Book: День от субботы



День от субботы

Кот Басё


День от субботы


Краснодар – Санкт-Петербург

2011



От Автора


День от субботы



Солнце внутри


1. нет, это не новый проект Куклачева

2. да, я знаю, о чем говорю

3. не писать не умею


День от субботы


***

День от субботы – третий. И до субботы – тоже. На улице солнце, ветер, калейдоскоп прохожих, в трамвае – пустое место: на пять остановок – домом, счастливый билет – средство от самой глубокой комы. У лип аромат Диора, выхожу на квартал раньше, мозоли пройдут скоро, кровь высыхает. Знаешь, я в шрамах, как дуб Толстого, только весна не лечит. Мы созвонимся снова, не вспоминай, до встречи. День от субботы – вторник. Где ты, моя беспечность? С ногами – на подоконник, восьмерка – знак бесконечность… Восьмерка – этаж в лифте – снизу. Второй – с неба. Жаль, что нельзя выйти на самом верху – мне бы хотелось таких сюрпризов… Но там, в небесах, строго, туда не дают визы – желающих слишком много. Ты вот туда не хочешь, ты где-то в Эгейском море. Воздух прозрачней к ночи, я снова на светофоре, на асфальте разметка – шрамы, машины рычат упрямо. Всплакнуть на плече у мамы, но я же сама – мама… я всем понемногу кто-то, мне все – иногда – тоже. Третий день от субботы, калейдоскоп прохожих, в трамвае пустое место, старушка зашла – довольна.


Все это интересно.


И все это слишком больно.


Я скучаю по ней, скучаю...


* * *

Я скучаю по ней, скучаю, крылья режутся за плечами, лихорадит меня ночами, хоть бы имя ее забыть! Я теряюсь, теряю нервы, оказалось, что я, наверно, в этот раз – ведь бывает первый – без нее не умею жить. В Краснодаре светло и жарко, я гуляю по старым паркам, прохожу триумфальной аркой, как больной на рентген души, я звоню, проверяю почту, улыбаюсь другим нарочно, только эту задачку, в общем, не умею еще решить. Вот я маюсь в своем безделье, затянувшийся понедельник – и тянутся ему на деле до холодного октября, я сама ее отпускала, отдавала чужим вокзалам, да вот столько ей не сказала, что страницы теперь горят. Мне остались дела в наследство, как устроить все – неизвестно, говорят, что прощаться с детством мне пора бы пять лет назад, я по паркам скитаюсь кошкой, я запутываю дорожки, я держу ее на ладошке – и не знаю, что ей сказать. Небо смотрит в меня лукаво, небу весело, небу мало, мне до неба-то – три квартала, крылья хлопают на ветру, я иду напрямик к собору, на зеленые светофоры, мне казалось, что очень скоро, только чувствую – не умру. Здравствуй, Боженька, Авва Отче! Я соскучилась, между прочим, может, ты как-нибудь захочешь неуемной душе помочь? Мне навстречу прозрачный ангел, над свечою дымится ладан, ангел мне говорит: «Так надо» и с улыбкой уходит прочь, я смотрю в бесконечный купол, быть мне, видно, навеки глупой и ходить меж нарядных кукол неуклюжим смешным щенком. Что ж поделаешь, Авва Отче, Ты ведь Сам так решил – и точка, пробежаться бы хоть разочек мне под куполом босиком… Я скучаю по ней, скучаю, мы приучены, чтоб молчали, чтобы кто-то еще случайно не решил по ночам скучать, как бы мне разобраться с этим, роза высохла, солнце светит, я хожу по своей планете и не знаю, с чего начать.


Город тянет к прохладе крыши, мне фонтаны ладошки лижут, если ты вдруг меня услышишь – постарайся меня забыть. Я скучаю, еще скучаю, это сложно ведь поначалу, я ведь только теперь – случайно – без тебя начинаю жить.


В розовой справке его диагноз...


* * *

В розовой справке – его диагноз, насмешки детей, сожаленья взрослых, а он листает ночами атлас и очень хочет поехать в Осло, он так мечтает увидеть фьорды, где море спрятано, как в колодце, и пусть на ногах он стоит не твердо, зато он твердо решил бороться. И где-то в очереди к хирургу /невропатологу, терапевту/ он карандаш замыкает в руку и начинает писать куплеты, он сам подбирает свои аккорды, к струне приручая строптивый пальчик, и пусть на ногах он стоит не твердо – зато он верит в свою удачу. И дни проходят в знакомой боли, в борьбе, что просто вошла в привычку, он получает пятерки в школе и улыбается – как обычно, он сам выбирает себе дорогу, знакомый трамвай, институт культуры, и все свыкаются понемногу с его нескладной смешной фигурой и забывают его походку, его неправильные движенья, когда он на гитаре он бьет чечетку невероятного напряженья, когда в его песнях – легко и просто – суда возвращаются на ночь в порты, и под дождем засыпает Осло – столица волшебных норвежских фьордов. Он видит камни в соленой пене, в ладони капля – хрустальной рыбкой, гитара, спящая на коленях, незабываемая улыбка. В розовой справке – его фантомы, давно исправленные изъяны, а он бежит по зеленым склонам – навстречу северному сиянью. И кто-то все так же над ним смеется, его стесняется и жалеет, не видя, как в море садится солнце, и гордые скалы над ним алеют, не слыша, как чайки взмывают с криком и новичка принимают в стаю… Сказка о маленьком – и великом. Такая волшебная…

И простая.


Мне бы в ноги тебе лететь...


***

Мне бы в ноги тебе лететь метеором, подбитой птицей, теплым ветром ласкать и виться, вырисовываться – в тебе вензелями, виньеткой, руной, совпадением ДНК... Я горю, как Джордано Бруно – оставляя всех в дураках, я же знаю, где этот центр притяженья небесных тел... Твоя нежность не стоит цента, почему я ее хотел? Твое сердце не стоит камня, возведенного в край угла, твоя память издалека мне гонит белые облака, в них укрыться – вдохнуть тумана, выйти пьяным из пустоты... Мне б писать о тебе романы, быть доверчивым и простым, мне б прощать тебя – с каждым разом все привычней – да что о том... Только я не умею сразу становиться твоим рабом, только я не умею молча – по щелчку – исчезать в тени... Мне б лететь – только ты не хочешь.

Я не падаю.

Извини.


Снимая крылья...


***

И почему мне больно – потому что мои смешные плюшевые крылья подвешены во времени, в пространстве на острых до безумия крюках, я продолжаю никому не нужной историей, давно покрытой пылью рассказывать легенды дальних странствий для тех, к кому протянута рука. Я продолжаю путаться в предлогах для встреч, звонков, для собственных желаний, стирая недописанные строчки с пергаментных желтеющих сердец, я медальон, хранящий чей-то локон, как артефакт чужих воспоминаний, как документ, что сотни раз просрочен и выброшен архивом наконец. И почему мне больно – это время размеренно ползет по циферблату, царапая потертые деленья нелепой и отчаянной шкалы, я музыкант, покинувший свой Бремен, чтоб где-то стать отчаянным солдатом, чтоб променять любовь и вдохновенье на торжество отравленной стрелы. И почему – да просто по сигналу инерционных нервных окончаний, еще не разучившихся не верить в твое – давно забытое – тепло, наверное, и смерти будет мало, чтоб сделать это бывшим и случайным, мне догорать – тебе судить и мерить.

Мне будет больно.

Но тебе – светло.


А что тут пишется...


***

А что тут пишется – для тебя ли и о тебе ли, тебе ведь нет никакого дела, прости, ma cherie, с тобой невероятно в одной постели, с тобой невыносимо в одной душе. А что там будет из-за тебя ли и не с тобой ли – такая мелочь, буковка, тонкий штрих, я привыкаю, но это чертовски больно – носить тебя осколочным там, внутри. А здесь не место, знаешь, таким подранкам, законы стаи – глотку перегрызут, меня лишают воли, свобод и рангов, но я продолжаю держать тебя на весу. И что тут пишется – мается, крепким чаем так запивается, что до утра не спать, я все с тобой отчаянно получаю, чтоб все тебе – отчаянно – отдавать, а что там будет – там нас не будет рядом, невыносимо, невероятно, факт. Я привыкаю, просто мне больше надо времени, чтоб навсегда забывать слова, которые все – для тебя ли и о тебе ли… Сегодня я снайпер, завтра – твоя мишень. С тобой – невероятно в одной постели. С тобой – невыносимо в одной душе.


Escape


***

А по городу ходит грипп, собирая дань. А по городу ходим мы, презирая грипп. У меня к тебе обычная ерунда – просто вирус хронической нежности там, внутри. На витринах рисуют снежинки, которых нет и не будет, пожалуй, где-то до февраля. У меня для тебя знакомый уже сюжет, кем-то так гениально расписанный по ролям. Это вечер субботы выпал таким числом, за которое в школе – биться, идти к доске.

У меня к тебе – обычное ремесло.

Полстраницы.

Выдох.

Точка.

Пробел.

Escape.


Если знаешь истину научи...


***

Если знаешь истину – научи. Посмотри внимательнее в глаза. Я пишу в пустоту – пустота молчит. Значит, просто нечего мне сказать. Значит все, что дорого для меня, для нее не стоит и пары фраз. Новый год придет календарь менять – заодно, шутя, поменяет нас. Я приму, как данность, с ее руки тишину, которая – ни о чем. Я устала плавиться вопреки – мне внутри действительно горячо. Если я говорю: это боль – болит. Если я говорю: это страх – боюсь. Я – безумный, рисующий текст Дали, я страдающий – минус, бессмертный – плюс. Я могу корабли в океан листа отпускать, рукой усмиряя шторм… В горизонт упирается пустота – обжигающим вечным полярным льдом. Я устала верить, что я нужна для чего-то большего, чем дела. Мне к стигматам прошлое прижимать… Ошибайся в тысячный раз, Пилат! Ты поймешь – дорога ведет к луне, но опять – неизбежно – свернет к кресту. Я просила так мало – ответить мне…

Пустота, зовущая пустоту.


День от субботы


Кинестетическое


У темной кромки, у самого края тела, где начинается аура – первый слой – ты проявляешься сутью, как ты хотела – нежной, неопытной, трепетной и незлой, ты остаешься в пульсации и движенье – еле заметный, неуловимый ритм, и оголенным проводом напряженье вдоль позвоночника вытянуто внутри… знаешь, в пустыне ночью так видят змеи – чувствуют кожей бьющееся тепло… я никого так явственно не умею. Мне ни о ком не пишется так светло. А за спиной – на фоне стены – неслышно тень отделяется облаком от тебя. Я научилась записывать, как ты дышишь – это силлабо-тоника, говорят, это война ударных и безударных, выдохи пауз – не замедляя темп, это слова играют, а мне казалось – я выбиваю свой бесконечный степ. Я не умею словами, не верю взглядам, я кинестетик, хилер и телепат, я проникаю в подкорку, когда ты рядом – интуитивно, образно, наугад, там нахожу ладонью больные точки, делаю светлыми коды чужих программ. И если мы вдруг остаемся в пустыне ночью, то манна небесная утром дается нам. Любовь – это космос, у космоса – нет предела, он бесконечен, вечен, необъясним…

У темной кромки, у самого края тела тени сливаются, делая нас одним.


Это что-то уходит из воздуха...


***

Одиночество есть человек в квадрате

Бродский


Это что-то уходит из воздуха – компонент, отвечающий за беспечность и безмятежность, замечаешь однажды, что старый потертый плед – это лучшее, что придумано из одежды, что с чужими ты холоден и нарочито вежлив, а своим до тебя и дела-то, в общем, нет. Переходишь с глянца на классику, с пить на есть, для нечастого пить покупаешь хороший виски, начинаешь себя ощущать – обреченно – здесь, вспоминаешь историю, физику и английский, принимаешь все к сердцу, только уже не близко, забываешь предлоги «совесть, любовь и честь». Это что-то уходит из памяти – как песок, по крупице с собой уносящий тебя в пустыню – ты становишься пуст, спокоен и невесом, иногда провожаешь тех, что уже остыли, каждый день тебе заранее опостылел, и к обеду перечеркнут наискосок. Иногда тебе мешает твоя мигрень, мошкарой летящие мысли – смешно, нелепо – у реки в старом парке нежно цвела сирень, на прибрежном песке оставался случайный слепок… Ты сидишь на диване, и в полумраке склепа тишина взрывается громче, чем вой сирен.




Я как terra incognita...


***

Я как terra incognita, новое государство – сам себя отыщи, завоюй, разделяй и властвуй, мне не выданы номер, герб, президент и паспорт, я последний уцелевший абориген. Я заложник всех колоний и резерваций, приучивший сердце больше не разбиваться, но природа продолжает сопротивляться, оживляя какой-то необъяснимый ген. Он мешает дышать, он, как вирус, идет по венам, подчиняя, стирая, делая чьим-то пленным, бьется током – неожиданно, как антенна, если ты ее надежно не заземлишь. Я спасаюсь горячим кофе, закрытой дверью, мантрой: «я не люблю, не хочу, не могу, не верю»…

Ты приходишь спазмом в левое подреберье, получаешь вид на жительство.

И болишь.


Если хочешь...


