льда на севере и на юге не бесконечны. Крупные фабрики жидкого водорода уже оголили значительную часть побережий восточной Антарктиды и северной Гренландии. Ледяные барьеры местами далеко отступили от берега. Уменьшение запасов льда может повлечь за собой нежелательные изменения климата, особенно в южном полушарии. А за климат планеты ответственны в первую очередь мы — КОВОС. Поэтому решающее слово за нами… Обсерватории и поселки в ближнем космосе, конечно, нужны, но не слишком ли дорогой материал для них земной лед? Особенно, если учесть невосполнимые потери при его транспортировке. Ты меня понял?

— Да, учитель.

— Значит, поедешь. А попутно будут еще поручения…

— Когда мне отправляться?

— Как будешь готов. Но не позже следующей недели. Эксперимент намечен на конец августа, а ты еще должен подробно ознакомиться с условиями на месте.

— А после окончания этой миссии могу я рассчитывать на возвращение к мусорщикам океана?

— Приедешь, тогда и решим.

— И еще одна просьба, Учитель. Можно?

— Говори.

— Моя сестра… Нельзя ли взять ее с собой в Антарктиду? Хоть ненадолго.

— Прости меня, Ив, но отвечу решительным «нет». Сейчас каждый человек на учете. Ей придется пока заменить Ирму в Лаборатории подводного поиска.

— Понял, Учитель. Пойду готовиться.

— Иди.

* * *

Ив покинул Главную базу через три дня. Дари и Риш провожали его до ближайшего аэропорта, который находился на соседнем острове.

В аэропорт они добрались на маленькой амфибии Базы. Амфибию вел Риш. Серебристая, похожая на ракету лодка стремительно мчалась над самой поверхностью океана. Иногда ее плоские поплавки, напоминавшие короткие лапы, задевали верхушки волн, и тогда амфибия чуть вздрагивала, а прозрачные иллюминаторы затуманивались брызгами. Впереди быстро вырастала желто-бурая стена рифа, окаймлявшая остров. Вдоль нее пенилось белое кружево прибоя, а вдали сквозь туман радужных брызг уже проступали силуэты высоких пальм и контуры отелей на берегу лагуны. Риш направил амфибию в один из проходов в рифовой гряде, и через несколько секунд лодка, сбавляя скорость, заскользила по гладкой, как стекло, поверхности лагуны.

Бульвар шумел многоязычным говором, пестрел яркими одеждами отдыхающих, откуда-то доносилась музыка. Над бассейнами, голубые пятна которых блестели среди цветов и свежей зелени газонов, мелькали коричневые от загара руки, плечи и головы, взлетали каскады брызг, слышались взрывы смеха. Манили прохладой кафе, бары, тенистые веранды под яркими пластиковыми крышами, не пропускающими солнечных лучей. Высоко в ярко-синее небо вздымались многоэтажные громады отелей, похожие на исполинские разноцветные соты самых различных очертаний.

— Это вам не наш «необитаемый остров», - твердил Риш, не без труда находя путь среди шезлонгов, кабинок, киосков, зонтов и коричневых тел в купальниках всевозможных форм, размеров и расцветок. — Уже забыл, когда я последний раз видел столько людей, не занятых никаким делом.

— Скоро и ты присоединишься к ним, — заметил Ив, лавируя среди обнаженных ног, вытянутых во всех направлениях.

— К ним — никогда, — с отвращением объявил Риш, протягивая руку Дари, чтобы помочь ей подняться по лестнице на каменную террасу, на которой располагались теннисные корты, спортивные площадки, беговые дорожки и бассейны для состязаний. — Я поеду в старую милую Европу смотреть древние города, которые восстанавливала твоя сестра.

— Города, в восстановлении которых я участвовала, находятся в Центральной Америке, — возразила Дари. — Это города древних майя на Юкатане.

— Опять ты все перепутал, старик. — Ив похлопал друга по плечу. — Кстати, имей в виду, на курортах и в развлекательных центрах старой милой Европы сейчас толкучка не меньше, чем тут.

— А где ты сам отдыхал? — прищурился Риш. — Я даже не успел спросить тебя об этом.

— На Черноморском побережье Кавказа. Там есть такой мыс — забыл, как он называется…

— Пицунда, — подсказала Дари, — мыс Пицунда с рощами старой сосны. Коллеги из нашей академии восстанавливают там сейчас античный город.

— Точно, точно, — подхватил Ив, — город Питиус на берегу маленькой лагуны. Я был там… Город-сказка среди вековых сосен.

— Возрожденный из пепла спустя два тысячелетия после гибели, — добавила Дари. — Возле этого города находятся санатории, в которых обычно отдыхают космонавты, работники внеземных станций, полярных зон…

— И — в виде исключения — мусорщики этой прекрасной планеты, — заключил Ив.

— Меня туда, пожалуй, не примут, — покачал головой Риш.

— Какая ерунда, — Ив с удивлением взглянул на приятеля, — там было множество свободных мест.

— Так они, наверно, для тех, кто с переднего края науки.

— Чепуху ты городишь, — возмутилась Дари, — вы поросли мхом на вашем острове и не представляете, как сейчас живут нормальные люди на Земле. Этот динозавр, — Дари повернулась к брату и указала на Риша, — мыслит категориями вековой давности… Его надо немедленно послать лечиться, иначе у него начнутся необратимые изменения в сознании. Вот мы вернемся, и я скажу вашему врачу.

— У нас сейчас нет настоящего врача, — меланхолически заявил Риш. — Он тоже в отпуске.

— Кто же вас лечит?

— В медпункте есть разные автоматы. Кому надо, могут лечиться сами. Но после отъезда врача никто, по-моему, в медпункт не обращался.

— Откуда ты знаешь? — поинтересовался Ив.

— А я сейчас замещаю врача на Базе. У меня ведь есть диплом медика.

— Это один из его пяти дипломов, — пояснил Ив.

— Четырех, — мрачно поправил Риш.

Они пересекли спортивную зону и очутились на широком, залитом солнцем бульваре. Многополосая лента бетона и цветущих олеандров отделяла побережье от тенистого парка. За парком поднимались в небо разноцветные башни отелей.

— Красиво здесь, — заметила Дари. — Наконец-то люди по-настоящему научились соединять свои архитектурные замыслы с естественной красотой ландшафта в единое целое. Даже пестрота красок не режет глаз. Все должно быть именно таким на фоне тропической зелени, синевы неба и океана. В ином окружении эти яркие башни, вероятно, выглядели бы безвкусно. И даже эти люди, Риш. Их тут действительно очень много, но представь на мгновение, что берег вдруг опустел бы… — Дари замолчала и прикрыла глаза, пытаясь представить, как это будет.

— Прекрасно будет, — заметил Риш.

— Нет, — Дари решительно тряхнула головой. — В этом сверкающем ансамбле сразу возникнет страшный изъян. Получится театральная декорация. А декорация мертва без действующих лиц. Проектировщики курорта рассчитывали именно на то, что здесь всегда б» дет множество людей.

— Не знаю, не знаю, — пробормотал Риш.

— А по-моему, Дари права, — поддержал сестру Ив. — Мне здесь тоже нравится. Пожалуй, я стану чаще бывать туг в свободное время.

— Когда вернешься из Антарктиды.

— Да, теперь уже, когда вернусь.

Разговаривая, они пересекли парк и поднялись в стеклянный павильон монорельсовой дороги. Через несколько минут к перрону стремительно и бесшумно подлетел поезд — цепочка длинных сигарообразных вагонов. С легким шелестом раздвинулись двери. Ив и его спутники вошли в один из вагонов — почти пустой. Не успели они занять места у широких овальных окон, как двери задвинулись, и поезд, быстро набирая скорость, рванулся вперед.

Справа внизу поплыли, все ускоряя движение, заполненный людьми бульвар, белые пляжи, голубое зеркало лагуны; потом мелькнули разноцветные крыши отелей с расположенными на них соляриями и бассейнами, и поезд, забирая все выше и выше, стремительно понесся над зеленой полосой прибрежных лесов к центральному плато острова. Короткая остановка на краю плато. В вагон вошли несколько пассажиров в светлых комбинезонах и широкополых шляпах, вероятно, ученые — геофизики или вулканологи, судя по приборам, которые были с ними. Еще несколько минут пути, и поезд остановился в стеклянном павильоне аэропорта.

— Ну, все, — сказал Ив, поднимаясь с места.

Они вышли вслед за учеными, и Ив отправился к дежурному координатору, чтобы уточнить свой маршрут.

Когда он возвратился, Риш и Дари разговаривали с высоким плечистым брюнетом в темных очках.

— Нашли тебе попутчика, Ив, — весело объявила Дари. — Познакомься, это Рем, он геофизик и тоже летит в Антарктиду.

— Еремей Арно, — представился брюнет, — мне в Моусон.

Ив с интересом взглянул на него. Фигура спортсмена, широкие плечи. Крупные сильные руки. Ив ощутил скрытую в них силу по короткому рукопожатию. Резковатые, словно изваянные из камня с грубой фактурой черты смуглого лица. И глаза, внимательный взгляд которых, казалось, прожигал насквозь, несмотря на темные очки. На щеках и подбородке неясно проступали следы шрамов, а может быть, давних ожогов.

— Через полчаса будет ракетный лайнер в Сингапур и Коломбо, — сказал Ив. — Из Коломбо вечером можно попасть на Кергелен. Оттуда гарантирую вам доставку в Моусон каким-нибудь транспортом КОВОСа, если, конечно, у вас нет более простого способа.

— Нет, — сказал брюнет. — Я хотел лететь через Кейптаун, но это гораздо дальше и там пришлось бы ждать. Охотно приму ваше предложение, если это не создаст вам дополнительных хлопот.

— Никаких, — заверил Ив.

— Тогда иду резервировать место на цейлонский лайнер.

— Я слышал о нем, — сказал Ив, когда Рем отдалился. — Это известный ученый, один из авторов проекта «Анкос» — транспортировки антарктического льда в космос. Конечный пункт путешествия у нас, вероятно, один.

— Будешь на Цейлоне, Ив, постарайся попасть в Паланарува, — посоветовала Дари. — Это одна из древних столиц в центре острова. Там сохранились огромные искусственные водохранилища, построенные более тысячи лет назад. На их берегах сейчас восстановлены древние дворцы и храмы. Там необыкновенно красиво, особенно при восходе и закате. Вообразите, друзья, бледное зеркало огромного озера, багрово-оранжевые облака над далекими плосковерхими горами и последние лучи солнца на желтых стенах дворцов, украшенных бесчисленными каменными скульптурами. И султаны пальм на фоне темнеющего неба.

— Ты пишешь стихи, Дари? — поинтересовался Риш. — Писала, пока не выросла.

— Ты поэт по натуре, и нечего тебе делать среди мусорщиков. Поедем лучше со мной.

— Куда, Риш?

— Например, в Европу. Я буду отдыхать, а ты — писать стихи и заниматься своей ископаемой архитектурой.

— Великолепная перспектива, — расхохоталась Дари, — и, главное, все так просто. Нет, дорогой, поезжай один — и лучше всего в какой-нибудь санаторий, где лечат искривления психики. А я останусь здесь и через некоторое время попробую заменить тебя на посту врача Базы, самого главного дежурного или как это у вас называется.

Возвратился Рем и объявил, что тоже летит рейсом на Коломбо.

— А ваши товарищи? — поинтересовался Ив.

— Это сотрудники здешней геотермальной энергостанции. Они только провожали меня и уже уехали обратно.

— Тут крупная энергоцентраль?

— Довольно крупная, но ее сейчас расширяют. Бурят более глубокие скважины к самому очагу вулкана.

— Здесь действующие вулканы? — удивилась Дари.

— Ни на этом острове, ни на соседних действующих вулканов не осталось, — покачал головой Рем. — Мы забираем от них весь избыток энергии в наши энергосистемы. Перевели их на режим регулируемых «энергоблоков», - он усмехнулся.

— А КОВОС? — прищурилась Дари. — Это ли не вопиющее нарушение равновесия среды — погасить вулканы?

— Коллеги, вероятно, из КОВОСа? — Рем взглянул на Ива, потом перевел взгляд на Риша.

Оба кивнули.

— Значит, вам проще и объяснить. — Рем снова усмехнулся.

— Не надо, — махнула рукой Дари, — вижу, что у вас все согласовано. Планирование вулканизма в масштабе целой планеты!

— Конечно, — серьезно сказал Ив. — Именно благодаря планированию в масштабе всей планеты мы и смогли не только поставить на службу вулканы, не нарушая равновесия в недрах Земли, но и выделить немалые средства на восстановление древних городов, тысячелетия лежавших в развалинах. Вот ты вспоминала о Паланарува. Разве возможно было восстановление этого архитектурного комплекса, если бы не существовало единого многолетнего плана…

— Довольно, довольно, — прервала Дари, — я уже наказана за свою малограмотность и скверный характер. Но, значит, ты был в Паланарува?

— Не был и, увы, не попаду и на этот раз. Между прибытием нашего лайнера в Коломбо и отправлением авиона на Кергелен промежуток всего один час.

— Так останьтесь в Коломбо до завтра…

— Я еду не в отпуск, — сухо заметил Ив. Дари смутилась и опустила глаза.

Ив осторожно взял ее под руку.

— Думаю, это не последняя оказия побывать в Паланарува. Когда-нибудь у нас найдется немного свободного времени, и мы осуществим эту поездку под твоим руководством, сестренка.

— Вы, видимо, историк, — очень вежливо сказал Рем, обращаясь к Дари. — Позвольте задать вам один вопрос.

— Пожалуйста, если смогу на него ответить.

— Наверное, сможете. Сейчас очень много сил, времени я энергии расходуется на восстановление древних городов и архитектурных памятников. Недавно мне пришлось побывать в Нильской долине. Восстановлены в первозданном виде все храмы у больших пирамид и погребальный комплекс Долины царей. Восстановлены и большие пирамиды. Это был гигантский труд, который стоил человечеству безумно дорого. Я слышал, что начинают восстанавливать древнейшие города в долине Инда, от которых вообще почти ничего не осталось. Зачем все это? Разве не достаточно сохранять руины? Сохранять в том виде, в каком они дошли до нашей эпохи.

— Раньше так и делали. Раскапывали и консервировали то, что сохранилось. И люди, которых все это интересовало, волновало, должны были по фундаментам, по остаткам стен догадываться о целом. Это было не силой, а слабостью науки той эпохи. Человек всегда стремится видеть, узнавать как можно больше. Но возможности реконструкций минувшего были очень ограничены. Теперь мы способны на большее. Мы можем не только найти, понять, объяснить находку, но, при желании, и реконструировать ее в том виде, в каком она была создана.

Вы спрашиваете: зачем? Старина всегда была дорога людям, а сейчас, в эпоху стремительных изменений всего окружающего, она просто необходима. Если хотите, в ней заключен особый нравственный витамин… он укрепляет, делает вечной любовь к местам, где прошло детство, к родной планете; он способен сделать человека гуманнее, чище. Если бы люди поняли это раньше, в истории Земли могло бы не быть многих печальных страниц. А архитектура в лучших своих творениях тоньше и полнее, чем другие искусства, выражает духовную жизнь безвозвратно ушедших эпох. Чтобы понять ее язык, ее мелодию, руин недостаточно… Нужно видеть творение целиком. И тогда мы, даже спустя тысячелетия, сможем понять поиски, раздумья, саму атмосферу, окружавшую художника, когда он создавал свои творения, создавал все то, наследниками чего мы себя считаем.

— Вы, конечно, правы, — задумчиво произнес Рем, — простите меня за неумный вопрос.

Дважды прозвучал мелодичный гонг, и тотчас четкий металлический голос автомата объявил, что совершил посадку ракетный лайнер из Кито и через десять минут он отправится дальше в Коломбо через Сингапур.

— Ну, нам пора, — сказал Ив.

Они вышли из прохладного холла на широкую, залитую полуденным солнцем террасу. Внизу на белом бетонном поле, от которого по радиусам разбегались взлетные полосы, стояло несколько машин. Среди них выделялась серебристая сигара только что прибывшего лайнера. Острый, чуть загнутый нос, напоминающий длинный клюв, обтекаемый блестящий корпус, похожий на тело хищной рыбы. На хвосте короткие треугольные крылья-плавники. Между ними конические тела ракетных аппаратов. Вся конструкция опиралась на три колеса: одно совсем небольшое впереди на длинной консоли и два сзади, у самых двигателей. Даже на бетоне аэропорта красавец лайнер выглядел устремленным в небо.

— Хорош, — заметил Риш. — Вероятно, новая конструкция. Я еще не видел таких.

— До Сингапура он летит всего один час, — пояснил Ив.

— Ничего себе скорость! — воскликнула Дари. — А высота?

— Не знаю. — Ив пожал плечами. — Километров сто?

— Двести, — сказал Рем. — Это совсем новые машины. Их сейчас вводят на дальних широтных линиях. На таком можно облететь вокруг планеты за два-три часа.

Вереница пассажиров, прибывших из Кито, уже плыла вместе с подвижной лентой перрона к зданию аэровокзала.

* * *

Прощание было кратким. Ив обнял сестру, похлопал по плечу Риша и шагнул на движущуюся ленту перрона. Рем последовал за ним, помахав провожающим рукой. У трапа они оглянулись. Вдали, на краю уже опустевшего летного поля неподвижно стояли две фигуры в белом. Та, что была поменьше, подняла руку и помахала им вслед.

— Счастливо сестренка! — шепнул Ив и нырнул вслед за Ремом в прохладный сумрак пассажирского салона межконтинентального ракетного корабля.

Путь до Коломбо показался очень коротким. Они устроились в соседних креслах и всю дорогу говорили об «антарктическом броске», как называл это Рем. Ив время от времени поглядывал в круглый иллюминатор. Там было фиолетово-черное небо с яркими неподвижными звездами, а далеко внизу — голубовато-белые спирали облаков над экваториальной областью Тихого океана. В Сингапуре они вышли на несколько минут на мокрый после недавнего дождя бетон. Влажный горячий ветер гнал совсем низко над летным полем тяжелые, напитанные дождем клубы серых облаков Невдалеке просвечивало солнце, и в перламутровой мгле неясно проступали контуры небоскребов города.

В Сингапуре полупустой салон, в котором летели Ив и Рем, заполнился. Среди пассажиров оказалось много журналистов с разных континентов. Судя по репликам, они тоже летели в Антарктиду, чтобы присутствовать при запуске «ледяной горы».

— Мне кажется, — осторожно заметил Ив, — что вся эта публика там ни к чему. Тем более, что наблюдать эксперимент в непосредственной близости едва ли возможно.

— Разумеется, — кивнул Рем, — управление «броском» дистанционное, с расстояния около ста километров. Могу вас заверить, что вся эта шумная братия не проникнет дальше Моусона. А от Моусона до экспериментального полигона, как вы знаете, более двух тысяч километров.

— Зачем же они едут?

Рем пожал плечами:

— Мы любим повторять, что успешно преодолеваем пережитки прошлого в нашем сознании. Насколько успешно в целом, судить не берусь. Но вот вам пример «преодоления» одного из них. Средства массовой информации где-нибудь в провинциальной глуши — в центре Азии, Африки или на севере Америки, — захлебываясь, будут твердить, что их собственный корреспондент при сем присутствовал, собственными глазами видел и так далее и тому подобное. А в действительности «собственный корреспондент» попивал коктейле в одном из баров Моусона и «собственными глазами» видел ровно столько, сколько видели все по центральным каналам видеоинформации. Дешевый снобизм, не более, оставшийся в наследство всей системе массовой информации от прошлого века.

— Так почему это не прекратят? — спросил Ив.

— Зачем? Вреда от этого нет, а человечество достаточно богато, чтобы позволить небольшой группе своих сограждан, — Рем указал глазами на соседей, обвешанных видеофонами, съемочными камерами и биноклями, — делать вид, будто они заняты общественно полезным делом. Не забывайте: мы кормим и снабжаем всем необходимым гораздо большие сообщества, не участвующие активно ни в одной из сфер общественно полезной деятельности. Отказавшись от методов принуждения, мы, без сомнения, поступили гуманно и мудро, но оставили и себе и будущим поколениям нелегкую проблему для решения. Вы знаете, сколько сейчас на нашей планете «иждивенцев цивилизации»? Более ста миллионов.

— Но они живут собственным трудом, — возразил Ив. — Отказавшись от технической цивилизации и вернувшись к природе, они своими руками возделывают землю и создают почти все, что им необходимо.

— Вот именно, «почти все», - саркастически усмехнулся Рем. — А когда им чего-то не хватает, они обращаются к отвергнутой ими технической цивилизации, ничего не давая взамен. Нет-нет, не думайте, что я против этой системы. Люди рождались и продолжают рождаться разными. Каждый вправе выбрать путь, который его более устраивает. Я вспомнил об «иждивенцах цивилизации» только в связи с нашими попутчиками.

— Неужели вы хотите провести знак равенства?

— В определенной степени — да, — твердо сказал Рем. — На Земле, увы, еще существует огромное количество ненужных профессий, давно изживших себя. В то же время в ряде важнейших отраслей и направлений людей не хватает.

Мысленно Ив готов был согласиться. В КОВОСе постоянно ощущался недостаток инженеров и техников. И все же откровенный практицизм Рема чем-то отталкивал. Полная свобода выбора жизненного пути считалась одним из величайших достижений нашей эры. В целом она себя оправдывала; таких, кто совершенно отказывался трудиться, было ничтожно мало. Отказ от труда диагностировался как психическое заболевание. Этих людей лечили и, как правило, вылечивали. Однако недостаток людских ресурсов давал себя чувствовать, и попытки покрыть его за счет резерва, как именовали «иждивенцев цивилизации» социологи, успеха не имели. Вилен даже утверждал, что число «иждивенцев» растет. Впрочем, КОВОС никогда не пытался искать недостающие кадры среди «иждивенцев цивилизации». Вилен и другие члены президиума КОВОСа всегда делали ставку только на молодежь.

Вспыхнуло стартовое табло, и стюардесса, появившись на видеоэкране, обратилась к пассажирам с обычными словами приветствия и кратким инструктажем. Пассажиры торопливо занимали места. Ив помог соседу впереди справиться с поясами безопасности и погрузился в эластичное сиденье своего кресла. Стюардесса пожелала приятного полета и исчезла. Стартовое табло полыхнуло серией цифр, кресла наклонились, заняв почти горизонтальное положение, лайнер незаметно двинулся с места и тотчас взлетел, стремительно набирая скорость. Через несколько секунд салон залило ярким солнечным светом. Лайнер вынырнул из облаков и, увеличивая скорость, устремился в стратосферу. Небо в иллюминаторах на глазах меняло окраску: из голубого стало густо-синим, приобрело фиолетовый оттенок, затем потемнело. Проступили звезды, и солнечный свет словно растворился в фиолетовой черноте, сквозь которую стремительно и беззвучно плыл межконтинентальный ракетный корабль.

Аэропорт Коломбо встретил проливным дождем. Лайнер подрулил к цилиндрической башне аэровокзала. По телескопическому мосту-коридору, выдвинувшемуся навстречу кораблю, пассажиры прямо из салона лайнера перешли в залы аэровокзала. Тут кто-то из журналистов узнал Рема Арно… Его тотчас окружили плотным кольцом. Зажурчали механизмы съемочных камер. Оставив Рема отвечать на вопросы корреспондентов, Ив отправился узнать подробности дальнейшего пути на Кергелен. Оказалось, что авион с Кергелена еще не прибыл. Его ждут через несколько минут. Обратно он полетит через полчаса. Когда Ив возвратился с этим известием в зал, где покинул Рема Арно, импровизированная пресс-конференция еще продолжалась. Кольцо любопытных вокруг Рема стало даже шире и плотнее. Ив не без труда проник внутрь кольца. Рем невозмутимо отвечал на очередной вопрос:

— …Нет, мы не предполагаем полностью освобождать Антарктиду от ледяного панциря. Более того, мы надеемся, что антарктический ледник с течением времени затянет раны, которые наш эксперимент нанесет ледниковому щиту. Уничтожение и даже резкое сокращение запасов льда в Антарктиде чревато серьезными последствиями для климата Земли. Антарктида — кухня погоды южного полушария. Кроме того, вам, конечно, известно, что антарктический лед — ценное полезное ископаемое, гигантский источник пресной воды, источник водорода — основы нашей энергетики. Да, вот, кстати, — продолжал Рем, заметив вернувшегося Ива, — чтобы наш эксперимент не привел к нежелательным последствиям для Земли, КОВОС послал в Антарктиду своих контролеров. Вот один из них — Ив Маклай. В случае каких-либо осложнений он может наложить вето на весь эксперимент. Еще неизвестно, состоится ли что-нибудь. Поэтому не советую торопиться в Моусон.

Взгляды присутствующих обратились в сторону Ива.

— Создается странное впечатление, — заметила одна из корреспонденток, с некоторым высокомерием глядя на Ива поверх больших темных очков, — что КОВОС начинает ставить себя выше всех остальных организаций, как планирующих, так и реализующих планы. Вот вы назвали цифры, — она повернулась к Рему, — подготовка Антарктического эксперимента стоила безумно дорого. И вдруг появится кто-то, — она кивнула в сторону Ива, — и все отменит. Ничего себе плановое хозяйство в масштабе планеты!

— Уверяю вас, — без улыбки ответствовал Рем, — что все происходит именно в строжайшем соответствии с планами. Не забывайте: КОВОС — Комитет восстановления и охраны среды — высшая инстанция, ответственная за то, чтобы в нашем с вами доме — на нашей планете — можно было жить. Жить нам с вами и нашим потомкам. Мы подчас не отдаем себе отчета, что сделали инженеры КОВОСа за последнюю сотню лет. В конце прошлого века только заводы и энергетические установки планеты ежегодно выбрасывали в атмосферу полтора миллиарда тонн золы и около полумиллиона тонн сернистого газа. Содержание кислорода катастрофически уменьшалось. Большие города были на грани агонии. А сейчас… Если бы не КОВОС, мы с вами не имели бы возможности провести сегодня эту милую встречу. Наше поколение просто не родилось бы. Я один из авторов Антарктического проекта, но, уверяю вас, если мой молодой друг, — он снова указал на Ива, — или кто-либо из его коллег наложит вето, я не стану протестовать. Их вето будет лишь означать, что эксперимент надо подготовить более тщательно, сделать более безопасным для людей Земли. Любой эксперимент был и остается всего лишь экспериментом.

— И вы не испытаете горечи, досады, если кто-нибудь захочет помешать осуществлению вашего проекта? — снова спросила корреспондентка в темных очках.

— Если кто-то из КОВОСа — нет, — твердо сказал Рем.

— О, они тоже ошибаются, и уж, во всяком случае, склонны к перестраховкам, — заметила другая корреспондентка. — Недавно кто-то из инспекторов КОВОСа закрыл пляжи на острове Гуам. Чистейшая вода, а пляжи закрыты. Нельзя плавать… Почему? — она посмотрела на Ива.

О закрытии пляжей Гуама Ив не знал. Это известие неприятно поразило его. Значит, Вилен не сказал всего.

Так как все умолкли и теперь смотрели на Ива, он вынужден был что-то ответить.

— К сожалению, ничего не могу сказать, — начал он, — я впервые слышу, что пляжи закрыты… Без сомнения, на то есть какая-то важная причина. В последние годы КОВОС редко прибегает к подобным мерам. Что же касается антарктического эксперимента…

— Оставьте вы эту многозначительную таинственность! — крикнул кто-то сзади. — «Впервые слышу»… Сотрудник КОВОСа, обладающий правом наложить вето на Антарктический эксперимент, не знает, что происходит под носом Главной базы КОВОСа. Кто поверит в такую наивность?

— Но я действительно не знаю, что вы имеете в виду, — тихо сказал Ив. — По-моему, у вас нет оснований не верить мне. Простите, я не знаю, с кем имею удовольствие говорить…

— А, неважно, — невидимый собеседник рассмеялся. — Захотите — узнаете без труда.

Теперь общее внимание приковал невидимый оппонент Ива. Все начали тесниться к нему, и кольцо, окружавшее Рема, распалось.

Рем поднялся и взял Ива под руку.

— Пойдемте, — сказал он, — их интересы уже переключились на другое. Не удивлюсь, если многие из них вместо Моусона отправятся завтра на остров Гуам.

Проходя вслед за Ремом сквозь толпу журналистов, Ив услышал:

— …Пустячок — подводная свалка с контейнерами старинных ядов. Запасик такой, что может уничтожить все население Тихоокеанской области. Так вот они работают… — Голос был тот же.

Ив закусил губы, но не позволил себе оглянуться.

* * *

Через час они с Ремом уже летели из Коломбо на юг. Небольшой авион шел на высоте всего лишь десяти километров. Внизу расстилалась сплошная пелена облаков, по которой быстро скользила косая крестообразная тень авиона. Под облаками катились тяжелые валы Индийского океана. Его пустынная поверхность медленно перемещалась на экране в передней части салона. Приближались «ревущие сороковые» — зона вечного непокоя в воздушной оболочке планеты; ледяное дыхание Антарктики сталкивалось здесь с теплыми, влажными ветрами тропических широт.

Иву приходилось бывать на Кергеленской базе КОВОСа, и теперь он рассказывал об островах Рему, который летел туда впервые:

— Когда-то — в начале прошлого столетия и еще раньше — в водах Кергеленского сектора Антарктики жило множество китов, а на прибрежных скалах были лежбища морских слонов, котиков, гнездились миллионы птиц. К середине XX века все это было почти полностью истреблено. Биологам удалось восстановить часть фауны сектора. Они работали в тесном контакте с нашей базой. Интересно, что киты и дельфины долгое время избегали заплывать в Кергеленский сектор. Даже молодые дельфины, воспитанные в дельфинариях Кергелена, покидали эту акваторию, едва их выпускали на свободу. Биологи долгое время не догадывались о причинах. Указали ее сами дельфины. Молодая косатка, выращенная в дельфинарии и отпущенная на свободу, несколько раз возвращалась на станцию и условным сигналом поднимала тревогу. Вначале ее не могли понять, но потом догадались, что она зовет последовать за ней.

Направили исследовательскую подводную лодку, и косатка привела ее в квадрат, расположенный в нескольких десятках миль к югу от архипелага. Там косатка стала нырять, указывая место погружения. Лодка погрузилась, и биологи обнаружили на дне настоящую пустыню. Все живое было уничтожено на огромной площади. В центре этого «кладбища» находились останки корабля, глубоко ушедшего в ил. Так и не удалось установить, был ли корабль торпедирован во время последней войны или специально затоплен, чтобы похоронить на дне океана страшный груз, который в нем находился. Работы по ликвидации «подарка» из прошлого века продолжались много лет. Погибло несколько инженеров КОВОСа, погибла и косатка, указавшая затопленный корабль смерти. Всем им — людям и киту — был воздвигнут памятник в городке биологов на южном берегу Главного острова. Если хотите, можем завтра посмотреть его.

— Да, обязательно побываю там, — задумчиво сказал Рем. — Теперь припоминаю: я слышал об этой истории. Это было довольно давно…

— Около сорока лет назад.

— Я еще учился в школе, — Рем усмехнулся чуть смущенно. — Я ведь гораздо старше вас, Ив.

— Мне двадцать восемь, — сказал Ив и тоже почему-то смутился.

— Ну вот видите: почти в два раза. Немного завидую вам.

Некоторое время они молчали, следя за маленькой тенью авиона, стремительно скользящей по бескрайней пелене облачного слоя.

— Словно уже началась Антарктика, — тихо заметил Ив. — До нее еще далеко. А до Кергелена?

Ив бросил взгляд на часы.

— Еще часа два полета.

— Столько же, сколько летели до Коломбо.

— Мы быстро привыкаем ко всё большим скоростям, — сказал Ив. — Скорости вчерашнего дня начинают казаться слишком малыми. А ведь этот авион летит гораздо быстрее звука.

— Нашим потомкам и скорость света покажется недостаточной.

— Если они отправятся к другим галактикам…

— Они обязательно полетят туда, — кивнул Рем. — Только это будет особый полет… они найдут способ сжимать пространство.

— Трудно представить.

— Представить вообще невозможно — наш мозг настроен на трехмерные категории. Однако обосновать математически уже можно. Остается развернуть формулы в проект особого аппарата, а дальше — дело технологии.

— Проект фотонного корабля существует двести лет, — возразил Ив. — Тем не менее такой корабль еще не построен.

— Не построен главным образом потому, что в нем нет большой надобности. Одному поколению звезд на нем не достигнуть. А внутри Солнечной системы мы успешно обходимся без него. Фотонные корабли, вероятно, будут созданы, но революции в космических перелетах они не совершат. Думаю, что человечество вступит на звездные трассы с принципиально новыми типами аппаратов. Но это наступит не раньше второй половины будущего века, после того, как наши внуки приведут в порядок Землю и освоят ближний космос.

— Жаль, что так нескоро.

— Вы доживете, Ив.

Ив не ответил. Он вдруг снова вспомнил сцену в аэропорту Коломбо. «Подводная свалка с контейнерами старинных ядов…» «Так они работают…» Чувство горечи и тревоги, охватившее его тогда, не проходило. Интересно, кто этот человек? Ив так и не видел его лица… Наверно, его можно узнать по голосу, если они когда-нибудь встретятся. Человек говорил на американском сленге, но с заметным акцентом. Голос был высокий, резкий, с каким-то поскрипыванием, а тон — высокомерный, даже враждебный. С таким откровенным недружелюбием Иву еще не приходилось сталкиваться.

По мере того как работы КОВОСа превращались в серию процедур по текущей очистке и контролю за состоянием атмосферы и вод планеты, интерес к ним со стороны основной массы жителей Земли постепенно угасал. Строгие правила, которыми руководствовались контролеры, все чаще вызывали обиды, раздражение, даже сопротивление со стороны тех, чьи планы и дела КОВОС обязан был контролировать. Об этом знал Высший Совет экономики, знала Академия наук, знал Высший Совет Планирования Будущего — орган наивысшей координации в масштабе всей планеты — верховный «рулевой» космического корабля — Земли.

В соответствии со старинным статутом, КОВОС был контрольным органом этой последней — верховной инстанции, занимавшей самую высокую ступень иерархической лестницы, сосредоточившей в себе все организации, которым народы Земли доверили управление планетой. Но КОВОС, расходуя огромные средства, казалось, ничего не давал взамен — ведь чистота воздуха и прозрачность вод стали привычными и естественными для новых поколений. Океаны, подернутые маслянистой нефтяной пленкой, дымное удушающее марево смога над городами стали для жителей Земли атрибутами истории — почти такими же, как костры инквизиции и войны… Чего не случалось в минувшие времена, пока человечество не вышло на рубеж новой эры!

«Мы — как кондиционер в жилом помещении, — часто повторял Вилен, — пока исправен, его просто не замечают». Конечно, рядом с теми, кто трудится на переднем крае науки, кто производит материальные ценности, создает моря энергии, «мусорщики планеты» малозаметны. И все-таки…

— О чем задумались, Ив? — Голос Рема прозвучал необычно мягко. — Уж не о вашем ли оппоненте из Коломбо?

Ив даже вздрогнул от неожиданности: «Мысли, что ли, читает?» Он удивленно взглянул на своего соседа.

— Угадали, об этом тоже…

— Не стоит сохранять в памяти. Пройдет еще немало времени, прежде чем мудрость станет достоянием всех людей Земли. Мудрость, а с ней — подлинный такт и гармония в отношениях каждого к каждому. Это будет величайшим достижением эпохи, в которую мы едва вступили. Но думаю, даже и спустя столетия отдельные «аномалии» в человеческих взаимоотношениях все же будут возникать. Каждый из нас слишком сложен, и, вероятно, это не так уж плохо.

— Конечно, вы правы, — задумчиво сказал Ив. — И все же… В школах этим вопросам уделяют столько внимания.

— Уделяют… Тем не менее во всех случаях серьезных испытаний — ответственных исследований, работ на внеземных станциях — члены будущих творческих коллективов проходят проверку психологической совместимости. Повторяю, интеллект каждого из нас — великое неведомое, бесконечность, к тому же таящая в себе в каких-то формах и опыт бесчисленных минувших поколений с его положительными и отрицательными сторонами… Радикально перестроить все это, создать надежный заслон реминисценциям прошлого одной системой школьного воспитания — пусть даже самого совершенного — за короткий срок жизни нескольких поколений невозможно.

— Вы не очень высоко оцениваете нравственные качества нынешнего поколения, Рем?

— Оцениваю так, как они того заслуживают. Я реалист и не верю в чудеса. Было бы странно ожидать, что за сто лет на Земле возникнет новое поколение, идеальное во всех отношениях. В этом направлении сделано немало, но предстоит сделать неизмеримо больше Я работал со многими людьми и хорошо представляю, как далеки были некоторые из них оттого идеала, на который ориентировано нынешнее школьное воспитание. Разумеется, все это не в меньшей степени относится и ко мне самому.

— А где вы работали до Антарктического проекта, Рем? Знаю, что участвовали в экспедициях на Марс.

— Это еще во времена далекой молодости, — он усмехнулся, — я окончил одну из старейших горных академий Земли — в Ленинграде. Потом несколько лет стажировался как геофизик в Новой Зеландии. Там меня заинтересовала глубинная энергетика планет, которая и стала моей основной специальностью. Работал в большинстве районов, где были действующие вулканы, — на Камчатке, в Японии, на острове Ява, на Сицилии. «Гасил» вулканы. Участвовал в строительстве многих геотермических электростанций — в Сибири, в Тибете, на Огненной Земле. Год провел на Луне; был в двух марсианских экспедициях… Вот память о второй из них, — он провел широкой ладонью по своему лицу, — обморожение. Но геотермическая станция на Марсе до некоторой степени и мое детище… Последние годы — во Всемирной Академии наук: работа над Антарктическим проектом, еще над одним проектом, который мы скоро представим на утверждение Высшего Совета Планирования Будущего…

— А что за проект? — Ив повернулся к своему спутнику, потому что Рем вдруг резко оборвал рассказ.

— Что-то произошло, — сказал Рем, прислушиваясь. — Это моторы… Их не было слышно.

— Вероятно, началось торможение и шум моторов догоняет нас. Скоро Кергелен.

— Но почему нет сигнала на табло?

Однако в тот же момент табло осветилось: обычное предупреждение о посадке, метеосводка, информация о ближайших рейсах из аэропорта Кергелен.

— Капитан авиона включил табло с опозданием по крайней мере на пятнадцать секунд, — покачал головой Рем.

— Вы водили авион? — поинтересовался Ив.

— Да. И космические корабли — тоже. Но вы спросили о последнем проекте. Он также для будущего века. А возможно, и для более далекого времени. Если быть предельно кратким, это проект использования глубинной энергии планеты для исправления кое-каких географических «ошибок». Как вам, конечно, хорошо известно, Ив, на некоторой глубине от земной поверхности находится особая пластичная зона; мы ее называем астеносферой. Процессы, которые там происходят, ответственны за рост гор, за образование впадин морей. Если доберемся до этой зоны сверхглубокими скважинами и шахтами, мы получим в руки ключи от горообразования. Представляете? Можно будет ускорить поднятие одних территорий и погружение других. Например, в короткий срок осушить значительные участки шельфа — мелководных отмелей, опоясывающих континенты, и, таким образом, значительно увеличить полезную площадь суши. Можно будет без труда менять направление стока крупных рек, можно погрузить часть пустынного пояса Земли и создать там неглубокие внутренние моря. Словом, реализация этого проекта даст людям неисчерпаемые возможности при всякого рода перестройках лика планеты. А будущие поколения неминуемо столкнутся с необходимостью таких перестроек. Возьмите хотя бы Сахару. За сто лет люди отвоевали едва ли десять процентов ее площади. Все остальное по-прежнему пустыня, где нелегко работать и трудно жить. А если создать в центре Сахары моря… Кстати, об этом писали еще в девятнадцатом веке.

— Да. Но тут и КОВОСу есть над чем призадуматься, — заметил Ив.

— Знаю. Знаю и то, что академик Вилен не будет в числе сторонников скорой реализации подобного проекта.

— Вы считаете нас консерваторами?

— Отнюдь. Но последствия таких преобразований слишком серьезны. Кроме бесспорных плюсов наверняка будут и минусы. Все это надо учесть, взвесить, обсудить. Кроме того, материальные затраты, огромный расход энергии. Земных источников пока недостаточно. Повторяю, это работа для будущих поколений.

В салоне потемнело. Авион нырнул в облака, закрывающие небо над Кергеленом десять месяцев в году.

* * *

Кергелен встретил ураганом. Первые свирепые порывы южного ветра обрушились на них еще в аэропорту. Ив и Рем не без труда преодолели открытое пространство в несколько десятков метров, отделявшее место остановки авиона от приземистого металлического корпуса аэровокзала. Почти горизонтальные струи холодного дождя хлестали в лицо. Вместе с дождем ветер нес мелкие крупинки льда, и они секли лицо, как струи песка. Под ногами на гладком бетоне летного поля скользила снежная каша. Сумрачный вечер, стремительно плывущие низкие тучи, пустынная, каменистая равнина, полого снижающаяся на юг к океану… Лишь ряды сигнальных огней на летном поле да тусклые светильники у входа в аэровокзал напоминали о присутствии человека в этой пронзительно холодной каменной пустыне, насквозь продуваемой ледяным ветром. Внутри за двойным тамбуром, в низких комнатах кергеленского аэровокзала ждал привычный уют — тепло, яркий свет невидимых ламп, пушистые ковры, мягкие кресла, сверкающие металлом и хрусталем бары.

Пока Ив и Рем ждали вагончик местного метро, который должен был доставить их в Южный поселок на базу КОВОСа, яростные удары ветра слились в непрерывный гул урагана. Он проникал внутрь, несмотря на звукоизоляцию, заставлял вибрировать стены и цветные пластины объемных диапозитивов с видами архипелага, которыми были украшены коридоры и холлы. Но на диапозитивах сверкало солнце, искрилась голубая гладь океана, фиолетовая дымка вереска окутывала скалы, а за металлическими стенами аэровокзала все тонуло сейчас в непроглядной воющей мгле.