***


Если хочешь родиться – прежде всего, умри. И пришел огонь и выжег меня внутри, не оставил даже выгоревших руин, не оставил запаха гари, полосок дыма. Я чиста и пуста, как холодный античный храм, я открыта всем столетиям и ветрам, Герострат отрекся трижды – и до утра эту чашу проносили – и снова мимо. А рассвет на небо вылил такую синь, что о большем нынче можно и не просить, жаль, не всем хватило совести и осин – и не всем хватило мужества верить вместе... У меня, ты знаешь, выдался новый день: солнце – тихий голубь, дремлющий на воде, если будешь меня искать – не найдешь нигде. Ты не будешь меня искать. Безо всяких «если».

И табличка «закрыто» висит на дверях в Эдем, там осталось наше прошлое и «Je t'aime» – поищи его транскрипцию перед тем, как собрать реквизит и достойно уйти со сцены. У меня над домом – птицы и облака, я спокойна, невесома и далека, я свободна – и не спрашивай даже, как.

Слава Богу, ты не знаешь Его расценок.


Nomen est omen


***

Anno Domini/ Anno Satanas


Ты палиндром, ты все наоборот прочтешь, и это не изменит сути, твой вечный Рим стоит – не обессудьте, и мир, как Рим, меня перевернет. Нам имена выдумывали те, кто сочинял богам головоломки, наш звукоряд идет по самой кромке – и эхом отдается в пустоте. В оперативной памяти – клубок случайных чисел, знаков и названий, но это имя – на фасадах зданий запомнил город, дышащий у ног. В его базальт глубокая латынь закована, как тайна в сердце храма, оно неподражаемо упрямо и бесконечно…

Впрочем, как и ты.


Ши похожа на волка...


***

Ши похожа на волка – измученный и голодный, он готов бежать, придумывать что угодно, чтоб остаться неприкаянным и свободным, чтоб не стать добычей в очередной игре. Ши привыкла кусаться больно, скрываться быстро. Осторожно, умирая от любопытства – «расскажи мне о ней» – срывается, словно выстрел… Я готовлю ужин. Ши заключает: «Бред».

Ши петляет в мыслях, путая браконьеров: «Есть нормальные вещи – счастье, семья, карьера, можно хоть до утра без конца приводить примеры, можно хоть до утра… Расскажи мне о ней…еще...» Я смотрю на нее, и она не выносит взгляда – это слишком искрится воздух, когда мы рядом… Ши краснеет: «Не расскажешь, ну и не надо…» Взгляд опасен, невозможен и запрещен.

Я смеюсь, наливаю чай, достаю конфеты. Ши берет календарь, констатирует: «Скоро лето», Ши, конечно, нынче думает не об этом, но, конечно, не признается никогда. За окном февраль в последнем морозе замер. Мы сдаем один и тот же простой экзамен. «Я пишу – и море дышит перед глазами…» Ши сердито огрызается: «Ерунда!»

А потом звонит Она, приглашает в гости, мы болтаем о поэзии, личном росте… Крепкий чай у Ши становится в горле костью, она держит меня молчанием, как капкан. Телефон наполнен гулом чужих истории – мой эфир доступен, вычищен и просторен. Ши меня убивает взглядом – и я не спорю. Ши уходит, бросив скомканное: «Пока».

Ши рыдала б сейчас взахлеб, но всплакнет едва ли – ей на небе права слабости не давали. Ши пинает остатки снега, дерзит в трамвае, открывает дверь ломающимся ключом… Ши сидит в холодной комнате, пьет и злится. Ши свободна – и не может освободиться. У нее простое правило – не влюбиться. А влюбившись, не рассказывать ни о чем.

Ши похожа на волка – слабого, между прочим. Волк блуждает по кругу в худшем из одиночеств. Волка можно спасти, и он этого очень хочет, но боится приручения, как огня. Ши приходит ко мне, как всегда, без пяти четыре, словно в клетке, нервно мечется по квартире: « Я люблю кого-то, по- твоему, в этом мире?..»


– Одинокого волка, милая.


И меня.


Будь прост, наивен, влюблен и весел...


***

Будь прост, наивен, влюблен и весел, придумай парочку новых песен, придет весна – и тебя повесят мадоньим ликом себе на грудь, придет весна – и расставим точки на клейких, новых, живых листочках, а что там теплится в оболочке – не наше дело, не в этом суть. Работай Тилем и Гуинпленом, болтливым, глупым, смешным поленом – ты просто самый обыкновенный удобный способ прогнать печаль. Ты волен сам принимать решенья, идти, зажмурившись, на сближенье, просить, сдыхая от напряженья – и вряд ли что-нибудь получать. Да делай, в сущности, все, что хочешь, люби всех нас и десяток прочих, у нас амнистия, между прочим, – мы отрекаемся без суда. Такой ты, знаешь ли, непонятный – молчишь легко, говоришь невнятно, ты веришь в чудо и, вероятно, что выйдет полная ерунда. Давай-ка лучше по-человечьи – бери, дружище, свой крест на плечи, другой, быть может, намного легче, но мы-то знаем, что ты силач. А вон и горка – вперед и с песней, так будет лучше и интересней, ну что ж ты странный такой – хоть тресни. Да ты не треснешь. Иди, не плачь.


Нажали кнопку, замкнули клеммы, скажи мне, Снежная королева, идем направо, идем налево, стоим на месте – руби с плеча. Ты видишь – я выполняю планы – полцарства, рыцарь и конь буланый. Похоже, я в этой сказке главный.


И мне за все это отвечать.


Жестокий романс


***

Я почти научился любить, не сгорая,

Но еще не умею любить безответно.


Александр Щербина


Время пишет сценарий, стирая повторы, я иду по кольцу гравировкой событий, продолжая любить вопреки приговорам, когда кто-то подпишет приказ «не любите», я иду в темноте, я держу, задыхаясь, каждый нежный изгиб, каждый маленький хрящик … Я могу тебе выложить Вечность стихами, чтоб хотя бы минуту побыть в настоящем. В моих снах, как в архивах, пылится на полках фотохроника всех невозможных итогов, ты не знаешь, как это мучительно долго, ты не видишь, как это отчаянно много – собирать по крупицам, намекам и встречам – словно рваное облако штопает ветер… Я могу рисовать тебя так бесконечно – до мельчайших деталей на темном портрете, я молчу, когда ты исчезаешь бесследно, забирая надежду и ключик от рая…


Я почти научилась любить безответно.


Но еще не умею любить, не сгорая.


Сольвейг. БДСМ


***

Сделай мне не больно, Сольвейг – тень, прапамять, вечный призрак, горький вкус кристаллов соли на ладони ветром вписан, ты не ждешь меня, родная – ты преследуешь добычу, все еще не понимая, ты терзаешь, как обычно, взгляд – улыбкой, слух – молчаньем, сердце – плетью по-живому… Слышишь, Сольвейг, я скучаю по чужим домам и женам, видишь, Сольвейг, отнимаю у тебя твою игрушку, что ты скажешь мне, немая, если я не стану слушать, если вдруг моя дорога поменяет направленье?.. Мы с тобою слишком много не успели – к сожаленью, к оправданью кроме боли не прибавить даже кроны, отпускай меня на волю – вспомни, Сольвейг, мир огромный, если встретимся когда-то, не узнаем, разминувшись… Возвращаются пираты – выкупать у черта души, вот и мой черед подходит, забирай свою расписку… Сольвейг, Сольвейг, глаз не сводят с тех, кто невозможно близко, так всерьез не отпускают, тех, кто здесь не остается… Небо крошится – кусками окровавленного солнца в ледяной ручей неволи, в тишину лесных дорожек…


Сделай мне не больно, Сольвейг.


Попытайся. Если сможешь.


Цыганское


Месяц распался колодой карт – снова дорога, казенный дом, видишь, красавица, это март – твой кареглазый суровый Дон, ох, и горячих твой Дон кровей, плетью огреет – поспоришь с ним… Не уводи по ночам коней, громко браслетами не звени, вечером будешь плясать – глаза не поднимай на чужой костер… Туз тебе выпал, пасьянс сказал: Дон несговорчив, да нож остер, карты не выдадут, я смолчу, песней прикрою твои пути, все тебе, милая, по плечу – лошадь гнедую седлай, лети, ветром сливайся с ее спиной, с яростным стуком ее копыт… Дон не поспорит с такой весной, сам, помолчав, отойдет с тропы, Дон догадался, кого взрастил, знал, как неистово ждешь огня, карты не выдадут, Бог простит… Будешь гадать – вспоминай меня…

… Месяц распался колодой карт, к старым замкам подобрав ключи…


Слышишь, красавица, это март

цыганским напевом

летит

в ночи.


Ветер с севера...


***

Ветер с севера гонит тучи, и дождем караван навьючен, ветер холоден, стар и скрючен, он устал от такой весны. Дождь прольется над нашим домом, по нелепым законам Ома – мы устроены по-другому, то есть слишком напряжены. Силу тока пора уменьшить – чтобы не было в сердце трещин, по которым ясней и резче узнают не попавших в рай. Отрекайся, люби, как надо – добродетель, покой и правда – получай это все в награду, просто медленно умирай. Умирай – потому, что /слышишь?/ ты не хочешь подняться выше, стоя где-то под самой крышей, ты твердишь о родной земле, что считает тебя игрушкой – много лет никому не нужной, что жестоко снимает стружку, заставляя собой болеть. О земле, что давно не держит, что уже нарожала свежих, что тебя отпустила прежде, чем мы стали ее просить… Небо ждет, только ты боишься сделать шаг, оказаться ближе, ты упрямо стоишь под крышей, вызывая себе такси. Небо теплое, словно море, я теряюсь в его просторе, я не в праве решать и спорить, я не в силах сидеть и ждать. Крепкий вечер в бокале подан, тучи пьют дождевую воду, на войне за свою свободу мне приходится побеждать. Моя армия – дождь и ветер, я одна здесь за все в ответе, я случилась на этом свете для того, чтобы вы смогли… По карнизам шагают тучи, караван темнотой навьючен, ты не знаешь, как будет лучше.

Ты не видишь меня с земли.


Мы опять не имеем ни шансов, ни прав...


***

Мы опять не имеем ни шансов, ни прав – только выкрутить пробки и стать потемнее. Почему тебя нет ни online, ни in love, если я без тебя засыпать не умею? Позвони, расскажи мне забавную чушь – про невежливый ветер и злые трамваи, я тебя продышу, проживу, промолчу, я тебя удержу до рассвета словами – где-то в снах, от которых всего лишь черта остается под утро на смятой подушке… Иногда ты умеешь меня не читать. Иногда я пытаюсь об этом не слушать. Иногда нас разводят по разным углам, как детей, что уже напроказили слишком… А сегодня – сидеть без назойливых ламп, просто ждать, когда ты наконец позвонишь мне, в темноте вспоминать, как звучат голоса, как от счастья и нежности пальцы немеют…

Я б сама позвонила, чтоб это сказать, но ты помнишь – ни шансов, ни прав не имею.


А у нас сегодня срывается дождь...


***

А у нас сегодня срывается дождь. На крик. А иначе никто не станет его жалеть. У трамваев люди высечены внутри, как рисунки в первобытной седой скале. Вдоль дорог гуляет ветер – пора теплеть, только он упрямый, северный, по глазам, и слезинки проявляются на стекле, словно кто-то их нарочно подрисовал. Так идут вагоны, медленно, как в кино, вот такой дождливый, странный палеолит. А у нас сегодня срывается все. С весной. Мы, пожалуй, даже сделали, что смогли. Посидели, улыбнулись, спросили, «как», помолчали и ответили «хорошо». За стеной пещеры слышится барабан – оказалось, это дождь на порог пришел. С ним явились злые духи слепых ночей, с ним явилась эта липкая тишина… Нам друг друга надо просто спросить: зачем? Так жестоко… Надо. Просто. Друг друга. Нам.

Наша эра – приспособься и выживай в предвесеннем обострении бытия. Где-то в будущем этот город похож на рай.

А сегодня здесь срывается дождь.

И я.


Город внутри


***

Видите, доктор?

У меня в подреберье – город.

Его узкие улочки водят закат по кругу,

на ратуше бьют часы… Приложите руку –

Вы услышите этот древний тревожный бой.

Что со мной?

Это лечится, доктор?

А ночью в нем слишком тихо.

Так обманчиво тихо, что можно почти поверить,

Что почтенные семьи покрепче закрыли двери,

Каждый смотрит свой сон под батистовым колпаком…

А потом

Раздается чуть слышный звон – перебором нот…

Доктор, послушайте! Это Она поет.

На площади у собора. Ей светит факел,

И танец, как скальпель, меня рассекает… Хватит!

Мне больно! Нельзя ли как-нибудь без ножа?

Конечно, никто Вам раньше не возражал…

Конечно, Вы доктор – знаете, как лечить…

Но купол собора – сводом моих ключиц,

И если случайно задеть этот нерв, то город…

Послушайте, доктор, черт с ним, что очень скоро, черт с ним, что мне придется сойти с ума…

С залива на площадь приходит густой туман, ложится у ног Ее серым лохматым псом. Доктор, зашейте мне сердце – наискосок, суровыми нитками, лишь бы оно стучало. Доктор, успейте – сумерки у причала, Ей возвращаться на площадь, а мне болеть… Бинт будет белым, как парус на корабле, к счастью, их нынче много стоит в порту…

Спасибо, доктор! Больше я не приду.


И раздается звон – перебором нот. Как нестерпимо больно Она поет…

Я бы давно уничтожила город – дома, мосты…

Но там у собора

ночью

танцуешь

Ты.


Мой город спит не с теми...


***

Равнодушие – это когда встречаются две равные души. Им просто нечего дать друг другу.


Мой город спит не с теми, ждет не тех, на завтрак солнце – теплой свежей сдобой. А где-то Бьорк танцует в темноте, и если ты не чувствуешь – попробуй, считай шаги, дотронься каблуком до стертых досок перед эшафотом, послушай ритм, который так знаком всем отдающим жизни за кого-то, закрой глаза – на ощупь, наугад иди вперед, не думая о точке… Такое утро – в фотоаппарат, на макросъемку – лопнувшую почку, зеленый дым над мундштуком ветвей, атлАс листа, шифон цветущей вишни… В такое утро танцевать честней, чем притворяться в городе не лишней, чем сравнивать все то, что все равно не будет равным главному – друг другу …

И Ларс фон Триер выключил кино, у эшафота даме подал руку – и замер танец, остановлен счет, и все свободны – городу навстречу…

И если он, скучая, позовет – мне кажется, я даже не отвечу.


Наша эра


Наш город-в-себе первобытен. В пещерах мрак, во мраке на ощупь друг друга находят люди, рождаются и умирают… Но мы не будем. Мы слишком другие. Мы не умеем так. Мы высекли искру, огонь был строптив и груб, но он покорился, кольцо очага терзая, осколком скалы мы музыку вырезали, и первый варган осторожно коснулся губ. На стенах пещеры мы охрой рисуем дни удачной охоты – по милости древних духов, у нас обострение песен, цветов и звуков. Нас ненавидят гибнущие Они. Они нас боятся, как диких лесных волков, крадущих во тьме их детей; как огромных тигров, чей след от когтей по деревьям идет пунктиром под самыми кронами – дьявольски высоко. Они расставляют капканы, копают рвы, скрывают их ветками, ждут у тропы упрямо, и снова в ловушку срывается с ревом мамонт… Они выжидают – когда же сорвемся мы. Их дикие нравы не знают где свет, где тьма – укрыться от ветра, терзая сырое мясо… Они не умеют плакать, любить, смеяться, они не способны даже сходить с ума. Их старый шаман приказал уничтожить нас – в угоду богам, чтобы не было зимней стужи… Но каждый из нас – бессмертен и безоружен. Охота идет веками. Идет сейчас. Наш город-в-себе первобытен, жесток и глух к мольбам о пощаде – в него не заложен разум… Над входом в пещеры мы выбиваем фразы, которые, словно факел, пронзают тьму. Они не владеют огнем, ими правит страх, что не позволяет приблизиться, – страх и ярость. А мы расписали под сводами верхний ярус – легендой о сердце, что бьется в семи ветрах. Мы недосягаемы, город у нас внутри, и странные хищники бродят по джунглям улиц, гудят магистрали, как дикий огромный улей, и тени людей замурованы в лед витрин. Наш город-в-себе первобытен, опасен, лжив – огрей его плетью, веди, подчиняй и требуй... И город на хоботе нас поднимает в небо, царапая бивнями верхние этажи. Наш город коварен и сумрачен, у корней холодной рептилией тянут хвосты машины, и небоскребов срезанные вершины запутались в паутине вчерашних дней, его повороты пахнут, как пахнет смерть, его ритуальные маски – на каждом встречном, и если ты хочешь однажды случиться вечным – то нужно здесь выжить, как-нибудь, но суметь. Смотри, выбирай – все давно на одной войне, и наши враги за нами следят из щели…Но мы танцуем жизнь у костра в пещере. И знаем немного больше, чем те, кто вне.


Волчье


***

У тайги глаза неспокойной весной горят. Дом заброшен давно, ступени его скрипят, под крыльцом худая кошка и пять котят, в темных комнатах – паутина и тишина. А лесник уехал в город, оставил все, а лесник твердил отчаянно: «Я спасен». Домовой обходит дом, головой трясет, отдыхает на завалинке у окна. Вечереет молча, словно тайга – пуста. Старый леший появляется из куста, примостившись рядом, сетует: «Неспроста. Что-то птиц не слышно, ветер молчит в трубе». И они сидят вдвоем, провожают день, земляничное солнце капает за плетень, из-за елей незаметно выходит тень, а они сидят и думают. О тебе. Как ты рыщешь где-то там, в глубине тайги, как глаза твои прозрачны и глубоки, как чужой идет, считает твои шаги, как ружье его качается за плечом…Ты петляешь, в чащу прячешь, уводишь в лес, ты бежишь ему навстречу, наперерез, ты еще не чуешь, кто оказался здесь… Лучше б им сейчас не думалось ни о чем. Они знают, почему тишина в тайге. Он идет сквозь чащу, по следу, к большой реке, рукоять ножа прилегает к его ноге, словно ждет, когда наступит урочный час. Ведь охотник этот в прошлом – матерый волк, он читает запахи, помнит здесь каждый ствол, он искал тебя, Бесстрашная. И нашел. А убить намного проще, чем приручать. Из трубы по первым звездам крадется дым, старый леший сел чаевничать с домовым, чай, вобрав в себя всю силу лесной травы, отдает тепло размеренно, по глотку. Кошка вышла, трется ласково о порог. Где-то ты в тайге плутаешь, подходит срок. Домовой вздыхает, кашляет: «Ты б помог…». Старый леший шепчет: «Кажется, не смогу… Лесника б сюда, да кто же его найдет… он берег свою волчицу – за годом год, только знал, бедняга, видимо наперед, что однажды не сумеет ее спасти… Потому ушел, оставил все – и исчез. Отпустил его неласковый этот лес…» На стене висит простой деревянный крест. Оплывает свечка, ветер в трубе свистит. И проходит ночь, и снова они молчат, в темном небе светят звезды – глаза волчат, и убить – намного проще, чем приручать, только ты не знаешь этого там, вдали. В предрассветном воздухе время идет к концу. Выстрел звонко бьет – пощечиной по лицу.




Молодая волчица бежит по росе к крыльцу…

И туманом отрывается от земли.


И когда ты снова начнешь изучать счета...


***

И когда ты снова начнешь изучать счета, обнаружишь в списках тысячу мелочей, о которых даже стыдно спросить: зачем?.. А вот нужного не окажется ни черта. И придется опять – по соседям, родным, друзьям, занимая где слово, где капельку их тепла – своего-то, как обычно, не сберегла. Все и так понятно, нечего объяснять. А когда никого не окажется под рукой – у одних отпуска, тот занят и увлечен, ты поймешь: они действительно ни при чем, им и так пришлось водиться с тобой такой. Посидишь тихонько дома – денечка три, постыдишь себя за «уж» или «невтерпеж», а потом начнется ломка – как будто нож одиночества проворачивают внутри. В сердце будет дымиться кратер, во рту – металл, каждый шаг в твоей пустыне – невыносим, ты поднимешь себя пинком, из последних сил, и отправишься в самый темный глухой квартал. Ты найдешь там улыбающихся дельцов, поджидающих всех страждущих на углу, ты получишь дозу нежности сквозь иглу и в беспамятстве опустишься на крыльцо. И ты будешь любить весь мир – ни за что, сполна, опускаясь в разноцветную глубину, погружаться в чьи-то омуты и тонуть и смотреть, как вместо неба растет волна. Тебе будет так отчаянно хорошо, пусть недолго, странно, призрачно – но тебе… А потом волшебный мир остановит бег и замрет на месте, тих и опустошен. Ты вернешься домой в рассеянном полусне, без гроша в кармане, без памяти и души, дом подбросит тебе блокнот и карандаши, разогреет остывший ужин, погасит свет. И пока ты спишь, твой сон происходит там, где не страшно быть доверчивым и простым…


Ты проснешься – и не выдержишь пустоты.

И наступит время платить по своим счетам.


Бирюзой в серебре...


***

Бирюзой в серебре затихают волны, ювелирно точен рисунок мыса, море спит на ключицах Земли кулоном, словно знак бесконечность в оправу вписан, византийским узором ложатся камни на зеленый пояс лесных массивов, и Земля обнимает меня руками – так, что с ней расстаться невыносимо, невозможно – спаяны воедино, гравитация плюс горизонт покоя. Я тиха, безмятежна, невозмутима, только небо какое-то не такое – чайка вьется в лазури и ищет что-то, и внезапно на миг замирает возле белоснежного следа от самолета, разделившего небо на «до» и «после».


А море ее – Мария...


***

А море ее – Мария, мурлычет, у ног свернувшись, прибой сигарету тушит, волной оттолкнет – и примет в объятия… в час отлива лежать у рыбацких джонок – бездомным и обнаженным, безвыходным и счастливым. А море Ее… а море песчинками кожу гладит, в янтарь выгорают пряди… А море ее – Amore, amore, Мария, Liebe – по камушкам перекатом, мы были одним когда-то, и, знаешь, ведь мы могли бы врасти наконец друг в друга – ракушечно, известково, на тысячи лет – в основы, прозрачной прохладой в руку, стихийная эйфория, по нёбу – соленой влагой…

Волну обнимать – и плакать…

А море ее – Мария.


Что за проклятый город – фальшив и груб...


***

Что за проклятый город – фальшив и груб, моет свои высотки в большой воде, мост над рекой качается на ветру, маю идет двадцать пятый прохладный день. Впору отметить… Отметина – отмечать, значит, внутри на живом оставлять следы, значит, отмеченный кем-то – как от меча не увернувшийся… В общем, такой, как ты, раненый в самое, вспоротым животом воздух фильтрующий с кровью напополам… Май на ветру качается над мостом, солнце ладонь царапает, как игла. Что ты стоишь здесь, у города в локтевом сгибе – катетером /выдернуть и молчать/?.. Май о тебе не думает ничего. Так не расходуй сердце по мелочам. Лучше сливайся с городом – каменей, души, черствеют, знаешь ли, неспроста…

Маю идет двадцать пятый прохладный день.

В тридцать один он бросится вниз с моста.


А давай, как будто это не мы...


***

А давай, как будто это не мы, не нам умирать друг без друга медленно, по кускам вырезая вросшее прошлое – часть его…

А давай, как будто не было ничего.


Просыпаешься утром, смотришь на телефон, на холсте окна лимонное солнце – фон, по нему узор зеленой резной листвы… Это лето такое, девочка, это вы – опьяненные юностью, легкостью, всем и вся, пара радостных рыжих шустрых смешных лисят, и седьмое небо дышит над головой…

А давай, как будто не было ничего.


Просыпаешься утром, носом – в тепло плеча, натянуть одеяло, прижаться к руке, молчать, слушать, как из предсердия лавой идет душа, как по дому бродят шорохи, не спеша, дождевой колокольчик, вздрагивая, звенит… Это осень такая, девочка, осени ее молча крестом и нежностью вековой…

А давай, как будто не было ничего.


Просыпаешься утром и видишь, что снег – внутри. Каждый чувствует холод, просто не говорит. За окном посмертной маской висит туман. Познакомься, девочка, это твоя зима. Научись ей улыбаться, в ее горсти – все, что ты пока не можешь произнести. Дождь замерз в снежинки, явственней слышен звон…

А давай, как будто не было ничего.


Просыпаешься поздней ночью – ноль три ноль пять, потому что и не думала засыпать. За окном наклеен темный цветущий сад. В телефоне замурованы голоса. Омут страшен, неопознан и незнаком. Кто с крючка сорвался, кто кому был крючком? Крик внутри тебя царапает, как блесна. Это все весна такая, девочка.

Все.

Весна.

А давай, как будто не было ничего, и смеется лето – солнечно, лучево, достает до дна, вода – как зеленый дым…


А давай, как будто там, глубоко – не мы.


Пить с ней мартини...


***

Пить с ней мартини. Пахнуть ее духами. Лежать – в колени голову, так уютней. Смотреть, как солнце между ресниц порхает, и лето льется песней из старой лютни. Дарить ей эльфов – крошечных, невесомых, чуть больше дюйма, крылья из перламутра… Ее баюкать – сотнями сказок сонных. Будить одним своим поцелуем утром. Варить ей кофе, прятать в прохладу шелка, плести браслет из бусинок и ракушек, входить в ее океаны – волной на желтом песчаном горизонте рисуя душу. Дышать ей – настежь легкие раскрывая. Держать, сжимая время вокруг запястья…

Терять ее – мучительно понимая, что вместе с ней куда-то уходит счастье.


Против памяти


***

Как нам теперь встречаться в квадратах комнат,

Как нам с тобою спать на одной постели?

Пара случайных, запертых здесь знакомых,

Что добровольно выдержать захотели

Пытку друг другом… Пара лучей из точки,

Где острота угла накаляет градус…

Знаешь, мне снова снилось сегодня ночью,

Как мы вдвоем в упор расстреляли правду.

Как разойтись с тобою? Столкнулись лбами,

Держим друг друга на привязи, на нажиме.