Стартовал авион, которым прилетели Ив и Рем, потом еще один, а затем дежурный, появившись сразу на многих экранах, объявил о закрытии аэропорта Кергелен.

— До конца урагана, — пояснил дежурный и подмигнул с экрана Иву.

* * *

Ураган не утихал трое суток. Ив несколько раз пытался связаться с Виленом, но безуспешно. Лишь на третий день удалось выяснить, что академик улетел на одну из космических станций.

— Что-то не ладится у Одингвы, — объяснял с экрана видеосвязи Риш, он снова дежурил на центральном посту Главной базы. — Возникли непредвиденные обстоятельства, и Вилен решил посмотреть лично.

— Какие обстоятельства?

— Точно не знаю.

— Глава КОВОСа летит на одну из космических станций, а дежурный диспетчер Главной базы не знает причины. Не верю, Ришар.

— Ты, кажется, воображаешь, что Вилен каждый раз докладывает мне, куда и зачем он отправляется.

— Во всяком случае, убежден, что сейчас ты точно знаешь, где он, и у тебя есть с ним прямая связь.

Риш на экране пожал плечами.

— Вот именно, — продолжал Ив, — мне начинает не нравиться таинственность, которой стали окружать некоторые операции КОВОСа. Взять хотя бы миссию Одингвы… Когда я хотел узнать подробности, все, и ты в том числе, пытались отделаться пустыми отговорками. Теперь, оказывается, на помощь Одингве отправился сам Вилен.

Созвездие

— О какой помощи ты говоришь? — спросил с экрана Риш, глядя куда-то в сторону.

— Ты прекрасно понял. Выезд Вилена в одну из оперативных групп, да еще за пределы Земли — событие чрезвычайной важности. Вот почему он не хотел сам ехать в Антарктиду и послал меня. Происходило что-то более важное.

— Преувеличиваешь, дружище.

— Нисколько. Кстати, а почему закрывают пляжи на островах северо-западной части Тихого океана?

— Никто ничего не закрывает.

— А на острове Гуам?

— А, на Гуаме… Какое-то локальное загрязнение. Один из подводных рудников…

— Там нет близко подводных рудников.

— Что ты привязался с допросом, — не выдержал Риш. — Подумаешь, Гуам! Большая земля! Пляжи закрывали и раньше. И не только на Гуаме.

— Я там работал, — тихо сказал Ив. — Это мой сектор — перед отпуском. Понимаешь? Естественно, это меня волнует. Я хотел туда вернуться, но Вилен…

— Знаю… Успокойся. Ничего серьезного.

— Слушай, Риш, в день моего возвращения из Европы ты упомянул об одном квадрате — с сюрпризом. Это не там?

— Я уже не помню. Мало ли у нас сюрпризов… — Риш снова глядел куда-то в сторону.

— Ну, хорошо, — со вздохом сказал Ив. — Я отключаюсь. Передай Вилену, что завтра или послезавтра я вылетаю в Моусон. Нас тут задержал ураган. С началом Антарктического эксперимента пока без изменений: по плану. Да, и последнее: как там Дари?

— Все в порядке. Просила не беспокоиться.

— Не мог бы ты позвать ее на минуту к экрану?

— К сожалению, нет.

— А почему?

— Ее здесь нет.

— А где она?

Изображение на экране вдруг потеряло резкость, но Ив успел заметить, что глаза Риша забегали.

— Она… она… Ей пришлось уехать.

— Куда?

— Видишь ли, она… на Гуаме. Вилен послал.

— Когда?

— Вчера утром. Перед отлетом к Одингве. Завтра она должна вернуться.

— Так, — произнес Ив, внимательно глядя на экран, — значит, на Гуаме… Передай ей привет, когда будешь говорить с ней сегодня.

Риш смущенно заморгал.

— Кстати, — продолжал Ив, — как дела с твоим отпуском? Когда уезжаешь?

— Я пока решил… задержаться… отложил немного, — запинаясь, сказал Риш. — Понимаешь, Вилен просил.

— Понимаю, — кивнул Ив. — Ну, счастливо! — И он выключил видеоэкран.

Рем, который присутствовал при этом разговоре, усмехнулся:

— Академик Вилен не хочет отпустить на заслуженный отдых одного из своих помощников?

— Чепуха, — сказал Ив. — Страшная чепуха! У Риша понизился общий тонус. Началась апатия… Вилен сам при мне напоминал ему об отпуске.

— Ну, ваш приятель не показался мне особенно утомленным — ни сегодня, ни когда он провожал вас. А вот вы чем-то встревожены.

— Вовсе нет, — возразил Ив, но сам подумал, что Рем, конечно, прав. И еще подумал, что это была ошибка, тогда… при возвращении… Надо было сказать Вилену более твердо, что он хочет вернуться к подводному поиску. Тогда он сразу очутился бы в центре событий, а не сидел без дела тут, на Кергелене.

* * *

Ураган прекратился ночью. Ив, проснувшись, сразу понял, что что-то изменилось. Исчезла чуть ощутимая вибрация стен, к которой он уже привык за последние дни, и было удивительно тихо. Ив глянул на часы. Стрелки показывали восемь утра. Значит, на Главной базе уже полдень. Дари, вероятно, возвратилась с Гуама. Ив нажал кнопку на маленьком пульте у изголовья. С легким шелестом поднялась штора и… Ив вынужден был зажмуриться. Таким ярким показался свет, ворвавшийся в комнату. Не желтоватое — «дневное» — освещение поселка, спрятанного под огромным прозрачным куполом из армированной металлом пластмассы, а настоящий свет дня, в котором угадывались и яркая синева неба, и даже солнечные лучи.

Ив стремительно вскочил и подбежал к окну. Прозрачный купол над поселком был раздвинут. В обрамлении серебристых металлических конструкций густо синело безоблачное небо, и лучи еще невидимого солнца освещали край исполинского «окна», распахнутого над улицами и крышами Южного поселка. Ив опустил стекло в окне своей комнаты и полной грудью вдохнул ледяной, пронзительно чистый воздух, от которого чуть закружилась голова.

В полдень, перед тем как покинуть Кергелен, они с Ремом поехали на южный берег острова, в поселок биологов. Выдался один из тех редчайших дней, счет которым на Кергелене ведут по пальцам. Так сказал совсем юный техник, ведавший наземным транспортом базы КОВОСа. Он и посоветовал им воспользоваться для поездки ярко-красным электромобилем-вездеходом.

— Старая машина, зато надежная, — заверил техник, похлопывая по исцарапанной помятой кабине. — По дорогам и без дорог пойдет против любого здешнего ветра. — А эти, — он кивнул на новые машины, которыми был заполнен небольшой ангар, — снесет, как букашек.

— Но сегодня тихо, — заметил Рем, с сомнением поглядывая на громоздкий красный вездеход.

— Хо! — почему-то обрадовался техник. — У нас тут все может измениться за десять минут. Берите, не сомневайтесь!

Созвездие

Вездеход, несмотря на размеры, оказался довольно юрким и послушным в управлении. Ив благополучно провел его по узким улочкам поселка и через широко раздвинутые сегодня ворота въездного шлюза вывел на бетонную дорогу, ведущую к югу — в сторону побережья океана.

Дорога плавными петлями огибала темные скалистые гряды, между которыми лежали поросшие вереском низины. Ярко светило солнце, и снег, выпавший за три дня непогоды, уже почти всюду успел растаять. Полосы его белели лишь кое-где в затененных углублениях скал. Ехали около часа. Рем молча глядел на голые каменистые увалы, пустынные и суровые даже в ярких лучах полуденного солнца. Ив думал о последнем разговоре с Главной базой. Что-то они от него скрывают. И Риш, и Вилен… Но почему? Может быть, он в чем-то ошибся? Но когда и в чем? Квадраты океанического дна, которые он обследовал последние два года, не содержали особых «сюрпризов». Останки давно затонувших судов эпохи пара, глубоко ушедший в ил корпус старинного парусника, обломки примитивного пассажирского самолета середины прошлого века… Все было осмотрено, запечатлено на голограммах, точно нанесено на карту дна. Никакого практического или научного интереса эти останки не представляли, поэтому их оставили на своих местах. Отчеты о работах и карты Ив сдал в хранилище первичной документации КОВОСа. Пропустить что-нибудь существенное на обследованной площади он решительно не мог. Вот разве только тот неразгруженный авианосец. Но и он был позднее обезврежен. Возможно, что-то затаилось по соседству, где были лишь предварительные рекогносцировки и где работали стажеры?… В конце концов, океаническое дно все еще остается великим неведомым.

Там тысячи загадок, там скрыты следы многих былых преступлений. Затопление смертоносных грузов, ядовитых отходов производства, практиковавшееся в прошлом веке, тоже являлось преступлением. Его последствия создали угрозу для всего человечества, даже для неродившихся поколений.

В первые десятилетия деятельности КОВОСа свалки бетонных контейнеров с радиоактивными отходами, стойкими ядами, сжиженными ядовитыми газами были врагом номер один. Они обычно располагались на больших глубинах, их местонахождение не всегда было точно известно, а поиск и уничтожение этих чудовищных «посылок» прошлого отнимал множество времени и сил и почти всегда граничил с риском. Большая часть таких «свалок» была ликвидирована еще в первую половину века, однако не исключено, что кое-где они могли и сохраниться. Сейчас они стали еще более опасными, ибо бетонные контейнеры давно отслужили свой век, деформированы громадным давлением воды, разрушены заключенными в ней солями. И если что-либо подобное притаилось на дне возле острова Гуам…

Ив стиснул зубы и попытался сосредоточить все внимание на дороге, которая теперь петляла среди красноватых и черно-фиолетовых скал.

Наконец, преодолев небольшой подъем, вездеход выбрался на узкое базальтовое плато, и тотчас справа и слева за темными зубцами застывшей лавы открылась яркая синева фиордов. Далеко на западе, за синей каймой фиорда Суэйнс, поднимался широкий усеченный конус горы Росса — самой высокой вершины архипелага, почти до подножия покрытой льдами и снегом. Среди покрова снегов темнела чаша огромного кратера.

— Вам повезло! — заметил Ив, притормаживая вездеход, — Росс почти никогда не открывает вершины.

— А вы бывали вблизи его кратера? — поинтересовался Рем, вылезая из вездехода.

— Да. В кратере лед. Я не заметил никаких признаков вулканической активности.

— Как и на остальных вулканах этого архипелага. — Отойдя в сторону, Рем сделал несколько глубоких вздохов, потом закрыл глаза и замер без движения.

Ив подождал, пока он закончит упражнение.

— Горячие источники есть у подножия Центрального плато. Недалеко от геотермической станции.

— Это я знаю, — сказал Рем. — Извините меня, что отключился так внезапно. Сами вы не занимаетесь индийской гимнастикой?

Ив отрицательно покачал головой:

— Только в школе. Потом не хватило терпения.

— А я — всю жизнь. Йога не отнимает много времени, но позволяет постоянно сохранять гибкость мышц и ясность мысли. Есть упражнения, позволяющие снять любую усталость.

Ив подумал, что, может быть, через десятилетия он обратится к этой системе, а пока… Вслух он только сказал:

— Я предпочитаю плавание.

— Тоже неплохо, — согласился Рем, забираясь в вездеход. — Но индийский комплекс надежнее. Особенно высшие циклы.

— А какими циклами овладели вы?

Рем помедлил с ответом:

— Мне удалось подняться довольно высоко по ступенькам этой системы.

— Третий цикл? А может быть, даже четвертый?

Рем чуть заметно улыбнулся:

— Прибавьте еще.

— Неужели пятый? Но тогда вы…

— Мне удалось пройти все ступени. У меня высшая степень приобщения к таинствам йоги.

Ив не смог скрыть изумления:

— Высшая… Признаться, не думал, что ее можно достигнуть за одну человеческую жизнь… в нашу эпоху.

— Именно в нашу эпоху это и стало возможным.

— Вы, вероятно, единственный на Земле.

— Нет. Но нас немного.

— Еще бы… Как же все-таки вам удалось?

— Это совсем не трудно, если заниматься систематически и целеустремленно. Когда-нибудь расскажу вам подробнее… и, может быть, смогу снова вернуть вас к этой системе. Кстати, она мне очень помогла в марсианской экспедиции.

Ив все еще не мог успокоиться:

— Высшая ступень йоги! Значит, для вас нет ничего невозможного. Вы можете читать и мысли, не так ли?

— Иногда, — он улыбнулся, — но стараюсь не делать этого.

— Теперь мне понятно…

— Что понятно? — поднял брови Рем.

— Ваше отношение к людям… К большинству людей.

— Нет, — сказал Рем очень серьезно. — Не в этом дело… Однако не пора ли ехать? Далеко еще?

— Не очень. Поселок за дальним зубчатым мысом.

— Мне приходилось бывать во многих вулканических областях, — заметил Рем, когда красный вездеход снова покатился по плато, — но таких мрачных мест не припоминаю. И это в ясный солнечный день. Воображаю, что творится здесь во время ураганов, прилетающих из Антарктиды!

— Весь полуостров Жоффр таков, — кивнул Ив. — Два цвета — черный и красный. Самое суровое место архипелага. Со стороны океана сплошь высокие скалистые обрывы, как вот эти — под нами. Совсем нет растительности, только черные потоки застывшей лавы да слои красного шлака. Единственный подступ с моря — крошечная бухта Антарктики. И в ней поселок.

— Почему же биологи облюбовали именно эту часть архипелага?

— Здесь занимаются биологией океана. На дне среди прибрежных скал жизнь необычайно богата. Тут сохранились редчайшие представители субантарктической фауны, до которых люди в двадцатом веке просто не смогли добраться.

Дорога круто свернула вниз, к маленькой синей бухте, зажатой в полукольце черно-красных обрывов. На берегу бухты серебристой полусферой лежал поселок биологов — самый южный населенный пункт архипелага Кергелен.

— А памятник там. — Ив остановил вездеход и указал на высокий скалистый мыс, который замыкал бухту с востока.

От черных, окаймленных бурунами скал в синеву неба была устремлена серебристая башня-стрела. Рем некоторое время смотрел молча.

— Это превосходно, — тихо сказал он наконец. — Сколько динамики в спирали тел — людей и дельфинов. Порыв к подвигу передан удивительно зримо. Какой огромный талант.

— Это Теор. Его скульптуры украшают здание Дворца космонавтики. В молодости он провел несколько лет на Кергелене. Но неужели отсюда вы различаете сами скульптуры, Рем?

— Конечно. Вижу очень отчетливо. А вы разве нет?

— Я только знаю, что они там есть. Я ведь не один раз бывал возле самого памятника. У вас удивительная дальнозоркость.

— Нет. Нормальное зрение. Но я умею управлять им.

* * *

Красный вездеход все-таки подвел. Он неожиданно остановился примерно в километре от поселка, невдалеке от того места, где ответвлялась дорога на мыс к памятнику. Несмотря на все усилия, включить двигатель не удалось.

— Откровенно сказать, я предполагал что-либо подобное, — заметил Рем, когда стало ясно, что двигатель замолчал всерьез и надолго.

— Предчувствие?

— Просто недоверие к музейным экспонатам. Хорошо еще, что этого не случилось раньше.

— Вызовем электромобиль из поселка биологов?

— Стоит ли? До поселка десять минут ходьбы. Погода превосходная. У вас не очень много дел в поселке?

— На час, не более.

— Тогда идите в поселок, а я прогуляюсь к памятнику и через час присоединюсь к вам.

— Зачем вам ходить пешком, — запротестовал Ив. — Отсюда до памятника не меньше трех километров. Пойдемте со мной, а из поселка за несколько минут доберетесь к памятнику на электромобиле.

Рем с улыбкой покачал головой:

— Мы с вами засиделись во время непогоды. Я с большим удовольствием пробегу этот путь и по дороге посмотрю поближе кергеленские лавы. До встречи через час!

И, не дожидаясь ответа, он побежал к развилке дороги легко и быстро, чуть касаясь носками гладкой поверхности бетона.

Когда Ив спустился к входному шлюзу поселка, серый комбинезон его спутника уже исчез за грубоотесанными каменными плитами, окружавшими площадку памятника.

В поселке биологов Ив должен был только ознакомиться с текущим контролем чистоты вод в Кергеленском секторе. Уже более десяти лет этот контроль осуществлялся здесь биологами при помощи специально натренированных дельфинов. Сотрудники КОВОСа время от времени лишь проверяли организацию и результаты контроля. База КОВОСа на Кергелене работала в тесном контакте с Биологическим институтом, тем не менее Вилен просил Ива побывать в институте и подробно узнать о состоянии дел в Кергеленском секторе.

Судя по картам и графикам, все было в порядке. Пробы воды из разных квадратов этой части Индийского океана, приносимые в специальных капсулах дельфинами, не показывали загрязнения выше допустимых норм.

— Если КОВОС заострит требования, наметятся несколько участков, где придется прибегнуть к особым мерам, — сказал в заключение Главный координатор института, — а пока у нас все в норме.

— Требования к чистоте вод субантарктической зоны будут повышены в ближайшие годы, — объявил Ив, — это объясняется многими причинами.

— Знаю. — Главный координатор выключил настольный проектор, на котором демонстрировал карты и графики. — Мы, биологи, тоже заинтересованы в этом. Но работы прибавится. И вам и нам. Вокруг многих островов снова придется показывать ореолы загрязнения.

— Металлы?

— Не только. Стойкие химические соединения, созданные человеком еще на заре расцвета химии в прошлом веке. Вся биосфера планеты проникнута ими. Их постоянно выдувает ветрами из почвы, они оседают из стратосферы, куда были заброшены взрывами в прошлом веке. Пройдут столетия, прежде чем люди от них окончательно избавятся. Сейчас они, вероятно, уже не представляют особой опасности, но… все зависит от того, какое их содержание считать допустимым. А это покажет лишь опыт последующих поколений.

— Именно поэтому КОВОС и добивается заострения требований, — заметил Ив.

— Конечно, конечно. Но оно повлечет за собой модернизацию очистных сооружений, а следовательно, огромные затраты. Здесь, в Субантарктике, институты и наблюдательные станции с этим не справятся. Придется привлекать технологов.

Ив решил изменить тему.

— Кергелен находится в зоне возможного падения ледяных обломков, если Антарктический эксперимент не удастся. У вас все предусмотрено?

— Конечно. В часы запуска в наземных сооружениях останутся только дежурные. Остальные будут находиться в подземных помещениях. Здесь это просто. Даже в тоннелях нашей подземной электрической дороги можно без труда поместить всех жителей архипелага. Но, надеюсь, риск получить глыбу льда на голову не очень велик?

— Все на это надеются, — усмехнулся Ив.

— Кроме того, глыбы льда, вероятнее всего, просто испарятся в случае обратного падения на Землю.

— Вот этого никто точно не знает. Случаи падения на Землю ледяных ядер комет известны. Они приводили к крупным катастрофам.

— Вы имеете в виду Тунгусский феномен начала прошлого века?

— Хотя бы и его.

— Насколько могу припомнить, для него выдвигались и иные объяснения.

— Выдвигались. Но если на Кергелен обрушится рой ледяных глыб, не вышедших на орбиту, «Тунгусский феномен» здесь может повториться.

— Надеюсь, всерьез нам это не угрожает?

— Авторы эксперимента тоже надеются, и тем не менее…

— В нужный момент мы примем необходимые меры.

— Итак, — полушутливо резюмировал Ив, — на сегодняшний день ваш институт не располагает информацией, которая могла бы хоть в какой-то степени заинтересовать КОВОС.

— Рад был бы доставить вам удовольствие, — улыбнулся Главный координатор, — но… Всю информацию вы и так регулярно получаете через свою Кергеленскую базу. «Хоть в какой-то степени», - задумчиво повторил он, глядя поверх головы Ива. — Подождите-ка… Хотя это и не имеет к вам прямого отношения, но, кажется, вашей базе мы сообщили… А может, и не сообщили… Вы что-нибудь слышали о новой, не известной до сих пор болезни дельфинов?

— Эпидемия?

— Нет. Всего два случая. Пока два случая. Но оба с летальным исходом.

— И что это такое?

— Мы сами не знаем. Возбудителей или даже причину заболевания установить не удалось.

— В чем дело?

— Месяца три назад в нашем дельфинарии появился больной дельфин — из неосвоенных. Никто его никогда не тренировал. Но он, конечно, как и большинство дельфинов, контактировал не раз с нашими воспитанниками. Он явно приплыл в дельфинарий за помощью. «Дикари» часто появляются у нас, и в случае необходимости мы им помогаем. К сожалению, этому помочь было уже нельзя. У него начинался паралич, и через несколько дней он погиб. Вскрытие не показало никаких патологических изменений. Ни в одном органе. Дельфин был еще молодой. Гибель без видимых причин?… Одна из наших биологинь заинтересовалась этим случаем. Она очень долго изучала мозг погибшего животного, наблюдала за дельфинами, которые контактировали с больным. И — ничего… Ни один из наших дельфинов не заболел. Однако ей удалось выяснить, откуда прибыл больной дельфин. Она направила в те места одного из наших, воспитанных в дельфинарии. Он должен был разыскать больных, если они там еще были, и привести в наш дельфинарий. Она хотела продолжать исследования. Кое-кто из наших биологов посмеивался над ее энтузиазмом, но…

— Но, — повторил Ив, почему-то взволнованный этим рассказом.

— Но, — продолжал Главный координатор, — неожиданно она получила второго пациента. Им оказался наш дельфин, тот, которого она послала на розыски. Наш никого не привел с собой — видимо, не встретил больных. Однако у него оказались симптомы того же заболевания, от которого погиб первый дельфин. И через несколько дней не стало и его. Снова паралич и снова никаких видимых причин болезни.

— Кроме его путешествия?

— Да. Но само по себе оно не может рассматриваться как причина. Дельфины, воспитанные в нашем дельфинарии, плавают по всем океанам. Мы уже уточняли в других институтах: с подобными заболеваниями дельфинов наука столкнулась впервые.

— Откуда же приплыл первый дельфин?

— Очень издалека. Какие-то острова в северо-западной части Тихого океана. Впрочем, локализация могла быть только приблизительной. Наши сведения базируются на данных, сообщенных одним дельфином другому.

— Как зовут эту женщину, которая занималась заболевшими дельфинами?

— Нора Рокк.

— Я хотел бы поговорить с ней.

— К сожалению, это невозможно. Она в отпуске где-то в северном полушарии и вернется не ранее, чем через полгода.

* * *

Ив думал об этом разговоре в течение всего пути с Кергелена в Моусон.

Два случая загадочного заболевания. Возбудитель не найден. И опять северо-западная часть Тихого океана… Вилен распорядился закрыть пляжи Гуама… Конечно, все это могло быть случайным совпадением… Надо обязательно поговорить с Виленом из Моусона. Он, вероятно, уже вернулся на Главную базу. И — с Дари… С Дари Ив попытается связаться сегодня же, как только они прилетят. Снова всплыли в памяти последние недели работы перед отпуском. Ив со своей группой обследовал дно у южных побережий Японии. Они базировались на самом северном из островов Бонин. Ежедневные погружения. «Прочесывание» на «блюдцах» однообразной илистой равнины дна. Нашли несколько ранее неизвестных судов, почти занесенных песком и илом. Все это был XIX век. Одно судно оказалось интересным по конструкции, его передали подводным археологам. Потом обнаружили тот авианосец, затопленный в последнюю войну. В его трюмах находился запас бомб со всякой мерзостью. Часть бомб была в критическом состоянии. Предстояла длительная операция по разгрузке авианосца и уничтожению груза, но Вилен неожиданно распорядился расформировать группу Ива. Большинство инженеров были направлены на север Атлантического океана, а Иву поручили рекогносцировочные маршруты по восточному краю Марианской впадины. Эти маршруты не дали ничего интересного, потом — полугодовой отпуск.

Во время отпуска в сообщениях экспресс-информации упоминалось о последней находке, сделанной группой Ива. Высший Совет экономики счел слишком опасной разгрузку авианосца, и специальный отряд подводных строителей подкопал грунт под кораблем и глубоко похоронил его останки в толще песков и ила под четырехкилометровым слоем воды. Это место теперь показано особым знаком на всех картах дна, а квадрат океана взят под специальное наблюдение постами КОВОСа… Может быть, все-таки виновник тревоги — похороненный авианосец? Но зачем скрывать это от Ива?

Несмотря на то, что более трех тысяч километров отделяют затерянный в океане Кергелен от ледяных побережий восточной Антарктиды, этот отрезок пути показался Иву и Рему самым коротким. Четырехместный авион-ракета «кварк-5» Кергеленской базы КОВОСа, приспособленный для полетов не только в атмосфере, но и в околоземном космическом пространстве, стремительно наращивая скорость, вынес их далеко за пределы земной атмосферы, чтобы через несколько минут орбитального полета начать плавное снижение по ветви гигантской параболы к фиордам Земли Эндерби. Там, на освобожденном ото льдов скалистом плато, сложенном древнейшими гранитами Земли, находилась столица Шестого континента — город первопроходцев, ученых, полярников — самый южный город планеты — Моусон, названный в честь знаменитого исследователя ледяного континента.

Через полчаса после старта с Кергелена «кварк-5» плавно опустился на обледенелый бетон аэропорта в Моусоне и, обгоняемый быстрой поземкой, покатился к одному из полусферических оранжевых ангаров, окаймлявших гигантским кольцом пустынное летное поле. Огромные размеры авиапорта странно противоречили царящей тут пустоте. Обрамленные сигнальными огнями взлетные полосы были совершенно пусты; нигде никакого движения; ни людей, ни наземного транспорта. Только обледенелый бетон, тонкие злые вихри поземки, безмолвные оранжевые полушария ангаров и мутно-серое небо, чуть перламутровое там, где должно было находиться солнце.

— Настоящий край земли! — заметил Ив. — Зачем здесь такой огромный аэропорт? Авионы дальних рейсов тут, видимо, редкость?

— Это один из наиболее совершенных аэропортов планеты, — возразил Рем. — А пустота только кажущаяся. Думаю, что дальние авионы сейчас тут садятся и взлетают каждые пять — десять минут… Вот следом за нами уже подходит какой-то межконтинентальный лайнер.

Ив взглянул в указанном направлении. Прорвав облака, быстро шел на посадку большой, сияющий разноцветными огнями короткокрылый ракетный корабль.

— Почему же такая пустота на летном поле?

— Здесь всё под землей и внутри ангаров. Это Антарктида, друг мой. К тому же теперь тут зима. Думаю, что мороз на открытом воздухе сейчас не менее пятидесяти градусов и с ветром. Моусон, несмотря на свои размеры, тоже город в основном подземный. Сейчас наш «кварк» въедет в шлюз наземного ангара, и мы с вами попадем в более привычную обстановку и температуру. В Антарктиде последние годы широко используется опыт строительства, применяемый на других планетах, только без противометеоритной защиты. Жилые, рабочие и общественные здания полностью изолированы от внешней атмосферы, в них поддерживается микроклимат умеренных широт. И это правильно. Ведь обстановка здесь, а особенно южнее — на ледяном куполе, — мало отличается от условий, например, на Марсе.

Движение «кварка» замедлилось. Красная стена огромного ангара была уже совсем близко. Раздвинулись ворота «шлюза», и «кварк» вместе со струями снежной поземки очутился в небольшом, ярко освещенном помещении. Тотчас ворота за ним закрылись, а впереди раздвинулись следующие. Во втором «шлюзе» снега на бетонном полу уже не было. Прошли еще две камеры, разделенные массивными раздвижными дверями, и «кварк» оказался в огромном, очень высоком, ярко освещенном зале, где кроме него находилось еще не менее десятка авионов разных размеров. Между аппаратами сновали люди в легких комбинезонах и проходили группы пассажиров в обычных дорожных костюмах.

— Вот вам современная Антарктида, — сказал Рем.

Ив промолчал, но подумал, что тут действительно многое изменилось. В памяти всплыла занесенная снегом обсерватория на ледяном куполе, где он проходил одну из своих студенческих практик. Они по нескольку месяцев бывали отрезаны от внешнего мира, и условия работы им диктовала погода. А теперь даже Кергелен, который они с Ремом только что покинули, показался ему менее обжитым, чем эта далекая южная земля, воздушные ворота которой ничем не уступали аэропортам больших городов умеренной зоны.

* * *

В Моусоне их ожидала масса работы. Надо было уточнить все детали проведения эксперимента. Согласовать условия со многими организациями, как непосредственно принимающими участие в подготовке, так и с теми, кто мог оказаться в угрожаемой зоне, в случае если запуск будет неудачным. Заседания экспертных комиссий следовали одно за другим, и почти во всех Иву приходилось участвовать.

Состоялось несколько полетов над районом запуска, но они, как ни странно, не произвели на Ива особого впечатления. Подготовительные работы были сосредоточены на глубине под двухкилометровой толщей льда; на поверхности лишь темные контуры глубоких кольцевых траншей намечали границы ледяных глыб, которым предстояло в недалеком будущем совершить небывалый взлет в космическое пространство. Глыбы были покрыты с поверхности слоем особого синтетика; он должен был замедлить испарение льда при прохождении сквозь атмосферу. Синтетик по окраске почти не отличался ото льда, а прикрытый сверху слоем свеженаметенного снега, ничем не выдавал своего присутствия, несмотря на то, что авион летал над районом эксперимента на высоте всего сотни метров.

Во время полетов Ив еще раз убедился, что полигон запуска представляет собой настоящую ледяную пустыню. В радиусе тысячи километров вокруг не было ни поселков, ни метеорологических станций, ни обсерваторий. Лишь наземные сооружения глубоких шахт, по которым строители спускались под лед, и ледяные аэродромы возле них. Теперь, в связи с близким окончанием работ, последние авиовы вывозили демонтированное оборудование, автоматику, освобождающихся строителей.

В последнем полете над районом эксперимента принимал участие и Рем. В салоне авиона было шумно. Участники полета, возбужденные приближением решающего дня, оживленно переговаривались, спорили, строили прогнозы. Лишь Рем, как всегда невозмутимый и более молчаливый, чем обычно, спокойно сидел рядом с Ивом, время от времени посматривая в иллюминатор на плывущую внизу ледяную пустыню. Уже несколько дней, как и обещали метеорологические прогнозы, над Землей Эндерби стояла ясная и почти безветренная погода с сильными морозами. Красноватое солнце, поднимающееся на несколько часов над северным горизонтом, озаряло холодным лиловато-оранжевым светом чуть волнистую белую равнину. Косое освещение особенно рельефно подчеркивало узоры трещин и заструг. Сверху волны далеких ледяных увалов казались золотистыми, а тени в понижениях — фиолетовыми. Над районом эксперимента авион снизился и, сбавив скорость, сделал несколько кругов над каждым из ледяных цилиндров, подготовленных к транспортировке в космос. Шахтные сооружения были уже демонтированы, ледяные аэродромы опустели, и лишь узор следов на снегу да безмолвные черные зевы шахт напоминали о том, что здесь что-то происходило.

После многих бесед с Ремом Ив смог по-настоящему оценить размах и значение Антарктического эксперимента. Ничего подобного на Земле еще не предпринималось. Двенадцать тысяч ракетных установок, подведенных под каждый ледяной массив, должны будут оторвать гигантские куски ледникового щита Антарктиды, пронести их сквозь оболочку атмосферы и водрузить на четырех разных орбитах, удаленных на десятки тысяч километров от Земли. Эти ледяные глыбы станут основаниями для строительства крупных внеземных станций, население которых составит десятки тысяч человек.

— Хочу представить себе это место после запуска и не могу, — сказал кто-то за спиной Ива.

— Ничего особенного, — послышалось в ответ, — глубокая воронка более двух километров в поперечнике, в ней озеро горячей воды, которое вскоре замерзнет.

— Четыре воронки и четыре озера?

— Если бы! Боюсь, дело ограничится одной, а все остальные мы сделали впустую.

— КОВОС?

— Конечно. Недаром их представитель все время летает с нами.

— Тс-с…

Рем, внимательно глядевший в иллюминатор, повернулся к Иву:

— Начнем вот с этого блока. Гляциологи детально исследовали все четыре подготовленных массива и этот считают наиболее надежным. Я так не считаю, но… вчера решили, что этому быть первым.

Ив склонился к иллюминатору. Внизу, подчеркнутое косым освещением, чернело глубокое кольцевое ущелье. Стены его вертикально уходили в глубь льда. Их верхняя кромка казалась алой, ниже алый цвет сменялся фиолетовым, а дальше все тонуло в непроглядной тьме. Казалось, гигантский кольцевой нож прорезал тут ледяной панцирь плато.

— Как это сделали? — тихо спросил Ив.

Рем чуть заметно усмехнулся:

— Это было проще всего: испарили лед лазерным лучом…

Отстраняясь от иллюминатора, Ив заметил, что все участники полета, вытянув шеи, глядят вниз на тот блок, которому суждено было стать первым.

* * *

Последний вечер перед началом Антарктического эксперимента Ив провел один. Рем и большинство членов комиссии уже улетели на командный пункт, откуда осуществлялось дистанционное управление запуском. Там шла последняя проверка аппаратуры. Ив вместе с председателем комиссии — одним из вице-президентов Всемирной академии — и представителями центральной экспресс-информации должен был лететь завтра утром. Из своего номера в отеле «Южный полюс» он еще раз — в который раз! — попытался связаться с Виленом. Но академик на Главную базу еще не возвратился, и дежурный диспетчер ничего не мог сказать о месте его пребывания. Этого диспетчера Ив почти не знал и не стал сдаваться с ним в подробности. Риша на Главной базе тоже не было, а Дари, судя по всему, еще находилась на острове Гуам. Где искать Дари на Гуаме, Ив не знал.

Захватив на всякий случай легкий шерстяной плащ, Ив вышел из отеля на ярко освещенную улицу Моусона. «Южный полюс» находился в наземной части города, прикрытой гигантским куполом из литого сверхпрочного стекла, армированного титановым каркасом. Свод купола, залитый светом невидимых ламп, казался красновато-синим и имитировал окраску вечернего неба средних широт. Скоро на нем заискрятся первые звезды. Сейчас с улицы, освещенной вечерними огнями и вспышками реклам, «небо» казалось очень далеким, хотя Ив хорошо знал, что оно находится всего лишь в полусотне метров от ресторана, расположенного на крыше десятиэтажной коробки «Южного полюса». В вечерние часы улицы центра закрывались для наземного транспорта и во всю ширину были заняты потоком прохожих, В пестрой и довольно шумной толпе большинство составляли приезжие. Среди них преобладали строители, задержавшиеся в Моусоне до окончания Антарктического эксперимента, было много представителей публичной информации, которые, как и предсказывал Рем, не смогли проникнуть дальше Моусона. Попадались и просто любопытные; эти, зная о готовящемся эксперименте и располагая свободным временем, по собственной инициативе приехали поближе к месту небывалого запуска.

Ив подумал, что, пожалуй, город слишком переполнен любителями сильных ощущений. Из всех населенных пунктов южного полушария Моусон был самым близким к эпицентру эксперимента. В случае неудачи ему угрожала наибольшая опасность. Правда, вероятность ее была невелика, и однако… едва ли следовало скапливаться здесь такой массе людей. После катастрофических эпидемий прошлого века население Земли снова растет. Последние годы это стало особенно заметным. Например, тут, за южным Полярным кругом. И в то же время для работ, проводимых КОВОСом, людей постоянно не хватает.

Заглянув в одно из многочисленных кафе, Ив обнаружил свободные места у стойки бара. Он вошел и попросил чашку крепкого кофе и рюмку коньяка. Тоненькая голубоглазая девушка, почти ребенок, с русыми волосами и очень белой кожей северянки из Европы, пробежав худенькими пальцами по блестящим кнопкам автоматов, с застенчивой улыбкой придвинула ему поднос с чашкой дымящейся черной жидкости и маленьким серебряным бокалом. Потягивая крепкий ароматный кофе, Ив заметил, что миниатюрная барменша с любопытством наблюдает за ним.

Когда он отодвинул чашку, она быстро подошла и спросила, не надо ли ему что-нибудь еще. Он вежливо поблагодарил и, поймав ее взгляд, спросил, как ее зовут.

— Ода, — с готовностью ответила она и, потупившись, добавила: — А я вас знаю. Вы — Ив Маклай из КОВОСа. Правда?

— Откуда вы меня знаете? — искренне удивился Ив.

— Я работала вместе с Дари — вашей сестрой. Мы с ней жили вместе в Мериде на полуострове Юкатан в прошлом году. Я не раз видела, как она разговаривала с вами по видео. Я о вас знаю почти все, — добавила она и смущенно улыбнулась.

— Вы археолог?

— Ой, что вы! Я после нормальной школы. И еще не решила, кем стать. Поработала с археологами и приехала сюда. Чтобы быть поближе… Ну, понимаете? К тому, что случится завтра.

Ив не смог удержаться от улыбки:

— А что вас интересует в завтрашнем эксперименте?

— Ну что вы! Ведь такое проводится впервые. И если бы я могла, я бы…

Она не кончила, но Ив понял, что скрывалось за ее восклицанием. Если бы она могла, она добралась бы до самого командного пункта или еще дальше. Сколько людей, особенно молодежи, рассуждает сейчас так же, как она!

— Вы давно в Моусоне? — спросил Ив, с интересом глядя на нее.

— Уже две недели.

— И вам нравится?

— Откровенно сказать, не очень. Но я еще поработаю тут. Будет невежливо, если я уеду сразу после окончания эксперимента.

— Да, пожалуй. А скажите, Ода, вы не думали о том, чтобы поискать какое-нибудь интересное занятие, например, в КОВОСе. Ведь КОВОС…

— Ой, что вы! — быстро перебила она. — Я не гожусь для этого. Я и дома-то, пока была маленькая, и потом в школе больше всего не любила заниматься уборкой.

Ив закусил губы. Это как раз то, о чем говорил Вилен.

— Нынешняя молодежь ищет, где полегче, — неожиданно вмешался сосед Ива за стойкой. — У вас в КОВОСе работа тяжелая, грязная, опасная к тому же. А им бы порхать… Вот как она — с экватора на полюс.

— Но мы совсем не ищем легкого пути, — возразила девушка, и ее взгляд, еще мгновение назад мягкий и немного смущенный, стал колючим и резким. — Уверяю вас, на Юкатане было совсем нелегко. Там очень-очень жарко. Я работала строителем. Мы восстанавливали древний храм, и многое надо было делать вручную…

— Игра, — презрительно скривился сосед Ива. — Вот ты попробовала бы обрабатывать землю, хотя бы на огороде, ухаживать за домашними животными, вести хозяйство. Восстанавливала древний храм! Подумаешь! Кому он нужен?

— Людям, но, конечно, не таким, как вы! — отрезала девушка и, густо покраснев, отвернулась.

— Простите, а сами вы чем занимаетесь? — вежливо поинтересовался Ив, поворачиваясь к собеседнику.

— А я — сам по себе. Я из несогласных. Живу собственным трудом. Вместе с семьей.

— Так называемый свободный фермер?

— Или так называемый «иждивенец цивилизации». Вы ведь так нас чаще называете, — он резко акцентировал слово «так».

Ив некоторое время внимательно приглядывался к нему. Крупная, чуть сутулая фигура с широкими плечами. Большая, угловатая голова с резкими чертами лица. Колючий взгляд маленьких, глубоко посаженных глаз. Суровая складка между кустистыми светлыми бровями, глубокие морщины вокруг рта. Коротко остриженные седеющие волосы. Старомодный, немного мешковатый темный костюм, потертый на локтях и на коленях. Высокие, до колен, сапоги из грубой замши. Его большие красные руки тяжело опирались о стойку бара.

— Ну что? Не приходилось раньше встречаться с такими? — насмешливо спросил он наконец, не глядя на Ива.

— Нет, почему же, — спокойно возразил Ив. — У меня есть друзья среди свободных фермеров.

— Подумать, даже друзья. А вот мои друзья все такие же, как я сам.

— Дело вкуса, — пожал плечами Ив.

— А эти ваши друзья из моего «племени» откуда родом?

— Некоторые живут в Австралии.

— Интересно… А поточнее?

— Северо-запад. Там есть такой поселок Джексенвилль.

— Ба-ба… Чудеса, да и только! И я оттуда. Да кого же вы там знаете?

— Например, Роберта Ройки.

— Роба? И я его знаю. Ну этот хоть и из наших, но чудак! Книги пишет.

— Да, он известный писатель.

— Так если бы писал дельное! А он — о том, что будет. А будет или не будет, почем он знает?

— Он — писатель-фантаст, поэтому и пишет о будущем.

— Баловство это! Чистое баловство. Что будет, того никто точно знать не может. Вот взять хотя бы завтрашний день… Получится это у них или не получится?

— Вы об эксперименте? Должно получиться.

— А я вот думаю, что нет. Спросите почему? А потому, что первый блин всегда комом. Вам самому блины печь приходилось?

Ив отрицательно покачал головой.

— А я пек. Знаю. А тебе, красотка, приходилось? — повернулся свободный фермер к голубоглазой барменше, которая с интересом слушала разговор.

— Нет.

— Вот вам, пожалуйста! И еще называется девка. — Он ударил по стойке тяжелой ладонью. — И вспомните завтра мои слова, слова Фёда Бала — не выйдет это у них… Не выйдет.

— Так зачем же вы сюда приехали? — спросил Ив. — Ведь если «не выйдет», как вы утверждаете, тут может быть опасно. Я имею в виду — в Моусоне.

— А я сам посмотреть хочу. Я человек смелый. У нас все смелые. Настоящие парни только среди нас и остались. Ну и бабы, конечно, тоже. Мы ведь все сами делаем. Вот этими руками. И все умеем. А они… — Он презрительно глянул направо и налево. — Да отключи тут кто сейчас тепло, и свет, и воду, ведь половина запросто пропадет, потому что ничего делать не умеют. Вот как она. — Он кивнул на юную барменшу. — Ведь она только и может, что кнопки нажимать, а случись ей самой кофе готовить…

— Неправда, — возмутилась девушка. — Я умею…

— Кофе-то готовить! — Он громко захохотал.