Как нам теперь ужиться, ответить мне, Память?..

Как нам простить друг другу, что мы чужие?


Сундук мертвеца и бутылка рома


***

Есть только один флаг, и он такой же черный, как и наши сердца

Пиратская пословица


…И вот, говорит, такое случилось дело, сошлись якорями, сцепились, что было силы, я часто смотрел, как дух расстается с телом, а тут оказалось – это невыносимо, и я, черт возьми, поддался, ослабил хватку… Да я отпустил проклятую – прямо в воду!.. И вот этот штиль. Какую ночную вахту я глаз не свожу с бездонного небосвода – ну хоть бы порыв, одно дуновенье ветра… Висит южный крест – молиться ему со скуки. Команда моя свирепеет и ждет ответа. А я в океанской волне умываю руки. И знал ведь примету – отпустишь и будешь вечно Летучим Голландцем скитаться в полночных водах… Тебе не известно, что можно быть человечным. Я сам, чтоб узнать, все черные метки отдал. И ром на исходе… Лежишь на костях канатов, и висельник-месяц на мачте пугает звезды… Тебе не известно, что можно быть виноватым, а я убедился, что это довольно просто. Одну отпустил – и всем заплатил за это, которые сутки корабль не видит берег… И скоро ребятки не выдержат, и с рассветом короткое лезвие всадят мне в подреберье. И, знаешь, не страшно. Знакомо уже до рвоты, я стольких на дно отправил – пора проведать… Вот только скажи мне правду – неужто кто-то сумел мое сердце сделать другого цвета?.. Скажи, почему я вижу ее в тумане? Зачем возвращаться – так, что невольно веришь?.. Она ведь хитрее, чем дьявол, она обманет… Коварный пройдоха – боцман, матросы звери. Им так и не терпится кэпа вспороть… И все же. Пока остается влага на дне бутыли, придумай-ка правду, которая мне поможет, и сделает так, чтоб мы обо всем забыли. И пусть возвращается – пальцем ее не трону, хоть женщина в море – верная неудача… Бездонное небо… Антарес такой огромный… И я ошибаюсь. Но не могу иначе. Забыться в беспамятстве… Прошлое – враг пирата. Штурвал наконец доверить слепой фортуне…


…А я не могу рассказать ему эту правду – простой корабельный кот на пиратской шхуне.


Автоматы любви исправны...


***

Автоматы любви исправны. Монеткой медной греешь солнце в ладонях, предчувствуя этот вкус…Море ластится, льнет к коленям и ходит следом за проказником – ветром, который меняет курс. Этот баловень неба сорвал облака с причала, перепутал сосновые пряди столетних скал… Почему я тебя до этого не встречала? Потому что ты слишком долго меня искал. Чайки реют над морем, и кажется, в каждом взмахе зашифрованы руны – веруй и выбирай…

Солнце падает в щель горизонта, и воздух пахнет газированным счастьем, льющимся через край.


День от субботы


Я буду голосом твоим...


***

Я буду голосом твоим,

голосом,

голосом,

говорить тебе, тобою недоговаривать,

твоим вдохом в знойном июльском мареве,

испариной,

каплей пота у кромки волоса,

вниз – в ложбинку груди скатываться,

прогибаться, скрываться, складываться,

рисовать на загаре полосы…

Буду голосом твоим,

голосом,

голосом,

перешептывать, переписывать, пересказывать,

твои мысли на звук нанизывать, перевязывать,

переманивать их к себе,

приучать к рукам…

Ты придешь за ними следом. Наверняка.


Дождь придет и погасит разгул костра...


***

Дождь придет и погасит разгул костра. И пока над площадью вьется дым, развяжи себе руки. Иди, сестра. Исчезай в потоках святой воды. Пусть гадают епископы и народ – или ангел выручил, или бес… Да, во Фландрии нынче нелегкий год. И поэтому мы оказались здесь. Нам ли милости ждать от слепой толпы, что в кольцо пожаров замкнула край?.. Между нами и небом клубится пыль – мы не ищем легкой дороги в рай. В заповедное время, в урочный час, прекратится дождь, оборвется нить… Наша сила сработала против нас, когда мы научили людей любить. И уже не исправишь – не видно слов в старых свитках, что прятали под плащом... Наш союз заключен не со злом – назло, и огнем, что они разожгли, крещен. Уходи, сестра, по моим следам, от погони спрячет столетний лес… Мы умеем чувствовать и летать. И поэтому мы оказались здесь. Я – к тебе на плечо, и щекой к щеке, я тебя проведу через сотню лет, только я не знаю, когда и с кем нам придется жить на одной земле, нам придется биться – за каждый вдох, это будет страшнее, чем треск костра. Или дьявол встретится, или Бог …

Перед кем предстанем – решай, сестра.


Лес следит за ней внимательно и молчит...


***

Лес следит за ней внимательно и молчит. А она по следу вьется, ползет к нему: «Приручи меня, пожалуйста, приручи. Я устала уходить от тебя во тьму, я устала жить от выстрела в двух шагах, за моей спиной чертой проведен обрыв, я согласна стать добычей в твоих руках, только б выйти невредимыми из игры, я забуду, как трава набирала цвет, как лесник смеялся ласково: «Не рычи»… Домовой ушел куда-то, и дома нет. Лес следит за ней внимательно и молчит. В чаще леший засыпает на старом пне, тишина в туман сгущается над рекой… Волчий профиль, прорисованный на луне, летней ночью появляется над тайгой.

– Заходи, приятель, с норовом нынче ночь. То ли ветер разбуянился, то ли бес. Говоришь, лесник, тайга тебе будто дочь? Вот и я знавал загадочный этот лес… Сколько времени провел там – искал одну, сколько пуль напрасно выпустил по стволам… Только я ее, упрямую, обманул – ведь сама ко мне, покорная, приползла, и у ног скулила, будто слепой щенок, и держала волчье горло моя рука… Я налью чего покрепче… Совсем темно… Ты давай-ка, двигай кресло к огню пока.

Пасть камина розовеет, безмолвный зал освещает месяц – призрак таежных лун… А лесник молчит и нежно, закрыв глаза, гладит шкуру, распростертую на полу.


Море дышит так прерывисто, что сверкает...


***

Море дышит так прерывисто, что сверкает, месяц бродит в звездной россыпи, как изгой… Он по склону вниз спускается, спотыкаясь, и песчинки осыпаются под ногой. У него осталось, в сущности, слишком мало – эта скрипка да акустика серых скал… Если б ты его так часто не предавала. Если б он тебя так яростно не искал…Тонкий мыс, волну разрезавший острым краем – словно меч прошел муаровый шелк платка… Он за скрипку сердцем держится и играет так, что месяц опускается в облака, так, что море задыхается, бьется, с криком пряча голову у берега на груди…

Если ты услышишь в шторм, как рыдает скрипка, сделай так, что он отныне не приходил.


День от субботы


Тема


Тема закрыта. Так закрываешь дом. Молча выходишь на улицу, ловишь тачку. Молча таксисту киваешь, не тронув сдачу. Молча глядишь на старый аэродром. Молча идешь на взлетную, трап дрожит, кресло второго пилота пока пустует… Мы вспоминаем небо в беде и всуе. Небо, нахмурившись, думает, как нам жить. Кабина затеряна в кнопках и проводах, словно клочок земли в амазонской сельве. Ну, здравствуй, начальник. Как слышно? Держи на север. Сколько мы там налетали уже? В годах? Сколько прошли проклятых горячих мест? От Кандагара и до вьетнамских топей… И каждый в бою проверен, в миру удобен. Мы будем летать. Пока нам не надоест. Нам будет дано немало за все бои, на фюзеляж – звезду, на рукав – нашивку… И только один запрет на одну ошибку. Мы не имеем права другой любви. Когда мы уйдем в отставку, осядем на тропическом острове – пальмы и шум прибоя, и небо над нами солнечно-голубое – такая бездонная теплая тишина. Ты будешь дремать в гамаке, я пойду гулять, смотреть в горизонт воды… Океан огромен… И в эту минуту я вспомню о старом доме, который, конечно, лучше не вспоминать. Но что-то случится с пространством – в моей руке вдруг звякнут ключи, и дверь заскрипит послушно, и дом ее запах волной на меня обрушит, и тени сплетут узоры на потолке, и я, наконец, услышу ее шаги, и жар пробежит под кожей, сгущаясь в пальцах…

Мы пьем на закате чай и идем купаться.


Когда ты закроешь тему – беги.


Беги!


Когда я стану белым альбатросом...


***

Когда я стану белым альбатросом, мое крыло укроет Южный полюс, где спят во льдах предания о людях… Мой прадед помнил древнюю легенду о кораблях, укутанных туманом, о странных песнях моряков суровых, о их горячей и соленой крови… Он говорил – встречаются меж ними и те, кто вечно бороздит пространство, кто одинок и потому бесстрашен, кто наделен свободным сердцем птицы. Кто выбрал путь над бездной океана, кто научился управлять стихией и для кого один возможный смысл – искать Любовь и не бояться Смерти… Они готовы всем платить за это предчувствие последней грозной бури, что разобьет их яростно о скалы и превратит однажды в альбатросов…

… я буду помнить имя, запах, голос, рассказывать о них седому ветру – когда крылом коснусь ладони неба…

… когда я стану белым альбатросом.


Это все...


***

Это все остается за кадром, за

неспособностью долго смотреть в глаза,

невозможностью близости – вопреки,

недоступностью просто в руке – руки.

Это все остается под кожей, под

этим руслом, где капелькой вьется пот,

обводя очертанья груди легко,

словно море играет волной с песком.

Это все остается над прочим, над

всем, чему неизбежно дана цена,

всем, что можно измерить и изменить,

всем, что нас отличает давно от них.

Это все остается в тебе. Во мне.

Словно жемчуг лежит глубоко на дне,

словно риф, что веками над ним растет,

разгораясь кораллами, как костер.

Это все остается. Настанет час,

ты нырнешь – и окажешься глубже нас,

глубже тел, что мешали проникнуть в суть...


Ты нырнешь.

И тогда я тебя спасу.


Это замкнутая система...


***

Это замкнутая система, вековой кольцевой маршрут. Половина уходит в тему, остальные безбожно врут, что не в теме, и каждый ищет свою правду среди чужих… Скоро туча пропорет днище о бетонные этажи, будет ливень, и мы спасемся – у экрана, последний ряд. Сколько фильмов, стихов и весен пролетело вот так, подряд, не успев зацепиться прочно, не сумев завязаться в плод… Мы бесплодны, беспозвоночны. Мы бесплотны. Построй мне плот.

Из нетесаных темных бревен, из шершавых сухих стволов – деревянная дверь в проеме у реки, что звенит стеклом, и скользит неостановимо к водопаду, чтоб вспомнить, что паки иже… не херувимы. Не святые. Не те. Не то.

Не в системе. Не в общем смысле. Не в законе. Мы племя вне света пламени, мы зависли в невесомости, в стороне от привычных земных маршрутов, от нормальных спокойных снов. Нас не взвесили – нетто, брутто – безразлично, читай: равно. Нас не вычислили на пальцах, нас не вписывали в скрижаль. Мы умеем любить, смеяться, предугадывать и бежать, постоянный невроз – синдромом, депрессивный психоз – в конце…

Наши иды нам стали домом.

Точкой доступа на кольце.


говорит Он


***

– Мама, – говорит он, – мама, можно я накормлю их?

У меня всего пять рыбок, я разделю их, мама,

У меня два хлеба, я сделаю так, что хватит

Всем и даже еще останется полный короб,

Мама, можно я исцелю их? Они калеки,

Они ходят за мной повсюду, послушай мама,

Можно я их хоть словом вылечу, успокою,

Они носят за мной детей, стариков и мертвых,

Говорят о пророках, знамениях и молитвах,

Я не знаю, куда мне скрыться, куда податься,

Я не знаю, что мне выдумать во спасенье…

Мама, можно я умру за них этой ночью?


– Тише, тише, мальчик мой, спи, дорогой, ты бредишь.

Это месяц нисан луной отравляет воздух,

Скоро все пойдет у нас хорошо, спокойно.

Одесную сядешь, ныне и присно будешь.


– Мама, мама, это странно все, да не страшно.

Страшно то, что я устану сидеть в покое,

Я спущусь к ним, я сойду к ним однажды, мама,

И они меня не тронут.

И не узнают.


Островом стану...


***

Островом стану. Или осколком острова. Буду царапать море краями острыми, буду звенеть ручьями, лежать под звездами, ждать Робинзонов или считать суда, буду встречать рассвет голосами птичьими, красить листву зеленым, стволы – коричневым, буду плевать на правила и приличия, будто бы их и не было никогда. Будто не я разрасталась громадой каменной, и не мои перекрестки тонули в мареве, и не на мне выступала река испариной между сплетенных кровлями площадей, будто и не было неба, что так сутулится, словно собой укрывает глухие улицы, где обреченное время устало хмурится и начинает новый безумный день. Будто не я прохожих ждала под крышами – тех одиночек, которые чудом выжили, путала их в проулках, звала афишами и запирала в комнатах до утра, даже не слушая, как они тихо молятся, как набухает вена, иголка колется, по отсыревшим стенам ползет бессонница, вместо имен рождаются номера. Здесь не осталось больше живого, нужного. Я открываю люки. Прощай, оружие. И на реке плотина скрипит и рушится, я осыпаюсь медленно, по годам …

Волны меня качают – морскими сестрами, к берегу льнут, ласкают шелками пестрыми…


Островом стану. Или осколком острова.


А городов и не было никогда.


Амазонка


***

Подо мною молчит пыль, надо мною звенит степь, мой народ у меня был, а теперь не найти стен, оседает курган – в прах, забывается слов вкус… Победивший в бою – прав, не погибший в бою – трус. Как вы, сестры мои, как? Где ты, радость моя, где? Слишком искренне жрец лгал – словно знал, что придет день. Видят боги, рвалась в бой, на коне закипал пот, но прижавшись к земле лбом, на закате ушла под. Вот копье, да к чему мне? Вот и лук, да колчан пуст, потемнела колец медь, зарастает травой путь, время вороном вьет круг, по легендам идет счет… Слишком в небо подъем крут, да и небо теперь – чье? На ладони истлел знак, даже имя твое – тень. Как вы, сестры мои, как? Где ты, радость моя, где? Почему не звенит сталь, почему не идешь ты? Или голос чужим стал, или поле укрыл дым, или клятвы твои – псам, или вера моя – враг … Тяжело умирать там, но еще тяжелей – так. Слишком метко стрелок бил. С кем ты, радость моя, с кем?


Подо мною молчит пыль.


Надо мною звенит степь.


Покажи мне такую себя...


***

Покажи мне такую себя, какой я почти научилась тебя не помнить. Эти байки о том, что любить легко тех, кто нам оказался сегодня ровней, эти сплетни о том, что больные мы исцеляемся необъяснимым чудом – это бред. Мы стоим на краю войны. И уже не умеем уйти оттуда. Наш мирок оккупирован – от и до, мы заложники, тени в прицелах фрицев. Наш покой нам дается таким трудом, от которого яростно сводит мышцы, наша мнимая храбрость трещит по швам, сбой дыханья в прорехах одежды виден… Мы могли убежать, но ползем к ногам, задыхаясь от нежности: «Пристрелите!», точно зная, что этот проклятый плен нам дороже любой золотой свободы, наши жизни – висками в зажимах клемм, наше счастье в них впаяно электродом. Это степень безумия, что уже превосходит нескладную нашу правду.


Покажи мне такую себя, ma cherе.


А потом я скажу, что случится завтра.


Сквер преломлен в реке...


***

Сквер преломлен в реке – золотом спит на дне. Осень в моей руке. Я отражаюсь в ней. Мимо мостов, дорог, мимо кирпичных стен ветер несет листок на голубом холсте. В призрачной дымке бел город семи холмов. Мне бы кричать тебе, но не хватает слов, мне бы тебя искать, но не откроешь дверь…

Как ты была близка. Как далеко теперь.

Сквер преломлен в реке – словно в стекле лучи. Я продолжаюсь: с кем? Осень моя молчит. Солнечный зайчик спит где-то внутри меня. Осень, столица, сплин. Листья. Разлука. Я. Время на вкус горчит, ветер играет джаз. Сколько у нас причин? Сколько причин – для нас? Воздух во мне дрожит – с сердцем моим един.

Где ты сейчас, скажи? Где мне тебя найти?

Сквер преломлен в реке – калейдоскоп разбит. Осень в моей руке. Ты – у меня внутри. Зеркало – как порог. Переступить его… Город семи дорог – и колокольный звон, и вереница птиц, тающих там, где свет. Я не могу уйти – выхода больше нет. Сквер сентябрит. Река ртутью ползет к нулю. Осень горит в руках…


Как я тебя люблю.


Северное


***

Норвегия мигрирует, рукой притягивая юг в объятья фьордов, седое небо дремлет над рекой, как старики над клетками кроссвордов, и, кажется, границы мира стерты, а может быть, и мир уже другой. Норвегия мигрирует. В меня. И отступает Цельсий по деленьям, и привыкаешь солнце отменять, его тепло считая наважденьем, и вызываешь без предупрежденья свой хищный нож из логова ремня. Норвегия мигрирует. Стада огромных рыб бредут по тропам донным, пока над ними темная вода о камни бьет с глухим протяжным стоном, пока над ними, сталкиваясь, тонут и исчезают в вечности суда. Норвегия мигрирует. Смотри, как северное море у порога грызет скалу приливом и гремит тяжелой горной цепью, понемногу ее стирая… Ничего не трогай. На карте нас найди – и отними меридиан. Ту линию меня, что проходила по координатам твоей души…. Не спрашивай. Не надо.

Здесь север, видишь? Все пора менять.


Пока ты считаешь дни...


***

Пока ты считаешь дни, я считаю фразы.

Осень моя желтолица и узкоглаза,

идет во главе орды, забирает разум

у каждого, кто встречается на пути.

Пока ты бредешь по лесу, я ставлю метки,

Грызу на стволах зарубки, ломаю ветки.

Тяну паутину следом – защитной сеткой,

Я осень узнаю первая. Ты иди.

Вот только когда увидишь, как небо гнется,

Как листопад, шурша, над тобой смеется,

Как через кроны с востока шальное солнце

Острой холодной стрелой норовит – в глаза,

Ты убегай. Так быстро, как только сможешь,

Сквозь бурелом, кустарник и бездорожье,

Предупреждай о желтых полках прохожих

И не смотри,

Не смотри, не смотри назад.


Океан


***

Лоб моего океана – в морщинах волн. На берег ложатся пряди его седые. Он стонет у самой хижины, у него надорвано сердце, и скоро оно остынет. Я часто смотрю в это сердце – оно скалой, расколотой надвое, вложено в ребра бухты… Когда наступает отлив, сквозь его разлом багровое небо по каплям сочится внутрь и копится там, и кажется, что залив разорванным легким пытается сделать выдох… Я знаю полоску суровой своей земли да стон океана. Ко мне приплывают рыбы и редко – киты, безмолвные до того, как вынырнут, с треском порвав океану кожу… И я говорю им: «Нам скоро не хватит волн, чтоб ставить заплаты, мы делаем все, что можем – вдвоем с океаном. А больше ведь никого нет в этих широтах, точнее, в пустотах… В общем, когда вы увидите тонущих моряков, скажите, что я не успею прийти на помощь». Киты уплывают. Их нет миллионы дней, а может и больше – ведь счет не ведется вовсе. Я продолжаю солнце искать на дне: чайки кричали – его уронила осень… Чайки болтливы, но трудно понять язык, ложью наполненный, больше, чем рыбой сети. Лодка у берега – входит в его пазы крепко и точно. Ей управляет ветер. Им управляю я – отпуская нить, что пуповиной кормит бумажных змеев. Змеи летят в облака – отдыхать и пить пресную воду. Становится все темнее. Тише хрипит океан. Иногда в ночи я выхожу, чтоб просто послушать: жив ли. Звезды сквозные, и в каждой огонь стучит, будто их небу каленым железом выжгли. Он говорил мне, что будет конец времен, высохнет память, как высыхает капля, кто-то придет сюда, и узнав о нем, я позабуду волны и дом оставлю, я обернусь к горам и пройду сквозь них – следом за тем, кто будет сильнее воли… Ночи холодные. Тихо. И мы одни. И океан мой так безнадежно болен.

Утро приходит и на сырой доске, здесь, у порога, сидит, как ребенок рыжий. Чьи-то следы – как метки в моем песке.

Я подхожу к воде.

Океан не дышит.


День от субботы


Расскажи мне про цвет...


***

Расскажи мне про цвет. Расскажи мне, какой он на вкус? Как звучит голубой, как оранжевый мягок на ощупь?.. Я почувствую это, я вместе с тобою смогу перейти через мост и услышать осеннюю рощу, прикоснуться к стволам, к их сухой и шершавой коре – расскажи мне о ней, о причудливой сеточке трещин, о земле, что уже приготовилась чувствовать снег, расскажи мне о каждой еще не увиденной вещи. Или хочешь… Давай, я сама обо всем расскажу. Только крепче зажмурься и руку мне дай для опоры. Этот шарик под пальцем – застывший на веточке жук, что в уснувших стволах прогрызает свои коридоры. Эта нить на ладони – серебряный след паутин, улетающих с ветром в такие заветные дали, до которых тебе в одиночку никак не дойти, ну а если со мной… Но меня никогда и не звали. Этот след на щеке – это слезы. Не бойся, они у незрячих такие же – соль и прозрачное время… Дай мне руку. Поверь. И мы станем с тобою одним, и тепло наших пальцев озябшую осень согреет. Даже звук осязаем. Послушай, как бьется внутри нерожденное слово, птенцом, обретающим перья… Дай мне руку. Скорее! Смотри в мое сердце, смотри! Оно тоже цветное! Как небо, дорога, деревья. Расскажи мне про цвет…


Двусмысленность


***

Я умираю каждый вечер, каждый

проклятый расползающийся вечер –

по швам, по шторам, сумерками, скрипом

рассохшихся полов – мужских и женских,

бессмысленных в своем несовпаденье.

Я отрицаю сущность пола, сущность

Стены – и дальше, перпендикулярно

Стене – пространства, замкнутого кубом,

Нелепейшей из всех фигур вселенной.

Я шар, я сфера, вписанная в эти

Углы. Здесь остро. Здесь невыносимо.

Кривая геометрия мигрени.

Разомкнутая сущность бытия.

Здесь очень сложно оставаться цельным,

Настолько все вокруг несовершенно.

Я умираю каждый вечер, каждый

Из нас умрет. И надо привыкать.


И была она твоя...


***

И была она твоя, у тебя одна,

И была дороже хлеба, пьяней вина,

Не жена тебе, не милая, не сестра,

Просто кость твоя и суть твоего нутра.

Он пришел. Его увидишь и чуешь: все.

Что ты будешь делать, когда она понесет

И родит – пшеничнее меда и молока?

Как ты будешь крестить дитя уголком платка,

Укрывать его собой с головы до пят,

Узнавать в нем этого, лишнего, не-себя?..


Они уходят...


***

Они уходят. Мнутся на пороге

и возвращаются, забыв, что не забыли

здесь ничего, и комкают в ладонях

рецепт, салфетку, угол одеяла,

которым я их укрываю снова…

и снова… с каждым днем немного выше

натягивая белую пустыню,

которая их скоро заберет.

Они молчат. И трубки из трахеи

гофрированной речью к мониторам

направлены, на мониторах цифры

мелькают. Однорукие бандиты.

Все чаще выпадает по нулям.

Они боятся смерти больше этой

пародии на жизнь, существованья

в пространстве между «кома», «сон» и «сопор»,

в катетерах, искусственных системах

и прочей инородной ерунде.

Они боятся. Мнутся на пороге,

цепляются за тех, кто месяцами

не спит, приносит им пюре и соки,

врачам в карманы складывает деньги

и плачет в ординаторской, читая

сухой диагноз. Все и так понятно.

Я так люблю их.

Правильней «любила»,

но это страшно. Проще попрощаться

у двери. Сразу. Или не прощаться.

Ведь все равно увидимся потом.


Ты знаешь, Боже… Сделай одолженье: когда откроют двери и окликнут, устрой все так, чтоб ни о чем не вспомнить, не задержаться, не искать очки, не шарить по разбросанной постели – вне разума, без шанса на спасенье…

Позволь уйти легко, и не прощаясь.

Я лучше им оттуда напишу.


Ноябрь – почти имбирь...


***

Ноябрь – почти имбирь. Я не люблю имбирь. Я не люблю корицу и сладкий ванильный дух. Я не хочу решать to be или not to be. Я не умею выбрать только одно из двух. Рынки полны хурмой. Я не люблю хурму. Я не люблю дожди, золото и сквозняк. Я проживу без них. Только вот не пойму, как без того прожить, что не любить нельзя. Как без тебя прожить. Кем без тебя прожить. С кем без тебя прожить, если нельзя с тобой. Осень ввела режим, строгий такой режим, осень ввела войска, правила и конвой. Птицы ушли на юг. Рыбы зарылись в ил. Осень ввела войска. Осень взвела курок. Мне не хватает слов. Мне не хватает сил. Это чужая ты. Это чужой порог. Дальше уже нельзя, дальше твое тепло. Я не могу войти. Я не хочу на чай. Слышишь, они идут – каплями за стеклом. Скоро меня найдут. Здесь комендантский час. Запах – протяжный стон, даже дышу с трудом, вязкий, густой туман держит дверной проем.

Пахнет ванильным сном твой золоченый дом.

Будущее корицей.

Прошлое – имбирем.


Они забрали...


***

Они забрали мебель, одеяла и даже книги. В пыльных фолиантах с засушенным соцветьем под обложкой, в случайных письмах, заполнявших ящик, они уносят все, что составляло меня… уносят… Господи, анданте! Скрипят ступени так, что невозможно опередить молчанием уходящих. Они выходят, даже не считая необходимым навести порядок, стереть следы присутствия, что въелись в полы и стены, в атомы пространства. Оставленная комната пустая, как пуст больной на утро после яда, что убивает, но на самом деле является единственным лекарством от прошлого… Распахнутые окна. Случайный шорох. Пыль на пальцах солнца. И пустота, по степени излома похожая на крылья или горы…Я возвращаюсь внутрь понемногу, осознавая, что теперь придется начать сначала, стать кому-то домом, подслушивать чужие разговоры, встречать других, пока не приручивших, но будущих, стремящихся вселиться в пустую суть… Уставший от агоний, так ждет зимы измученный аллергик.