— По-моему, вы несколько преувеличиваете, — заметил Ив. — Конечно, привыкнув жить с удобствами, современные люди во многом зависят от техники, автоматов. Но ведь они сами создали все это и в случае необходимости сумеют поправить, восстановить.

— Нет, меня вы не разубедите, — угрюмо сказал Фёд Бал. — Я всю жизнь полагаюсь не на автоматы, а вот на это. — И он потряс своими тяжелыми красными руками. — Они-то меня никогда не подведут.

— Так зачем все-таки вы сюда приехали? — снова спросил Ив. — Если говорить серьезно!

— А я правду говорю. Посмотрю, как оно не выйдет, и потом на весь свет кричать буду, что хозяина нет, что добро портят. Вода, что есть ценнее ее? А ее километрами кубическими — в космос! Да хорошо бы в космос для дела, а тут псу, простите меня, под хвост.

— Ну, вода эта никуда с Земли не денется, — с улыбкой заметил Ив. — Особенно если эксперимент не удастся. Все прольется дождем. И на вашу ферму тоже.

— А моей ферме лишние дожди ни к чему.

— Пусть так. Ну, покричите, что неправильно сделали, а потом что? Эксперимент все равно повторят.

— Не повторят. Если все кричать начнут, не повторят. И в тех, кто теперь командует, верить перестанут. И тогда настоящих хозяев в Высший совет изберем.

— Вот что! Но ведь вас же мало, Фёд.

— Больше станет, если вот так добром бросаться будете. С нами многие пойдут.

— Никто с вами не пойдет, — крикнула вдруг Ода. — Неправда это, что вас будет больше! Молодежь не пойдет с вами. Молодежь от вас бежит и не возвращается на фермы. Я-то знаю. Молодежь с теми, кто завтра нажмет кнопку там… на ледяном плато.

— Видали, — презрительно сказал Фёд Бал. — Она знает! Откуда ты можешь знать?

— Я тоже выросла на ферме — только на севере, в Скандинавии. Мой отец, как вы… Но мы все — братья и я — мы не будем продолжать его работу. И когда отцу станет трудно, он покинет ферму, будет жить с кем-то из нас, и поля его фермы снова зарастут лесом.

Странно, что Фёд Бал не нашелся сразу, что ответить. Он сгорбился еще больше и принялся барабанить толстыми пальцами по краю стойки. Потом пробормотал со вздохом:

— Потому что глупые. Только поэтому. Все твердят, что люди умнеют, а они глупеют. Да…

Он поднялся и, кивнув Иву, тяжело ступая, вышел из кафе.

Ив взглянул на Оду и рассмеялся:

— Вот вы какая! Спасибо за помощь!

— Ну что вы! В чем я вам помогла?

— В споре. Ваш пример убедил его больше, чем все мои слова.

— Просто его дочка тоже убежала с фермы. Я уверена.

Ив поднялся.

— Уже уходите, — грустно сказала Ода. — Посидели бы еще.

— Нет, мне пора.

— А завтра? — голос ее дрогнул. — Вы ведь, наверное, будете там? Далеко?

— Буду.

— Ой, — глаза ее снова заискрились, — а вы не могли бы?…

— Что?

— Взять меня с собой. Он развел руками.

— Ну, ладно, — сказала она грустно, — по крайней мере, приходите… на обратном пути, после всего.

— Хорошо, — кивнул он, не предполагая, что не сможет выполнить свое обещание.

* * *

К полудню на командном пункте все было готово. Оставались последние минуты до начала Антарктического эксперимента. Члены комиссии уже заняли свои места в полукруглом подземном зале, высеченном внутри гранитного нунатака [1] в ста километрах от эпицентра запуска. Здесь собрались представители всех верховных органов, которым народы Земли доверили управление планетой: знаменитые инженеры, выдающиеся ученые, мудрые администраторы. Ив был одним из самых молодых среди них, тем не менее ему предложили место в первом ряду, возле Рема, который сидел рядом с председателем комиссии — вице-президентом Всемирной Академии наук. Перед вице-президентом на пульте управления выделялись четыре больших красных кнопки. Это были кнопки запуска ледяных массивов. Но сегодня должна была сработать лишь одна — таково было требование КОВОСа, и Ив присутствовал тут как полномочный представитель этого важнейшего органа, ответственного за жизнь и здоровье жителей Земли.

В ярко освещенном зале царила напряженная тишина. Лица собравшихся были очень серьезны, на некоторых читалось волнение. Даже вице-президент академии с трудом скрывал беспокойство и, оглядывая присутствующих из-под нахмуренных седых бровей, нервно потирал пухлые розовые руки.

— Готовность пять минут, — бесстрастно объявил голос в одном из динамиков. Присутствующие замерли, и взгляды многих устремились к большому центральному экрану пульта управления, на котором пока расстилалась лишь снежная равнина под ярко-синим куполом неба.

— А погода портится, — сказал кто-то. — Ветер усиливается, и горизонт начинает заволакивать.

— Успеем, — словно про себя заметил вице-президент. — Синоптики предсказали изменение погоды через полтора часа, а нам достаточно десяти минут.

— Если все пройдет успешно, — снова сказал кто-то сзади.

— Сейчас не нужны лишние слова, — мягко возразил вице-президент, и опять все замолчали. В тишине стали слышны удары метронома, отсчитывающего последние секунды перед запуском.

— Готовность две минуты, — прозвучало под низкими сводами.

Снова все замерли, и теперь уже все взгляды обратились к центральному экрану.

— Моусон? — негромко спросил вице-президент.

— Моусон — готовность сто процентов, — тотчас отозвался один из динамиков.

— Благодарю.

И снова удары метронома, звучащие теперь подобно гонгу.

Ив бросил быстрый взгляд на Рема. Лишь он один казался невозмутимым. Он даже не глядел на центральный экран. Подперев ладонью подбородок и слегка прищурившись под темными очками, он следил за показаниями контрольных приборов.

— Готовность минута!

В зале послышался тяжелый вздох.

У Ива мелькнула мысль, что вздохнули сразу все присутствующие. Ив затаил дыхание. Последние секунды… Ряд громких цифр — и с последней вице-президент нажал кнопку на пульте.

Сначала Иву показалось, что ничего не произошло, но тотчас же белая равнина в центре экрана начала горбиться, над ней стал расти ледяной купол, быстро превратившийся в высокую голубоватую колонну. Колонна поднималась все стремительнее, и вдруг из-под нее вырвались гигантские клубы пара, сверкнуло ослепляющее пламя, и на экране заклубился исполинский смерч, скрывший и саму ледяную равнину и синее небо над ней.

Послышались звонки, на пульте замигали ряды сигнальных ламп, зазвучали голоса, сообщающие серии цифр, вспыхнули и осветились боковые экраны. На мгновение Ив потерял представление, что, собственно, происходит. Но члены комиссии сидели молча, и Рем спокойно переводил взгляд с одного светового табло на другое.

И вдруг Ив интуитивно понял, что случилось нечто непредвиденное, нечто такое, чего присутствующие не ждали. Резкое движение руки Рема, шелест голосов за спиной, негромкий, но назойливый писк какого-то сигнала, перекрывший все остальные звуки. Ив быстро взглянул на Рема. Сплетенные пальцы его рук были судорожно сжаты, а напряженный взгляд устремлен на один из боковых экранов. Ив отыскал глазами этот экран. На нем, на фоне синего неба, протянулся широкий дымный шлейф, который впереди, там, где должна была находиться ледяная колонна, закручивался винтом.

Снова послышались серии цифр. Теперь они звучали тревожно и сбивчиво.

— Кажется, не сработала часть ракетных аппаратов, — громко сказал кто-то.

— Включали корректирующие двигатели? — спросил вице-президент, наклоняясь к Рему.

— Нет, — резко ответил тот, — это лед. Нарушилась целостность массива. Сейчас колонна начнет разрушаться.

— Что предпринимаем, ваше мнение, коллеги? — Вице-президент обвел быстрым тревожным взглядом присутствующих.

— Десять секунд на решение, — добавил Рем.

— Надо уничтожить, — сказал кто-то.

— Да…

— Да…

— Может быть, удастся вывести на орбиту хоть часть массива?

В этот момент дымная спираль на экране разделилась на две.

— Уничтожаем, — громко сказал Рем. — В нашем распоряжении не более пяти секунд.

Так как вице-президент еще колебался, Рем протянул руку и сам нажал кнопку с черной обводкой. Тотчас в голове дымной спирали, разделившейся уже на несколько тонких нитей, сверкнула яркая искра и стало набухать белое облако, быстро превратившееся в тяжелую серую тучу.

— Ну вот и все, — послышалось сзади.

— Нет, — резко возразил Рем. — Автоматика не сработала, а мы опоздали. Возможно, даже вероятно, падение больших глыб льда и металлических обломков. Необходимо объявить общую тревогу.

— Предполагаемый радиус разлета? — быстро спросил вице-президент.

Рем указал на табло:

— Вот высота, на которой уничтожен объект, а это — радиус. Моусон в угрожаемой зоне. Падения могут начаться через пять — семь минут.

— Объявляйте.

— Уже объявлена.

— Остается ждать итогов, — нервно рассмеялся кто-то.

— Вероятность повреждения искусственных сооружений невелика, — сказал вице-президент, — а людей, если, конечно, все выполнили требования инструкции, — ничтожна.

— Итак, полная неудача? — спросили сзади.

— В связи с условиями, выдвинутыми КОВОСом, да, — задумчиво произнес вице-президент. — Это своего рода ультиматум академика Вилена: только в случае успешного вывода на орбиту первого блока после анализа итогов — второй запуск. Поскольку первый блок вывести не удалось…

Он умолк и пожал плечами.

— Значит, первая неудача поставила под сомнение весь эксперимент?

— Антарктический эксперимент с самого начала предусматривал четыре запуска, — спокойно сказал Рем. — Четыре, а не один. Авторы проекта с самого начала допускали, что из четырех запусков полностью успешным может оказаться только один. Позиция академика Вилена поставила всех нас в очень жесткие рамки, поэтому мы долго колебались, какой блок выбрать для первого запуска. И ошиблись.

— Что вы предлагаете? — спросил вице-президент.

— Я считаю, что запуск мог бы быть продолжен в соответствии с первоначальным планом. У нас остались три полностью подготовленных объекта и есть еще время. Но сейчас, по-видимому, все зависит от мнения представителя КОВОСа. Если он считает, что в создавшейся ситуации эксперимент должен быть приостановлен, я не стану возражать. И, вероятно, никто из высокой комиссии тоже.

— Можно было разговаривать, если бы тут находился сам академик Вилен, — заявил один из членов комиссии, — а сейчас все это пустая трата слов.

— Но здесь полномочный представитель Вилена с правом решающего голоса, — возразил вице-президент. — Давайте выслушаем и его мнение.

Все взгляды устремились на Ива.

«Вот оно, то, о чем говорил Вилен, — мелькнуло у него в голове, — кажется, сейчас все зависит от моего слова. Вилен тогда упомянул о способности нестандартно мыслить… А могу ли я мыслить нестандартно? Как поступить?»

В зале наступила полная тишина, члены комиссии напряженно ждали, и вдруг в эту тишину ворвался резкий тревожный голос, шедший с одного из экранов:

«Экстренное сообщение. Купол наземной части Моусона пять минут назад сильно поврежден падением космического объекта. В городе пожары. Связь прервана».

Члены комиссии заговорили все разом. Многие поднялись со своих мест.

«Это решение, — подумал Ив. — И оно пришло само. Вилен оказался прав…» Ив вдруг вспомнил Оду: «Что, если она не воспользовалась подземным убежищем?!»

— Заседание закрывается, — громко сказал вице-президент. — Но в связи с разрушениями в Моусоне нам всем пока придется остаться здесь.

Созвездие

— Подождите, — раздался резкий голос Рема. Наклонившись к переговорному устройству, он что-то спросил и поднял руку, требуя тишины. Все смолкли. На одном из боковых экранов появилось лицо директора публичной информации.

— По вашей просьбе повторяю экстренное сообщение: «Падение неопознанного космического объекта на город Моусон произошло в двенадцать часов пятьдесят восемь минут по местному времени. В двенадцать пятьдесят восемь… В городе большие разрушения и пожары. Туда уже направлены группы спасателей».

Рем снова поднял руку.

— Все слышали? В двенадцать часов пятьдесят восемь минут… За две минуты до нашего запуска. Катастрофа в Моусоне никак не связана с Антарктическим экспериментом.

— Заседание продолжается, — объявил вице-президент. — Слушаем мнение коллеги Ива Маклая.

Ив повернулся к Рему:

— Время возможного падения неуничтоженных обломков первого объекта уже истекло, не так ли?

— Да, — сказал Рем, с интересом глядя на него.

— Можем мы получить информацию о последствиях?

— Конечно.

Рем снова наклонился к микрофону. Ив не расслышал того, что он сказал, но тотчас же центральный экран запестрел сериями цифр, а инженер, появившийся на одном из боковых экранов, коротко сказал: «Нет».

— На обитаемых участках угрожаемой зоны, где был установлен контроль, падений не зарегистрировано, — сказал Рем.

— Как представитель КОВОСа я считаю, что Антарктический эксперимент может быть продолжен, — громко объявил Ив. — Сегодня же… Сейчас же, поскольку время, отведенное для него, еще не истекло.

— Есть возражения? — спросил вице-президент.

Ответом было молчание.

— Тогда продолжаем…

Последовавшие полчаса были, пожалуй, самыми трудными в жизни Ива. Он не сомневался в своем праве принять решение, но отчетливо понимал, какую тяжесть ответственности принял на себя, может быть, вопреки желанию Вилена. Он почти не слышал переговоров членов комиссии с контрольными постами, последней проверки готовности, счета времени. Он страстно желал лишь одного — чтобы все это кончилось как можно скорее. Когда вице-президент протянул руку, чтобы нажать кнопку второго запуска, Ив зажмурился, а потом стал глядеть не на экраны, а на Рема. На этот раз Рем оставался спокойным до конца, до того момента, когда вице-президент, поднявшись, пожал ему руку и громко поздравил с успехом.

Тут все заговорили сразу, перебивая друг друга, и только Ив сидел молча, страшно вдруг ослабевший и думал о том, что теперь надо как можно скорее вернуться в Моусон и найти Оду.

Рем выбрался из толпы, окружившей его и вице-президента, подошел к Иву и положил руку ему на плечо.

Ив поднял глаза.

— Все, — сказал Рем, — пошли. Сейчас начнется пресс-конференция.

— Так он летит? — тихо спросил Ив.

— Конечно. Уже на орбите.

— А сколько?

— Почти весь запущенный массив. Более девяноста процентов. Начинаем новую эпоху строительства в ближнем космосе! — И, наклонившись к самому лицу Ива, тихо добавил: — Спасибо от имени всех авторов проекта. Спасибо, что поверил.

* * *

В Моусон Ив попасть так и не смог. Там уже велись восстановительные работы, но из района эксперимента связь с ним была затруднена. Иву удалось только узнать, что наземная часть города пострадала довольно сильно, отель «Южный полюс» и прилегающие кварталы разрушены. Причина катастрофы и число жертв еще уточнялись. Выяснить судьбу Оды Ив не успел. Сразу же после рекогносцировочного полета к эпицентру запуска он получил распоряжение Вилена немедленно прибыть на Главную базу КОВОСа. Он вылетел тотчас же — первым рейсом через Австралию. Этим же рейсом улетала и часть членов комиссии. Рем был в числе провожавших. Ему предстояло задержаться в Антарктиде еще некоторое время. Он был включен в состав комиссии, которая расследовала причины катастрофы в Моусоне.

— Жду на следующий запуск, — сказал он на прощание Иву, крепко пожимая руку.

— Думаю, что мне никогда больше не поручат подобной миссии, — с грустной усмешкой ответил Ив. — Тем не менее хотел бы обратиться к вам с просьбой.

— Сделаю все, что в моих силах.

— Спасибо, Рем. Вы вскоре попадете в Моусон. Попытайтесь разыскать там одного человека… одну девушку. Я, конечно, не знаю, что с ней. Она работала в баре вблизи отеля «Южный полюс». Я запрашивал о ней, но…

— Понимаю. Как ее зовут?

— Ее звали Ода. Маленькая голубоглазая блондинка лет семнадцати… откуда-то из Скандинавии. Перед приездом в Моусон работала в Мексике с археологами, с моей сестрой. Больше я о ней, к сожалению, ничего не могу сказать, но…

— Все понял. По приезде в Моусон сразу же наведу справки и сообщу вам. Но куда сообщать?

— Вероятно, на Главную базу КОВОСа.

— Тогда ждите быстрых известий, Ив.

— Спасибо, Рем. Прощайте.

— До новых встреч, друг мой. Надеюсь, вскоре я смогу начать ваше приобщение к таинствам йоги.

На последней ступеньке трапа Ив оглянулся. Рем с непокрытой головой продолжал стоять внизу у трапа. Резкие порывы ледяного ветра лохматили его густые темные волосы. Он придерживал руками очки и, поймав взгляд Ива, улыбнулся. Унося в памяти его прощальную улыбку, Ив шагнул внутрь авиона.

Вечером того же дня Ив торопливо шел по обсаженной олеандровыми кустами аллее к круглому белому зданию Главной базы. Светила полная луна, и тихо шелестели широкие листья пальм.

Зная характер Вилена, Ив ожидал бури. Однако все получилось иначе.

Несмотря на поздний час возвращения, Вилен ждал его в своем рабочем кабинете. Академик выглядел очень усталым и сильно постаревшим. Печально покачав головой в ответ на приветствие, он жестом предложил ему сесть в кресло напротив себя.

Ив напряженно ждал, сжав пальцы и закусив губы, но Вилен молчал и как будто позабыл о его присутствии. Ив совсем растерялся. Никогда еще он не видел Вилена таким. И вдруг, неизвестно почему, у Ива возникла мысль, что состояние Вилена никак не связано с Антарктическим экспериментом, что на Базе должно было что-то произойти. Что-то трагическое.

— Что-нибудь случилось, Учитель? — тихо спросил Ив. — Я ведь не ошибся?

— Да, мой мальчик. Боюсь, что случилось непоправимое. И виноват я.

Ив мгновенно понял все.

— Дари?! — воскликнул он в ужасе.

— Да.

— Она еще жива?

— Жива, но состояние очень тяжелое.

— Где она?

— В центральном госпитале на Гаваях. Риш с ней. Но…

— Это паралич?

— Да. Откуда ты знаешь?

— Она спускалась под воду у острова Гуам?

— Да. Я — я ей разрешил, хотя не должен был этого делать. Но откуда тебе известно, Ив?

— Неважно. Это потом. Я сейчас же лечу к ней, но я хотел бы знать…

— Это прошлое. Оно напомнило о себе. Какая-то секретная подводная лаборатория середины прошлого века. Началась утечка пока неизвестного нам газа. Скафандры перед ним бессильны. И Дари не единственная жертва.

— Опасность распространяется?

— Пока она локализована, но надо принимать срочные меры. Они уже принимаются. Я сейчас еду на Гуам. Ждал только тебя, Ив. Но я хотел тебя просить…

— Я понял. Поеду с вами.

— Спасибо. Ты ведь работал в тех местах… Сейчас это важно.

— Это моя ошибка, Учитель? Я пропустил эту лабораторию при подводном поиске?

— Нет. Это один из необследованных квадратов. Кто бы мог подумать, что они, создав такое, могли его так засекретить! Эту страшную задачу решила твоя сестра. Но слишком дорогой ценой. И я не успел предостеречь ее. Рыбы убегали оттуда не напрасно, мой мальчик. А мне пришлось слишком долго задержаться у Одингвы. Там тоже беда. Столкновение с каким-то шальным метеоритом. Одингва ранен — к счастью, не очень серьезно. А эта его «металлическая конструкция», за которой он безуспешно гонялся, вообще исчезла. Мы начали подозревать, что это совсем не обломок земной конструкции.

— Но тогда что же?

— По моей просьбе этим вопросом сейчас занялись астрономы и космологи из Всемирной академии. Это может оказаться чем угодно, но пока не следует спешить с выводами.

— След внеземной цивилизации?

— Не знаю. Но нельзя полностью исключить даже это.

— И все-таки, Учитель… Почему вы не послали на Гуам меня? Вероятно, там я мог бы принести больше пользы.

— Не знаю, не знаю. На Гуаме все быстро прояснилось благодаря твоей сестре. Она разыскала какие-то старые документы в полузабытом архиве военной базы, которая некогда существовала на этом острове. Как историк, она сразу догадалась, что и где следует искать. К сожалению, она захотела тотчас же проверить свое предположение, а я недооценил опасность. Никогда не прощу себе этого. Что же касается тебя, Ив… Твоя антарктическая миссия тоже была очень серьезна. А потом я уже не хотел тебя тревожить. Но сейчас наша главная задача обезвредить «посылку» прошлого, обнаруженную Дари. Туда бросаем главные силы. Почти все работы пришлось приостановить. Для КОВОСа сейчас главное — Гуам.

— В Антарктиде… — начал Ив.

— Там ты поступил правильно, мой мальчик. И хорошо, что там оказался ты, а не я.

– «Кварк-семь» совершил посадку на берегу лагуны у парка, — послышался голос дежурного с экрана внутренней связи.

— Мы идем, — ответил Вилен. — Каковы последние сообщения?

— Важнейших два, — объявил дежурный, появляясь на экране. — Первое: состояние Дари несколько улучшилось. Главный врач передал, что появилась надежда. Второе: разрушения в Моусоне произведены обычным метеоритом небольших размеров. Обломки его найдены.

— Вот тебе и вероятность в одну стомиллионную, — сказал Вилен, поднимаясь. — Попадание метеорита в город, да еще в такой момент. Когда начинает подводить даже теория вероятности… — Он не кончил и покачал головой. — Пошли, Ив, — уже совершенно другим голосом продолжал он. — Все будет хорошо. Должно быть!

Ив быстро взглянул на старого академика. Перед ним снова был прежний Вилен.

Александр Житинский

АРСИК

Маленькая повесть

Созвездие

1

У меня все в порядке. Я прочно стою на ногах Мои дела идут превосходно.

Я кандидат физико-математических наук. Мне еще нет тридцати. Это вселяет надежды.

Я люблю свою работу. Я не люблю нытиков. Кто-то сказал, что у меня комплекс полноценности. Это так и есть Не вижу в этом ничего предосудительного.

У меня маленькая лаборатория. Она отпочковалась от лаборатории моего шефа, профессора Галилеева. Шеф понял, что нам будет тесно под одной крышей. Заодно он постарался избавиться от балласта. Ко мне перешли две лаборантки, Игнатий Семенович и Арсик.

Главный балласт — это Арсик.

По-настоящему его зовут Арсений Николаевич Томашевич. У него предки поляки Казалось бы, должно быть традиционное польское высокомерие. Ничего подобного. Все в институте, начиная от уборщиц и кончая директором, зовут его Арсиком и на «ты». Он мило и застенчиво улыбается. Это обстоятельство мешает от него избавиться.

Арсик не бездарен, но бесполезен. К сожалению, мы учились с ним в одной группе и вместе пришли сюда по распределению. Я говорю — к сожалению, потому что теперь мне это не нужно. Меня зовут Геннадий Васильевич. Я предпочитаю, чтобы меня называли Геннадием Васильевичем. Это не мелочь и не чванство. Мне необходимы нормальные условия для работы. Я не могу терпеть, когда отношения в лаборатории напоминают приятельскую вечеринку.

Арсик зовет меня Гешей.

Игнатий Семенович, который вдвое старше меня, обращается ко мне по имени и отчеству. О лаборантках я не говорю. Но Арсик этого не понимает.

Когда вышел приказ о моем назначении, я собрал свою лабораторию и рассказал, чем мы будем заниматься.

— Вам, Арсений Николаевич, — подчеркнуто сухо сказал я, — придется сменить тему. Она не вписывается в мои планы.

Арсик посмотрел на меня наивно, как дитя. Он долго соображал что к чему, а потом лениво спросил:

— Геша, а правда, что глаза — зеркало души? Вот я все время думаю — какое зеркало? Вогнутое, выпуклое или, может быть, плоское?

Игнатий Семенович вздрогнул. Он не был близко знаком с Арсиком, потому что до образования моей лаборатории работал в другой комнате. Лаборантки Шурочка и Катя уткнулись в стол, и уши у них покраснели. Они сдерживали смех. Они полагали, что в словах Арсика есть скрытый смысл или подтекст.

Они тоже плохо его знали. В речах Арсика никогда не было подтекста. Если он спрашивал о зеркалах, значит, именно они его в настоящий момент интересовали.

Я не смог сразу поставить его на место, Я знал, что он просто не поймет, чего от него хотят.

— Полупроницаемое, — сказал я, стараясь улыбаться. Я имел в виду зеркало души.

— Угу, — сказал Арсик, выпятив нижнюю губу. — Это само собой.

— А тему ты все-таки сменишь, — сказал я.

Он пожал плечами. Кроме зеркал, его сейчас ничто не интересовало.

Мы все занимаемся физической оптикой. Это древний раздел физики. Сейчас он бурно развивается, благодаря лазерам, световодам и прочим вещам. Меня интересует волоконная оптика. Вернее, ее стык с цифровой техникой. Мне видятся оптические цифровые машины с огромным быстродействием и каналы связи с гигантским объемом пропускаемой информации. Это стратегическое направление моих исследований.

Я убежден, что жизненная стратегия необходима каждому. Она позволяет отличить главное от второстепенного. Выбрать правильную жизненную стратегию удается не всем. Я считаю, что мне это удалось. Теперь мне предстояло включить подчиненных в мою жизненную стратегию. Я чувствовал, что с Арсиком придется помучиться.

У него никогда не было четких планов относительно себя. Он занимался физикой на задворках, рыл боковые туннели, украшал науку ненужными побрякушками. Последняя его тема звучала так: «Исследование влияния цветовых спектров на всхожесть и произрастание растений». Шеф сказал, что она имеет прикладное значение для сельского хозяйства. Арсик выращивал лук на подоконнике, облучая его разными спектрами. Весной, в период авитаминоза, мы этот лук ели.

Кто-то назвал Арсика поэтом от физики. Ненавижу красивые слова! Это все равно что физик от поэзии.

Шеф не вмешивался в деятельность Арсика. По-моему, он махнул на него рукой. Уволить Арсика не было возможности, заставить его заниматься настоящим делом тоже. Когда представился случай, шеф спихнул его мне. Но у меня на учете каждый человек. Лаборантки не в счет, Игнатий Семенович тоже, потому что ждет пенсии и все время читает реферативные журналы. Он думает, что науку движет образованность. Образованности у него навалом, а головы нет. Науку движут головы.

У Арсика голова была. Это самое печальное.

Я не против окольных путей и поэтических вольностей. Иногда открытия делаются на задворках. Но когда в лаборатории всего две головы, это непозволительная роскошь.

Поэтому первым делом я сменил Арсику тему и убрал лук с подоконника. Арсик отнесся к этому безучастно. Как я потом понял, его уже интересовали другие вещи.

Я предложил Арсику заняться оптическими каналами связи. Себе я оставил оптические цифровые элементы.

— Что с чем будем связывать? — спросил Арсик.

— Не прикидывайся дурачком, — сказал я. — Сам прекрасно знаешь.

— Геша, я тебя люблю, — заявил Арсик. — Ты сейчас такой узенький.

Лаборантки снова прыснули, понимая сказанное фигурально. Но я насторожился. Я уже привык понимать Арсика буквально. Почему он назвал меня узеньким?

Через несколько дней мы с дочкой гуляли в парке. Было воскресенье. В этом парке есть карусель, качели и загородка с кривыми зеркалами. Мы пошли в кривые зеркала. Там развлекались несколько человек с детьми. В загородке я увидел Арсика. Он неподвижно стоял у вогнутого цилиндрического зеркала. При этом он не смотрел в зеркало, а смотрел куда-то поверх него, пребывая в задумчивости. Я подошел сзади и взглянул на наши отражения. Мы с Арсиком были узенькими, острыми и длинными, как копья. Лицо Арсика было печальным. Может быть, благодаря вытянутости. Он тряхнул головой, повернулся и быстро вышел из павильона. Меня он не заметил.

Кто-то рядом надрывался от хохота. Я обошел зеркала, держа дочь за руку. Ничего смешного я там не нашел. У меня из головы не выходил Арсик перед цилиндрическим зеркалом.

Между тем Арсик окунулся в работу по новой теме. То есть мне тогда казалось, что это имеет отношение к новой теме. Он достал световоды и принялся плести из них какую-то паутину. Одновременно он занялся коллекционированием репродукций. Он увешивал стены лаборатории репродукциями картин. Художественные симпатии Арсика были разнообразны: старые мастера, импрессионисты, абстракционисты. Некоторые репродукции он вешал вверх ногами, некоторые боком. Лаборантки потом их перевешивали правильно. Арсика это не занимало.

Против картинок я не возражал.

Арсик смастерил доску, густо усеянную оптическими датчиками. С другой стороны от доски отходили световоды. Их было огромное количество. Арсик сплел из них толстый канат, а концы вывел на свою установку. Теперь он целыми днями сидел за установкой, а доску с датчиками подвешивал к стене, закрывая ею какую-нибудь репродукцию.

Он занимался этим месяц. Наконец я не выдержал.

— Как твои успехи? — спросил я.

— Что такое успехи? — рассеянно спросил он.

Созвездие

— Результаты, выводы, данные, — терпеливо разъяснил я.

— Данные есть, — улыбнувшись, сказал Арсик. — Но довольно безуспешные.

Я напомнил ему, что его дело заниматься каналами связи. Изучать пропускную способность и так далее.

Арсик посмотрел на меня, как бы припоминая что-то, а потом поманил пальцем. Он поднял указательный палец и сделал им движение перед носом, подзывая к себе. Он поманил своего непосредственного начальника.

В лаборатории стало тихо. Даже Игнатий Семенович оторвался от реферативного журнала и с интересом наблюдал, что будет дальше. Я поднялся со своего места и неторопливо подошел к Арсику. Я старался делать вид, что ничего особенного не происходит. Хотя внутри меня колотило от злости.

— Посмотри сюда, — сказал Арсик, придвигая ко мне окуляры своей установки.

Я взглянул в окуляры и увидел красивую картинку. Над зеленой лужайкой висела наклоненная фигурка мальчика. Мальчик был обнаженным. Краски на картине были поразительной чистоты. На заднем плане возвышался готический замок.

— Ну и что? — спросил я, отрываясь от окуляров.

— Красиво, правда? — мечтательно сказал Арсик. — Особенно эти яблоки.

Я не заметил на картине яблок, но проверять не стал. Я вернулся на свое место и попытался продолжить расчет элемента. Но выходка Арсика сбила ход моей мысли. Я поднял голову и увидел, что Арсик все еще любуется картинкой, а канат световодов тянется через всю комнату к доске с датчиками. Доска висела на стене, прикрывая одну из репродукций.

Когда все ушли на обед, я подошел к стене и приподнял доску. Под нею была абстрактная картинка. Плавные линии, точки, запятые, нечто похожее на амебу и тому подобное. Надпись под картинкой гласила: «Пауль Клее». Она была сделана от руки.

Я снова приник к окулярам, но ничего не увидел. Арсик выключил установку, уходя на обед.

Несколько дней я размышлял над картинкой, увиденной в окулярах. Она не выходила из головы. Летающий мальчик на фоне готического замка. В воскресенье я почувствовал настоятельное желание сходить в Эрмитаж. Я вспомнил, что не был там лет семь.

Мне не хотелось говорить жене, куда я иду. Это вызвало бы удивление и расспросы. Я сказал, что мне нужно пройтись, чтобы обдумать одну идею. К таким моим прогулкам жена привыкла.

У входа в Эрмитаж стоял Арсик. Он переминался с ноги на ногу и поглядывал на часы. Над Невой дул ветер. У Арсика был озябший вид. Мне показалось, что он стоит здесь уже давно.

— А, привет! — сказал Арсик. — Я тебя давненько поджидаю.

У него была такая манера шутить. Этим он прикрывал свое смущение. Видимо, он назначил здесь свидание и пытался скрыть. Личная жизнь Арсика всегда была покрыта мраком.

— Ну, тогда пойдем, — сказал я.

— Нет, прости, я не только тебя жду, — помявшись, сознался он.

Я пожал плечами и пошел к дверям. Открывая дверь, я оглянулся и увидел, что Арсик не спеша удаляется по набережной, засунув руки в карманы плаща.

Я походил по залам, посмотрел Рембрандта, итальянцев, поднялся на третий этаж. Там я неожиданно встретил своих лаборанток Катю и Шурочку. Они стояли перед картиной Гогена. Я быстро прошел за их спинами в следующий зал и наткнулся на Игнатия Семеновича. Старик смущенно потупился и пустился в длинные объяснения, почему он здесь. Как будто это требовало оправданий.

— Я тоже люблю иногда сюда приходить, — сказал я.

Мы разошлись. Картины больше не интересовали меня. Я размышлял над этим совпадением. Я хорошо знаю теорию вероятности. Она допускает такие вещи, но редко. Потом я придумал логическое объяснение. Репродукции Арсика сделали свое дело. Своим молчаливым присутствием на стенах они пробудили в нас интерес к живописи. Оставалась маленькая загвоздка. Почему мы все пришли в Эрмитаж одновременно? Но в конце концов, почему бы и нет? Выходной день, на неделе мы заняты, так что все понятно.

На следующий день репродукции исчезли со стен. Арсик снял все до единой и сложил их в шкаф. Потом он долго возился с доской, прилаживая к ней источники света и разные фильтры, с помощью которых он облучал лук.

Шурочка и Катя трудились над моей установкой, водя пальцами по схеме. При этом они успевали что-то обсуждать. Мелькали мужские имена и местоимение «он». Игнатий Семенович читал журналы и делал выписки. Время от времени он жаловался, что пухнет голова. Меня это особенно раздражало.

— Между прочим, красный цвет не имеет никакого отношения к любви, — сказал вдруг Арсик.

Лаборантки тут же прекратили работу и уставились на Арсика. Тема любви была для них животрепещущей.

— Арсик, поясни свою мысль, — сказала Катя.

— Любовь — это нечто желто-зеленое, — продолжал Арсик. — В основном, три спектральные линии.

— Желто-зеленое! — возмутилась Шурочка. — Ты, Арсик, ничего в любви не понимаешь!

— Совершенно верно, — сказал Арсик. — Но длины волн, соответствующие любви…

— Арсений, — сказал я. — Не отвлекай народ по пустякам.

Теперь уже лаборантки с возмущением уставились на меня. Они, конечно, полагали, что любовь важнее измерительного устройства, над которым они корпели. И вообще важнее всего на свете. Эта мысль старательно насаждается искусством, литературой и средствами массовой информации. По радио только и слышно, как поют: «Любовь нечаянно нагрянет…», «Любовь — кольцо, а у кольца начала нет и нет конца…» — и прочую галиматью. Любовь между тем встречается так же редко, как талант. Никакие песенки не помогут стать талантливым в этом вопросе.

— Очень странно, Геннадий Васильевич, — заметила Шурочка. — В вашем возрасте встречаются мужчины, которые еще способны любить.

— Зато в вашем возрасте, Шурочка, редко встретишь человека, способного думать и рассуждать. К сожалению, — сказал я.

— Подумаешь! — обиделась Шурочка. — И носитесь со своим умом, никому он не нужен.

— Диспут окончен! — объявил я. — Все обсуждения переносятся на послерабочее время.

В лаборатории стало тихо. Шурочка и Катя не отвлекаясь работали. Арсик припал к окулярам установки, крутя пальцами какие-то ручки. Глаза его были закрыты окулярами, но рот расплылся в блаженной улыбке. Потом губы сложились трубочкой, и Арсик издал звук, похожий на поцелуй.

— Я вас любил, любовь еще быть может, — сказал он.

— Арсений! — негромко, но внушительно сказал я.

Арсик оторвался от окуляров. В глазах его была безмятежная мечтательность. Она совершенно не соответствовала моим представлениям о работе, физике, деловой атмосфере и научном прогрессе. Она не соответствовала также моему настроению. Уже два месяца мы топтались на месте. Мы транжирили время. У меня даже появилась мысль, что мы все ждем пенсии, как Игнатий Семенович. Не все ли равно, сколько ждать — два года или тридцать лет? Все эти соображения действовали мне на нервы и выводили из себя.

— Будь любезен через три дня представить мне письменный отчет о проделанной работе, — сказал я Арсику.

Самое интересное, что больше всех испугался Игнатий Семенович. Он сделал сосредоточенное лицо, стал рыться в столе, достал кучу толстых тетрадей с закладками, всем своим видом изображая деятельность. Арсик же, не меняя позы, протянул руку вниз и вынул откуда-то листок бумаги. Он черкнул на нем несколько строк, изобразил какую-то схему и, подойдя ко мне, положил листок на мой стол.

— Вот, — сказал он. — У меня готово.

Там было написано: «Отчет о проделанной работе. Появилась одна идея. Оптическое запоминающее устройство». Дальше шла схема и несколько формул.

Первым делом я подумал, что Арсик издевается. Но потом, взглянув на формулы, я убедился, что идея заслуживает внимания. Арсик предложил запоминающий элемент, представлявший собою систему трех зеркал сложной формы. В одну из точек системы вводится объект. Его изображение удерживается в системе бесконечно долго, благодаря форме и расположению зеркал. Оно как бы циркулирует в системе в виде отражений, даже когда самого объекта уже нет. Арсик нашел способ удерживать отражение в зеркалах после снятия оригинала! В системе существовали две особые точки: точка ввода оригинала и точка вывода изображения. Конечно, Арсик предложил только принцип, требовалось рассчитать детально форму зеркал, их расположение и координаты особых точек. Но идея была великолепная.

— К каналам связи это не имеет отношения, — извиняющимся тоном сказал Арсик.

— Все равно здорово! — сказал я. — Рассчитай только все до конца.

— Ой, Геша, не хочется! — взмолился Арсик. — Там же все понятно. Расчет не требует квалификации, — шепотом добавил он и показал глазами на Игнатия Семеновича.

— Черт с тобой! — буркнул я и позвал к столу старика. Игнатий Семенович долго и недоверчиво изучал схему

Арсика. По-моему, он прикидывал в уме, потянет ли он расчет.

— У американцев ничего похожего я не встречал, — сказал он наконец. — Может быть, посмотреть у японцев? Нужно заказать переводы.

— Нет этого у японцев, — сказал я. — Вы же видите. Если бы такой элемент был, все бы о нем знали…

— Да, это, пожалуй, открытие, — с достоинством признал Игнатий Семенович. — Но как быть с авторством? Если я выполню основополагающие расчеты…

— Впишем всех, — сказал Арсик. — Гешу, вас и меня.

— Я согласен, — сказал Игнатий Семенович.

— Когда будем патентовать, решим этот вопрос, — сказал я. — Во всяком случае, я этим заниматься не намерен, следовательно, никакого моего авторства в работе не будет.

Игнатий Семенович пожал плечами и вернулся на свое место с листками Арсика. Я был вне себя от злости. Только сейчас я понял, как удружил мне профессор Галилеев, подсунув старика. Игнатий Семенович был рекомендован как автор сорока статей и обладатель семи авторских свидетельств. Все эти работы были коллективными Между прочим, фамилия Игнатия Семеновича была Арнаутов. Это обстоятельство позволяло ему, как правило, стоять первым в списке авторов. Тоже немаловажно, поскольку при ссылках на статьи обычно пишут: «В работе Арнаутова и др. с убедительностью показано…» И так далее.

Следовательно, Арсик со своей красивой и остроумной идеей попал в разряд «др.». «Ну нет! — подумал я. — Арсик будет стоять первым, чего бы мне это ни стоило».

Таким образом, Арсик откупился от меня идеей, и я позволил ему заниматься чем он хочет. Бог с ним! Если он хотя бы раз в полгода будет выдавать нечто подобное, его присутствие в лаборатории себя оправдает. Лишь бы он не очень мешал своими разговорами о любви и непонятными шутками. Они расхолаживают коллектив.

Вскоре я уехал в командировку. Все были при деле. Игнатий Семенович раздобыл настольную вычислительную машину и рассчитывал элемент Арсика, сам Арсик возился с установкой, а лаборантки заканчивали мою схему. В лаборатории царил приятный моему сердцу порядок. Я уехал с легкой душой, выступил на конференции и вернулся через три дня.

Когда я пришел в лабораторию, я сразу почувствовал что-то неладное. Было какое-то напряжение в воздухе. Все сидели на тех же местах, будто я и не уезжал, так же тыкал в клавиши машины Игнатий Семенович, но что-то уже произошло. Катя поздоровалась со мной не так, как обычно. Она взмахнула своими ресницами, опустила глаза и пробормотала: «Здравствуйте, Геннадий Васильевич…» А Шурочка тревожно на нее взглянула. Обычно Катя здоровалась сухо, одним кивком. Арсик приветственно помахал мне рукой. Другая его рука, левая, лежала на установке и была обтянута у запястья тонкой ленточкой фольги, от которой тянулся провод к коммутирующему устройству. Помахав правой рукой, Арсик впился в окуляры и отключился от внешней жизни.

— Как дела? — спросил я.

— Мы все сделали, — сказала Шурочка. Катя сидела отвернувшись.

— Молодцы, — похвалил я и подошел к своей установке. Катя вдруг вскочила и выбежала из лаборатории, пряча лицо. Я успел заметить, что глаза у нее полны слез и тушь с ресниц ползет грязноватыми струйками по щекам.

— Что случилось? — спросил я Шурочку.

— Ничего! — вызывающе сказала она. — Это вас не касается.

— Все, что происходит в лаборатории в рабочее время, касается меня, — сказал я. — Если я могу чем-нибудь помочь или требуется мое вмешательство…

— Ваше вмешательство безусловно требуется, — произнес Игнатий Семенович.

Арсик оторвался от окуляров и сказал:

— Игнатий Семенович, не желаете ли взглянуть?