Я жду людей. Смотрю на город с крыши своей души. И прилетают птицы.

И я кормлю их зернами с ладони.

И повторяю: Господи, аллегро!..


Я отныне, навеки и присно дышу тобой


***

Я отныне, навеки и присно дышу тобой. Закрываю молитвослов и встаю с колен. Здесь высокий берег держит ногой прибой, моя хижина лепится боком к твоей скале. Иногда в рукаве пролива ползет паром, словно нить сквозь четки, время продето в дни. Я живу в твоем нутре, под твоим ребром, я прожилками кварца впаяна в твой гранит. Иногда приходят люди с большой земли, принося с собою мысли и голоса. Я смотрю на них, но так как не помню лиц, не могу им даже этого рассказать. Раньше я их лечила, в расселинах диких скал собирала целебные травы и горький мед, только ты меня надолго не отпускал, ты привык, что кто-то в недрах твоих живет. Эти люди уходили путем огня, эти люди расплатились со мной войной. Ты своим утесом молча скрывал меня от вселенной, разрушавшейся за стеной. А когда пришла блаженная пустота, испарились даже отзвуки их шагов, я несла тебе дары на алтарь листа и пила твое рассветное молоко.

Сохрани и помилуй, Боже, единых нас. Даруй нам и теплых зим, и спокойных лет.

Здесь высокий берег, море и тишина.

Моя хижина лепится боком к твоей скале.


Короткое


***

Тот, кто учит меня молчать,

Погружает меня во тьму.

Эта осень мне жмет в плечах.

Я, пожалуй, ее сниму.


День от субботы


Давай сначала поговорим


***


Давай сначала поговорим.

Пока я просто не замечаю

твое лукавое «может, чаю?»,

твое присутствие там, внутри,

в том самом органе, где болят

конфликты долга с привычным чувством

себе подобных…

О Джойсе с Прустом,

о Мопассане, Рембо, Золя,

о карте вин, голубых сырах,

мужских парфюмах, нерезких фото,

о детях, родственниках, работах,

маршрутах, азимутах, ветрах….

О чем угодно, но не молчать,

осознавая, что каждый хочет

уйти от собственных одиночеств.

Уйти в другого.

Давай свой чай.


Декабрь не строит на камне...


***


Декабрь не строит на камне, но из камней, причудливо сложенных, вдруг вырастает сам … И так будет с каждым, оставившим след во мне. И так будет с каждым, о ком я смогу сказать – вот это моё, в кого я смогу врасти зерном, эмбрионом, меняющим суть и плоть. И так будет с каждым, хранящим меня в горсти, впустившим под кожу, принявшим мое тепло. Держи меня крепче, девочка, я песок. Декабрь не строит на камне, но из камней во мне поднимается, шпиль его так высок, что, кажется, нет основанья и неба нет. Он скоро разрушится, милая, только ты держи меня крепче, собой наполняй и грей. Смотри, как песчинками тают во мне следы таких вот

огромных

каменных

декабрей.


Стань...


***

«Явь или сон — трепетание зажатой в горсти бабочки?» Бусон


Стань камушком, стеклярусом, осколком, обласканным волнами океана, лежащим на ладони, где-то между холмом Венеры и змеей браслета, чтоб я могла беречь тебя – насколько могу беречь… Так берегут курганы в степи, пустившей призрачные корни, свои ночные медные секреты. Стань звукописью, слогом, переливом, смягчающим сонорный и свистящий, поющим гласным, длящимся дифтонгом, стихающим трехстишием Бусона, стань бабочкой, листом, цветущей сливой – стань беззащитной, хрупкой, настоящей, чтоб я могла беречь тебя… Ребенком – невысказанным, нежным, невесомым, моим, лежащим в чаше на границе двух линий – рек на карте Междуречья, в шелках воды, нашептывавшей имя на самом дне заветного колодца… Стань шорохом, пергаментом, страницей, гармонией, исчезнувшей из речи, чтоб я могла беречь тебя отныне.

От своего

безжалостного

солнца.


Дождь мой


***

Дождь мой. Мой зимний, острый, упрямый дождь, запертый в городе, клетку его грызущий, дикий мой, хищный мой, так обреченно лгущий, но не умеющий верить в свою же ложь… Странный мой. Слабый мой. Стань моим снегом, стань тихим и ласковым, нежным, а значит, нужным. Стань вопреки ветрам, облакам и лужам, дням, происшествиям, правилам и местам, всем этим людям, ищущим впопыхах, чем поживиться, но потерявшим души...

Стань моим снегом.

Снегом, к щеке прильнувшим,

и невесомо

тающим

на губах.


Раздели меня, Господи...


***

Раздели меня, Господи, раздели, на слова, часы, полюса Земли, на зверей и травы, на соль и мед… На него раздели меня. На нее. Проведи экватор во мне – чертой, за которой тот не столкнется с той, чтоб они, волнами о борт звеня, не сливались снова в одну меня. Раздели меня, Господи. Я ковчег. Я не знаю, кто во мне и зачем, слышу только песни и голоса… Научи меня, Господи, что сказать. Как спасти их, собранных там, внутри, как найти для каждого материк, отпустить их в облако и на дно?.. На нее раздели меня. На него. Я слежу, как свет переходит в тень, отпускаю голубя каждый день, я смотрю в бездонную синеву. И уже не знаю, куда плыву. Раздели меня, Господи. Вот ребро, я хочу деревянным своим нутром, потемневшим от крепкой твоей смолы, прорасти, чтобы доски ушли в стволы, чтобы больше не плыть и не помнить, как он тяжел и огромен, она легка…

Им не выплыть, не выжить во мне вдвоем.

На него раздели меня.

На нее.


Я принимаю эту нежность...


***

Я принимаю эту нежность сквозь пространство, искаженное словами. И мы идем. У нас над головами ладони неба держит лунный гвоздь. Я принимаю – кровью через плоть и осознаньем через отреченье. Я твой поток, и русло, и теченье, и водопад, и падающий плот. Я сохраню черты и голоса, я удержу минуты совпаденья… Я просто эхо, эхо провиденья, пытавшегося что-то рассказать. Но водопад шумит – издалека, определяя жизнь, как неизбежность.

И мы идем.

Моя земная нежность

жемчужиной лежит в твоих руках.


И казалось...


***

И казалось, что править миром давно привык, перебрал имена, истории, голоса… А теперь вот сидишь у ног ее, как старик возле собственной смерти. Не знаешь, что ей сказать, только смотришь влюблено – не верится, что пришла, ты такая красивая, Господи, ты ко мне… И целуешь ей руки, и кожа ее бела, и пронзительно синие вены текут под ней. И она тебя греет, и плечи твои дрожат, и последнее слово тянется, будто стон. И ударной волною идет из тебя душа, как блудница и мытарь, спешащие за Христом.


Предновогоднее


***


Он будет новым. Елочка, гори.

Взрывая дождь, гудят автомобили.

Нас любят те, кого мы не любили,

Мы любим тех, о ком не говорим.

Мы стали старше, дальше и слабей.

Они виной. Да только вот они ли?..

Мы поменяли (или изменили)

Самих себя. Но не самим себе.

Январь придет, как водится, с утра

Спокойный, сонный, сядет к изголовью…

Любовь всегда сменяется любовью.

Он будет новым.

Что ж, давно пора.


Когда я посадил его в песках...


***

Когда я посадил его в песках, горящая обшивка фюзеляжа стонала так, что я не думал даже, что выберусь… Но знал наверняка: я сделал все. И в этот переплет попал один… Уму непостижимо… Как хорошо, что был без пассажира мой маленький двухместный самолет. А бак рванул, когда я ждал уже на жарком осыпающемся склоне… Хоть Бог пустынь, по слухам, непреклонен, но обошлось практически без жертв. Практически… Но если посчитать, их там сгорело около десятка – исписанная старая тетрадка. Да не тетрадка, целая тетрадь. В ней было все – любимые, стихи, их имена, их лица и приметы, и песни их, и траурные ленты, и целый ворох прочей чепухи… Да что о них. Прошло немало лет с тех пор, как я попал в мою пустыню. И все течет, и звезды не остыли, и ты все так же ходишь по земле. Я говорю с тобой – издалека, пишу тебе – дурацкая привычка, слепая жажда быть небезразличным… И знаешь что, ведь я живу, пока мой голос жив. Возможно, это бред, песок, мираж, ирония пространства… Но Бог пустыни ценит постоянство и за слова хранит меня от бед. Я нахожу росу и дикий мед, ко мне приходят звери, и ночами размеренное львиное урчанье замерзнуть мне без крова не дает. И я живу, не требуя огня, а значит, и не думая о дыме… И я молюсь. Моя молитва – имя. И звери тихо слушают меня. И Бог пустынь молчит на небесах, когда слова предчувствуют порядок…


Ты просто знай, что я все так же рядом.

И мой песок течет в твоих часах.


Radioactive


***

Бойтесь своих желаний – они могут исполниться ©


А вот теперь смотри со стороны и принимай. Уехать бы сейчас… Но легкие уже обожжены теплом ее смертельного луча. Ей пусто здесь, ей не в кого войти, реактор мертв и жители мертвы, она плывет, и призрачно блестит под ноги ей ложащийся ковыль. Прими ее. Впусти ее в себя. Откройся ей – поклеточно, насквозь. Почувствуй, как резцы ее семян грызут твою податливую кость, почувствуй, как меняется состав и свойства крови – соль еще горчит, но капля так прозрачна и чиста, как под землей звенящие ключи. Отдайся ей. Урановой стрелой она войдет, жестока и светла. И ты умрешь. Но вспыхнет за спиной ее любовь – два огненных крыла.


S


Площадь пола равна

двум сплетенным телам, ковру,

белоснежной шкуре, горящему циферблату,

шуму дождя за окном, отпечаткам рук

на вспотевшем стекле…

Площадь равна квадрату

притяжения, сумме выдохов, тишине,

нежной дрожи, которую

держишь, изнемогая…


Площадь пола равна бесконечности.

Ты во мне.


Это самая верная формула, дорогая.


Я не хочу ни о чем жалеть...


***

Я не хочу ни о чем жалеть. Господи, слышишь, давай запишем это мгновение – милость нищим детям, играющим на земле. Мы беззащитны. С Твоих подошв ловим песок – из него и строим. Господи, трое нас. Видишь – трое. Как и Тебя. Значит, Ты поймешь. Дай нам по вере, скрепи водой хрупкие стены песчаных хижин, духом войди в них, как входит рыжий солнечный отрок в небесный дом. Дай нам почувствовать свет и боль, нас, триединых, храни такими…

Ты написал меня, дал мне имя.

Дай же мне, Господи, быть собой.


Я вхожу в тебя медленно...


***

Я вхожу в тебя медленно. Медленно, чтобы ты ощутила и влагу гласных, и соль согласных, чтобы, стекая по пальцам, мои черты становились неясными, голос казался красным, а молчание – белым, каждый горячий знак оставался на коже – градацией напряженья, пунктуацией всех оргазмов, стихов, атак, обрекающих на дыхание и движенье подо мной, между строк, пробелами, от ключиц, по рукам, от плеча к запястью и вверх – губами обводить этот контур, к нему подбирать ключи, приникать, словно море, которое мыс купает в своей пене и ластится, глядя, как он горит в обнаженных лучах, рассыпаемых небом вместо золотых лепестков…

Волна сохраняет ритм.

Я вхожу в тебя нежно и медленно. Каждым текстом.


Останови меня на полпути...


***

Останови меня на полпути к знакомой пропасти… Я помню эти скалы, земную твердь, сведенную оскалом, и шрам обрыва… Видишь, впереди густой туман – в него скользит песок с крутого склона… Камни, осыпаясь, рождают в недрах эхо, и слепая земля поет на сотни голосов – не ангельских, не демонских – но тех, кому нет места в каждой из епархий… И я пою. И звук горчит, и пахнет бессмертием, разлитым в темноте. Останови меня. Ее края расходятся, как вспоротая рана, но пропасть дышит, чувствует, и странно, что там внутри однажды буду я. Смотреть нельзя. Упавших не спасти. Тропинка петли путает устало…

Но я иду.

Я помню эти скалы…

Останови меня на полпути.


Inside


***

Давай просто переживем эту зиму (с)


Все, что в нас остается – невыносимо. Оно не проходит в узкие двери сердца. Дорогая, давай прочувствуем эту зиму. После придет весна, я смогу согреться, выберусь из него, распахну калитку, вырвусь на волю словом твоим, слезами… Как же нам тесно в нем, когда дверь закрыта… Только вот мы его выбирали сами. Помнишь, искали – в газетах, на сайтах, просто на остановках, мучили всех знакомых: нет ли свободного сердца?.. А планировка, площадь, удобства и прочие знаки дома были бессмысленны… Нам так казалось… Если мы будем рядом, зачем нам еще пространство?.. А вот теперь вдвоем в этом сердце тесно – нет горизонтов для песен, стихов и странствий, странностей, страхов… Даже для страхов, слышишь? Ты не боишься. Я не боюсь сильнее. Просто бояться некуда – эта крыша нас замыкает… Небо уже светлеет. Сердце сжимается. Мы так близки, что мимо нас пролетает солнечный яркий мячик…

Мы неизбежно прочувствуем эту зиму. Вдвоем в этом сердце просто нельзя иначе.


Я хочу тебе сниться...


***

Я хочу тебе сниться – без нелепых предлогов, без замков и паролей, без звонков и советов, я хочу проникать в твои сны понемногу, сквозь закрытые веки согревающим светом, растворяющим звуком, осторожным касаньем, поцелуем и вдохом, отпечатками пальцев… Я хочу заходить к тебе в сон, воскресая, наполняясь тобой, и в тебе оставаться, прорастать, принимать твои теплые соки, распускаться цветком, раздвигая границы ощутимого мира… Ты не знаешь, насколько я люблю тебя.

Нет, я хочу тебе сниться.


Любовь не измеряется...


***

Любовь не измеряется. Она соизмеряет, делая возможной ту глубину, что ощущаешь кожей, нырнув в нее и достигая дна, сливаясь с ним – моллюском, плавником, крылом коралла, лентами растений, колеблемых волнами, словно тени, скользящие под водным потолком. В любовь не погружаются, в нее срываются с отвесного обрыва, и камнепад – рифмованный отрывок – взрывает ритмом тихий водоем. В любви не остаются, как на дне не замирают – таинство течений меняет свойства, формы и значенья, препятствуя бушующему вне другому миру, где идет война ориентаций, партий и религий…

Любовь не измеряется. Она соизмеряет равное с великим.


След


***

Ты знаешь, мама, там, за тростником, в излучине ручья, в песчаной складке я видел след – загадочный и гладкий, как будто ил лизнули языком неведомые звери… Я пошел на запах вдоль воды и незаметно я покорился пойманному следу, он врос в меня и стал моей душой, я полз за ним – безропотно, легко, я был игрушкой, ласковым котенком, идущим вслед за призрачным и тонким натянутым над миром поводком. И вот когда ручей вобрал в себя бесчисленные слабые притоки и стал рекой, я встретил их… двуногих… безродных безволосых обезьян… Но я не знал, не ведал, что вело меня туда, какой безумной силой меня влекло… Мне так невыносимо хотелось взять их странное тепло, уткнуться мордой в жесткую ладонь, почувствовать, как льется из-под пальцев податливая шерсть… И так остаться… И навсегда забыть тебя, и дом, и наш тростник, и логово у пня, и крик предсмертный пойманной добычи… Когда я шел, я предавал обычай. Но этот запах был сильней меня. И в тот момент, когда я был готов упасть к ногам, уже устав от бега… Он стал другим. Я видел Человека. Я видел взгляд, в котором сто костров сжигали все… Я, чуял, не дыша, его слепую ненависть и ярость… И замер нож на миг перед ударом, и этот нож на мне оставил шрам– уродливую метку, что смогла вернуть мне силу раненного зверя… Я убивал его, уже не веря в свою любовь, которая вела меня сквозь лес… Я был в его крови, ее тепло, ее соленый привкус прошли волной по телу – от загривка до кончика хвоста… Останови ее поток! Теперь она во мне живет извечной мучающей жаждой… И я вернусь, вернусь туда однажды, поймаю след и побегу за ней…


Ты знаешь, мама, на сырой земле, за тростником ручья, в песчаной складке я видел след – загадочный и гладкий… Я видел след… Я снова видел след.


Риторическое


***

Скажи, о чем ты думаешь сейчас, играя мной с беспечностью ребенка? Один закон – где рвется, там и тонко. И не пытайся больше исключать меня из тех, кто верил, но устал, не получив знамения… Однажды ты превратишься в маленький бумажный кораблик – там, под арками моста, и поплывешь в слепой водоворот, и позовешь… На набережной пусто. Не быть твоей – особое искусство. Я совершенствуюсь… Уже который год.


Дыхание


***

Дыши со мной. По слову, по глотку впускай меня, я обретаю запах, узор и ритм, врываюсь и внезапно, прерывисто едва касаюсь губ, щеки, волос, чуть влажных, словно стих недавний дождь… Дыши. Я продолжаюсь внутри тебя – гипнозом, миражами, хранящимися в паузах моих… Я поднимаюсь, свод твоей груди запоминая долго и подробно, я становлюсь глубоким, холотропным, я вспоминаю прерванный мотив древнейшей песни, я перехожу из альвеол расправившимся звуком в предсердие, где соткано из стука мне полотно, скрывающее шум бегущей крови… Там, в его тиши, я замираю, чтобы на мгновенье постичь себя в тебе, и снова тенью рассеяться…

Дыши.

Дыши.

Дыши.


Он приходит каждые сорок дней...


***

Он приходит каждые сорок дней, открывает двери своим ключом, обнимает меня и молчит о ней так, что мысли пронизывают плечо. И я чувствую, как начинает ныть в подреберье, как спазм проникает вглубь, расходясь по сосудам, как будто нить догоняет упущенную иглу. Он молчит, улыбаясь, в его глазах я читаю проклятое слово: долг. Он авансом ее для меня писал, и теперь мне оплачивать каждый слог, каждый день, проведенный в ее тепле, каждый шаг по запретным ее мирам…

Он сидит, завернувшись в потертый плед.

Я готовлюсь медленно умирать.

А потом, возвращаясь в себя, едва различая за болью его черты, я встаю и прошу у него слова, сквозь которые сможешь проникнуть ты, я прошу одолжить мне еще чуть-чуть, силуэты становятся все ясней…

Он смеется и хлопает по плечу.

Мы встречаемся.

Каждые сорок дней.


*** ("И когда мой демон бросил к моим ногам"...)


***

И когда мой демон бросил к моим ногам

Все богатства мира, дав мне над ними власть,

Я смотрел в его глаза.

Я смотрел, пока

Он не сделал шаг.

Чтоб первым в меня упасть.


Пауза


***

Пауза. Не двусмысленна, но двулична, обречена рассчитывать на удачу. Пауза – это смерть в звуковом обличье. Пауза – это выдох. Никак иначе не объяснить…Ты ждешь ее, как младенца, прячась в предчувствиях ужаса и восторга… Только внутри, растет, закрывая сердце, лишнее легкое – самый тяжелый орган. И понимаешь – внезапно, от боли корчась, что ничего не выйдет из этой шутки. Пауза. Пауза. Пауза. Ты окончен. Ты завершен и замкнут в слепой и жуткий кокон, который твоим же сознаньем создан, чтоб неизбежно стать для него проклятьем… Лишнее легкое. Пауза. Лишний воздух. Просто учись дышать им. Учись дышать им.


Credo quia verum


***

Я лежала, вдыхая искусственный воздух,

замирая от боли, вжимаясь в подушку.

Мой крылатый Хирург без ножа и наркоза

мне вчера, наконец, ампутировал душу.

И когда моя кровь вымывала из тканей

имена, поцелуи, дыхание, шепот…

Я тебя метастазами прятала в память.

И молилась о том, чтобы Он не нашел их.


***("Тебя же разменивают – монетой"...)


***

Тебя же разменивают – монетой, медью звенящей в Ее руке . Будь гордой, хотя бы молчи об этом, пока наши души решают, кем ты станешь, когда состоится сделка /росинка, русалочка, сувенир?../

Нет, мы не жестокие.

Ты хотела.

Тебя разменяли.

Звени.

Звени.


Ты сегодня летала над городом...


***

Ты сегодня летала над городом так, что снег, не растаявший между домами, в тени, в тиши, исчезал от улыбки твоей, от того, что ей этот март по праву рожденья принадлежит. Ты сегодня вступала в права, ты была права… Небо стало таким огромным, таким святым… А тебе солнце золотом вышило рукава, чтобы мир обнимая, его согревала ты… Я хожу и вдыхаю запах тебя – кругом: в непроснувшейся зелени, в криках знакомых птиц. Год замкнулся, и мне наконец-то с тобой легко принимать нам двоим предначертанные пути.

Ты летаешь над городом, я сквозь него иду.

Из динамиков сердца – стук.

Это что-то приходит – большее, чем стихи...

Ночи мои легки.

Рыжая ведьма видит меня во сне.

Ave моей весне.


Свойства воды


***

Много преданий, я расскажу одно.

У моего Океана двойное дно.

Тысячи лун сменились, бессонных лун… Сколько отважных ныряло в его волну, сколько безумных отдали все сполна – и погружались, и достигали дна. И под водою их находила тьма – тот задыхался, этот сходил с ума… Всех, пожелавших постигнуть, – сейчас и впредь – в темных глубинах песней встречает смерть.


Знаю предание, знаю уже давно:

у моего Океана двойное дно.


В час, когда солнце кровью стечет в закат, выйди к прибою, призрачна и легка, стань его тенью, стань отраженьем дна – память его, бегущая по волнам. Тогда ты увидишь, как, замерев у ног, он отдается и обнажает дно, сотни несметных сокровищ его любви, сотни несметных сокровищ твои. Твои. Не забирай кораллов и жемчугов. Не оставляй на дне его ничего. Просто лежи в подводных его лесах, гладь его теплой ладонью по волосам, стань его ветром, выдумай корабли… Чтобы исчезнуть, когда подойдет прилив.


Много обличий, я покажу одно.

У моего Океана двойное дно.


Коротко о главном


Нет живущим у Везувия

Ни свободы, ни покоя.

Чтобы выпасть из безумия,

Надо просто впасть в другое.


Жажда владеть прекрасным не знает меры.

Вечные поиски мнимого идеала…

Да, у меня религия Парфюмера.

Впрочем, я этого даже и не скрывала.


Здесь так легко обретаешь смысл,

Реинкарнируя вдруг досрочно.

Я себя чувствую кипарисом,

Соединяющим небо с почвой.


Ты привыкаешь чувствовать насквозь их,

Привычный мир на символы дробя.

Метафора равна метаморфозе

Сознания, постигшего себя.


Начала весны внесезонно и амбивалентно,

Как все состояния духа, идет вопреки.

Сквозь локоны моря пропущена тонкая лента,

Атласная лента реки.


Он сидел в полутемной таверне...


***

Он сидел в полутемной таверне, играл ножом, вырезал на столе очертанья чужих морей. Он заметил тебя в тот миг, когда ты вошел, так легко оказавшись в лучшей его игре. Он не пил, наблюдая, как с песней лихой матрос наполняет стаканы и бьет тебя по плечу. Каждой капельке пота у кромки твоих волос он сухими губами неслышно шептал: «Хочу». Твое юное тело, не знавшее драк и бурь, твои нежные пальцы, скользящие по щекам… Моряки танцевали, а он наслаждался: «Будь, перламутровый мальчик, приплывший издалека». Наконец, обессилев от музыки и вина, ты упал на скамью и весело крикнул: «Черт, я хорош и свободен и не моя вина – я рожден для любви, а прочее ни при чем!»

В час, когда до рассвета три мили кромешной тьмы, в старой сонной таверне не знаешь, кто жив, кто мертв, он ласкал тебя, спящего, словно пытался смыть поцелуями твой неведомый теплый мед. Он держал тебя словно сокровище, каждый след изучая, как зверь изучает свою тропу. Он любил тебя так, что выдохи на стекле рисовали над темной гаванью млечный путь. И когда твое тело забилось, и эта дрожь перешла в его горло, как влага идет в песок, он вогнал тебе в сердце свой острый пиратский нож и смотрел, как струится по лезвию алый сок.

Лодки пробуют берег, их днища одеты в ил, и соленые брызги трогают их дождем.

Это просто портовый город и чертов штиль.

Он сидит в таверне, играет ножом и ждет.


Мне нравится водить тебя по краю


***

Мне нравится водить тебя по краю,

Интуитивно чувствуя твое

Влечение… Ты видишь, я играю.

Нет, мы играем. Главное, вдвоем.

И каждый знает правила, и знает,

Какой ценой оплачен этот грех.

А тот, кто думал, что играет с нами…

Блажен, кто верует.

Но только не в игре.


Териантропия


***

Я расскажу тебе, живущий за рекой, чем дышат джунгли… В воздухе весеннем разлит дурман, магическое зелье, и каждый вдох проходит глубоко – до самого нутра, до естества, меняя все привычки и повадки… Стволов спиной касаешься украдкой, пружинишь, как под лапами трава, наполненная соком, и к земле прильнув, пытаясь с ней соединиться, скользишь по лесу пламенем – тигрицей, почуявшей весеннюю волну. Охотишься – не голод, но инстинкт ведет тебя туда, где ждет добыча, ты замечаешь множество отличий и каждый знак становится в пути решающим… Твой выбор, твой бросок – в нем столько силы, столько наслажденья, ты желтая стрела, летящей тенью пронзившая живое, на песок упавшая и пьющая тепло, сочащееся каплями густыми… Пока источник влаги не остынет, закрыв хрусталик матовым стеклом.