Старик испуганно вздрогнул, замахал руками и закричал:

— Не желаю! Не испытываю ни малейшего желания! Занимайтесь этими глупостями сами! Растлевайте молодежь!

— Ну-ну, уж и растлевайте, — добродушно сказал Арсик.

— Может быть, мне объяснят, что происходит? — сказал я, тихо свирепея.

— Геша, все тип-топ, — сказал Арсик.

Шурочка ушла искать и успокаивать Катю, а я принялся проверять собственную схему. Это отвлекло мое внимание и позволило забыть о случившемся. Но ненадолго. Через полчаса вернулась Катя с умытым лицом. Под глазами были красные пятна. Проходя мимо Арсика, она прошептала:

— Я тебе, Арсик, этого не прощу!

— Катенька, не надо! — взмолился Арсик. — Это пройдет.

— Я не хочу, чтобы это проходило, — твердо сказала Катя.

Я сделал вид, что ничего не слышу, хотя в уме уже строил разные догадки. Потом подчеркнуто холодно я дал лаборанткам следующее задание и углубился в работу.

Вскоре пришла ученый секретарь института Татьяна Павловна Сизова, стала требовать очередные планы, списки статей, заговорила о перспективах и прочее. Между этим прочим она спросила, когда защитится Арсик.

— Никогда! — сказал Арсик.

— Когда напишет работу, — пожал плечами я. — Идея у него уже есть, осталось оформить.

— А это в науке самое главное, — наставительно заметил Игнатий Семенович, выписывая в журнал цифры. — Да-да! Не головокружительные идеи, а черновая будничная работа.

И он сурово поджал губы.

— Что вы можете знать о моей работе? — медленно начал Арсик, поворачиваясь на стуле к Игнатию Семеновичу. — Разве вы когда-нибудь удивлялись? Разве плакали вы хоть раз от несовершенств мира и своих собственных? Музыка внутри нас и свет. Пытались ли вы освободить их?

Я испугался, что Арсик опять разыгрывает дурачка. Но он говорил тихо и серьезно. Татьяна Павловна словно окаменела, смотря в рот Арсику. Старик напрягся и побелел, но возражать не пытался. А Арсик продолжал свою речь, точно читал невидимый текст проповеди:

— Мы заботимся о прогрессе. Мы увеличиваем поголовье машин и производим исписанную бумагу. А музыка внутри нас все глуше, и свет наш меркнет. Мы обмениваемся информацией, покупаем ее, продаем, кладем в сберегательные кассы вычислительных машин, а до сердца достучаться не можем. Зачем мне знать все на свете, если я не знаю главного — души своей — и не умею быть свободным? Если я забыл совесть, а совесть забыла меня? Одна должна быть наука — наука счастья. Других не нужно…

— Я не совсем понимаю, — сказал Игнатий Семенович.

— Ну, я пошла, — пролепетала Татьяна Павловна и удалилась на цыпочках.

— Извините меня, — сказал Арсик и тоже вышел. Шурочка, стоявшая у дверей и слушавшая Арсика, прикрыв глаза, с экстатическим вниманием, выскользнула за ним. Катя закусила губу и ушла из лаборатории неестественно прямо. Остались только мы с Игнатием Семеновичем.

— Он совсем распустился, — сказал старик. — Демонстрирует девушкам свои картинки. Сам смотрит на них целыми днями… Это же бред какой-то, что он говорил!

Я подошел к установке Арсика. На коммутационной панели был расположен переключатель. На его указателе были деления. Возле каждого деления стояли нарисованные шариковой ручкой значки. Сердечко, пронзенное стрелой, скрипичный ключ, вытянутая капля воды с заостренным хвостиком, черный котенок, обхвативший лапами другое сердечко, уже без стрелы, и кружок с расходящимися лучами. По-видимому, солнышко.

— Только ради бога не смотрите в окуляры, — предупредил Игнатий Семенович.

— А вы смотрели?

— Упаси боже! — сказал старик. — Я один раз посмотрел, когда там живопись была. Потом неделю рубенсовские женщины снились.

— Все равно она выключена, — сказал я и отошел к своему столу. Указатель переключателя смотрел на черного котенка, обнимающего сердечко. «Надо поговорить с Арсением», - решил я про себя.

Вскоре я пошел обедать. Столовой в нашем институте нет, мы ходим обедать в соседнее кафе. Я вышел из институтского подъезда и в скверике на скамейке увидел Арсика и Шурочку. Они сидели и курили. Рука Арсика обнимала плечи Шурочки. Сидели они совершенно неподвижно, и на лицах обоих было глупейшее выражение, какое бывает у влюбленных. «Только этого не хватало в нашей лаборатории! — подумал я. — Теперь начнутся сплетни, намеки на моральный облик и тому подобное. Арсик ведь не мальчишка! Ему следовало бы вести себя осторожнее».

Не могу сказать, чтобы я обрадовался этому открытию как руководитель коллектива.

Но на этом приключения дня не кончились. Когда я вышел из кафе, Арсика и Шурочки на скамейке не было. Не было их и в лаборатории. За установкой Арсика сидела Катя, впившись в окуляры. Ленточка фольги обхватывала ее запястье. Переключатель был в положении «сердечко, пронзенное стрелой». Игнатий Семенович нервно тыкал в клавиши и причитал:

— Ну зачем вам это, Катя? Я не понимаю! Это же безнравственно, в конце концов… Вы молодая, красивая девушка…

— А вы божий одуванец. Отстаньте от меня, — нежнейшим голосом проворковала Катя, не отрываясь от окуляров.

— Это же наркомания какая-то! — вскричал Игнатий Семенович. — Вы не отдаете себе отчета.

— Не отдаю, — согласилась Катя. — Только отстаньте.

— Кто включил установку? — спросил я.

Катя отвела глаза от окуляров и посмотрела на меня. И тут я испугался. Я никогда не видел у женщин такого выражения лица. Даже в кино. Нет, вру… Видел, видел я такое выражение. Но это было так давно и я так прочно запретил себе вспоминать о нем, что сейчас испугался и мысли мои смешались.

В глазах Кати был зов, призыв — что за черт, не знаю, как выразиться! Губы дрожали — влажные, нежные — зрачки были расширены, от Кати исходило притяжение. Я его ощущал и схватился за край стола, чтобы не сделать шаг ей навстречу.

— Что с вами?! — закричал я. — Кто разрешил включать установку?

Катя отстегнула алюминиевую ленточку с запястья и взяла со стола измерительный циркуль из готовальни Арсика. Затем она тщательно вонзила обе иголочки в тыльную сторону своей ладони. На ее лицо стало возвращаться нормальное выражение. Но довольно медленно.

Потыкав себя еще циркулем для верности, Катя встала со стула и прошла мимо меня на свое рабочее место. На мгновенье у меня, как говорят, помутилось в голове.

— Я заявлю в местком, — сказал Игнатий Семенович.

Вскоре пришел Арсик, сумрачный и недовольный. Шурочка так и не появилась. Арсик не работал, а сидел, смотря в окно и тихонько насвистывая одну из модных песенок. Естественно, о любви.

Катя сомнамбулически перебирала инструменты на своем столике.

Я с трудом дождался конца рабочего дня. Ровно в пять пятнадцать Игнатий Семенович выключил машину, сложил исписанные листки на край стола и удалился, сдержанно попрощавшись. Арсик не шевелился. Катя схватила сумочку и пробежала мимо меня к двери. Мы наконец остались одни с Арсиком.

— Слушай, что происходит? — спросил я.

— Я сам не понимаю, — с тоской сказал Арсик. — Но жутко интересно. Хотя тяжело.

— Пожалуйста, популярнее, — предложил я.

— Иди сюда. Посмотри сам, — сказал он.

С некоторой опаской я подошел к его установке и дал Арсику обмотать свое запястье ленточкой. Арсик настроил установку и повернул окуляры в мою сторону.

— Садись и смотри, — сказал он.

2

Сначала было желтое — желтее не придумаешь — пространство перед моими глазами. Именно пространство, потому что в нем был объем, из которого через несколько секунд стали появляться хвостатые зеленые звезды, похожие формой на рыбок-вуалехвостов. Они словно искали себе место, перемещаясь в желтом объеме. И объем этот тоже менялся, постепенно густея, наливаясь спелостью, напряженно дрожа и подгоняя маленьких рыбок к их счастливым точкам. Почему я подумал о точках — счастливые? Да потому лишь, что следил за зелеными звездочками с непонятным мне и страстным желанием счастливого, праздничного исхода их движений.

Созвездие

Я чувствовал, что должен быть в желтом мире, открывшемся передо мной, веселый союз хвостатых рыбок, единственно возможное сочетание точек, образующее мою гармонию, — и я направлял их туда своими мыслями, а когда они все, взмахнув зеленоватыми вуалями, заняли в объеме истинное положение, я услышал музыку. Это был вальс на скрипке, как я понял много позднее, фантазия Венявского на темы «Фауста» Гуно — тогда я не знал этой музыки. И звездочки мои рассыпались искрами и расплылись, потому что я с удивлением ощутил в своих глазах слезы. Да что же это такое? Меня больше не было, я оказался растворенным в этом объеме, и только тихий стук пульса о ленточку фольги доносился из прежнего мира.

А затем образовались три линии — изумрудная, густая, с тонкими мраморными прожилками; нежно-зеленая, прозрачная; и бледная, похожая на столб света. И они тоже перемещались, скрещивались, образуя в местах скрещения немыслимые сочетания цветов, пока не нашли единственного положения, и тогда сменилась музыка, а в объеме вырисовалось то забытое мною лицо, которое я не позволял себе вспоминать уже десять лет, — глаза прикрыты, выражение боли и счастья, и Моцарт, скрипичный концерт номер три, вторая часть.

Моцарт тоже позднее, гораздо позднее вошел в мою жизнь.

А я уже гнал сквозь пространство новые картины, подстегивая их нервным ритмом пульса, и чувствовал, как от моего сердца отделяется тонкая и твердая пленка — это было больно.

Самое главное, что время перестало существовать. Секунды падали в одну точку, как капли, и эта точка была внутри меня, почему-то за языком, в гортани.

Ком в горле, десять лет жизни.

Что-то щелкнуло, и меня не стало.

Медленно я сообразил, что я жив, что я сижу на стуле в своей лаборатории, что у меня затекла нога от неудобной позы, что я оторвался от окуляров и вижу лицо Арсика, что за окнами темно.

Арсик виновато улыбался.

— Сразу много нельзя, — сказал он. — Тебе будет тяжело.

— Хочу еще, — сказал я, как ребенок, у которого отняли игрушку.

Арсик наклонился ко мне, взял за плечи и сильно тряхнул. Это помогло. Я глубоко вздохнул и заметил еще ряд вещей в лаборатории: пыльные неприбранные полки с приборами, железную раму в углу и аккуратный стол Игнатия Семеновича.

— Как ты это делаешь? — спросил я.

— Не знаю, — сказал Арсик. — Каждый делает это сам. Плохо, что они научились самостоятельно пользоваться установкой.

— Кто?

— Шурочка и Катя… Они очень влюбились.

— В кого? — тупо спросил я.

— Катя — в тебя, — сказал Арсик.

Два часа назад подобное сообщение вызвало бы во мне ярость или насмешку. Или то и другое вместе. Теперь я почувствовал ужас.

— Что же теперь будет? — спросил я растерянно.

— Пиво холодное, — сказал Арсик. — Иди домой. Что будет, то и будет.

Ночью мне снились желто-зеленые поля с синими бабочками над ними. И еще лицо Кати, про которую я знал, что это не Катя, а та далекая девочка моей юности, с которой… Нет, это слишком долго и сложно рассказывать.

Проснулся я рано и, лежа в постели, принялся уговаривать себя, что ничего особенного не произошло. Нервы расшалились. Неудивительно, все идет не так, как мне бы хотелось. Результатов нет, время проходит, а тут еще незапланированная любовь.

Я боялся идти на работу. Боялся встречи с Катей.

Катя на десять лет младше меня. Ей девятнадцать. Я это поколение не понимаю. Неизвестно, что может ей взбрести в голову. Влюблялась бы себе на здоровье в кого-нибудь другого. Я здесь совершенно ни при чем, никакого повода я не давал. Более того, своим поведением я решительно, как мне кажется, не допускал возможности в себя влюбиться. Собственно, почему я должен думать об этом? У меня своих забот хватает.

Размышляя таким образом, я настроил себя воинственно, еще раз недобрым словом помянул так называемую любовь, вскочил с кровати, умылся, почистил зубы и отправился в лабораторию.

Слава богу, Катя не пришла. Она позвонила и сказала Шурочке, что у нее поднялась температура. Арсика это сообщение взволновало, он даже переменился в лице, взъерошил волосы и принялся ходить по комнате. Игнатий Семенович сделал ему замечание. Он сказал, что Арсик мешает ходу его мыслей. Арсик щелкнул зубами, как Щелкунчик, и прошипел:

— Мыссс-лей!

Потом он уставился в окуляры и стал щелкать переключателем. Он рассматривал свои картинки часа два. Когда он оторвался от них, его лицо выглядело усталым, печальным и больным. Было видно, что Арсик плакал, но слезы успели высохнуть.

— Надо что-то делать, надо что-то делать… — бормотал он.

Шурочка подбежала к нему и, обняв, стала гладить по голове. Арсик сидел, опустив руки. Старик не выдержал этой картины, выскочил из-за стола и выбежал из лаборатории. Я тоже почувствовал настоятельное желание уйти.

— Арсик, миленький, хороший мой… — шептала Шурочка. — Не надо, не смотри больше, тебе нельзя. Давай я буду смотреть дальше. Хорошо? Да?…

Прикрикнуть, наорать, взорваться — вот что мне нужно было сделать. Только это могло помочь. Но я сидел как пришитый к стулу. Я смотрел на них, а в душе у меня все переворачивалось. Голова кружилась, а мысли прыгали в ней, как шарики в барабане «Спортлото».

Арсик примотал руку Шурочки к установке и усадил ее перед окулярами. Сам он вышел курить в коридор, невесело усмехнувшись мне.

В этот момент позвонили из месткома.

— Зайдите ко мне, — сказал наш председатель.

Я поплелся, предчувствуя нежелательные и нехорошие разговоры. Перед председателем лежало заявление, написанное рукою Игнатия Семеновича. Самого старика в месткоме уже не было.

— Что там у вас происходит? — спросил председатель и прочитал: — «Низкий моральный облик и вызывающее поведение товарища Томашевича А.Н. отрицательно сказываются на молодых сотрудниках. Вместо работы по теме Томашевич А.Н. занимается сомнительными психологическими опытами, граничащими со спиритизмом и черной магией…»

— Ни черта он не смыслит в спиритизме, — сказал я. Я имел в виду Игнатия Семеновича. Председатель подумал, что это я об Арсике.

— Значит, таких фактов не было? — спросил он.

— Черной магии не было, — твердо сказал я.

— А что было? Аморальное поведение было?

— Что такое аморальное поведение? — тихо спросил я.

— Ну, знаете! — воскликнул председатель. — Да они у вас целуются в рабочее время в рабочих помещениях!.. Какой гадостью он их пичкает?

— Кто? Кого? — спросил я, чтобы оттянуть время.

— Да этот Арсик ваш знаменитый!

Я вяло возразил. Сказал, что Арсик проводит уникальный эксперимент и ему требуются ассистенты. Мои оправдания разозлили меня, потому что я до сих пор не знал сути экспериментов Арсика.

— Идите и разберитесь, — сказал председатель. — Чтобы таких сигналов больше не было.

Я вернулся как раз вовремя. В тот момент, когда нужно было кричать «брек», как судье на ринге. Шурочка и Игнатий Семенович стояли друг перед другом в сильнейшем возбуждении и выкрикивали слова, не слушая возражений.

— Ваша мораль! Шито-крыто! Гадости только делать исподтишка умеете! — кричала Шурочка.

— Не позволю! Я сорок лет!.. Поживите с мое — увидим! — кричал Игнатий Семенович.

Арсик стоял у окна, обхватив голову руками, и медленно раскачивался. Он постанывал, как от зубной боли. На лице у него была гримаса страдания.

— Стоп! — крикнул я.

Старик и Шурочка замолкли, дрожа от негодования. Арсик шагнул ко мне и принялся говорить чуть ли не с мольбой, как будто убеждая в том, о чем я понятия не имел:

— Нет, нельзя так, нельзя! Он же не виноват, что вырос таким. Жил таким и состарился. Я не имею права перечеркивать всю его жизнь, правда, Геша? Каждый человек должен иметь уверенность, что живет достойно. Но он должен и сомневаться в этом, испытывать себя… Тогда у него совесть обостряется. Она как бритва — ее с обеих сторон нужно точить. Решишь про себя: правильно я живу, молодец я, лучше всех все понимаю — и затупишь. Махнешь на себя рукой, позволишь себе — пропади, мол, все пропадом, один раз живем — и сломаешь… Верно я говорю?

— Постой, — сказал я. — Сядь. Все сядьте. Поговорим.

Все сели. Я сделал паузу, чтобы коллеги отдышались, и начал говорить.

— Давайте разберемся, — сказал я. — Чем мы здесь занимаемся?… Мы хотим заниматься наукой. Наукой, а не коммунальными разговорами, спасением души, любовными интригами, моральными и аморальными поступками, долгом и всеобщей нравственностью. Это вне компетенции науки.

— Геша, ты заблуждаешься, — сказал Арсик.

— Не перебивай. Скажешь потом… Я не вижу причин упрекать друг друга. Каждый делает свое дело так, как может. Игнатий Семенович по-своему, Арсик по-другому… Важен результат. Игнатий Семенович поднялся, подошел ко мне и протянул папку с тесемками. На папке было написано:

«И.С.Арнаутов, А.Н.Томашевич. Оптическое запоминающее устройство. Принцип действия и расчет элементов».

— Именно результат, — сказал Игнатий Семенович.

Я взял авторучку и поставил на обложке корректорский знак перемены мест. Такую загогулину, которая сверху охватывала фамилию Игнатия Семеновича, а снизу — фамилию Арсика. Видимо, нашему старику этот знак был хорошо знаком, потому что он посмотрел на меня с негодованием.

— В интересах справедливости, — пояснил я.

— Вы тут все сговорились меня травить! — взвизгнул Игнатий Семенович и начал картинно хвататься за грудь и нашаривать валидол в кармане.

— Игнатий Семенович, сядьте, — спокойно сказал я. — Продолжаем разговор о моральном климате в лаборатории. Слово Арсику. Мне бы хотелось знать: почему у нас все пошло кувырком? Мне просто интересно.

— Завидую я тебе и твоему юмору, — сказал Арсик. — Грустно мне, Геша. Ничего я говорить не буду.

— Хорошо. Давайте работать дальше, — сказал я.

— В таких условиях я работать отказываюсь, — заявил Игнатий Семенович.

И тут Арсик подошел к старику, упал перед ним на колени и ткнулся лбом в его руку. Ей-богу, он так все и проделал. В любой другой момент я бы расхохотался.

— Простите меня, Игнатий Семенович. Простите, — сказал Арсик.

Игнатий Семенович вскочил со стула, снова сел, попытался отдернуть руку и вдруг беспомощно, по-стариковски задрожал всем телом и отвернулся. Нижняя губа у него дергалась

— Хорошо, хорошо… — с трудом проговорил он.

Остаток дня прошел в полной тишине. Мы боялись смотреть друг другу в глаза. Не знаю почему. В пять пятнадцать старик не ушел домой. Это случилось с ним впервые. Он сидел за столом и делал всегдашние выписки. Вскоре ушли Арсик с Шурочкой. Они покинули лабораторию, как палату тяжелобольного. Старик продолжал сидеть. Тогда я взял свой портфель, попрощался и тоже ушел.

Я вышел на улицу и пошел пешком по направлению к дому. Домой не тянуло. Я свернул в скверик и сел на скамейку. Захотелось курить. Я бросил курить несколько лет назад с намерением продлить себе жизнь. Я сделал это осознанно. Сейчас мне неосознанно захотелось курить. Борясь со стыдом, я попросил сигаретку у прохожего и закурил.

Что-то сломалось или начало ломаться в стройной системе вещей.

Докурив до конца сигарету, я почувствовал, что мне необходимо взглянуть в окуляры Арсиковой установки. «И правда, это похоже на наркоманию!» — с досадой подумал я, но пошел обратно в институт. Вахтерша удивленно посмотрела на меня, я пробормотал что-то насчет забытой статьи и поднялся в лабораторию.

Черные шторы, которыми мы пользуемся иногда при оптических опытах, были опущены. В лаборатории было темно. Только от установки Арсика исходило сияние. Светился толстый канат световодов, и сквозь фильтры пробивались разноцветные огни. Гамма цветов была от розоватого до багрового. В этом тревожном зареве я различил фигуру Игнатия Семеновича, прильнувшего к окулярам установки. Старик сидел не шевелясь.

Я сел рядом. Игнатий Семенович не заметил моего появления. Мне показалось, что его не отвлек бы даже пушечный выстрел. Я подождал десять минут, потом еще пятнадцать. Я не решался отвлечь старика от его занятия. Странное было что-то в моем молчаливом ожидании при свете багровых огней. Точно в фотолаборатории, когда ждешь проявления снимка, и вот он начинает проступать бледными серыми контурами на листке фотобумаги в ванночке.

— Нет, нет! — прошептал вдруг Игнатий Семенович и отдернул левую руку от установки. Ленточка фольги, блеснув, слетела с его запястья. Старик откинулся на спинку стула, закрыв глаза и тяжело дыша.

— Игнатий Семенович… — осторожно позвал я. Старик открыл глаза и повернул голову ко мне.

— А… Это вы… — проговорил он, а затем протянул руку к шнуру питания и выдернул его из розетки. Мы остались в абсолютной темноте. Некоторое время мы сидели молча.

— Спасибо, что вы пришли… Очень тяжело, очень! — донесся из темноты глухой голос старика. — Проводите меня домой, Гена, милый… Я сам, боюсь, не дойду.

Мы поднялись со стульев и на ощупь нашли друг друга. Я взял старика под локоть. Рука послушно согнулась. Я чувствовал, что Игнатия Семеновича покачивает. Он был легкий и податливый, как бумажный человечек.

На улице был вечер. Мы пошли через парк пешком. От ходьбы Игнатий Семенович немного окреп, а потом и заговорил. Он стал рассказывать мне свою жизнь.

Когда-то в молодости он очень испугался жизни, спрятался в себя и замер. Тогда он и стал стариком. Он боялся рискнуть даже в мыслях, а потом это превратилось в привычку, и он решил, что так жить — правильно и единственно возможно. Он воевал и имел награды. Воевал он, как он выразился, «исправно», то есть делал то, что прикажут, и не делал того, чего нельзя.

— Вы знаете, Гена, в каком-то смысле мне было легче в армии, — сказал он. — Детерминированнее.

После войны он стал физиком. С ним вместе учились несколько нынешних академиков. Они его удивляли в студенческие годы — они многое делали неправильно. Игнатий Семенович решил про себя, что таланта у него нет, а значит, нужно брать другим — прилежанием и терпением.

Так он выбрал жизненную стратегию.

— Я стал инструктивным, — сказал Игнатий Семенович. — Вы понимаете, что это такое? Сначала это было моей защитой, но после стало оружием. Я сегодня это понял… Но самое страшное не в этом. Я сегодня понял, что талант — это вера в себя, вера себе и сомнение относительно себя же. В равных долях! — воскликнул Игнатий Семенович. — Именно в равных долях! Вот в чем секрет… Я прошел мимо таланта.

У него было много сомнений и мало веры. Вера постепенно исчезла совсем. Но удивительно — вместе с нею исчезло и сомнение! Теперь уже Игнатий Семенович не верил и не сомневался. Он не сомневался в правильности своей жизненной стратегии.

Я вдруг вспомнил слова Арсика насчет бритвы, которую затачивают с двух сторон.

— Но много веры в себя и мало сомнений — тоже плохо, — сказал Игнатий Семенович, искоса взглянув на меня. И я тоже посмотрел на себя со стороны и задумался. Что хотел сказать старик?

Может быть, талант — это совесть?

— Я увидел сейчас себя, — продолжал Игнатий Семенович. — Я давно не смотрел на себя, не разрешал себе этого. Так, окидывал поверхностным взглядом — вроде все в порядке, застегнут… И вдруг заглянул вглубь. А там — ничего, Гена, понимаете?… И не поправить.

Мы попрощались возле его дома. Старик неожиданно улыбнулся и сказал:

— И все-таки мне стало лучше. Арсик это хорошо придумал.

Я шел домой, размышляя. Одновременно я радовался, что завтра суббота, а послезавтра воскресенье. До понедельника можно войти в норму. «Норма, норма…» — повторял я про себя, пока это слово не превратилось в кличку собаки. Оно потеряло смысл.

Что такое норма? Норма здесь, норма там, норма, норма… Тьфу ты, черт! Норма, ату!

Я зациклился, как говорят программисты. С большим трудом перед сном я отодрал от себя это слово и снова погрузился в желто-зеленые поля с бабочками. С крыльев слетала синяя пыльца. Она оседала на моем лице, кожа становилась бархатистой.

Я провел ладонью по лицу и проснулся. Жена готовила завтрак в кухне. Дочка уже тыкала пальчиками в клавиши пианино в своей комнате. Я вышел на кухню. Там за столом сидел Арсик и ел яичницу. Жена подкладывала ему ветчину.

— Я жавжакаю, — объявил Арсик, борясь с непрожеванной ветчиной.

— Молодец, — сказал я. — Даже дома не удается от тебя отдохнуть.

— У Арсика важные вопросы, — сказала жена. — Он женится.

— На Шурочке? — спросил я.

— Угу, — кивнул Арсик. — Понимаешь, она меня очень любит, — жалобно сказал он.

— А ты?

— Геша, я сейчас люблю свою установку. Я только о ней и думаю.

— Женись, — сказала моя жена. — У тебя сразу появятся другие мысли.

— Я ее тоже, наверное, люблю, — задумчиво сказал Арсик. — Ну как старик? Я очень за него волнуюсь.

Я рассказал о нашем разговоре. Арсик внимательно слушал. Потом он спросил, на каком делении стоял указатель. Я сказал, что не заметил, но свет в установке был багровый.

— Это котенок, — сказал Арсик. — Зря старик смотрел котенка. Ему нужно смотреть солнышко.

— А что такое солнышко?

— Бело-голубые линии спектра. Радость, — сказал Арсик.

— А котенок — печаль?

— Кошки, которые скребут на сердце, — ответил Арсик. — Это не печаль. Это хуже.

Жена положила на стол что-то круглое, величиной с арбуз, с румяной кожурой.

— Смотри, что принес Арсик, — сказала она весело. — Это лук.

— Лук?! — только и смог я произнести.

Арсик смущенно потупился. Потом он объяснил, что вырастил эту головку дома после того, как я убрал его грядку из лаборатории. «Головку! — пробормотал я. — Это целая голова, а не головка». В головке было килограммов пять.

— Хорошо, что ты возился с луком, а не с капустой, — сказал я. — Капуста не пролезла бы в дверь.

— Ты, Генка, смеешься, а сам прекратил такой эксперимент! — сказал жена. — Да Арсику памятник поставит министерство сельского хозяйства!

Она отрезала от головки кусочек, и мы стали его есть. Мы ели и плакали. Лук был сладкий, сочный, чешуйки были толщиной в палец.

— Лук — это побочный эффект от той же идеи, — сказал Арсик.

— Ладно. Хватит морочить мне голову! — сказал я. — Объясни: как это ты делаешь? Что за идея? Может быть, я способен понять?

Арсик оценивающе посмотрел на меня. Вообще-то, я шутил, когда говорил последние слова. Но тут внезапно меня охватило сомнение. А вдруг я не способен, Уже не способен или еще не способен? Раньше я полагал, что способен понять все.

— Это началось с очень простых размышлений, — начал Арсик. — Я думал о живописи и музыке. Что, по-твоему, больше действует?

— Музыка, — не задумываясь, ответил я.

— А между тем слухом мы воспринимаем значительно меньшую часть информации о мире, чем зрением. Я подумал, что музыка света и красок, которую ищут художники, еще очень несовершенна. Вернее, мы не умеем воспринимать ее как обычную музыку… Ты заметил, что, слушая музыку, мы всегда подпеваем ей внутри, как бы помогаем. Мы сами в некотором смысле рождаем ее… Вот почему известные, много раз слышанные сочинения не перестают действовать. Даже сильнее действуют! С живописью не так. Мы не участвуем в процессе рождения красок и оттенков. Мы каждый раз наблюдаем результат… Я просто подумал, что эмоциональное воздействие света и цвета может быть гораздо сильнее, чем действие музыки. И я не ошибся, — грустно закончил Арсик.

— Дальше, — потребовал я. — Мне неясна цель.

— Во всем ты ищешь цели! — в сердцах сказал Арсик. — Цель науки и искусства одна — сделать человека счастливым.

— Но они делают это по-разному.

— И плохо, что по-разному. Плохо, что мы не мечтаем воздействовать на человека впрямую. Печемся только о материальном мире вокруг. Больше, быстрее, громче, дальше, эффективнее, вкуснее, богаче, еще богаче, еще сытнее, чтобы всего было навалом! Вот, в сущности, чем мы занимаемся. А почему не добрее, честнее, душевнее, радостнее, совестливее? Объясни.

Я не смог сразу объяснить. Мне казалось, что это и так понятно. Арсику было непонятно. Этим он отличался. Я сказал, что прогресс науки и техники в конечном итоге делает человека счастливее и добрее. Арсик только рассмеялся.

— А вот и нет! — сказал он. — Мы сейчас ели счастливый лук. Он таким вырос не потому, что было больше света и тепла. Ему было свободнее и радостнее расти.

— Потому что было больше света, тепла и удобрений, — упрямо сказал я.

— Ничего ты не понял, — сказал Арсик. — Потому что он захотел таким вырасти и получил тот свет, который был ему нужен. И старик вчера получил тот свет, который был ему нужен. Для его души.

Затем Арсик вкратце объяснил техническую сторону дела. Было видно, что она его не очень интересует. Фильтры, световоды, обратная связь через биотоки и прочее. Он сам многого не понимал.

— Меня одно мучает, — сказал Арсик. — Свет способен пробуждать любовь, обнажать чувства, делать честнее, освобождать совесть. Но становлюсь ли я при этом счастливым? Я что-то не заметил. Зато жить гораздо труднее стало…

— А ты хотел быть всем довольным? — спросила жена. — Тогда не смотри на свои картинки, не слушай музыку, не люби, не думай. Ешь и спи.

— Да-да! — встрепенулся Арсик. — Нужно выяснить с определенностью, что же такое счастье?

— Долго действует твой свет? — спросил я.

— Когда как. Это зависит от человека… Но интересно, что хочется еще и еще. Заразная вещь! — сказал Арсик.

Вскоре он ушел. На столе лежала голова лука с отрезанным бочком. Я смотрел на нее и думал. Было трудно рассчитать все последствия эксперимента Арсика. А вдруг этот свет влияет не только на душу человека, но и на более материальные вещи? На физиологию, например? На рост организма?… Я подумал об акселерации, о пятнадцатилетних школьниках, которые почти все выше меня, включая девочек. Может быть, причина акселерации в том, что они свободнее нас и честнее смотрят на мир?

И мне представилась наша Земля, населенная добрыми и умными великанами, которым будет не повернуться в наших маленьких домишках, в квартирах, в тесных автобусах. В каждом детском саду, в каждой школе будут стоять красивые приборы Арсика с окулярами. «А сейчас, дети, у нас будет урок совести…» И все смотрят в окуляры, цвета переливаются, разноцветные радуги выстраиваются в глазах…

А про нас будут говорить так: раньше на Земле жили маленькие люди, которые не умели быть счастливыми.

Я решил принять участие в эксперименте. В конце концов, я руководитель лаборатории и должен отвечать за все. А Катя и Шурочка пусть пока отдохнут. Я хотел сам убедиться в свойствах Арсикового света.

В воскресенье я набросал план экспериментов: продолжительность сеансов, психологические тесты, контрольные опыты. Для начала я написал нечто, похожее на школьное сочинение. Я перечитал «Гамлета» и честно, с максимальной ответственностью изложил на бумаге свои мысли по поводу прочитанного. Я дал оценки поступкам всех героев, выразил неудовлетворенность датским принцем — очень уж он непоследователен и полон рефлексии — и запечатал сочинение в конверт. На конверте я поставил свою фамилию и дату. Я решил еще раз написать обо всем этом после того, как приму несколько сеансов облучения. Насколько изменится моя оценка?

Таким образом под эксперименты Арсика была подведена научная база. Я вновь обрел уверенность. Стройность умозаключений еще никому не мешала. Даже при изучении таких тонких вопросов, как душа.

Следующую рабочую неделю я начал с того, что поговорил с Катей. Я объяснил ей, что она стала жертвой эксперимента, что происходящее с нею навязано извне и скоро пройдет. Я попросил ее взять себя в руки.

Я запретил ей также пользоваться установкой.

Катя выслушала меня молча, опустив голову. На лице у нее были красные пятна. Когда я кончил, она взглянула на меня убийственным взглядом и отчетливо прошептала-

— Ненавижу!

Слава богу, мы разговаривали наедине. Я почувствовал раздражение. Недомыслие доводит меня до бешенства. Эта девчонка могла бы положиться на мой опыт хотя бы. Я хочу ей только добра.

— Выкинь из головы эту ерунду! — крикнул я. — Мы с тобой не на танцульках. Я запрещаю тебе меня любить!

Конечно, этого говорить не следовало. Глаза Кати мгновенно наполнились слезами. Она боялась мигнуть, чтобы не испортить свои крашеные ресницы.

— Вас? Любить? — медленно сказала она. — Вы мне противны, я уйду из лаборатории, я…

— Пожалуйста, — сказал я. — Пишите заявление.

Через пять минут у меня на столе лежало два заявления об уходе. Катино и Шурочкино. Я этого никак не ожидал. Еще через десять минут Арсик, пошептавшись с Шурочкой, вызвал меня в коридор на переговоры.

— Геша, тебе будет стыдно, — сказал он.

— Я хочу работать спокойно, — сказал я и изложил ему планы эксперимента. Арсик слушал меня с усмешкой.

— Все? — спросил он. — Ты ничего не забыл?

— Сегодня вечером я проведу первый сеанс, — сказал я.

— Давай, давай… — сказал Арсик. — Только не первый, а второй.

— Тот не считается, — сказал я.

— Не подписывай пока заявления, — попросил он.

В течение дня несколько человек из других отделов побывали в нашей лаборатории. Они смотрели в окуляры. Арсик никому не отказывал, люди тихо сидели, а потом уходили, ничего не говоря. В основном, это были женщины. Я сидел с Игнатием Семеновичем и проверял его расчет запоминающего элемента. Старик был тише воды и ниже травы. Расчет он выполнил аккуратно. В конце прилагалась схема с точными размерами. Я сказал, что нужно заказать зеркала в мастерской и изготовить опытный образец. Игнатий Семенович ушел в мастерскую.

Наконец рабочий день кончился. Я подождал, пока все уйдут. Арсика я попросил остаться. Он научил меня пользоваться установкой в разных режимах, пожелал ни пуха ни пера и тоже удалился. Я опустил шторы, как Игнатий Семенович, и сел за установку. Я волновался. Сердце билось учащенно. Стрелка переключателя указывала на котенка, царапающего сердечко.

Я перевязал руку ленточкой и, вздохнув глубоко, посмотрел в окуляры.

3

«…И вот ему впервые открылась подлость и низость человеческой души. Все мысли о духовном величии человека остались в нем, но рядом возникли эти, новые. Натяжение оказалось настолько сильным, что он звенит, как струна. Он колеблется. Он не знал раньше, что человек способен пасть так низко и что это непоправимо. Вот в чем трагедия, а вовсе не в том, что его дядюшка прикончил отца и женился на матери.

Будь он взрослее, опытнее, подлее — короче говоря, будь он сделан из того же теста, — он, в свою очередь, убил бы дядю и стал королем. Его совесть — та совесть, которая есть у каждого и у дядюшки, конечно, — была бы спокойна. Он совершил правое дело. Но Гамлету уже мало той обыденной совести, его размышления принимают космический оттенок и не укладываются в схему «правый-виновный». Виновны все, никто не может быть правым до конца. Виновна даже бедная Офелия за одну возможность породить на свет коварнейшее существо — человека. Виновен и он сам, и прежде всего он сам, потому что не хочет принимать законы «виновных» и не находит в себе сил быть «правым». Он балансирует на канате, один конец которого держит вся эта шайка во главе с дядюшкой — и мамаша его, и Полоний, и Розенкранц с Гильденстерном, и даже друг его Горацио — да-да! — а с другой стороны — Вечность в виде призрака его отца. Призрак невиновен ни в чем, потому что мертв.

Невозможно быть живым и не виноватым!..»

Вот что я написал через месяц после того, как заглянул в окуляры и увидел красные и багровые полосы, зловещий закат, просвечивающий душу насквозь. Я сидел под этим сквозняком, набираясь духа и терпения. Временами это было невыносимо. Все мои представления не то чтобы рухнули, но сместились, обнаружив рядом со стройными сияющими вершинами глубокие черные пропасти.

Я вдруг с отчетливостью увидел, что все сделанное мною до сих пор не подкреплялось истинной любовью — любовью к правде, любовью к отечеству, любовью к человеку. Оно подогревалось лишь неверным светом любви к себе. От этого мои работы, статьи, диссертации, дипломы и выступления не становились хуже. Они просто теряли смысл. Маленькая долька, капелька любви не к себе сделали бы мою жизнь осмысленной по самому высокому счету. Сейчас же в ней имелся лишь видимый порядок.

Холодный блеск мысли, игра слов и понятий, расчетливое умение себялюбца.

Я ощутил вину перед собой и своим делом, в котором хотел достичь подлинного совершенства.

Совершенство в деле дается умелому и талантливому, но более любящему. Пуговица, с любовью пришитая, дольше продержится, чем другая, прикрепленная по всем правилам швейного дела, но без души. Песенка, спетая без голоса, но от сердца, прозвучит ярче, чем она же, исполненная холодным умельцем. Статья влюбленного теоретика, посвященная фотон-фотонным взаимодействиям, будет ближе к истине, чем монография почетного члена академии на ту же тему. Если, конечно, почетный член тоже не влюблен в женщину или хотя бы в природу.

Все это я узнал во время сеансов и стал грустен.

В перерывах я узнавал некоторые другие факты, которые на первый взгляд не имели отношения к эксперименту. Я узнал, что Игнатий Семенович в свободное от работы время дежурит на Кировском проспекте в качестве дружинника ГАИ. У него никогда не было машины и даже мотоцикла, он и не мечтал о них. Не мечтал ли?… Он стоит на тротуаре в красной повязке, с полосатым жезлом в руке и провожает машины долгим старательным взглядом.

Я узнал, что Арсик живет в коммунальной квартире, в одной комнате со старой матерью. У них есть попугай в клетке. Он умеет говорить слова «когерентный» и «синхрофазотрон». Арсик в свое время не женился из-за того, что любимая девушка неосторожно назвала его маму «дрессировщицей». Это мне рассказала Шурочка.

Я узнал, что у Кати есть швейная машинка и Катя шьет красивые наряды себе и подругам. Денег она за это не берет, ей нравится шить красивые вещи.

У Кати был мальчик Андрей. Они вместе учились в школе. Он ее любит. Когда случилась вся эта история, Андрей стал звонить каждый день утром и вечером. Катя разговаривала с ним холодно. Собственно, она и не разговаривала, а только слушала его и произносила «нет». Потом она перестала подходить к телефону.

Я раньше полагал, что чувство долга и ответственности перед другим человеком испытываешь в том случае, если сам принял их на себя. Оказалось, что это не так. Я вспомнил фразу Сент-Экзюпери: «Мы в ответе за всех, кого приручили». Как выяснилось, мы в ответе даже за тех, кого приручили нечаянно. Я не мог не думать о Кате, мне хотелось знать о ней больше, хотелось ее понять. Я оказался втянутым в ее жизнь и участвовал в ней помимо воли, но с чувством странного, неосознанного долга. Ей не нужен был мой долг, он обижал ее, а ответить любовью я не мог. Моя любовь мне не принадлежала.

Прошел месяц с того дня, как я начал принимать сеансы. Это был трудный месяц. Мы часто оставались всей лабораторией после работы, пили чай и разговаривали. Две молодые девушки, по существу девочки, двое мужчин в расцвете лет и старик, у которого была пятилетняя внучка. Мы разговаривали о жизни и о пустяках, вместе выбирали подарок внучке Игнатия Семеновича, Арсик разворачивал перед нами гигант ские картины будущего — они были то ужасны, то ослепительны, — говорили о странностях любви, и нам было просто и хорошо друг с другом. Каждый из нас уже выбрал свои цвета и углублял чувства общением.

Интересно, что прибор Арсика действовал на нас совершенно различно. Девушки просматривали подряд все диапазоны спектра, останавливаясь дольше на сердечке, пронзенном стрелой. Но если сначала желто-зеленые линии любви действовали на них болезненно и угнетающе, то постепенно они научились извлекать из них радость Они стали очень хороши и приветливы. Иногда мы вчетвером ходили в кино или в кафе-мороженое, а потом провожали Катю и Шурочку в разные концы города.

Я совсем не смотрел желто-зеленую часть спектра. Я знал, что, кроме забытой мною любви, я ничего не увижу. Мы с Арсиком специализировались на «котенке». У меня багровые тона вызывали самопознание, самоуглубление и стремление к совершенствованию души. Арсика бросало к социальным явлениям. Он читал газеты и плакал. Он так остро реагировал на сообщение о каком-нибудь землетрясении, на фельетон или коммюнике, что иногда его приходилось сдерживать, чтобы он не натворил глупостей.

Старик наш рассматривал в основном «солнышко» и «скрипичный ключ». Он стал мягок, добродушно смотрел на наши увлечения, но допускал иногда странные высказывания о том или ином историческом периоде или деятеле — об Иване Грозном, например, — чем совершенно разрушил наши представления о собственной ортодоксальности.

В институте между тем творилось что-то непонятное

Мы за нашими невинными забавами как-то упустили из виду, что живем в большом коллективе и не можем не зависеть от него. И вот организм, именуемый нашим Институтом физико-технических исследований, а сокращенно ИФТИ, словно прислушиваясь к маленьким странностям внутри себя, забеспокоился: а не болен ли он?

Инфекция распространялась незаметно. Сначала, как я уже говорил, к нам в лабораторию стали приходить сотрудники других отделов, чтобы взглянуть на установку Арсика и удостовериться, что с ее помощью можно наблюдать красивые картинки. Вскоре я был вынужден ограничить поток желающих. Мы установили для них специальные часы, вывешивали график, а потом стали выделять под просмотр выходные дни. Я написал докладную директору. В ней я просил разрешения на проведение экспериментов в субботу и воскресенье ввиду важности и срочности темы. Директор разрешил, но помощник директора по кадрам Дерягин вызвал меня, чтобы выяснить некоторые детали.

— Учтите, что мы не можем оплачивать сверхурочные, — сказал он.

— Я знаю, — ответил я. — Мы и не просим.

— Трудовой энтузиазм? — спросил он, хитро взглянув на меня.

— Интересно, — пожал плечами я.

— И отгулов не даем, — сказал он.

— Хорошо.

Видимо, это показалось ему совсем уж подозрительным. Он вместе со мною пришел в лабораторию и повертелся вокруг Арсиковой установки. Потом взглянул в окуляры. Указатель в это время был установлен в положении «капелька». В этом диапазоне преобладают синие тона, они вызывают глубокую печаль, часто слезы. Помощник директора, понаблюдав секунды две, отпрыгнул от окуляров, удивленно взглянул на меня и ушел, не сказав ни слова о своем впечатлении.

Говорили, что в этот день он подписал несколько заявлений, которых в другие дни не подписал бы ни за что.

Так или иначе, в нашу лабораторию зачастили люди. Было такое впечатление, что они соскучились по свету. От них мы узнавали, что в других отделах живо обсуждается открытие Арсика, которое находит и сторонников, и противников.

Вскоре к нам зашел профессор Галилеев. Я уверен, что он зашел неспроста. С тех пор как мы от него отпочковались, я с ним встречался только в кафе во время обеда и на разных заседаниях. Внешне мы сохранили отношения ученика и учителя, но я ощущал трещинку, которая возникла, когда я защитил диссертацию. Профессор несколько ревниво отнесся к моему желанию работать самостоятельно. Обычно он держал учеников под крылом, пока они не защищали докторскую. Может быть, я был неправ, когда отделялся, не знаю. Но внешне, повторяю, все осталось по-прежнему.

— Читал отчет Арсика и Игнатия Семеновича об элементе, — сказал он. — Остроумно. Надо патентовать… А как твои дела?

— Пока не густо, — сказал я. — Сделал два счетчика. Бьюсь над устройством ввода, оно съедает все быстродействие…

— Ну-ну… — сказал профессор, скользя взглядом по установкам. — Кстати, мне рассказывали о приборе Томашевича. Где он?

Я кивнул на установку Арсика. За нею как раз сидела Татьяна Павловна Сизова, ученый секретарь. Арсик помогал ей настраиваться на «сердечко, пронзенное стрелой». Профессор подошел к ним и, склонив голову набок, принялся рассматривать детали установки.

Татьяна Павловна оторвалась от окуляров и покраснела.

— Я вас, Татьяна Павловна, и не узнал, — сказал Галилеев. — Вы в последнее время помолодели.

— Что вы, Константин Юрьевич! — смутилась она.

— Можно взглянуть? — спросил профессор. Татьяна Павловна встала и уступила ему место за окулярами. Профессор дал Арсику обмотать свою руку ленточкой, добродушно шутя по этому поводу. Он говорил что-то про кабинет физиотерапии. Потом он приник к окулярам и обозрел все диапазоны. Смотрел он около получаса. Это была очень сильная доза, по моим понятиям.

— Так… Занятно, — сказал он и встал. Лицо его было непроницаемо. — Между прочим, если смотреть будете вы, а управлять спектрами буду я, эффект может быть другим. Вы об этом подумали? — обратился он к Арсику.

— Нет… — сказал Арсик после паузы.

— То-то, — спокойно произнес профессор и ушел из лаборатории.

Арсик тут же тактично выпроводил Татьяну Павловну и принялся возбужденно бегать от стола к столу.

— Каков старик! — восклицал он. — Как же мы это упустили?

— Не может быть ничего страшного… — сказал я неуверенно.

— А вдруг?… Мы с тобой думаем, что у каждого есть благородные чувства. Есть душа, есть потребность любить… А если это не так? Представь себе, что я обмотаю этой ленточкой руку законченного негодяя, а смотреть картинки будут Катя с Шурочкой… Кто сказал, что полосы спектра пробуждают только добрые чувства? Ненависть, зависть, злоба тоже чрезвычайно эмоциональны…

— Надо проверить, — сказал я.

Арсик остолбенел. Он уставился на меня с ужасом.

— Как?! — вскричал он. — Ты понимаешь, что говоришь? Кого ты возьмешь в испытуемые?

— Любого из нас, — спокойно сказал я. — Или ты полагаешь, что мы все ангелы? Что в каждом из нас недостаточно зла и подлости?

— Я могу знать это только о себе. Мне было бы больно, если бы ты… — сказал Арсик, отвернулся и вышел.

Больше мы этой темы не касались. Но Арсик стал еще более задумчив и нервен. Я понимал, чтeq \o (о;?) его мучает. Как всегда бывает в науке, его открытие могло помочь людям, но могло и навредить. Все дело в том, кто им пользуется. Арсик, вероятно, непрерывно думал об этом, да еще подстегивал размышления своими же спектрами.

У него ввалились и покраснели глаза от долгих наблюдений.

Вокруг нашей лаборатории складывалась напряженная обстановка. Ходили разные слухи. Где-то в других лабораториях, на других этажах института, происходили странные события, и их неизменно связывали с установкой Арсика, потому что почти везде были люди, которые ею пользовались.

В лаборатории рентгеноскопии украли сумочку. Одна из сотрудниц немедленно уволилась, потому что не могла больше работать. Ей не давала покоя мысль, что все подозревают друг друга. Тихо, негласно, но подозревают. И это так и было. Ничего в этом не было особенного. Но она уволилась, потому что смотрела свет Арсика.

Самое грустное, что на нее и подумали, когда она уволилась.

Ну, не станешь же каждому тыкать в глаза окуляры, приматывать их за запястье к установке и твердить: «Смотрите! Смотрите, вы станете другими людьми! Потрудитесь немного душою, что вам стоит?»

Интересно, что ходили к нам в лабораторию на сеансы, в основном, одни и те же люди, про которых было и так известно, что совесть у них есть. Многие не ходили из-за лени, а мерзавцев к установке Арсика просто было не подтащить. Они прослышали о чудесных свойствах света и повели войну. Институт раскололся на два лагеря.

Я вынужден был писать объяснительные записки. В них я объяснял, почему разрешил эксперименты, зачем допустил к ним посторонних, какую цель они преследуют.

Разве я мог написать: «Эксперименты преследуют цель сделать всех честными людьми»?

В институте улучшилась трудовая дисциплина. Меньше стали курить в коридорах. Многим стало не все равно. Мы с Арсиком замечали, что стало не все равно, и радовались про себя. Разные проходимцы, которые раньше чувствовали себя в безопасности, взволновались. Они строчили докладные и даже анонимки. Нам припомнили моральный облик, трудовую дисциплину, несдачу норм ГТО. Атмосфера в институте становилась все напряженнее. Примерно, как у нас в лаборатории, когда мы только начинали.

Но у нас в лаборатории пять человек, и все воспитывались светом. В институте же было больше тысячи. Поэтому масштабы явления были совсем другие.

Однажды утром мы нашли Арсикову установку разбитой. Кто-то ударил по окулярам кувалдой, разбил коммутационный блок, а доску с датчиками попросту украл.

Арсик со слезами на глазах стоял над изуродованной установкой, над могилой спектров радости и совести, и растерянно говорил:

— Как это можно, Геша?… Я же хотел, чтобы лучше, чтобы добрее…

Катя и Шурочка плакали. Игнатий Семенович обреченно вздыхал.

— Я предполагал, я чувствовал… — бормотал он.

Я пошел к директору. Директор выслушал меня и назначил комиссию. Это все-таки выход — назначить комиссию. В комиссию вошли помощник директора по кадрам Дерягин, профессор Галилеев, Татьяна Павловна Сизова и я. Своим чередом шло следствие через милицию. К нам приехали сотрудники в штатском, осмотрели разбитую установку, завернули в тряпочку кувалду и увезли.

Через несколько дней наша комиссия стала заседать. Решили опросить сотрудников моей лаборатории. Я как лицо заинтересованное вопросов не задавал и сидел молча. Первой вызвали Катю.

Она вошла в кабинет Дерягина, где мы заседали, и села на стул. Несколько секунд длилась пауза, никто не решался первым начать расспросы. Затем Татьяна Павловна, кашлянув, обратилась к Кате. С такими интонациями обращаются к трехлетним детям.

— Катюша, расскажите нам о… Что вы видели в установке Арсения Николаевича?

— Вы же сами смотрели, Татьяна Павловна, — сказала Катя. — Вы же знаете.

Татьяна Павловна поджала губы.

— Я в научных целях… — сказала она.

— Вас кто-нибудь принуждал к участию в опытах? — спросил Дерягин.

— Нет, — коротко ответила Катя.

— А скажите… — начал профессор Галилеев. — Как вы лично оцениваете воздействие опытов на вас? Что вы чувствуете?

Катя потупилась. Я знал, что сказать неправду она не сможет, — слишком долго она смотрела картинки Арсика. Потом Катя резко подняла голову и улыбнулась. Улыбка была бесстрашной, открытой, такой, что помощник директора бросил испуганный взгляд на профессора.

— Мне хорошо, — сказала Катя. — Я люблю. Я счастлива. Вы даже понять не можете, как я счастлива.

Дерягин изучающе посмотрел на меня. Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но Татьяна Павловна быстро проговорила:

— Вот и замечательно! Вот и прекрасно!.. Товарищи, я думаю, вопросов больше нет?

Галилеев развел руками. Катю отпустили. На ее месте возникла Шурочка. Она была возбуждена и метала в комиссию огненные взгляды. Галилеев спросил ее, что говорил ей Арсик перед тем, как начать опыты. Как товарищ Томашевич объяснил необходимость ее участия? Шурочка вскочила со стула и грозно произнесла:

— Вы Арсика не трогайте! Он здесь ни при чем. Он гений… Вы понимаете? Да вы на судьбу должны молиться, что рядом с ним работаете!

— Прекратите! — прикрикнул на Шурочку помощник директора.

— А я вас не боюсь, не орите на меня, — сказала Шурочка.

Дерягин побагровел. Он покрутил головой и пробормотал:

— Распустились!

— Возможно, я должен молиться на судьбу, — мягко начал профессор. — Я этого не знал. Объясните, почему вы считаете Томашевича гением? Что он сделал такого гениального?

Шурочка махнула рукой и села. Она посмотрела на меня с сожалением, вздохнула и сказала:

— Вы лучше меня должны понимать. Вы же ученые… Я просто смотрела, я ничего не понимаю, это надо чувствовать. Почему Пушкин гений? — усмехнулась она.

— Вы на Пушкина не ссылайтесь, — сказал Дерягин.

— Если бы эти сволочи не разбили установку, вы бы все поняли. Посмотрели бы только… — сказала Шурочка. — Геннадий Васильевич, почему вы молчите? Вы же все понимаете! — обратилась ко мне Шурочка.

— Успокойся и позови Игнатия Семеновича, — сказал я.

Комиссия проглотила мое распоряжение. Шурочка ушла, в кабинете стало тихо. Тучи сгущались над столом помощника директора по кадрам. Уже слышались отдаленные раскаты грома. Атмосферное электричество щелкало неожиданными искрами в обивке дивана и чернильном приборе с бронзовым медведем, стоявшим на столе.

Вошел Игнатий Семенович и с ходу сделал заявление. Он сказал, что не понимал сути опытов Арсения Николаевича, они даже казались ему вредными, но потом он пересмотрел свою позицию и понял, что открытие Томашевича сулит человечеству огромные блага морального порядка. Благодаря ему, сказал Игнатий Семенович, произойдет всеобщее повышение сознательности на базе роста личной совести.

— Выражайтесь яснее, — сказал Дерягин.

Видимо, старик хорошо продумал свою речь. Он выдвинул на первый план моральный кодекс и шпарил по всем его пунктам. Получалось, что каждый диапазон Арсиковой установки соответствует тому или иному пункту. Между прочим, так оно и было на самом деле, просто с этой точки зрения никто пока установку не рассматривал.

— Значит, все станут дисциплинированнее? — спросил Дерягин.

— Да, — твердо ответил Игнатий Семенович. — Не будут опаздывать на работу, совесть им этого не позволит.

— Совесть? — настороженно переспросил Дерягин.

— Не в совести дело, а в общественном транспорте! — воскликнул профессор Галилеев. — Извините, Игнатий Семенович, но это все чепуха. Идеализм чистейшей воды.

— Идеализм? — опять переспросил помощник директора и задумался.

Я почувствовал, что Игнатий Семенович несколько выровнял крен нашего корабля, возникший после выступлений лаборанток. Но впереди еще был Арсик, как всегда непредсказуемый.

Он вошел в кабинет спокойно, вежливо поздоровался и сел не на стул, а на диван рядом со мною. Мы с ним сидели на диване, в кресле напротив сидела Татьяна Павловна, а за столом помощник директора и профессор.

— Только не лезь в бутылку, — успел шепнуть я Арсику.

Он чуть заметно пожал плечами. Профессор начал говорить. Он довольно пространно, как всегда пользуясь изысканными оборотами речи, обрисовал положение дел. Оказывается, комиссия была призвана решить, нужно ли продолжать работу по данной теме, то есть создавать новую установку взамен разбитой и проводить дальнейшие эксперименты. Для меня это было новостью. Я полагал, что наша задача состоит в том, чтобы обратить идею Арсика на службу обществу. Институту хотя бы. Мне казалось, что с помощью приборов Арсика можно кое-что поправить.

— Какую цель вы преследовали, когда начинали работу? — спросил профессор.

— Понимаете, — сказал Арсик, — многие не знают, как заполнить жизнь. Начинают пить, например. Им делается веселее. Я заметил по себе, что стал менее радостным. Мне это не понравилось. В детстве было лучше. Мне захотелось вернуть себе яркость жизни, чтобы все звенело, понимаете?…

Профессор осторожно кивнул. Дерягин что-то записывал в блокнот.

— Я заметил, что стал хуже относиться к людям, не верить им. Это мне тоже не понравилось. Даже работа не помогала, я стал испытывать тоску… Пить мне не хотелось, это не выход. Я почувствовал отравление жизнью и решил вылечиться. Важно было вернуть себе оптимистический взгляд, но как?… Я стал думать. Ум с годами развивается, становится более гибким и сложным. А чувства ослабевают. Я стал искать способ достижения эйфории…

— Чего? — спросил Дерягин, отрываясь от блокнота.

— Надежный и безопасный для здоровья способ достижения эйфории, радости. Чтобы без наркотиков, вина и прочего… С этого я начал. Если бы я не полез в другие части спектра, все было бы хорошо. Можно было бы уже наладить производство портативных эйфороскопов. Бело-голубые тона, красота чистая!

— Ну? — спросил помощник директора, пытаясь ухватиться за логическую нить.

— Вот вам и ну! — неожиданно и со злостью воскликнул Арсик. — Нет чистой радости. Там рядом оказалось столько всего! И печаль, и любовь, и вина. Чего там только не оказалось! Полный комплект… В общем, я своего добился — жизнь стала острее, все на полную катушку. Уж если тоска, так тоска! Такая, что волком воешь. А радость… — Арсик развел руками.

— Вот и смотрел бы только свою радость, Арсик. Разве не так? — участливо обратилась к нему Татьяна Павловна.

— Да-да… — вздохнул Арсик. — Но нельзя.

— Чем вы объясните возникновение конфликтов в коллективе института? — спросил Дерягин.

— Не с того конца начали, — сказал Арсик. Он повернулся ко мне и продолжал: — Знаешь, Геша, я понял, что нужно не так. Я ухожу из лаборатории.

— Почему? — спросил я.

— Так будет лучше.

— Вы твердо решили? — спросил профессор. Арсик кивнул.

— Я думаю, администрация возражать не будет, — сказал Дерягин.

— Ах, как жалко! — вырвалось у Татьяны Павловны.

А Арсик уже достал из кармана заявление и протянул мне. Я взял листок и недоуменно повертел его в руках.

— Что же вы? Подписывайте! — сказал Дерягин.

Я написал на листке: «Не возражаю». Я даже не успел сообразить толком что к чему, а заявление уже было подписано помощником директора.

— Вот и все, — облегченно сказал он. — Мы вас к этому не принуждали.

— Чистая правда, — сказал Арсик и вышел из кабинета.

— Что же это такое? — спросила Татьяна Павловна.

— Все к лучшему, уважаемая Татьяна Павловна, — сказал Галилеев. — Давайте посмотрим на дело практически. Идея требует всесторонней проверки. Мы не можем проводить сеансы облучения со всеми сотрудниками. К сожалению, мы не сможем добиться такого положения, чтобы все без исключения стали ангелами с помощью установки Томашевича. А единичные ангелы нам не нужны.

— Это верно! — рассмеялся Дерягин.

Татьяна Павловна заволновалась, стала предлагать компромиссные решения. Например, создать установку пониженной мощности для приятного времяпровождения. Нечто вроде телевизора. Она сказала, что можно заинтересовать министерство легкой промышленности.

— Да, такой удобный приборчик для пенсионеров. Успокаивающий нервы, — сказал я.

— А почему бы и нет? — сказала Татьяна Павловна.

— Ну его к богу! — сказал Дерягин.

— Чего по-настоящему жаль, так это запоминающего элемента Томашевича, — сказал профессор.

И тут только я понял, что все свершилось, что поезд уже ушел, а я по собственной воле расстался с Арсиком. Как же это получилось? Почему я не защищал вместе с ним наш свет и нашу музыку? Зачем я выбрал позицию нейтрального наблюдателя?

Я полагал, что объективность важнее всего. И только теперь догадался, что никакой объективности нет, не может быть объективности, если одни люди слепые, а другие зрячие. Если ты стал зрячим, то изволь верить в то, что увидел. Изволь отстаивать свой свет, потому что иначе тьма поглотит его. Право быть зрячим нужно подтверждать все время. Каждый день, каждую минуту. В противном случае ты снова ослепнешь.

Я пришел в лабораторию в скверном расположении духа. Мне было стыдно взглянуть на наших.

Они пили чай. Дымился наш электрический самовар. Мой стакан был полон. Все сидели молча, задумчиво, но обреченности я не заметил.

— Геша, попей чайку, — сказал Арсик. — И не расстраивайся… Прости, что я тебя заранее не предупредил.

— Что ты собираешься делать? — спросил я.

— Уеду, — сказал Арсик. — Неужели ты думаешь, что я потерял интерес? Начну по новой.

— И опять будет то же самое…

— Нет, Геша! — хитро сказал Арсик и подмигнул мне. — Теперь я умнее. Теперь я знаю, что не у всех есть душа, а значит, придется воевать.

— Чем же ты собираешься воевать?

— Светом, — сказал Арсик.

— Геннадий Васильевич, мы тоже с Арсиком уходим, — сказала Шурочка. — Не обижайтесь.

— Кто — мы?

— Я еще, — сказала Катя. — Мы поедем на Север.

Я ничего не сказал. Крепкий горячий чай обжигал губы. Я дул на него — в стакане бежали маленькие волны, поверхность чая рябила, с нее срывался прозрачный пар. Пришла печаль и унесла меня далеко из нашей комнаты — в тихую страну, где переливался красками небосвод, изображая полярное сияние. Так вдруг захотелось посмотреть в окуляры установки, сил нет! Но она была темна, осколки линз еще валялись на верхней панели, рядом грустно и добросовестно вздыхал Игнатий Семенович.

Потом они ушли втроем, уже отъединенные от нас общим делом. Через несколько дней мы с Игнатием Семеновичем их провожали. Девушки были настроены решительно, они повзрослели за эти дни. Ехали они в полную неизвестность, за Полярный круг, в небольшой городок, где Арсику предложили работу в институте геофизики. Шурочке и Кате ничего не предлагали, они ехали наудачу.

— Геша, добей запоминающее устройство, — сказал Арсик. — А если… — Арсик замялся. — Если что, то вся схема установки в моем письменном столе. Я взял копии.

— Понял, — сказал я.

Мы расцеловались у вагона. Девушки всплакнули. Игнатий Семенович шумно сморкался в огромный носовой платок. Шел дождь, лица у всех были мокрыми. Поезд тронулся, девушки и Арсик впрыгнули в тамбур и долго махали нам руками. Потом мы с Игнатием Семеновичем шли по длинному, бесконечному перрону.

Уход трех сотрудников из лаборатории расценили как провал моей деятельности начальника. Мы с Игнатием Семеновичем снова влились в лабораторию профессора Галилеева. Территориально изменения нас не затронули, мы остались в той же комнате, рядом с разрушенной установкой.

К нам часто приходили те, кто пользовался светом Арсика. Я не предполагал, что мы успели создать себе столько союзников. Установка была разбита, но теперь она, казалось, излучала невидимый свет. Мне всегда казалось, что хороших людей больше, чем плохих. Теперь я в этом убедился. Люди стали мягче и душевнее относиться друг к другу, а те, кто вел с нами войну — бездельники, карьеристы и прочая шваль, — потихоньку стали уходить из института. Арсик зря поторопился с отъездом.

Даже профессор Галилеев на одном из заседаний отметил, что «последствия экспериментов Томашевича оказались неожиданно благоприятными и заслуживающими серьезного анализа». Но продолжать дело на том же уровне было некому. Это только так говорится, что незаменимых людей нет. На самом деле, Арсик был незаменим со своей головой и, главное, со своим нравственным подходом к делу.

Прошло какое-то время, и мы со стариком, наряду с работой над цифровыми оптическими устройствами, стали восстанавливать установку Арсика. Его записи, найденные в столе, представляли собой удивительное сочетание точных математических расчетов с философскими заметками и психологическими наблюдениями. «Чувство долга перед обществом позволяет пренебречь первым членом уравнения в сравнении с остальными», - так писал, например, Арсик, обосновывая свои расчеты. Это был странный математический аппарат. Арсик действительно был физиком от поэзии.

Я получил три письма от Кати. В них она рассказывала, как они устроились, описывала городок и новых знакомых. О работе Арсика она не писала. В ответных письмах я рассказывал о нашей работе и ностальгически вспоминал время, когда мы все вместе смотрели чудесные спектры.

Прошла зима. Мы со стариком сдали опытный образец запоминающего элемента и несколько типов счетчиков и устройств связи. По существу, у нас имелось теперь все, чтобы создать принципиально новую вычислительную машину с великолепным быстродействием. Только это почему-то было уже неинтересно.

Параллельно с элементами мы восстановили установку Арсика. Правда, нам не удалось достичь прежних параметров, но экспертизу душевных состояний и поступков окружающих мы производим вполне прилично. Мы умеем различать истинные мотивы, видеть в зародыше своекорыстие, подлость, тщеславие, страх. В первую очередь, естественно, в себе.

Одновременно мы испытываем эйфорию.

Как-то весной я наткнулся на статью в молодежной газете. Статья была об институте, в котором работает Арсик. Рядом была фотография. На ней я узнал Шурочку и Катю. Они были в белых халатах, вокруг них сидели дети дошкольного возраста. У всех детей в руках были коробочки с окулярами, вроде стереоскопов, в которые они смотрели. Подпись под фотографией гласила: «Воспитатели детского сада № 3 Катя Беляева и Шура Томашевич проводят занятия по эстетическому воспитанию с прибором А.Н.Томашевича».

Обе мои бывшие лаборантки изменили фамилии.

В статье рассказывалось о приборах Арсика, которые стали применяться в детских садах и школах. Говорилось об эстетическом воздействии света, об этике не было пока ни слова.

Я наконец понял, с какого конца решил начать Арсик.

Пускай они смотрят его свет. Пускай их будет больше. Пускай их станет много — умных и честных людей, тогда они смогут что-нибудь сделать.

Возможно, уже без Арсика.

Между прочим, совсем недавно я неожиданно его увидел. То есть не самого Арсика, а его портрет. Это произошло в том парке, где есть загородка с кривыми зеркалами. Однажды, проходя мимо нее, я вспомнил, как увидел там Арсика. Я заплатил пять копеек и вошел в павильон. Все зеркала висели на своих местах. Я медленно бродил между ними, обозревая свои искаженные изображения.

Какой я на самом деле?… Вот узенький, вот широкий, с короткими ножками, вот у меня огромное лицо, а вот маленькое. Вот я извиваюсь, как змея, а там переворачиваюсь вверх ногами. Моя форма непрерывно меняется, и все же что-то остается такое, позволяющее узнавать меня в самых невероятных метаморфозах.

В загородке никого больше не было. Женщина-контролер дремала на стуле у входа. Ее не удивляло, что взрослый человек ходит без улыбки от зеркала к зеркалу и рассматривает себя.

Созвездие

И вдруг я увидел в одном из зеркал Арсика. Он стоял и улыбался во весь рот, глядя на меня. В глазах его было сияние. В одно мгновение почему-то мне вспомнилась та картинка поразительной ясности — летающий над зеленой лужайкой мальчик — которую впервые показал мне Арсик. От неожиданности я отступил на шаг, и Арсик исчез из зеркала. Тогда я осторожно нашел точку, из которой он был виден, и принялся его разглядывать. Арсик был неподвижен — моментальный кадр, оставшийся в зеркале.

Я зажмурил глаза, потом открыл их — Арсик продолжал улыбаться. Тогда я внимательно осмотрел соседние зеркала. И тут до меня дошло, что я стою в особой точке огромного запоминающего элемента Арсика — в точке вывода изображения. Три кривых зеркала были расположены так, что составляли вместе этот запоминающий элемент.

— Простите, — обратился я к женщине у входа. — Вы знаете этого молодого человека?

— Которого? — встрепенулась она.

— Вот здесь, в зеркале, — сказал я, указывая пальцем на Арсика.

— А-а! — протянула она, зевая. — Это Арсик. Арсик его зовут. Он в цирке работает.

— В цирке? — удивился я.

— Ну да… Прошлый год часто к нам приходил, нынче что-то не видать. Он ребятишек собирал и фокусы показывал. Один раз перевесил зеркала, девушка ему помогала, встал во-он туда, видите? за ограду… Ее после установили, он велел, чтобы ничего не нарушить… А потом ребятишек ставил на ваше место и себя показывал. А после ушел, как ограду установили, и с той поры все время здесь. Кто знает, приходят, смотрят на него…

Она приняла Арсика за фокусника. Что же, немудрено…

Крашеная ограда закрывала один угол павильона. Там находилась точка ввода оригинала. Арсик оградил ее, чтобы сохранить свое изображение от помех.

В павильон вбежал мальчик лет десяти, купил билет и направился ко мне. Он несколько раз нетерпеливо обошел меня, а потом не выдержал:

— Дядя, подвиньтесь!

Я подвинулся. Мальчик встал на мое место и посмотрел в зеркало. Я уже не видел Арсика, а смотрел на мальчишку. Он замер, лицо у него было внимательным и восторженным, и он не отрываясь смотрел в одну точку. Что он думал, молча разговаривая с Арсиком? Куда устремлялась его душа?

«Он оставил себя здесь, чтобы не погас огонек, — подумал я. — Пускай они смотрят. Пускай их будет больше. Пускай их станет много…»

Ольга Ларионова

«ЩЕЛКУНЧИК»

Научно-фантастический рассказ

Созвездие

Этот рейс начинался просто и буднично — как, впрочем, и большинство рейсов, вошедших в анналы Большого Космофлота своим невероятным нагромождением случайностей, непредвиденностей и аварийных ситуаций. Собственно говоря, вся предыстория этого рейса сводилась к традиционной воркотне Полубояринова, который не жаловал новичков, недолюбливал вундеркиндов и затирал молодежь. Был у него такой маленький недостаток, которого никто бы не замечал, если бы он сам не рекламировал его при каждом удобном случае. Вот и теперь, когда надо было законсервировать базу на Земле Тер-Деканозова — просто снять людей и часть оборудования, — Полубояринов скорчил самую кислую мину, подписывая назначение Сергея Тарумова.

Хотя «за» было многое, и главное — Тарумов давно считался одним из лучших первых помощников. Командиры говорили о нем (а ходил он преимущественно с разными), что у него интуитивная способность оказываться на подхвате в любой взрывоопасной ситуации. Доходило до того, что если после вахты Тарумов почему-то задержался в рубке, — значит, можно было ждать метеоритной атаки, нейтринного смерча или подпространственной ямы. Но Полубояринову этого было мало. «Рано ему садиться в командирское кресло, — брюзжал он, впрочем, без лишней настойчивости. — А может, и не рано, а вообще противопоказано. Тарумов — врожденный дублер». — «А вот это только в самостоятельном рейсе и обнаруживается», - справедливо возражал ему Феврие, который давно уже ходил первым штурманом. Собственно говоря, Тарумова Феврие знал только понаслышке, но вот скверный нрав Полубояринова был ему давно известен. Рейс несложный — отдохновение души плюс три нырка в подпространство — как раз для того, чтобы проверить новичка. Чем черт не шутит! Командиров на флоте — не перечесть, но вот НАСТОЯЩИХ командиров…

— Ладно, — сказал Полубояринов. — Пусть получает своего «Щелкунчика», чтоб не было этой обиды — продержали, мол, всю жизнь на положении «правой руки». Я же сейчас не о нем. Я о тебе, Дан. Подумал бы ты серьезно о моем предложении, а?

— Ладно, ладно, — отмахнулся тогда Феврие. — Подумаю на досуге. А думаешь, приятно сидеть тут рядом с тобой в управлении? Брюзжишь на все Приземелье…

Так Тарумов получил свой корабль и со сдержанным восторгом, приличествующим первому самостоятельному рейсу, стартовал к Земле Тер-Деканозова, или, попросту, Тере.

Там его не задержали: экспедиция доказала абсолютную бесперспективность освоения Теры, а засиживаться на «пустышке» было просто противно. К приходу «Щелкунчика» все контейнеры были уже тщательнейшим образом упакованы — только грузи. В бытность свою первым помощником Тарумов уже сталкивался с людьми группы освоения, которым приходилось сворачивать работы. Как правило, такая группа являла собой полный спектр естественного человеческого раздражения — от корректного и сдержанного до абсолютно разнузданного, переходящего в бешенство. Еще бы — никто лучше освоенцев не знал, во сколько обходятся Базе такие неудачные попытки!

Но ничего подобного не было здесь. Тарумов приглядывался к четкой и несуетливой работе экспедиционников и все более и более убеждался, что залогом этого спокойствия была Лора Жмуйдзинявичене, руководитель экспедиции — маленькая полная брюнетка лет сорока пяти, сочетавшая неукротимую энергию с удивительно мягким и нежным голосом. И Тарумов, вполне согласный с Шекспиром в том, что сей дар составляет «большую прелесть в женщине», вдруг совершенно незаметно для себя оказался подчиненным властному ее обаянию. За последние десятилетия женщин в космосе значительно поубавилось, и новоиспеченный командир, отправляясь на Теру, даже не задумывался над тем, кем же может оказаться начальник экспедиции с чудовищной фамилией Жмуйдзинявичене. Но она протянула ему пухлую маленькую ладошку и просто сказала: «Лора» — и теперь за теми редкими завтраками или ужинами, когда предстартовые хлопоты позволяли им вместе сесть за стол в кают-компании, он мрачно завидовал Феврие, который с высоты своих семи десятков лет непринужденно обращался к Лоре по имени. Тарумову же, учитывая его неполные тридцать четыре, делать то же самое было как-то неловко, и он натянуто молчал, являя собой этакую образцовую дубину в комбинезоне с командирскими нашивками.

Эта неуклюжесть и скованность была если не первой ошибкой, то, во всяком случае, предысторией всех последующих промахов, потому что в состоянии досадливой неудовлетворенности собой человек ошибается гораздо чаще.

Но поначалу все шло идеально. За пятьдесят часов отошли так далеко от Теры, что ее гравитационное поле было не страшно для совершения подпространственного перехода — практикой было установлено, что при нырке в подпространство близко от какой-нибудь, пусть даже незначительной, массы корабль выныривал обратно не в расчетной точке, а где-то в другой галактике. Подпространством пользовались, имея весьма смутное о нем представление — как в прошлые века гравитацией.

И оно нередко мстило за пренебрежение к себе.

Так случилось и со «Щелкунчиком» — он вынырнул не на месте. Правда, в нужной зоне дальности — локаторы с трудом, но нащупали один из контрольных автоматических буев, по которым можно было сориентироваться для следующего нырка. Но перед этим нырком нужно было тщательнейшим образом перепроверить корабельный гиперпространственный преобразователь. Тарумов со своими механиками промаялся трое суток, но никакой аномалии в работе этого агрегата не нашел. Оставалось признать смещение на выходе случайным и продолжать путь

Вот тут-то Тарумов и заметался. Сначала он посоветовался с Феврие — но тот был слишком осторожен, чтобы высказаться категорически, и отослал его прямехонько на Базу.

С позиции умывания рук запрос Базы — лучший способ снять с себя всякую ответственность. С точки зрения получения оптимальной рекомендации — тоже неплохо, так как на запрос молодого командира ответ давал коллектив старейших космолетчиков.

Так вот, База тоже сочла ошибку случайной — бывало и такое.

Позднее, перебирая в памяти все этапы этого рейса, Тарумов не сомневался, что, принимай он решение единолично, он положил бы «Щелкунчика» в дрейф после первого же нырка и спокойно ждал подхода ремонтного буксира — невзирая на тот возможный позор, который ожидал бы его, молодого командира, если бы выяснилось, что корабль задрейфовал понапрасну.

Несмотря на тщательнейшую подготовку ко второму нырку, выход из него оказался более чем неудачным по стечению неблагоприятных обстоятельств. Кроме того, что их отбросило в систему Прогиноны — тусклого красненького солнышка с тремя убогими планетами, — они оказались в одном из опаснейших уголков галактики, который славился такой плотностью комет, что напоминал прибрежную полосу Черного моря ранним августовским утром, где вода кажется непрозрачным комковатым студнем от обилия медуз.

Собственно говоря, корабль, лежащий в дрейфе или идущий на планетарных двигателях, кометы нимало не тревожат — локаторы связаны с кибер-штурманом, который автоматически изменит курс корабля или даст сигнал заблаговременно нырнуть в подпространство.

Современному звездолету комета страшна только тогда, когда она находится именно в той точке, в которой он выныривает, или, как это принято говорить, «проявляется». Вероятность подобного совмещения в пределах Солнечной практически равна нулю, но в таких космических дырах, как Прогинона, все могло быть.

И было именно со «Щелкунчиком».

В первый миг их попросту тряхнуло, словно корабль икнул всеми своими трюмными потрохами. Экипаж привычно занял аварийные посты и закрепился на случай последующих толчков — пока все скорее напоминало учебную тревогу, чем реальную катастрофу. Но слово «комета» уже прозвучало во всех отсеках, и все знали, что корабельный компьютер уже рассчитывает массу кометного вещества, оказавшегося в том объеме пространства, в котором проявился корабль, и теперь заключенного внутри корабля. В центральной рубке на компьютерном табло уже начали загораться первые цифры, и по мере их возникновения по всем отсекам раздался вой сирен — высокий, прерывистый, означавший опасность нулевой степени, или, попросту, опасность смертельную.

Внутри корабля находилось целых четыре грамма посторонней массы!

Конечно, «Щелкунчику» могло повезти и эти злополучные четыре грамма могли оказаться где-нибудь внутри трюмных помещений — тогда это облачко пара бесследно и беспоследственно растворилось бы в воздухе, наполнявшем корабль.

Но могло быть хуже — чрезвычайно редко, но так случалось. Неощутимые частицы чужеродной материи проявлялись в металле корпуса корабля, его машин и механизмов. В таком случае даже единичная молекула, мгновенно возникающая между атомами титана, вызывала так называемый «подпространственный резонанс» и как бы вспарывала изнутри сверхпрочный сплав. Единичная!

А здесь «Щелкунчик» нахватался такого количества ледяной пыли — и, возможно, не атомарно рассеянной, а в виде микросгустков, — что теперь в нем каверн было, как дырок в сыре. При включении двигателей корабль просто-напросто мог треснуть, как яйцо. А двигатели надо было включать, и побыстрее, ведь не вечно же сидеть на самом загривке у кометы — генераторы защитного поля и так работали на полную мощность. Правда, можно было бы уйти в подпространство, но в таком мощном гравитационном поле, да еще и с неисправным преобразователем, можно было вынырнуть в совершенно неизученной части метагалактики. Ни сигнальных буев, ни других ориентиров. Как тогда прикажете добираться домой?

И запрашивать Базу не было времени — генераторы защиты переключились на форсаж, и нескольких часов, потребных на установление связи через две зоны дальности, они просто не выдержали бы. На этот раз Феврие не стал ждать, когда командир обратится к нему за советом, и тихонько послал Воббегонга, первого помощника в этом рейсе, за Лорой.

И вот она сидела в командирском кресле посреди рубки, а они втроем — перед нею, словно курсанты на экзамене. Она уже выслушала все варианты и теперь, в свою очередь, выжидающе смотрела на Тарумова — ему же решать, в конце концов.

— Насколько я понимаю, — резюмировала она своим милым, журчащим голоском, — мы или погибнем разом, или растянем это удовольствие на несколько лет и в неведомой глуши. Так?

Она беспомощно развела пухлыми ручками. «И эта женщина спокойно командует тремя десятками мужчин!» — с отчаяньем подумал Тарумов. Он завидовал ей с первого же момента пребывания на Тере, но никогда эта зависть не была так сильна, как сейчас.

А Феврие смотрел на них со стороны: молодчина Лора, умница Лора, она так уютно, по-домашнему толкует с этим щенком, словно вся проблема выеденного яйца не стоит. Она прямо-таки накачивает своим спокойствием этого растяпу. А ведь она видит его впервые. И никто не говорил ей, что он — прирожденный дублер, неспособный принимать самостоятельные решения. Сама разобралась. И ведь главное — она сейчас меньше всего думает о том, какое решение примет командир в данный момент. Она уже уловила, что риск — пятьдесят на пятьдесят. Она заботится о том, чтобы Тарумову не было стыдно вспомнить о своем первом рейсе, когда он пойдет в третий, четвертый, десятый…

— В конце концов, — заключила Лора, — если и один выход не сахар, и другой не лучше, то почему бы не взять от каждого по половинке? А?

Она тряхнула головой, и смоляные кудряшки несерьезно подпрыгнули над ее висками. Совершенно не к месту Тарумов подумал, что очарование этой немолодой уже женщины и состоит в органичности ее контрастов…

— Воббегонг, — обернулся он наконец к первому помощнику, — попытаемся слезть с загривка этой кометы на самой малой тяге.

— Курс? — спросил Феврие.

— Халфвинд правого галса.

Феврие обернулся к компьютеру — посчитать курс. Слава Вселенной — раз уж пошли лихие команды, то все в порядке. Тарумов уже врубал на центральном пульте какие-то клавиши оповещения, издалека доносилось хлопанье трюмных люков, зуденье сигналов, кто-то заскакивал в рубку и тут же исчезал… Обычная предстартовая суета. И Лора, спокойно и даже несколько безучастно наблюдавшая за всем этим из командирского кресла. А ведь для нее старались. Тарумов лихо командовал, Воббегонг каблуками щелкал. Полный набор всех звуковых сигналов по всем трюмам воет — Филадельфийский симфонический, да и только. Устроили последний парад. Мальчишки. Он нажал кнопку, и из стены выдвинулось амортизирующее кресло. Он сел, пристегнулся. Тарумов и Воббегонг последовали его примеру. Лора вдруг обратила внимание на то, что она все время занимала командирское место. Вот и теперь все от нее чего-то ждут. А, ремни… Она вытянула из пазов крепежные лямки и сцепила под грудью пряжку.

— Планетарные — на прогрев, — скомандовал Тарумов.

Планетарные двигатели — штука мощная. Вибрация поначалу чуть заметна, ее угадываешь только потому, что ждешь, да иногда начинает тоненько зудеть попавшая в резонанс лампочка. Но затем гигантское тело корабля наливается напряжением, и крупная, с трудом сдерживаемая дрожь бьет эту титановую посудину, словно какое-то живое существо мчалось изо всех сил, пока не наткнулось на невидимую преграду, и вот теперь оно замерло, а дыханье продолжает клокотать, и сердце готово разнести свою оболочку… И только когда двигатели будут переведены с холостого хода на маршевый, дрожь эта внезапно сгладится, стиснутая невыносимо тяжелой лапой перегрузки.

— Штурман, — сказал Тарумов, — как только выйдем в периферийную зону шлейфа, ляжем в дрейф и пропустим комету мимо себя. Генератор защиты выдержит. А там посчитаем, что дальше.

— Хорошо, — не по-уставному ответил Феврие.

Хорошо ему не было. Ему давно уже стало страшно и тоскливо, потому что в этот рейс он мог и не идти — Полубояринов давно уже звал его к себе, в координационный центр. Но он отказался, потому что в этот раз набиралось уж слишком много новичков: не считая командира, механик, второй штурман и оба врача.

А сейчас ему было страшно и еще страшнее стало от одного-единственного слова Тарумова: «посчитаем».

За все время пребывания в космосе Тарумов так и не научился решать. Он научился только считать. Считать даже в тот единственный момент, когда четко и безошибочно должна была вступить в действие интуиция настоящего космолетчика.

Феврие, как и все старики, удержавшиеся в космосе, такой интуицией обладал, но сейчас работала не она, а простой автоматизм, и он безошибочно вколачивал программу в корабельную «считалку», а закончив свое дело, он невольно оглянулся на Лору — впрочем, на нее все невольно оглядывались, словно испрашивая ее молчаливое согласие и одобрение. Она полулежала в командирском кресле, сцепив на крепежной пряжке свои маленькие руки, и безмятежно улыбалась Тарумову.

— Ну, поехали! — сказал командир.

Раньше эти слова, с незапамятных времен ставшие уставной командой, ничуть не коробили старшего штурмана; но теперь Феврие почему-то захотелось, чтобы молодой командир сказал что-то свое, а не традиционное. Ведь сейчас, после этих слов, могло случиться все что угодно…

Ничего не случилось. Тошнотворность перегрузки — и все. Вот уже три секунды — и ничего. Четыре. Пять. Шесть. Семь…

Удар сотряс всю громаду корабля, словно в носовом отсеке разрядился на себя гаубичный десинтор континентального действия. Кажется, был еще лязг и скрежет рвущегося, как картон, металла, но кровь ударила изнутри в нос и уши, черной режущей болью застлало глаза. Феврие показалось, что его вывернули потрохами наружу и в таком виде швырнули с пятого этажа. Затем «Щелкунчик» подкинуло и опустило, словно на волне, и еще, и еще. Это было не так уж плохо — значит, работали автоматы-стабилизаторы, гасящие колебания; но тут кроме боли и выворачивающей внутренности тошноты появилось еще какое-то внешнее ощущение — на каждом взлете и падении корабля кто-то методично бил штурмана по ногам.

Он разлепил веки и, с трудом подняв руку, протер глаза — нет, ничего, крови на ладони не было. Осторожно, не расслабляя ремней, он глянул вниз — и оцепенел: то, что било его по ногам при каждой конвульсии корабля, было телом Лоры.

Вероятно, во время первого, самого страшного удара ее ремни лопнули, или она сама нечаянно нажала на затвор пряжки, и ее выбросило из кресла; но рука попала в ременную петлю, и теперь все тело билось о станину кресельного амортизатора, а ноги в высоких зашнурованных ботинках задевали колени Феврие.

Он знал, что надо отстегнуться и попытаться хоть что-нибудь сделать, он даже почувствовал, что у него на это пока еще есть силы, но оцепенение безнадежности было сильнее разума, и он не мог заставить себя шевельнуться и только повторял — может быть, вслух, а может, и беззвучно:

— Все. Все. Все. Все…

Откуда-то сверху на него свалился Тарумов, продержался секунды две, вцепившись в комбинезон и выжидая миг затишья между взлетом и падением корабля, а затем метнул свое тело вниз, в промежуток между креслами, и Феврие увидел его бешено дергающиеся губы и скорее угадал, чем услышал сквозь звон в ушах:

— Всем медикам — в рубку! Всем медикам — в рубку!!!

И, словно в ответ, — глухой стук и вспышка сигнального табло: «Дегерметизация первого горизонта».

Так и есть, рвануло в носовой части. Двигатели вне опасности, но вот большинство систем внутреннего обеспечения… И, между прочим, аварийный лифт, которым обязательно воспользуются все медики. Только бы они успели…

Феврие поймал себя на том, что он инстинктивно ждет еще какой-то беды. Уж если в массу корабля всажено четыре грамма льда, то тут одной каверной не обойдешься. Он скосился на Тарумова — тот уже втащил Лору в кресло и теперь старательно проверял пряжки у нее на животе. Значит, и он ждет.

Успели бы медики…

Он не додумал до конца, как вдруг что-то грохнуло прямо над головой, словно треснул потолок, и Феврие почувствовал такую тяжесть, как будто его тело размазали по креслу…

* * *

Когда он пришел в себя, корабль шел как ни в чем не бывало. Если бы не специфический запах медикаментов и отсутствие подушки под головой, Феврие подумал бы, что он просто проснулся у себя в каюте. В следующий момент он почувствовал ледяные прикосновения к левой руке — так и есть, полдюжины манипуляторов массировали локоть. Вот он где. Медотсек. Но где же врачи?

В этом полупрозрачном саркофаге, способном обеспечить первою помощь без вмешательства людей и именуемом не иначе, как «гроб Гиппократа», Феврие побывал за свою жизнь не один десяток раз. Он бесцеремонно выдернул руку из цепких лап манипуляторов и сел. То, что «гроб» не был закрыт, говорило о том, что ничего серьезного не произошло и он может самостоятельно покинуть свое место. Но рядом кому-то повезло меньше — крышка была задвинута, и под полупрозрачной выпуклостью синтериклона мелькали многочисленные манипуляторы с иглами и тампонами. Только вот кто бы это мог быть? Ни в экипаже «Щелкунчика», ни в составе экспедиции вроде бы не числилось бритоголовых, тем не менее в саркофаге лежал кто-то небольшой по росту и абсолютно лысый.

Созвездие

Феврие перегнулся через борт и захватил кончик перфоленты, высовывавшийся из-под изголовья соседнего саркофага. Ленту уже один — или не один? — раз отрывали, и фраза начиналась на полуслове: «…ной вибрации Движение корабля необходимо стабилизировать. Множественность травм черепной коробки»

В верхнем люке, расположенном у самой стены, показались ноги; по штормтрапу слетел вниз Воббегонг, молча выхватил ленту из рук Феврие, так что он не успел дочитать и до середины, и снова исчез в люке. Феврие продолжал сидеть, подогнув колени и чуть покачиваясь, и все не мог решить: почему это Воббегонг воспользовался межгоризонтным штреком, а не аварийным лифтом? Каким-то сторонним уголком сознания он отмечал, что просто боится думать о главном и цепляется за второстепенные проблемы, экранируясь их кажущейся легкостью от чего-то главного и страшного

Он невольно всматривался в мельканье тампонов и никеля под крышкой соседнего саркофага, как вдруг в неожидано открывшемся просвете он увидел лицо бритоголового незнакомца.

Это была Лора.

Ужас, от которого он пытался заслониться, настиг его, ударил в голову, как бывало при внезапном торможении, когда вся кровь, кажется, готова вырваться через нос и уши. Такого страха у него не бывало ни разу, ни при какой аварии. Степень собственного потрясения ужаснула его, и он вдруг понял, что страх такой непреодолимой силы при виде гибели знакомого человека бывает только у настоящих стариков.

Так вот что с ним. Приступ самой страшной, необратимой болезни — старости.

Он тяжело перевалил свое тело через край саркофага и побрел к штормтрапу, стараясь не глядеть в сторону Лоры.

* * *

То, что они шли на Землю Чомпота — единственную пригодную для посадки планету системы Прогиноны, — не было решением Тарумова. Это было просто единственным выходом. Первый взрыв — вернее, раскол титанира — произошел в главной регенерационной. Вода теперь подавалась только в медицинский отсек, с воздухом было и того хуже — ведь кроме экипажа на борту находилась еще и вся Лорина экспедиция. Хотя нет, уже не вся…

Во время второго толчка все медики находились в аварийном лифте. Остался ли кто-нибудь из них в живых, когда кабина была сброшена на дно ствола шахты? Теперь это не имело значения — дегерметизация носовых горизонтов… Вот почему надежнее всего было поручить Лору заботам кибердиагностера, в задачу которого входило не только дать полный анализ состояния пациента, но и поддерживать в нем жизнь до оперативного вмешательства людей. Но оперировать было некому.

Поэтому искалеченный «Щелкунчик» мчался к единственной планете, которая могла его приютить до прихода спасателей.

В овальном иллюминаторе (который, собственно, иллюминатором только именовался, а на деле был телескопическим экраном внешнего обзора) тускло голубела освещенная сторона планеты. Один материк был сплошь покрыт обледенелыми скалами; второй, экваториальный, почти сплошь заболочен, так что для высадки годилась только каменистая терраса, спускавшаяся от молодого горного массива, ощерившегося скальными пиками, к топкой равнине. На этот единственный пятачок и нацеливался штурман.

На экране корабельного компьютера ползли данные по климатическим условиям Чомпота — средние температуры, сезонные ветры, зависимость радиопомех от активности Прогиноны…

— Пропустим это? — полувопросительно обратился Тарумов к тяжело осевшему в кресле Феврие. — Погоду даст нам зонд, а на целый сезон мы тут вряд ли задержимся…

Штурман едва удержался от того, чтобы не спрятать руки за спину и там костяшками пальцев не постучать по деревяшке.

— Да-да, — отозвался он с преувеличенной озабоченностью. — У нас ведь шесть зондов, а с посадкой на Чомпоте ни у кого до нас затруднений не было, насколько я помню.

Помнить этого он, разумеется, не мог: космолетчик его класса держал в памяти от двухсот до трехсот планет, но Чомпот не входил в их число. Потому-то командир и предложил:

— А все-таки перепроверим предыдущие посадки…

Садился только «Аларм», разведчик, а «Мирко Сташич», ремонтник, ходил вокруг да около. Данные корабельного информатория были скупы, из них только следовало, что «Аларму» повезло почти так же, как и «Щелкунчику», с той только разницей, что у него полетели двигатели. Они вызвали ремонтник и болтались на стационарной орбите, пока не подошел «Мирко». При этом разведчики произвели вполне удовлетворительною съемку поверхности и набрали порядком статистики по атмосфере. База, оперативно разобравшись с этими данными, признала Чомпот к освоению не вполне пригодным, и поэтому высадка людей не производилась, а экипаж «Аларма» прямо на орбите перешел на ремонтник. «Аларм» был изрядно потасканной посудиной, и его решили бросить — то есть дистанционно опустили на поверхность, дабы он служил автоматическим маяком или, коли понадобится, пристанищем для потерпевших крушение.

— Надо бы задействовать маяк, — забеспокоился Тарумов. — Инженера по связи — в рубку!

Лодария, старший связист, вылез из люка бородой вперед. Следом показался угрюмый Воббегонг с очередной лентой в руках.

— Вы можете задействовать маяк на Чомпоте? — вместо приказа спросил Тарумов.

— А почему нет? — в своей обычной манере вопросом на вопрос ответил Лодария, постоянно раздражавший командира.

— Вызывайте Чомпот, — сухо сказал Тарумов.

— Это недолго. Только мне бы сначала наладить связь с Базой.

— Что-нибудь с передатчиком? — спросил Воббегонг.

— Боюсь, что с антенной. Ее выход там, в носовой части — не проверишь, пока не сядем.

Это и так было ясно: вся носовая часть, разгерметизировавшаяся при ударе, была наглухо перекрыта автоматическими щитами.

— Проще будет воспользоваться аппаратурой на «Аларме», - сказал Воббегонг. — Главное, быстрее. «Гиппократ» торопит.

— Теперь только сесть как можно ближе к этому разведчику, — почти просительно проговорил Тарумов. — Аппаратура на нем работала надежно — во всяком случае, когда «Мирко Сташич» вышел из зоны слышимости, База приняла все данные с АРПС.

Да, АРПС — автоматическая разведочно-поисковая станция, опустившаяся на поверхность вместе с обезлюдевшим «Алармом», долгое время посылала сведения об атмосфере, почве, растительности и прочих характеристиках этой малопривлекательной планеты, и сейчас все эти сведения, хранившиеся на всякий сличай в электронной памяти каждого корабля, светлыми колонками цифр и обозначений проскальзывали по экрану. Животный мир полностью отсутствовал, даже на уровне простейших, но вот плотность зеленой массы на квадратный километр позволила бы там разводить стада мастодонтов и протоцератопсов.

Но сейчас это мало кого интересовало, и Тарумов протянул уже было руку, чтобы выключить подачу данных, когда на экране возникла лаконичная надпись:

«СЛЕДЫ ВНЕЗЕМНЫХ ПОСЕЩЕНИИ ЛЕМОИДЫ(?!)»

— Что? — вне себя крикнул Тарумов. — Еще и лемоиды?

Феврие только покачал головой: это было закономерно Уж если в этом рейсе на них начало все сыпаться с самого начала, то и кончиться должно было какой-нибудь нечистью.

— Ложимся в дрейф, — чуть слышно пробормотал командир. — Теперь только одно — лечь в дрейф…

Свободный дрейф — ах, как это было бы хорошо, как это было бы спокойно, если б не регенераторы. Если б не передатчики.

И если бы не Лора.

— Командир… — Похоже, что до старшего связиста мед ленно, но верно начало доходить, кто ими командует. — Командир, я не гарантирую, что мы установим связь с Базой и за десять дней…

— «Щелкунчику» лечь в дрейф, — повторил Тарумов.

«Если бы мои подчиненные когда-нибудь посмотрели на меня так же, как сейчас Воббегонг и Лодария — на своего командира, — мелькнуло в голове у штурмана, — я, наверное, выбросился бы в открытый космос. Хотя чем я лучше его?»

— Воббегонг, — заставил он себя произнести чужим, твердым и молодым голосом, — посмотрите еще раз, как там в медотсеке. А вы, Лодария, постарайтесь не затягивать ремонт на десять дней.

Люк за ними захлопнулся чересчур поспешно.

— А теперь, Сергей, в сложившейся обстановке я беру командование кораблем на себя.

Тарувдов прикрыл глаза, словно на него замахнулись.

— Первое, — продолжал штурман, — необходимо проверить, кто из нашего экипажа или из состава экспедиции имел дело с лемоидами. Если таковые имеются, — немедленно их в рубку.

Тарумов кивнул. «Не торопись соглашаться, растяпа, — с горечью подумал Феврие. — Посмотри сначала: а могу ли я взять на себя такую тяжесть? Я ведь не могу. И не возьму. Ты растерялся, ты не знаешь, что сейчас главное: корабль с онемевшими передатчиками, угроза удушья или эти внеземные механические нелюди на этом треклятом Чомпоте, куда нам все-таки придется садиться. Но главное не это, с этим мы как-нибудь справимся. А главное — это любой ценой спасти Лору Жмуйдзинявичене. Как это сделать, решать будешь ты».

— И во-вторых, — проговорил штурман тоном, не допускающим никаких возражений, — то, что кораблем командую фактически я, в бортовой журнал ВНЕСЕНО НЕ БУДЕТ.

* * *

— Или это не «Аларм», - проговорил Сунгуров, микробиолог экспедиции, — или он валяется, как бревно.

Все напряженно всматривались в иллюминатор, который давал цветное изображение поверхности с пятикратным увеличением.

— Можно сбросить еще километра два высоты, но это нам ничего не даст, — проговорил Тарумов. — Пускаем зонд?

Впрочем, вопросительная интонация улавливалась только одним человеком — Феврие. Он так же незаметно кивнул.

— Давайте, — обернулся Тарумов к Воббегонгу. — Если только и зонды не заклинило к чертям.

Зонд отделился от корабля исправно и бесшумно, только канареечным светом трепыхнулась сигнальная лампочка и матово затеплился специальный приемный экранчик, дающий изображение, видимое с зонда. Сначала он был весь покрыт тенью, но по мере того, как зонд отдалялся от корабля, на оливковой поверхности появилось и начало уменьшаться изображение четыреххвостового кашалота — именно так выглядел «Щелкунчик» со стороны. Видимость была ниже средней — распределитель недодавал энергии.

Все смотрели затаив дыхание, словно на экране вот-вот мог появиться лемоид в натуральную величину. Собственно говоря, «лемоид» — это был космический жаргонизм, родившийся по прихоти одного из популярнейших писателей самого начала космической эры Станислава Лема. С колонией саморазвивающихся киберов люди столкнулись впервые в системе Бетельгейзе спустя примерно четыре столетия после того, как эта мелкая и всесильная своей массой нелюдь была описана великим фантастом, и как-то само собой получилось, что киберы эти оказались на совести писателя, словно он их не только предсказал, но и реально создал, и брошенное кем-то прозвище «лемоиды» вдруг стало общепринятым термином.

С тех пор лемоиды были обнаружены не менее чем в десяти различных уголках Вселенной — как на планетах, так и на астероидах. В большинстве случаев они давно уже были безнадежно и необратимо мертвы. Различные пути эволюции, определяемые самыми противоположными физическими условиями, в которых происходило это развитие, привели к тому, что ни разу формы киберов не были хотя бы отдаленно схожи. Правда, возраст их был предположительно одинаков, но с такой натяжкой, что на Земле так и не пришли к единому мнению: считать ли всех лемоидов изначально единообразными, принимать ли их за детища одной цивилизации, но разных времен и назначений, или вообще не связывать одну лемоидную популяцию с другой.

Из экипажа «Щелкунчика» только Дан Феврие встречался с лемоидами, но это была мертвая колония, кажется, на Белой Пустоши. Зато из состава экспедиции «специалистом по лемоидам» оказался Петр Сунгуров, имевший дело с абсолютно живыми и, надо сказать, вполне боеспособными тварями, полонившими Землю Краузайте и обратившими землян в беспрецедентное бегство.

Между тем изображение «Щелкунчика», передаваемое с зонда, стало совсем крошечным.

— Высота три тысячи пятьсот, — доложил Лодария. — А не пора ли переориентировать зонд на изображение Чомпота?

— Давно пора. И запрашивайте, наконец, маяк на «Аларме» — как-никак, он кувыркался, так что аппаратура…

— Чомпот — планетка молодая, — поспешил прервать его опасения штурман. — Его трясет и ломает беспрестанно, так что не будем все беды априорно валить на лемоидов — может, и дохлых.

Видно было, что об этом втайне мечтают все присутствующие.

Внезапно рубка наполнилась прерывистым свистом, словно кто-то нетерпеливо звал собаку.

— Ага, — удовлетворенно хмыкнул Лодария, — «Аларм» таки отозвался. Хотя почему бы аппаратуре и не работать?

Он нахлобучил шлем и переключил прием на себя. Стало тихо.

— Алармовый компьютер на связи, — доложил Лодария. — Рвется дать метеосводку, словно ничего нег важнее. Принять?

— Попозже, — сказал Тарумов. — Есть ли у него связь с Базой?

Лодария мотнул бородой и начал отстукивать шифр запроса — при общении с компьютерами звуковой код был ненадежен.

— Так… Сверхдальняя связь действует… Последняя проверка была сто восемьдесят часов назад… В настоящий момент нет выхода на ближайшую ретрансляционную зону — помехи.

— Защитное поле «Аларма» можно включать дистанционно?

Лодария немного поколдовал своим ключом, прислушался. Все напряженно ждали — собственные-то генераторы защиты на «Щелкунчике» полетели сразу же после того, как корабль вылез из кометного хвоста. Дьявольский форсаж, а генераторы находились близко от носовой части… Никто из экипажа не говорил об этом вслух, но пока они шли на планетарных, один-единственный метеорит размером в горошину мог покончить с громадой беззащитного «Щелкунчика». Да и экспедиционники, наверное, это знали.

— Поле, оказывается, включено постоянно, — доложил старший связист, — но отсюда управлять им возможно.

— Радиус?

— Радиус… Триста метров.

Тарумов оглянулся на Феврие — что-то странно было, что у разведчика такого класса, как «Аларм», защитное поле ограничивалось таким малым радиусом.

— Ничего, — сказал штурман. — Возможно, радиус был задан с уходящего ремонтника. Пеленг сейчас устойчивый, и посадить нашу посудину прямо под бок «Аларму» — пара пустяков. А там мы сразу прикроемся его защитным полем.

На словах все выходило удивительно легко.

— Добро, — сказал командир. — А пока страховки ради посадим по пеленгу зонд. И самое время поинтересоваться метеосводкой: ведь мы должны сесть так, чтобы и посуда не зазвенела.

Последнее время, наблюдая за Тарумовым, который с каждой командой становился все увереннее в себе, Феврие невольно задавал себе вопрос: а не происходит ли с командиром естественный и неизбежный процесс кажущегося слияния со всем кораблем, когда чутко и чуть ли не болезненно начинаешь чувствовать работу каждого, особенно покалеченного узла, когда дышишь каждым регенератором и чихаешь при каждой пробке в топливном трубопроводе? Штурман знал, что именно так и рождается НАСТОЯЩИЙ командир, но настоящим Тарумов был не создан. И если он и способен был в какой-то степени овладеть кораблем, то он наверняка забыл о людях.

И вот теперь, после ничего не значащих для посторонних слов Феврие понял, что и тут он недооценил своего командира. Тарумов действительно знал, что сейчас самое главное. И, пожалуй, никогда об этом и не забывал. Мягкая посадка. Пуховая посадка. Потому что это необходимо для Лоры.

Словно угадав его мысли, Воббегонг нырнул в люк и минуты через полторы выскочил обратно, как пробка:

— Командир, Гиппократ требует в течение часа сообщить ему о возможном режиме движения. И беспокоится о кислороде…

— Высота зонда? — отрывисто спросил Тарумов.

— Тысяча триста.

— Через час мы будем на поверхности и в полном покое. Феврие снова подумал: не постучать ли по деревяшке?…

— Странные помехи, — сказал вдруг Лодария.

Созвездие

Все разом повернулись к экрану зонда. Действительно, вся его оливковая поверхность была испещрена какими-то растушеванными запятыми. Продолговатая туша «Аларма», обозначившаяся было с нормальной четкостью, теперь оказалась как бы закапанной чернильными брызгами.

И брызги эти росли.

— Высота?…

— Тысяча шестьдесят пять.

Кляксы уже расплылись по всему экрану, в промежутках между ними едва видимая теперь поверхность Чомпота встала вдруг ребром, совершила противоестественный курбет — и экран погас.

— Запустить второй зонд! — крикнул Тарумов, прежде чем кто-либо успел опомниться. — Второй зонд аналогично по пеленгу, и третий — с разрывом от него по высоте в двести метров!

Теперь светилось два оливковых экранчика: нижний с самого начала следил за поверхностью, верхний давал изображение нижнего зонда, напоминавшего несимметричную грушу.

— Тысяча триста, — негромко диктовал Лодария, — тысяча двести восемьдесят… двести шестьдесят… двести сорок…

— Вон они! — крикнул Воббегонг. — Бросились, свора.

Отдельные черные запятые становились видимыми не сразу — похоже, что размеры их были порядка метра в поперечнике, — а уже на значительной высоте что-то около пятисот метров. Они шли на нижний зонд, не рыская, словно по магнитной наводке.

— Третьему зонду закрепить постоянную дистанцию в сто пятьдесят метров по вертикали!

— Сделано. Тысяча сто во…

Экран нижнего зонда дернулся, как и в предыдущий раз, задрожал. На нем уже ничего нельзя было разобрать. Зато на верхнем экране было отчетливо видно, как происходит нападение. Тупорылые конусообразные тела налетали на нижний зонд и вцеплялись в него мертвой хваткой. Естественно, в первую очередь доставалось всем выступающим частям — антеннам, датчикам, смотровым линзам, стабилизаторам. Везде, где можно было зацепиться, висело уже по две-три механические твари, нередко — друг на дружке.

Лемоиды — если это действительно были они — заваливали зонд просто-напросто собственной массой. Нижний экран погас, на верхнем было видно, как черный бесформенный сгусток валится на поверхность.

— Третий зонд — вверх! — Ошеломленные этим натиском, решительно все забыли о том, что, связанный заданной дистанцией третий зонд следом за вторым вошел в зону поражения. — Поднять третий зонд на высоту тысяча триста!

Поздно. На верхнем экране изображение подбитого зонда характерно дернулось, кувыркнулось, и все повторилось.

Тарумов успел прикинуть, что для того, чтобы вывести зонд из строя, лемоидам потребовалось шесть-семь секунд.

Из шести зондов на «Щелкунчике» осталось только три, а между тем лемоидов даже не удалось как следует разглядеть.

— Хорошо, — неожиданно сказал Тарумов, — очень хорошо. Что общего у этих тварей с теми, которые вам уже встречались?

— Внешне ничего. — Сунгуров вроде бы даже обрадовался, что настал его черед и он может чем-то помочь. — Наши киберы были много мельче, передвигались прыжками, но не выше чем три-четыре метра. Хотя от наших особей как раз и можно было бы ожидать большей легкости в движениях — видите ли, на Земле Краузайте высшей формой жизни являются насекомые, и наши «краузайчики» напоминали гибрид муравья и кузнечика…

Командир жестом остановил Сунгурова. Это так просто — неужели никто раньше не обратил внимания?…

— Скажите, Феврие, а кого напоминали лемоиды на Пустоши?

«Ох, мальчик, — подумал Феврие, — ты бы меня не дергал. Я сижу в уголке, изредка одобрительно киваю тебе, когда ты на меня оглядываешься — и весь тут я. Я не знаю, как назовут это медики — какая-то там депрессия, вероятно, — но мне сейчас не семьдесят лет, а все сто сорок. Моих сил сейчас хватает только на то, чтобы держаться прямо в кресле…»

Но он пожевал губами, собираясь, и медленно ответил:

— Никого. Никого из земных. Биомеханизмы укоренились…

— Все-таки аналогия есть — земные кораллы, — подхватил Воббегонг. — Я хорошо помню ваши отчеты. Помните, был у вас такой второй механик — Поссомай, он обломил ветку и обнаружил внутри биоконденсатор, только тогда у вас и возникли подозрения в том, что перед вами — останки саморазвивающейся биосистемы.

— А какова наивысшая форма жизни на Белой Пустоши? — спросил Тарумов, обращаясь уже к промежутку между Феврие и Воббегонгом.

— Если туда ничего не занесли, — уверенно продолжал первый помощник, — то на всей планете не найдешь даже инфузории.

— Так, — сказал Тарумов, — а не кажется ли вам, что лемоиды механически репродуцируют наивысшую форму жизни?

— Да, кажется, — оторвался от своих экранов Лодария, — но вряд ли это по плечу малому передвижному киберу. Другое дело, если бы колонией управлял единый мозг…

— В отчетах было упоминание об останках какой-то биокомпьютерной системы на Белой Пустоши, — вставил Воббегонг.

— Ну, а мы не успели даже толком оглядеться, — честно признался Сунгуров. — Уж очень наши «краузайчики» были хозяйственные — так и норовили растащить все на составные части и упрятать в свои муравейники. Вездеход разобрали по винтикам, а кроликов отпрепарировали в лучшем виде — по косточкам.

— Минуточку, — остановил его Тарумов, — тогда сразу же напрашивается вопрос: откуда у здешних лемоидов эта агрессивность, если на Чомпоте, как и на Пустоши, нет зверей?

— М-да, — сказал Сунгуров. — Задачка. Тем более, что «Аларм»-то спокойно приземлился на том же самом месте. Вон он, целый и невредимый, валяется на боку и даже попискивает.

Действительно, «Аларм» тоненько маячил внутри шлема, лежащего на коленях у Лодарии, и эти сигналы звучали как метроном, отсчитывающий секунды. Время шло.

— Хорошо, — встрепенулся Тарумов. — Четвертый зонд спустим на высоту тысяча триста, и ни миллиметра ниже. Так? — Он привычно обернулся на Феврие, но не стал ждать одобрительного кивка, а продолжал: — Прочешем район плоскогорья. Движение зонда — по спирали. Посмотрим, как они попрыгают. Посчитаем.

— А может, — с надеждой спросил Лодария, — они одноразового действия? Прыгают — и разбиваются?

Ох, как всем этого хотелось!

Четвертый зонд ринулся вниз, но на этот раз ему было велено не только сохранять заданную высоту, но также держать дистанцию в пятьдесят метров от ЛЮБОГО движущегося предмета.

Зонд спустился, пошел по расширяющейся спирали, но на такой высоте лемоиды не «клевали». Пришлось его приспустить, и вот первые твари пошли в атаку. Зонд беспокойно запрыгал, шарахаясь от каждого агрессора, и видимость стала совсем скверной. Оливковый экранчик транслировал форменную пляску святого Витта, а в иллюминатор нельзя было рассмотреть никаких деталей.

— Что же они делают с нашими зондами, интересно узнать? Жрут, что ли? — Лодария всегда отличался неуемной любознательностью, но сейчас этот вопрос равно волновал всех.

Вопрос действительно требовал ответа, и сделать это мог сейчас только корабельный компьютер, который с самого начала копил все данные с зондов. Тарумов отстучал запрос.

«ПРОИСХОДИТ ПОЛНЫЙ ДЕМОНТАЖ КОНСТРУКЦИИ»

появился ответ на компьютерном табло.

— Да, действительно жрут, — уныло констатировал Лодария. — А все-таки, как это выглядит в натуре?

— В натуре это — охота за металлом, — сказал Воббегонг.

— Почему же они не растащили «Аларм»? — спросил Сунгуров.

— Законсервированный корабль автоматически включает защиту при первой же попытке демонтажа, — рассеянно проговорил Тарумов. — Сам-то корабль они тронуть не смогли…

— Но ведь там не было же людей?!

— Не о людях речь… не о людях…

Видно было, что Тарумов что-то лихорадочно обдумывает.

— Сейчас важно другое… — пробормотал он, одновременно набирая очередной запрос «считалке». — Можно ли считать размещение лемоидов по поверхности в первом приближении равномерным?

Ответ загорелся через доли секунды:

«В ПЕРВОМ ПРИБЛИЖЕНИИ — ДА».

— Все ли особи, находящиеся в радиусе атаки, принимают участие в нападении?

«АБСОЛЮТНО ВСЕ».

— Воббегонг, проведите зонд по той же самой траектории, но в обратном направлении, по сужающейся спирали.

Черные запятые запрыгали столь же резво, что и прежде.

— Равно ли число нападений на прямом и обратном пути? — не доверяя себе, запросил Тарумов.

«ДА».

- Кому там захотелось, чтобы лемоиды разбивались при падении? — спросил командир. — Не вышло.

— Мне хотелось, — покаянно вздохнул Лодария. — А все-таки, командир, что вы имели в виду, когда говорили, что лемоиды не тронули ТОЛЬКО корабль? «Аларм» зондов не пускал…

Тарумов, казалось, не слышал. Он неотрывно следил за экраном, на котором возникали, росли, на какую-то секунду замирали, сверкнув жирным металлическим боком, уходили вниз конические кляксы. Пробиться сквозь такой рой было бы немыслимо — незащищенный «Щелкунчик», обвешенный мерзкими тушами, обязательно будет дебалансирован. Может быть, он и не рухнет, но посадку никак нельзя будет назвать мягкой. И страшно подумать, что будет в госпитальном отсеке после такого приземления…

Командир молчал. Молчал и Феврие, который за последний час не проронил ни единого слова. Он радовался только тому, что никто — а в особенности Тарумов — не догадывался о его состоянии. Встречаясь взглядом с Тарумовым, он только опускал веки, даже не кивая, но Тарумов чувствовал, что это означает: «Так, командир. Ты все делаешь правильно, командир. Молодчина».

Но где-то в глубине души Феврие чувствовал, что если бы сейчас Тарумов сделал что-нибудь не так, у него больше не нашлось бы сил вмешаться. И он прикрыл бы веки — «так, командир» — но больше, наверное, их не поднял.

Но с тех пор, как старший штурман взял всю ответственность за корабль на себя, Тарумов не допустил ни одной ошибки.

— Четвертый зонд застопорить над «Алармом», - продолжал командовать Тарумов. — Давид, еще и еще раз проверьте надежность дистанционного управления защитой. Ведь нам нужно будет отключить ее, когда мы будем подсаживаться под бок «Аларму».

Командир впервые обратился к связисту по имени, но Лодария этого вроде бы и не заметил. Да, дистанционку он проверит, дело нехитрое, но как командир собирается пройти этот отрезок по вертикали — от тысячи ста, грубо говоря, до трехсот метров, то есть от линии атаки до границы защиты? И в этот момент раздался мелодичный сигнал внутренней автоматической связи, и на видеофоне возник госпитальный отсек. Да, в аварийной обстановке один только Гиппократ имел право подключиться к рубке, не дожидаясь согласия командира.

— Категорически предлагаю лечь в дрейф, — послышался металлический голос. — Необходим покой. Необходимо оперативное вмешательство. Почему медперсонал не реагирует на данные кибердиагностера? Делаю замечание командиру.

Командиру не надо было делать замечаний. В первую же секунду он вскочил и непроизвольно заслонил собой экран со зловещими тупорылыми тенями, словно Лора из своего саркофага могла увидеть этот кошмар. Что он мог объяснить Гиппократу? Что взамен покоя он готов отдать все — от последнего глотка воздуха до всей своей крови? Этого было мало. А покоя он гарантировать не мог.

— Мне нужен еще час, — хрипло проговорил он в микрофон. — Один час. Продержитесь любой ценой.

И никто не понял — то ли он просит машину, то ли обращается к самой Лоре. Но Лора слышать его не могла…

— Воббегонг, — командир сжал спинку своего кресла с такой силой, словно корабль вот-вот должно было снова встряхнуть, — бомбовой удар по Чомпоту — кольцевой охват «Аларма» с радиусом от трехсот до двух тысяч метров. Плотность заряда — ноль, двадцать пять сотых тонны на сто квадратных метров!

На этот раз он даже не оглянулся на Феврие. Внизу не было больше потомков неведомых цивилизаций — было механическое препятствие, подлежащее уничтожению. И если бы кто-нибудь осмелился возразить ему, он, наверное, напомнил бы старинную легенду о том, как несколько веков назад на Землю прилетел всемогущий пришелец. И надо же — сел прямо на шоссе, по которому шли танки Гудериана. Пришелец прекрасно понимал, что перед ним — орудия уничтожения, но не посмел вмешаться: видите ли, детища чужой цивилизации, с ними надо еще разобраться, не двигают ли они каким-нибудь боком прогресс… Бить танки пришлось тогда русским.

А может, он и не вспомнил бы эту байку, а просто отрезал бы: «Всю ответственность беру на себя». Он уже это мог.

— Готов, — доложил Воббегонг.

— Залп!

В иллюминатор было видно, как стремительно пошли вниз кассеты с бомбами. Вот они промелькнули и на экране зонда. Навстречу им метнулись было черные попрыгунчики, но кассеты раскрылись, и лемоиды заметались, сбитые с толку внезапной множественностью целей. На зондовом экране можно было наблюдать, как некоторые киберы все-таки зависают на несколько секунд, словно прицеливаясь, затем вцепляются в корпус бомбы и спускаются вниз мертвым сцепом, но зато явно медленнее, чем при свободном падении. Проследить их дальнейшую траекторию было невозможно, потому что далеко внизу уже запенились первые крохотные бурунчики взрывов, такие нестрашные ввиду своей дальности и бесшумности. Но все прекрасно понимали, какой ад творится там, в трехстах метрах от лежащего «Аларма». Дым и пылевые тучи уже скрыли все плато, и только сам корабль под невидимым куполом защитного поля смотрелся с высоты, как бычий глаз. Но пылевые тучи поднялись выше, и ничего вообще не стало видно.

— Защита-то хоть выдержит? — робко подал голос Сунгуров.

Тарумова даже передернуло от такого вопроса. Если полетит защита, то один черт — что садиться, что оставаться на орбите. Без помощи, которая могла прийти только с Базы и только через радиорубку «Аларма», Лора все равно продержится считанные часы. А все остальное — несущественно.

— Регенераторы дохнут, — шепотом предупредил Воббегонг.

— Всем надеть скафандры, — бросил через плечо Тарумов, словно отмахнулся от несущественной мелочи.

Сейчас это действительно было далеко не самым страшным. Гораздо страшнее было то, что снова подключился Гиппократ:

— Могу гарантировать еще один час. Командиру принять меры.

— Приготовить параллельный гипнофон, — как что-то совсем обычное и не вызывающее сомнений, приказал командир, отключая экран медотсека. — Воббегонг, повторите бомбовой удар, только возьмите радиус побольше. Можно врезать им и по третьему разу. Это еще мой приказ, за него я и отвечу на Базе. А сейчас командование кораблем передаю старшему штурману Дану Феврие. Я буду в медотсеке. Все.

— Нет, — сказал Феврие, — не все.

Тарумов развернулся на этот голос с такой яростью, что казалось — кресло вылетит из амортизационной станины.

— Нет, — устало, но твердо проговорил Феврие. — Нам предстоит ТАКАЯ посадка, что необходим каждый член экипажа.

Если бы Тарумов возразил ему, он честно признался бы во всем. Он рассказал бы, что кончился еще несколько часов назад.

— Вы меня извините, Сергей Александрович, — неожиданно вмешался Сунгуров, — вы, разумеется, не в курсе, но у нас с Лорой уже отработан пси-контакт. Так что если дошло до гипнофона, то ни у кого так хорошо это не получится, как у меня. Вы уж позвольте, Сергей Александрович…

И тут Тарумов не нашелся, что возразить. Если бы Сунгуров требовал, доказывал — другое дело. Но он просил.

К тому же уже отработанный пси-контакт — против такого и возражать-то было бессмысленно. Гипнофон — дело темное, он далеко не всегда давал положительные результаты.

— Хорошо, — сказал Тарумов. — Идите. Но я прошу вас подождать еще пятнадцать минут — может быть, мы сядем сейчас же и беспрепятственно. Тогда посмотрим…

— Спасибо, Сергей Александрович, — проговорил Сунгуров, смущенно опуская свои длиннющие азиатские ресницы. — Я пошел.

Он молча втискивался в люк, и все смотрели на него — до сих пор такого неприметного человека, который мог обратить на себя внимание разве что поразительным сходством с гогеновскими таитянами — тот же неевропейский приплюснутый нос, влажные огромные глаза и тропическая медлительность движений. А сейчас он взял на себя параллельный гипнофон, крайне опасную штуку, разрешенную только на сверхдальних рейсах и в таких вот безвыходных ситуациях, как сейчас на «Щелкунчике». Эта «штука» складывалась из обычного гипнофона — аппарата для лечения сном — и столь же безобидного мнемопередатчика, используемого для механического впечатывания в память больших объемов статистического или лингвистического характера. Здесь же мнемопередатчик использовался как транслятор, передающий на гипнофон био- и пси-ритмы здорового человека. Опасность заключалась в том, что такое чудовищное напряжение, в котором приходилось пребывать пси-донору в течение нескольких часов без малейшего перерыва, обязательно выливалось в тяжелейшее перенапряжение, а сеанс порядка суток грозил донору амнезией.

Вот на что шел Сунгуров, и если бы у него не был налажен контакт с Лорой, Тарумов ему ни за чго бы не уступил.

Командир обвел взглядом оставшихся — все тяжело дышали, штурман был очень бледен.

— Почему не надеты скафандры? — взорвался командир. — Воббегонг, проверьте отсеки. Регенератор работает на лазарет.

Тарумов вздернул змейку скафандра и прокашлялся в микрофон. Надо было поторапливаться: в баллонах запас воздуха на сорок восемь часов, а ведь это и на посадку, и на организацию обороны, и на переселение в «Аларм», а если понадобится — и на частичный ремонт последнего. Так что — в обрез.

— Давид, приспустите четвертый зонд, но подтвердите удаление на пятьдесят метров от любого предмета.

Зонд пошел вниз — на оливковом экранчике начали расти и приближаться кучевые облака пыли и пепла. Зонд был уже на высоте шестисот метров, пятисот, четырехсот. Повис над тучей. Еще немного — и он оказался в ее медленно подымающемся тяжелом мареве.

— Переключить на инфракрасный локатор и спускать дальше!

На экране завихрились смерчи нагретого воздуха, а в иллюминаторе все это выглядело далекой спокойной пеленой. Впрочем, нет — кажется, возникло какое-то едва уловимое мельтешение…

— Обошли сверху! — резанул слух крик Лодарии.

Каша на экране зонда забурлила так, словно кто-то включил гигантскую мешалку. Замелькали светлые тупорылые призраки — значит, внизу, на поверхности, было погорячее. Все уже понимали, что зонд доживает последние секунды. Экранчик засветился ярче, призраков прибавилось, они были уже почти неотличимы от фона. И разом — темнота отключения.

— Их там снова полным-полно, — констатировал Воббегонг. — Может быть, запасные подземные укрытия?…

— Размножаются, скоты, — мрачно предположил Лода-рия.

— Паника на борту! — прикрикнул командир. — Мы, естественно, ничего в этой каше рассмотреть не могли. Но зонд работал до самого соприкосновения с поверхностью. Как бы он ни кувыркался, наша «считалка» получила достаточно кадров для анализа. Сейчас мы будем знать, что там, внизу, происходит на самом деле.

Его пальцы бесшумно забегали по клавиатуре компьютера, и почти мгновенно на табло заструились строчки ответа:

«В МОМЕНТ ВЗРЫВА В ВОЗДУХЕ НАХОДИЛОСЬ ПРИМЕРНО 75 % ВСЕХ ЛЕМОИДОВ, ИЗ КОТОРЫХ ПОВРЕЖДЕНО НЕ БОЛЕЕ 10 %. ИЗ НАХОДИВШИХСЯ НА ПОВЕРХНОСТИ УНИЧТОЖЕНО 80 %. ПРИНЦИП РЕГЕНЕРАЦИИ ПОКА НЕЯСЕН, ПРЕДПОЛАГАЕТСЯ АНАЛОГОВОЕ ВОСПРОИЗВОДСТВО».

— А откуда они берут металл для этого самого аналогового воспроизводства? — справедливо поинтересовался Лодария.

— А вот это — то, что они могли грабить, не трогая корабля, — ответил Тарумов. — С «Аларма» сошли люди, но, спустившись на поверхность, корабль запустил автоматические станции исследования, которые и снабдили уходящий ремонтник всеми сведениями о Чомпоте. Передвижные биолаборатории, метеостанции, буровые самоходки, наконец, солнечные батареи — все, что высунулось за радиус защиты, могло быть разграблено.

— Вдобавок наши собственные зонды, а может быть, и бомбы, — буркнул Воббегонг. — У меня сложилось впечатление, что они поддерживали бомбы в воздухе и опускали их бережно, как сырые яйца. Запросите-ка считалку, какой процент невзорвавшихся бомб?

Ответ был более чем неутешительный: 40 %.

— Мы кормим их сырьем, — резюмировал Лодария. — То-то мне показалось, когда они бросились на четвертый зонд, что их стало даже больше, чем в первой атаке. Проверим?

На табло опять побежали цифры:

«ИЗ УЦЕЛЕВШИХ ЛЕМОИДОВ В АТАКЕ НА ЗОНД УЧАСТВОВАЛО ТОЛЬКО 33 %, ПРИЧЕМ ИХ АКТИВНОСТЬ И, В ЧАСТНОСТИ, СКОРОСТЬ ВОЗРОСЛИ В ТРИ РАЗА. 48 % ЗАНИМАЛИСЬ ВОСПРОИЗВОДСТВОМ. ПОЛАГАЮ ЧИСЛЕННОСТЬ ПОПУЛЯЦИИ УЖЕ ВОССТАНОВЛЕННОЙ».

— У нашей «считалки» хроническая процентомания, — не выдержал въедливый Лодария. — Сорок восемь, тридцать три… В жизни статистика не была более бесполезной, чем тут. Их надо глушить удар за ударом, а тут эта числовая абракадабра…

— Нет-нет, — быстро заговорил Воббегонг, — это не абракадабра. Это какие-то строго закономерные цифры, но я не могу вспомнить, в какой популярной статье я видел что-то аналогичное… Но весьма далекое от киберов. Может, спустим еще один зонд, чтобы проследить их поведение?

— Следующего зонда я им не подставлю, — жестко отрезал Тарумов. — А разгромчик будет. Воббегонг, плотность удара увеличить втрое, внешний радиус поражения — пять километров. Залп!

Кассеты ринулись вниз.

— Зонд — следом, но не ниже тысячи двухсот метров!

На экране было видно, как расходятся веером смертоносные кассеты. Но их ждали — черные кляксы рванулись навстречу.

— Вот вам и поведение, — Тарумов скрипнул зубами. — Вся свора в воздухе, а мы можем поразить их только на поверхности!

Но в воздухе были не все. Компьютер констатировал:

«В АТАКЕ УЧАСТВУЮТ 66 % ВСЕХ ЛЕМОИДОВ АКТИВНОСТЬ ВОЗРОСЛА В ПОЛТОРА РАЗА».

Воббегонг, обминая похрустывающий скафандр, хлопал себя по несуществующим карманам, словно пытался отыскать затерявшуюся шпаргалку.

Бомбы, обвешанные лемоидами, канули в первичную тучу. Через некоторое время она начала пучиться, указывая на разрывы второй атаки. Но теперь этих разрывов было мало.

— Я же должен, должен вспомнить… — маялся Воббегонг.

Тарумов привычно обернулся к Феврие — тот так же машинально кивнул. Но Тарумов истолковал это по-своему и проследил направление кивка. Адресовался он прямо к пульту.

— Черт побери! — взорвался командир. — Вы же не в первом рейсе, в самом деле. Если уж вы что-то читали недавно, то это не могли быть ни настоящая книга, ни бумажный журнал, а только фильмокопия, хранящаяся в памяти нашей собственной «считалки». Но ведь она дает и ассоциации первого порядка. Вы давным-давно могли запросить компьютер, какие ассоциации у него вызывают все эти проценты действующих и воспроизводящих…

А Воббегонг уже отстукивал запрос. Вряд ли на него стоило так кричать — ассоциативным блоком в полетах практически не пользовались. Но блок работал безотказно — на табло высветилось:

«РЕГЕНЕРАЦИЯ КЛЕТОК ПЕЧЕНИ».

— Ну, естественно, — обрадовался Воббегонг, — статья Меткафа!

Но его радость осталась неразделенной.

— Ну и что? — взорвался Тарумов вторично. — При чем тут клетки, если лемоиды в жизни не видели ни одной печени? Не могли же они исследовать дистанционно экипаж «Алар-ма», пока он находился на орбите? Мы валяем тут дурака, а Сунгуров…

— Да нет же! — чуть не плача, крикнул Воббегонг. — Эти твари действительно воспроизводят картину регенерации клеток печени, словно они проходили курс прикладной бионики!

— А я идиот, — вдруг примирительно сказал Тарумов. — Простите ради бога, Воббегонг, что я орал на вас. Лодария, быстро выудите из видеозаписи какой-нибудь кадр с крупным планом лемоидов… нет… покрупнее… назад крутите, там их навалом… Вот! Стоп. Включайте ассоциативный блок.

Похоже, что он уже знал ответ. На табло возникло одно слово.

«КРЫСЫ».

— В передвижных лабораториях часто содержатся крысы. Вероятно, алармовская «считалка» сочла планету безопасной и выпустила все свои передвижки из-под защиты. Лемоиды начали грабить все подряд, и животные разбежались. У киберов появилась высшая форма жизни, достойная стать эталоном развития…

— Какое счастье, — прошептал Воббегонг, — что у них были ограничены запасы сырья, иначе они налепили бы чудовищ величиной с вездеход! А пришельцы-то — тоже кретины: расшвыряли дары своей цивилизации по всей Вселенной и даже не удосужились подумать, до какой степени озверения может довести их киберов элементарная борьба за существование. А нам теперь…

— Стойте! — прервал его причитания командир. — Госпитальный отсек, вы меня слышите? Вызывает командир корабля! Сунгуров, вы не успели… Вижу. Прекрасно. Начинать контакт запрещаю до следующих распоряжений. Все. Отключаюсь. Воббегонг, бегом на камбуз и принесите мне ведро воды. Нет, не обязательно кипяченой. Но поскорее.

Феврие смотрел на него с возрастающим изумлением. Да, Сергей был щенком, но талантливым, всемогущим космическим щенком, упоенным собственным юным всесилием. И еще это был прирожденный, настоящий Командир, испытавший себя в первом рейсе — и каком рейсе!

— Теперь так: всем взять микрофоны… да сбоку от пульта, в гнездах… Нужна запись с нескольких точек. Лодария, вы самый длинный? На кресло! Воббегонг, передайте ему ведро. Так. Лейте на крышку люка — звончее получится, и не слишком скупой струей. Микрофоны пониже… Начали запись!

Меньше чем за минуту стереопленка была готова.

— Давид, оба корабля — на прямую связь. Пленку — в кольцо, и непрерывно транслировать на все плоскогорье. На все не получится? А алармовские вездеходы? На них же пятидесятиваттные динамики. Та-а-ак… Сейчас мы им устроим филармонию под открытым небом… Воббегонг, все имеющиеся у нас грозоразрядные ракеты — вниз! Нам надо вызвать вселенский потоп, чтобы обмыть это плато от крысиной скверны. Готово? А теперь главное: установите связь между гипнофонами наших кораблей. Я знаю, что этого никто никогда не делал. Я знаю, что гипнотрансляция на неизученных планетах строго запрещена. Давайте связь, Давид, а всю кару я приму на себя. Гипноатака неэтична по отношению к разумным или хотя бы живым существам, но перед нами только механические крысы, усвоившие всю крысиную психологию: тупую жадность, звериную агрессивность, эту мерзостную тенденцию вцепиться целой сотней в одного… Но у них должна быть и крысиная трусость. Как там с потопом, Воббегонг?

— Ракеты пошли… видимость ни к черту.

— Ладно, не пожалеем предпоследний зонд. А теперь — приказ по всему кораблю: всем членам экипажа и экспедиции надеть шлемы и подключиться к ближайшему щитку каналов мнемозаписи. Проверьте мембраны на висках! Готово? А сейчас — напрягите воображение: наш корабль затоплен водой. Вода сверху и снизу. Мы тонем. Единственный выход бежать, бежать, бежать без оглядки… Начали! Создайте картину наводнения! Ужаса! Бегства! Минуту, пять, десять — пока я не дам отбоя. Но ни одной посторонней мысли!

Феврие прикрыл глаза. Он знал, что решение будет гениально простым — оно таким и оказалось. Разбудить присвоенный киберами крысиный инстинкт, попасть ему в резонанс, раскачать его, как бы слабо он ни теплился… На какое-то время инстинкт сильнее разума. А этого времени будет достаточно, чтобы сесть и прикрыться чужой защитой.

А между тем зонд уже спустился над самой тучей, еще более разбухшей от мгновенно сконцентрировавшейся над плоскогорьем влаги. Вот ее плотную массу пронизали первые ослепительные разряды… Потоп начался!

— Трансляцию! — кричал Тарумов. — Давид, дайте тысячекратное усиление шума! Воббегонг, где вездеходы? Есть? На тридцать секунд снимите защиту, чтобы они прошли… Хорошо, восстанавливайте защиту! Никому не прерывать гипнотрансляцию! Вода! Кругом вода! Ничего, кроме воды!!!

…Вода стремительно подымалась, затопляя все кругом, она уже была выше колен, подбиралась к поясу… Мутная, ревущая, обрушивающаяся сверху и бьющая фонтаном снизу — вода…

Тарумов очнулся. Если и остальным это удалось с такой же силой — это здорово. Он огляделся. На лицах с полуприкрытыми глазами читался и ужас, и напряжение, и готовность сорваться с места и панически бежать… Впрочем, нет, одни глаза не были закрыты. Бессильно прищуренные, слезящиеся, старческие.

— Очень плохо? — одними губами спросил Тарумов. — Сейчас мы сядем. Они же бегут, Дан, они бегут…

Зонд бесстрашно влез в самую тучу, и на его инфраэкране мелькали последние призрачные контуры, напоминающие непомерно разжиревших крыс. Затем мелькание прекратилось.

Командир выждал еще несколько минут. Удирали они на пяти «g», но лучше подстраховаться… А вот теперь пора.

— Отбой по всему кораблю! — он обернулся к Феврие. — Садимся по пеленгу, пока они не опомнились. Садимся, Дан! Мы садимся.

«Мы, — подумал Феврие, — МЫ. А что, сказать ему правду? Сказать ему, что все это время он действовал сам, и действовал по большому счету, как настоящий Командир? Сказать ему, что я сломался в самом начале, после первого толчка, что со мной произошло то, во что я просто не верил, хотя мне про это и рассказывали старики — что ко мне не постепенно, как это бывает на Земле, а разом, в единый миг, пришла глубокая старость, когда не можешь ничего — ни духом, ни телом… Надо бы это ему сказать — заслужил. Собственно, спас всех, не одну только Лору. Но если сказать это ему — он останется командиром. Он ринется во второй рейс, и все будет благополучно. И в третьем ему все сойдет. И в десятом. Такие фантасмагории, как эта, бывают чрезвычайно редко. Но где-то в самом безопасном, неприметном рейсе все повторится. Но рядом может не оказаться старого космолетчика, который поймет, что перед ним дублер, второй номер, который скажет: «Считай командиром меня. Действуй так, словно ты находишься за моей спиной. Будь спокоен, первый здесь и до посадки — я, а ты — только второй…» Нет Ничего я ему сейчас не скажу. Мы посадим корабль, твердо зная, что делаем это в последний раз. И, вернувшись на Базу, мы уйдем вместе: я — потому что я кончился как звездолетчик, а он… он больше не сможет командовать кораблями, ни на минуту не забывая, как он сажал «Щелкунчик» на Чомпоте, спрятавшись за мою спину…»

На поверхности плато гигантскими оспинами виднелись воронки. И. только за чертой силовой защиты начиналась гладкая поверхность. В иллюминатор влезли оплавленные дюзы «Аларма».

— Отключить защиту! — скомандовал Тарумов.

«Щелкунчик» сел так мягко, что никто этого не заметил.

— Защиту восстановить, наладить связь с Базой… Госпитальный отсек, как там Лора?

— Лора держится, — ответили ему из госпитального.

Андрей Балабуха

ПОБЕДИТЕЛЬ

Научно-фантастический рассказ

…Ривьер возвращается к своей работе. Ривьер Великий, Ривьер-Победитель, несущий груз своей трудной победы.

Антуан де Сент-Экзюпери
Созвездие

I

Дубах вел энтокар в седьмом — скоростном — горизонте, выжимая из машины все, что она могла дать. Не то чтобы он так уж торопился или был завзятым гонщиком; пожалуй, нельзя было и сказать, что скорость доставляла ему удовольствие; не было это и привычкой — в обычном понимании слова; просто скорость казалась ему необходимой и естественной — как ровное дыхание, например. Как только комплекс Транспортного Совета оказался прямо под ним, Дубах улучил момент, когда между ним и посадочной площадкой в потоке энтокаров и вибропланов открылось «окно», и, не снижая скорости, бросил аппарат вниз, затормозив лишь перед самым соприкосновением с пластолитовым покрытием.

Едва он открыл дверцу, на него ударом обрушилась волна жаркого, влажного, не по-утреннему парного воздуха, от чего все тело сразу же покрылось липким потом: это февраль, самый тяжелый месяц в низких широтах Ксении. К нему трудно привыкнуть, даже прожив здесь больше сорока лет. Недаром на одном из древних языков Ксения значит «чужая»… Дубах провел по лицу тыльной стороной ладони и вышел из машины. Проходивший мимо Тероян из отдела индивидуального транспорта замедлил шаг.

— Доброе утро, Тудор! Мастерская, скажу я вам, была посадка. Виртуозная. В старину нечто подобное именовали «адмиральским подходом»…

— Спасибо, Весли. — Дубах улыбнулся. — А раз уж вы заговорили об этом, попробуйте прикинуть, как организовать систему «окон» над всеми посадочными площадками. Чтобы не приходилось выбирать момент, когда под тобой никого нет: утомительно это, да и не слишком надежно, всегда кто-то может неожиданно выскочить прямо на тебя.

Весли вздохнул: вечно Дубах сразу же переводит разговор на деловые темы…

— Хорошо, — сказал он. — Прикинем.

— И завтра скажите мне результат.

Тероян только молча кивнул,

В холле было прохладно и чуть горьковато пахло цветами вьющихся по стенам саксаукарий. Тероян свернул налево, к лифту, а Дубах подошел к шкафу продуктопровода, привычным движением набрал заказ, затем открыл дверцу и вынул высокий заиндевелый стакан. От первого же глотка заломило зубы. Тогда он повернулся и, продолжая понемножку отхлебывать сок, посмотрел на глобус.

Глобус был огромен, не меньше шести — семи метров в диаметре. Он свободно парил в воздухе посреди холла и медленно вращался, играя яркими красками. Последнее, впрочем, не совсем верно: сам глобус был блеклый, почти бесцветный, контурный; слабым коричневато-зеленоватым тоном были подняты оба ксенийских материка, да чуть голубели пространства океанов. И на этом бледном фоне чистыми, броскими красками были нанесены все линии транспортных трасс и основных потоков. Морские — редкие маршруты пассажирских лайнеров и прогулочных яхт и жирные синие линии сухогрузов и танкеров, ибо море все еще остается самым экономичным путем перевозки срочных крупнотоннажных грузов. Сухопутные — тонкие красные линии ТВП-трасс, двойные черные полосы трансконтинентальных экспрессов, пунктиры карвейров и штрихпунктиры метрополитенов.

В воздухе вокруг глобуса переплетались маршруты дирижаблей и стратопланов, крутые кривые суборбитальников и обрывающиеся в полутора метрах от поверхности гиперболы космических линий, стягивающиеся к двум космодромам планеты. В целом все это походило на муляж нервной или кровеносной системы некоего организма. Да оно и было в сущности организмом, сложным, непослушным порой, хотя и редко, очень редко, — организмом, мозг которого размещался здесь, в комплексе Транспортного Совета.

Конечно, системе этой было далеко до глобальности: наземные трассы покрывали только Эрийский материк, оставляя Пасифиду нетронутой — за исключением узкой прибрежной полосы на востоке. Морские линии тоже соединяли лишь порты Эрии, выбросив в океан всего два уса — к Архипелагу и к Восточному берегу Пасифиды. Естественно: ведь Ксения всего лишь второй век обживается Человечеством, и население ее составляет еще только полмиллиарда…

Дубах допил сок, бросил стакан в утилизатор и в последний раз взглянул на глобус. Пусть системе этой далеко до совершенства, но она живет, растет, развивается, — а в этом и его жизнь, жизнь координатора Транспортного Совета Тудора Дубаха. По дороге к себе он заглянул в диспетчерскую Звездного Флота, где Гаральд Свердлуф, навалившись грудью на стол, отмечал положение кораблей большого каботажа.

— Доброе утро, Гаральд!

— Доброе утро, координатор, — откликнулся тот.

Дубах заглянул в карту. Хорошо: все боты идут в графике. Впрочем, на каботажных маршрутах за последние десять лет сбой был лишь однажды…

— Что транссистемники, Гаральд?

Свердлуф поднял голову.

— Каргоботы с Пиэрии вытормозятся из аутспайса завтра к двадцати ноль-ноль по среднегалактическому. «Бора» прибыл на Лиду — АС-грамма принята сегодня в восемь семнадцать.

— А «Дайна»? — спросил Дубах.

— Там же, — тихо ответил Свердлуф и отвел глаза. Когда корабли опаздывали, он всегда почему-то чувствовал себя виноватым. — Все еще опаздывает… Маршевый греборатор — это серьезно, Тудор.

— Знаю. И об этом я буду говорить с заводом. Но выход из графика — это тоже серьезно. Уже двое суток, Гаральд. Двое суток! А на «Дайне» — сколько пассажиров на «Дайне»?

— Пятьсот.

— То-то и дело. Когда опаздывает каргобот, это плохо. Но когда опаздывает лайнер… Аварийник вышел?

— Вчера.

— Почему?

— Болл хотел справиться сам.

— С греборатором? — Дубах усмехнулся. — Однако… Когда рандеву?

— Аварийник идет на пределе, Тудор.

— Когда?

Свердлуф снова почувствовал себя виноватым.

— Завтра. К семнадцати по среднегалактическому.

Дубах кивнул.

— Хорошо, Гаральд. Если что-нибудь изменится, немедленно сообщите мне. И передайте по смене. Даже если ночью. Спокойной вахты!

«Болл, — подумал Дубах, выйдя из диспетчерской. — Болл… Болл хороший пилот. Но — авантюрист слегка. Рассчитывает справиться с греборатором своими силами?! Жаль».

Придя к себе, он прежде всего связался с отделом личного состава.

— Лурд? Доброе утро. Да, Дубах. Вот что, Лурд: свяжитесь с базой Пионеров и узнайте, есть ли у них вакантные места пилотов. Есть? Сами запрашивали у вас? Превосходно. Откомандируйте в их распоряжение первого пилота Болла с транссистемного лайнера «Дайна». Пионерам нужен прекрасный пилот, а не мальчик, не так ли? И Болл подойдет им. Больше, чем нам, да. Нет, иначе я не дам добро на выход «Дайны». Ну, вот и договорились. Спасибо.

Жаль. Впрочем, у Пионеров Боллу будет только лучше. И Пионеры не связаны никакими графиками. И не перевозят людей. А на линейных маршрутах нужны пилоты, при любых обстоятельствах приходящие вовремя.

Насколько все-таки проще с наземными коммуникациями: все автоматизировано до предела, человек выполняет только контрольные функции. Да и на воздушных тоже. Хуже всего приходится отделам Звездного Флота, морских перевозок и индивидуального транспорта — им пространство поддается труднее.

Пространство… Дубах не признавал его. Потому что пространство — лишь функция времени. Оно измеряется не километрами, не парсеками, а временем, потребным на его преодоление. И Дубах боролся с ним, стремясь уменьшить это время. Потому что время, затраченное на преодоление пространства, — потерянное. И пусть жизнь человека за последние несколько веков удлинилась без малого вдвое, но увеличились и расстояния…

Дубах взглянул на часы. Пора. Он включил селектор.

— Прошу дать сводку по отделам.

Сводка была хорошей. Вот только…

Он вызвал Баррогский стройотряд.

— Панков? Доброе утро. Говорит координатор. Что там у вас стряслось, Виктор?

— Между отрогом Хао-Ян и водоразделом пошли породы повышенной тугоплавкости. Геологи подкачали слегка.

— С них спрос особый.

— Плавление полотна замедлилось в полтора раза.

— И?…

— Войдем в график, когда пройдем водораздел.

— Прекрасно. — Дубах улыбнулся. — А пока люди должны добираться до Рудного воздухом? На гравитрах? Вибропланами? Энтокарами? Триста километров гравитром — это, наверное, очень хорошо? Как вы думаете?

— А где я возьму энергию? Скажите все это план-энергетику, — не выдержал Панков.

— Скажу. И энергия вам будет — спрашивайте! Спрашивайте все, что нужно. Но зато — давайте мне время. Ваша ТВП-трасса сэкономит каждому работающему в Рудном больше часа, Виктор. Больше часа!

— Мы не на Земле, координатор. И энергобаланс у нас пока что другой.

— Да, не на Земле. Там шесть миллиардов людей, а у нас — пятьсот миллионов. Но разве поэтому они должны пользоваться меньшим комфортом? Конкретно: что вам нужно, чтобы войти в график? Энергии у нас хватит, и не надо беречь ее там, где речь идет о людях!

— Два «аргуса», комплект каналов Литтла и хотя бы три комбайна.

— Будут вам «аргусы», - пообещал Дубах. — Но…

— Ладно, — сказал Панков, и Дубах почувствовал, что тот улыбается. — Остальное — наше дело.

«Аргусы» — атомные реакторы на гусеничном ходу — это дефицит. Их привозят с Лиды и с Марса, а на самой Ксении пока что производить их негде. И Дубах еще не знал, где он их достанет. Но в том, что достанет, не сомневался. Правда, ему предстоял пренеприятный разговор с план-энергетиком, но к этому они оба уже привыкли, и споры и препирательства их были скорее традицией, чем необходимостью. В том, что при всей своей прижимистости Захаров «аргусы» выделит, Дубах был уверен. А комбайны и каналы Литтла — это несложно, можно перебросить откуда-нибудь — хоть с Торры, например.

Он снова включил селектор.

— Весли, прошу вас, подготовьте мне быстренько цифры по пассажиропотоку к Рудному — для Захарова. А то баррожцы застряли с ТВП-трассой, и им нужна дополнительная энергия.

— Когда?

— Пары часов хватит?

Слышно было, как Тероян выразительно вздохнул.

— Вот и прекрасно, — сказал Дубах. — Спасибо, Весли.

Заверещал сигнал видеовызова. Дубах включил экран. Это был Ходокайнен из морского отдела.

— Тудор, в Лабиринте сел на риф контейнер…

Этого Дубах всегда боялся — контейнеры с нефтью, буксируемые через Проливы… Дотянут они нефтепровод наконец? На мгновение перед Дубахом встала прекрасная в своей законченности картина. Он увидел расставленные через каждые триста метров трехногие опоры с катушками толкателей на вершинах и летящую сквозь них тяжеловесную нефтяную струю… Когда?! Впрочем, теперь уже…

— Сколько? — Теперь уже оставалась только робкая надежда на то, что контейнер малотоннажный.

— Десять тысяч.

Десять тысяч тонн нефти, пленкой, тонкой мономолекулярной пленкой покрывающие акваторию Проливов…

— Совет Геогигиены оповещен?

— Да. Химэскадрилья поднята, — Ходокайнен взглянул на часы, — семь минут назад. Через шесть они будут над Проливами.

— Так, — сказал Дубах, чувствуя, что у него начинают болеть скулы. — Что с бактериологами?

— Извещены.

Подведем итоги. Химэскадрилья прекратит расползание, локализует очаг, но и только. Дело за микрофауной, которая должна эту нефть уничтожить. Но ей нужно время, время…

— Кто руководит операцией в целом?

— Вазов.

Это хорошо. Значит, ничего не будет упущено.

— По окончании операции капитана буксира ко мне.

Ходокайнен кивнул. Ему было жалко капитана, но Дубах, наверное, прав. Почему-то получается, что Дубах всегда прав…

II

О предстоящей поездке к Бихнеру он вспомнил только в три часа. Словно сработал в нем какой-то механизм, выудивший из памяти нужную карточку: ведь, казалось, забыл, напрочь забыл, но в последний момент вспомнил-таки. И ровно за тридцать секунд до того, как прозвучал контрольный сигнал таймера.

…Бихнер позвонил вчера в конце дня.

— Добрый день, Тудор! Знаю вашу постоянную занятость, но все же хочу попросить вас завтра в четыре поприсутствовать при одном нашем эксперименте. Любопытном, я бы сказал, эксперименте. Надеюсь, вам тоже будет любопытно.

— Хорошо, — сказал Дубах. — Непременно буду. Спасибо, Эзра.

Лаборатория Бихнера весь последний год терроризировала его. Они ежемесячно съедали годовой энергетический лимит, и Дубах сам не до конца понимал, каким образом ему удавалось получить от Захарова энергию для их ненасытной аппаратуры. Но похоже, они добились чего-то стоящего — судя по тону Эзры и его непривычному лаконизму.

Дубах в последний раз включил селектор.

— Я буду в Исследовательском, у Бихнера. Если поступят информации о «Дайне» и Проливах — передайте мне немедленно. Спасибо!

Исследовательский Центр находился на равнине, километрах в пятидесяти от Совета, и Дубах решил добираться энтокаром. Это минут пятнадцать. Впрочем, через несколько месяцев здесь пройдет линия метрополитена, и тогда время сократится до двенадцати минут. Каждая минута, отвоеванная у пространства, была для Дубаха личной победой, потому что борьбе этой он отдал всего себя. В среднем, согласно статистике, каждый житель Ксении ежедневно тратит на транспорт около полутора часов. А это значит, что на полтора часа человек выбывает из активной жизни. Конечно, в дороге можно думать; можно читать, разговаривать по связи. Но все это — паллиативные решения. Компромисс. Уступка вынужденности. Дубах всегда ненавидел компромиссы, хотя ему и случалось — достаточно часто случалось — идти на них.

Бихнер поднялся ему навстречу.

— По вашему появлению можно проверять часы, Тудор! Признайтесь по секрету — я никому не скажу! — с вами не работали вивисекторы из группы Оффенгартена?

Дубах рассмеялся: Оффенгартен занимался проблемой биологических часов.

— Нет, — сказал он. — И не выдавайте меня: я по характеру не гожусь в подопытные. И вообще — давайте без дипломатии. Знаю я эту вашу слабость, как и вы мою… Так какими чудесами вы хотите меня поразить?

— Как вам сказать, Тудор?… Имейте терпение: сами увидите.

И Дубах увидел. Внешне все выглядело весьма буднично. Стол — большой лабораторный стол метров пять длиной с матовым покрытием из дендропласта. На каждом конце стола стояло по маленькой клетке, в одной из них спокойно охорашивался белый мышонок. От обеих клеток вертикально вверх уходил пучок проводов.

— Начнем? — спросил Бихнер.

— Я весь внимание, — сказал Дубах, и это было правдой.

Исследовательский Центр был его детищем в полном смысле слова. Если транспорт на Ксении существовал задолго до появления Дубаха и он лишь способствовал росту, расширению, совершенствованию коммуникаций, то Центр создавал он — от начала и до конца. Он сумел подключить к работе самых талантливых и оригинальных ученых — не только Ксении, но и с других планет. Бихнера, например, он сманил из Института Физики Пространства на Земле.

Центр доставлял Дубаху хлопот не меньше, чем все транспортные сети, вместе взятые. Он поглощал энергию в неимоверных, фантастических количествах. Он требовал уникальную аппаратуру чуть ли не до ее появления: стоило просочиться сообщению, что где-нибудь на Пиэрии разработана новая конструкция ментотрона, например, как неизбежно оказывалось, что Центру он нужен прямо-таки позарез, и Феликс Хардтман из отдела снабжения хватался за голову и обрушивал на Дубаха такое… Но зато Центр работал, работал с КПД больше 100 %. Как это бывает всегда, девяносто девять из ста их идей оказывались просто бредом, по они наталкивали на ту сотую… Кто знает, может быть, сейчас ему покажут результат именно сотой идеи?

— Смотрите, — сказал Бихнер. — Смотрите внимательно. — И в сторону: — Вано, пуск!

Сперва Дубах вообще ничего не заметил. И лишь через несколько секунд осознал, что мышонок продолжает умываться уже в другой клетке.

— Что это? — спросил он у Бихнера.

— Не кажется ли вам, координатор, что вы хотите от меня слишком многого? Я вам показал — этого мало?

— Мало, — сказал Дубах каким-то петушиным голосом.

— Условно мы назвали это «телепортом». Весьма условно. Суть — мгновенное перемещение объекта в пространстве.

— Мгновенное, — повторил Дубах. — Мгновенное. Очень интересно… Но — как?

— Мы сами еще до конца не понимаем. Очень грубо, я бы даже сказал — примитивно грубо, это можно уподобить тому, как электрон не существует в момент перехода с орбиты на орбиту, исчезая с одной и одновременно появляясь на другой. Но это не аналогия, пожалуй. Это скорее метафора.

— Дистанция?

— Как вам сказать, Тудор… Пока мы дошли до пяти метров. Причем переброска одного этого мышонка через стол обошлась по крайней мере в полет к Лиде. Да и проживет этот мышонок не дольше суток: происходят какие-то изменения на субатомном уровне, а какие именно — мы еще не установили. Обещали помочь ребята из Биоцентра, но боюсь, им этот орешек не по зубам. Вот если бы привлечь группу Арендса и Ривейры — они занимаются сходной проблемой… — Бихнер метнул на Дубаха косой взгляд; тот кивнул: что ж, ничего невозможного. — Потому-то мы пока и пригласили только вас, Тудор. Строить… как это называлось?… Триумфальную арку, вот, — строить ее еще рано. До практического применения — годы, а то и десятилетия. Эффект получен экспериментально; его нужно обосновать, изучить, изменить. Многое, очень многое — да что я вам объясняю, Тудор! Дальние же перспективы вы видите лучше меня.

Дубах видел.

Это была победа. Победа окончательная и обжалованию не подлежащая. И уверенность в этом ему придавала будничность, заурядность обстановки. Победа! Ибо время перемещения в пространстве сведено к нулю. К нулю! Это — последнее поражение пространства, которое до сих пор лишь отступало, медленно, с трудом, огрызаясь, требуя жертв — и временем, и людьми даже, что еще страшнее, что самое страшное, самое нетерпимое для человека. Но от этого удара пространству уже не оправиться. Никогда. Во веки веков.

— Эзра, — сказал Дубах. — Вы знаете, что это такое? Это не жалкие клочки, не увеличение скорости карвейра. Это — победа!

Бихнер счастливо улыбнулся:

— До победы еще очень далеко, Тудор. Оч-чень. Но я рад, что вы понимаете это так. Я знал, что вы первый, кто поймет это. Спасибо!

III

Перед уходом Дубах еще раз связался с Советом. Аварийник шел к точке рандеву с «Дайной», выжимая из своих гребораторов все, что можно. Может быть, он придет даже раньше, чем обещал. Бактериологи вылетели и сейчас уже приступают к севу. Похоже, на этот раз все обойдется более или менее благополучно. Хотя о каком благополучии можно говорить, когда по поверхности Проливов разлилось десять тысяч тонн нефти?! Да, веселый будет разговор в Совете Геогигиены, — подумал Дубах. — И они будут правы, абсолютно правы. Когда же наконец строители справятся с нефтепроводом и мы скинем с плеч танкерный флот? Нескоро еще, ох, нескоро…»

Созвездие

Дубах с места рванул энтокар вверх, прямо в седьмой — скоростной — горизонт. До дому отсюда около часа лету. Он перевел управление на автоматику, повернул к себе проектор и вставил в него маленькую кассетку книгофильма.

«Пройдет десять, пусть двадцать даже лет — и не нужно будет ни энтокаров, ни вибропланов, ни карвейров», — подумалось ему. Это всегда казалось мечтой, недостижимой, как горизонт. Целью, к которой можно лишь ассимптотически приближаться, как к скорости света в обычном пространстве. И вот мечта стала реальностью, хотя и отдаленной еще, но уже вполне достижимой и ощутимой Доживу ли я до этого, — подумал он. — Очень хочется дожить…»

И вдруг ему стало грустно. Он понял, не только разумом, но всем существом ощутил, что жизнь его уже сделана.

Как бывает сделана вещь. Может быть, причина крылась в его фанатической почти приверженности одной идее?

«Нет, — сказал он себе. — Нет, так нельзя. Думай о том, как это будет — победа».

«Я и думаю, — ответил он себе, — и я сделаю все, чтобы победа пришла скорее. Как делал до сих пор. Как не умею делать иначе. Но все-таки хорошо, что она наступит еще не сегодня. Будь она возможна сегодня, я сделал бы все, что могу. Но это будет еще нескоро — телепорт, как говорит Эзра. И может быть, я просто не доживу. Ведь победа победе рознь. И бывают сокрушительные победы — как эта, потому что она отменит меня. Ведь я знаю, как жить для победы. Точнее — как жить для борьбы за победу. Но что делать, когда победа отменяет тебя?…»

На мгновение его охватило острое сочувствие к пространству — пространству, с которым он боролся всю жизнь. Ведь уничтожив пространство, «телепорт» отменит и Дубаха, координатора Транспортного Совета Ксении.

В это время раздался сигнал вызова.

— Слушаю, — сказал Дубах.

— Говорит Свердлуф. Болл сообщил, что авария ликвидирована и «Дайна» идет своим ходом. Я возвращаю аварийник, координатор… — Последнее было сказано тоном полувопросительным-полуутвердительным.

— Да, — сказал Дубах, чувствуя, как отходит куда-то его ненужная тоска. — Правильно, Гаральд. Спасибо.

«Все-таки молодец этот Болл! С таким пилотом расставаться жаль. Но у Пионеров ему будет только лучше. А на линейных трассах нужны пилоты, не выходящие из графика ни при каких обстоятельствах. Потому что… Зачем я объясняю все это себе, — подумал Дубах. — Оправдываюсь? В чем? Разве что-нибудь неясно? Разве я сомневаюсь? Нет. Все правильно. Все идет так, как должно быть».

Внизу под энтокаром стремительно скользила назад травянистая равнина с одинокими купами деревьев, отталкивающихся от своих вытянутых теней. Пространство ее казалось безграничным — от горизонта до горизонта. И столь же безграничное воздушное пространство охватывало точку машины со всех сторон. Но Дубах явно ощущал всю эфемерность, обреченность пространства. Ибо каким бы ни казалось оно могучим, уже существовал маленький белый мышонок, спокойно охорашивающийся в своей клетке. И сейчас Дубах думал об этом с отстраненным спокойствием триумфатора, одержавшего сокрушительную победу.

Игорь Росоховатский

ОСТРОВ В ОТКРЫТОМ МОРЕ

Научно-фантастический рассказ

Созвездие

«В последнее время пишут и говорят о загадке острова Чебышева, о внезапно возникающих подводных хребтах, которые тянутся от него к континенту. Приведем краткую характеристику этого острова. Он представляет собой образец современного автоматического острова-маяка и выполняет разнообразные работы: информирует проходящие суда о метеорологических условиях, принимает суда, пропускает их через шлюзы во внутреннюю гавань.

Полная автоматизация работ достигается взаимодействием управляющей вычислительной машины с 732 механизмами и аппаратами навигационных служб».

(Из газет)

* * *

С первого взгляда он ничем не отличался от других крохотных островов, на которых установлены маяки. Волны с тяжкими вздохами шлифовали поросшие зеленым мхом камни, перебирали длинные космы водорослей, видимые в глубине при тихой погоде. Облака осторожно обходили остров стороной, чтобы не зацепиться за антенны маяка, похожие на зубцы короны. Когда вставало солнце, зубцы вспыхивали червонным золотом.

Остров радушно встретил мою яхту, приветливо помигал маяк, выдал необходимую информацию, посоветовал, с какой стороны лучше подойти. Два робота, выполняющие работу матросов, появились на пирсе. Я повернул, как мне было указано. Еще не успел застопорить мотор, а швартовы были приняты роботами и наброшены на причальные тумбы. Затем роботы приняли трап. Как только я сошел на причал, они робко подошли поближе, заискивающе мигая индикаторами и поворачивая антенны в мою сторону. Они напоминали мне собак, тоскующих по хозяину. Казалось, вот-вот они издадут радостный лай и со всех ног бросятся навстречу. Чтобы сделать им приятное, я сказал:

— Привет, ребятки. Рад видеть вас неповрежденными.

Я ожидал услышать в ответ обычное: «Ждем приказаний», - но ответа не было. Роботы ретировались в сторону маяка. Это слегка насторожило меня, и я вспомнил прощальные слова Бориса.

Чайки белой тучей кружились вдали — видимо, шел большой косяк рыбы. Я опустился на скамейку, предупредительно поставленную на пирсе, и стал смотреть, как мерно покачивается на волнах моя яхта. Необычная тишина стояла здесь.

Спустя несколько минут я сообразил, что совсем не слышу криков чаек и ударов волн. «Вот еще новость — молчаливые чайки и волны», - подумал я, пытаясь посмеяться над возникающей тревогой. Вокруг пахло йодом, солью, свежестью — благотворным запахом моря.

Внезапно тишину нарушили четкие гулкие шаги. Они были похожи на удары молотка, забивающего гвозди. Я резко обернулся и увидел одного из роботов. Теперь на нем вместо кокетливой матросской шапочки был белый поварской колпак.

«Это еще что такое? — подумал я. — Кому понадобилось переодевание? Не роботу же…»

В руках новоявленный «повар» нес какой-то прибор, похожий на судок-термос для хранения пищи. Я удивился еще больше, когда робот подошел поближе и у меня во рту появилась слюна от приятного запаха жареного мяса. Несомненно, запах доносился из судка. Но кому же робот несет пищу? Я не заказывал обед. Неужели на острове кроме меня есть люди? Может быть, потерпевшие кораблекрушение? Но в таком случае, там, откуда я прибыл, знали бы об этом.

Постоянно здесь не живет никто. В лоции сказано: «Необитаемый, полностью автоматизированный остров-маяк».

Робот обогнул меня и направился к башне маяка. Перед ним в стене образовалось круглое отверстие. Он вошел — и отверстие закрылось.

Я подошел к стене, за которой он только что исчез. Она была шершавой и холодной. Пальцами я нащупал кромку и канавку. Наверное, это были края двери. Откуда-то сверху донеслась музыка. Мне показалось, что за выпуклыми стеклами на вершине башни я различаю человеческое лицо. Оно взглянуло на меня большими темными глазами и скрылось.

…Когда, вернувшись домой, я рассказал об этом Борису, он нисколько не удивился.

— Значит, там снова есть пациент вместо меня, — сказал он, щуря веселые рыжие — с искорками — глаза. Жизнерадостность переполняла его, брызгала смехом, лучилась морщинками.

— Пациент? — удивился я. — Но ведь там нет докторов.

— На свете есть такое, друг Горацио, что и не снилось нашим докторам! — И он засмеялся.

Наверное, мое удивление было достаточно выразительным, потому что его смех замер. Борис несколько секунд смотрел на меня невидящим взглядом, думая о чем-то своем. Наконец, решился, рывком выдвинул ящик письменного стола и вынул оттуда несколько писем. Когда он протянул их мне, его рука чуть-чуть дрожала.

— Пожалуй, тебе нужно, просто необходимо, их прочесть. Может быть, это поможет проникнуть в загадку острова и понять, как возникают подводные хребты…

ПИСЬМО ПЕРВОЕ

20 января

Здравствуйте родные!

У меня все в порядке. Ежедневно хожу на службу, по выходным — на лыжах. Да здравствуют выходные дни, загородные парки и чистый снег!

Валя, ты удивляешься, что я свой институт называю службой. Так короче. Кроме того, служба — слово емкое. Оно включает все институты и другие подобные заведения и учреждения. А в том, чтобы служить, говорят, нет ничего плохого. «Служить бы рад…» Вторую часть фразы опускаю не без умысла… Прислуживаться для меня исключено из-за некоммуникабельности характера, как утверждает мой друг Виктор Воденков…

За окнами — ночь. Длинная и тоскливая. Морозная. Вылупила свои ледяные звезды и смотрит во все укромные уголки. Как вы знаете, космическое излучение пронизывает нас насквозь, и нашу планетку тоже. Вот и выходит, что можно ежесекундно видеть, как на рентгеновском аппарате,

всю нашу подноготную. Но при одной мысли об этом у меня начинает кружиться голова, как это случалось еще в школе. Помню, мама рассказывала, что в детстве у меня часто бывали внезапные головокружения с тошнотами.

На днях нашему отделу поручили заниматься систематикой Представляете? Несомненно, кому-то для диссертации понадобились сведения о состоянии всего участка: с кривой температур на разных высотах, с графиком взаимозависимости давления и влажности и тому подобное. Все возмущались страшно. Мужеподобная наша красотка Надежда Кимовна говорит: «Пойду к Вольдемарычу и все ему выплесну». А Илья Спиридоныч шипит: «Нет уж, на этот раз не буду в углу сидящим. Это уж всякие границы переходит». И Танечка-Манечка-Любочка, лаборанточки, в один голос: «И мы работы посторонней делать не станем…»

Ну, и я тоже высказался. Впрочем, вы знаете, я и раньше не молчал, упорно завоевывал репутацию смутьяна

А когда пришел великий день мятежа, все готовились с утра. Начинать поручили Илье Спиридонычу — все-таки заместитель и к тому же доктор наук.

В два пришел Сам. Походил, походил по лаборатории, потом вдруг говорит:

— Слышал я, что тут некоторые интересуются, для кого им систематику делать.

И глазом в мою сторону косит.

«Кто же ему успел доложить?» — думаю. И помимо воли заползает в душу восхищение Вольдемарычем. Ведь не ожидал наших выступлений — сам пошел в атаку. Впрочем, это старый испытанный прием.

— Чтобы избежать кривотолков, — говорит Вольдемарыч, — я сразу скажу вам: систематику будете делать для Нифонтова, заместителя начальника Управления. Нифонтов возглавляет комплексные исследования о влиянии атмосферных условий на здоровье человека — в частности, на его психику, — вещает Вольдемарыч. — Нифонтов по образованию психолог и в метеорологии, естественно, не силен. Вот мы и поможем ему для общего блага. Надеюсь, мне не нужно вам напоминать, что исследования на стыках наук являются самыми перспективными и что в ходе их специалисты одной области всегда прибегают к помощи специалистов смежных областей? А исследования, возглавляемые Нифонтовым, необходимы для развития медицины, для излечения тысяч и тысяч больных. Поэтому и взвалил на себя Нифонтов столь тяжкую ношу…

А я думаю: «Если Нифонтов хочет облагодетельствовать страждущее человечество, то почему бы ему не сделать это за свой счет, за счет своего времени и своих усилий? Но и Вольдемарычу надо отдать должное: ишь какое современное прикрытие придумал — исследования на стыках наук…»

— Кстати, — как бы вскользь говорит Вольдемарыч, — чтобы возместить вам дополнительные затраты времени, Управление выделило нам премию за последнюю совместную работу.

Наступило общее оживление. Смотрю на часы: уже три, а никто ни гу-гу. Три тридцать… Четыре… Через полчаса Сам уйдет в Президиум…

И тут я не выдержал.

— Это все, — говорю, — хорошо, замечательно. Исследования на стыках наук, помощь медицине… Но прошу ответить на один немаловажный вопрос: материалы эти и результаты комплексных исследований Нифонтов использует для своей диссертации?

— Какое это имеет значение? — рявкнул Сам.

— А такое, — отвечаю, — что если материалы нужны для диссертации, то систематику вам придется поручить другому отделу.

Сам прикнопил меня своими лютыми глазками к стенке.

— Это вы от имени отдела выступаете? — спрашивает. — Вас уполномочили?

Он метнул косой взгляд на мужеподобную красотку. Спрашивает:

— Борис Петрович говорит и от вашего имени, Надежда Кимовна?

Она кокетливо передернула плечиками и, в свою очередь, косит на Илью Спиридоныча. Сам — к нему:

— Вы уполномачивали?

Илья Спиридоныч невозмутимо очки на носу поправил и очень ровным — под линеечку — голосом:

— Разве у меня своего языка не имеется? Да что вы, Александр Вольдемарыч, Бориса Петровича не знаете? Ему лишь бы воду замутить. Без скандала жить не может.

— Так вы, оказывается, еще ко всему и самозванец, Борис Петрович? — уже остывая, довольно рокочет Сам.

— Оказывается, так, — отвечаю. — Но все равно на чужого дядю работать не стану.

— Так ведь никто вас здесь в отделе и не держит, — говорит Сам.

Тон его спокойно-рассудительный задел меня больше, чем слова. Глядя в его широкую переносицу, я отчеканил:

- «По собственному желанию» не уйду.

Я попал в цель, потому что в его маленьких глазках вспыхнула ярость. Изо всех сил сдерживая ее, он проговорил:

— А мы вас «по собственному» и не отпустим. Вот завтра на собрании все товарищам объясните, тогда и решим, как вас отпускать. Надежда Кимовна, как полагаете, нужно собрание?

— Да он наверняка уже сам все понял, без собрания, — говорит Надежда Кимовна.

Сам прошествовал к выходу. После его ухода все старательно делали вид, будто ничего не случилось. Но я сорвал их игру.

— Значит, так получаются самозванцы? — спрашиваю громко. — Может, и Лжедмитрий так получился?

Молчат.

Тогда я подхожу к Илье Спиридонычу.

— А как же быть с личным примером, с воспитанием молодежи, о котором вы так любите говорить?

Думаете, он смутился? Ничуть не бывало.

— Вы, — говорит, — Борис Петрович, об НВ забыли.

НВ — это у нас свой, отдельский термин, означает — не выставляться.

Тут и остальные загалдели. Дескать, нам же разъяснили, что все это исключительно для пользы науки. И только Надежда Кимовна с откровенным злорадством на меня посмотрела и высказалась:

— Давно вам твержу, Борис Петрович: дурно вы воспитаны, вкуса у вас нет. Отсюда и все ваши беды, бедняжка.

А Танечка-Манечка-Любочка будто в мысли мои заглянули:

— Молчали бы вы, Борис Петрович, и все было бы в порядке.

В общем, виноватым оказался я.

Даже друг мой, Виктор Воденков, когда я ему обо всем рассказал, посмеялся надо мной: «А ты что, младенец? Людей не знаешь? В двадцать четыре года кандидатом стал, да еще и выставляешься. Утверждают, будто талантлив ты. А это вина перед ближними не малая».

Муторно мне. Тошно ходить на службу. Смотреть на сослуживцев не могу. Видимо, все еще реакция продолжается. Придется ждать, пока пройдет… А возможно, дело не только в том, что случилось на службе. Устал я сильно в последнее время, перегрузился: диссертация, курсы, в нескольких комиссиях заседать заставили. Ничего, лето придет — отдохну.

А в остальном у меня все хорошо.

Передавайте привет Валерию Павловичу.

Борис

ПИСЬМО ВТОРОЕ

19 апреля

Здравствуйте, родные! Извините за долгое молчание.

Пишу из больницы. Доктор Барновский настоял, чтобы я вам написал. Мне трудно писать. В голове быстро-быстро вертятся жернова — большие и маленькие, мелкозернистые и крупнозернистые, массивные и легкие, — размалывающие мозг, накручивающие на себя нервы.

Доктор говорит, что это скоро пройдет, так что вы не волнуйтесь. Я верю ему, потому что лечение идет успешно, и я теперь уже отчетливо помню все случившееся и знаю, почему попал сюда.

После ссоры с Самим собрание в лаборатории все-таки состоялось. Возможно, я и ошибаюсь, но такого представления и в цирке не увидишь. Сам не рычал и не ворчал. Наоборот, он казался усталым и даже печальным. Всем своим видом и голосом он подчеркивал, что ему жаль меня.

Не скажу, что все сослуживцы были против меня. И все же на собрании со всей очевидностью выяснилось, что в дружном и сплоченном коллективе я человек сквалыжный, бунтарь-одиночка, возмутитель спокойствия. Меня разоблачили и заклеймили, а я все-таки не подал заявления об уходе. Уж очень не хотелось Самого радовать.

Через день вызвали меня к директору института. Выслушал он меня внимательно, сочувствие в глазах засветилось.

— Потерпите полгодика, Борис Петрович, — говорит. — У нас перемены назревают.

Полгода, вроде бы, и немного. Выплакался я ему в жилетку, решил временно смириться, ждать. А ждать оказалось невмоготу. Как говорили римляне, не так страшен рык льва, как вытье гиен и шакалов.

Я очень устал. Все меня раздражает… Чувствую себя отвратительно, и стало мне казаться, что вокруг меня не лица человеческие, а морды звериные, головы змеиные, лики птичьи… Стал я примечать, из-за чего люди враждуют и дружат, отыскивать внутренние, глубинные, самые тайные, интимные, можно сказать, причины — тошно мне показалось, не хотелось жить. А в голове все чаще «жернова» перемалывали мои мозги, зерна мыслей моих — в муку, из которой уже ничего не вырастет. Испечь из нее тоже ничего нельзя — горька очень, желчью отравлена.

Однажды потерял я сознание на улице. Очнулся в больнице. Там и познакомился с доктором Барновским Потом мне по секрету медсестра рассказала, что сначала меня пробовали лечить другие врачи, но ничего у них не получалось. Сознание ко мне не возвращалось. Оказалось, что болезнь застарелая, та самая, что в детстве вызывала головокружения и тошноты Я надеялся, что она прошла, а болезнь только затаилась до поры, до времени, как взрывчатое устройство с часовым механизмом. А вместо секундных и минутных делений в нем были деления «на неприятности». Медики называют это «отрицательные эмоции». Их накопилось довольно много, и наконец произошел взрыв.

Созвали консилиум. Врачи развели руками — неясно, как лечить, симптомы болезни неизвестны. Тогда пригласили доктора Барновского и разрешили ему применить какие-то его «новые методы», я полагаю — крайние меры.

— На что жалуетесь? — спросил он меня при первом знакомстве.

— На людей, — отвечаю. — Опостылели, осточертели мне все люди. — И смеюсь, знаю, что сейчас он скажет: «От этого не лечим».

А он прищурился, головой покачал так серьезно, участливо:

— Расскажите, чем это вызвано, голубчик.

— Причины общеизвестны, — со злостью отвечаю. — Чем старше становишься, тем лучше людей узнаешь. Как сказал один деятель — не к добру будь помянут он: «Чем лучше я узнаю людей, тем больше люблю собак». — Нарочно вопрос заостряю, чтобы доктор этот прилипчивый отстал.

Но от него не так просто отделаться, да и не хочется. Видно, умеет он располагать к себе. Глаза у него грустные, всезнающие, очень усталые. Веки припухшие. А веет от него спокойствием, уютом, доброжелательностью.

И как-то само собой получилось, что рассказал я ему обо всем, что со мной приключилось.

Он долго думал, тихонько покачивался на стуле у моей постели. Потом говорит:

— Дело не только в неприятностях на работе, Борис Петрович. Переутомились вы от непомерного потока информации, когда материал диссертации собирали. Захлебнулись вы в нем. Отдышаться вам надо на песочке, отдохнуть от информации и от носителей информации…

Что-то еще он говорил, но я его уже не слышал. В моей голове снова закрутились жернова, и я потерял сознание. А когда очнулся, у моей постели в той же позе сидел доктор Барновский. Увидев, что я открыл глаза, он вздохнул с облегчением и сказал, как бы продолжая прерванную беседу:

— Так, выходит, голубчик, хотите отдохнуть от людей?

— Мечтаю об этом, доктор. Да куда от них скроешься?

Он наклонился ко мне, голову набок склонил, снизу вверх в лицо заглядывает:

— А если мы вам остров выделим? Не поверил я ему.

— Целый остров? — спрашиваю. — В море? Без людей?

— Целый остров, — отвечает. — Будете в некотором роде управителем острова.

— А почему «в некотором роде»?

— Видите ли, оставить в бездействии ваш мозг и нервные центры позвоночника нельзя. Болезнь усугубится. Поэтому мы подключим ваш мозг с помощью антенны к вычислительной машине, управляющей островом-маяком. Таким образом, мозг будет под постоянной нагрузкой. И в то же время он будет отдыхать — нагрузка-то небольшая, ничтожная, можно сказать, нагрузка для человеческого мозга. Никаких новых идей от него не потребуется, просто — отвечать на запросы судов, выдавать метеосводки, справки о фарватере. В общем, побудете островом. Островом в открытом море…

Его глаза глядели куда-то далеко-далеко…

— Человек-остров — красиво звучит, — сказал я. — Пожалуй, это понятие не лишено смысла. Большего, чем тот, что заключен в каждом из двух слов порознь.

Он положил мне руку на плечо, и она была как живой теплый мост через пропасть, отделяющую меня от других людей. Я думал в ту минуту: «Разве и раньше я не был островом? Дрейфующим островом. Островом среди островов и льдин. Мы мешали друг другу, потому что острова должны дрейфовать в некотором отдалении один от другого…»

— Я могу считать, что вы согласны? — как бы вскользь спросил он, а затем уже произнес другую фразу, фразу основного текста: — Значит, мы поняли друг друга.

Сегодня меня начали готовить к пребыванию на острове. До полусмерти утомили анализами. Несколько часов я находился в шлеме — снимали записи биотоков мозга, энцефалограмму, эограмму, мнемобиограмму и еще бог весть что. Составляли генокарту и энергокарту организма, потом отдельно энергокарты и эограммы рук и ног, которые будут управлять автономными приборами.

Через два дня самолет отвезет меня туда, где я найду покой и стану самим собой — островом в открытом море.

Тогда и сообщу вам, на какой адрес мне писать.

Всего вам доброго.

Борис

ПИСЬМО ТРЕТЬЕ

11 мая

Здравствуйте родные!

Уже несколько дней я на острове. Море ласкает мои руки, перебирает волосы. Волны плещутся у моих щек, у губ, у лба, выгибают упругие ласковые спины под моими руками, мурлычут, трутся о ноги, лижут ступни. Пена прибоя освежает меня, вливает силы и спокойствие. А иногда встают волны на задние лапы — и тогда видно, какие они могучие, — встряхивают гривами, окатывая остров и меня мелкими брызгами. Раньше я и не знал, сколько силы могут дать человеку бушующие волны, не знал прямой зависимости между силой и спокойствием.

С островом я слит нераздельно. У меля такое ощущение, что его береговые линии стали очертаниями моего тела, что его бухты — это изгибы моей шеи. Когда прибой наполняет водой гроты, тело мое тяжелеет, когда волны с шипением отступают, приходит облегчение.

На моей голове — шлем с антеннами, на руках — браслеты-антенны. Они осуществляют прямую и обратную связь с мозгом острова-маяка — вычислительной машиной и двумя роботами. Вычислительной машине подчиняются все службы острова, а она подчиняется мне.

Но мое ощущение острова как самого себя нельзя объяснить лишь этой связью. Между нами что-то большее, в этой близости и общности участвует мое воображение.

Когда море ласковое и спокойное, когда оно едва вздымается, потягиваясь под лучами солнца, я отдыхаю. Но и когда оно бушует, я отдыхаю тоже. Когда волны спешат одна за другой, седея от страха и ярости, когда расшибаются о мои каменные колени, когда пытаются подскочить повыше, чтобы заглянуть мне в глаза, я смеюсь от радости и отдыхаю душой. У моря нет человеческой поспешности, суетливости и суетности. За эти несколько дней ко мне пришли такие мысли, которых я бы не сумел родить в течение всей жизни.

Помните, я долго не мог закончить кандидатскую диссертацию, не мог обобщить фактов, которые накопил в результате опытов? Когда я здесь вспоминаю это, мне смешно. Тех мыслей о природе, о человеческом организме, которые у меня появились здесь, хватило бы для десятка докторских диссертаций. Иногда я делаю записи на диктофоне, но слов не хватает, слишком бедна человеческая речь, чтобы выразить все, что я здесь понял.

Сплю я теперь хорошо, крепко, почти без сновидений. А если и приснится что-нибудь, то все больше море, скалы. Волны катятся на берег, завиваясь белой бахромой, белые барашки пасутся на зеленых волнах, а над ними кружат и судачат чайки. Просыпаюсь я бодрым, свежим. Жернова в голове умолкли. Сознание ясное, четкое.

Созвездие

Сегодня разбудил меня вызов с океанографического судна. Оно запрашивало необычную информацию, и ЭВМ пришлось просить помощи у всего моего мозга, у всех его отделов, командующих метеослужбами острова.

Я запустил два зонда, снял информацию о заряженности облаков, затем обобщил информацию, получаемую со спутников, и сравнил ее с состоянием различных слоев атмосферы в данный момент. Результаты я передал на корабль. Он поблагодарил меня и полным ходом ушел на зюйд-вест. Эхо его винтов еще долго улавливали мои гидрофоны, выдвинутые далеко в море.

Робот Тим — моя правая рука и в прямом и в переносном смысле, ибо он, как и катер «Стремительный», управляется импульсами браслета правой руки — три раза в день готовит мне пищу. Тим — первоклассный повар. Он знает рецепты шестисот блюд русской, румынской, кавказской, английской и французской кухни. А какие восхитительные салаты из морской капусты он готовит по-японски! Пища у меня всегда вкусная, питательная, разнообразная. И самое главное — Тим абсолютно послушен, подчинен каждому моему мыслеприказу, каждому высказанному желанию. Он — идеальный друг. Послушание — вот чего мне всегда не хватало в окружающих, близких и родных людях. Все вечно спорили, огрызались, старались доказать свое, уверяя, что делают это для моей же пользы. А Тим ничего не доказывает, он просто слушает меня и заботится обо мне. Он всегда поступает так, чтобы мне было хорошо и уютно.

Пишите по адресу, указанному на конверте. Автопочта тотчас передаст мне письмо.

Жаль только, что я стал забывать ваши лица. Они тускнеют, стираются, размываются…

Жду ваших писем

ОБ (Остров Борис — так я теперь буду подписываться)

ПИСЬМО ЧЕТВЕРТОЕ

28 мая

Мои родные!

Очень обрадовался, получив ваше письмо. Хорошо, что мама купила теплый костюм. Пригодится для зимы. Мама, старайся хоть изредка ходить с Валей в бассейн. Поверь мне, тебе это крайне необходимо.

Неужели у Олега такой скверный характер? Я-то знал его другим. Возможно, ему просто внимания и ласки не хватает. Сказать об этом он стесняется, вот и бунтует.

Я здесь по-прежнему встречаю и провожаю суда, отражаю атаки волн, в общем — работаю. У меня появился первый живой приятель — баклан. Он прилетает ко мне за подаянием — остатками пищи. Я называю его АТ — Антитим. В отличие от Тима он непослушен и капризен, чуть что не понравится — взмахнет черными крыльями, подымется ввысь и камнем падает в море — за рыбой охотится. Иногда опустится совсем низко, косит на меня блестящим глазом, будто спрашивает: «Что, приятель, заскучал без меня со своим роботом?» Потом как ни в чем не бывало приземлится рядом со мной, крикнет что-то на своем языке — подарка требует.

А вчера прилетел он ко мне уже не один. Судя по всему, подругу свою привел знакомиться со мной. Такая же, как он, черная, с хохолком, с белой грудкой. Ну, а какое же знакомство без угощения? Видно, понимает он это, шельмец!

Приметил я: не любит мой приятель охотиться в одиночку и полный штиль не любит. Ко мне прилетает жаловаться, голодно, мол, товарищей для охоты нет, рыбьих стай что-то не видно, выручи, сосед. И я выручаю и его и его подругу. Зато в стае они устраивают настоящую облавную охоту. Окружают со стороны моря место, где много рыбы, строятся в плотное полукольцо и, как настоящие загонщики, с криками и плеском сгоняют рыбу в плотную паникующую толпу. А уже тогда ныряют строго по очереди, чтобы в цепи не образовалось больших «окон», и добывают рыбу. Мои знакомцы — вместе со всеми.

Жду я, что эта пара доверится мне окончательно и устроит гнездо поблизости от моего жилища.

Однажды наблюдал я их ухаживания. Подходил мой приятель к своей подруге, покачиваясь, как моряк на палубе. Головой покачивал, будто изумлялся: ах, какая ты у меня красивая, пригожая! А она, наоборот, шею круто назад запрокинула, клюв раскрыла. Встали птицы близко друг к дружке и целоваться начали. Ну, не то чтобы по-настоящему целоваться, ведь и губ у них не имеется — одни носы. Потом широко разинули клювы, выражая восхищение друг другом, закричали «хрохрохро» — вроде троекратного «хорошо». Поблагодарили друг дружку глубокими поклонами и стали на радостях приплясывать. Глядя на них, я сам едва удержался от того, чтобы не сплясать вместе с ними.

А ночью приснилось мне, будто слышу крик человека Выскочил я спросонья, в ночь уставился. А она темная, глядит на меня стоглазо, стозвездно. Уже потом сообразил я, что проверить, слышал ли крик на самом деле, очень просто. Дал задание приборам, прочел магнитофонные записи. Убедился: почудилось. Но с чего это мне начали чудиться голоса человеческие?

Сегодня опять беседовал по радио с доктором Барновским. Он говорит, что доволен тем, как идет выздоровление.

Хотелось бы повидаться с вами, но пока доктор не разрешает. Пишите. Целую.

Ваш ОБ

ПИСЬМО ПЯТОЕ

2 июня

Здравствуйте родные!

Почему своевременно не отвечаете на письма и заставляете волноваться? Не так уж много у меня связей с людьми. Одна из важнейших — через ваши письма. Вторая — через корабли, но они в этих широтах появляются не часто.

Есть еще одна линия связи, ставшая очень важной для меня — через сны. Я запоминаю их, а потом перебираю, как листки календаря. Во сне я снова переживаю то, что было, живу среди вас, работаю в лаборатории. Со всеми сослуживцами в хороших отношениях. Все мне нравится.

Олегу передайте вот что. Если он не угомонится, я с ним по возвращении сурово поговорю. Очень сурово. Пусть так и знает. Довольно ему кочевать из вуза в вуз. Пора остановиться на чем-нибудь, решить — что же для него главное: математика, музыка или стихи? А может быть, объединить все это? Пусть подумает над моим предложением. Математика с искусством совмещается даже очень просто. Достаточно вспомнить примеры, из истории

Но главное — он должен понять, что кроме него есть другие люди, которым он причиняет вред своими метаниями. Все свои поступки он должен соизмерять с поступками других людей, принимать во внимание их интересы, желания. Он же не в пустыне живет.

Вот пишу это — и самому удивительно: старые банальные истины начинают звучать по-новому, приобретают новый смысл.

Мне здесь по-прежнему хорошо, только о доме, о вас скучаю. Да и в институт хотелось бы заглянуть. Мы ведь тогда как раз начинали опыты с препаратами, делающими внутричерепное давление устойчиво независимым от изменения атмосферных условий. Интересно бы узнать, каковы результаты…

Мой идеальный слуга Тим начинает меня раздражать своим послушанием. Вчера, когда он принес на подносе бульон по-камбарски, я подумал: «Неужели ты, ни разу не споткнешься и не прольешь ни капли бульона?»

И что бы вы думали? Он тут же споткнулся — нарочно, конечно! — и плеснул бульоном на меня. Что с него возьмешь, с бедного послушного робота с заблокированной волей?

Если Вале не трудно, пусть все-таки позвонит в институт, узнает о результатах опытов и напишет мне. И еще просьба — узнать, как там поживает Вадим Власов. Он — один из немногих — отважился на собрании за меня выступить. Впрочем, и Артем Михайлович поддержал его. Передавайте им мой сердечный привет.

Счастливых вам пассатов и семь футов под килем во всех ваших делах!

Остров Борис

ПИСЬМО ШЕСТОЕ

14 июня

Здравствуйте родные!

Вчера я лег спать с отчетливым предчувствием бури. Собственно говоря, «предчувствие» было рассчитано, выписанов уравнениях, и я сам дал команду приборам предупреждать о надвигающейся буре все проходящие суда.

А сегодня я проснулся, когда за окном бушевали стихии. Молнии огненными швами прострачивали темное небо, будто накрепко сшивая его с морем, с островом, со мной. Разность потенциалов между облаками и волнами — этими обкладками гигантского конденсатора — достигала восьмисот миллионов вольт.

Я вышел из здания, и мои барабанные перепонки содрогнулись от грохота. Гром небесный и гром морской слились воедино. Волны с бешеным упорством штурмовали неприступные утесы.

Море и впрямь взбесилось. Я чувствовал, как содрогаются волнорезы, будто зубы во рту, шатаются стальные опоры у входа в северную бухту. Большие камни море швыряло на берег, словно из пращи.

Один за другим шли на меня в атаку многотонные валы, расшибались о бетонный щит, но вставали, разбитые, подняв бахромчатые знамена, собирая под них новых бойцов. Дыбились кони, и пена, шипя, капала с их разгоряченных разорванных ртов и ноздрей. Выгибали хищные спины чудовища, упорно и методично били тараны.

Но внезапно в моем мозгу сильнее грома и ударов волн зазвучал сигнал бедствия — три точки, три тире, три точки — три буквы, от которых стынет кровь: СОС, СОС…

Мгновенно повернулись мои уши-локаторы, наклонились мои антенны, запеленговали сигнал. Локаторы пытались нащупать, мои подводные и надводные глаза пытались увидеть, что там происходит, кто взывает о помощи. Мои руки — быстроходные катера — уже напряглись, готовые протянуться на помощь туда, куда я им прикажу.

Наконец я увидел или, вернее сказать, ощутил небольшую учебную шхуну, ставшую игрушкой волн. Я увидел ее рангоут и совершенные обводы корпуса, такие жалкие и невсамделишные сейчас.

Всамделишными были только волны и я. Им приходилось считаться со мной, а мне — с ними.

Вот огромная волна взвалила шхуну себе на спину, встряхнула ее корму так, что перо руля стало в нейтральное положение, и швырнула вниз, в пучину, с оборванным тросом. Но уже протянулись, расталкивая волны, мои руки-катера, помчались со скоростью десятков узлов, и на каждом — по роботу, готовому точно и беспрекословно выполнить любую мою команду.

Мощь и ярость волн были беспредельны, но на моей стороне кроме моих мышц — мощных турбин — были точнейшие расчеты, рождаемые более молниеносно, чем молнии бури.

Правая моя рука уже почти дотянулась до шхуны, которую море избрало своей игрушкой. Правда, рука дрожала, не в силах осуществить точных расчетов, и приходилось давать поправки — сотни поправок в минуту. Двигатели не успевали повиноваться. Катер упал в расщелину, открывшуюся между двумя волнами, дифферент на корму составил двадцать семь градусов. Я еле успел выровнять его и отработать назад, чтобы следующую волну встретить во всеоружии.

Еще хуже было с левой рукой — с левым катером. Он отвернул на крутой волне, клюнул носом и не успел выровняться.

Вода затопила клапаны, регулирующие подачу смазки на турбину. С надрывом работали циркуляционные насосы. Крен на борт достиг сорока градусов. Сорвались наглухо принайтовленные предметы, и тогда обрадованные волны мощным ударом положили катер на борт под углом в сорок четыре градуса — на пределе остойчивости. Я почувствовал, как напряглись и затрещали мышцы на левой руке, и знал, что так же — только сильнее во много крат — трещит и рвется оснастка, угрожающе скрипит корпус катера, вода захлестывает двигатель.

Созвездие

«Лево на борт!» — мысленно скомандовал я.

Тусклое солнце никак не могло разорвать туман над изломанной и заплеванной кромкой горизонта.

Робот Тим взобрался на мачту, закрепил фал. Взвился мой флаг — флаг спасателей.

Конечно, если бы на моем катере были люди, они бы не вынесли таких маневров. Расстояние между катером и шхуной неуклонно сокращалось — десять кабельтовых… четыре… три… Дрожа корпусом, катер остановился в угрожающей близости от шхуны на присмиревшей от такой дерзости волне.

Второй катер подошел одновременно с другой стороны борта.

Теперь я видел напряженные лица людей на шхуне, с надеждой вглядывающиеся в спасательные суда. Особенно поразило меня бледное с синевой лицо совсем юного курсанта. На этом, словно плывущем в тумане, лице выделялись лишь молящие глаза и дрожащие губы.

Правая моя рука сделала бросательное движение. В тот же миг правый катер выстрелил буксирным концом.

Его поймали и закрепили на шхуне.

Левая рука ждала. Ей было трудно, ее трясло и ломало, но и она сделала такое же движение, как правая.

Второй буксирный конец закрепили на борту.

Теперь я держал шхуну двумя руками, перебирая канаты, отводил их и выравнивал. Шхуна скользила по волнам, проваливалась, и тогда я выдергивал ее из пучины. У меня было такое впечатление, будто я пытаюсь удержать в воде голыми руками очень сильную скользкую рыбу.

Мозг работал с предельным напряжением, давая команды вычислительной машине. Машина производила миллионы расчетов. У меня кружилась голова, нужно было переключиться на защитный режим, но я боялся, что за то время, пока буду переключаться, на мгновение упущу контроль над рукой-катером. Лицо курсанта все еще плыло передо мной, слегка размытое, подернутое туманом. Я спросил себя: шалят ли это клетки сетчатки глаза или клетки памяти? Но искать ответ было некогда.

Правую руку сильно дернуло несколько раз, острая боль пронзила ее от кисти до предплечья. Я чуть было не выпустил канат. Мои пальцы разжимались сами собой. Появилось ощущение, что нет среднего пальца. Я невольно бросил взгляд на руку, сжатую в кулак. Средний палец был совершенно белый, неживой. Нужно было немедленно разжать кулак, расслабить. Но тогда…

Яростно завывающий серо-зеленый вал закрутил белые усы пены и ринулся на катер. Он обрушился на него, подмял. Катер клюнул носом, затем выровнялся и сразу же провалился кормой.

Жернова вращались в моей голове, красная пелена заволокла глаза. Но и сквозь нее я видел то же самое юное лицо, которому угрожал вал с белыми усами, готовый смыть и его, и меня, и еще миллионы крохотных живых островов. Этот вал казался мне посланцем и орудием природы, беспощадной к своим творениям, если они слабы. А чтобы стать сильными, чтобы выстоять против зазубренных гребней, есть только один путь — сплотиться, стать полосой суши, упереться всей массой и не дать себя сдвинуть. И тогда море, не сумевшее уничтожить нас поодиночке, угомонится, станет послушным и ласковым, начнет наносить песок и камни, расширяя и укрепляя полоску суши, которая оказалась сильнее его…

Мне удалось и на этот раз выровнять катер, вырвать добычу буквально из самой пасти моря. И оно в отместку швырнуло его на риф. Винт катера продолжал вращаться, накручивая на себя оборванный трос.

Удар. Треск раздираемого металла. Нестерпимая боль в руке.

Только бы не разжать пальцы!

По моему приказу робот Тим прыгнул за борт, чтобы очистить винт. Безумная затея. Я это знал, но больше ничего придумать не мог. На одном канате шхуну не привести в бухту. Надо использовать любой шанс, каким бы ничтожным он ни был.

Вздыбился новый вал, глухо заревел и пошел в атаку. Прощай, верный Тим! Мне было его жаль, как лучшего безропотного слугу, почти друга. Но я не мог забыть молящее лицо, вылепленное из такого же материала, как я.

Обломки катера швырнуло на рифы. Волны — бешеные языки, рифы — зубы…

Рука онемела. Пальцы разжались сами собой…

Осталась одна рука, один катер, один канат. И — мозг, молниеносно перебирающий варианты, подсчитывающий и рассчитывающий, направляющий машину, дающий ей волевое начало…

Я помню все так четко и ясно, как будто это происходит сейчас. Помню, как кружилась голова и ломило виски, помню беспощадную боль в затылке, скрежет жерновов, когда казалось, что еще секунда — и мозг не выдержит напряжения…

Когда катер со шхуной миновали входные буи и вошли в бухту, у меня уже не было сил радоваться.

Я успел переключить управление на вычислительную машину, повалился на постель и уснул. Я не слышал, как в мою комнату вошли люди со шхуны, как они хлопотали вокруг меня.

Проснувшись, я увидел перед собой знакомое лицо с большими, круглыми, усталыми глазами.

— Здравствуй, дружище! — сказал мне доктор Барновский.

— Здравствуйте, доктор, — ответил я. — Будете ругаться?

— По какому поводу? — его густые брови подпрыгнули.

— Я плохо выполнял ваши инструкции и, по-видимому, заболел. Опять жернова работали…

Вот когда он захохотал во все горло:

— Заболели? Жернова? Да плюньте вы на них! Они вам больше не страшны…

Он встал и посмотрел в окно. Я приподнялся на локте и взглянул туда же.

Море было залито солнцем. Оно сверкало, разглаженное и отутюженное, натертое до блеска, оно вздыхало, умиротворенное. Стоял зеркальный штиль. И тень от пирса только подчеркивала его великолепие, погрузившуюся в него чашу неба, плавающие в ней снежинки облаков… В моем сознании жила мысль: я нужен людям, а они очень нужны мне… До скорой, очень скорой встречи!

Борис

* * *

Я складываю письма в аккуратную стопку. Теперь я понимаю, кого видел на острове, в окне башни маяка. Нового пациента доктора Барновского.

И я уже знаю, что буду делать этим летом, как проведу отпуск. Я соберу своих друзей-аквалангистов, и мы исследуем подводные хребты, протянувшиеся от острова к континенту, проникнем в тайну их возникновения. Ведь уже теперь я твердо уверен: именно во время пребывания там Бориса от острова к континенту протянулся еще один хребет…

Вилли Петрицкий

ЛИЦОМ К СВЕТУ

Фантастический рассказ

Созвездие

Планета казалась необитаемой. До самого горизонта простиралась унылая пустыня. Мертвые пески глянцевито поблескивали под чужим, нестерпимо ярким солнцем.

Дэйв Кроу зажмурился. Защитные окуляры остались в ракете.

А сама ракета… Ее оплавленное тело лежало в полумиле отсюда!

Хорошо, что он вовремя катапультировался…

На мгновение Кроу охватил ледяной озноб. Но только на мгновение. Кроу умел владеть собой. Он нажал на кнопку информатора. Тотчас же по миниатюрному экрану побежали строки: «Аварийная кабина — готовность номер один. Топливо в норме. Жизнеобеспечение…»

По экрану заметались странно изогнутые дужки, напомнившие Кроу чаек в Либсвилльской гавани, и он выключил информатор.

Аварийная кабина в порядке. О’кей! Можно будет попробовать вернуться на главную трассу и просигналить межзвездным лайнерам об аварии. Если это удастся, через неделю-другую он будет на пути к Санта-Кулу.

Надо только как можно точнее определить координаты этой планетки, похожей на раскаленную жаровню.

Он не мог, пожалуй, очень уж уклониться от главной трассы. Когда отказали сначала автоматическая, а затем и ручная системы управления и корабль сошел с трассы, часы показывали…

Кроу выругался. Какая чушь лезет в голову. Проще простого заглянуть в межгалактический атлас. Наверняка это пережаренное тыквенное семечко обозначено в нем.

Скафандр сковывал движения, но Дэйв медленно приближался к останкам ракеты. На ходу он уже деловито прикидывал: «Значит, первое — сориентироваться. Второе — взять атмосферную пробу. Третье — обследовать систему жизнеобеспечения».

Настроение явно поднималось. К Дэйву возвращались спокойствие и всегда выделявшая его среди пилотов «Эврика-Клуба» уверенность в себе.

Приятное течение мыслей неожиданно было прервано. Дэйв Кроу споткнулся. Он неуклюже наклонился, чтобы рассмотреть препятствие, и увидел растение. Это было подобие черничного куста с оранжевыми мясистыми упругими листьями, увенчанными пушистыми кисточками. Кисточки легко вспархивали — очевидно, от ветра.

Кроу надломил листок. В месте надлома показалась капля прозрачной, быстро густеющей жидкости. Через мгновение надлома как не бывало. Листок выглядел совершенно целым, нетронутым.

— Не из семейства ли витафолусов? — предположил Кроу. Он слышал об этих диковинных целебных растениях от своего босса — Тора Плая. На Санта-Кулу витафолусы встречались крайне редко. Препараты, изготовленные из них, были в большой моде и ценились на вес золота. Тор Плай был бы в восторге, окажись эта планета засеянной витафолусами. Можно, пожалуй, как первооткрывателю войти к нему в компанию, и тогда…

Дэйву померещилось, что за его спиной кто-то стоит. Он быстро, насколько позволял скафандр, оглянулся и увидел странное сияние. В предвечернее небо прямо от поверхности планеты поднимались перекрещивающиеся, словно лучи прожекторов, серебристо-голубые столбы. Их положение друг относительно друга постоянно менялось. Менялась и интенсивность свечения. Порой Кроу ощущал, что световые полосы словно набухают, смотреть на них становилось тяжело. Но тотчас же они как будто таяли, едва различались на все еще освещенном заходящим солнцем небе.

Непонятное явление было необъяснимо. И самое главное — Кроу был уверен в этом — источник свечения находился в том месте, откуда он полчаса тому назад ушел.

Световые полосы снова набухли, и Кроу стало ясно, что в их сочетаниях он улавливает какой-то смысл. Но кто бы мог на необитаемой планете подавать сигналы ему, Дэйву Кроу?

Глаза слезились от напряжения. Дэйв ломал голову, пытаясь расшифровать смысл то медленно, то быстро чередующихся фигур.

«Дэйв Кроу… Дэйв Кроу…»

Его имя! Кто здесь знает его имя? Может быть, на планете скрываются посланцы Санта-Кулу?

Стемнело вдруг. Направленность световых полос изменилась. Теперь они указывали Дэйву путь к останкам ракеты.

— Понятно, — бормотал Кроу. — Хотят избавиться от меня. Что-то у них тут есть такое…

Он сделал несколько шагов. Остановился. Вынул пистолет, снял предохранитель и решительно повернул назад, к источнику света. Световые полосы тотчас же, как показалось Кроу, взметнулись ввысь, а затем застыли. Кроу заспешил. В нем проснулся охотничий азарт.

— Они не успеют демонтировать установку, — размышлял он. — Я захвачу их врасплох.

Световые столбы померкли. И вдруг исчезли. Кроу, словно в колодец, провалился в непроглядный, почти осязаемый мрак. Он споткнулся, упал. Куда-то покатился. Неловко поднялся. Снова упал. Коснувшись чего-то вязкого, вскочил на ноги. Выхватил пистолет и выпалил. Раз, два, три!.. Звук выстрелов привел Кроу в себя. Он включил электросветильник. Мощный луч словно уперся в стенку, выхватив из мрака крохотный участок синей пустыни. Налево от себя Кроу увидел заросль давних знакомых — кустов с плотными, словно хотевшими лопнуть, листьями. С кончиков листьев, с кисточек, падали тяжелые капли.

Поначалу Кроу показалось, что все это ему снится. Через мгновение он откроет глаза и увидит знакомую до мельчайших деталей кабину корабля. Он таращил глаза, но картина не менялась. К тому же Кроу обнаружил, что потерял ориентировку.

Где его следы? Где находятся останки ракеты и аварийная кабина? Где тот холм, с вершины которого он осматривал вчера окрестность?

И тут снова совсем рядом возникли, затрепетав, световые столбы.

Пустыня осветилась, заиграла синевато-оранжевыми красками. Кроу с взведенным пистолетом чуть не бегом бросился к свету. Навстречу ему метнулся тонкий, как острие скальпеля, луч и указал на блестящую пластинку. Кроу осторожно коснулся ее, а затем поднял. Пластинка оказалась легкой и эластичной. Ее можно было свернуть в тонкий свиток, который уместился бы в футляре авторучки.

Кроу всмотрелся в поверхность пластинки и обнаружил знаки, начертанные на ней. Дьявольщина! Знаки были словами его родного языка. Буквы вписаны ученически старательно. Они казались только что появившимися на поверхности пластинки, выглядели почти бесплотными, словно предметы, лишенные теней.

«Дэйв Кроу! Мы не враги. Мы хотим знать, с чем вы пришли к нам. Отзовитесь! Соберитесь с мыслями, сосредоточьтесь на цели вашего путешествия. Мы вас поймем. Мы поможем вам…»

Пластинка, будто отяжелев, упала к его ногам. Дэйв задумался. Нет, это не его соотечественники… Надо быть чертовски талантливым мистификатором, чтобы за несколько часов нагородить такой ворох небывальщины. Но если это не соотечественники, значит — аборигены. Планета населена разумными существами. Разумными? Но почему он не обнаружил следов их разумной деятельности? Где их города, поля, космодромы? Нельзя же всерьез считать проявлением их высокого разума то, что они угадывают его мысли! На Санта-Кулу любой фокусник умеет делать это. Кстати, чего там они хотят от него?

Только отвлекшись от мыслей, Кроу заметил, что привык к маячащим на недалеком горизонте световым полосам. Они больше не раздражали его. Их перемещение прекратилось.

Теперь они напоминали взметнувшиеся ввысь струи мощного фонтана. Вершины струй дробились на капли и золотым дождем падали на поверхность планеты.

В пластинке, лежащей у его ног, отражалась игра золотого дождя. Кроу поднял пластинку, но не нашел на ней знакомых слов. Тем же ученическим почерком на поверхности пластинки кто-то невидимый начертал:

«Наши цели совпадают. Мы поможем вам узнать о нас больше. Но и вы должны быть откровенны: с чем вы пришли?»

Кроу иронически улыбнулся: «Наши цели совпадают! Плохие вы оракулы. Никчемные… Никуда негодные… Попробуйте-ка расшифровать, что я скажу». И он, оглушая себя, выкрикнул: «А, в, с, d… А?» Прислушался. Все вокруг полнилось тишиной. В ушах звенело. Голова отяжелела и взмокла от пота. Дэйв включил систему кондиционирования. Потянуло приятной прохладой. Внезапно он ощутил острое желание поесть. К счастью, тубы были полны. Еды хватит на неделю. А через неделю он уже будет на пути к Санта-Кулу. Сегодня, еще до рассвета, он доберется до них, до этих любители! анонимных писем. Тор Плай будет доволен, если для сбора витафолусов не придется забрасывать сюда роботов. Аборигены справятся с делом не хуже, да и обойдется все это дешевле.

Поев, Кроу испытал прилив сил и готов был к продолжению похода. Теперь он не сомневался в успешном его завершении. Он сильнее аборигенов. Это ясно как дважды два. Если бы было наоборот, аборигены давно бы уничтожили его. Опыт, приобретенный Дэйвом на новой родине — планете Санта-Кулу, — подтверждал этот вывод полностью. О, на Санта-Кулу Дэйв не тратил понапрасну слов там, где надо было прибегнуть к силе. Вот когда противник повержен, можно позволить себе и поморализировать.

Если бы это правило хорошенько усвоили его изнеженные предки там, на Земле, им не пришлось бы удирать сначала на Марс, а затем на Санта-Кулу.

Вспомнив о Земле, на которой люди будто бы забыли о раздорах и войнах, Кроу криво ухмыльнулся: может быть, и аборигены запамятовали, на чем держится истинная цивилизация? В таком случае он, Дэйв Кроу, напомнит им об этом!

Прежде чем продолжить путь, Кроу пустил хронометр. Пройдет час, и он должен быть у цели. Он хочет лично познакомиться с аборигенами.

Теперь Кроу не спешил. Он двигался размеренным шагом, экономя силы. Пески, казалось, уступали его настойчивости. Они, очевидно, увлажнились ночью и стали плотнее. Идти было легче.

Минул час. Но расстояние до источника света, похоже, оставалось прежним.

Дэйв несколько ускорил темп движения Он хотел до рассвета, до наступления жары достигнуть вчерашнего холма и впадины за ним.

Холм вырос справа совсем неожиданно. Можно было не сомневаться, что это тот самый холм. Обойдя его, Кроу отыскал свои следы. Они вели в сторону, противоположную той, откуда он сейчас пришел. Они вели к аварийной кабине.

У Кроу появилось желание прекратить розыски аборигенов, отправиться по хорошо сохранившимся следам к останкам ракеты. Но он тотчас же погасил в себе это желание. Тор Плай финансировал его полет не для того, чтобы он вернулся с пустыми руками. И самое главное: он, Дэйв Кроу, никогда бы не простил себе подобного малодушия. Не простили бы и другие. Кто-нибудь из «Эврика-Клуба» н