Но суть не в том, двуногий… Не убить. Ты не поймешь… Заложено природой желанье жертвы сдаться… Год от года нас связывает это, словно нить, ведущая – до первого прыжка, до этой встречи… Знаешь, сколько неги в ее глазах… Я вижу, как сквозь веки слезой идет древнейшая тоска – принадлежать, отдаться – даже жизнь оставив там, внутри того, кто сможет ее поймать… И ты узнаешь тоже, как тело в лапах бьется и дрожит, как я смотрю, играю, ворожу, запоминая странные сюжеты внутри зрачков своей любимой жертвы… Я расскажу тебе… Я расскажу.


Солнце течет рекой...


***

Солнце течет рекой, тысячный год – какой?.. Держишь меня в себе нежной своей рукой. Гладишь по волосам, смотришь в мои глаза, видишь в них страх и свет, тени и чудеса. Бьешь меня, как стекло, после целуешь в лоб, я воскресаю вновь, греюсь твоим теплом. Ведьма, дурман – трава, помню твои слова, медная боль моя, как ты была права. Кому бы я ни лгала, с кем бы я ни спала – я не могла уйти. Ты знаешь, что не могла.


День от субботы


Теория скрытых смыслов


Что ты, никто никуда не смылся,

Не затерялся в густой траве.

Просто теория скрытых смыслов

доказана практикой вскрытых вен,

Суть притяжения – антитеза

Несовместимых уже частиц…

Горькое чаще всего полезно.

Может, поэтому боль горчит?..

Это не Сэлинджер, но похоже –

Дети во ржи и черта близка…

Я не ловлю их. И в этом тоже

Есть скрытые смыслы… Но лень искать.


Огня


***

Я вышла из воды – как выходил когда-то мир… Я обретаю силу. В моих лесах не высохли трясины, селения, что полнились людьми, давно мертвы… Огромная волна накрыла все, что создавалось мною… Но я ждала и спорила с волною: кто будет выше – я или она. И сорок дней мы были наравне, не уступая в дерзости друг другу… Но срок настал – я протянула руку – и ветвь оливы, выросшую в ней. И голубь сел на ветвь, из пустоты я поднялась на снежные вершины своей души… Земля несокрушима. Она предел безумию воды. Я наблюдаю, как растет трава на теплых склонах, как свежи деревья… Внутри меня, размеренный и древний колдует пульс, войдя в свои права праязыка, и в говоре ручьев гортанным звуком слышатся наречья… Я выбираю – утро или вечер, подставив солнцу теплое плечо. Я отдыхаю ночью от погонь за горизонтом – он недосягаем… Я обретаю силу. Я другая. Я жду тебя. Мне нужен твой огонь. Верни его, впусти его в меня – горящим танцем, пламенем, молитвой о новой жизни… Видишь, я открыта. Вода ушла.

Играй. Я жду огня.


Кое-что о поэзии


Она не читает ночами Сартра и не гуляет по скользким крышам, она на вас смотрит сквозь ваше завтра, но не об этом обычно пишет. Она далека от страстей, в которых капризы инфанты имеют ценность. Она это небо, стихи и город, где летом от слов закипает Цельсий, где зимы становятся не ручными, но обрученными с каждым текстом… Она – расходящиеся, речные, открытые раны, больная местность, в расселинах, ссадинах, в темных топях, прикована к рифмам, открыта ветру… Она нереальнее всех утопий, и очевиднее всех ответов. Она выбирает сама и делит вас всех на грядущих в нее и прошлых. Она стихийна. На самом деле, в ней мало поэзии. Жизни больше.


Есть две страны...


***

Есть две страны, лежащие от меня по обе стороны… Крылья огромной птицы, лесные цепкие пальцы, мои границы, которым мне приходится изменять…

Одна сурова, сдержана, но светла, над серым морем северным ветром реет, моя колдунья, сон, золотая Фрейя, я скальд ее, надломленная стрела в груди убитого война, трава с лугов застывших ладоней, я рысь в колеснице или танцующий эльф… Я лучшая из валькирий, герой, который стал для нее слугой, чтоб чувствовать истину… Вереском между скал в нее прорастать, сливаясь с ее простором… Владеть ее небом, быть Одином или Тором и в каждой выпавшей руне ее искать…

Крыло задевает солнце, точней, его восточный висок… Там веной идет другая – любовница Ким Ки Дука и Вонг Кар- Вая, густая, как ночь, неверная, как песок, в меня утекающий… Озеро, желтый лист, упавший на озеро, рисовая бумага, летящий кинжал, сверкающим бумерангом ложащийся в руку – так, как ложится кисть по воле художника…Осень, зима /смотри! / и снова весна – крадущийся тигр в чаще… Она никогда не сбудется настоящей, мой иероглиф, скрывающийся внутри полисемантики… Теплая кровь ее, идущая в руку – красный цветок на белом… Тело мое, с ее непокорным телом соединенное прочно одним копьем.

Есть две страны, граничащие со мной, лежащие рядом, шепчущие ночами свои заклинания… Крыльями за плечами растущие…или тянущие на дно… Запретные, странные, мыслям моим равны, для прочих загадочны, но для меня прозрачны…

Восток или Запад…

Я не могу иначе.

Дихотомия.

Две сущности.

Две страны.


Я говорю ей...


***

Я говорю ей: я видел его следы,

он бежал вдоль воды

цвета бутылочного стекла…

Тебя со мной не было, где ты тогда была?

Почему над лачугой дым?

Почему расходятся льды

и море трещит по швам?..

Она огрызается: не мешай.

Я говорю: я знаю его отпечатки лап,

он знает мои отпечатки лап.

В каждом из них прибой находит себе приют,

У меня есть он, но мне его не дают.

Он искал меня, но запах был слишком слаб…

Земля состоит из восьми отпечатков лап,

Киты качают эту землю на сводах спин.

Она гладит меня и отвечает: спи.


Мой лучший текст


***

Прошло почти пять лет, и даже странно, что в этой жизни было что-то до… Ты появился солнечно и рано, ты дался мне тогда таким трудом, за каждый луч, за каждый шаг и слово я заплатила жизни, чем могла… Но охраняя сон твой от иного, я от себя тебя не сберегла. Ты повзрослел намного раньше срока и понимаешь больше, чем хотел. Ты странник мой, а я твоя дорога. Я тот закон, граница и предел, что ты однажды тоже переступишь, чтоб прикоснуться к линии огня…

Мой лучший текст. Мой сын. Любимый спутник.

Земное воплощение меня.


Ты знаешь...


***

Ты знаешь, как мне нужен этот дождь. Давай пройдем по городу, который уже не наш… Разметки, светофоры, и по воде следы твоих подошв идут к моим – кругами… Так легко наш Бог играет. Мы не замечаем, что каждый шаг сегодня не случаен, что под ногами слишком глубоко. Давай пройдем по городу. Давай вернем ему утраченную силу. Мне нужен дождь, мне так невыносимо нужны его бегущие слова. Его приметы чувствуешь и ждешь, с ним становясь свободней и бездомней… Синоптики предсказывали, помнишь?...

Забудь про зонт. Мне нужен этот дождь.


Нита


***

Меня зовут Нита. Я приношу вам мясо,

Пою вам простые песни, смеюсь над шуткой,

даже когда я н е х о ч у с м е я т ь с я…

В этой харчевне всегда так темно и шумно,

что взгляда не замечают. Я знаю римлян,

греков, евреев... День совпадает с годом.

Меня зовут Нита. Это простое имя.

Я превращаю воду в вино и воду

им разбавляю. Все лица во мне хранятся.

Их тени внутри становятся все огромней.

Когда они выйдут, я не смогу смеяться.

Меня зовут Нита, мой господин.

Запомни.


Слышишь, Гром...


***

Слышишь, Гром, под копытом песок поет и земные недра звучат в ответ. Знаешь, Гром, есть предел у земли и вод, только этому небу предела нет. Где ты был, мой конь? Убегал, дичал, забывал мой голос в чужой земле. Непокорный, как ты по мне скучал, обменяв свободу со мной на плен без меня… Вожди собирались в круг, говорили с духами прошлых лет, и горячая бронза их древних рук выжигала на коже за следом след. По преданию, эти следы ведут от себя через бездну назад к себе. И теперь мои духи меня найдут, если мы с тобой остановим бег.

Так неси меня, Гром, я легка, легка, мы одно, в наших жилах течет не кровь и на холке твоей не моя рука, а дыхание воздуха… Слышишь, Гром, под твоим копытом песок поет и земные недра звучат в ответ.

Я ждала у предела земли и вод.

Ты вернулся.

Больше пределов нет.


От составителя


Да, это уже послесловие. Знакомство со стихами Светланы Лаврентьевой (литературный псевдоним Кот Басё) на этом не заканчивается. Мне кажется, если читатель открыл для себя это имя, то захочется читать ещё и ещё. Стихи можно разыскать в сети. Для меня найти этого автора было большой удачей. Прекрасное владение словом и безупречное чувство ритма позволяют автору использовать не самую простую форму стихов.

«В качестве справки. Так называемая "запись А4" возникла давно. В русской поэзии – как минимум 90 лет назад (Мария Шкапская). Называть ее ритмической прозой неправильно (метрическая или ритмическая проза – см. творчество Андрея Белого). Стиховеды называют такой вид "записи" мнимой прозой (Гаспаров). Этот термин точнее. Написано как проза, а на самом деле стихи. К мнимой прозе относятся только рифмованные метрические стихи, записанные таким образом. Белые стихи перейдут в разряд метрической прозы.» (с) Никита Брагин

Уход от привычной строфики во многих произведениях Кота Басё накладывает определённые требования – читатель тоже должен чувствовать ритм. Восприятие образов, идущих сплошным потоком, создаёт очень интересные эффекты даже на подсознательном уровне. Автор разрешает читателю остановиться только там, где она сама того захочет.

Мне хочется привести здесь стих, не вошедший в данный сборник, но неизменно вызывающий у меня одни и те же эмоции.



Мы гуляли по парку и случилась Мария...


Вот мне навстречу Мария с кудрявым младенцем, и ей интересно, откуда и сколько мне лет, я срочно пытаюсь смутиться, а лучше зардеться, но получается только глухое «привет». Мария мне в лапы дает черно-белую книжку, она обещает отмыть, причесать, накормить, а я все любуюсь на кудри смешного мальчишки и все забываю, о чем там еще говорить. И вот я ей что-то плету про стихи на закате, про то, что читателей нет и не те времена, на Вы называю ее невпопад и некстати, и снова упорно меня поправляет она. Вот высохший пруд, я под дубом сижу на пенечке, ну что ей, Марии, в такой безалаберной мне? Я эти картинки вставляю в прозрачные строчки – и юная поросль вмиг прорастает на пне. Мария лукаво смеется и медленно курит, младенец в ветровке и капли дождя на листве. Набросок закончен, он так непривычно фактурен, что будет храниться отныне в моей голове. Мария, конечно, подумает: молодо, глупо, голодный младенец печенье зажмет в кулачок. А я, проходя мимо старого темного дуба, знакомую белку себе посажу на плечо.


© Copyright: Кот Басё, 2009


Не знаю, как у Вас, а перед моими глазами промелькнул целый отрывок, как в кинофильме. Всё цветное, очень чёткое, но поток образов более насыщенный, чем в обычном видео, потому что нет привнесенного извне видеоряда и голоса за кадром. Читатель видит всё и почти участвует в происходящем лично. Носитель информации – экран монитора или электронного ридера исчезает, растворяется в образах и событиях. Да, потом можно перечитать ещё раз, постараться увидеть качество рифм, покатать их, как леденцы на языке. Заметить качество слога, отдельные детали. И часто так и приходится делать, потому как первое прочтение происходит на одном дыхании. Речь очень естественная, без цветистых вычурных метафор, без раздражающих попыток "говорить красиво". У Кота Басё мне ни разу не довелось столкнуться с позёрством или никчемным пафосом. Я безумно жалею, что придирчивость автора к своим текстам оставила за рамками данного издания еще очень много замечательных стихов. Кто уже читал Кота Басё – меня поймёт, а для кого знакомство было первым – найдет и другие стихи в интернете.


Николай Мурашов (в сети – docking the mad dog)


Acknowledgements


Электронная книга подготовлена с любезного разрешения автора.


Аннотация: Николай Мурашов

Дизайн обложки: ma_rich

Иллюстрации: из архивов автора

Редактор: Светлана Лаврентьева


Страницы автора в сети:

http://stihi.ru/avtor/cotbace


Подготовка книги в формате epub (publisher), конвертация в fb2:

Николай Мурашов (docking the mad dog)

2011


День от субботы


Copyright information


Некоммерческое электронное издание. Все права на произведения принадлежат автору. Вы можете свободно передавать данную книгу другим лицам, распечатывать тексты на принтере, публиковать понравившиеся тексты в сети при условии указания автора Кот Басё (Светлана Лаврентьева) и при сохранении произведений в неизмененном виде. Вы не можете изменять содержание данной электронной книги.

Любые коммерческие публикации данных произведений запрещены.


© Copyright: Кот Басё, 2011

© Copyright: Светлана Лаврентьева, 2011


Любое из перечисленных выше условий может быть отменено, если вы получили на это разрешение от правообладателя.


# # #


home | my bookshelf | | День от субботы |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 6
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу