Book: Печаль на двоих



Печаль на двоих

Николь Апсон

«Печаль на двоих»

Посвящается Мэнди. Если радость, то на двоих

Джозефина Тэй (без названия) Черновик № 1

Тюрьма «Холлоуэй», вторник, 3 февраля 1903 года

Настало утро — холодное, незваное и неизбежное. Селия Бэннерман взглянула на два узких окна, каждое — из семи крохотных стеклянных пластин, и в который раз недоуменно подумала: зачем они вообще здесь нужны? Мало того что замызганные уличной грязью оконца были совершенно непроницаемы, они находились настолько высоко, что из них, как ни старайся, ничего невозможно увидеть. Осевшая на оконных стеклах сажа с Кэмден-роуд заслоняла обитателей камеры от жизни, что текла теперь без их участия. Помещение было душным и вид имело гнетущий. Поскольку естественный свет сюда не проникал, в камере горел светильник, причем весь день и всю ночь, лишая заключенных возможности укрыться от посторонних глаз даже под покровом темноты. Как и во многих других отличительных чертах тюремной жизни, в освещенности комнатки имелась некая неопределенность: в ней было не светло и не темно, — словно некий начальник посчитал, что, избегая крайностей, можно удержать в узде и соответствующие этим крайностям эмоции.

Сидя на стуле в углу камеры, Селия наблюдала за пляской теней: на деревянном умывальнике с жалким лимонного цвета обмылком; на засаленной тряпке, предназначенной для того, чтобы вытирать и кружку для питья, и ночной горшок, но не пригодной ни для того ни для другого; на угловой полочке с Библией для тех, кто все еще способен был найти в ней утешение; на эмалированной тарелке и на смастеренном из погнутого куска жести ноже — с лезвием не острее картонного. Низкая черная железная кровать почти полностью занимала камеру тринадцати футов длиной и семи футов шириной. Женщина на постели неподвижно лежала лицом к стене, но Селия точно знала, что она не спит. Подумав о том, что ждет эту женщину, надзирательница в который раз почувствовала, что все внутри у нее напряглось, и она вдруг ощутила себя ребенком. Селии вспомнилось, как когда-то она сама по утрам натягивала на голову одеяло и молила Бога, чтобы время остановилось и ей не пришлось столкнуться лицом к лицу с тем, что уготовил ей грядущий день. Тогда эти детские страхи наводили на нее ужас, но разве они шли хоть в какое-то сравнение с тем, что проносилось сейчас в голове Амелии Сэч за несколько часов до смерти?

Селия бесшумно поднялась с места и двинулась в дальний конец камеры, где темно-синяя саржевая накидка висела на крючке, прибитом посреди стены, лишая всякой надежды тех, кто решился бы взять судьбу в свои руки. Низ накидки, скомканный и пыльный, лежал на полу, и Селия как могла расправила складки жесткой шершавой материи, сознавая всю бесполезность подобного жеста и тем не менее не желая упустить возможность проявить к осужденной участие. В эти три недели со времени приговора Амелии и до приближавшейся казни за ней неотступно наблюдали две женщины — поначалу не более чем незнакомки, но постепенно они становились ее союзницами и даже приятельницами. В течение своей восьмичасовой смены Селия разделяла с заключенной каждую минуту ее мучительного существования, наблюдая, как та моется и одевается, ест и плачет, узнавая привычки и пристрастия Амелии, — так жена знакомится с образом жизни мужа в первые месяцы супружеской жизни. Селия прожила эти дни с Амелией, а теперь она поведет ее на смерть. Только что на подмогу работницам тюрьмы прислали двух мужчин-надзирателей — на случай если процесс подготовки к казни окажется для женщин слишком тягостным. Но Селия и ее сослуживицы были полны решимости оставаться со своими подопечными до последней минуты, хотя уже за неделю перед казнью все они, за исключением самых жестокосердных, считали оставшиеся дни с не меньшим отчаянием, чем сама приговоренная.

Из-за долгого сидения на одном месте спина и ноги Селии онемели, чего нельзя было сказать о ее чувствах. Она вытянула затекшие ноги и пошевелила пальцами, чтобы избавиться от неприятного покалывания, и ее партнерша, дремавшая на соседнем стуле, услышала шорохи и открыла глаза. Женщины переглянулись, и Селия кивнула: пора. Она направилась к кровати, сжимая в кулаке связку ключей, чтобы те не гремели, хотя и подумала: «Какая нелепость: как будто, кроме звона ключей, Амелии ничто больше не напомнит о том, что она в заключении».

Селия сразу же заметила, как в ожидании ее прикосновения напряглась Амелия. Надзирательница отогнула одеяло — не по сезону тонкое и легкое, — и на нее пахнуло лежалым постельным бельем, запахом пота и страхом. Амелия придвинулась поближе к стене и попыталась натянуть на себя одеяло, но, подчиняясь твердой руке, в конце концов нехотя поднялась с постели. В этой высокой изможденной женщине не было ничего от того высокомерного бесчувственного существа, описанием которого пестрели все газеты с самого ноября, после ареста Амелии. Теперь она выглядела намного старше своих двадцати девяти. Лицо ее посерело от изнеможения, и женщина настолько ослабла, что, казалось, едва была способна дойти до эшафота. Она ничуть не походила на ту прежнюю Амелию, которая вошла в тюрьму с изумленным — если не сказать возмущенным — видом и которая никак не могла поверить в происходящее. Скоро за воротами тюрьмы, в ожидании обычного в таких случаях объявления, начнут собираться толпы зевак, но, если бы им довелось столкнуться сейчас лицом к лицу с Амелией Сэч, Селия сомневалась, что хоть кто-то из них признал бы в ней воображаемое всеми чудовище.

Она ободряющим жестом предложила заключенной одеться, стараясь при этом не смотреть на нее с жалостью, с какой смотрели на Амелию почти все, кто заходил к ней в камеру. Впрочем, большую часть одежды Амелия уже и так водрузила на себя, чтобы согреться в постели. Они вместе с Селией с трудом натянули через голову обязательную синюю хламиду, выцветшую и настолько бесформенную, что обитательницы «Холлоуэя» теряли в ней всякую индивидуальность. Селия опустилась на колени, чтобы помочь заключенной всунуть ноги в потрепанные, не по размеру туфли, и заметила, что скреплявшие обувь Амелии гвозди разодрали ее черные шерстяные чулки и покарябали кожу. Ступня осужденной показалась Селии такой маленькой и жалкой, что у надзирательницы перехватило дыхание. «Наверное, повешение женщины куда тягостнее переживается, чем казнь мужчины. Или мужчины-надзиратели, когда настает час смерти их заключенного, чувствуют такое же саднящее отчаяние?» От волнения Селия никак не могла подняться, и тут она ощутила на затылке легкое прикосновение рук Амелии. Являлся ли этот жест благословением или безмолвной мольбой о поддержке, было неясно, но Селия почувствовала, как ее пробирает дрожь. Однако, собравшись с духом, она принялась зачесывать и собирать в конский хвост когда-то прекрасные, а теперь запущенные и тусклые, волосы Амелии. Уложив их в пучок на затылке, Селия убрала волосы подальше от шеи, чтобы они потом не запутались в виселичной петле. Эта незатейливая процедура, похоже, подействовала на Амелию так, как ничто другое, и Селия тут же схватила с крючка накидку, точно хотела ею отгородиться от вырвавшегося у заключенной стона, напоминавшего скорее завывание раненого животного, чем человеческое стенание. Укутав накидкой плечи Амелии, она повернула осужденную лицом к себе в надежде хоть как-то утихомирить этот поток душевной боли, но Амелия зарыдала еще явственнее и еще громче.

— Остановите их! Я ничего такого не сделала, — повторяла она снова и снова, втягивая Селию в эту пропасть безнадежности.

Но тут уже не выдержала и вмешалась ее напарница.

— Ну что вы, миссис Сэч. — Она мягко, но настойчиво раздвинула руки Амелии, отчаянно вцепившиеся в платье Селии. — Вы даже не притронулись к завтраку. Давайте поешьте что-нибудь.

— Неужели нельзя вместо хлеба и чая дать ей что-нибудь покрепче?! — возмутилась Селия. — Что толку давать ей сейчас такую еду?

Ее напарница покачала головой и посмотрела на часы.

— Уже нет времени, — прошептала она. — Почти девять.

Точно в подтверждение ее слов, в коридоре послышался шум. Подобно большинству заключенных, привыкших проводить часы в ожидании, прислушиваясь к скрытым от глаз событиям, Амелия мгновенно услышала приближающиеся шаги, и лицо ее тут же вспыхнуло страстным желанием угадать их смысл. Шаги замедлились возле двери камеры, потом снова возобновились, и Селия с ужасом заметила искру надежды, мелькнувшую на лице приговоренной; она-то сама прекрасно знала, что мимо прошла только часть группы, участвовавшей в проведении казни, тогда как другая ее часть осталась у порога камеры, ожидая сигнала начальника тюрьмы. Уставившись на дверь, надзирательница ощущала мельчайшие движения за ней. Наконец палач отодвинул крышку глазка, чтобы оценить состояние заключенной, и после невыносимо долгой паузы колокола соседней церкви пробили девять. Селия насчитала два удара колокола — в замке повернулся ключ; третий удар — тяжелая железная дверь отворилась, и несколько мужчин вошли в камеру, запуская в ход неумолимую череду событий, которые уже не повернуть вспять.

Палач поспешно пересек помещение, завел за спину руки осужденной и принялся их связывать. Лишь только Амелия почувствовала прикосновение кожаных ремешков, как ее, казалось, оставили последние силы. Селия ринулась к ней и, шепча слова утешения, пыталась удержать ее на ногах, но, судя по всему, порыв надзирательницы произвел противоположное действие, и Амелию пришлось практически на руках вынести из камеры.

В нескольких футах справа, у соседней камеры, разыгрывалась сходная сцена, однако контраст между двумя заключенными выглядел разительным: Энни Уолтерс была немногим старше пятидесяти, невысокой, седовласой, крепкой, коренастой и простоватой на вид, — но отличались они не столько по внешности и возрасту, сколько по манере держаться. При виде Энни страдание Амелии дошло до предела — она была на грани истерики, в то время как другая приговоренная весело перебрасывалась репликами со вторым палачом, словно понятия не имела, что истекают последние минуты ее жизни. Но при всех их различиях, глядя на этих двух женщин, впервые столкнувшихся лицом к лицу после вынесения приговора, сторонний человек вряд ли поверил бы, что перед ним заговорщицы, убившие, как ходили слухи, не менее двадцати младенцев — некоторым было всего несколько дней от роду.

С этой минуты события уже развивались стремительно. Первый палач принялся готовить Амелию к выходу на эшафот. Поддерживаемые с обеих сторон надзирательницами, заключенные последовали вслед за капелланом к двойным дверям, ведущим к недавно построенному крытому эшафоту, до которого было не больше дюжины шагов. Селия почувствовала, как неестественно тихо вдруг стало в тюрьме, точно все в ней одновременно затаили дыхание. Последние три недели осужденные были напряжены и беспокойны; смесь возбуждения и ужаса, с которой они встретили приговор, сменилась гневной беспомощностью, затронувшей также и тюремщиц. Селия знала, что не она одна сейчас страстно желает, чтобы это мгновение или никогда не наступило, или промелькнуло как можно быстрее.

И вот приговоренные уже вошли внутрь. Перед ними две петли, одна несколько выше другой, и женщин поспешно подвели к помосту. Оба палача опустились на колени и совершенно синхронно принялись покрепче связывать ноги своим жертвам. Селия всей душой желала Амелии, чтобы это как можно быстрее закончилось. Она смотрела сквозь овал петли в полные ужаса глаза Амелии и не отводила от нее взгляда — то была единственная помощь, которую она еще могла осужденной предложить.

Но вот палач достал белый колпак — только что, словно носовой платок, кокетливо торчавший из его нагрудного кармана, — водрузил его на голову приговоренной и поправил петлю. Все это время раздавался тихий, ровный голос капеллана, читавшего молитву, но слов было не разобрать. Когда палач двинулся к рычагу, Селия уже не могла ни на чем другом сосредоточиться, кроме кружка материи, который Амелия то выталкивала изо рта, то втягивала внутрь. Впоследствии Селия не могла с уверенностью вспомнить, действительно ли она слышала, как Энни, подходя к эшафоту, выкрикнула Амелии прощальные слова, или ей это только почудилось. Но что Селии точно запомнилось — и это воспоминание то и дело всплывало в ее памяти даже теперь, в зимние рассветные часы, — последовавшая потом тишина.



ГЛАВА 1

Джозефина Тэй подхватила экстравагантно упакованную шляпную коробку с идеальной формы селфриджским бантиком и прикрепила ее к остальным покупкам.

— Мадам, вы действительно не хотите, чтобы вам ее доставили на дом? — спросил продавец таким тоном, словно, самостоятельно взяв шляпу из магазина, Джозефина наносит непоправимый ущерб своей репутации. — Нам это не составит никакого труда.

— Нет-нет, я справлюсь, — виновато улыбнувшись девушкам за прилавком, ответила Джозефина. — С такой ношей по магазинам особенно не походишь, что мне очень кстати. Если я начну отправлять в свой клуб пакет за пакетом, с меня возьмут деньги еще за одну комнату.

С трудом балансируя с грудой покупок в руках, Джозефина, чтобы спуститься на первый этаж, зашла в застекленный лифт. Медленно скользя с этажа на этаж, она с восхищением оглядывала обширные, переходящие один в другой залы «Селфриджа», столь отличного от большинства лондонских магазинов. Все в здании, казалось, искрилось пониманием того, что между восприятием товара женщиной и ее кошельком существует прямая связь. Даже прилавки распродажи радовали глаз аккуратно сложенными, привлекательного вида коробками, по внешнему виду которых невозможно догадаться, что цена на их содержимое серьезно снижена.

До начала декабря была еще целая неделя, а сотрудники магазина уже приступили к праздничному оформлению его залов. Привычный для такого рода магазина запах плюшевых ковров и свежих цветов теперь сменился пряным ароматом корицы, приглушить который под силу было лишь амбре, исходившим из отделов парфюмерии и косметики. Похоже, эта уловка успешно создавала иллюзорное представление о том, что Рождество уже на пороге: магазин битком набит покупателями, и Джозефине, проходя мимо отдела косметики, пришлось проталкиваться сквозь толпу, чтобы пробраться к главному входу и выйти на неугомонную Оксфорд-стрит.

Джозефина повернула налево, к Оксфорд-серкус, и, пройдя мимо череды витрин, дошагала до Дьюк-стрит. Витрины эти пестрели восковыми манекенами, каждый из которых напоминал навеки застывшую жену Лота. Некоторые из них кивком приглашали любопытствующих заглянуть вовнутрь, другие, погруженные в свою воображаемую жизнь, казалось, не обращали никакого внимания на женщин во плоти, изучавших мельчайшие подробности изящно освещенных экспонатов. Те красовались на фоне цветовых гамм, подобранных с неменьшей тщательностью, чем декорации в театре. Джозефина остановилась перед одной из сценок в спальне: в крепдешиновой ночной рубашке изумительной красоты восковая фигура словно только что ступила из пены шелковых простыней. Ее розовокожая ступня едва касалась пола, а рука с идеально наманикюренными ногтями покоилась на тумбочке возле кровати, на которой лежали утренняя газета, книга — Джозефина прочитала название: «Провинциалка в Америке» — и поднос с тончайшего фарфора посудой. На ее трюмо — истинный магнит для любительниц экстравагантностей — сияли хрустальные бутылочки с позолоченными пробками. Зрелище это производило довольно сильное впечатление, но заложенная в нем идея — комфортабельная интимная жизнь доступна всякому, кто знает, где ее можно приобрести, — для одних выглядела чрезвычайно соблазнительной, в то время как у других вызывала болезненные ощущения. Подобная роскошь была совершенно недоступна целому поколению женщин, чьи надежды на счастье, благополучие и даже на возможность супружества унесла война, и такие потери нельзя возместить никакими шелками. Глядя на остановившихся возле нее старых дев, Джозефина прекрасно понимала: тревога на их лицах говорит вовсе не о том, что женщины не уверены в способности этого нижнего белья уберечь тело от ноябрьского холода.

На узком тротуаре помещалось лишь два ряда пешеходов, и Джозефина медленно двинулась дальше, узнавая себя в провинциалках, увлеченных охотой за нарядами и твердо намеренных не пропустить ни единой стоящей вещи. За последний час — после пяти пополудни — розово-оранжевые тона зимнего заката сменились чернильно-синими. Непрерывная, плавно ускользающая вдаль череда фонарей, словно нитка жемчуга, тянулась вдоль тротуара. Эта кишащая магазинами улица — так называемая «дамская миля» — успешно отвлекала женщин от повседневной реальности. Почти все небольшие магазинчики уже закрылись, и теперь они то и дело выплескивали на улицу своих работниц. Однако лишь немногие из продавщиц останавливались грустно поглазеть на витрины больших магазинов, желая после целого дня, проведенного на ногах, хотя бы ненадолго оказаться по другую сторону прилавка. Большинство же работниц торопливо шагали к станции метро или удлинявшимся с каждой секундой очередям на автобус. Бормоча что-то себе под нос, эти женщины старались не упустить ни единой свободной минуты, пока их снова не поглотила рутина очередного рабочего дня.

И все же Оксфорд-стрит, несмотря на всю ее заманчивость, казалась Джозефине одним из самых малоприятных мест в Лондоне — эту улицу приходилось терпеть из-за слабости к красивым нарядам, но оставаться на ней дольше, чем требовалось, писательница была не намерена. С радостью выбравшись из толпы и оставив позади ее неумолчный шум, Джозефина ступила на более привилегированную Уигмор-стрит. В анонимной прогулке по предвечернему Лондону ее никогда не уставало радовать ощущение свободы и сознание того, что — пока ей самой не захочется — никто не узнает, где она находится и как ее можно разыскать. Джозефина уехала из Инвернесса десять дней назад, и до сих пор ей удавалось держать свой приезд в секрете ото всех, кроме разве что нескольких случайных знакомых в ее клубе. Такое, разумеется, не может длиться вечно; на следующую неделю у нее уже назначено несколько встреч, и скоро ей придется отвечать на телефонные звонки, за которыми грянет шквал приглашений. Но к чему спешить на все эти встречи, пока в них нет особой необходимости? Ей вполне по душе жизнь без расписаний и сроков сдачи рукописи, жизнь, в которой если кому-то и оставлялись сообщения, то совсем не для нее. Джозефина твердо решила: пока это возможно, она такой жизнью и будет наслаждаться.

Несколько часов в ненавязчивой компании продавщиц принесли ей особенную радость после затворнического утра в номере клуба: она, пишущая машинка и совершенно безразличные ей призрачные фигуры прошлого. Джозефину все еще мучили сомнения: стоило ли вообще браться за это произведение и было ли мудрым ее решение на сей раз писать не детектив, а нечто совсем иное? Когда редактор предложил Джозефине сочинить роман с исторической канвой, ей показалось заманчивым в художественной форме рассказать о реальном преступлении, особенно о таком, которое в некотором роде имело отношение к ней самой. Но тягостная обстановка тюрьмы «Холлоуэй» начинала вгонять ее в страшную тоску, а ведь она еще только приступила к роману. И то лето, что Джозефина действительно провела в Корнуолле, и то воображаемое лето, повествование о котором она недавно вручила своему издателю, казались далеко позади, и писательница вдруг почувствовала, как соскучилась по прикосновению солнечных лучей и по инспектору Алану Гранту, герою ее двух первых детективных романов. Начало любой книги — пока она еще налаживала контакты с героями — давалось ей труднее всего. Знакомиться с персонажами романа все равно что долго находиться в комнате, полной незнакомых людей, а Джозефине, при ее застенчивости, это всегда было нелегко. И потому ей хотелось как можно скорее развить повествование, хотя надежда на то, что мрачные краски его посветлеют, казалась весьма призрачной.

На другой стороне улицы все еще был открыт книжный клуб «Таймс», и Джозефина с улыбкой подумала: с какой легкостью книгам удается пробудить в мужчинах дремлющий инстинкт покупателей. В магазине струившийся от настольной лампы свет зазывно ложился на книжные полки, где судьба свела вместе обложки популярных романов и невразумительных политических памфлетов так же случайно, как и перебиравших их покупателей. Джозефина было подумала, не зайти ли внутрь, но быстро осознала, что слишком устала от покупок и у нее уже нет сил на поиски книг, а потому направилась к Кавендиш-сквер.

Здесь уличные фонари расставлены так, что промежутки тьмы между островками света были гораздо длиннее, и в воздухе веяло элегантностью и умиротворением. Этой площади повезло намного больше ее лондонских соплеменниц, на которых жилые дома уступили место современным офисным строениям, — здесь по-прежнему находились главным образом изящные старинные здания. Наступало время «домашнего очага», и, приближаясь к дому номер двадцать, Джозефина заметила, что в окнах верхних этажей стал загораться свет, и ей уже слышались голоса на лестницах и виделось, как жизнь постепенно перемещается с рабочих мест в гостиные.

«Клуб Каудрей» занимал необычайно красивый двухэтажный дом восемнадцатого века на углу Кавендиш-сквер и Генриетта-стрит, в сердцевине одного из самых модных в прошлом районов георгианской Англии. Особняк в свое время купили у лорда Эсквита — последнего домовладельца из этого именитого рода, и в 1922 году виконтесса Энни Каудрей основала в нем частный клуб для медсестер и других работающих женщин. Джозефина не была лично знакома с леди Каудрей, но знала, что та с непревзойденным мастерством собирала деньги на общественные нужды и рьяно поддерживала свое детище. Леди Энн также оплатила постройку в старом саду Эсквита «штаб-квартиры» медсестер, и теперь благодаря изобретательности архитектора оба здания наслаждались дружелюбным соседством: одно из них помогало медсестрам в их профессиональных делах, а другое давало возможность отрешиться от повседневности и отдохнуть. Чуть более половины членских взносов клуба поступало от медсестер. Остальные взносы шли от женщин, работавших в самых разных сферах — адвокатских конторах, газетах и журналах, в театрах и магазинах. И всех их влекли в этот клуб приятная обстановка, возможность провести время с интересными собеседницами и самые дешевые ленчи во всем городе. Джозефина чувствовала себя здесь как дома и всякий раз, приезжая в Лондон, если хотела побыть какое-то время в уединении, с удовольствием останавливалась в клубе. Но со времени смерти леди Каудрей, случившейся около трех лет назад, члены клуба — в отличие от построек — уже больше не жили в прежней гармонии: профессия медсестры приобрела политическую окраску, а у тех, кто теперь руководил этим заведением, были совсем иные приоритеты и иные представления о его будущем. Наверное, подобное случается каждый раз, когда прирожденный лидер умирает или отходит от дел, думала Джозефина, и со временем в клубе наверняка все наладится, ну а ей, так или иначе, лучше оставаться в тени — в стороне от дрязг и склок.

Джозефина, с трудом удерживая в одной руке покупки, подошла к главному входу, но не успела она свободной рукой дотянуться до ручки двери, как та с шумом распахнулась и из нее, чуть не сбив писательницу с ног, стремглав выскочила молоденькая девушка — одна из работниц клуба.

— В доме пожар? — Джозефина произнесла это несколько саркастичнее, чем ей хотелось бы.

— Боже мой, мисс! Простите, пожалуйста! — Девушка наклонилась и принялась собирать коробки, скатившиеся по тротуару прямо на дорогу. — Я даже не видела, куда иду.

— Это точно, — сухо сказала Джозефина, но, заметив, что девушка и так сильно расстроена, смягчилась. — Думаю, ничего страшного с ними не случилось. Это все небьющееся. — Она протянула руку, чтобы забрать у девушки последнюю коробку. — А почему все же такая спешка? В клубе что-нибудь случилось?

— Нет-нет, мисс. Просто у меня сейчас перерыв, и он совсем короткий. А я и так опаздываю на встречу.

— И все же, надеюсь, у вас найдется минута вернуться и надеть пальто? — На девушке были всего лишь тоненькое хлопчатобумажное платье и положенный работницам клуба форменный передник. — На дворе ноябрь, и в таком виде ничего не стоит смертельно простудиться.

— Да нет, это ничего, мисс. Я уж лучше побегу. По правде говоря, мне не положено выходить через эту дверь, но через нее гораздо быстрее, чем в обход через боковую. Поэтому я так и торопилась. Мисс Тимпсон провожала кого-то в бар, и, пока она не видела, я прошмыгнула к главному входу. — Девушка бросила взгляд в дальний конец площади и снова повернулась к Джозефине. — Я буду вам ужасно благодарна, если вы меня не выдадите. И честное слово, со мной все в порядке. Я ведь совсем ненадолго.

— Что ж, договорились…

— Меня, мисс, зовут Люси.

— Ладно, Люси, не буду вас задерживать. Но в следующий раз, пожалуйста, будьте осторожнее.

— Конечно, мисс. Спасибо.

Джозефина проводила Люси взглядом, пока та не дошла до середины площади, а потом открыла дверь и, радуясь тому, что наконец-то окажется в тепле, вошла внутрь.

Вестибюль в клубе был широкий и просторный, и во главе его располагался тщательно отполированный, красного дерева стол администратора. Справа от стола в дубовой раме висела бронзовая табличка, на которой был изображен фамильный герб Каудрей и приведены слова благодарности первых двух тысяч членов клуба их основательнице. Помимо этой таблички, на стенах не имелось ничего другого, и потому взгляд посетителей мгновенно обращался к изящно меблированным комнатам, войти в которые можно было прямо из вестибюля. Мисс Тимпсон уже вернулась на свой пост и встретила Джозефину с положенным в клубе радушием.

— О, мисс Тэй! — просияла она. — Похоже, ваш послеполуденный поход удался на славу. Дать вам ключ от комнаты?

— Это было бы очень мило, — произнесла Джозефина, стараясь ответить на улыбку мисс Тимпсон с неменьшей искренностью и одновременно пытаясь вспомнить, кого эта женщина ей напоминает. — Между прочим, я принесла не все свои покупки — скоро прибудут новые.

— Они уже прибыли, и Роберт только что отнес последнюю из них в вашу комнату. — Мисс Тимпсон бросила на коробки оценивающий взгляд, который задержался на пятнах, оставшихся после падения на землю. — Хотите, он поможет вам с этими тоже? Боюсь, что лифт опять не работает.

— Нет-нет, я справлюсь. — Джозефина прекрасно понимала, что, в представлении мисс Тимпсон, она и так отняла у Роберта сегодня слишком много времени. — Они не тяжелые.

— Ну, если так… — Она потянулась за висевшим на крючке ключом, и тут Джозефина, все это время ломавшая голову над тем, на кого похожа мисс Тимпсон, вдруг поняла: на тот самый манекен в витрине. Лицо ее отражало полное равнодушие к окружающему миру, и это придавало ей вид небрежного совершенства, которое большинство женщин на дух не переносят хотя бы уже потому, что, как бы они сами к нему ни стремились, для них оно просто недостижимо. — Что ж, скажите нам, если вам что-то еще понадобится.

— Вам первой и скажу. — Джозефина взяла ключ и направилась к лестнице, но не успела пройти и нескольких шагов, как услышала знакомый голос.

— Джозефина! Вас-то я и искала!

Она обернулась, чтобы поприветствовать Селию Бэннерман, и в который раз изумилась тому, насколько мало Селия изменилась за эти двадцать лет. Хотя ее темные длинные волосы — сколько Джозефина помнила, Селия всегда закалывала их в пучок на затылке, — на висках посеребрила седина и вокруг шеи на цепочке висели очки, в которых она нуждалась теперь намного чаще, чем прежде, никому и в голову бы не пришло, что ей уже под шестьдесят. Они познакомились во время войны в Бирмингеме, в колледже Энсти, готовившем преподавателей физкультуры, где Джозефина была студенткой, а Селия — одной из старших преподавательниц. К тому времени как их пути снова пересеклись, мисс Бэннерман, или Селия — как Джозефина теперь с трудом привыкала ее называть, — стала одним из самых уважаемых членов ассоциации медсестер и принимала деятельное участие в управлении «Клубом Каудрей». Разумеется, ее работа надзирательницей в тюрьме «Холлоуэй» осталась в далеком прошлом, но именно этот период жизни мисс Бэннерман сейчас интересовал Джозефину.

— Я уже собиралась оставить вам записку у администратора, — сказала Селия, — но теперь это ни к чему. Вы хотели, чтобы я что-то прочитала?

— Да, мой первый вариант, который мы на днях обсуждали. Мне бы хотелось, чтобы вы его прочли и подтвердили, что все описано более или менее точно. И еще, если у вас найдется время, у меня к вам есть несколько вопросов.

— Ну конечно. — Селия посмотрела на часы. — Если вам удобно, я могла бы поговорить прямо сейчас: я пока свободна. Вы переведете дух, и мы встретимся в гостиной, скажем, минут через пятнадцать?

Она развернулась и, не дожидаясь ответа, зашагала в комнату отдыха с той самой уверенностью в собственной значимости, за которую, как помнилось Джозефине, все студентки ее уважали и даже чуть-чуть побаивались. Лишь один-единственный раз Селии изменила ее уверенность, и то лишь на мгновения и при необычных обстоятельствах. Поэтому в ее присутствии Джозефина неизменно чувствовала себя не более чем школьницей. Она торопливо зашагала к лестнице, точно опаздывающая на урок ученица, и тут ее снова остановили — на сей раз мисс Тимпсон.



— О, мисс Тэй, я чуть не забыла!.. Подождите, я должна вам кое-что отдать! — В ее громогласном окрике явственно прорезался акцент жителя Ист-Энда. — Это прибыло для вас вскоре после полудня.

Она наклонилась, чтобы вынуть что-то из-под стола, и тут же вручила Джозефине роскошную гардению. Писательница взяла ее и протянула руку за сопроводительной карточкой.

— Простите, мисс Тэй, но это все. К ней не прилагалось никакой записки.

— А вы уверены, что это для меня?

— О да. Посыльный из магазина был абсолютно в этом уверен. Мне пришлось за нее расписаться.

— Но ведь никто не знает, что я здесь.

— Тогда, дорогуша, у вас, очевидно, есть поклонницы в нашем клубе.

Не было никакой нужды оборачиваться, чтобы догадаться, от кого исходило это предположение: нежный, притягательный, полный тонких намеков голос был неотъемлемой принадлежностью клуба и столь же дорогостоящей, как и его декор. Достопочтенная Джеральдин Эшби не была медсестрой и нигде не работала, но являлась одной из немногих женщин, выбранных в члены клуба с согласия совета, и роль ее носила исключительно светский характер. Мать Джеральдин каждый год выписывала чек на солидную сумму колледжу медсестер, обеспечивая таким образом дочери прочность ее положения. Самым большим достоинством Джеральдин были ее связи, и к светским обязанностям она относилась так же серьезно, как другие относились к своей работе. Никто не стал бы отрицать, что с ее приходом обстановка в клубе заметно оживилась. Коктейли Джеральдин — если не считать отель «Савой» — являлись лучшими в Лондоне, а все ее поступки отличались вызывающей смелостью и разряжали чересчур серьезную атмосферу клуба. Невозможно было не поддаться ее очарованию, ее всегда приподнятому настроению и ее, с налетом авантюрного шика, красоте. Она непринужденно блистала как в безупречно скроенном строгом костюме, так и в сшитой по последней моде вещице от Шанель. Забыв на минуту про свою спутницу — хорошенькую, но скучноватого вида блондинку, — Джеральдин лукаво улыбнулась Джозефине:

— Подумайте, ведь цветок могла прислать любая из нас. Так от кого бы вам хотелось его получить?

Джозефина знала по опыту, что стоящий ответ, с долей флирта и одновременно снисходительности, придет ей на ум лишь существенно позднее. Поэтому она, даже не пытаясь ответить, с таинственной — как писательница надеялась — улыбкой взяла в руку цветок и решительно зашагала вверх по лестнице. Судя по усмешке мисс Тимпсон, пересуды о том, кто являлся ее тайным обожателем, начались с минуты, когда цветок «переступил» порог клуба, и теперь Джозефина сама пыталась догадаться: кто же это все-таки был? Арчи? Пожалуй, нет — гардении не в его стиле; если бы он знал, что Джозефина в Лондоне, то не стал бы покупать такой вычурный цветок, а приобрел бы какие-нибудь попроще и принес их сам. Сестры Мотли тоже вряд ли бы на такое сподобились: сомнительно, чтобы Ронни хоть что-то в своей жизни сделала анонимно, а Леттис если когда и посылала Джозефине цветок, то обычно вместе с приглашением на обед. Может быть, Лидия? Для актрисы, которая едва сводит концы с концами, это непозволительная роскошь, однако Лидия известна своим транжирством и подобная экстравагантность для нее довольна типична. А вдруг Джеральдин была права и этот цветок послал кто-то из членов клуба? Не хватало только, чтобы в ее единственном убежище у кого-то зародились к ней двусмысленные чувства.

Джозефина вошла к себе в комнату, с облегчением закрыла дверь, небрежно бросила цветок в раковину и постаралась выбросить всю эту чушь из головы.

Комната ее была хоть и маленькая, но удобная и изысканно меблированная. В ней имелось все, что необходимо, и ничего лишнего: односпальная кровать, солидный письменный стол, просторный платяной шкаф, масса полок для посуды и то, что ей нравилось больше всего, — высокое выходившее на Кавендиш-сквер и занимавшее почти всю стену окно. Джозефина разложила по местам содержимое пакетов, прихорошилась, нашла очки и, подойдя к письменному столу, собрала свои утренние записи. Быстро пробежав их глазами, она набросала вопросы, на которые надеялась получить ответы у Селии, и отправилась вниз с твердым намерением узнать все, что только возможно, о губительницах младенцев из Финчли.

В гостиной Селии не оказалось, и Джозефина, усевшись на набитый конским волосом стул возле выходившего на Генриетта-стрит окна, стала ее ждать. В клубе гостиная была самой большой и одной из самых красивых комнат. С паркетными полами и разделенными на изящные панели стенами, выкрашенными для максимального отражения солнечного света эмалевой краской цвета слоновой кости, гостиная тянулась во всю длину первого этажа. Тонкой работы зеркала в стиле рококо висели над старинными каминами, расположенными в противоположных концах комнаты, свидетельствуя о том, что в свое время две комнаты объединили в одну. Были тут и некоторые признаки излишества — отделанная позолотой кушетка в стиле Людовика XV с подушечками цвета сапфира и три огромных канделябра, — однако остальная мебель отличалась простотой и хорошим вкусом. В незатейливых книжных шкафах красного дерева разместилась всех сортов и видов художественная и публицистическая литература, на окнах висели простые бархатные шторы, а на удобных креслах в стиле шератон не имелось ни чехлов, ни каких-либо других излишеств, которые могли бы придать гостиной неопрятный вид.

Несколько женщин расположились в комнате маленькими группами и поодиночке: кто-то играл в карты, кто-то читал газету, — и заполнявший комнату тихий шелест беседы время от времени перемежался смехом или легким звоном чашек и блюдец. Все здесь говорило о привилегированности, однако большинству этих женщин, чтобы попасть сюда, пришлось изрядно потрудиться. Джозефина прекрасно помнила, как она гордилась тем, что ее приняли в этот «Клуб Каудрей». Для нее, как и для многих женщин ее поколения, членство в частном клубе знаменовало впервые обретенную, бесценную независимость. И даже теперь, десять лет спустя, когда успех в литературе и драматургии более чем оправдывал положение Джозефины в этом клубе, то прежнее радостное возбуждение до сих пор не притупилось: здесь она в полной мере ощущала женскую солидарность, к которой успела привыкнуть еще в годы отрочества и ранней юности. И как бы ее такой факт ни смущал, у Джозефины хватало честности признаться себе, что она до сих пор ощущает потребность в принадлежности к какому-нибудь сообществу.

— Джозефина, простите, что заставила вас ждать, но случилось нечто неожиданное. — Селия торопливо, с виноватым видом подошла к окну, и Джозефина встала ее поприветствовать.

— Ничего страшного. Если вы заняты, мы можем поговорить в другой раз.

— Нет-нет, я очень рада вас видеть. И честно говоря, мне отчаянно хочется вырваться хоть на полчаса из этих комитетов, сборов пожертвований и политических интриг, так что на самом деле вы мне делаете одолжение. — Селия жестом пригласила Джозефину сесть и сама устроилась в кресле напротив. — Вы знаете о благотворительном вечере на следующей неделе? Конечно, знаете — вы ведь дружите с Ронни и Леттис Мотли, верно? Они шьют замечательные костюмы.

Так вот, Эмми Коуард считает, что у меня, кроме этого вечера, нет никаких других забот, а так как мы исключительно благодаря ей заполучили Ноэла,[1] я просто не могу лишить ее этой иллюзии.

Джозефина рассмеялась:

— После смерти леди Каудрей такого сорта работы у вас, наверное, хоть отбавляй. Представляю, как непросто добиться того, чтобы в этом клубе дела шли гладко.

Селия криво усмехнулась:

— Неужели это так очевидно?

— Вовсе даже нет. Но когда в одном месте собирается столько успешных женщин, рано или поздно столкновения между личностями неизбежны.

— Если бы дело было только в их характерах! Тут все гораздо серьезней: суть в самих принципах, на которых и колледж, и клуб были основаны. Вы читали сегодняшнюю «Таймс»?

Джозефина покачала головой.

— Раздел писем читателей пестреет жалобами медсестер: мол, пожертвования, собираемые на их нужды, используются на заведения, в которых живут те, кто с больными никогда и рядом не стоял. Они не называют наш клуб по имени, но всем и так понятно, какое заведение медсестры имеют в виду.

— Но ведь тут взаимная выгода. Разве пожертвования не идут на колледж медсестер?

— Конечно, идут. Но блюстители чистоты нравов предпочитают об этом не думать. Один неверный шаг, и нас расколют на две части, а если подобное произойдет, я даже не представляю, как выживет клуб и как выживет колледж.

Джозефина вступила в клуб, находясь в лагере медсестер, но теперь перешла в другую профессиональную область. Поэтому она прекрасно понимала и ту и другую сторону.

— А что вы сами об этом думаете? — спросила Джозефина, приветливо кивнув Джеральдин, которая в это время усаживалась за соседний столик, и игнорируя ее усмешку.

Селия вздохнула:

— О, я-то за разнообразие. Леди Каудрей всегда говорила, что, если не проводить хотя бы часть своего досуга в беседах с женщинами других профессий, это неизбежно приведет к узости мышления. И я не могу с ней не согласиться. И я считаю, что обязана бороться за ее идеи, хотя боюсь, что сражение будет нелегким. А тут еще, помимо всего прочего — но это только между нами, — в последнее время в клубе кто-то занялся мелким воровством. Несколько женщин заявили о пропажах. Ничего особо ценного не исчезло — шарфик тут, мелкие деньги там, — но это страшно неприятно и мне пришлось привлечь полицию. Разумеется, без огласки. А вот и Тили с напитками.

Джозефина обернулась и увидела молоденькую официантку с подносом, на котором стояли два стакана с некоей жидкостью.

— Я взяла на себя смелость и заказала нам по стаканчику джина. Беседу об убиении младенцев в Финчли мне на трезвую голову не потянуть, а пить в одиночку я не согласна. — Селия бросила взгляд на лежавшие на карточном столике бумаги. — Вы хотите, чтобы я это прочла?

Джозефина кивнула и подтолкнула напечатанный на машинке текст к Селии, изумляясь, с какой легкостью они вернулись к давнишним своим отношениям — учительницы и ученицы. Наблюдая, как эта пожилая женщина медленно читает страницу за страницей, Джозефина вдруг вспомнила, при каких именно обстоятельствах она впервые услышала те имена — Амелия Сэч и Энни Уолтерс. Случилось это летом, во время ее последнего года учебы в Энсти, перед самыми экзаменами, когда заниматься приходилось день и ночь и все были на взводе. Необходимость успешно сдать экзамены тяжким бременем ложилась на студенток колледжа, особенно на самых старших, которым предстояло немедленно искать работу, и потому в комнате для занятий, где с полдюжины выпускниц, не поднимая головы, выжимали все возможное из последних минут подготовки, стояла гробовая тишина. Обычно стоило высокой, представительной Селии Бэннерман войти в класс, тут же все замирали, но в тот вечер она, должно быть, уже какое-то время находилась в комнате прежде, чем ее заметили. Когда Джозефина подняла глаза, Селия уже стояла возле окна, глядя на своих подопечных с глубокой печалью. Одна за другой, они поднимали на нее взгляд, и когда Селия поняла, что все готовы ее выслушать, она заговорила — тоном спокойным, но мрачным. Студентку первого курса Элизабет Прайс нашли в физкультурном зале мертвой. Тело висело на одном из канатов, и не было никаких сомнений в том, что она покончила жизнь самоубийством, — об этом говорила найденная в ее комнате записка. Мисс Бэннерман объяснила, что настоящая фамилия Элизабет была Сэч и что она приходилась дочерью женщине, которую повесили за злодейское преступление — убийство младенцев. Девочку взяли на воспитание совсем маленькой, и она понятия не имела о своем истинном происхождении. Однако Элизабет каким-то образом узнала правду, и, как следовало из записки, жить после этого ей оказалось просто не под силу. Селия Бэннерман обычно двигалась с легкостью танцовщицы, но в тот вечер она покидала их комнату, едва волоча ноги. Лишь позднее Джозефина узнала, что Селия винила себя в смерти Элизабет Прайс.

Селия не спеша прочла принесенный Джозефиной текст, а потом снова перечитала несколько параграфов. Наконец, закончив чтение, она отложила в сторону бумаги и потянулась за стаканчиком джина.

— Только не старайтесь быть снисходительной, — проговорила Джозефина и тут же рассердилась на саму себя за то, что не удержалась от замечания. — Я готова к любой критике.

— О снисходительности тут нет и речи, — с улыбкой заметила Селия. — Написанное вами производит сильное впечатление — на мой взгляд, так даже слишком сильное. Читаю, и сразу же накатывают воспоминания. Понять, что чувствует человек, участвуя в смертной казни, может только тот, кто сам это пережил, но ваше описание очень близко к достоверному. Можно мне сделать несколько замечаний?

Джозефина кивнула.

— Конечно, это все на ваше усмотрение и зависит оттого, насколько вам важно, чтобы достоверность не испортила художественности повествования, но те самые последние часы были далеко не такими спокойными. Я понимаю, что вы хотели особо выделить отношения между преступницей и надзирательницей, однако, если вы простите мне безвкусное сравнение, эта камера напоминала Центральный вокзал в Финчли. Кто только не побывал в ней в утро перед казнью: сначала начальник тюрьмы, потом тюремный капеллан… Не могу ручаться за то, что было в камере Уолтерс, но с Амелией Сэч капеллан провел немало времени. Да, кстати, начальник тюрьмы всегда спрашивает приговоренных, не хотят ли они сказать что-нибудь напоследок.

— И Амелия сказала?

— Нет.

— Значит, в последнюю минуту она не сделала никакого признания?

— Нет. Ни Сэч, ни Уолтерс ни разу ни в чем не признались. Я от кого-то слышала, будто Уолтерс сказала, что, если Сэч умрет, она тоже не против умереть, но я не знаю, правда это или нет. Под конец отношения между ними стали весьма неприязненными. Уолтерс считала, что Сэч, делая все возможное, чтобы спасти собственную шкуру, ее предала, а Амелия настолько искренне верила в свою невиновность, что считала, будто ее предало правосудие. Видите ли, сами убийства совершала Уолтерс, а Сэч делала все возможное, чтобы не испачкать руки кровью. Она изо всех сил старалась, чтобы я и другие надзирательницы, которые за ней смотрели, ясно это поняли.

— Но разве не еще большее преступление — делать грязное дело чужими руками?

— Амелии это представлялось совсем по-другому. И меня удивляет, что ее адвокат на суде не настаивал на ее физической непричастности к убийствам.

— Так как же все-таки Сэч и Уолтерс распределяли свои роли? В газетах о многом умалчивали, а мне бы хотелось услышать об этом от того, кто их знал.

— У Сэч было нечто вроде лечебницы, в которой перед родами и в период родов содержались молодые женщины. Большинство из них были незамужними матерями, отчаянно пытавшимися скрыть свой позор и каким угодно путем избавиться от ребенка. Сэч, очевидно, говорила им, что знает множество женщин, мечтающих взять на воспитание детей, и предлагала найти для их ребенка хорошую семью.

— Наверное, за небольшую плату.

— Но не такую уж и маленькую. Большинство из них платили по тридцать фунтов, что в те времена было немалыми деньгами, особенно для женщин с их положением.

— И что дальше? Они платили ей деньги, а потом уже больше никогда не видели своих детей?

— Именно так оно и было. И все эти женщины верили, что их детей взяли на воспитание. Или по крайней мере так они говорили, хотя я думаю, что некоторых из них, любой ценой хотевших избавиться от младенца, не очень-то заботило, что с ним происходило дальше. А на самом деле дети попадали к Уолтерс, которая их попросту убивала. Однажды кто-то увидел, как она несла мертвого ребенка, и тут же навел полицию на Сэч. Та отрицала, что хоть что-нибудь знает об этих убийствах, но ей никто не поверил.

— А вы верите, что Амелия была невиновна?

— Надзирательнице думать о виновности и невиновности нельзя — это просто не ее дело. И выполнять свои обязанности она может лишь при обязательной вере в правосудие. Оглядываясь назад, я думаю, что приговор был справедлив, хотя обе женщины считали, что с ними обошлись слишком уж сурово. С той минуты, когда объявили приговор, и до утра казни заключенные друг друга не видели, но они сидели в соседних камерах, и нам было слышно, как женщины то и дело колотили кулаками по стенке камеры и обвиняли друг друга.

— Вы тогда в первый раз участвовали в казни?

— В первый и последний. Три года прошло с тех пор, как в нашей стране повесили женщину. Это была первая казнь женщин при новом короле, из-за чего почему-то подняли много шума. И это была первая казнь в новой тюрьме «Холлоуэй». Можно даже сказать, это была некая проверка.

Джозефина услышала в голосе Селии неподдельную горечь, что писательницу нисколько не удивило: казнь через повешение — страшная смерть, и то, что она была тщательно организована, ничуть не умаляло сопровождавших ее ужасов.

— Никто из нас никогда прежде ни в чем подобном не участвовал, а из-за того, что вешали двоих, все это казалось еще более мучительным и мрачным. По правде говоря, мы все надеялись, что казнь отменят и нам не придется в ней участвовать. Даже палач, судя по всему, ждал ее с отвращением.

— Биллингтон?

— Да, Биллингтон и два его помощника: его младший брат и один из Пьеррепойнтов.

— Из-за того, что вы были так тесно связаны с заключенной, вся эта история, должно быть, оставила в вашей душе глубокий след, — тихо проговорила Джозефина, понимая, что говорит банальность, но сейчас ее заботило только одно: выведать у Селии, что та в действительности тогда чувствовала. — Между вами ведь были очень необычные отношения.

— Думаю, такие отношения сказываются на всех по-разному. К тому времени как я познакомилась с надзирательницами постарше, они уже огрубели. Я уверена, что у них заняло годы, чтобы избавиться от эмоциональных порывов, свойственных большинству из нас. Некоторые приходили в такой ужас от всего происходящего, что бросали тюремную службу раз и навсегда. Но никто из нас не мог избежать ее влияния. И в той или иной степени она всех нас разрушила.

— И тем не менее смею утверждать, что были и такие, кто наслаждался своим знакомством со знаменитыми заключенными. Думаю, что некоторые надзирательницы, склонные к садизму, годами смаковали преступления, совершенные их подопечными.

— Вы нас, наверное, путаете с сочинителями детективных романов.

Селия произнесла это с улыбкой, но резкость замечания не ускользнула от внимания Джозефины.

— Вы, кажется, не одобряете…

— Того, что вы пишете на подобную тему для собственного удовольствия? Полагаю, все зависит от того, как именно вы это делаете. Но я задаюсь вопросами: для чего человек по собственному желанию станет подвергать себя подобного рода переживаниям, если в том нет никакой нужды, и почему кого-то подобные книги развлекают? Могу я спросить вас: почему вы все же пишете об этом?

Джозефина задумалась над ответом.

— Я никак не могу забыть вечер в Энсти, — наконец заговорила она, — когда вы сообщили нам ту страшную новость. Мы были потрясены. Нам, конечно, ничего не показали, и вы, пожалев нас, скрыли подробности страданий Элизабет, но, возможно, именно поэтому наше воображение нарисовало картины еще страшнее реальных. Вы ведь знаете, как может разыграться фантазия у молоденьких девушек, не говоря уже о том, что мы тогда тревожились о собственном будущем и были весьма ранимы. Думаю, все мы почувствовали, как легко разрушить жизнь любой из нас. Я помню, мне безумно захотелось узнать, какой была мать Элизабет и почему она решилась на подобные преступления. Они произошли сравнительно незадолго до смерти Элизабет, а казалось, были из другого века — напоминали скорее преступления из романов Диккенса, но никак не события, до которых можно как бы дотянуться рукой, легко выудить из собственной памяти.

Селия кивнула:

— Вы правы. Наверное, все это должно было казаться невероятно странным вам, современным молоденьким девушкам.

— И конечно, мы так никогда и не узнали, кто открыл тайну Элизабет и мучил девушку, дразня ужасным прошлым, так что мы часами обсуждали эту загадку, хотя у нас не имелось практически никакой надежды ее решить. День за днем я пыталась представить себя в положении Элизабет, размышляя и о своем прошлом, и о том, что в нем могло быть такого, с чем я просто не в силах была бы смириться.

— И что же?

— Я полагала, что не решилась бы на самоубийство из стыда. И думала, что и Элизабет погибла по другой причине. Девушку могла ужаснуть мысль о том, что и в ее природе заложена склонность к подобному насилию, что где-то глубоко в ней самой таится такая же невероятная жестокость. Наверное, именно поэтому Элизабет и решила покончить с жизнью, считая, что когда-нибудь судьба ее матери станет ее судьбой, и потому лучше она накажет себя сама. — На лице Джозефины появилась извиняющаяся улыбка. — А может, все эти тогдашние домыслы не более чем плод разыгравшегося воображения восемнадцатилетней девушки.

— Нет, в этих рассуждениях что-то есть. Кстати, Сэч во время своего заключения постоянно тревожилась о дочери. Учитывая то, как она относилась к чужим детям, это более чем странно и указывает на ее невероятное умение отстраняться от содеянного. Она без конца волновалась, чтобы ее муж не забыл купить дочери новые ботинки, беспокоилась, что расскажут о ней дочери, когда та подрастет. И Сэч не зря тревожилась о ее судьбе: как только закончился суд, отец девочки совершенно от нее отдалился. В последние дни жизни Амелия умоляла меня позаботиться о будущем своей дочки, а мне в то время пообещать подобное казалось такой малостью. Я и представить себе не могла, что так подведу их обеих.

— Вы не должны так уж себя винить, — мягко заметила Джозефина. — Мы все в какой-то степени оказались виноваты. Элизабет была из тех, к кому не очень-то просто проникнуться симпатией, — она порой хитрила и манипулировала другими. Но если бы мы приложили больше усилий, чтобы Элизабет почувствовала себя в колледже как дома, она, возможно, нашла бы силы смириться с тем, что узнала о своей матери. У нее не имелось друзей, и в этом вы не виноваты.

— Возможно, — отозвалась Селия, но в голосе ее не чувствовалось уверенности.

— А пока она росла, вы с ней постоянно общались?

— Не с ней лично; я время от времени связывалась с ее приемными родителями и следила за тем, чтобы она получила хорошее образование — при всех ее недостатках, Элизабет была очень способной девочкой. И конечно, в Энсти она попала по моей инициативе. Но мне, наверное, не следовало ее туда устраивать. Помимо всего прочего, это было несправедливо по отношению ко всем вам, трудившимся не покладая рук, чтобы обеспечить себе приличное будущее. Но я искренне верила в то, что эта профессия подходит Элизабет как нельзя лучше.

— Вероятно, так бы оно и оказалось, если бы она успела воспользоваться предоставленной ей возможностью. Но эту возможность у нее отобрали, и отобрали не вы.

— Даже если и так, я должна была дознаться, кто ее довел до самоубийства.

— И чего бы вы в результате добились? Для Элизабет это уже ничего бы не изменило, а девушка, которая над ней насмехалась, наверное, не предполагала, что дело зайдет так далеко, и потом всю жизнь казнилась, что намного хуже любого наказания, которое вы могли бы для нее придумать. Я, наверное, не должна была вас обо всем этом расспрашивать. — Джозефина уже искренне сожалела, что задавала такие тяжелые для Селии вопросы. — С моей стороны просто бесчувственно копаться в прошлом и пытаться выудить из вас то, чего мне недостает для романа.

— Конечно, это болезненно, и я по-прежнему чувствую себя виноватой. И не только перед Элизабет, но и перед ее матерью. Казнь Амелии повернула мою жизнь к лучшему, но ведь довольно стыдно воспользоваться чьей-то смертью себе во благо.

— Каким же таким образом вы ею воспользовались?

— Это нелегко объяснить, но из того страшного утра мне больше всего запомнились минуты, когда мы подошли к месту казни. Вы совершенно верно описали психологическое состояние Амелии — она была до того испугана, что едва держалась на ногах, но в дверях ее встретил тюремный врач, и это, похоже, женщину немного приободрило. Она вдруг воспряла духом, но лишь на считанные минуты, поблагодарив доктора за его доброту. Я никогда этого не забуду. И Сэч, и Уолтерс называли себя медсестрами — и Амелия действительно была опытной акушеркой, — но при этом они самым злодейским образом лишали младенцев жизни и наживались на несчастных женщинах, которые, гонимые обществом, обращались к ним за помощью. В отличие от этих двоих тюремный доктор был прекрасным врачом, но они, по сути, жестоко надсмеялись над его профессией. Никто не стал бы его винить, если бы он не проявил к ним никакого сочувствия, но доктор поступил совсем по-иному. Он положил руку Амелии на плечо и пожелал ей стойкости. Меня поразило: сколько в его поступке было сопереживания. — Селия нервно рассмеялась, и Джозефине показалось, что ей стало неловко от того, что она так разоткровенничалась. — Должно быть, с тех пор я все время старалась походить на него.

— Из-за этого вы и выбрали профессию медсестры?

— Не выбрала, а к ней вернулась. У меня были кое-какие навыки еще до службы в тюрьме, а перед тем как ушла оттуда, я поработала там в больничной палате. Поверьте, если кому-нибудь надо напомнить о том, как важно соблюдать закон, лучшего места просто не найти. Ни одна женщина в палате не может побыть и минуты наедине с самой собой: за ней все время наблюдает недремлющее око медсестры, а за самыми злостными преступницами зорко следят и другие заключенные. Представляете, какая создается атмосфера, когда в одном месте насильственно собраны подобного рода женщины?

— А вы думаете, я не могу себе этого представить? — заметила Джозефина, окидывая взглядом соседние столики.

Селия рассмеялась:

— По крайней мере еда здесь гораздо лучше. А если серьезно, то человек считается невиновным, пока вина его не доказана, но порой я задумываюсь, так ли это. Как можно подготовиться к предстоящему испытанию в зале суда, когда находишься в подобной обстановке?

— А я могла бы поговорить еще с кем-нибудь из работников тюрьмы? С тем доктором, например?

— Мне кажется, он умер во время войны. А больше никто не приходит на ум. Я поддерживала отношения с Этель Стьюк — другой надзирательницей, — но она погибла в пятнадцатом году во время налета цеппелинов. Биллингтон, наверное, все еще жив, но кто знает, где его искать? Он был в тюрьме палачом после той казни всего лишь несколько лет. Я понятия не имею, что случилось с капелланом, но он уже и тогда был немолод. Единственно кого я могла бы посоветовать, это Мэри Сайз. Вы с ней знакомы?

— Нет, не знакома.

— Она сейчас заместитель начальника тюрьмы и сделала немало для «Холлоуэя», а также для тюрем вообще. К тому же она член нашего клуба, и я с радостью вас ей представлю. Сэч и Уолтерс были казнены задолго до ее поступления на службу, но она может рассказать вам о жизни в тюрьмах, если вам это пригодится.

— Спасибо. Конечно, пригодится. А как насчет семей казненных? Вы упомянули мужа Сэч…

— Упомянула, но я просто не представляю, как его можно найти — разумеется, если он еще жив. — Селия задумалась. — У Уолтерс было две племянницы: они несколько раз приходили ее навещать, но я не помню их имен и не уверена, что, даже если вы их разыщете, им есть что порассказать. Уолтерс не производила впечатления семейного человека.

— А как насчет судебного процесса? Ведь на нем были свидетели?

— Да, но вам придется их разыскивать самой. Все это случилось так давно, Джозефина, что стоит мне удариться в воспоминания о тех днях, как я начинаю чувствовать себя просто старухой. Нелегко оглядываться на начало своей карьеры, когда приближаешься к ее концу, — наступит время, и вы это поймете.

Несколько обиженная покровительственным тоном Селии, Джозефина допила джин и сделала у себя в блокноте пометку о племянницах Уолтерс.

— Мне еще надо просмотреть множество газетных статей, — сказала она, собирая свои бумаги. — А если уж никого не разыщу, обращусь за помощью в полицию.

Селия удивленно подняла брови.

— Один из моих ближайших друзей служит в Скотленд-Ярде, и Бог свидетель, сколько раз я ему помогала. К чему иметь связи в полиции, если ими не пользоваться?

— А может, Джозефина, что-то придумаете и сами? Ведь это то, что у вас лучше всего получается. Ведь правда далеко не всегда занятнее вымысла. Я не пытаюсь вас учить — я с этим покончила двадцать лет назад, — но хотя бы для очистки совести должна сказать вам: то, что тогда случилось, не было ни слишком таинственным, ни особо впечатляющим — лишь мрачным и мерзким. Ни Сэч, ни Уолтерс не являлись какими-то яркими персонажами, а в их преступлении не имелось и следа изощренности, все действия этих женщин оказались довольно-таки бестолковыми. Если уж вы хотите писать об убиении младенцев, займитесь Амелией Дайер — та, прежде чем ее повесили, успела расправиться с четырьмя сотнями. Не пытайтесь представить Сэч и Уолтерс интереснее, чем они являлись на самом деле. Ни в том, как эти женщины жили, ни в том, как умерли, не было ничего выдающегося.

— Меня интересуют вовсе не убийства. — Джозефина была раздражена тем, что ее поучают, и еще более тем, что в глубине души она знала, что Селия права. — Меня интересуют отношения между этими двумя преступницами и почему в трудную минуту они перессорились. В вашем рассказе на прошлой неделе меня поразило то, что, даже идя на смерть, эти женщины не выказывали по отношению друг к другу ничего, кроме ненависти.

Писательница вдруг почувствовала, что теперь уже точно преступила черту: интерес к тому, что вызвало в душе собеседницы тяжкие переживания, очевидно, роднил Джозефину в глазах Селии с любопытствующей толпой, которая в прежние времена, до того как отменили публичные казни, стекалась к эшафоту на них поглазеть.

— Прошу прощения за то, что не поощряю вас должным образом. Но это не означает, что я не готова вам помочь чем только смогу. У вас есть какие-нибудь еще вопросы?

— Только один. Что случается сразу после казни? Я хочу продолжить свой роман, но понятия не имею, как все это описать.

— Тела висят один час. А потом их снимают и обмывают для того, чтобы на них взглянули следователь и присяжные заседатели.

— Присяжные заседатели?

Селия кивнула:

— Тела выставляют в гробах рядом с эшафотом; гробы, разумеется, — простые деревянные ящики. Доктор, как обычно, констатирует, что казнь проведена по правилам, и подтверждает, что смерть была мгновенной, — ну все то, что, как вы знаете, положено говорить, дабы демократическое правительство по поводу подобной процедуры не чувствовало угрызений совести. И в данном случае это утверждение было сущей правдой, но, похоже, далеко не всем так везло. — Селия умолкла, и Джозефина подумала, что она, наверное, представила себе эту сцену так, будто та произошла не далее как вчера. — И еще случилось нечто необычное. На оба мертвых тела кто-то положил по букету фиалок.

— Кто-то? И мне позволено угадать, кто именно?

— Это ваш роман, — улыбнулась Селия. — Спасибо, что вы приписали мне в нем такое мужество, но боюсь, что этот отрывок не отражает действительности. Когда наступили те самые последние минуты, я не смогла посмотреть Амелии в глаза.

— О чем же вы тогда думали?

— Я думала, Джозефина: «Господи, спасибо, что меня миновала сия участь». О чем еще можно думать в такую минуту?

Джозефина Тэй (без названия) Черновик № 1

Клеймор-Хаус, Ист-Финчли, среда, 12 ноября 1902 года

Амелия Сэч, прижимая к груди младенца, нетерпеливо поглядывала на часы, чей беспрестанный, назойливый бой сейчас единовластно царил в передней дома на Хартфорд-роуд. В последнее время ожидание, похоже, руководило всей ее жизнью: ожидание прибытия младенцев, ожидание их отбытия, ожидание очередного робкого стука в дверь, с которого все начнется сначала. Уже прошло двадцать минут со времени, указанного в телеграмме, а Уолтерс не было и в помине. Амелии иногда казалось, что она опаздывала нарочно: пусть, мол, Амелия видит, какая я незаменимая, пусть подождет и подумает, что она станет делать с этим нежеланным ребенком, если я не явлюсь.

Ребенок на руках у Амелии зашевелился и заурчал от удовольствия. Девочке было всего несколько часов от роду, а она уже чувствовала себя как дома в этом непонятном новом мире, куда малышка явилась совсем по-деловому, без особой суеты. Роды прошли легко, и не было никакой нужды вызывать местного доктора. Амелия посмотрела на девочку, чтобы удостовериться, что ей тепло в капоре и шали, которые заботливо связала ее мать. Во всей только что завершившейся процедуре была всего лишь одна неловкость: когда она подала ребенка матери для прощания, та взглянула на него с такой нежностью и таким отчаянием, что у Амелии мелькнула мысль: «Женщина передумала». Теперь в глубине души она почти желала, чтобы так оно и было.

Исходившее от ребенка тепло, как всегда, напомнило ей ощущение, которое Амелия испытала, когда впервые взяла на руки собственную дочурку. Это случилось более четырех лет назад, но казалось, произошло накануне, и теперь в ней всякий раз вспыхивала радость и гордость, когда она смотрела на свою малышку, свою Лиззи, с ее прелестными каштановыми волосами и тонкими чертами лица — миниатюрную копию самой Амелии. После стольких лет бесплодных надежд рождение дочери казалось чудом, и теперь Амелия без конца думала о ее будущем. Она ни за что не хотела, чтобы девочка хоть когда-нибудь принимала те нелегкие решения, которые пришлось принимать ей самой. Но Амелия утешала себя мыслью о том, что в результате ее дело разрасталось с каждым днем. После прихода нового монарха для женщин на нижней ступени социальной лестницы ничего не изменилось, и по-прежнему было немало тех, кто жаждал избавиться от своего позора, и если бы она им не помогала, убеждала себя Амелия, этим занялся бы кто-нибудь другой.

Помещение на Хартфорд-роуд, в котором имелось четыре комнаты, оказалось самым просторным из всех, что у нее были прежде. Здание Клеймор-Хауса выглядело превосходно и отлично подходило для родильного дома и ухода за детьми. По закону Амелия не могла держать в этом доме больше одного ребенка, но Финчли находился в той части города, куда редко заглядывали инспекторы Лондонского городского управления, не говоря уже о том, что в исполнении многочисленных правил городские власти проявляли гораздо меньше рвения, чем законодатели в их сочинении.

Правда, Амелии и скрывать-то было нечего. Когда в своем объявлении в журнале она предлагала за умеренную цену квалифицированный уход за роженицами и детьми, то писала сущую правду. За последние полтора года через ее руки прошло более двадцати женщин, и Амелия весьма удивилась бы, если бы узнала, что хоть одна из них осталась недовольна. Уверенные в том, что она их не выдаст, женщины стекались к ней со всей страны, и лучшего места им просто было не найти.

До Амелии донесся со двора шум запираемых железных ворот, но приближавшиеся к дому шаги — хотя и знакомые — были не те, которых она ждала. Входная дверь с шумом распахнулась, и муж позвал ее по имени.

— Я здесь, Джейкоб! — радостно ответила она и принялась качать заплакавшую малышку.

Но как только Амелия заметила изменившееся выражение его лица, улыбка ее погасла. Он окинул ребенка долгим, тяжелым взглядом, потом перевел его на Амелию и принялся снова натягивать пальто.

— Джейкоб, куда ты собрался? Не дури, мой милый. Ты только что пришел. Джейкоб, останься со мной. Пожалуйста!

— Сколько же раз тебе можно говорить? — Он сдерживал гнев, но этот сдержанный тон показался ей гораздо страшнее любого окрика. — Я не хочу видеть эту женщину в нашем доме, и я не хочу иметь ничего общего с тем, что вы с ней замышляете. Я говорю в последний раз, Амелия: чем бы вы ни занимались, к моему приходу с этим должно быть раз и навсегда покончено. Ты меня поняла?

Амелии на мгновение показалось, что он собирается ее ударить, и она подняла руку, чтобы прикрыть ею себя и ребенка, но муж повернулся к ней спиной и, не произнеся больше ни слова, направился к выходу.

— Так ты не хочешь иметь с этим ничего общего?! — крикнула она ему вслед. — Однако ты с удовольствием тратишь мои деньги, так ведь? И когда тебе хочется, называешь этот дом своим и устанавливаешь в нем свои законы. Но проводить в нем время со своей женой и своей дочерью ты, получается, не можешь?!

Однако обращалась Амелия уже к пустому коридору. Входная дверь с грохотом захлопнулась, и малышка тут же заплакала.

— Тихо, тихо, — нежно проговорила она, но теперь ее внимание уже больше не было сосредоточено на ребенке. Она думала о Джейкобе и о том, что остаток ночи он проведет в кабачке «Джойнерс армс», упиваясь жалостью к себе и заливая вином свое горе. Неужели для этого она прилагает все свои старания? К тому же Джейкоб напивается до полусмерти и, проболтавшись в пьяном угаре, может подвергнуть риску все ее дело. «Хорошо бы этот несчастный ребенок перестал плакать, — раздраженно подумала она, прижимая к себе крохотное тельце. — И где черти носят Уолтерс? Это она во всем виновата».

Амелия вернулась в гостиную и, не переставая что-то рассеянно бормотать ребенку, раздвинула занавески на большом полукруглом окне. Вглядевшись в темноту, она в конце улицы увидела Уолтерс, вышагивающую с таким видом, будто ей море по колено. Не исключено, что так оно и было. Возможно, для того чтобы забыться, Уолтерс выпивала или употребляла наркотики, но для их совместного дела она была идеальной партнершей. Наблюдая, как ее напарница вышагивает по тротуару, Амелия думала о том, что между ними сложились странные, ни на что не похожие отношения. Их связывала работа, которая должна была основываться на взаимном доверии, однако обе они испытывали друг к другу явную, изо дня в день растущую неприязнь. В самые тяжелые минуты жизни, вдалеке от мужа и в тревоге за дочь, Амелия чувствовала себя жертвой обстоятельств, в ловушке, из которой ей было не вырваться. И хотя она знала, что туда загнала себя сама, Амелия ненавидела за это Уолтерс, которая служила и постоянным напоминанием о ее нелегком положении, и одновременно козлом отпущения.

Амелия открыла дверь еще до того, как Уолтерс успела позвонить в колокольчик, и отступила в сторону, впуская напарницу в переднюю.

— Где вы, черт подери, шатались? — сердито зашептала Амелия. — Я же сказала: в пять.

В своем извечном наряде — коричневой накидке с капюшоном, туго затянутой у горла черной лентой — Уолтерс выглядела вполне прилично. Однако сиявшая на ее испещренном морщинами, рано состарившемся лице улыбка — Уолтерс выглядела существенно старше своих лет — казалась гротескной и совершенно неуместной. Напарница напоминала Амелии мерзких старух, наводнявших сказки, которые она читала Лиззи, и ответ Уолтерс только подтвердил это впечатление.

— Ну что значат какие-то несколько минут для малышки? — Она протянула к девочке руки.

Амелия заметила грязь у нее под обгрызенными ногтями и, скрывая отвращение, отдала ей ребенка. Амелия нуждалась в помощи и не могла быть особо разборчивой, о чем Уолтерс, конечно, знала.

Напарница поцеловала малышку в лобик, и та немедленно перестала плакать.

— Хорошенькая, — проворковала Уолтерс и рассмеялась, когда девочка выпростала ручонку и потянулась к ее лицу. — Жалко будет с нею расставаться.

— Я уже не раз вам говорила, — сердито сказала Амелия, сознавая, что невольно подражает своему мужу, — я не хочу знать, что происходит после того, как вы забираете ребенка.

Амелия, ощущая на себе неотступный взгляд Уолтерс, поспешно подошла к стоявшему в углу маленькому бюро, отперла левый верхний ящик и достала из него коробочку с деньгами. Она отсчитала и выложила на стол тридцать шиллингов, и Уолтерс тут же, бережно опустив ребенка на кушетку и не дожидаясь приглашения, сгребла со стола деньги и затолкала их в кошелек.

— Не такая уж большая плата за чистую совесть, — пробормотала Уолтерс, — при том что всю грязную работу должна делать я.

— Так мы с вами договорились.

Уолтерс подняла ребенка и закутала в толстое одеяло, которое Амелия уже держала наготове.

— Это было давно, а в последнее время дел у меня стало невпроворот. Так что вы или уж смотрите правде в глаза, или отводите глазки и давайте мне прибавку.

— Не хочу ничего этого слышать. Берите ребенка и уходите.

— Интересно, что ж мы будем делать на этот раз? — задумчиво проговорила Уолтерс, нежно поглаживая щечку ребенка. — Речка или помойка? Что тебе, малышка, больше по нраву?

Амелия отвернулась и зажала ладонями уши.

— Перестаньте! — закричала она. — Убирайтесь! Немедленно!

Раздался робкий стук в дверь, и в комнату вошла молодая женщина. Она являлась самой последней пациенткой Амелии и, судя по набухшему животу, должна была в самые ближайшие дни родить.

— Что-нибудь случилось? — Она с любопытством посмотрела на Уолтерс с младенцем в руках.

— Что вы, Ада, все в порядке, — беря себя в руки, ответила Амелия. — Возвращайтесь к себе в комнату: вам надо отдыхать.

— Вы прямо-таки сама доброта, а? — с издевкой проговорила Уолтерс, как только они остались одни. — Все время только и думаете об их состоянии. А как насчет моего состояния? Кто побеспокоится обо мне? Пока вы преспокойно спите в своей постельке, я рискую своею жизнью. И откуда мне знать, что вы меня не заложите?

— Я вас не заложу, потому что мы делаем одно дело, — ответила Амелия и сама ужаснулась правдивости своего высказывания. — А теперь уходите.

Уолтерс уже было открыла рот для какой-то реплики, но передумала и, бросив на Амелию воинственный взгляд, направилась к выходу. Амелия услышала, как хлопнула входная дверь, и тут же в комнате наверху послышались шаги: нетрудно было догадаться, что мать ребенка — все еще слабая после родов — встала с кровати и добрела до окна в последний раз взглянуть на свое дитя. «Господи, что, интересно, у нее сейчас на уме? — подумала Амелия. — Воображает ли она добрую богатую женщину, которая воспитает ее дочь, или в глубине души знает, что Уолтерс будет последней, кто прикоснется к ее тельцу?» Амелии тут же отчаянно захотелось увидеть Лиззи, и она поспешила в детскую. Как только Амелия открыла дверь, стоявшая возле окна дочка повернула к ней горящее от возбуждения лицо.

— На дворе сейчас так холодно, мамочка. Ты думаешь, пойдет снег?

— Должен пойти очень скоро. — Амелия наклонилась и обняла дочь.

Они вместе выглянули в окно, стараясь за собственными отражениями разглядеть то, что скрывала темнота двора и что таилось за окнами домов напротив, и Амелии, которая вдруг увидела себя рядом со своим невинным ребенком, показалось, что и ее лицо за последние месяцы страшно постарело. «О, если бы с возрастом разлагалась только физическая оболочка человека, а душа оставалась прежней, мир — мой мир — был бы совсем иным».

— Что это, мамочка? — Лиззи пальцем указала на пачку банкнот, оставшихся в руке Амелии после расчета с Уолтерс. Амелия забыла убрать деньги в бюро, перед тем как подняться наверх.

— Это для Рождества, — улыбаясь, ответила она.

Лиззи нахмурилась:

— Но до Рождества еще так далеко.

— О, до него всего несколько недель, и если ты будешь вести себя хорошо, они пролетят очень быстро. — Амелия крепко обняла дочь. — И я тебе обещаю: для тебя это будет такое Рождество, о котором любая девочка может только мечтать.

ГЛАВА 2

Джозефина выдернула лист бумаги из пишущей машинки и доложила к пачке на письменном столе, весьма довольная, что стопка изо дня в день растет. Вместе с тем к действительности она возвратилась с чувством облегчения. Джозефина никак не могла понять почему, но беседа с Селией внесла в ее душу какую-то смуту, и поиск причин самоубийства Лиззи Сэч в процессе работы над романом стал теперь необъяснимо тягостным.

Она встала, чтобы размять ноги, и, оглядев свою комнату, вдруг поняла, что скромный комфорт и уединенность вовсе не то, чего ей сейчас хочется. Хотелось компании. Было девять вечера, то есть в баре вполне можно провести еще пару часов, но там имелся риск быть втянутой в какие-нибудь клубные интриги, да к тому же пустые разговоры с почти незнакомыми людьми ее сейчас вовсе не привлекали. Может, ей уже пора показаться в городе и повидаться с Арчи? Время довольно позднее, и он скорее всего не будет против прервать свои дела. А если Арчи — в чем Джозефина была уверена — проявит к ее работе подлинный интерес, то неприятный осадок после разговора с Селией растворится сам собой. Но даже если Арчи не окажется на месте, то после дня, проведенного с Сэч и Уолтерс, вечерняя прогулка по Уэст-Энду, несомненно, взбодрит ее.

Она быстро переоделась и среди принесенных утром Робертом пакетов разыскала подарок для Арчи к его новоселью, а потом спустилась в бар за бутылкой вина. Для этого времени суток здесь было довольно тихо, и среди горстки сидевших в нем женщин Джозефина узнала лишь Джеральдин Эшби. Та находилась за столиком одна, и писательница с удивлением заметила, что, потеряв бдительность — как она, видимо, полагала, за ней никто не наблюдает, — Джеральдин выглядела совсем по-другому: на лице и в помине не было свойственной ей наигранной веселости. Уставившись на группку молодых медсестер, очевидно, только что вернувшихся с дежурства, она сейчас выглядела грустной и отстраненной. Но лишь только Джеральдин почувствовала на себе чей-то взгляд, как на лицо мгновенно вернулась ее маска.

— Джозефина! Слава Богу! — воскликнула она, подходя к бару. — Здесь сегодня как в морге. Вы ведь выпьете со мной по рюмочке?

— Простите меня, Джерри, но никак не могу. Я заглянула, только чтобы купить бутылку вина. — Джозефина выбрала одно из вин в списке и стала ждать, когда бутылку принесут из погреба. — Кстати, о чем вы так задумались? Казалось, вы унеслись мыслями невесть в какие края.

— Ну, знаете, целая стайка хорошеньких девушек в форме… Это так притягательно. — Замечание было совершенно в духе Джеральдин, но, судя по тому, что было написано на ее лице минутой ранее, флиртом тут и не пахло. — Кстати, о притягательности. Раз вы уносите с собой бутылку хорошего вина, то, должно быть, отыскали вашего тайного поклонника. Я права?

— Не уверена, но есть лишь один способ выяснить это, — с улыбкой сказала Джозефина. — Расскажу вам завтра.

Безоблачная ночь была хоть и хороша, но холодна, и Джозефина, закутавшись в меха, торопливо шагала по Оксфорд-стрит к Чаринг-Кросс-роуд. Новая квартира Арчи находилась на Мэйден-лейн, и Джозефине показалось забавным, что обе его кузины, Ронни и Леттис, узнав о его удачной находке, тут же сняли в этом же доме оставшиеся три квартиры для себя и своей домоправительницы миссис Снайп. Вряд ли новое жилье станет уединенным холостяцким логовом, на которое Арчи рассчитывал, но скучать ему уж точно не придется. На перекрестке Крэнбурн-стрит и Лонг-Экр Джозефина на минуту остановилась взглянуть на расположенный на Сент-Мартинс-лейн Новый театр, где за последние полтора года поставили три ее пьесы. И тут же почувствовала невероятное облегчение от того, что сейчас, будучи в Лондоне, она не обязана ни ходить на премьеры своих пьес, нигде бы то ни было рекламировать их. «В эти дни огни рампы приветствуют Шекспира», — подумала Джозефина, увидев вывешенную перед входом в театр огромную рекламу «Ромео и Джульетты», и на душе у нее стало радостно: она теперь может преспокойно сидеть в зале и наслаждаться творениями других авторов.

В доме напротив Нового в пошивочной мастерской сестер Мотли все еще горел свет. Из опыта Джозефина знала, что Ронни и Леттис останутся там далеко за полночь, пытаясь втиснуть подготовку к гала-представлению в «Клубе Каудрей» меж прочих своих работ для театральных постановок. Она чуть было не поддалась соблазну заглянуть к ним на минуту, но тут же сообразила, что о коротких беседах с сестрами Мотли не могло быть и речи. Поэтому Джозефина, сокращая путь, свернула на Гаррик-стрит и ускорила шаг.

Мэйден-лейн была узкой улочкой, тянувшейся параллельно Стрэнд, по которой можно коротким путем пройти с Бедфорд-стрит к Ковент-Гардену. Джозефина шагала по булыжной мостовой мимо ресторанчиков, на время притихших перед предстоящим нашествием театральной толпы, и вскоре обнаружила, что дом, который она искала, находится по соседству со служебным входом в Театр водевиля. Дом этот был вытянут в высоту, и она, к своему удовольствию, обнаружила, что, хотя все здание погружено во тьму, в окне верхнего этажа горел свет. Так как рядом со звонками не стояло никаких имен, Джозефина нажала все подряд и стала ждать.

Через пару минут сверху по лестнице загрохотали шаги, дверь распахнулась, и писательница оказалась лицом к лицу с разъяренным Арчи.

— Джозефина! — Раздражение на его лице мгновенно сменилось радостью. — Я думал, ты приедешь в Лондон только к выходным. Какой приятный сюрприз!

— Если я некстати, то долго не задержусь. — Она поцеловала его. — Когда ты открыл дверь, мне не показалось, что ты жаждешь принимать визитеров.

— Глупости! Я подумал, что это Ронни. Та за последние две недели пять раз забывала свои ключи, и, клянусь, она это делает исключительно для того, чтобы я не терял формы. — Арчи впустил Джозефину в подъезд. — Просто замечательно, что ты пришла. Почему ты поменяла планы?

— Мне нужно кое-что разузнать для моей новой книги, — сказала Джозефина как можно более небрежным тоном в надежде, что Арчи не спросит, сколько дней она уже в Лондоне. — Я подумала: почему бы мне не приурочить мою поездку к гала-представлению в нашем клубе на следующей неделе? А теперь, раз уж я здесь, мне просто не терпится увидеть твое новое логово.

— Только не ожидай слишком многого: ничего особо привлекательного в нем пока нет. Мебель еще не прибыла, и я пока даже не распаковал вещи, но тебя посажу на самый комфортабельный ящик. — Арчи взял протянутую ему бутылку и с одобрением посмотрел на этикетку. — Думаю, тебе придется подождать, пока я разыщу приличные бокалы: такое вино мы из кружек пить не будем.

Джозефина поднялась вслед за Арчи и, преодолев три лестничных пролета, оказалась на верхнем этаже.

— Ронни и Леттис работают сегодня допоздна? Я проходила мимо их студии и видела в окнах свет.

— Ну, кто-то там наверняка остался. Они сейчас завалены работой и, как ты догадываешься, без конца ворчат о дополнительной помощи и сверхурочных часах. Но сегодня вечером сестренки отдыхают. У Снайп день рождения, и они повели ее смотреть «Ромео и Джульетту».

— Повезло ей. Я уже жду не дождусь, когда смогу увидеть этот спектакль.

— Гм, я не уверен, что Снайп мечтала его увидеть. Когда она уходила сегодня вечером, то бубнила, что для того, чтобы посмотреть, как две семьи между собой грызутся, ей в театр ходить не надо и на ее билет ни к чему было тратиться. Правда, после театра они идут на ужин.

Джозефина рассмеялась:

— Я думаю, этот спектакль покорит даже Снайп. Пегги в роли Джульетты должна быть изумительна. Но если Лидия спросит мое мнение, я скажу ей, что она ужасна. Лидия до сих пор не простила Джонни, не давшего ей эту роль, а учитывая, что жизнь ее сейчас довольно-таки пуста, подобное пренебрежение не может не ранить.

— Неужели Лидия до сих пор не завела себе очередную девочку?

Замечание Арчи было довольно беззлобным и не лишенным основания. Репутация у Лидии была, можно сказать, легендарная: она быстро завоевывала новых любовниц и так же быстро расставалась с ними. Лишь однажды ее отношения с женщиной приняли серьезный оборот, но год назад они оборвались при весьма тягостных обстоятельствах, в которых оказалась замешанной и сама Джозефина.

— Мне кажется, Лидия надеется, что они с Мартой снова будут вместе, — заметила Джозефина, входя в квартиру. — Лидия никогда и ни с кем не была так счастлива, как с Мартой.

— Выходит, ей от Марты пришли какие-то вести?

— Насколько мне известно, нет.

Пока Арчи искал в своей крохотной кухне бокалы, достойные принесенного ею вина, Джозефина направилась в гостиную. Хаос в ней был еще похлеще того, что описал Арчи, но груды беспорядочно разбросанных ящиков — некоторые уже наполовину распакованные — все же не могли скрыть, до чего хороша была комната. Очевидно, Джозефина явилась к Арчи в разгар его работы. Он приспособил большой ящик из-под книг под письменный стол, а другой, поменьше, — под табуретку; на столе, рядом с пачкой папок и бумаг, стояла нетронутая кружка с кофе, а возле нее в пепельнице дымилась сигарета. Джозефина невольно бросила взгляд належавшие на столе черно-белые фотографии, и когда поняла, на что именно смотрит, отступать уже было поздно. На постели лежала босоногая темноволосая женщина лет сорока, шея ее была затянута чем-то похожим на шелковый чулок. За него, казалось, зацепилась отходившая от ее джемпера кисточка. На шее и вокруг горла виднелись синяки. На подушке в нескольких дюймах от головы женщины лежала тонкая ортодонтическая пластинка, скорее всего выпавшая у нее изо рта во время борьбы.

— Черт! — выругался появившийся в дверях Арчи. — Я и забыл, что не убрал их. — Поставив на коробку бокалы, он поспешно собрал бумаги. — Прости, тебе этого видеть не надо было.

— Сама виновата, что посмотрела. — Джозефина с трудом приходила в себя. — Бедная женщина. Что с ней случилось?

— Пока непонятно. Горничная нашла ее задушенной в квартире на Пиккадилли. Эта женщина должна была кому-то гиней сорок за какие-то меха, и поговаривали о том, что, возможно, она покончила с собой, но Спилсбери уверен, что произошло убийство. Один из соседей слышал, как накануне она ссорилась из-за денег с каким-то мужчиной.

— А вы знаете, кто он?

— Кандидатов более чем достаточно: эту женщину семьдесят четыре раза судили за проституцию.

— Теперь я понимаю, почему ты до сих пор не распаковался.

Джозефина подошла к стоявшему возле камина ящику и в раздумье присела на него. Камин уже готов был к растопке — похоже, он оказался единственным местом, до которого в этой комнате допустили миссис Снайп, — и Арчи бросил Джозефине коробок спичек, чтобы она зажгла огонь.

— Это еще далеко не все. — Арчи аккуратно откупорил бутылку. — На подходе еще три дела, не говоря уже о всякой дополнительной бумажной работе. После выборов всегда одна и та же история: народ хотят уверить, что он может спать спокойно, и потому процедурам и проверкам нет конца, а в конечном счете все возвращается на круги своя. — Арчи вздохнул и указал на ящики. — До этой кучи дело дойдет еще не скоро. Я с месяц подожду, и те вещи, что мне за это время не понадобятся, буду считать лишними. Таким образом, все нераспакованные ящики я просто отдам нуждающимся. Ну что, пусть вино немного подышит?

Джозефина кивнула и взяла в руки оба бокала, в то время как Арчи придвинул к огню еще один ящик.

— Тебе помочь? — спросила она, оглядывая царивший в комнате хаос.

— О нет! Давай лучше выпьем. Я здесь провожу настолько мало времени, что, порядок тут или хаос, мне совершенно безразлично.

— Ну тогда открой вот это. — Джозефина подала ему плоский прямоугольный пакет. — По крайней мере на стенах у тебя полный порядок и есть шанс, что это ты все же увидишь.

Арчи, заинтригованный, развернул коричневую оберточную бумагу и восторженно уставился на картину — изящную акварель, изображавшую окруженное лесом озеро и дом, точь-в-точь такой, как его дом в Корнуолле, где прошлым летом они с Джозефиной недолго пожили. Помимо того что сюжет картины имел для Арчи особую значимость, акварель сама по себе была необыкновенно хороша: художник — подобно всем талантливым акварелистам — придал изображению на картине обманчивую простоту. Небо и поверхность воды на ней написаны широкими, размашистыми мазками, а на их фоне контрастом выделялись тонко выписанные деревья. И, снова разглядывая картину, Джозефина подумала, что, наверное, глядя на нее, она почувствовала бы очарование этого места, даже если бы никогда прежде его не видела.

— Лоу Пул! — воскликнул Арчи. — Где же ты такое, черт подери, раздобыла?

— Я получила картину еще там. — Джозефина очень обрадовалась, что акварель Арчи понравилась. — В эти края в отпуск приехал художник, и всякий раз, как я оправлялась гулять к озеру, я его там встречала. Я видела, как он написал не менее пятнадцати акварелей, и стала приставать к нему с просьбой продать мне хотя бы одну. В конце концов он согласился — наверное, просто чтобы от меня отвязаться. А сегодня днем мне принесли картину из мастерской, где ее вставили в раму. — Джозефина внимательно изучала выражение его лица, пока он разглядывал картину, догадываясь, что сейчас Арчи, наверное, думает о трагических событиях, случившихся на этом самом месте всего несколько месяцев назад. — Я подумала, что эта акварель напомнит тебе о том, как там красиво, — мягко добавила она, — и сотрет кое-какие малоприятные воспоминания.

— Спасибо, — тихо сказал он, бросая на нее беглый взгляд. — Она прекрасна. — Арчи встал и приложил картину к стене, где предыдущий жилец весьма предусмотрительно оставил вбитый крюк. — Может быть, над камином? Как ты думаешь? — Джозефина кивнула, и он, повесив картину на стену, поднял бокал с вином. — За спокойную, приятную зиму!

— С удовольствием.

— А теперь расскажи мне о своей новой книге.

Джозефина закурила предложенную Арчи сигарету, после чего он стал внимательно слушать ее рассказ о преступлениях Сэч и Уолтерс и о том, как ее собственная жизнь оказалась связанной с судьбою дочери Амелии Сэч.

— Ты когда-нибудь слышал об этом деле? — спросила она Арчи, закончив свое повествование.

— Нет, не слышал. Но такого рода преступления мне знакомы и я знаю о Дайер. Ее дело затмевает все остальные хотя бы по количеству убитых. Занятно, что ты сейчас о них заговорила, — эта тема становится весьма важной. Правительство вплотную собирается заняться губителями младенцев.

— Что?! Это все еще продолжается?

— Еще как! Министр внутренних дел только что объявил о создании нового комитета для расследования дел о приемных детях. Подожди-ка минутку. — Арчи поднялся, порылся в пачке газет и подал ей вышедший во вторник номер «Дейли мейл». — Вот смотри: «Правительство идет в атаку на губителей младенцев». В наши дни это, конечно, делается по-другому — в основном детишек продают в страны, где брать ребенка на воспитание не дозволено законом, но суть все та же — нажиться на нежеланных детях. — Пока Джозефина читала статью, Арчи снова наполнил бокалы. — Какой же будет эта книга? Художественное описание дела Сэч и Уолтерс или современная его версия?

— Я пока не решила. Все это настолько не похоже на то, о чем я писала в последнее время, что роман не принял еще никаких определенных очертаний. Пожалуй, это больше всего похоже на моего «Кифа». Я хочу написать историю преступления, не превращая ее в детективный роман, то есть эта новая книга будет несколько напоминать мою первую, но только она будет основана на реальных событиях. Как бы то ни было, завтра я собираюсь перечитать все возможные репортерские отчеты о суде в газетах и узнать о Сэч и Уолтерс что только можно, но главное, что меня интересует, — каким образом преступления этих женщин отразились на окружавших их людях. После знакомства Сэч с Уолтерс последовала цепь событий, которая не оборвалась с их казнью. В эти события было вовлечено множество людей: их родные, матери младенцев, люди, следившие за ними в тюрьме. Множество людей, которых ничто, кроме этих двух женщин, не связывало, и чья жизнь благодаря им изменилась бесповоротно. Посмотри на то, что случилось с Элизабет Сэч, а ведь это произошло через пятнадцать лет после казни. Не думаю, что я бы взялась за такую книгу, если бы собственными глазами не увидела, какие нити тянутся за преступлениями.

— Занятно. Похоже, что твой роман начинается с того, чем большинство романов заканчиваются.

— Пожалуй, что так, — улыбнулась Джозефина. — Я, кажется, только сейчас сама это поняла. В детективных романах не так часто можно прочесть о последствиях происшедшего — о том, что жизнь продолжается, и о том, как именно она продолжается. Или о том, что она не продолжается — как в случае с Лиззи. — Джозефина поставила на минуту бокал и подбросила угли в камин. — Я рада, что тебя заинтересовала эта идея. После разговора с Селией у меня уже стали зарождаться сомнения. Она не очень-то меня поддержала.

— Селия… Знакомое, между прочим, имя. И не только потому, что она была одной из тюремных надзирательниц.

— Селия много занимается благотворительностью. Ее имя без конца мелькает в газетах. Она теперь важная птица.

Арчи рассмеялся тому, с какой явной неприязнью Джозефина это сказала.

— Как ни странно, но я не из тех, кто, взяв в руки «Таймс», сразу же лезет в светскую хронику.

— И я тоже. Но Селия сказала мне, что вызвала в «Клуб Каудрей» кого-то из ваших, поэтому тебе, наверное, и знакомо ее имя. Правда, я не думала, что дело настолько серьезное, чтобы им занимался инспектор.

— A-а, вспомнил: анонимные письма. Я был уверен, что слышал ее имя совсем недавно.

— Письма?!

— Ну да. Прости, я не должен был о них упоминать, но решил, что ты уже и так об этом знаешь.

— Я ничего не знаю про анонимные письма. Селия сказала мне, что речь идет о воровстве.

— Да, и воровство тоже, но ты права — к нам такого рода дела не относятся. Однако мерзкие письма людям с положением и репутацией — это уже совсем другая история. Жена главного констебля тоже член вашего клуба.

— А что же мерзкого в этих письмах?

— Ну, правильнее было бы назвать их злобными. Речь в них не идет о насилии или угрозах, но они ранят людей в самое больное место, да так искусно. Подобные письма получили уже четверо из сотрудников клуба и членов совета, включая и саму мисс Бэннерман.

— А письма эти посланы предположительно членом клуба или кем-то из посторонних?

— Мы этого пока не знаем, и я не могу вдаваться в подробности, но из писем явствует, что тот, кто их писал, хорошо знал тех, кому они адресованы, и выбор жертв был не случаен.

— Неприятная история. Селия сказала мне, что между медсестрами и остальными членами клуба существуют какие-то трения. Интересно, эти письма как-то с ними связаны?

— Возможно. Но тебе волноваться не о чем — обычные члены клуба писем не получали, только те, кто участвует в руководстве. Ты ведь ничего такого не получала?

Джозефина решила ничего не скрывать:

— Ничего такого не было… только какая-то загадочная гардения, и тот, кто ее послал, скрыл свое имя.

— Что?! — воскликнул Арчи с наигранным возмущением. — Кто-то посмел приветствовать твое прибытие в Лондон раньше меня?! Ну ничего, я уже бегу за букетом.

— Подожди хотя бы, пока гардения завянет: моя комната для цветочного магазина слишком мала. — Джозефина допила вино. — Я, пожалуй, пойду. Уже поздно, а завтра придется все утро провести в Британском музее.

— Я провожу тебя, если, конечно, ты не хочешь ехать на такси.

— Нет, давай пройдемся.

Они вышли на улицу и двинулись в сторону Лестер-сквер. Джозефина взяла Арчи под руку и с удовольствием отметила, что независимо от того, сколько времени они не виделись, рядом с ним ей теперь находиться легко. А ведь так было далеко не всегда. Когда возлюбленный Джозефины, ближайший друг Арчи, погиб в битве на Сомме, Арчи винил в этом себя. И последующее его отдаление, и невозможность настоящего понимания друг друга еще раз доказывали, что война еще долго продолжает ранить тех, кому удалось ее пережить. Джозефина знала, что их отношения никогда не будут простыми — ни ей, ни ему такие отношения небыли свойственны, — но они научились с этим мириться и полагались на взаимную честность и то понимание, которого ни в ком другом не находили.

— Интересно, почему Селия ни словом не обмолвилась об этих письмах? — спросила Джозефина, когда они проходили мимо запоздалых гуляк на Пиккадилли.

— Наверное, для нее нет ничего более зловещего, чем потеря репутации клуба. Не забывай: ты не только ее знакомая, но и член этого самого клуба. А зачем волновать их, этих членов? Благополучие клуба — ее забота, а его члены платят деньги за охрану своих личных интересов и за то, чтобы их жизнь не становилась всеобщим достоянием. Селии меньше всего нужно, чтобы подобного рода новость разнеслась по всему свету, особенно учитывая предстоящее на будущей неделе гала-представление. Уж оно-то привлечет к себе внимание публики — можешь не сомневаться.

— Ты ведь со мной на гала-представление пойдешь, правда?

— Конечно, пойду, хотя меня уже от него тошнит. Когда бы ни увиделся с Ронни или Леттис, ни о чем другом говорить с ними просто невозможно.

— Для клуба это невероятная удача — заполучить Ноэла и Герти,[2] не говоря уже о том, что «Сегодня вечером в восемь тридцать» в Лондоне еще никто не видел.

— Кажется, какая-то родственница Ноэла член «Клуба Каудрей»?

— Его тетя. Ноэл согласился прийти к нам из-за нее, однако при условии, что часть собранных денег пойдет на «Актерский приют». Он глава приюта и, судя по всему, относится к своей должности всерьез. Полагаю, это станет очередным камнем преткновения — медсестрам теперь денег достанется еще меньше.

— Может получиться весьма забавный вечер: благотворительность, из-за которой люди готовы перегрызть друг другу глотки, анонимные письма… Это, пожалуй, позанятнее Ноэла в очередной сочиненной им для себя лакомой роли.

Джозефина игриво хлопнула Арчи по плечу:

— Пожалуйста, не изображай из себя циника. Мы ведь смотрели с тобой «Частную жизнь», и тебе эта пьеса очень понравилось. Больше того, я помню, как после спектакля, на вечеринке, когда с тобой заговорила Герти, ты просто онемел от благоговения, и мы все слышали, как гремели кусочки льда в ее бокале, который она попросила тебя подержать.

— Хорошо, хорошо. — Арчи поднял руки, сдаваясь, и они ступили на Кавендиш-сквер. — Я действительно питаю слабость к мисс Лоуренс, но на вечере постараюсь держать себя в узде. — Они остановились у входа в клуб. — Послушай, я пока не знаю, буду ли свободен в выходные, но мне бы хотелось с тобой повидаться. У тебя уже есть на эти дни планы?

— Только еще немного поработать да заглянуть к девочкам, чтобы померить платье, которое они мне сшили к гала-представлению. Я даже толком не ведаю, что это за платье, но они уже соорудили для меня множество всяких нарядов и теперь наверняка знают, что мне по вкусу.

— Я его видел и думаю, ты не будешь разочарована. Позвонить тебе, когда я точнее узнаю о своих планах на уик-энд?

— Позвони. В «Одеоне» идет новый фильм Хичкока, можем пойти посмотреть.

— Отлично. Только не исключено, что я позвоню в последнюю минуту.

— Это не важно, я почти все время буду в клубе.

— А меня в него пустят, если я явлюсь не по делу?

— Только если я за тебя поручусь, так что ни слова больше о Гертруде Лоуренс.

Джозефина поцеловала его на прощание и взбежала по ступеням крыльца в клуб в гораздо лучшем настроении, чем когда из него уходила. Лифт по-прежнему не работал, и писательница стала нехотя подниматься по лестнице, размышляя о том, как стыдно стало бы за нее Селии Бэннерман, если бы она увидела, что Джозефина остановилась на втором пролете, чтобы отдышаться, — выпускницам Энсти, даже стоявшим на пороге среднего возраста, задыхаться было не положено.

Пристыженная, она поспешила на третий этаж, где с удивлением обнаружила, что дверь в ее комнату приоткрыта. В комнате горел свет, хотя Джозефина была уверена, что, уходя, его погасила, и она тут же вспомнила о злобных письмах, которые лежали в квартире у Арчи, но, как ей еще недавно казалось, не имели к ней никакого отношения. Джозефина осторожно приоткрыла дверь чуть шире. На ее письменном столе горела лампа, а возле кресла стояла девушка — та самая, что уронила на землю ее покупки, — и водила глазами по страницам, оставленным Джозефиной перед уходом рядом с пишущей машинкой.

— Что вы здесь делаете в такое позднее время? — спросила писательница с облегчением и одновременно с некоторой досадой.

Девушка подпрыгнула словно ошпаренная и уронила страницы на пол. Когда она повернулась к Джозефине, лицо у нее было заплакано.

— Простите меня, мисс. Я вам принесла ту вазу, которую вы просили, и я… Я только… — Не в силах сдержать слезы, девушка, проскочив мимо Джозефины, побежала по коридору к лестнице.

Писательница, все еще не оправившись от случившегося, бегло оглядела комнату — убедиться, что все на месте, — и наклонилась, чтобы собрать с пола рассыпавшиеся листы.

Она сложила их по порядку, заметив на последних страницах расплывшиеся чернила. «Именно эти страницы, наверное, и расстроили Люси», — подумала Джозефина, сердясь на себя за то, что оставила работу у всех на виду, и на девушку — за то, что она читала чужие для нее бумаги.

А может быть, в клубе еще что-то случилось? — внезапно встревожилась Джозефина. Она поспешила к главной лестнице в надежде вернуть Люси и поговорить с ней, но девушки и след простыл.

ГЛАВА 3

— Проклятая благотворительность! — Ронни захлопнула за собой дверь и тяжело оперлась на нее, точно спасалась от диких зверей. — Хотя, как говорится, благотворительность начинается с твоего собственного дома, но я не обязана вариться в ней с утра до ночи. Я не понимаю, почему мы так себя истязаем.

Леттис оторвала взгляд от эскиза, над которым работала, и принялась усердно полоскать кисточку в стоявшем у нее на столе стаффордширском кувшине — с отбитыми краями и отколотой ручкой, как и большинство коллекционируемых ею антикварных вещей.

— Веселей, милочка! — задорно воскликнула она. — Дело уже подходит к концу.

— Я знаю, что мы почти закончили костюмы, но кто-то… — Ронни бросила колкий взгляд на сестру. — Кто-то согласился сшить вечерние платья для благотворительниц и всю прибыль пожертвовать на благие дела. И теперь мы должны не только обшить всех, кто организует этот дурацкий вечер, но и весь чертов «Клуб Каудрей».

Леттис посмотрела на нее с молчаливым упреком.

— Я знаю, что женщин всего лишь восемь, но ощущение такое, будто это целый клуб.

— Не восемь, милочка, а семь. Джозефина не в счет. Так приятно будет с ней повидаться.

— Конечно, приятно. Только я не понимаю, как она может неделями жить на Кавендиш-сквер бок об бок с этими ведьмами.

— В этот раз Джозефина все равно не могла бы остановиться в нашем доме — здесь такой хаос, а на Мэйден-лейн еще того хуже. Она говорит, что в клубе ей намного удобнее.

— Удобно-то удобно, но такое скопище дам… — Ронни передернуло. — Обстановка там явно нездоровая. К тому же все они такие занудные. На примерках я едва не засыпаю. А примерки эти, кстати, ты нам из-за своего мягкосердечия и подсуропила.

— Я подумала: сшить им платья — благородный жест, — оправдывалась Леттис и, чтобы провести тонкую линию, облизнула кончик кисточки. — В конце концов, помочь медсестрам — доброе дело. К тому же члены комитета трудятся как проклятые, чтобы собрать для них деньги.

— Задницы просиживают, а не трудятся! Дуют шампанское и сплетничают!

— Я уверена, что они не только готовятся к вечеринкам…

— Конечно, нет. Два раза в год они меняют свои модные наряды на комбинезоны и воображают себя простыми работницами. Господи помилуй! — Ронни в отчаянии воздела руки к небу. — Я вовсе не против благородных жестов, но зачем же из-за них надрываться? — Она плюхнулась на стул и закурила сигарету. — Отдохнуть нам удастся, лишь когда мы замертво свалимся от усталости, верно? А ведь до Рождества еще надо подготовиться к балету Венди, и мы еще даже не приступали к «Горьким плодам», а режиссер может вот-вот попросить нас показать ему эскизы. Похоже, мы вообще забыли, что работаем в театре. Скоро Селия Бэннерман и Эмми Коуард в шелках и шифоне торжественно прошествуют к банку, чтобы положить туда денежки, а весь наш бизнес полетит к чертям собачьим.

— Ронни, голубушка, Бог с тобой! Не надо преувеличивать.

Раздался стук в дверь, и, не дожидаясь приглашения, в комнату просунулась хорошенькая черноволосая девушка — чья внешность скорее подходила для киноэкрана, чем для работы за швейной машинкой, — и Леттис, довольная тем, что может отдохнуть от тирад Ронни, приветливо ей улыбнулась:

— Что такое, Марджори?

— Миссис Ридер говорит, мисс, что у нас кончился черный стеклярус. И еще: только что позвонили из клуба и спросили: где образцы для аксессуаров. Вы, видно, сказали, что кто-то из нас занесет их на Кавендиш-сквер. Хотите, чтобы я убила сразу двух зайцев?

— Только в том случае, если мне самой дадут выбрать этих зайцев, — саркастично улыбнулась Ронни.

— Не обращайте на нее внимания. Сделайте это, пожалуйста, — сказала Леттис. — Это будет очень кстати. Правда, в «Дебенемсе» нам может понадобиться кое-что еще. Подождите минут пять, и я дам вам список.

Когда Марджори закрыла за собой дверь, Ронни возмущенно вскинула брови.

— Так я преувеличиваю?! Аксессуары? Да им стоит только щелкнуть своими элегантно наманикюренными пальчиками, и мы тут как тут. А для чего? Для самовосхваления полдюжины пресыщенных дам, которые не знают, на что им потратить свободное время и лишние деньги. Признайся: ты ведь знаешь, что я права. — Ронни поднялась со стула и заглянула сестре через плечо. — Боже мой, это просто здорово! — воскликнула она, восхищаясь тонкостью почти законченного эскиза. — Мы ведь это никому не отдаем, правда?

— Конечно, нет. — Леттис вырвала толстый лист бумаги из блокнота и помахала им в воздухе, чтобы высохла краска. — Пока ты тут разглагольствовала, я трудилась. — Она, самодовольно улыбаясь, протянула этот лист Ронни. — Похоже, что балет Венди продвигается без твоего участия. — Леттис, насладившись вспыхнувшим на лице Ронни изумлением, продолжила: — Как бы то ни было, благотворительность не всегда бескорыстна: мы взяли Марджори из тюрьмы на поруки, а она оказалась самой лучшей швеей из всех, что у нас когда-либо работали.

— Хорошо, хорошо, тут я с тобой абсолютно согласна. Но перевоспитание и интриги со сбором денег — две совершенно разные вещи. Я горжусь тем, что мы дали Марджори возможность начать новую жизнь и она уже не та нахальная девица, что в свое время явилась к нам в дом.

Леттис рассмеялась.

— Я уверена, что в том месте, откуда она пришла, без нахальства не обойтись. В любом случае я с удовольствием знакомлюсь с теми, кто мне по душе. — Она встала и подошла к стеклянной перегородке, отделявшей основную пошивочную мастерскую от маленькой художественной студии, в которой бок о бок трудились сестры. — И похоже, другим девушкам она тоже понравилась. Поначалу я думала, что они примут ее в штыки, но Марджори мгновенно освоилась. Трудно поверить, что она у нас работает всего полгода.

Ронни погасила сигарету и встала рядом с сестрой у стеклянной перегородки.

— Трудно поверить, что у нас все это есть. — Она обвела взглядом комнату, полную погруженных в работу женщин, трудившихся на пользу большого и успешного дела. Бизнес сестер теперь располагался в двух домах на Сент-Мартинс-лейн, и в нем уже было занято шестьдесят человек, включая тридцать швей, работавших на полную ставку. — За последние полтора года случилось невероятное, правда? Сначала «Гамлет», потом «Ромео» — такого спроса на нас никогда еще не было. С Джонни нам здорово повезло.

— И с Джозефиной тоже. Если бы не успех ее «Ричарда из Бордо», я не уверена, что мы бы сейчас с тобой наслаждались подобной независимостью.

Они принялись наблюдать, как их главная закройщица учила одну из новеньких кроить из тонкого, необыкновенной красоты крепа, подбадривая ее, когда та ошибалась, а потом терпеливо объясняя все с самого начала.

— Посмотри на Хильду, — любовно проговорила Ронни. — Помнишь, как она учила нас кроить и шить одежду? Хильда была племянницей деревенской портнихи, а мы не знали, с какой стороны браться за иголку. Кто мог бы тогда подумать, что мы добьемся подобного успеха?

— И я благодарю Бога, что Хильда все еще получает от работы такое же удовольствие, как и мы. Наверное, сейчас мы могли бы нанять любых закройщиц и любых мастеров, но, честное слово, мне кажется, если Хильда уйдет, наше дело развалится.

— Тогда будем молиться, чтобы она не ушла. И если благодаря нашей хорошей работе нам будет везти, как и прежде, мы сможем себе позволить кое-кому сшить платья и бесплатно. Шли эту девицу с образцами немедленно!

Леттис записала на листе бумаги все, что надо купить, и со списком в руке вошла в мастерскую.

— Попросите записать все это на наш счет. — Она отдала Марджори в руки пачку разноцветных лоскутов, чтобы та их рассортировала. — Отвези образцы в клуб, отдай их мисс Бэннерман и еще передай ей это письмо. У нас осталось всего несколько дней на переделки, так что, если можно, пусть она пришлет двух-трех женщин на примерку уже сегодня после полудня — тогда это ускорит дело. Но не задерживайтесь — у нас сегодня еще полно работы. Поезжайте на автобусе и вернитесь сюда не позже полудня.

— Заплатите за проезд и не забудьте вернуть сдачу, — подмигивая, крикнула ей Ронни. — Знаем мы вашего брата.

— Если бы вы, мисс, действительно знали, вы бы сгорели от стыда, — тоже подмигнув ей, добродушно ответила Марджори. — Скоро увидимся… если, конечно, меня кто-нибудь не переманит.


Марджори прошла по коридору к задней комнатушке, где девушки держали верхнюю одежду, и принялась рыться среди оставленных здесь утром пальто и шарфов в поисках своего скромного пальтишка. Какой только одежды тут не было: все стили и фасоны за последние двадцать лет, а то и больше. Сестры Мотли платили девушкам щедро, но те, купив однажды хорошее пальто, все же не могли себе позволить сменить его на новое только ради моды.

Эта одежда всевозможных форм и размеров напомнила Марджори ее последний день в тюрьме. Она шла вдоль открытых кабинок с одеждой для «выписки» отсидевшим срок, шла к собственной кабинке мимо нарядов, которым могла бы позавидовать любая распродажа ношеных вещей в Лондоне: юбки, нижние юбки, домашней вязки свитера, одни наряды невообразимо ярких цветов, другие — тусклые и выцветшие, одни — старые и в пятнах, другие — модные и почти не ношенные. Ее взгляд скользил от одной будущей жизни к другой, и наряды в этой жизни имели важное значение потому, что женщины возвращались к своему прошлому «я». Их больше не будут, как это принято в «Холлоуэе», причесывать под одну гребенку — после освобождения они смогут вернуть себе не только индивидуальность, но, возможно, и женственность.

Марджори нашла свое пальтишко, туго затянулась ремнем и вдруг вспомнила, как после последней отсидки в одной из кабинок увидела хорошенькую шубку: из нее уже вынули нафталин, и она выглядела как новенькая. Рядом на вешалке находилось черное крепдешиновое платье, а ниже на скамье располагались выстиранные и аккуратно сложенные черные шелковые трусы, чулки и бледно-розовый бюстгальтер. Марджори на мгновение замерла, завороженная непривычного вида одеждой, пытаясь вообразить прикосновение этого тонкого белья к собственной коже. К какой бы она возвращалась жизни, если бы ей принадлежали такие вещи? Но не успела ответить на свой вопрос, поскольку надзирательница резко подтолкнула ее вперед, к самым последним в ряду кабинкам, и она уже снова была Марджори Бейкер — одна из самых ярких личностей в здешней тюрьме и ничем не примечательное существо за ее воротами. Вид собственной одежды мгновенно рассыпал в прах все ее иллюзии, если таковые еще у нее оставались. В ее кабинке в вешалке никакой нужды не имелось: потертая шерстяная кофта, подаренная кем-то старая юбка, растянутые чулки, заштопанные и снова порванные — прямо как ее жизнь, — все это было свалено в бесформенную кучу на стуле. Марджори забрали в «Холлоуэй» зимой, а сейчас на дворе стоял май, но никто из ее домашних не позаботился принести одежду, более подходящую для весенней погоды, а согласиться на вещи из тюремного благотворительного магазина ей не позволяла гордость.

Стряхнув воспоминания, Марджори взяла в руки пакет и конверты, но в последнюю минуту заметила торчащую из чьего-то кармана помаду, положила пакет на пол и накрасилась. Она могла бы вытащить из чужих карманов парочку шиллингов, но подумают скорее всего именно на нее. К тому же у Марджори никогда не хватало духа воровать у своих. Она внимательно посмотрела на отражение в маленькой пудренице, которую кто-то любезно оставил на виду, и положила помаду на место.

Даже через полгода после освобождения Марджори никак не могла выбросить из головы воспоминания о поразившей ее тогда одежде. В этом-то, как говаривала мать, и была ее беда, и она знала, что мать не ошибалась. Марджори никогда не довольствовалась тем, что имела. Ей всегда хотелось большего.

«Правда, до недавнего времени у меня ничего такого и не имелось, чем можно было бы довольствоваться», — подумала она, осторожно спускаясь по железной лестнице, выходившей к расположенному позади дома мощенному булыжником внутреннему дворику. Марджори выросла на Кэмпбелл-роуд, что было не самым удачным вступлением в жизнь — стоило об этом упомянуть любому работодателю, и шансов получить работу у тебя как не бывало. В доме номер тридцать пять жило семь семей; Бейкеры занимали комнату на верхнем этаже напротив семьи точильщика ножей. В их трущобе не имелось ничего особенного — такими была усеяна вся их улица. И в мае, вскоре после того как Марджори вышла из тюрьмы, она вволю посмеялась, увидев, как на их улице к очередному празднику откуда-то вытащили и водрузили старое, скроенное из простыни знамя с надписью «Бедные, но преданные». Оно висело среди потрепанных флажков и выцветших национальных флагов, и Марджори, глядя на него, думала: «Преданные кому? Королю, который понятия не имеет об их существовании? Или общинной жизни старых добрых времен, когда их улица перебивалась как могла?» В такие лозунги могли верить лишь те, кто никогда здесь не жил. А, по мнению Марджори, единственное, что светило обитателям Кэмпбелл-роуд, это их соседка — «Холлоуэй». По крайней мере, благодаря удачному расположению тюрьмы, возвращаясь домой после отсидки, Марджори не надо было беспокоиться о плате за проезд.

Она пересекла Сент-Мартинс-лейн, прошла через Сесил-корт, прошагала мимо двух театров и оказалась на Чаринг-Кросс-роуд. Вдали Марджори заприметила автобус и, чтобы успеть на него, припустилась бежать к остановке. В это раннее утро людей вокруг почти не было, и она без труда успела к приходу автобуса. И хотя он оказался полупустой, мужчина, располагавшийся на одном из передних сидений нижнего яруса, уступил ей место. Марджори поблагодарила его вежливой улыбкой и, усевшись, уставилась в окно, чтобы он не подумал, будто его галантный поступок дает ему право завязать с ней беседу. Если она хоть чему-то и научилась от своего отца, так только тому, что на мужчин ни в чем в жизни полагаться нельзя. Давно поднаторев в умении их отваживать, Марджори сразу давала им понять, что ее привлекательная внешность вовсе не дает повода на что-то рассчитывать.

Отец ее, сколько она его помнила, всегда был страшным растратчиком. По ремеслу строитель, он без конца пропадал в Северном Лондоне, но весьма редко приносил домой больше тридцати шиллингов в неделю, а когда не работал, то за мелкие преступления сидел в тюрьме. Еще он был бабником — Марджори знала смысл этого слова задолго до того, как услышала само слово, — и в послевоенные годы сильно преуспел в своих ухлестываниях, пользуясь слабостью женщин, которые из-за нехватки мужчин сознавали, что замужество им не светит, и старались урвать хоть кусочек чужого счастья. Марджори ненавидела слабости отца и его дешевый оптимизм, но еще сильнее ненавидела мать за то, что она ему все позволяла. В том, что мать безропотно принимала свою судьбу, Марджори виделся прообраз и собственного будущего. Мысль о нем страшила ее больше, чем любая исходившая от властей угроза, и убеждала Марджори: полагайся только на саму себя, к чему бы это ни привело и какими бы неприятностями тебе ни грозило.

Она звонком подала знак водителю выпустить ее на Оксфорд-серкус и не спеша зашагала по Холлс-стрит, наслаждаясь прогулкой по приличному району города и тем, что здесь у нее дела. На сей раз все ведь будет по-другому? У нее теперь новая работа, которая ей отлично удается, и каждый день не похож на предыдущий; у нее есть подруги — одни из «Холлоуэя», другие — среди работниц сестер Мотли. И впервые в жизни у нее появилась надежда распрощаться с Кэмпбелл-роуд. Казалось, что всего этого ей должно быть достаточно. И все же ее мучила какая-то неудовлетворенность, и Марджори знала, что рано или поздно она захочет большего, тем самым доказывая, что ее мать была права. «Знаем мы вашего брата», — сказала мисс Ронни, и хотя Марджори понимала, что в этом замечании не имелось ни капли злого умысла, ей казалось, что оно намекало на предсказуемость ее будущего и невозможность его изменить.

Она на минуту задержалась перед входом в дом номер двадцать на Кавендиш-сквер и, убедившись, что выглядит опрятно и благопристойно, отважно переступила порог «Клуба Каудрей», радостно изумляясь тому, с какой готовностью ее впустили.

Марджори стояла в вестибюле, терпеливо ожидая, когда администраторша договорит по телефону. Тюрьма научила ее видеть в людях не столько конкретные человеческие существа, сколько определенные типы, и, наблюдая, как администраторша, чтобы заставить ее ждать, нарочно растягивает беседу, при этом заученно улыбаясь проходившим мимо членам клуба и воображая себя одной из них, Марджори без труда определила, к какому сорту существ дамочка относится. Этот маленький мир, куда люди постоянно приезжали и откуда уезжали, но где никто никогда не оставался надолго, являлся единственной знакомой ей империей, здесь было ее законное место. Да, за дверями клуба огромный мир, но пусть явившаяся оттуда красотка посыльная не воображает, будто это для нее, администраторши, что-то значит.

— Чем могу служить? — спросила наконец она.

— Я принесла это от Мотли для вашего гала-представления. — Марджори положила перед ней пакет с материями. — Это для мисс Бэннерман.

— Оставьте пакет здесь. Я ей передам. — Администраторша всем видом дала понять, что разговор окончен.

— У меня еще записка от мисс Мотли, — ничуть не смутившись, продолжила Марджори. — Она будет вам очень благодарна, если вы передадите все это мисс Бэннерман незамедлительно.

Последовал тяжкий вздох.

— Мисс Бэннерман сегодня утром чрезвычайно занята, но я уверена, что, как только у нее появится время, она займется… — администраторша неопределенно махнула рукой в сторону пакета, — тем, что, как вы утверждаете, требует срочного внимания.

Марджори уже готова была вступить в спор, как вдруг кто-то дружески хлопнул ее по плечу.

— Бейкер! Как я рада вас видеть!

Девушка безошибочно узнала и ирландский акцент, и голос — дружелюбный, но твердый. С удовольствием отметив изумление на лице администраторши, Марджори обернулась, чтобы поприветствовать Мэри Сайз. Но ее радость встречи с заместительницей начальника «Холлоуэя» была вызвана не только тем, что она утерла нос администраторше. Как большинство девушек, прошедших заключение под ее попечительством, Марджори чувствовала самое искреннее уважение к мисс Сайз и тому, как она справлялась со своей сложной и часто неблагодарной работой. Марджори никогда не слышала, чтобы Мэри Сайз, несмотря на многочисленные обязанности, хоть раз отказалась принять заключенную или сотрудницу тюрьмы. И выслушивала она их самые серьезные жалобы и самые незамысловатые просьбы всегда терпеливо и относилась ко всем по справедливости, что являлось особенно ценным. Мисс Сайз обладала природным пониманием того, что было наиболее важно женщинам-заключенным, и пыталась провести реформы, хоть как-то облегчающие им жизнь. Она, в частности, настояла на том, чтобы заключенным разрешили повесить на стенах фотографии и держать в камерах зеркальца. И Марджори была далеко не первой среди выпущенных из тюрьмы женщин, которые получили свою первую работу благодаря усилиям Мэри Сайз.

— Мы с Бейкер, мисс Тимпсон, давние знакомые, — объяснила Мэри, похоже, не меньше Марджори наслаждаясь изумлением администраторши. — Правда, Марджори?

— Да, мисс. Три отсидки, верно?

— Вижу, с чувством юмора у вас по-прежнему полный порядок. Что же привело вас в эти края? Пришли повидаться с Питерс?

— Нет, мисс, меня послали с поручением Мотли — для гала-представления, что на следующей неделе.

— О да! Я с нетерпением жду его. Да, кстати, я должна забрать свое платье или что-то в этом роде?

— Нет, мисс, мы их сами доставим в клуб. Но вы должны сначала заглянуть к нам для последней примерки, чтобы убедиться, что все в порядке. На самом деле, — добавила Марджори, бросив пристальный взгляд на Тимпсон, — это одна из причин, по которой меня сюда послали. Мисс Мотли хочет, чтобы все пришли на примерку как можно скорее, на случай если понадобятся переделки.

— Хорошо, хорошо, я загляну к вам после ленча по дороге в тюрьму. Подходит?

— Конечно, мисс. И пусть придут все, кто сегодня сможет.

— Подождите-ка. Пойду посмотрю, кто еще тут есть. — Марджори, с убийственной улыбкой, обращенной к мисс Тимпсон, послушно осталась ждать, а Мэри Сайз тут же просунула голову в дверь бара: — Джерри! Вы ведь идете на гала-представление? Выйдите, пожалуйста, сюда на минуту.

Из бара вышла женщина в изумительном брючном костюме от Эльзы Скиапарелли, и Марджори вспомнила, что прежде уже видела ее у сестер Мотли; да такую женщину забыть было невозможно.

— Джерри, нам нужно явиться еще на одну примерку. Вы могли бы сделать одолжение мисс Бейкер и заглянуть сегодня после полудня на Мартинс-лейн?

Джеральдин улыбнулась.

— С огромным удовольствием. — Она подошла к Марджори и ласково погладила ее по щеке. — Рада вас снова видеть, мисс Бейкер. Вы сегодня снова будете мною заниматься?

— Не знаю, мисс, — скромно ответила Марджори. — Это зависит от того, какую работу мне поручит мисс Ридер, когда я вернусь. Но я могу сказать, что вы попросили, чтобы вам помогала лично я.

— Ну да, почему бы вам этого не попросить? Я приду около пяти, но, если опоздаю, уверена, что вы меня подождете.

— Я вставлю вас в расписание. Вы ведь леди Эшби, верно?

— Верно, — кивнула Джеральдин, направляясь в сторону бара. — Очень мило, что вы меня запомнили.

— Вы, надеюсь, все еще поддерживаете отношения с Питерс? — спросила мисс Сайз, пока Марджори делала себе пометку о примерке. — У нас вы были ей хорошим другом, и мне хотелось бы, чтобы и сейчас, когда вы обе на свободе, вы за ней присматривали.

— О да, мисс. Мы с ней время от времени встречаемся, а порой даже удается немного повеселиться. Мы виделись в прошлый выходной, и вчера тоже. У нее дела идут неплохо — она только немного замкнутая.

— Ну, это неудивительно. Я уверена, что скоро она станет более общительной. Раз уж вы здесь, хотите с ней поговорить? Не сомневаюсь, что мисс Тимпсон с радостью ее разыщет. — Мэри Сайз произнесла это самым что ни на есть вежливым тоном, но когда обернулась к администраторше, в глазах ее плясали чертики. — Правда же, мисс Тимпсон?

— У Люси Питерс перерыв только минут через десять, — произнесла с железной твердостью администраторша. — Но я скажу ей, что мисс Бейкер хотела с ней повидаться.

— Отлично. До скорой встречи, мисс Бейкер.

Мэри Сайз зашагала в глубину здания, в то время как Марджори осталась наедине с мисс Тимпсон и ее едва скрываемой досадой.

— Если вы хотите подождать на улице, я скажу ей, что вы здесь, — сказала администраторша. — У нас работницам не положено встречаться с подругами в помещении клуба.

Марджори незачем было ввязываться в сражение, когда война уже выиграна, и потому она послушно вышла на улицу и направилась к скамейке посреди Кавендиш-сквер. На дворе было холодно, но солнечно и довольно приятно, и Марджори села на скамью, закурила сигарету и принялась нервно поглядывать на часы Вестминстерского банка. Сегодня ей вовсе ни к чему нарываться на выговор от сестер Мотли, к тому же к ним должна явиться заместительница начальника тюрьмы, и Марджори уже собралась отправиться дальше по поручениям, как вдруг увидела, что на углу Генриетта-стрит появилась Люси. Марджори помахала рукой и окликнула ее.

— Где тебя черти носили?! — возмутилась она. — Я жду тебя уже минут пятнадцать, и если не явлюсь на работу к ленчу, мне оторвут голову.

— Извини, но эта гадина администраторша заставила меня протереть все пепельницы в гостиной и только потом отпустила. — Люси с благодарностью взяла протянутую ей сигарету. — Но я рада, что ты пришла. Мне надо тебя кое о чем попросить. — Она просунула руку под пальто и вынула из кармана фартука маленькую серебряную рамку. — Можешь пока подержать у себя?

Марджори взяла рамку и внимательно посмотрела на фотографию женщины с младенцем на руках.

— Откуда у тебя это?

Люси смущенно потупилась:

— Нашла у одной женщины на письменном столе. Я знаю, что не должна была брать ее, но просто не могла удержаться — эта малышка такая чудная. У себя в комнате я ее держать не могу.

Марджори увидела, что она едва сдерживает слезы.

— Я слышала, как Бэннерман говорила, что о пропаже она сообщила в полицию, так что ко мне придут в первую очередь: полицейские всегда начинают с меня.

— И ты хочешь на этом вот попасться? — рассердилась на глупость своей подружки Марджори. — О чем, черт подери, ты думала?! — Но посмотрев на грустное лицо Люси, она смягчилась: — Ты должна вести себя осторожней. — Марджори обняла подругу за плечи. — Оставь все эти дела позади и начинай новую жизнь. Чего ты добьешься, если будешь тибрить всякую ерунду?

— Тебе хорошо говорить — у тебя отличная работа и подружки, с которыми можно повеселиться, и парень, который о тебе позаботится.

Марджори презрительно рассмеялась:

— Он не обо мне позаботится, а о себе. Уж тебе-то это должно быть известно. Все мужчины одинаковы, кто бы они ни были, и если девушка полагается на мужчину, добра не жди. Ты должна всего добиваться для себя сама, но только не таким путем. — Марджори еще раз взглянула на портрет, а потом спрятала его в карман. — Я его сохраню. Для тебя я это, конечно, сделаю, но больше не тащи ничего: у меня есть планы поинтересней. — Она улыбнулась и, стараясь подбодрить подругу, ущипнула ее за щеку. — В случае успеха нам хватит на двоих. Если уж снова садиться, так хотя бы задело, а? — Марджори была в приподнятом настроении и говорила игривым тоном, но тревожное выражение на лице Люси настроило ее на более серьезный лад. — Неужели тебе не хочется чего-нибудь получше? Ты скребешь столы, а эти дамочки смотрят на тебя свысока и воротят носы.

— Не так уж у меня все и плохо, — вызывающе ответила Люси. — У меня есть крыша над головой, и кое-какие денежки капают.

— Да уж! И за это ты должна день и ночь от всей души их благодарить. Ты что, забыла, о чем мы с тобой говорили? У нас с тобой когда-нибудь появится собственная квартира, цветы на столе и друзья, которых мы будем с тобой навещать. И граммофон. И даже иногда будем ходить в кино.

Люси улыбнулась.

— Ну так-то лучше, — кивнула Марджори. — Надо только проявить смекалку, и все это у нас будет.

— Наверное. Но может, все-таки скажешь мне, что ты задумала?

— Пока лучше тебе этого не знать. Ты ведь мне доверяешь?

Люси неуверенно кивнула и сказала:

— Пожалуй, я побегу обратно в клуб. Не хочу неприятностей.

Марджори обняла ее, и они вместе зашагали в сторону клуба.

— Похоже, Люси, ты вернулась как раз вовремя. — Марджори кивнула в сторону пожилого мужчины, на другой стороне улицы выходившего из машины. — Могу побожиться, что это полицейский.

Люси последовала взгляду подруги, и в глазах ее тут же вспыхнул ужас.

— Нос к верху, девочка! Все будет тип-топ. У тебя в комнате больше нет ничего подозрительного?

Люси покачала головой.

— Хорошо, тогда тебе нечего беспокоиться. Ты завтра после полудня свободна?

— Да, я кончаю работу в час.

— Тогда я встречу тебя здесь, и мы пойдем погуляем. К тому времени у меня может быть для тебя хорошая новость.

— Какая хорошая новость?

— Новость о нашем будущем. — Марджори бросила на тротуар окурок сигареты и пригасила его каблуком, а потом поспешно поцеловала Люси в щеку. — Подумай про фильмы, которые тебе хотелось бы посмотреть, и начинай составлять список! — уже на ходу обернувшись через плечо, крикнула она Люси.


— Скажи сержанту, что я подойду через несколько минут. — Селия Бэннерман положила телефонную трубку на рычаг и тяжело вздохнула.

Сообщение мисс Тимпсон о том, что в вестибюле появился представитель Скотленд-Ярда, серьезно испортило Селии настроение. Ей и без неодобрительного тона администраторши было понятно, что приход полиции не только подрывает все то, чего она за эти годы добилась для «Клуба Каудрей», но и угрожает ее планам на будущее. Но у нее не имелось выбора. Она должна была вызвать полицию — женщины, получившие анонимные письма, на этом настаивали. Но вот полиция прибыла, начнется расследование, над которым у нее нет никакого контроля. Когда Селия подумала об этом, ей стало совсем не по себе. Даже немного страшно. Кто из этих женщин скажет ей спасибо за то, что полиция вторгнется в их личную жизнь и начнет копаться в их прошлом? Похоже, не одна Селия совершила когда-то поступки, о которых можно пожалеть. И даже если в конце концов все как-то уладится, одно то, что она допустила подобное вмешательство, свидетельствует о ее провале и никогда Селии не забудется. И конечно, доказывает, что она недостойна оказанного ей леди Каудрей доверия.

Разумеется, придется обо всем доложить президенту колледжа. Хотя клуб и существовал независимо, финансированием и репутацией он был связан с колледжем медсестер, и неприятность в одном из заведений тут же просачивалась в другое. Хорошо еще, что до сих пор ей удавалось держать все это в секрете, но, не дай Бог, Мириам Шарп, не предупрежденная никем, нарвется на молодцов из Скотленд-Ярда. По своему медсестринскому опыту и мировоззрению они очень сильно отличались друг от друга: Селия недолго работала медсестрой и никогда не чуралась ничего нового, а Мириам являлась практикующей сестрой милосердия с многолетним стажем и традиционными взглядами на профессию. Их отношения простыми уж точно не назовешь. Пока жива была леди Каудрей, ей удавалось держать в одной упряжке эти две талантливые личности, которые создали хрупкий, но эффективный альянс, однако теперь присущие им различия сделали контакты между ними почти враждебными. В данной ситуации обороняться, конечно, придется Селии, но она вынуждена обсудить с Мириам и с ней сложившееся положение. Селия нехотя подняла телефонную трубку.

— Мириам Шарп слушает.

— Мириам, вы сейчас свободны? Мне нужно срочно поговорить с вами. Могу я к вам заглянуть?

— Не беспокойтесь, Селия. Я сама подойду к вам.

В трубке раздался щелчок, и не прошло и минуты, как послышался стук в дверь.

— Зайдите, — сказала Селия, но президент колледжа явно была не в том настроении, когда ждут приглашения войти.

Она решительно пересекла комнату и, не обращая внимания на предложенное ей кресло, швырнула Селии на стол газету «Таймс».

— Что это значит?! — с побелевшим от злобы лицом выкрикнула она.

— Объявление о гала-концерте.

— Я знаю, что это такое. Мало того что вы лишаете медсестер экономической независимости, собирая для них пожертвования, вы, делая это от их имени, даже не упоминаете, что собранные деньги отсосет частный женский клуб! И это уже верх безобразия!

— Ради Бога, Мириам, никто ничего, как вы выражаетесь, не «отсосет». Мы собираем деньги для поддержки двух взаимозависимых организаций. — Селия решила, что сейчас не время упоминать о том, что часть денег пойдет на «Актерский приют» — условие, при котором Ноэл Коуард согласился выступить на представлении. — А вы представляете это как мошенничество.

— Это и есть мошенничество! Скажите мне честно: неужели вы думаете, что те, кто прочтет данное объявление, не решат, что все собранные деньги пойдут на поддержку повседневных нужд медсестер? Ведь вы именно так это и подали!

— Но цель нашего клуба и состоит в том, о чем вы сейчас упомянули. Разве сестры не имеют права немного отдохнуть и получить от жизни удовольствия? Разве вы не считаете, что, отдохнув, они будут работать в лучшем настроении и более эффективно? Вы отстаете от времени, Мириам. Медсестры не машины, они женщины. Все уже не так, как было во времена нашей молодости.

— Что же изменилось? Самыми преданными по-прежнему помыкают, или их обходят по службе. После войны была такая же точно история: сколько денег из тех, что собрали для медсестер, действительно пошло на их нужды? Все пошло на кирпичи и известку или на администрацию. Когда до вас наконец дойдет: нам уже надоело, что, если кому-то нужны деньги, нас выставляют вперед, точно какого-то бессовестного попрошайку?! В нашем деле нет места политике и никогда не будет!

— Вы действительно думаете, я поверю, что вам безразлична политика? А откуда взялись все эти письма, посланные в «Таймс»? Любому глупцу понятно, что письма — ваших рук дело. Вы сейчас фактически процитировали их слово в слово. Но если вы думаете, что я позволю вам расколоть нас на два лагеря, то ошибаетесь. — Селия глубоко вздохнула: ей нужно было срочно взять себя в руки, пока она не зашла слишком далеко. Настраивать против себя Мириам Шарп ей сейчас вовсе не хотелось: это может только ухудшить положение, когда Мириам узнает, кто их ждет в вестибюле. — Но я собиралась поговорить с вами совсем не об этом. К сожалению, в нашем клубе обнаружились случаи воровства, и несколько членов комитета получили неприятные письма — анонимные письма. Разумеется, это никак не скажется на колледже, но я вызвала полицию, о чем и хочу вас предупредить.

— Не скажется на колледже? Как вы можете такое говорить?! Вы, Селия, заблуждаетесь еще больше, чем я думала. Конечно, это скажется на колледже. Вы думаете, дурную славу, только потому, что вам этого хочется, можно запихнуть в сундук?

— Не делайте из мухи слона. Это просто…

— Просто вы решили привлечь в нашу организацию бывших преступников. Я говорила вам, чем это может кончиться, но вы же меня не слушали. И снова в ваших воспитательных затеях медсестры становятся подопытными кроликами.

— Нет причин предполагать, что к воровству или анонимным письмам причастен тот, кто сидел в «Холлоуэе». Но мы, конечно, во всем разберемся.

— Разумеется, это будет одна из них! Сколько волка ни корми…

— Вы бы, наверное, всех их заперли на ключ, а ключ выбросили на помойку. А вам никогда не приходило в голову, что они заслуживают хотя бы еще одного шанса?

— А вам никогда не приходило в голову, что, если вам так хочется помочь осужденным, вам следовало остаться на службе в тюрьме? Вы с таким красноречием говорите о том, что медсестрам надо расширять их горизонты, — каким же образом? Обучая их обману и воровству? Представляю, что об этом подумала бы леди Каудрей.

Полная негодования, Селия вскочила и стукнула кулаком по столу.

— Я знала леди Каудрей лучше, чем кто бы то ни было, так что не говорите мне о том, что она могла бы подумать. — Зазвонил телефон, и Селия схватила трубку. — Да?.. Нет, мисс Тимпсон, я, разумеется, не забыла, что он здесь. Как вы могли такое подумать? Я скоро буду. — Селия постаралась взять себя в руки. Когда она снова заговорила, голос ее звучал неестественно спокойно: — Меня сейчас ждет полицейский. Хотите пойти вместе со мной и послушать, что он скажет?

— Зачем? Это ваши неприятности, и, как вы выразились, к колледжу они никакого отношения не имеют. — Шарп двинулась к выходу, однако возле двери остановилась. — Вы, Селия, в последнее время совсем потеряли бдительность. Но когда ваша империя начнет разваливаться, помощи от меня не ждите.


В «Дебенемсе» Марджори долго не задержалась и, купив там все, что было заказано, взбежала по ступеням черной лестницы в мастерскую ровно без четверти час.

— В клубе все в порядке? — спросила Хильда Ридер у Марджори, когда та высыпала ей на стол стеклярус.

— Да, мисс Ридер. Мисс Бэннерман была занята, но я поговорила с мисс Сайз, и она, и леди Эшби придут сегодня на примерку.

— Молодчина! Почему бы тебе не пойти сейчас на обеденный перерыв? К тебе пришел посетитель.

— Кто?!

— Твой отец. Он сказал, что ты его ждешь. — Марджори знала, по выражению ее лица нетрудно было догадаться, что отец солгал, но деликатная Хильда Ридер и виду не подала. — Он сказал, что подождет тебя напротив нашего дома.

«Наверняка ждет меня в пивнушке», — подумала Марджори, торопливо сбегая вниз по лестнице и не сомневаясь, что каждый, кто встретит ее, прочтет у нее на лице ярость и стыд. И точно, отец сидел в «Солсбери армс», и когда она вошла в пивную, он, примостившись в углу, потягивал из огромной кружки пиво.

— Что ты тут, черт подери, делаешь? — Марджори уселась напротив него.

— Доченька, ты что? Разве это по-родственному? — пробормотал он. — Сегодня же пятница: я думал, у тебя для меня найдутся деньжата.

— Зря думал. Нам платят только в конце рабочего дня, и не очень-то на это рассчитывай. Если б даже у меня были деньги, я б тебе их не дала. Так что допивай свою последнюю кружку.

— Доченька, так в воскресенье же день рождения твоей матери. Ты же хочешь, чтобы она получила что-нибудь приятное?

— Лучший подарок для нее — чтоб ты ушел и оставил нас в покое.

— Ну-ну, я знаю, что ты так не думаешь. Будь паинькой, беги быстренько назад на работу и попроси эту милую леди, чтоб она тебе заплатила прямо сейчас. Ты же не собираешься сегодня прогуливать, верно? Я уверен: если ты скажешь ей, что это для твоего старика отца, она тебя поймет.

— Еще чего не хватало. У меня тут есть будущее, и я не дам тебе его разрушить.

Марджори встала, чтобы уйти, но отец резко схватил ее за руку.

— Не морочь себе голову, — насмешливо проговорил он. — Твои новые друзья вовсе не такие, как ты про них думаешь. И ты всегда будешь только жалкой мошенницей. Жульничество у тебя в крови, уж я-то знаю. Не успеешь оглянуться, как снова окажешься в каталажке, а пока этого не случилось, я уж постараюсь вытянуть из тебя все, что можно.

Марджори резко дернула руку и, нечаянно задев кружку, сбросила ее на пол. Ослепленная гневом и в ужасе оттого, что в словах отца есть доля правды, она подняла один из осколков и бросила его в отца. Увидев, как он прикрыл лицо руками, Марджори впервые в жизни почувствовала, что она сильнее его. Чаши весов их отношений неожиданно пошатнулись, и ее чаша уверенно пошла вниз. Сила теперь была на стороне Марджори. Как же она раньше не заметила, насколько он постарел? Похоже, та же самая мысль поразила отца ничуть не меньше, чем ее саму: когда Марджори встала и, не спеша поставив разбитую кружку на стол, направилась к двери, он лишь безмолвно проводил ее взглядом.

ГЛАВА 4

Джозефина вышла из газетного отдела Британского музея с блокнотом, испещренным записями, и руками, перепачканными чернилами, — чернил на них оказалось, пожалуй, не меньше, чем в блокноте. Голова ее была битком набита отчетами о судебном процессе: дословным пересказом выступлений свидетелей, опубликованном в «Таймс», оживленным обменом мнениями в «Эхо» и многословными описаниями и комментариями в «Телеграф».

Перед уходом из музея Джозефина не удержалась и ненадолго зашла в сводчатый читальный зал. Она села за один из «кожаных» столов, которые, словно колесные спицы, расходились от расположенных в центре книжных полок. Пока все эти отчеты еще были свежи в памяти, Джозефина решила суммировать все самое интересное в деле Сэч и Уолтерс. Она понятия не имела, как развернется ее повествование, но у нее уже имелась наготове целая серия увлекательных сцен. У Джозефины этот судебный процесс, где почему-то отсутствовали свидетельства со стороны защиты, рождал множество вопросов, которые ей не терпелось задать Арчи. И еще она подумала, что интуиция, пожалуй, ее не подвела: сутью романа станет борьба двух женщин и эффект, который эта борьба оказала на всех, кто их окружал. Социальная атмосфера того времени тоже представляла огромный интерес: Джозефина с изумлением узнала, как часто детей оставляли без присмотра и ухода, как часто с ними жестоко обращались и как часто их бросали. Свидетельства об этом можно было без всякого труда найти в газетах. И Селия оказалась права: преступления Сэч и Уолтерс не являлись уникальным. Джозефина обнаружила по крайней мере еще четырех губителей младенцев, орудовавших в те же самые годы.

Она вышла навстречу легкой дымке холодного солнечного дня, и его живительная свежесть взбодрила ее. Подумав, Джозефина решила, что на ленч вернется в «Клуб Каудрей». Судя по прошлой неделе, ноябрь в Лондоне вовсе не заслуживает своей дурной репутации. Разумеется, на дворе уже похолодало, но деревья на Кавендиш-сквер все еще были окутаны листвой, и, хотя их золото потускнело, в ржаво-желтых и темно-алых тонах ноября, несомненно, имелась своя прелесть.

— Мисс Тэй! Какой приятный сюрприз!

Джозефина бросила взгляд на противоположную сторону улицы и, к своему удивлению, увидела перед входом в клуб помощника Арчи сержанта Билла Фоллоуфилда. Рядом с ним стояла Селия, и, судя по нетерпеливому выражению ее лица, Билл, чтобы поприветствовать Джозефину, прервал очень важную беседу.

— Для меня это тоже сюрприз, — приветливо улыбнувшись, сказала Джозефина. Она питала к сержанту слабость за его преданность делу и оптимизм, которые, по словам Арчи, не раз выручали их в трудную минуту. — Что же вас привело в эти края? Ищете подарки к Рождеству?

— Если бы так, мисс. Боюсь, что рождественские подарки я буду покупать не раньше чем в канун Рождества.

Билл тактично умолчал о том, что привело его в клуб, а Джозефина не собиралась рассказывать ему, что было известно ей самой.

— Воровство? — Она резко повернулась к Селии, и та в ответ кивнула. — Настолько серьезно?

— Боюсь, что да. Как я уже сказала, не украли ничего существенного, но дело не в этом. Если мы хотим сохранить репутацию клуба, то не можем не думать всерьез о его безопасности. Стоит поползти слухам о воровстве, и с членством в клубе хлопот не оберешься.

— Мы сделаем все возможное, чтобы это прекратить, и то, что вы мне сейчас рассказали, мисс Бэннерман, нам наверняка поможет. — Билл повернулся к Джозефине. — Инспектор Пенроуз даже не упомянул о том, что вы приехали в Лондон, — сказал он с притворным возмущением. — Когда вернусь в Ярд, я с ним поговорю.

Джозефина почувствовала себя виноватой.

— Билл, он и сам не знал этого до вчерашнего вечера. Просто у меня получилось приехать на пару дней раньше, чем я намечала. — Она понадеялась, что Селия не станет уточнять дату ее приезда. — К тому же у меня было много работы.

— Книга или пьеса?

— Книга. — Джозефина знала, что такой ответ сержанта обрадует. Фоллоуфилд с увлечением читал детективную литературу и являлся страстным поклонником ее романов, но к пьесам относился с прохладцей и в глубине души твердо был уверен, что Джозефина попусту растрачивает на них свой талант. — А знаете, Билл, — задумчиво глядя на него, добавила она, — вы, пожалуй, можете мне помочь. — Хотя Фоллоуфилд выглядел моложаво, ему было уже за пятьдесят и он мог бы рассказать ей о работе полиции во времена, которые она сейчас изучала. — Вы знаете что-нибудь о губительницах младенцев из Финчли?

На лице Билла вспыхнуло любопытство.

— Вы имеете в виду Сэч и Уолтерс? Бог мой, это ж было невесть когда! Сто лет не слышал, чтоб кто-нибудь о них вспоминал.

— Это было невесть когда? — встрепенулась Джозефина, боясь поверить своей удаче.

— Ну да, мисс Тэй. Занятно, что вы о них спрашиваете. Я ведь сидел в машине, которая везла Биллингтонов в «Холлоуэй» за день до казни.

— Вы везли палачей в тюрьму? — Она едва сдерживалась, чтобы не кинуться ему на шею.

— Ну да, со своим тогдашним сержантом. На такую работу всегда посылали двоих: вдруг что случится. Это было лет тридцать назад, а то и больше. — Он покачал головой, словно недоумевая, куда ушли прошедшие годы. — Я в полиции тогда еще был новичком, и это являлось одним из моих первых заданий, и уж точно первым таким заданием. Я его никогда не забуду.

Слова сержанта эхом повторили то, что сказала ей Селия, и Джозефина с изумлением подумала: на скольких людях — молодых, впечатлительных, едва приступивших к работе — отразилось преступление тех двух женщин.

— Вы сможете мне об этом рассказать, когда у вас будет время?

— Конечно, мисс. Я с радостью помогу и еще, наверное, свяжу вас с другими людьми, с которыми вам стоит поговорить. Я до сих пор поддерживаю отношения со многими из тех, кто тогда со мной служил.

Селия громко откашлялась.

— Надеюсь, у сержанта найдется время сосредоточиться и на преступлениях, которые еще не раскрыты, — проговорила она раздраженно. — Жалкие кражи, разумеется, не так эффектны, как убиения младенцев, но для тех, чьей собственности угрожает опасность, они намного важнее.

Довольная выданной на прощание колкостью, Селия направилась в клуб с такой решительностью, которая говорила сама за себя: и вам тоже неплохо бы заняться своими служебными обязанностями! Джозефина с Биллом переглянулись.

— Странно, почему у меня такое чувство, будто я снова за школьной партой? — пожал плечами Билл.

— Представьте себе, как я себя чувствую. Ведь она меня когда-то учила.

— Ну да?

— Учила. И еще она была надзирательницей Амелии Сэч в «Холлоуэе». Именно благодаря Селии я и взялась за эту историю. Она присутствовала при казни.

— Боже мой! — воскликнул Билл, глядя вслед мисс Бэннерман с растущим уважением. — Хороший для меня урок: не думай, что те, кто руководит шикарными клубами, не имеют никакого представления о реальной жизни. Присматривать за приговоренными к казни — дело не шуточное. В сравнении с ней наша работа кажется пустячной. — Он улыбнулся Джозефине. — А вы уже были в Клеймор-Хаусе?

— Дом для рожениц Амелии Сэч? Нет, не была. А он все еще существует?

— Да, существует, хотя район этот здорово изменился. У меня сегодня есть кое-какие дела неподалеку от Финчли, так что заглянуть туда не составит никакого труда. Хотите, я покажу вам этот дом, а по дороге можем поговорить?

Джозефина на минуту представила выражение лица Арчи, вдруг узнавшего, что в то время как у них работы невпроворот, она с Биллом отправилась смотреть достопримечательности. Но как можно было упустить такой шанс?

— При одном условии, — сказала Джозефина, — за ленч плачу я.


Из окна гостиной Люси увидела, как полицейский сел в машину и укатил вместе с женщиной, на которую она налетела накануне вечером. Люси тут же подумала: «Скоро они придут за мной». Конечно, очень мило со стороны Марджори брать на себя заботу о ней, но это все без толку — ее махинации всегда проваливались, и к тому же Люси теперь ее жизнь была совершенно безразлична.

Каждый раз, когда она вспоминала о своем ребенке, у нее появлялось чувство, словно в ее незажившей ране кто-то снова ковыряет ножом. Люси едва помнила тот день прощания — погоду, людей, свои слова, которые она сказала, в последний раз взглянув на малышку. Единственное, что действительно убеждало ее в том, что случившееся было явью, — нестерпимая, неутихающая боль. Все тогда уверяли ее: «Это к лучшему». Они скорее всего хотели ей добра, но не знали, что внутри у нее после этой утраты вырастет клубок гнева и ненависти; не знали, что всякий раз, когда на нее накатывают воспоминания, этот клубок будет разрывать ее душу.


— А что вы можете рассказать о Биллингтонах? — спросила Джозефина Фоллоуфилда, когда их машина проезжала по Кентиш-тауну. — Они ведь были братьями?

— Да, Уильям и Джон. Джон — младший в семье, но был еще один брат, тоже в этом же ремесле, однако я никогда его не встречал.

— Настоящий семейный бизнес, а? А теперь этим занимаются члены семьи Пьеррепойнт?

— Верно. Сейчас, когда вы о них упомянули, я вспомнил: Генри Пьеррепойнт был помощником палача во время казни Сэч и Уолтерс. Наверное, то, что такой бизнес становится семейным, вполне естественно. В этом деле, кстати, была большая конкуренция, чего я никогда не мог понять, и если кто-то приводил в профессию своих сыновей, то мог ждать до скончания века, пока они добирались до верхушки лестницы. Всех Биллингтонов выучил их отец. Я его уже не застал, но он явно был чудным типом: поначалу работал цирюльником, но, говорят, так хотел стать палачом, что построил у себя на заднем дворе мини-эшафот, чтобы практиковаться. — Билл покачал головой, изумляясь причудам человеческой натуры. — В те времена, что вас интересуют, это было уже лучше организовано. На самом деле Уильям стал первым палачом, которого обучали повешению.

— Вы хотите сказать, что раньше их допускали к этому делу без всякой подготовки?! — ужаснулась Джозефина.

Билл кивнул:

— Наверное, это было как и в любом другом ремесле: люди учились, наблюдая за процессом.

— Разве такое можно поручать любителям? И делать это впервые, должно быть, очень страшно: если что-то пошло не так, уже не переделаешь.

— Нет, не переделаешь. И было немало случаев, о которых никто и вспоминать не хочет. Но эти Биллингтоны, похоже, знали свое дело. Серьезные парни, скажу я вам. Вижу их перед собой как сейчас — бледные, в темных костюмах и котелках, тихо сидят себе на заднем сиденье. Пока мы ехали, они и двух слов не проронили, а держались с таким спокойствием и такой сдержанностью… ни за что не угадаешь, на какое дело люди едут. — Билл на минуту умолк, чтобы решить, как лучше проехать запруженный автомобилями перекресток возле Арчуэй-роуд, и тут же без зазрения совести вклинился между двумя шедшими ему навстречу машинами, благодарно помахав рукой одному из водителей за любезность, которая была, конечно, вынужденной. — Помню, смотрел на них в зеркальце заднего вида и думал: как же они молоды для того, чтобы отбирать чью-то жизнь, — по крайней мере в мирное время. Я был чуть младше их, а у меня даже от того, что я вез их в тюрьму, на душе кошки скребли.

— Меня всегда интересовало, какого сорта человек возьмется за работу, за которую все остальные не взялись бы ни за что на свете. Справедливость — великое дело, но не тогда, когда тебе приходится приводить приговор в исполнение самому. И не может быть, чтобы их все это не трогало. Наверное, в этом есть некое благородство. — Билл снисходительно хмыкнул, и Джозефина тут же повернулась к нему. — Мои рассуждения наивны?

— Мне не следовало вас прерывать, мисс, но, поверьте, эти ребята не были святыми. Не забывайте, что такая должность дает власть, и я слышал, что многие из них выгодно пользовались своей мрачной славой, хотя хвастаться такими делами им было не положено. Да и они сами, кстати, не всегда блюли закон. Уильям, например, отсидел месяц в тюрьме за то, что отказался содержать жену и детей и те из-за этого очутились в богадельне. А Генри Пьеррепойнт однажды явился на казнь пьяным, прямо на эшафоте подрался со своим помощником, и тюремному надзирателю пришлось их разнимать. Только Бог знает, что в это время пережил приговоренный к казни. После той истории Генри вычеркнули из списка палачей.

— А что с ними случилось потом?

— Генри давно умер. Уильяма сняли с работы года через два после казни Сэч и Уолтерс за то, что он отказался явиться на расследование после какого-то повешения в Ирландии, — он, я думаю, все еще жив. А Джон… — Билл смолк, и Джозефина заметила, как на лице его заиграла улыбка. — Я, наверное, не должен над этим смеяться… Произошел жуткий случай, и парню было-то всего лет двадцать пять, не больше, но я, видно, не очень-то хороший человек: меня та история здорово посмешила.

— Чем же? Что все-таки произошло?

— В Лидсе перед казнью он прилаживал платформу под виселицей и сам провалился в люк. Более-менее пришел в себя и сумел повесить приговоренного, но через пару месяцев умер сам.

Джозефина едва не расхохоталась.

— Ужасная история. — Она всеми силами старалась удержаться от смеха, а потом уже более серьезным тоном спросила: — Как вы думаете, их эта работа все-таки доставала?

— Как вы и сказали, они все же люди не совсем бесчувственные. Джеймс, например — старший из братьев Биллингтон, — в конце концов спился. Ему, как говорили, пришлось казнить своего приятеля, что его и доконало.

— Его, разумеется, нельзя было назначать на эту казнь, верно? Когда человека что-то лично касается, это же совсем другое дело. — Они проехали мимо станции метро «Ист-Финчли», и Джозефина на минуту умолкла, глядя в окно. — Занятно, я написала целую пьесу о том, что переживала Мария Стюарт в последние дни перед казнью, и на меня это не имело того воздействия, какое имеет история, о которой я пишу сейчас. Наверное, оттого что эти события еще хранятся в памяти современников, они куда более реальные. С тех пор прошло лет тридцать — не так уж и много, верно? Если б обстоятельства сложились по-другому, Сэч и Уолтерс все еще расхаживали бы по окрестным улицам. — Они вклинились в длинную череду машин, застрявших у перекрестка, и Джозефина попросила: — Билл, расскажите мне, как прошел тот день. Мне бы хотелось описать его в своей книге. Ведь это был день накануне казни?

Сержант кивнул.

— Палачи должны были явиться в тюрьму после полудня, ближе к вечеру, так что мы забрали их со станции и повезли в «Холлоуэй». Они ничего не везли с собой — их багаж был отправлен заранее. И я тогда подумал: если б не погода, кто-то мог бы подумать, что они едут в отпуск. Мороз был трескучий. Все это происходило вскоре после Рождества, я правильно помню?

— В начале февраля. Этих женщин забрали накануне Рождества — самый что ни на есть подходящий денек. А суд был в январе.

— Точно. К тому времени как мы добрались до Кэмден-роуд, уже почти стемнело, но толпа все равно не расходилась.

— Какая толпа? Те, кто за отмену смертной казни, или любители острых ощущений?

— В основном последние. В те времена не было таких протестов против казней, как теперь. Они начались только с дела Эдит Томпсон.[3] Что там говорить, большинство в этой компании были в отличном настроении: у ворот стояли наши ребята, так они с ними смеялись и шутили. Казалось, эти люди пришли не на смертную казнь, а на футбольный матч или отмечали какой-то национальный праздник. Зевакам, правда, уже не светило увидеть само повешение, как за тридцать лет до этого, но они были полны решимости хоть чем-то, да развлечься. — Машина продвинулась на несколько футов, но проехать перекресток они не успели, так как снова загорелся красный свет, и Фоллоуфилд продолжил свой рассказ: — Все они жаждали увидеть палачей: именно палачи были звездами представления, — так что, когда мы приблизились, шум поднялся будь здоров какой. Их встречали точно героев, и наша машина с трудом протискивалась в толпе — пока мы проезжали мимо, ее без конца похлопывали, и все вокруг радостно нас приветствовали.

— Ох уж эта слава, — с усмешкой заметила Джозефина.

— Если говорить по справедливости, не все явились туда для развлечения. Убиение младенцев вызвало тогда целую бурю — многих это преступление возмутило до глубины души. Когда вешали Дайер, к Ньюгейтской тюрьме пришли сотни людей. На Сэч и Уолтерс таких толп не было, но тоже народу собралось немало, особенно женщин.

— Интересно, пришли туда матери погибших детей? Представляю, с каким ужасом читали они об этом процессе, ведь, уходя из Клеймор-Хауса, матери считали, что их младенцев поместили в хорошие семьи.

— Я бы не удивился, если бы они туда пришли, но если даже их там не было, явилось множество других, которые были вне себя от гнева.

— Вообще, если рассуждать без эмоций, Сэч и Уолтерс делали то, что женщины делали веками, — избавлялись от детей, которых общество из-за отсутствия денег отказывалось воспитывать или вообще не хотело признавать. Они, наверное, говорили себе, что оказывают несчастным женщинам услугу. Я думаю, общество испугало то, что было поставлено на профессиональную основу. Одно дело — потихоньку регулировать количество членов своей собственной семьи, другое — подрывать социальный уклад, превратив это в бизнес.

— По моему опыту, при всех разговорах о справедливости и сострадании, люди реагируют на преступление в зависимости от того, насколько оно угрожает им самим. И кроме того, никому из нас не хочется верить, что женщины способны убивать детей. Это разрушает все сложившиеся у нас жизненные представления. — Снова зажегся и погас зеленый свет, но на этот раз Фоллоуфилд успел проскочить на желтый. — Справа сейчас появится Хартфорд-роуд, — сказал он, и Джозефина почувствовала, как разгорается ее любопытство.

При всей ее любви к художественной литературе, для нее не было ничего увлекательней, чем окунуться в жизнь реальных людей, в их повседневное бытие. Именно это помогало ей лучше всего понимать и мужчин, и женщин.

Через минуту-другую они уже свернули на боковую улицу и поставили машину возле ворот.

— Приехали, — возвестил Фоллоуфилд и указал на один из прилепившихся друг к другу домов на другой стороне улицы: — Клеймор-Хаус.

Не очень представляя, что ей предстоит увидеть, Джозефина, ориентируясь на звучность названия, воображала себе нечто более уникальное и внушительное, чем это простенькое, красного кирпича здание — точная копия своих соседей. Снаружи Клеймор-Хаус выглядел совсем небольшим, но число его дымовых труб говорило о том, что внешность бывает обманчива. Из описаний в газетах Джозефина узнала, что в лечебнице Сэч одновременно находилось несколько рожениц, да к тому же в доме проживала ее собственная семья; следовательно, он должен быть довольно просторным. И еще она заметила, что у него имеется подвальный этаж, а для дополнительных клиентов, возможно, и мансарда. От улицы дом отделялся крохотным садиком, а поднявшись на пару ступеней, можно было оказаться на маленькой террасе перед солидной парадной дверью с витражом — одной из немногих отличительных черт этого здания.

Взгляд Джозефины скользнул вверх к полукруглому окну — очевидно, хозяйской спальни, — и она заметила, что на табличке, на которой должно было значиться название дома, не написано ничего. После постигшей его дурной славы новые владельцы, видно, и признавать не хотели, что дом этот когда-то назывался Клеймор-Хаус.

— Я представляла, что увижу уединенно расположенное строение, — сказала Джозефина Биллу, когда они вышли из машины. — А этот дом весь на виду. Как тут можно было скрыть, кто приходит и кто уходит?

— Но на такой респектабельной улице никто ничего предосудительного и не ожидал. В этом-то и была вся хитрость.

Джозефина кивнула:

— Я думаю, окружающие видели именно то, что обычно и происходит в родильном доме. Билл, вы не могли бы оставить меня здесь ненадолго и заняться пока своими делами? А я похожу здесь немного по улице. Хочу почувствовать, как тут жилось в прежние времена.

Фоллоуфилд с сомнением посмотрел на Джозефину:

— Вы уверены, что хотите остаться одна?

— Конечно. Вы же сами сказали, что это место — сама респектабельность. А когда вы закончите дела, приезжайте и заберите меня отсюда.

— Хорошо, но я вернусь не позднее чем через полчаса.

Джозефина увидела, как он развернул машину и снова очутился в пробке на Хай-стрит. Старясь не привлекать к себе внимание, она перешла на другую сторону улицы, чтобы поближе рассмотреть Клеймор-Хаус. Дома на улице были в позднем викторианском стиле, и семья Сэч, очевидно, въехала сюда, когда их только что построили. «Откуда эта семья взяла деньги? Может, она смогла переехать сюда благодаря растущему бизнесу Амелии? Или у семьи были и другие средства — заработки мужа Амелии или какие-то другие доходы?» Она внимательно посмотрела на дом. Даже и по теперешним стандартам, он был вполне приличной резиденцией. Прочитав множество книг и статей о тех временах, Джозефина знала, какие условия жизни могли привести к убийству. Но здесь дело было не в нищете, здесь пахло расчетливым подъемом по социальной лестнице, и она теперь уверилась сильнее прежнего, что, хотя руки Амелии и не испачканы кровью, на ней лежала большая вина, чем на Энни Уолтерс. Почему Сэч, обученная медсестра и акушерка, не могла зарабатывать на жизнь честным путем? Джозефина подумала о тех молодых трудолюбивых медсестрах, с которыми каждый день встречалась в «Клубе Каудрей». Она видела, как они преданы своей профессии. Разумеется, за последние тридцать лет их общественный статус существенно вырос, но получаемое ими вознаграждение — по крайней мере материальное — в сравнении со многими другими профессиями было все еще довольно жалким. Но сколько медсестер исключительно из-за денег позволят себе применить свое умение в незаконных махинациях, воспользовавшись уязвимостью тех, кому, кроме них, некому больше довериться?

Всмотревшись в просвет между строениями, она с трудом разглядела участок позади дома. Интересно, о чем думала Сэч, наблюдая, как ее дочка играет на заднем дворе? Неужели она действительно верила, что строит для Лиззи надежное будущее? Или — и эта мысль ее ужаснула — Сэч просто прикрывалась заботой о дочери, чтобы скрыть свои преступления, выставляя ее как идеальное алиби для мира, в котором женщины рожают детей, но не убивают их? Чтобы не вызвать каких-либо подозрений, Джозефина прошла в дальний конец улицы и там, достав блокнот, набросала свои первые впечатления о доме и его окружении, мысленно меняя некоторые детали описания в первоначальном варианте, напечатанном ею накануне вечером.

В то время как она делала заметки, из дома напротив вышел мужчина и с любопытством посмотрел на Джозефину.

— Заинтересовались Хартфорд-роуд? — улыбаясь, спросил он. — Скорее всего из-за убийства детей. Вы, наверное, журналистка?

— Нет, просто занимаюсь кое-какими исследованиями для книги.

Мужчина посмотрел на нее с интересом, но, видимо, из вежливости не стал ни о чем расспрашивать.

— Вы здесь, случайно, не жили в те времена? — с надеждой спросила Джозефина.

Он покачал головой:

— Нет, мы с женой переехали сюда сразу после войны, и я не знаю никого, кто жил бы тут дольше нас. Но все мы слышали про женщину, которая была здесь хозяйкой родильного дома и убивала детей.

Джозефина не стала его поправлять, но подумала: как же со временем искажается история. Сэч пришла бы в ужас, узнав, что, несмотря на все ее тщательные старания не иметь ничего общего с фактическим кровопролитием, вошла в историю как убийца.

— Обо всем этом даже думать не хочется, правда? — сказал незнакомец и двинулся прочь.

К тому времени как Джозефина закончила свои записи, Билл уже подъехал к дальнему концу улицы, и она пошла ему навстречу.

— Увидели все, что хотели? — спросил он, не выходя из машины, и Джозефина кивнула. — Тогда как насчет короткой поездки в Ислингтон посмотреть на жилище Уолтерс? Если мы поторопимся, то успеем туда до темноты.

— Билл, у вас действительно есть время везти меня в Ислингтон? Я же знаю, как вы заняты, Арчи сказал мне, что дел у вас тьма-тьмущая.

— Вы представить себе не можете, сколько времени может уйти на допрос одного свидетеля. А уж пробки в районе Финчли в это время дня просто неописуемы. — Билл подмигнул Джозефине. — В любом случае инспектора Пенроуза не может расстроить то, о чем он не знает.

Джозефина села в машину, и тут же с приборного щитка на нее повеяло запахом бекона.

— Время ленча давно прошло, и я подумал, что вы, наверное, проголодались, — сказал Билл. — За углом есть приличное кафе, но если мы туда заглянем, то не успеем до темноты попасть на Дэнбери-стрит.

Тронутая его вниманием, Джозефина развернула жиронепроницаемую бумагу.

— Билл, я же сказала, что за ленч плачу я. Вы и так делаете мне уйму одолжений.

— Мне, мисс, это приятно. А в следующий раз вы меня угостите.

Сначала они катили назад по той же дороге, по которой приехали в Ист-Финчли, а потом резко свернули влево. Пока сержант пробирался по лабиринту маленьких улочек, отходивших от Каледониан-роуд, Джозефина восхищалась тем, с какой уверенностью он выбирал маршрут. Не будучи лондонцем по рождению, Билл, однако, слился с городом так, как нередко с ним сливаются те, кто переехал сюда жить по собственному выбору. Сейчас трудно представить, как чувствовал он себя в этом городе, когда перебрался сюда совсем юным парнишкой, — ведь именно таким Билл, судя по всему, и был во время процесса над Сэч и Уолтерс.

— А вы многое помните об этом деле? — спросила Джозефина.

Она доела бутерброд и, как Билл ей велел, бросила пакет себе под ноги, где он присоединился к куче остального мусора, скопившего там по крайней мере за неделю.

— Боюсь, что не очень. Если честно, я так был занят делами, в которых мне поручали участвовать, что уже было не до тех, к которым я не имел прямого отношения. Я, конечно, об этом деле слышал, и в Ярде о нем тоже без конца говорили, потому что Уолтерс жила в одном доме с двумя полицейскими. Но к тому времени, как меня к нему подключили, оно практически было закончено. Я лишь участвовал в доставке братьев Биллингтон.

— Когда я узнала, где жила Уолтерс, была просто потрясена. Как ее угораздило поселиться рядом с двумя полицейскими?

— Ну, судя по всему, она особым умом не отличалась.

— Если доверять ее показаниям, то она была совсем необразованна. Но что касается ума… Может быть, она специально притворялась глупее, чем была на самом деле?

— Возможно, тут имел место двойной блеф, и тогда это была с ее стороны невероятная наглость. Убийство детей под носом у полицейских настолько нелепо, что в такое невозможно поверить.

— Ей это и вышло боком.

Билл вопросительно посмотрел на Джозефину.

— То, что она приносила домой младенцев, вызвало у полицейских подозрения, и они стали за ней следить. Уолтерс поймали на месте преступления — с мертвым ребенком. Неизвестно, попалась бы она вообще, если бы жила в каком-то другом месте.

— А какие еще имелись против нее доказательства?

— Одна свидетельница рассказывала, что видела как-то Уолтерс в харчевне в Уайтчепеле, и в руках у нее был завернутый в одеяло младенец. У женщины возникли подозрения, потому что ребенок не ворочался и не издавал никаких звуков, а Уолтерс дала ей нелепое объяснение, что он под наркозом. Была еще одна свидетельница: кажется, ее звали Эванс. — Джозефина пошарила в сумке в поисках блокнота, полистала страницы, а потом отодвинула от себя блокнот так, чтобы прочитать свои записи без очков. — Прошу прощения, ее звали Нора Эдвардс. Похоже, она выдала их обеих. Эта женщина прочла в газете объявление Сэч и явилась к ней в лечебницу, чтобы родить ребенка. Сэч пыталась уговорить ее отдать младенца на воспитание, но Нора отказалась — решила оставить ребенка себе. Нора поселилась в доме у Сэч, став ее служанкой. На суде Эдвардс свидетельствовала, что Уолтерс постоянно уносила из дома детей, и служанке было строго-настрого приказано не рассказывать матерям, кто их забирал. — Джозефина отложила в сторону блокнот и задумалась. — Знаете, когда я читала отчеты из зала суда, эта часть мне была совершенно непонятна. Эдвардс явно знала, что происходит, в чем я еще больше убеждена сейчас, когда увидела Клеймор-Хаус. Почему же она оставалась в доме? Как она могла там находиться, зная, что ее собственное дитя едва избежало такой же участи? В лучшем случае Эдвардс, делая вид, что ничего не замечает, способствовала преступлению, а в худшем — играла в нем гораздо более важную роль. Вероятно, Эдвардс свидетельствовала против Сэч и Уолтерс для того, чтобы спасти собственную шкуру.

— Возможно, но не забывайте, что она была незамужней матерью. У нее тогда не имелось особого выбора, а Сэч предложила ей надежный кров — крышу над головой и никаких лишних расспросов. Для нее, наверное, это был дар небес. Принципы принципами, мисс, но когда тебя выбрасывают на улицу, тебе не до высокой нравственности.

Джозефина молча обдумывала его слова.

— Я не говорю, что эта женщина поступила правильно, — продолжал Билл. — И я, разумеется, не оправдываю того, на что пошли Сэч и Уолтерс. Но не забывайте, что женщины приходили в этот родильный дом. Не случайно, и я не слышал, чтобы кто-нибудь из мужчин, от которых те женщины забеременели, счел себя хоть в какой-то мере виновным.

— Интересно, что вы обратили на это внимание. Ну разве не возмутительно, что всем свидетельствовавшим в том деле мужчинам — я имею в виду отцов — позволили остаться анонимными, а именами и описаниями матерей пестрели все газеты? — Джозефина посмотрела на Фоллоуфилда и вдруг почувствовала стыд от того, что этот пятидесятилетний человек, работающий в таком месте, где презрительное отношение к женщинам далеко не редкость, отнесся к представительницам ее пола с большей снисходительностью, чем она сама. — Конечно, вы правы, Билл. Жаль, что вокруг нас не много таких мужчин, как вы.

Сержант улыбнулся:

— Я уверен, что сохранять в этом вопросе объективность намного проще холостяку, да еще в том возрасте, когда женщины уже махнули на него рукой.

Пробки в это время суток были почти непробиваемые. Они медленно проехали мимо станции метро, а потом мимо солидного, со знакомыми очертаниями здания Лайонс-Корнер-Хауса, которое в сравнении с окружавшими его обшарпанными домами, можно сказать, ласкало взор. И лишь когда Фоллоуфилд свернул на тихую Коулбрук-роу, Джозефина вздохнула с облегчением: пробки кончились. Тянувшиеся до половины улицы городские сады здесь составляли дружелюбный контраст с расположенными по обеим сторонам элегантными, но утомительно однообразными зданиями в георгианском стиле.

Дэнбери-стрит шла параллельно Коулбрук-роу, и вела к ней очередная цепочка однотипных домов. Здания здесь были несколько более современные — наверное, ранневикторианские, подумала Джозефина, — и не такие просторные: в них имелось всего три этажа, включая подвальный. Этот район находился ближе к центру города, и по всему чувствовалось, что дома тут густо населены и, следовательно, большинство квартир занимали не хозяева, а съемщики.

— Какой из них дом Уолтерс? — спросила Джозефина, открывая дверцу машины.

Фоллоуфилд указал на дом слева от него. Джозефина внимательно посмотрела на здание, в котором Энни Уолтерс убила по крайней мере двух младенцев, и, к своему удивлению, заметила, что оно было одним из немногих на улице, за которым любовно ухаживали. Уже почти стемнело, и в ноябрьском воздухе веяло снегопадом, однако было хорошо видно, что комнаты этого дома, освещенные мягким, теплым светом, не имели ничего общего с мрачной, удушающей атмосферой жилища Уолтерс, описанного в свое время в газетных репортажах. Дом находился явно в лучшем состоянии, чем окружавшие его строения, и, похоже, готовился к семейному торжеству: в одном из окон верхнего этажа висела детская игрушка, а справа от изящной двери гордо высилась стопка подарков.

Джозефина увидела, как в ванной комнате нижнего этажа привлекательной наружности женщина подвела к раковине девочку трех-четырех лет и приподняла ее, чтобы та смыла с рук остатки пирожного. Женщина заметила их обоих и улыбнулась, а Джозефина, смущенная тем, что ее застигли за подглядыванием, поспешно ретировалась, увлекая за собой Фоллоуфилда.

— Сейчас то самое время года, когда арестовали Уолтерс, почти день в день, но какая разительная перемена, правда? — сказала она Биллу, когда они поспешили вдоль по улице. — Как только я увидела в этом доме ребенка, у меня мурашки пробежали по телу. Я всегда считала: здания хранят следы своего прошлого, — но сильно сомневаюсь, что эта семья имеет хоть какое-то понятие о тех печальных событиях, которые здесь происходили. И слава Богу, что так, — их бы это, конечно же, ужаснуло. Одно дело — глазеть на дом с дурной славой, другое дело — жить в нем. — Джозефина огляделась вокруг, пытаясь выстроить в памяти картину той обстановки, в которой проживала Уолтерс, как вдруг ее внимание привлекло что-то мелькнувшее в конце улицы. — Там, случайно, не канал?

— Да, мисс, это Гранд юнион. — Фоллоуфилд был заинтригован ее внезапным интересом к каналу. — Это имеет какое-то значение?

— Не знаю пока. — Джозефина направилась к каналу, чтобы поближе его разглядеть. — Но в одном из газетных репортажей было описано, какое путешествие совершила в день своего ареста Уолтерс, чтобы избавиться от мертвого ребенка. Она добралась до станции метро «Южный Кенсингтон» — частично пешком, частично на автобусе, — и я предположила: Уолтерс это сделала потому, что не могла избавиться от младенца ближе к дому. Но ведь ей намного проще было сбросить тело в канал?

— Вы имеете в виду, как это делала Дайер?

— Так поступала Дайер?

— И это ей сходило с рук многие годы. Но однажды эта тупица обернула тело в бумагу, на которой были написаны ее имя и адрес.

Они остановились возле перил и всмотрелись в воду.

— С какой стати нужно было, прижимая мертвого младенца к груди, тащиться через весь город, когда меньше чем в ста ярдах от твоего дома есть канал?

— Возможно, потому что он слишком близко к дому. А может быть, она любительница острых ощущений. Есть ведь и такие. Они обычно начинают испытывать судьбу; и спасибо им за это, иначе нам их трудно было бы поймать.

Джозефина притихла, пытаясь вообразить, что чувствовала Уолтерс, прижимая к себе мертвого ребенка и расхаживая с ним по городу, в то время как у нее был существенно более легкий способ от него избавиться. Она снова вспомнила, как эта женщина с мертвым тельцем в руках заглянула в харчевню выпить какао и как приносила младенцев домой, вместо того чтобы немедленно от них избавляться.

— Наверное, я зря стараюсь ее понять. Возможно, она была попросту чудовищем.

— Тогда, мисс, она скорее всего исключение. Я за свою жизнь арестовал немало убийц, и, как это ни печально, большинство из них обычные люди — жертвы трудных обстоятельств, из которых они не знали, как выбраться. Злодейство встречается намного реже, чем слабость, — добавил он мягко.

— Злодейство это было или слабость, а результат для жертв один и тот же. Я не думаю, что мы хоть когда-нибудь узнаем, сколько их всего оказалось.

— Нет, не узнаем. В те времена мертвых детей находили довольно часто, и не только из-за подобного рода убийств. Для нас это были самые трудные дела, и от того, что такое случалось не так уж редко, легче не становилось.

— Судя по тому, что я прочла в отчетах сегодня утром, в Ист-Финчли таких случаев было больше, чем где-либо. Незадолго до ареста Сэч и Уолтерс трупы детей там находили один за другим, а на суде данный факт почему-то не обсуждался.

— В этом не имелось нужды: чтобы вынести смертный приговор, одного убитого ребенка было достаточно.

— Интересно: а что, если Уолтерс работала и на других женщин? — предположила Джозефина, когда они возвращались к машине. — Ее доля дохода в сравнении с тем, что получала Сэч, была мизерной, и мне пришло на ум, что у Уолтерс могли быть и другие клиенты. Убиение младенцев, как мы теперь знаем, в те времена являлось не таким уж редким преступлением.

— Однако такие дела делались на разном уровне. У одних женщин — вроде Сэч и Уолтерс — был процветающий бизнес, а других — за гораздо меньшие грехи — представили так, будто они все одним миром мазаны.

— Да, я читала об одной женщине, которую судили в то время, когда Сэч и Уолтерс взяли под стражу. Об этих двух историях какое-то время писали в газетах одновременно. Ту женщину звали Элеонор Вейл.

— Не помню такого имени.

— Она не была столь известной, потому что не убивала младенцев, оставляла в вагонах поездов, где их, конечно же, находили. Но чтение материалов о ней навело меня на мысль о том, насколько выгодным был этот промысел.

— Но ее ведь не повесили?

— Нет. Кажется, дали два года принудительных работ. Но что парадоксально: тот адвокат, что защищал Сэч, в деле Вейл выступал обвинителем.

— В этом суть правовой системы, мисс.

Джозефина рассмеялась:

— Билл, вы упомянули, что можете связать меня с кем-то еще. Кого именно вы имели в виду?

— Я могу найти ребят, которые знали полицейских, что жили в одном доме с Уолтерс. Одного из полицейских звали Сил, но он, насколько я знаю, умер, однако у него есть сын, который пошел по его стопам и тоже работает в полиции. Парня нетрудно будет разыскать. Даже если ему не довелось встречать Уолтерс, он по крайней мере должен помнить, как в то время выглядел их дом.

— Это было бы замечательно. А как насчет юриста? Я не говорю о том, кто участвовал в их суде — на это, я думаю, нельзя и надеяться, — но мне бы очень пригодилось мнение о данном деле специалиста. Мне в этой истории довольно многое кажется странным, хотя, наверное, потому, что я незнакома с правовой системой.

— Здесь, мисс, вам поможет инспектор Пенроуз. — Фоллоуфилд открыл ей дверцу машины. — И хотя все это случилось в старые времена, он вас свяжет с корифеями. — Билл посмотрел на часы. — Он уже, наверное, в Ярде. Хотите подъехать туда и поговорить с ним?

— Нет-нет. Я не хочу отвлекать его от работы.

Сержант улыбнулся и включил зажигание.

— Вы же знаете не хуже меня: он только обрадуется. У вас ведь разговор недолгий — объясните ему, что вам требуется, и он…

Его последние слова потонули в звуках ворвавшейся в машину полицейской радиосвязи. Знакомый голос сердито рявкнул:

— Фоллоуфилд! Где вы, черт подери, пропадаете?!

Джозефина удивленно подняла брови, а Билл поспешно нажал на газ.

— С этим разговором, наверное, лучше повременить, — предположила она.

— Пожалуй, вы правы, мисс. — Билл одной рукой вел машину, а другой шарил в поисках радио. — Можно, я вас высажу возле Холборна?

Джозефина Тэй (без названия) Черновик № 1

Уайтчепел — Ислингтон, пятница, 14 ноября 1902 года

Часы на шпиле Сент-Мэри едва пробили четыре, когда Энни Уолтерс пересекла расположенную в районе Уайтчепел-Хай-стрит и потрусила в сторону харчевни Локхарта, не сводя глаз с вывески, на которой два ряда белых букв однозначно свидетельствовали о том, чем потчевали в данном заведении. В эти послеполуденные часы, в пятницу, широкая улица была запружена народом — правда, малолюдной ее Уолтерс никогда и не видела, — и сквозь высыпавшую на улицу толпу Энни решительно ринулась на дорогу, почти пробежав последние несколько ярдов, чтобы увернуться от стремительно приближавшегося трамвая. Ступив же на тротуар и почувствовав себя в безопасности, она прислонилась к фонарному столбу, чтобы отдышаться, и проводила глазами удалявшийся вагон, раздумывая о том, как было бы хорошо, если бы ее собственная жизнь шла по накатанной колее вроде привычно скользящего по рельсам трамвая.

В ноябрьском воздухе стоял какой-то противный, дымный запах, а заведение Локхарта, хоть и не было из самых желанных, снаружи выглядело довольно привлекательно. Прошатавшись по улицам города почти целый день, Энни, прежде чем избавиться от ребенка, хотелось пусть немного погреться в тепле. Она переложила младенца на левую руку и толкнула дверь харчевни, добавляя следы своих грязных пальцев к слоям грязи на медной засаленной ручке, напоминавшей посетителям, что заведение обслуживает трудовой люд и церемонии тут не в ходу. Нижний этаж харчевни был уже битком набит, но Энни в любом случае предпочитала менее посещаемый второй этаж и, поднявшись по ступеням, направилась к столику в углу, как можно дальше от стойки. Публика вокруг представляла собой обычную смесь: докеры, таксисты, хозяева мелких ларьков, уличные женщины и некий народец, который, казалось, не имел определенных занятий, но для еды в харчевне кое-какие деньжата всегда мог наскрести. Кивнув одному-двум знакомым, Энни уселась за столик с видом человека, который никому не позволит совать нос в ее дела.

Обслуживание у Локхарта было сведено до минимума, и не успела Энни усесться за стол, как официантка плюхнула перед ней кружку с какао.

— Будете есть? — резко спросила она, казалось, совершенно не заботясь о том, что ей ответят.

— Как обычно, — сказала Энни, и женщина кивнула.

Какао было сладким и таким горячим, что жгло губы.

Энни рассеянно потягивала его из кружки, размышляя над тем, показалось ей или нет, что женщины возле стойки обменялись понимающими взглядами, однако когда официантка вернулась, она беззвучно поставила на стол тарелку с сосисками и пюре и удалилась, оставив Уолтерс наедине с едой. Пища была, как всегда, простая и вкусная, но Энни почему-то ела с меньшим удовольствием, чем обычно, ощущая на своих коленях тяжесть младенца и понимая, что неписаные правила этого заведения вот-вот будут нарушены. Женщины возле стойки болтали без умолку, вроде бы не обращая никакого внимания на посетителей, но Энни инстинктивно чувствовала, что ей без перепалки отсюда не уйти. И точно — не успела она закончить есть, как к ней подошла молоденькая официантка.

— Что у вас там такое? — спросила она, забирая пустую тарелку, но при этом не собираясь никуда уходить.

Энни, пытаясь прикрыть малыша, опустила руку на тельце, но неловким движением нечаянно отвернула шаль, в которую он так тщательно был укутан. Она в ужасе взглянула на открывшееся взору личико — бледное и неподвижное в ярком свете комнаты.

— Младенец, — сказала Энни, понимая, что врать бессмысленно.

— Какой-то он неподвижный.

Энни рассмеялась — придушенным, искусственным смехом: в панике она ничего другого не могла из себя выдавить.

— Это ничего, скоро бедняжка будет в полном порядке. Я, видите ли, медсестра, — добавила Энни, заметив, что девушка не сводит с нее недоверчивого взгляда. — Везу его назад в Финчли, туда, где лежит его мать. — Она встала и полезла в карман за деньгами, что получила в среду от Амелии Сэч. — Мне надо бы поторопиться.

— Хорошо бы он проснулся. — Официантка потянулась к щеке ребенка, чтобы погладить.

Энни торопливо отпрянула.

— Не думаю, что вам это понравится, — резко сказала она, завязывая шаль. — Так разорется, что не обрадуетесь. И уж не знаю, что на это скажут ваши посетители.

На стол упала горстка монет — больше, чем требовалось за еду, но Энни и пальцем не пошевелила, чтобы забрать лишние деньги. Вместо этого она тесно прижала к себе младенца и, стараясь идти размеренным шагом, двинулась к выходу. Краем глаза заметила — или ей показалось, — что девушка устремилась за ней, но Энни уже была на лестнице и стремглав ринулась по ступеням, больше не заботясь о том, привлекает она чье-то внимание или нет.

Очутившись на улице, Энни зашагала в сторону Сент-Мэри, почти не разбирая дороги и озабоченная лишь одним: как можно быстрее скрыться от любопытствующих взглядов официанток харчевни. Дойдя до перекрестка, она свернула налево, на Коммерческую улицу, и привалилась к стене углового дома. Сердце колотилось с такой силой, что ей показалось, будто она может вернуть к жизни этого прижатого к груди мертвого ребенка, и она несколько раз глубоко вдохнула, чтобы прийти в себя. Она знала, что наговорила лишнего и сделала большую глупость, упомянув Финчли, но у нее сдали нервы. В любом случае, зачем ей укрывать Сэч? Она столько всего в жизни натерпелась, с какой стати ей одной за все отдуваться?

Немного успокоившись, Энни зашагала вдоль Коммерческой улицы. Рынок уже давным-давно закрылся на ночь, и его мрачное чрево сдалось на милость пропащим и бездомным, а сама улица — возбужденно кипящая в дневное время — теперь, словно истощив силы, казалась безликой и сонной. Это состояние бессилия Энни в последнее время было хорошо знакомо. Даже в молодости, когда она день и ночь работала не покладая рук, Энни ни разу не чувствовала себя такой усталой, как теперь, и легкий, тянувшийся из боковой улицы, меланхолический запах папирос почему-то напомнил ей о бессмысленности ее жизни.

Она бросила взгляд на высившееся на углу Уайт-лайн-стрит здание «Пибоди траст»,[4] и оно напомнило ее собственную жизнь в многоквартирном доме на Друри-лейн, где Энни прожила с мужем целых двадцать четыре года. Их дом — он тоже принадлежал «Пибоди» — отличался такой же угловатостью и также победоносно выставлял напоказ свое уродство, столь характерное для зданий, предназначенных бедным. Энни провела всю жизнь в подобного рода местах: в сиротском приюте, больнице — где она когда-то познакомилась с Сэч, — многоквартирных домах, и теперь ей казалось, что покровители всех этих заведений специально держали бедных в уродливой обстановке, точно их жизнь и без того не была насквозь уродливой.

Правда, в комнатах на Друри-лейн люди хотя бы жили общиной. Но с тех пор как умер ее муж, Энни превратилась в одну из тех потрепанных, неприкаянных лондонских женщин, что кочуют из одной узкой постели в другую, меняя свои имена, чтобы их не настигли кредиторы. Столько разных имен, столько поспешных уходов и плотно захлопнутых дверей, за которыми столько всяких тайн! И для чего? Может, было бы лучше, если бы в свое время кто-нибудь сделал с нею то, что она недавно сделала с этим безжизненным младенцем?

Энни самой короткой дорогой через Брашфилд-стрит двинулась к железнодорожной станции. На другой стороне путей, напротив двери в свете фонаря, уставившись неподвижным взглядом в пустоту, стояла бледная темноволосая девочка. Энни подумала, что девочке, должно быть, лет пять-шесть, и она хороша собой, но пройдет немного времени — голод и невзгоды уничтожат ее уважение к себе и ее красоту так, словно их не было и в помине.

Энни вдруг поняла, что притягивало бездетных женщин к дверям Амелии Сэч: желание заполучить ребенка, пока он еще совсем мал и соприкосновение с улицей не оставило на нем свой неизгладимый след, — но это понимание не в силах было затмить мысли о тех, кого не взяли на воспитание и от которых они избавились совсем другим путем. И в девочке, что стояла по ту сторону путей и теперь внимательно смотрела на Энни, казалось, воплотились души всех детей, чьи жизни были загублены. Однако Энни никак не могла понять: взгляд девочки обвинял ее или благодарил?

На Ливерпуль-стрит надвигался час пик, и сотни мужчин и женщин уже стремительным потоком стекались к поездам — пригородным и дальнего следования. Энни на мгновение остановилась на нависшем над платформами пешеходном мостике, посмотрела вниз, на толпу темноцветных пальто и плащей, и подумала: пора. В последнее время ей становилось все труднее и труднее обретать то необъяснимое состояние покоя, которое она прежде испытывала наедине с младенцем. В глубине души Энни знала, что такое состояние не может длиться вечно. Дамская комната ожидания находилась возле платформы номер один, и Энни, воспользовавшись возможностью уединиться, убрала с тельца малыша все, благодаря чему его впоследствии могли опознать, а потом, торопливо прошагав под арками, прошла на станционный двор. Оттого, что было темно и в воздухе стоял терпкий запах дыма и копоти, она остановилась у первой же кучи угля. Оглянувшись через плечо и убедившись, что никто за ней не следит, Энни осторожно опустила свою ношу на землю, взяла лежавшую поблизости лопату и принялась разгребать уголь в нижней части горки, для того чтобы он стал сыпаться сверху и полностью прикрыл крохотный сверток.

Не оборачиваясь, она вышла со станции и принялась бесцельно бродить в округе, только чтобы оттянуть время возвращения к себе домой на Дэнбери-стрит. Не в силах даже представить себе, как проведет этот вечер дома в одиночестве, Энни переходила из кабачка в кабачок, полная решимости потратить все до последнего пенни из тех денег, что ей заплатила Сэч, на единственно доступное ей теперь утешение.

Когда у нее осталось всего лишь несколько пенни на проезд домой, она села в автобус, направлявшийся в Ислингтон, и сошла возле канала. Стал накрапывать дождь, и Энни торопливо двинулась по Ноэль-роуд, чтобы оказаться поскорее дома и успеть уснуть до того, как протрезвеет. Она шла по узкой тропинке, ведшей к черному ходу, в полной темноте, ощупывая тянувшийся вдоль нее забор и внимательно считая ворота, чтобы не пропустить нужную калитку. Энни легко нашла свой дворик, но он был такой крохотный и настолько забит всякой всячиной, что она споткнулась о велосипед полицейского и с грохотом уронила его на землю, сильно ободрав голень о педаль. Энни негромко выругалась, потерла ногу и тут же увидела, как внизу зажегся свет: ясное дело, сегодня ей не удастся проскользнуть к себе незаметно. Она неохотно поднялась по ступеням к задней двери, сознавая, что от нее вовсю разит джином. Но какое это теперь имело значение?

— Миссис Уолтерс?! — раздался голос с кухни, и Энни мгновенно сообразила, что у нее нет другого выхода, кроме как хорохориться и вести себя так, будто ничего не случилось.

Ее хозяйка сидела рядом с миссис Спенсер — жиличкой со второго этажа. Женщины пили чай, и Энни не составило никакого труда догадаться, о чем они только что беседовали.

— Так вы уже без младенца? — словно прочитала ее мысли миссис Сил.

— Ну да. Я отнесла его в новую семью. Я же вам говорила. — И не задумываясь она вдруг бросила им через стол одежку, которую сняла с малыша, наслаждаясь шоком на лицах обеих женщин. — Вот она, можете использовать для вашего ребенка. Моему она уже больше не понадобится.

Миссис Сил взяла в руки вязаный ботиночек.

— Бедный малыш. Таскают его с места на место. Хорошенькое начало жизни.

— Ха! Нечего жалеть эту малютку, — с издевкой возразила Энни. — Она теперь у знатной леди на Пиккадилли. Дама за нее заплатила сто фунтов, и девочка будет ее наследницей.

— А мне казалось, вы говорили, что это был мальчик? — бросив взгляд на мисс Сил, произнесла миссис Спенсер.

Энни на мгновение смешалась: она совершенно забыла, что солгала им про пол ребенка, когда принесла его к себе домой, хотя только Богу известно, почему ей пришло в голову, будто эта ложь ее как-то защитит.

— Я ничего такого, Минни, не говорила, — вызывающе сказала Энни. — Вам, наверно, послышалось.

— Наверное, послышалось, — поспешно согласилась миссис Спенсер. — Ошиблась я. Простите великодушно.

Пробурчав «спокойной ночи», Энни пересекла гостиную и зашагала к себе в комнату. Войдя, она тотчас заметила, что кто-то здесь рылся: детские вещички лежали не на том месте, и Энни точно помнила, что, уходя, закрыла ящик, где хранила молочную бутылочку и хлородин. Что ж, все ясно: нужно отсюда убираться, и не мешкая. Хотя, если судить по выражению лица девицы, что поселилась теперь у Амелии, ее услуги там понадобятся не скоро, а быстро найти новую комнату ей навряд ли удастся. Пусть это и опасно, но, наверное, придется принести сюда еще одного младенца, а там будь что будет.

Если бы Сэч знала, что их могут вот-вот обнаружить, то пришла бы в ужас. Энни испытывала даже некоторое удовольствие от мысли, что она потянет за собой Амелию. А если получится, то и Эдвардс тоже. Сэч и эта красотка явно что-то замышляют. Не может быть, чтобы Эдвардс для нее только убирала и стряпала. Энни бы не удивилась, если б узнала, что они хотят от нее напрочь избавиться. Но будь она проклята, если им это позволит — только не теперь, после всего того, что Энни уже сделала. Правда, и кроме них полно женщин, которым ее служба очень даже сгодится.

Налив в кружку остатки купленного накануне молока, она, чтобы покрепче уснуть, добавила к нему пару капель хлородина. Но стоило ей лечь в постель, как Энни поняла, что этих капель не хватит, чтобы заглушить гремевший в мозгу неумолчный шум: рокотание отбывающего поезда и кашель задыхающегося в ночи ребенка.

ГЛАВА 5

Марджори взяла в руки моток узкой сиреневой ленты и, тщательно отмерив, отрезала от него нужный кусок, наслаждаясь при этом тишиной и уединением, царившими в мастерской в предвечерние часы. Остальные работники ушли домой еще час назад — у большинства из них были семьи, о которых надо заботиться, — но она охотно согласилась остаться и поработать подольше. После нескольких послеполуденных примерок нужно многое доделать и переделать, и она вовсе не спешила вернуться домой на Кэмпбелл-роуд, где ее ждала очередная неизбежная перепалка с отцом. Была еще одна причина, по которой ей хотелось остаться одной.

Марджори пододвинула стул к свету, вынула из стоявшей на середине стола коробки стальную шпильку и согнула ее в дугу в форме подковы, кончики которой отстояли друг от друга примерно на дюйм. Это дополнительное украшение нарядов часто занимало намного больше времени, чем шитье самих платьев, но оно было несложно, и, усевшись шить матерчатые фиалки для наряда Мэри Сайз, Марджори почувствовала, что спокойная, методичная работа помогает ей сбросить напряжение прожитого дня.

«Почему меня так расстроила ссора с отцом?» — раздумывала она, положив ленту рядом с одним из кончиков шпильки, а затем завела ее другой конец за второй кончик, сделав пол-оборота и убедившись, что блестящая шелковая сторона ленты осталась снаружи. В их ссоре не имелось ничего необычного — не проходило и дня, чтобы они из-за чего-нибудь не повздорили, — и любви между ними никогда не было и в помине.

Крепко придерживая ленту, Марджори продолжала наматывать ее, пока не сделала достаточно оборотов, и вставила в середину проволочку для стебелька. Убедившись, что все сделано как надо, она выдернула шпильку и стянула петли по центру, чтобы расправить лепестки цветка, а потом обмотала остаток ленты вокруг проволочки и затянула его узлом.

Может, расстроилась она потому, что теперь ей было что терять, а отец посмел вторгнуться в ее новую жизнь, которую Марджори предназначала только для себя самой?

Марджори принялась терпеливо отрезать кусочки ленты и продолжала мастерить фиалки, пока их не набралось достаточно для небольшого корсажа. Она связала цветочки вместе и ловко расправила материю, чтобы та выглядела как можно естественней, и, случайно взглянув на свои руки, Марджори вдруг с удивлением заметила, что едва узнает их: ни обгрызенных ногтей, ни привычной с детства грязи под ними, — вполне приличные, ухоженные руки. Они теперь ее главное богатство, и она должна о них заботиться — это было первое, что ей сказала миссис Ридер, когда в мае Марджори явилась к сестрам Мотли. И она поразилась тому, что прислушалась не только к этому совету, но и ко всем остальным, услышанным ею от главной закройщицы. Марджори все схватывала на лету, и как только Хильда Ридер заметила ее энтузиазм и необыкновенные способности, то стала делать все возможное, чтобы дать этим способностям развиться. Миссис Ридер заставляла ее работать в поте лица, обучая правильным стежкам и другим всевозможным приемам, необходимым для шитья модной, дорогой одежды: как вручную подшить платье, сделать плиссировку, смастерить бахрому и нашить стеклярус; учила изящной вышивке вручную и на швейной машинке; помогала понять различия между тяжелыми и легкими тканями и тканями разного качества и объясняла, как их вид меняется в зависимости от освещения сцены. Под терпеливым, но требовательным надзором миссис Ридер Марджори научилась работать быстро и ловко, без чего в мастерской сестер Мотли было просто не обойтись. И впервые за свои двадцать три года она узнала, что такое подлинное чувство благодарности. Для Марджори теперь не имело значения, шьет ли она театральные костюмы или одежду для модных магазинов Мотли — и в том и в другом случае ей доставляло неописуемое удовольствие наблюдать превращение тканей в наряды, — и еще Марджори радовала окружавшая ее красота.

Почему же она позволила отцу втравить ее в это позорное, ужасное дело и одним поспешным решением поставить все на карту? Может, ее отец и прав: как бы человек ни сражался со своей наследственностью, рано или поздно та из него вылезет, — и значит, жизнь ребенка предопределена еще до его рождения.

Марджори оглядела мастерскую, сплошь наводненную красками, — место, где во всем сквозила индивидуальность. На стенах висели наброски исторических костюмов и эффектные фотографии театральных постановок, книжные полки стонали под тяжестью художественных альбомов и галерейных каталогов, из которых сестры Мотли нередко черпали свое вдохновение, а рядом со швейными машинками лежали мелкие личные вещи работниц, свидетельствуя о том, что хозяйки этих вещей обязательно к ним вернутся. Марджори невольно сравнила все это со своим прошлым: длинные ряды ручных швейных машин, за ними сидят женщины-заключенные, а рядом две бессменные надзирательницы. И единственной вышивкой, которую ей когда-либо поручали, был трафаретный номер на почтальонской сумке. Ни хорошей компании, ни добродушных шуток, лишь несколько пьяниц-старух со скрюченными от артрита пальцами, вяло вытягивающих из полотна волокна, чтобы набить ими свои матрасы. И конечно, ни творчества, ни красоты там не было и в помине — монотонная, автоматическая работа, а вокруг лишь синяя тюремная форма.

Тяжело вздохнув, Марджори сложила готовые фиалки и подошла к высокому окну, выходившему на Мартинс-лейн. На землю, уже обещанные морозным днем, летели первые снежинки, и прохожие, стряхивая снег с одежды и смеясь, торопливо забегали в театры и кабачки, а в это время главный символ Рождества нежной вуалью обволакивал город.

Почему с приближением Рождества в их дом всегда приходило отчаяние? Разочарование и бесплодные желания с каждым днем нарастали, но и редкостные минуты радости ощущались сильнее, чем когда-либо прежде. В их семье в декабре почему-то ссорились намного чаще, чем в любой другой месяц года, а необходимость угождать и делать другим приятное только нагнетала величайшую из тревог — тревогу о деньгах. Самое тяжкое время в их семье пришлось на год, когда Марджори исполнилось двенадцать и они еще жили за городом; ее мать тогда состояла в кредитном клубе и всегда брала в нем деньги за пару недель до Рождества. Марджори помнила, как мать любила выкладывать деньги на кухонный стол; их было всего несколько фунтов, но она разделяла их на две кучки: одна — для подарков детям, другая — заплатить накопившиеся за год долги. Две стопки монет выкладывались на клочок бумаги — то на расписке об одолженных деньгах, то на списке покупок.

В тот день Марджори мыла в раковине посуду, слушая, как мать, ведя подсчеты, тихонько напевает рождественский гимн, в то время как отец, сидя у камина, читает газету. И тут один из ее младших братьев крикнул что-то из другой комнаты, мать поспешила туда узнать, что случилось, а отец, очевидно, тоже вышел за ней, так как несколькими минутами позже Марджори обернулась и увидела, что оба они стоят в дверях и осуждающе смотрят на нее поверх стола, с которого исчезла стопка монет. Поднялся шум и гам, и она в ярости выбежала из дома. Марджори знала, что скорее всего деньги стащил отец, и позднее мать призналась, что думала то же самое, но ей казалось проще обвинить во всем дочь. У ее матери имелся особый дар: винить кого угодно, но только не того, кто действительно виноват. Эта черта была неотъемлемой частью ее надломанной семьи, где все вращалось вокруг матери и отца — вечно потерянных, обиженных и раздраженных, точно они никак не могли вспомнить, кто из них кого поймал в ловушку.

Расстроенная, она отвернулась от своего отражения в окне и пошла в маленькую частную примерочную взять следующую в списке миссис Ридер работу и прибрать помещение — после клиентки. Несмотря на плохое настроение, она улыбнулась, заметив бутылку водки и два стаканчика, которые Джеральдин Эшби тайно пронесла сюда сегодня вечером. Марджори не питала никаких иллюзий насчет интереса Джерри к своей персоне и ничуть из-за этого не смущалась; необъяснимым для нее было лишь то, что чувство это оказалось взаимным. Марджори определенно питает симпатию к Джеральдин, и нравится ей эта женщина вовсе не за ее титул или богатство, а за непредсказуемый характер. Марджори всегда неохотно делала то, чего от нее ожидали, и потому для девушки, чьи жалкие попытки бунтарства с пятнадцати лет не приносили ей ничего, кроме неприятностей, эта независимость духа таила в себе опасную привлекательность.

Марджори подняла бутылку, чтобы выбросить ее до того, как она будет обнаружена, но вдруг передумала и налила себе в стаканчик немного водки. На стене прямо перед ней висела вырезка из журнала — статья из последнего номера «Татлер» с заголовком «Театральный успех помогает медсестрам». На фотографии швеи из мастерской Мотли и несколько членов «Клуба Каудрей» готовят наряды к предстоящему гала-представлению, а под ней фотография поменьше: Ноэл Коуард на сцене рядом с Гертрудой Лоуренс. Ронни и Леттис купили по копии журнала каждой из работниц, чтобы они могли показать их своим родным, и Марджори снова вспомнила, что сказал о фотографии ее отец: «Твои новые друзья совсем не те люди, за которых себя выдают». Она знала, что он имел в виду, и все же этот эффектный придуманный мир казался куда реальнее любого другого, известного ей прежде. Этот мир вселял в нее безрассудство и вдохновлял на обещания Люси, при том что она понятия не имела, сможет их выполнить или нет. Правда, Люси это, похоже, ничуть не волновало. То и дело Марджори казалось, что подружка не воспринимает ее слова всерьез, и, возможно, она эмоционально взрослее Марджори хотя бы потому, что родила ребенка. «И все-таки, — подумала Марджори, держа в руках платье и глядя на себя в зеркало, — этот последний план надежнее всех предыдущих, и глупо предаваться сомнениям, когда все равно уже ничего не изменишь».

Осторожно перенося платье в мастерскую, она случайно бросила взгляд на манекен, стоявший в углу, рядом с рулоном ярко-синего шелка. Марджори знала, что его собираются облачить в накидку с капюшоном в тон к одному из вечерних платьев для гала-представления и что именное этой работы Хильда Ридер начнет завтрашнее утро. Ей никогда не надоедало смотреть, как закройщица, используя рисунки сестер Мотли, без всяких усилий кроила материю, закалывала булавками и драпировала, превращая их эскизы в полнокровные одеяния. Во всем этом таилось истинное мастерство, и она пришла в настоящий восторг, когда миссис Ридер сказала Марджори, что та почти готова приступить к подобной работе. Ей нравились Леттис и Ронни — она восхищалась их талантом и, конечно, хотела, чтобы они были о ней хорошего мнения, — но больше всего ей хотелось произвести впечатление на Хильду Ридер, женщину, которая первой в нее поверила. Вот бы ей такую мать. И Марджори вдруг подумала, что, если сейчас в тиши мастерской сама смастерит эту накидку, лучшего способа поразить миссис Ридер просто не существует. Это, конечно, рискованно, но, представив себе выражение лица главной закройщицы, когда она явится сюда завтра утром, Марджори решила, что все же стоит рискнуть, не говоря уж о том, что эта работа отвлечет ее от всяких ненужных мыслей.

Она для храбрости сделала еще один глоток водки и, отмерив кусок материи, приложила его к спине манекена, оставив запас шелка наверху, чтобы позднее сшить из него ворот. Держась за кромку, Марджори осторожно подтянула материю к передней части манекена и скрепила заднюю и переднюю части булавками на плечах, стараясь, чтобы материя не слишком сильно стягивала грудь. Еще раз проверив по эскизу, какой длины предполагалась накидка, она взяла в руки ножницы — мгновение, и пути назад уже не будет. Нерешительности тут не место. Марджори, оставив два дюйма на подшивку, бесстрашно провела ножницами по нижнему краю и с облегчением увидела, что линия отреза оказалась ровной, а шелк лег так, как ему было положено. Окрыленная успехом, она принялась за кропотливый труд и, забыв обо всем на свете, целиком ушла в работу.

Отступив назад, чтобы взглянуть на общий вид накидки перед тем, как сделать окончательные разрезы, Марджори вдруг услышала шаги на чугунной лестнице снаружи дома. В восторге от того, что скроенное ею одеяние поразительно похоже на то, что на эскизе, она ринулась в коридор в полной уверенности, что теперь ей все по плечу.

Тут Марджори увидела человеческую фигуру, но не успела произнести ни слова, поскольку ее со всего размаху швырнули в заднюю стену вестибюля. Потрясенная случившимся, девушка еще не успела прийти в себя, как ей чем-то прыснули в лицо. Ослепленная, она пыталась отвернуться, но в нее прыскали снова и снова, и теперь Марджори уже совершенно не понимала, что с ней происходит. Проковыляв назад в мастерскую, она попыталась закрыть за собой дверь, но не успела. А когда Марджори почувствовала, что на шее затягивается мерная лента, у нее уже не было никаких сил сопротивляться.


Новость о приезде Джозефины в Лондон разлетелась мгновенно. Вернувшись в «Клуб Каудрей», она нашла записку от Леттис и Ронни с инструкциями — приглашением это нельзя было назвать даже при самом буйном воображении — прийти в «Руле» и поужинать с ними после вечернего спектакля «Ромео и Джульетта». Разумеется, «им есть о чем поговорить», и в случае если она хочет посмотреть спектакль, для нее в конверт вложен билет. Время ее вольных приходов и уходов явно подошло к концу, но ее это теперь не особенно огорчало.

«Девочки» предусмотрительно оставили ей место в последнем ряду партера, чтобы она могла прийти на спектакль когда заблагорассудится, и перед уходом в театр у нее нашлось еще немного времени поработать.

Она решила поехать в Новый на такси и, чтобы найти его, собиралась отправиться на Оксфорд-стрит, однако, выйдя из клуба, увидела, как такси остановилось совсем неподалеку, высадив пассажира возле церкви на Генриетта-плейс. Водитель заметил, что она ему помахала, помахал ей в ответ, и Джозефина — все еще погруженная в мысли о том, что она увидела в Финчли и Ислингтоне, — стала ждать, пока с водителем расплатится его пассажир.

— Джозефина? — раздался нерешительный голос с противоположной стороны улицы.

Она повернулась и, увидев стоявшую возле железной ограды женщину, не поверила своим глазам. Уставившись на нее, Джозефина замерла, от изумления не в силах даже поздороваться, а та вышла из тени и направилась к ней, явно не уверенная в том, какого ждать приема.

— Извините за неожиданное появление, — сказала она, — но мне очень нужно было с вами повидаться, и какие бы уловки я ни придумывала, чтобы нечаянно вас встретить, все они выглядели настолько нелепыми, что я решила не хитрить и просто прийти и повидаться с вами.

— Вы, Марта, могли мне позвонить, не придумывая никаких уловок. — Джозефина протянула руки возлюбленной своей подруги; она давным-давно не видела Марту и ее появлению была искренне рада. — Лидия даже не сказала мне, что вы вернулись.

— Она не знает.

Марта увернулась от объятий, и только тут Джозефина заметила, как сильно она переменилась за эти полтора года. Марта по-прежнему оставалась изумительно красивой, но той теплоты в глазах, благодаря которой ее красота не казалась чисто внешним атрибутом, не было и в помине, и прежняя дерзость, казавшаяся Джозефине в свое время столь привлекательной, тоже исчезла без следа. «И это неудивительно, — подумала она. — Марта так близко соприкоснулась со смертью, да и принудительное расставание с Лидией тоже не могло на ней не отразиться. Да и кто знает, что сотворили с Мартой за это время ее собственные демоны».

— Я понимаю, что должна была позвонить Лидии, — снова заговорила Марта, — но пока не смогла на это решиться. — Она умолкла, явно подыскивая нужные слова для объяснения. — Видите ли, я не хотела, чтобы Лидия думала…

— Знаю, знаю, — перебила ее Джозефина, стараясь облегчить ей задачу. — После всего того, что случилось, ваши отношения, конечно, не будут сразу гладкими, но Лидия ничего плохого о вас не подумает. — Она ободряюще улыбнулась. — Лидия вас любит, Марта. Поверьте моему слову — она любит вас по-прежнему. Вы хотите, чтобы я проторила для вас дорожку? Именно для этого вы и пришли? — Джозефина бросила взгляд на улицу, где такси, чтобы подобрать ее, уже медленно разворачивалось. — Я собиралась ехать на встречу с Ронни и Леттис, но если вы хотите, чтобы я поговорила с ней прямо сейчас, это может подождать. Помочь вам наладить отношения намного важнее, чем…

— Джозефина, пожалуйста, выслушайте меня, — нетерпеливо прервала ее Марта. — Я вовсе не об этом хотела поговорить. Я не хотела, чтобы Лидия подумала, будто мы можем возобновить наши отношения так, словно ничего не случилось. Жизнь переменилась, я переменилась, и я хотела увидеть вас, потому что хотела увидеть именно вас. К Лидии это не имеет никакого отношения.

— Не понимаю.

— Не понимаете? — Марта, не в силах справиться с отчаянием, отвернулась. Когда она снова посмотрела на Джозефину, в глазах ее, к изумлению писательницы, стояли слезы, но выглядела Марта уже гораздо спокойнее. — Когда мы с вами в последний раз виделись, у нас не было возможности хорошо узнать друг друга. — Она криво усмехнулась. — Можно сказать, что нам помешали обстоятельства, но не будем говорить о прошлом. Я начинаю новую жизнь и не знаю, будет ли в ней место для Лидии, но надеюсь, что в ней будете вы.

Таксист тактично остановил машину в нескольких ярдах от женщин.

— Вы действительно имеете в виду то, что сказали? — воскликнула Джозефина едва ли не с ужасом.

— Господи, я знала, что все испорчу, сколько бы раз я это ни репетировала.

— Не беспокойтесь, Марта, где ж найти идеальные слова, чтобы обратиться ко мне с просьбой предать того, кто нам обеим дорог? Ну по крайней мере мне дорог.

— Конечно, Лидия мне тоже дорога, но все не так просто. Вы не понимаете.

Охваченная паникой, Джозефина ответила Марте гораздо резче, чем хотелось бы.

— Не смейте говорить со мной покровительственно! Почти два года на моих глазах Лидия пыталась прийти в себя после того, как вы разрушили ее жизнь. Так что я понимаю все, что мне надо понимать.

— А вы, случайно, все это не романтизируете? Я уверена, что, если бы ее карьера была в последнее время успешнее, она бы перенесла мое отсутствие намного легче. — Марта вздохнула. — Простите, я, конечно, не имею права осуждать Лидию, и то, что я сказала, — безобразно.

— Хотя в некотором роде и справедливо, — улыбнулась Джозефина, и обстановка сразу несколько разрядилась. — Я тоже прошу прощения, Марта. Я просто ничего подобного не ожидала.

— Я понимаю. И я не ожидала.

— Вы меня почти не знаете. Когда мы с вами познакомились, вы переживали страшные потрясения, а я случайно оказалась рядом. Я понимаю, почему это тогда для вас было важно. Но мне кажется, сейчас вы в плену иллюзий, что должны в конце концов осознать.

— А кто теперь говорит покровительственным тоном? Послушайте, я и так сказала больше того, что хотела, — призналась Марта. — Я ведь собиралась просто отдать вам вот это. — Она полезла в сумку и вынула из нее конверт. — В последние месяцы я вела дневник. Думала, это поможет мне примириться с тем, что произошло, а потом вдруг осознала, что часто пишу в нем о вас. Я бы хотела, чтобы вы его прочитали.

Джозефина открыла конверт и заглянула внутрь. При свете уличного фонаря она увидела пачку тонких голубых листков, исписанных характерным почерком Марты.

— Возможно, мой дневник лучше объяснит то, что я сейчас пыталась вам объяснить. Я понимаю, что мое неожиданное появление вас шокирует. Но неужели вы искренне считаете, что дело только во мне одной? Неужели это плод моего воображения, что, сложись обстоятельства по-другому, и между нами тоже все могло быть по-другому?

Джозефина задумалась, пытаясь найти честный ответ на этот вопрос, и ее замешательство явно приободрило Марту.

— Джозефина, пожалуйста, подарите мне неделю — неделю вашего времени. Прочитайте и подумайте — это все, о чем я прошу. В следующую пятницу я буду в «Прюнье», и если вы ответите «нет», я не стану оказывать на вас давление и больше никогда не буду вас беспокоить.

— Если я отвечу «нет», как это скажется на Лидии?

— «Если»? — подняла брови Марта, и Джозефина мгновенно залилась краской, сообразив, что своим вопросом дает ей определенную надежду. — Я не могу думать о Лидии, пока не получу от вас ответа. — Джозефина хотела возразить, но Марта протестующим жестом ее остановила. — Простите, если сказанное мной покажется резким, но мне сорок четыре и я уже не в том возрасте, когда можно растрачивать время на благодеяния — пусть даже при этом к черту летят доброта и сочувствие. Если последние месяцы моей жизни чего-то и стоили, то лишь потому, что они дали мне возможность честно задуматься о самой себе и о том, чего именно я хочу. Огромная часть моей жизни растрачена впустую, и, боюсь, из-за этого я стала эгоисткой. — Она наклонилась к Джозефине и нежно поцеловала ее. — Если вы не придете, я пойму, какое вы приняли решение.

Марта подошла к такси и открыла дверцу Джозефине, но та, прежде чем сесть в такси, задержалась.

— А откуда вы узнали, что я в городе?

— Я увидела вас в магазине, когда вы делали покупки, и пошла за вами следом.

— Значит, это вы прислали мне гардению, — сказала Джозефина, все еще ощущая терпкий запах духов Марты.

— Да. Я подумала: лучше уж так, чем просто явиться ни с того ни с сего.

— Надо было бы приложить к ней записку с вашим именем.

— Я думала, этого не требуется, — тихо промолвила Марта. — Похоже, я уже знаю, каков будет ваш ответ.


Когда такси остановилось перед Новым театром, Джозефина, все еще не оправившись от смущения, щедро расплатилась с водителем и успела занять свое место как раз к началу бала у Капулетти. И декорации, и костюмы были сделаны по эскизам Леттис и Ронни, что придавало спектаклю зримую целостность, которой славились все их работы. С узкой полоски неба на заднике струился солнечный свет и тепло, а свисавший с колосников серпантин придавал сцене праздничный вид. В центре сцены красовался балкон. По ходу спектакля быстрой переменой декораций и освещения сцена превращалась то в сад, то в келью монаха, то в спальню Джульетты, то, позднее, в склеп, а яркие поначалу тона костюмов, отражая смену настроения пьесы, постепенно сменились на тусклые, а потом неизбежно — на черные.

Чувствуя себя виноватой перед Лидией, Джозефина была полна решимости осудить исполнение роли Джульетты ее соперницей, но это оказалось совершенно невозможным. Наблюдать легкость и непосредственность игры Пегги, словно сошедшей с полотна Боттичелли, было истинным наслаждением. Дни Ларри в роли Ромео подходили к концу, и хотя поэзия Шекспира, вероятно, приобретет большую благозвучность, когда эта роль перейдет к Джону Терри, Джозефина сомневалась, что самовлюбленный Джонни способен увлечь зрителей так, как сегодня увлек их своей мятежной юношеской страстью Ларри. Непонятно, как ему удавалось, но актер был одновременно нерешительным и пылким, и зрителям не стоило труда вообразить, что он настолько охвачен любовью, что просто не в силах думать о ее последствиях. Джозефине, озабоченной мыслями о Марте, только этого недоставало, и, когда Ромео коснулся рукой балкона с такой нежностью, точно его каменная оболочка была продолжением самой Джульетты, Джозефина почувствовала, что подобное зрелище для нее невыносимо.

Когда актеры в третий раз вышли на поклон, Джозефина встала с места и двинулась к служебному выходу. Ларри уже возвращался из «зеленой комнаты», и она тепло его поздравила.

— Спасибо, Джозефина, — сказал он с той беспутной улыбкой, благодаря которой с таким блеском выступил в роли Ботуэлла в ее пьесе «Королева Шотландии», когда его всего лишь за неделю до премьеры пригласили сыграть в спектакле. — Девочки сказали, что вы, наверное, сегодня придете, и я рад, что вам понравилось. — Ларри скользнул взглядом мимо нее на верхнюю ступеньку лестницы, где, ожидая его, стояла темноволосая женщина, и присущее ему обаяние взмыло до неописуемых высот. — Простите, мне пора идти, но очень рад был снова вас увидеть.

И, перепрыгивая через ступеньку, он ринулся вверх, в то время как Джозефина двинулась вниз по лестнице, чтобы повидаться с Леттис и Ронни.

«Зеленая комната» была, как обычно после спектакля, полна обломков пиршества: пустых винных бокалов, недоеденных блюд, публики, не заботящейся больше о соблюдении приличий. Среди гама и веселой суеты в примерочной Джозефина без труда разыскала Леттис и Ронни.

— Вивьен была абсолютно права, — говорила Ронни в ту самую минуту, когда Джозефина просунула голову в дверь, — сначала на сцену выходит ее косметика, а через три минуты — Хефзибар! — Комната огласилась буйным смехом, а Ронни, заметив Джозефину, тут же вскочила с колен Бенволио, чтобы ее поприветствовать. — Джозефина, черт подери, ну наконец-то! Ты в городе дня два, а то и больше, и от тебя ни звука. Как же ты без нас справлялась?

— Плохо. Почему, вы думаете, я сюда пришла? — Она поочередно обняла сестер, а потом подошла поцеловать жениха Леттис Джорджа, игравшего в спектакле роль Питера. — Изумительный спектакль! Вы все, наверное, страшно довольны.

— Довольны, — подтвердила Леттис. — Но еще больше довольны администрацией. Первый раз в жизни мы получаем свою долю от дохода. С каждого проданного билета по фартингу.

— Так что, Джозефина, пусть они заплатят за ужин, — улыбаясь и кивая на сестер, сказал Джордж.

— А ты разве с нами не пойдешь на ужин?

— Нет, он не пойдет, а вот я пойду, — раздался голос за спиной Джозефины, и кто-то положил ей руки на плечи и поцеловал в затылок.

— Лидия! Вот не ждала… Как я рада тебя видеть! — Джозефина с трудом докончила фразу, надеясь, что она прозвучала достаточно убедительно и не выдала ее истинных чувств.

После того, что случилось перед спектаклем, Джозефине с трудом удалось бы держаться как ни в чем не бывало в присутствии сестер Мотли, ну а при Лидии это было просто невозможно, и, похоже, маска уже постепенно сползала у нее с лица.

— С тобой ничего не случилось? — участливо спросила Леттис. — Ты будто сама не своя.

— Нет-нет, ничего не случилось. Просто я провела день в компании довольно странных субъектов и никак не могу прийти в себя.

— Будешь знать, как останавливаться в женском клубе, — притушив сигарету и потянувшись за пальто, сказала Ронни.

Джозефина рассмеялась.

— Я не имела в виду этих субъектов. Я имела в виду людей, о которых пишу.

— И все равно будь поосторожней. А то и глазом не моргнешь, как превратишься в одну из этих дамочек.

— Мне бы такую компанию, — проговорила Лидия притворно жалобным тоном. — Правда, я теперь уже и не знаю, что с ней делать.

— Нам не пора идти? — как бы невзначай спросила Джозефина.

— Пора, пора. — Леттис посмотрела на часы и на прощание поцеловала Джорджа. — Не хочу, чтобы отдали наш столик кому-нибудь другому. Я умираю с голоду. А поговорить мы можем и по дороге.

Они вышли на Мартинс-лейн, где снег уже ложился на подоконники домов и крыши машин.

— Господи! Марджори еще до сих пор работает! — взглянула Ронни на окна студии. — Может, зайти к ней и сказать, что пора домой? — Она толкнула Джозефину в плечо. — И мы сможем показать тебе твой наряд для гала-представления, поскольку из обитательниц клуба ты, наверное, единственная, кто не переступил сегодня нашего порога.

Не успела Ронни договорить, как свет в окне мастерской погас.

— Похоже, она наконец угомонилась, — сказала Леттис. — Она работала сегодня не покладая рук. Мы покажем Джозефине ее платье завтра, иначе Марджори увидит нас и сочтет, что должна еще задержаться. И не надо, чтобы она думала, будто мы ее проверяем.

Они направились к ресторану; Лидия шла рядом с Джозефиной, оставив сестер наедине — обсуждать работу.

— В трико они оба выглядят просто ужасно, — заявила Лидия. — Ларри в трико худой как щепка, а у Джонни коленки шиворот-навыворот.

Она явно старалась показать, что все происходящее не принимает близко к сердцу, но Джозефина прекрасно знала, как тяжело ей видеть более молодую актрису в роли, которую Лидия так жаждала заполучить, да к тому же в глубине души сознавать, что Джульетту скорее всего ей уже никогда больше не сыграть.

— Джонни пообещал мне, что мы с ним сыграем в этой пьесе еще один раз, а сам, ублюдок, у меня за спиной отдал эту роль Пегги, даже для приличия не объяснив почему. Скажи мне честно, ты ведь не подозревала, что у нас с ней разница в семнадцать лет, правда?

— Конечно же, нет. — Джозефина с болезненной ясностью осознала, что триумф Пегги основывался на том, что в ней, как и положено Джульетте, сочетались молодость и страстность. Писательница вспомнила, сколько раз она видела Лидию на сцене еще задолго до знакомства с ней и как всегда ею восхищалась. По мнению Джозефины, Лидия была утонченней и талантливей своих современниц, но разве это утешение, когда роли уплывают в руки молодых. — Ну ты же знаешь, как это бывает. Всегда и всюду вклинивается политика. Если бы у Джонни не были связаны руки, он бы, конечно, в первую очередь выбрал тебя, но ему стольким людям приходится угождать… Да и у тебя работы по горло.

— Подбирать крохи за Флорой во второсортной пьесе в «Савое»? Разве это сравнимо? Уж скорее бы кончился этот год. У меня такое чувство, что, куда ни кинь, всюду одно разочарование. Господи, хоть бы тридцать шестой был лучше!

— По крайней мере у тебя теперь есть коттедж, — заметила Джозефина, зная, что купленный Лидией после успеха «Ричарда из Бордо» загородный домик был для нее в отсутствие Марты большим утешением.

— Тэгли? О, это божественное место! Ты обязательно должна меня там навестить. Прости, что я веду себя как побитая собака, но от Марты до сих пор никаких вестей. Я втемяшила себе в голову нелепую мысль, что мы вместе с ней проведем в коттедже Рождество, начнем там все сначала. Если уж говорить честно и откровенно, именно для этого я и купила Тэгли, но она не ответила ни на одно мое письмо.

— Появилась кто-то новая? — спросила Джозефина и поспешно добавила: — Я имею в виду у тебя.

— Ничего стоящего. Я теперь просто не в состоянии завести никаких серьезных отношений. Ни за что бы не поверила, что когда-нибудь скажу нечто подобное. — Лидия вздохнула. — Боже мой, полтора года назад у меня было все, чего я хотела. Но ведь все, что тебе дорого, можно потерять в одну минуту, верно?

Джозефина кивнула.

— А если Марта объявится, ты будешь вести себя с ней по-другому?

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, после того как она ушла, ты сказала, что, если бы ты обращала на нее больше внимания и придавала большее значение ее чувствам, все могло сложиться по-иному. Так вот, станут теперь ее интересы для тебя важнее твоих собственных? Важнее твоей следующей роли?

— Конечно. — Лидия поймала недоверчивый взгляд Джозефины. — Я постараюсь. Я уговорю себя, что способна на это. Давай смотреть правде в глаза: с годами свободного времени у меня будет больше, а не меньше.

— Похоже, особого выбора у тебя и нет.

— Пожалуй, что так. — Лидия на минуту примолкла. — Но ведь когда-то у нас все получалось, правда? Ты ведь считала, что мы были счастливы?

Джозефина вспомнила то недолгое время, что провела с Лидией и Мартой. Как она завидовала близости и удивившей ее тогда силе их чувств и как в последующие месяцы признавалась себе, что с пугающим постоянством испытывает чувство неприкаянности, которое упорно отказывалась назвать одиночеством. Возможно, именно поэтому Джозефина так рассердилась на Марту: предавая Лидию, она предавала и хрупкую надежду Джозефины на то, что и для нее возможны отношения, основанные на любви, уважении и компромиссах.

— Да, считала, — честно ответила она. — Вы были счастливы так, как это только возможно.

Джозефина вдруг подумала о том, как редко они теперь общаются и как ей не хватает этой дружбы.

Лидия снова вздохнула.

— Возможно, ей лучше найти другую, а мой удел — непритязательные простушки из кордебалета.

— Я ничего такого не имела в виду.

— Я знаю. И не волнуйся, я еще не собираюсь сдаваться.

Они подошли к ресторану, и Джозефина с облегчением открыла дверь и вошла внутрь — ей скорее хотелось занять место за столиком и сменить тему беседы. Она не знала, кого винить больше: Марту, которая поставила ее в такое сложное положение, или себя саму — за то, что Марте это позволила. Но по крайней мере сейчас, пока Джозефина была сердита на Марту, ей не надо всерьез задумываться о своих истинных чувствах к этой женщине.

Помимо того преимущества, что «Руле» находился напротив нового жилища сестер Мотли, он был самым старым рестораном в Лондоне, а для театрального люда нередко и вторым домом. С давних времен его непрестанно посещали самые разные знаменитости — от Диккенса до Эдуарда VII, — и свидетельством тому были красовавшиеся рядами на стенах шаржи и фотографии. Владевшая этим заведением семья создала свою репутацию на традиционной лондонской еде, и ресторан по-прежнему специализировался на дичи, доставляемой из поместья его владельцев. Такого сорта меню в любой другой день обрадовало бы Джозефину, но сегодня она небрежно, только из приличия, взглянула на него и выбрала первое попавшееся блюдо.

— Расскажи нам об этих странных людях, с которыми ты сейчас водишься, — попросила Леттис жизнерадостным тоном, при этом озабоченно глядя на Джозефину и явно подозревая что-то неладное. — Арчи сказал, что речь идет о настоящем преступлении.

— Так оно и есть.

Джозефина рассказала им вкратце историю Сэч и Уолтерс и то, каким образом впоследствии из-за происшествия в Энсти она сама оказалась к ней причастна.

— Я не понимаю, что так расстроило эту девицу. — Ронни запила свой сарказм глотком шампанского. — Мне кажется, ее мамаше пришла в голову потрясающая идея. Однажды подруга попросила меня полчаса присмотреть за ее младенцем, и я теперь считаю, что тридцать фунтов за такое дело — вполне разумная цена.

— Но как эти женщины могли даже подумать, что им все сойдет с рук? — изумленно сказала Леттис. — И почему они хотя бы не действовали осторожнее?

— И к тому же, я думаю, защита должна была подготовить аргументы разумнее, чем «мы не убивали никаких таких младенцев». — Последнюю фразу Ронни произнесла, поразительно точно имитируя акцент кокни, и Лидия не смогла сдержать улыбки. — Однако если говорить серьезно, — продолжала Ронни, отодвигаясь от стола, чтобы официант мог поставить перед ней огромную тарелку с устрицами, — разве предстоящее гала-представление не связано каким-то образом с благотворительностью для детей, помимо того что оно для вашего клуба?

— Да, деньги собираются еще и для актерского детского приюта. Это детище Ноэла, а его тетя в комитете клуба.

— Наводит на мысли, а?

— На какие такие мысли? — раздраженно спросила Леттис, которая терпеть не могла, когда ее сестра говорила намеками.

— Ну, на дворе уже тридцать пятый год, а мы все еще должны собирать деньги для нежеланных детей, чтобы они скорее всего росли в заведениях довольно-таки малоприятных, несмотря даже на то что их патронирует король лондонской сцены. Возможно, все это и законно, но вряд ли можно назвать прогрессом.

— Забавно, но когда я впервые увидела Гертруду на сцене, она была настолько беременная, что едва влезала в свой костюм, — сказала Лидия, протягивая руку захлебом. — Это происходило сразу после войны, и, кажется, накануне родов она выступила и в дневном и вечернем представлениях. Разумеется, Гертруда провалилась. И если бы у нее не было матери, которой она и подкинула своего ребенка, девочка оказалась бы в сиротском приюте.

— Ты уверена, что сборы пойдут на благотворительность? — с бесовским огоньком в глазах спросила Джозефину Ронни. — Я бы на твоем месте это тщательно проверила. Не начнется ли эта благотворительность с мисс Лоуренс? Неприятностей у нее хоть отбавляй.

— Слушай, прекрати! — неодобрительно произнесла Леттис. — Все это уже позади. Гертруда сейчас выплачивает свои долги — по пятьдесят фунтов в неделю. И она уже больше не банкрот.

— Банкрот?! — воскликнула Джозефина.

— Боже мой, где ты была, дорогуша? — усмехнулась Ронни. — Разве в Инвернесс не приходят газеты? Пресса месяцами муссировала финансовый крах мисс Лоуренс. Судя по всему, она настолько увлеклась покупкой цветов и новых автомобилей, что совершенно забыла о счетах от прачек. Что ж, наверное, такое случается.

— Все это было для нее просто ужасно, — промолвила Леттис, раскладывая жареный картофель вдоль кромки пирога с мясом и почками. — И она, и ее служанка, и даже ее собака все оказались на улице. Но ее импресарио в конце концов приютил их.

— Хорошо, что импресарио хоть на что-то годятся, — с горечью произнесла Лидия. — Правда, я не заметила, чтобы сейчас, когда Герти едва сводит концы с концами, она умерила свои аппетиты.

— Нет, Герти заявила, что не собирается себя ни в чем ограничивать. — Леттис славилась своими легендарными познаниями о подробностях жизни знаменитостей, так что Джозефину ничуть не удивила ее осведомленность в финансовых делах Гертруды Лоуренс. — Она сказала, что заплатит все до последнего пенни, снимаясь в кинофильмах и выступая в кабаре.

— И в благотворительных гала-представлениях.

Сестры Мотли продолжали беззлобно пикироваться, а Джозефина, наблюдая за Лидией и замечая, что лицо ее то и дело грустнеет, чувствовала себя все хуже и хуже. Если она здесь хоть ненадолго задержится, то скорее всего не выдержит и, потихоньку уведя Лидию из зала, расскажет о своем разговоре с Мартой, что, пожалуй, только усугубит ситуацию.

— Боюсь, что мне пора, — дождавшись паузы в перебранке, сказала Джозефина. — Завтра с утра снова приниматься за губительниц младенцев, так что надо идти домой.

— Но ты не уйдешь так рано? — всполошилась Леттис. — Ты ведь дождешься десерта?

— Нет, не дождусь, но обещаю, что завтра загляну в студию посмотреть на свой наряд. Арчи уверял меня, что его стоит примерить. Так что до завтра. Около трех, хорошо?

Женщины кивнули в знак согласия и отпустили ее без всяких дальнейших возражений. Выйдя на улицу, Джозефина облегченно вздохнула и бросила взгляд на окно Арчи, но свет в нем не горел. Огорчившись, что его нет дома, она пошла по Мэйден-лейн в надежде, что ей повезет и удастся поймать такси на Бедфорд-стрит, но не успела пройти и нескольких шагов, как ее кто-то окликнул.

— Я просто не могла отпустить тебя, не поговорив, — догоняя ее, сказала Леттис. — Ты весь вечер сидела расстроенная. Джозефина, что случилось? Ты поссорилась с Арчи?

— Вовсе даже нет. Просто я не ожидала увидеть сегодня Лидию, и получилось как-то неловко.

— Боже мой! Ты знаешь что-то о Марте, верно? Она связалась с тобой?

Джозефина кивнула.

— И судя по твоему виду, она не готова к счастливому воссоединению?

— Нет, еще не готова. А может, и вовсе его не захочет.

— А ты не думаешь, что стоит сказать об этом Лидии?

— Стоит, но сначала я должна тщательно продумать, что именно ей сказать.

— Ты всегда нравилась Марте, правда же? — Леттис пристально посмотрела на Джозефину, и та поняла, какие мысли промелькнули в голове у ее подруги, однако у Леттис хватило такта ни о чем ее больше не расспрашивать. — Я уверена, ты сама во всем разберешься. Но если тебе понадобится помощь, ты знаешь, где меня найти. И никому больше знать об этом не нужно.

Джозефина благодарно улыбнулась.

— А что ты скажешь остальным? Они ведь захотят узнать, с какой стати ты пустилась за мной вдогонку.

— Не захотят. Они думают, что я нашла под столом твою перчатку. — Леттис нежно сжала руку Джозефины. — Все уладится. Увидимся завтра.


Когда Марджори пришла в себя, то поняла, что лежит на полу в мастерской. Главное освещение в студии оказалось выключено, и свет исходил только от лампы на столе Хильды Ридер. Марджори было ужасно холодно, и она попыталась сесть, но тело ее отяжелело и к тому же головокружение и тошнота настолько мучили ее, что удалось присесть лишь на несколько секунд. Голова Марджори упала на дощатый пол. Она молча лежала на спине, ожидая, что неприятные ощущения вот-вот пройдут, и пыталась понять, что с ней случилось. В комнате было так тихо, что Марджори решила, будто уже никого нет, но ее заблуждение длилось недолго — где-то послышался шорох, словно из бутылочки высыпали таблетки, и, прислушавшись повнимательней, она поняла, что кто-то вкрадчивыми шагами бродит по комнате. От этих неспешных шагов сердце ее сжалось. И Марджори снова потеряла сознание.

Когда она пришла в себя, то смутно почувствовала, что над ней кто-то склонился, и тут же этот кто-то схватил ее под мышки и, как инвалида, потащил к столу главной закройщицы. Ее резко водрузили на стул и куском материи завязали за спиной руки. Марджори попыталась было сопротивляться, но язык ее едва ворочался и из гортани вырывались лишь странные, незнакомые ей самой звуки. Лицо и ладони покрылись холодным потом, и хотя она поначалу сообразила, что этот пот выступил из-за того, что ее чем-то одурманили, девушке тут же стало казаться, будто дело вовсе не в дурмане, а в страхе, который медленно, но неотвратимо расползался по всему телу. Марджори отчаянно пыталась осмыслить происходящее, но между ней и лампой пролегла тень, и лишь когда эта тень отодвинулась в сторону, девушка поняла: то, что ей сейчас пришлось пережить, ничто по сравнению с тем, что ее ожидало. Свет от лампы падал на иглу, но не на тонкую, какие обычно лежали на столе Хильды Ридер, а толстую, рогожную, знакомую Марджори по тюремным временам. Рядом с иглой — по-прежнему в коробке — лежал купленный ею утром стеклярус. Коробку неторопливо подняли, открыли, и снова послышался тот самый звук, который она приняла за пересыпание таблеток, и Марджори в ужасе увидела, как перед ней на стол выплеснулась россыпь острых черных стекляшек.

Ожидание казалось невыносимым и облегчалось лишь тем, что она была безумно измождена. Больше всего ей теперь хотелось лечь и впасть в забытье, но Марджори привязали к стулу, а еще теплившееся в ней стремление выжить подсказывало, что она не должна терять сознание. Дышала Марджори теперь глубокими прерывистыми вздохами, и все же решила попытаться взглянуть этому кошмару прямо в лицо. То был ее последний вызов судьбе.

Руки, коснувшись ее лица, вдруг раздвинул и ей рот и стали запихивать в него горсть за горстью стеклярус. Острие бус резало ей язык, стекло скрежетало на зубах, и рот начал наполняться кровью. Марджори пыталась выплюнуть стекло, пока оно не успело пройти в горло, но крепкие пальцы сжали ей нос, и теперь, когда она могла дышать только ртом, девушка волей-неволей проглатывала стеклярус, чувствуя, как смерть расползается по всему ее нутру. На секунду руки отодвинулись, и она смогла вдохнуть воздух, но с этим вдохом вторжение стекла только усилилось; Марджори беспомощно закашлялась, и тут же пытка началась сначала. Ее голову отдернули назад, и, яростно разрывая ткань, в кожу ей воткнулась игла, поразив такой болью, перед которой все остальное вмиг померкло. Она почувствовала, как губы прошиваются ниткой, и ее стало тошнить, но рвоте некуда было вытечь, кроме как в нос и горло. Марджори ощущала, что постепенно теряет дыхание, и ноги ее стали бессмысленно биться об пол, отсчитывая последние минуты жизни. Но не успела она еще закрыть глаза, как у нее перед лицом снова появились руки, но уже не для физических мучений. Не в силах сопротивляться, Марджори, поддаваясь движению этих рук, повернула голову вправо и в подставленное ей зеркало узрела страшное, унизительное уродство собственной смерти.

ГЛАВА 6

Хильда Ридер вышла из метро на Пиккадилли-серкус в мир, преображенный свежестью и светом. Снег валил всю ночь напролет, а в небесах уже затаились предвестники новых снегопадов. Хильде всегда казалось, что зима Лондону к лицу больше любых других времен года. Вот и сейчас город сиял ярким блеском морозного утра, и Хильда радовалась, что решилась выйти из спертого воздуха подземки на остановку раньше и насладиться этим утром. На улицах снег уже пал жертвой автомобилей и детских проказ, но на крышах и навесах он лежал все еще не тронутый, и окраска верхних этажей домов стала черно-серо-белой, словно эти дома отпечатали на фотографиях. И только возле неунывающих продавцов цветов, расположившихся на ступенях вокруг «Эроса», пестрели яркими красками букеты, на фоне зимнего пейзажа казавшиеся куда более ценными, чем были на самом деле.

Хильда зашагала по Ковентри-стрит и пересекла Лестер-сквер, как всегда, радостно предвкушая новый рабочий день. Заказов у сестер Мотли сейчас было выше головы, и Хильда приходила в мастерскую почти каждую субботу, чтобы спокойно поработать самой, что по будням, когда ей приходилось присматривать за тридцатью девушками, часто бывало просто невозможным. К счастью, второй муж Хильды, закупщик компании «Дебенемс», ценил ее карьеру не менее своей, и потому не возражал против субботних посещений жены мастерской Мотли.

После войны Хильда, которой к тому времени минуло тридцать, осталась вдовой, и ей пришлось смириться с мыслью, что возможность создать любящую семью вроде той, в которой выросла она сама, похоронена в бельгийской земле, там же, где похоронили ее мужа. Хильда радовалась хотя бы тому, что ее профессия в отличие от других вряд ли заинтересует вернувшихся с войны мужчин, и с удовольствием предалась работе в студии сестер Мотли. Позднее, когда ее дружба с Джоном стала перерастать в нечто большее, она со страхом ждала, что ей в конце концов придется сделать выбор — семья или профессия. Но Хильда недооценила Джона: он был добр и умен и легко догадался, что, если поставит ее перед подобным выбором, она за него замуж не выйдет.

Их супружество оказалось удачным, и оба они ценили проводимые вместе часы. В субботу вечером Джон и Хильда обычно отправлялись развлечься, и ей всегда было известно, куда стоит пойти, — театры и кинотеатры Уэст-Энда она знала так же хорошо, как иные знают своих близких друзей. Сестры Мотли поощряли эти ее походы, поскольку хотели, чтобы Хильда была в курсе всех новинок переменчивой моды на сцене. И это стремление — включать других людей в круг своих интересов — особенно нравилось Хильде в ее хозяйках. Несмотря на приобретенную в последние годы известность, сестры Мотли прислушивались к ней с тем же вниманием, с каким когда-то учились у Хильды искусству шитья. С каждым днем бизнес, разрастаясь, становился все хаотичнее, и порой Хильду, с ее склонностью к порядку, эта хаотичность доводила до безумия, но зато у нее появилась большая семья, какой никогда прежде не было, да и работницы, слава Богу, оказались все как на подбор. Хильда честно признавалась, что раньше ее ужасала одна только мысль о том, чтобы взять на работу бывших заключенных, но она оказалась не права. И теперь ее главной заботой было удержать Марджори: с одной стороны, помочь ей не сбиться с пути, а с другой — вовлечь в работу настолько, чтобы ее не увели другие ателье мод, в которых настоящий талант умели распознавать с первого взгляда.

Когда Хильда свернула на Мартинс-лейн, на землю уже ложились первые снежинки — надвигался новый снегопад. Она пошарила в сумке, чтобы достать связку ключей, как вдруг с удивлением заметила, что чугунные ворота, ведшие с улицы к служебному входу, не заперты. Наверное, сестры пришли сегодня пораньше, подумала Хильда. Но нетронутый снег на булыжной дорожке свидетельствовал о том, что утром в помещение никто не проходил. Не могла же Марджори работать всю ночь? Возможно, она, уходя, просто забыла запереть ворота, и если так оно и есть, в понедельник надо ей тихонько сказать об этом.

Отворив ворота и заперев их за собой, Хильда пошла по двору, с удовольствием прислушиваясь к хрусту своих шагов по нетронутому снегу. Но, свернув за угол, она резко остановилась: у подножия чугунной лестницы, возле самого дома, на снегу, невидимый с улицы, полуприкрытый белоснежным одеялом неподвижно лежал человек. Господи, подумала Хильда, только бы не Марджори! Неужели бедняжка в темноте поскользнулась на ступенях? Если она пролежала здесь всю ночь, то наверняка замерзла. Но, подойдя ближе, Хильда увидела на снегу вовсе не женщину, а мужчину, и, склонившись над ним, обнаружила, что это был отец Марджори.

Спасти его уже невозможно — это она поняла мгновенно. Он лежал на боку: лицо, обросшее щетиной, глаза полуоткрыты, к ресницам примерзли снежинки. Хильда подумала о том, как ужасна была эта смерть в одиночестве, и в то же время поблагодарила Господа, что подобного несчастья не случилось с Марджори.

Вокруг царило полное безмолвие, и Хильда вдруг заметила то, на что раньше никогда не обращала внимания: стоит только войти в их внутренний двор, как мгновенно стихает шум Сент-Мартинс-лейн. В растерянности от этой неожиданной смерти, Хильда мучительно пыталась понять, что же все-таки произошло. Может быть, отец Марджори пришел за ней и с ним произошел несчастный случай? Или случилось нечто гораздо худшее? Хильда вспомнила, как расстроена была Марджори, когда вернулась с ленча. Они подрались? Может, он пытался ее обидеть и она в ответ сделала то, чего вовсе не хотела? Хильда на минуту заколебалась. Она знала, что должна подняться наверх и вызвать по телефону полицию, но ей почему-то не хотелось оставлять мертвого человека одного. Конечно, это было глупо — что еще могло с ним случиться? Ни холод, ни одиночество ему уже не грозили, но если говорить откровенно, Хильде самой сейчас хотелось общения, пусть даже с незнакомым человеком.

Хильда поспешно зашагала назад к Мартинс-лейн и, увидев молодого мужчину, который, проходя мимо, заглянул в ворота, позвала его. Потрясенный случившимся, он предложил помочь — поискать на улице полицейского, — но Хильда решила, что будет быстрее дозвониться в полицию из студии, да и в любом случае следовало немедленно позвонить сестрам Мотли и сообщить о трагедии. Оставив молодого человека рядом с покойным, Хильда стала осторожно подниматься по скользким ступеням. Она крепко держалась за перила, которые, впрочем, тоже были скользкими и ненадежными, снова и снова возвращаясь мыслями к Марджори и пытаясь понять, где она сейчас и что все-таки произошло.

Поднявшись на верхнюю ступеньку, Хильда обнаружила, что наружная дверь отперта. Ветром в коридор намело немного снега, и он, растаяв, превратился в сероватую кашицу. Хильда бесшумно подошла к студии и инстинктивно почувствовала, что она не одна, еще до того, как увидела сидевшую в дальнем конце комнаты, спиной ко входу, девушку.

— Марджори, радость моя, слава Богу, с тобой все в порядке! Что же все-таки случилось? — У девушки, наверное, шок, подумала Хильда, так как Марджори ничего не ответила и не пошевелилась, даже когда она снова позвала ее по имени. — Ничего, милочка, не волнуйся. Что бы ни случилось, ты теперь не одна. Мы о тебе позаботимся.

Хильда подошла поближе, протянула к Марджори руку и тут почувствовала неприятный запах, который ее удивил. Непроизвольно посмотрев в зеркало, расположенное всего в нескольких футах от Марджори, она увидела в нем отражение девушки. С ужасом и отвращением Хильда взирала на кровь и синяки вокруг рта девушки, на иглу, болтавшуюся на свисавшей с ее губы нитке, и на саму себя, склонившуюся над недвижной Марджори. Осознав наконец, почему девушка не ответила на ее зов, Хильда заорала во все горло — за них обеих.


Инспектор Арчи Пенроуз сидел за столом в Новом Скотленд-Ярде и раздумывал о том, как бы ему заключить договор с дьяволом и прибавить к суткам хотя бы еще несколько часов. Он сидел за работой с семи утра, но разобрал едва половину докладов, поступивших с вечера. Среди прочего перед ним лежал отчет Фоллоуфилда о кражах и анонимных письмах в «Клубе Каудрей», и хотя Пенроуз обычно делами такого сорта не занимался, начальник полиции требовал, чтобы он уделил заявлению мисс Бэннерман особое внимание и разобрался с ними как можно скорее.

Арчи поднял телефонную трубку, чтобы договориться о визите в клуб, но не успел он и слова сказать оператору, как в дверь просунулась голова Фоллоуфилда.

— Простите за вторжение, сэр, но нам срочно надо ехать. С поста только что позвонил Томпсон. Какой-то человек заявил о двух трупах, и адрес мне знаком. Это дом ваших кузин, а одна из умерших — молодая женщина.

Пенроуз, пытаясь переварить смысл услышанного, на мгновение потерял дар речи. Затем он снова поднял трубку и гаркнул оператору номер телефона Леттис.

— Ну давай же, возьми трубку, — бормотал он, выслушивая протяжные гудки.

Но ему никто не ответил. И никто не ответил, когда он позвонил Ронни.

— Что еще сказал Томпсон? — спросил Арчи по пути к машине. — У нас уже есть описание этой мертвой женщины? — Фоллоуфилд замешкался, и Пенроуз понял, что сержанту не хочется рассказывать о том, что ему известно. — Так есть или нет?

— Ну, у нас, сэр, нет описания женщины; мы знаем только, что с ней сделали.

— Так что? Господи, Билл, скажите же!

— Кто-то зашил ей рот.

— Боже мой! — Пенроуз, перед тем как сесть в машину, замер, пытаясь отделаться от роившихся в его голове образов. — Господи, только не это, — произнес он тихо.

— Ладно, сэр, мы ведь еще ничего толком не знаем. — Фоллоуфилд взял у Арчи из рук ключи и направился к водительскому сиденью. — Ее нашли в мастерской. А второй труп нашли во дворе — похоже, человек, выйдя из дома, упал с лестницы.

— А кто об этом заявил?

— Парень по имени Гонт. Эллис Гонт, кажется.

Это имя Пенроузу ничего не говорило, а все остальное казалось каким-то бредом. Короткое расстояние от набережной до Сент-Мартинс-лейн он проехал будто в тумане, и не успел Фоллоуфилд остановиться перед домом номер шестьдесят шесть, как инспектор стремглав выскочил из машины. Сразу за воротами Арчи увидел Ронни и Леттис, утешающих женщину постарше, в которой он признал их главную закройщицу. Какой-то мужчина — вероятно, Гонт — смущенно стоял в стороне от этой группы женщин, видно, не желая в их тяжкой скорби быть помехой.

— Слава Богу! — воскликнул Арчи, ничуть не задумываясь о том, что такое приветствие было далеко не самым профессиональным. — Я на минуту подумал, что это одна из вас…

— Нет, Арчи, с нами все в порядке.

Леттис слабо улыбнулась, однако обе сестры, с тех пор как он их видел в последний раз, казалось, постарели лет на десять. Ронни изо всех сил старалась сдерживать эмоции — скорее гнев, чем слезы, — но Арчи ничего другого и не ожидал: еще с детства горе или несправедливость, с которыми она сталкивалась, не столько ранили ее душу, сколько вызывали у нее злость. А третья женщина, имя которой Арчи никак не мог вспомнить, мужественно пыталась совладать с собой, но ей это никак не удавалось. Она трясла головой и не сводила глаз с носового платка, кончиком которого без конца обматывала свой палец, и с благодарностью посмотрела на Леттис, когда та вызвалась рассказать о случившемся.

— Убили Марджори, Марджори Бейкер, одну из наших девушек. Сегодня утром, когда Хильда пришла на работу, то нашла внизу возле лестницы тело ее отца. Она поднялась наверх, чтобы позвонить в полицию, и там нашла убитую Марджори.

Пенроуз бросил взгляд на чугунную лестницу:

— В мастерскую можно подняться и другим путем?

— Да, через переднюю дверь, там, где вход для клиентов. — Леттис открыла сумочку и вынула связку ключей. — Возьми, они тебе понадобятся.

Пенроуз вернулся на улицу, где Фоллоуфилд доставал из машины резиновые перчатки и все остальное, что могло пригодиться для расследования, и протянул сержанту ключи.

— Билл, пойдите и бегло осмотрите внутреннюю часть здания. Я хочу всех увести со двора. Они в состоянии шока, и им не надо торчать на улице в такой холод, но в первую очередь осмотрите все вокруг. Сюрпризов нам больше не нужно. — Пенроуз вернулся к собравшейся во дворе группе и мягко обратился к женщине, которая нашла тела погибших: — Мне очень жаль, что вам пришлось такое пережить. Мой сержант сейчас проверит все помещения и опечатает мастерскую. Это много времени не займет. Потом я задам вам несколько вопросов. Мы можем сделать это в одной из комнат дома, но если вам не хочется туда возвращаться, найдем для беседы какое-нибудь место поблизости.

— Нет-нет, можно и здесь. Я не хочу доставлять вам лишние хлопоты.

— Мы через минуту можем подняться в квартиру наверху, — сжав Хильде плечо, предложила Леттис. — Она битком набита рулонами материи, но там тихо, уединенно и можно попить чаю и согреться.

Пенроуз был благодарен кузине и за предложение, и за ее тактичность. Налетят фотографы, полицейские, работники морга, и тому, кто ни с чем подобным не сталкивается по работе, от всего этого будет не по себе, а Пенроузу нужно было, чтобы Хильду ничто не отвлекало и не расстраивало.

— Вы, наверное, мистер Гонт? — Он протянул руку мужчине, стоявшему возле ворот. — Я инспектор Пенроуз. Вы тот, кто заявил об убийстве?

— Верно. Я шел на работу, и тут увидел, как миссис Ридер выходит из ворот. Она явно была чем-то огорчена, и я подошел к ней спросить, что случилось. Миссис Ридер попросила меня постоять рядом с этим умершим человеком, чтобы посторонние не вошли во двор, пока она сходит позвонить в полицию. А потом я услышал, как она кричит, и бросился к ней наверх — думал, с ней что-то случилось. — Он умолк и посмотрел на Хильду Ридер. — Когда увидел, что произошло, я очень расстроился из-за того, что отпустил ее наверх звонить. Но тогда мне казалось, что так будет вернее, поскольку она знала, где телефон, и вообще… Если б я мог ее уберечь от этого зрелища. Там, наверху, ужас что такое, особенно для того, кто был знаком с погибшей девушкой.

— Откуда вам было знать? — Пенроуз приятно удивился благородству молодого человека. — А что вы сделали, когда поднялись наверх?

— Я спросил миссис Ридер, где телефон, и попросил ее подождать в коридоре. А потом позвонил вам.

— А после того как позвонили, вы вместе спустились вниз?

— Нет, Арчи. Они вытерли в комнате пыль и дошили нашу весеннюю коллекцию. Конечно же, они спустились сразу вниз — вряд ли им хотелось оставаться с искалеченным мертвецом. — Ронни сердито посмотрела на Арчи — в глазах ее стояли слезы.

Гонт смутился, но Пенроуз ободряюще кивнул ему и попросил продолжать.

— Мы почти сразу спустились вниз, сэр. Миссис Ридер хотела, чтобы я позвонил и ее хозяйкам, так что мне пришлось вернуться, а затем мы оба спустились сюда и стали ждать.

— Мы сразу же приехали, — добавила Леттис. — Мы просто не могли всему этому поверить. Мы, наверное, приехали минут за пять — десять до тебя.

— И никто из вас не уходил со двора?

— Конечно, нет. Мы знаем, что ничего нельзя трогать.

— Правда, случилась одна вещь. — Хильда Ридер говорила так тихо, что Пенроуз едва ее слышал. — Там, наверху, я… Видите ли, там был запах… Я не могла ничего с собой поделать… Когда я увидела ее в таком положении, увидела, что он с нею сделал… Боюсь, что меня… Меня там стошнило… Я не могла ничего с собой поделать, — повторила она. — Простите меня. Надеюсь, я ничего не испортила.

— Хильда. — Леттис обняла ее за плечи. — Какой это был ужас! Тебе не за что просить прощения.

— Миссис Ридер, Леттис права, — сказал Пенроуз. — Вам действительно совершенно не за что извиняться — это абсолютно нормальная реакция.

— Видите ли, я не сразу поняла, что Марджори мертва. Она сидела спиной ко мне, и когда я увидела ее, то подумала: что-то произошло между ней и ее отцом. Если говорить по-честному, я подумала, что она на него напала… но потом поняла, что все было наоборот.

— Почему вы подумали, что Марджори напала на своего отца? — спросил Пенроуз.

— Потому что вчера он слонялся возле нас в обеденное время и спрашивал про нее. Она пошла в это заведение, что на другой стороне улицы, с ним встретиться, а когда вернулась, то выглядела расстроенной… нет, скорее сердитой. Мне кажется, Марджори его стыдилась — она вообще никогда ничего не рассказывала о своей семье. И после своего возвращения Марджори без конца извинялась за то, что он меня потревожил.

— Это мы должны извиняться, — сказала Леттис. — Пока это все здесь происходило, мы сидели вон там через дорогу — в театре. — Боже мой! — вдруг вспомнила она. — Мы даже видели, как здесь погас свет. Мы же могли ей помочь!

— Когда это было?

— Сразу после того как закончился спектакль, пятнадцать минут одиннадцатого. Мы должны были подняться к ней, как поначалу и хотели. Нельзя было этого допускать.

— Черт подери, конечно, не должны были! — Ронни закурила сигарету и вызывающе посмотрела на Арчи: пусть попробует запретить ей курить на месте преступления. — Почему мы не знали, что Марджори в беде? Да потому, что у нас никогда нет времени поговорить с нашими девушками о чем-то помимо работы, — вот почему. Мы так заняты нашими пьесами, нашими рецензиями, нашими чертовыми благотворительными балами, что не видим, что происходит под нашей собственной крышей. Клянусь Богом, если бы этот ублюдок не раскроил себе череп, я бы охотно сделала это сама.

Тут во дворе снова появился Фоллоуфилд:

— В остальном здании все в порядке, сэр. Кроме как в мастерской, похоже, нигде ничего нетронуто.

— Хорошо, Билл. Сейчас все поднимутся наверх, в квартиру, и я, как только смогу, присоединюсь к вам. А вы, мистер Гонт, и так уже, наверное, опаздываете на работу, так что мы больше не будем вас задерживать. Нам в свое время понадобятся ваши свидетельские показания, и, возможно, еще будут к вам кое-какие вопросы. Так что объясните, пожалуйста, сержанту Фоллоуфилду, как вас можно найти, и вы свободны. Вас нужно куда-нибудь подвезти?

— Нет, спасибо, сэр. Я работаю в нескольких минутах отсюда — в «Колизее».

— Рабочий сцены? — спросил Пенроуз, и Гонт кивнул. Они проводили взглядом Ронни и Леттис, которые повели Хильду Ридер к противоположному, парадному входу в здание. — Спасибо за то, что вы сегодня сделали. Это, конечно, было нелегко. И я буду вам благодарен, если вы никому ничего не расскажете. Мы, разумеется, оповестим остальных родственников мисс Бейкер, и я должен разобраться в том, что действительно здесь произошло, но все это будет сделать гораздо проще без вмешательства вечерних газет. Могу я положиться на то, что вы не назовете никому никаких имен?

— Да, конечно.

И это был тот нечастый случай, когда Пенроуз поверил свидетелю на слово.

— Команда уже в пути? — спросил он Фоллоуфилда. — Снегопад еще только начинается, но вскоре снег повалит всерьез.

— Они, сэр, вот-вот прибудут. Я застал Спилсбери уже на выходе, и он сказал, что сразу же приедет сюда.

— Отлично.

Пенроуз, оставив Фоллоуфилда, чтобы тот взял у Гонта нужные данные, подошел к подножию лестницы. Стоя на некотором расстоянии от места, где лежал труп, он стал внимательно разглядывать покойника. Тот лежал головой к лестнице, параллельно дому, одна рука его почти касалась лица, а другая была заведена назад и касалась ступеньки так, словно, ударясь о землю, он все еще пытался спасти себя. Ему явно за шестьдесят, предположил Пенроуз, и, судя по облачению, которое еще выглядывало из-под снега, одет он довольно убого. Наклонившись поближе, Арчи заметил на ничем не прикрытых костяшках пальцев покойного, там, где кожу обожгло морозом, красные пятна. Если только этот человек не погиб при падении, то последние жизненные силы из него неприметно вытянул снег, что тихой сапой расползался и укутывал тело, заметая следы и усложняя расследование смерти Бейкера.

Оставив на земле труп, Пенроуз двинулся к машине забрать свою сумку, а потом зашагал к парадному входу, пытаясь на ходу представить себе последние минуты жизни Марджори. Арчи вошел в мастерскую и остановился возле двери, чтобы, пользуясь безмолвием, все еще царившим до приезда криминалистов, вобрать в себя сцену преступления во всей ее целостности. Как только начинался детальный анализ отдельных свидетельств преступления, подобное становилось уже невозможным, поэтому Арчи всегда чувствовал облегчение, когда ему удавалось появиться на месте преступления первым. Фотографии, разумеется, были бесценны, и немало жестоких преступлений удалось раскрыть с их помощью, но Пенроузу ничто не могло заменить его собственного первого впечатления.

Он осторожно опустил сумку на ближайший к двери стол и вынул из нее перчатки, а потом не спеша двинулся по комнате. Передним предстала сцена тошнотворного ужаса. Марджори была посажена на деревянный стул с прямой спинкой, и хотя инспектор уже в зеркало видел нанесенные ей тяжелые травмы, к тому, что обнаружил, взглянув мертвой девушке прямо в лицо, оказался не готов. Арчи не мог представить, как она выглядела при жизни, — настолько искажены и изуродованы были черты ее лица. Кровь и рвота вытекали у нее из носа и через швы на губах. Они протекли тонкими струйками по лицу и вниз, на форменную одежду, запятнав монограмму Мотли. Пенроуз заметил, что к ним примешались мелкие кусочки черного стекла, и понял, что страдания Марджори начались еще до того, как ее кожи коснулась игла. Приглядевшись, он обнаружил вокруг ее носа и на щеках мелкие порезы и щербинки, скорее всего от стекла, не попавшего ей в рот во время жестокого нападения. Некоторые бусины все еще оставались на столе рядом с убитой, и Арчи заметил, что они были грубо расколоты на куски для того, чтобы края их стали смертельно острыми. Опухшие губы Марджори обесцветились и покрылись синяками, а игла — около четырех дюймов длины и загнутая на конце — болталась изо рта на толстой черной нитке. Стежки выглядели настолько грубыми, что Пенроуз и представить себе не мог, какую они причинили боль. Но по правде говоря, ему и не надо было этого представлять — о боли яснее ясного свидетельствовали глаза Марджори. Они словно застыли при виде своего беспощадного отражения и тем не менее точно молили его прекратить эту пытку. Он присел возле нее, заслонив девушку от кошмарного зеркального отражения, и ему вдруг на миг почудилось, будто она посмотрела на него с благодарностью.

Руки Марджори покоились у нее на коленях, но по красным отметинам на запястьях можно догадаться, что они прежде были связаны. Похожая ссадина виднелась на шее, и ширина отметины явно совпадала с шириной измерительной ленты, висевшей на спинке стула. Пенроуз старался не думать об исходившей от тела вони, но это оказалось невозможно. Только после вскрытия станет ясно — являлось ли недержание мочи результатом отравления или просто страха, однако он весьма удивится, если не обнаружится, что девушку с самого начала обезвредили. Она была молода и выглядела довольно сильной, однако в комнате не имелось никаких следов борьбы: столы стояли аккуратными рядами, ни стулья, ни манекены не перевернуты и не повреждены. Убийца, конечно, располагал достаточным временем, чтобы навести порядок, но Пенроуз почему-то был уверен, что в том не имелось необходимости. Нет, он нутром чувствовал, что это жестокое нападение тщательно продумано и методично выполнено.

Арчи обвел взглядом рулоны материй и эскизы — комната полна была тканей всевозможных расцветок и разнообразной фактуры. Смерть уродлива независимо оттого, погиб человек от милосердной пули в лоб или, как в данном случае, от долгих, мучительных пыток. Однако чаще всего подобные преступления случались в бедных районах и в простой, если не сказать убогой, обстановке, и то, что убийство произошло в окружении такой красоты, а Марджори была изуродована самым отвратительным образом среди элегантных атрибутов моды, показалось Арчи чрезвычайно значимым.

Пенроузу вдруг пришло в голову, что впервые в жизни он находится на месте преступления в хорошо знакомой ему комнате, и его поразило, насколько совершенное в ней насилие переменило ее атмосферу — куда сильнее любого материального ущерба. Он подумал о том, смогут ли смириться со случившимся Ронни и Леттис и в состоянии ли будет Хильда Ридер хоть когда-нибудь снова работать в этой студии. Арчи вдруг вспомнил, о чем на днях они говорили с Джозефиной: ее история была не столько об убийствах или их расследовании — темах, близких ему самому, — сколько о том, как после совершенного преступления складывалась жизнь людей, причастных к случившемуся. Если наиболее очевидное объяснение окажется правомерным и отец Марджори действительно погиб, свалившись с лестницы после того, как убил свою дочь, его, Арчи, причастность к этому делу кончится, практически не начавшись. Но для всех остальных: членов семьи Марджори и ее коллег, — в общем, всех, чья жизнь будет разрушена позорным поступком ее отца, это только начало. Арчи вдруг переполнило сочувствие к таким вот неформальным жертвам убийств, тысячам людей, которым предстоит еще долго страдать, в то время как профессионалы вроде него, умыв руки после одной смерти, переходят к расследованию следующей.

И все-таки Арчи сомневался, что его расследование дела Бейкеров закончено: возможно, очевидный сценарий убийства выглядел логично, но ему почему-то в него не верилось. Он бросил взгляд поверх стола на тело покойной, на рулоны хлопчатобумажной ткани и куски отрезанной матери, коробки с иголками и булавками — все эту пестроту, из-за которой не так просто было проанализировать сцену преступления, — и взгляд его остановился на бутылке водки и двух стаканах. Это могло бы объяснить опьянение Марджори, но после слов Хильды Ридер не верилось, что девушка на своем рабочем месте уселась с отцом распивать водку. Очень сомнительно.

Тут он заметил еще кое-что: на полу рядом с зеркалом лежала точно такая же форма, как была на Марджори. Арчи нагнулся, чтобы изучить ее, почувствовал, что от нее исходит слабый запах рвоты, и увидел на ней мельчайшие пятна крови. Эта форма явно была на убийце. Почему ее здесь оставили? И если это был Бейкер, то зачем он ее вообще надевал? Не следует торопиться с выводами, пока криминалисты не сделали свои заключения, но инстинкт подсказывал Пенроузу, что если бы Бейкер решил убить свою дочь, то ударил бы ее по голове или столкнул с лестницы — сделал бы что-нибудь бестолковое и лишенное всякого воображения. Но это убийство было совсем иного рода: в нем ощущались обида и злоба, и такого сорта преступления свойственны скорее не мужчинам, а женщинам. Зашитый рот явно подразумевал, что Марджори или о чем-то проболталась, или кому-то солгала. А потом убийца, насмехаясь и издеваясь над ее беспомощностью, заставил девушку наблюдать собственную смерть. Возможно, найденные улики и опровергнут его мнение, однако пока Пенроуз никак не мог приписать совершенное здесь убийство тому, кто сейчас лежал на дворе.

Погруженный в свои мысли, Пенроуз услышал позади себя какой-то шум и обернулся, ожидая увидеть Фоллоуфилда или присланного для расследования полицейского, но это была Ронни.

— Какого черта ты сюда явилась?! — вскричал он, обеспокоенный ее появлением, и потому намного более сердито, чем ему хотелось бы. — Я же сказал вам идти наверх, в квартиру.

Пенроуз подошел к двери и взял Ронни за руку, но она сбросила его руку.

— Арчи, я хочу увидеть ее, и не думай, что тебе удастся меня остановить. Это наш дом, и мы за Марджори отвечаем… отвечали. На этот ужас наткнулась Хильда, а должен был наткнуться кто-то из нас, и она теперь будто находится в своем персональном аду. Я не могу прятаться наверху и делать вид, что знаю, как все это ужасно. Я этого делать не стану. Это неуважение по отношению к Марджори, а по отношению к Хильде — мерзкая трусость. Пожалуйста, разреши мне посмотреть на девушку.

Она пыталась прошмыгнуть мимо, но он не пустил ее.

— Хильда знает, что ты здесь? — спросил Арчи, и Ронни отрицательно замотала головой. — Я так и думал. Мне не показалось, что Хильда из тех женщин, что норовят поделиться своей болью. Ты можешь ей помочь другим способом — для этого не надо проходить по ее стопам лишь потому, что ты чувствуешь себя виноватой. — Они с Ронни были во многом похожи, и Арчи прекрасно понимал, почему она так сердилась. — Поверь мне, хоть ты и знала Марджори, а я нет, но ни одна женщина не захотела бы, чтобы ее увидели в таком виде, — не в этом состоит уважение к ней. Можешь побыть со мной рядом минуту-другую, но к Марджори я тебя не подпущу.

Ронни, видно, поняла, что у нее нет выбора и ей придется смириться с его решением. Она бросила пристальный взгляд в другой конец комнаты, и теперь стояла потрясенная, в ужасе оттого, что увидела. Арчи наблюдал, как менялось выражение ее лица, в то время как Ронни пыталась совладать с совершенно незнакомыми ей чувствами: там, где обычно ощущала себя хозяйкой, она вдруг почувствовала себя чужой и беспомощной.

— Здесь, в комнате, что-нибудь не так? — спросил Арчи после минутного молчания.

— Ты имеешь в виду помимо мертвой швеи?

— Да, помимо мертвой швеи.

Ронни обвела взглядом комнату.

— Зеркало передвинуто, — помолчав, сказала она. — Оно обычно там, возле окна, чтобы в нем отражалось солнце. А в остальном все как обычно. — Она горько рассмеялась. — Можно было бы подумать, что наступил обычный рабочий день, верно? О, Арчи, почему он решил убить ее за столом Хильды? Мне кажется, что это такая ничтожная деталь. Какое имело значение, где именно убивать, когда ее убиваешь таким страшным способом? Теперь, честно говоря, я просто не знаю, как мы можем продолжать здесь работать.

Не было никакого смысла ее обманывать.

— Я согласен с тобой: поначалу это будет очень тяжело, а для Хильды, вероятно, невозможно, — но он постепенно померкнет… я имею в виду этот образ в твоем мозгу. Может быть, ему и не следует меркнуть, но он померкнет.

— Убийца действительно зашил ей рот?

Арчи кивнул, а Ронни задумалась, пытаясь подобрать слова, чтобы выразить свои чувства. В конце концов она просто сказала:

— Мне Марджори нравилась. По-настоящему нравилась.

— Ладно, — мягко промолвил Пенроуз, уводя Ронни из комнаты, — пошли наверх.

Они зашагали по коридору, и, проходя мимо открытой двери, ведшей на лестницу, Арчи заглянул во двор, где Фоллоуфилд подготавливал к работе только что прибывших полицейских. Снег по-прежнему падал, но вяло, и Пенроуз был доволен, что оперативная группа явилась без промедления: чем быстрее сфотографируют место преступления и заберут трупы на вскрытие, тем лучше. Ему как можно скорее нужны предварительные результаты, чтобы понять, с чем он все-таки имеет дело. Арчи знал, что Спилсбери все сделает быстро и тщательно.

Леттис, описывая состояние их старой квартиры на верхнем этаже шестьдесят шестого дома, ничего не преувеличила. Повсюду лежали рулоны материи, а гостиная была превращена в нечто вроде мастерской, где во время запарки с заказами работали временно нанятые швеи. Три примыкавшие к гостиной спальни походили на склады ненужных вещей, предназначенных для дешевой распродажи в Уэст-Энде: каждая из них была набита театральным реквизитом, моделями декораций и костюмами, сшитыми для прошлых спектаклей. «Интересно, — подумал Пенроуз, — сколько времени у сестер займет забарахлить их новые квартиры на Мэйден-лейн?»

Леттис все-таки удалось под всем этим хламом отыскать кушетку, и теперь они вместе с Хильдой сидели на ней и пили чай. Арчи с удовольствием отметил, что обе женщины выглядели получше, чем во дворе. Увидев Ронни, Леттис поднялась с кушетки, обняла сестру и молча обменялась с ней красноречивыми взглядами. И уже не в первый раз Арчи восхитился и позавидовал тому, как они близки.

— Миссис Ридер, вы не против рассказать поподробней обо всем, что произошло, когда вы сегодня утром пришли на работу?

— Ну, когда увидела, что ворота не заперты, я сразу подумала: что-то неладно. Сначала я, правда, решила, что мисс Леттис или мисс Ронни пришли пораньше — у нас сейчас столько работы, и они часто так делают, — но тут же поняла, что это не так, потому что на снегу не имелось никаких следов, — снег был такой красивый.

— Во дворе вообще не оказалось никаких следов или отметин?

— Никаких. Поэтому я решила, что ворота остались открытыми по небрежности. А потом, когда прошла под аркой и завернула за угол, я увидела, что на земле возле лестницы кто-то лежит. Я сначала подумала, что это Марджори — она работала здесь поздно вечером, — и решила, что она в темноте поскользнулась на лестнице, но, подойдя поближе, ясно увидела, что это мужчина. Я сразу вздохнула с облегчением — наверное, с моей стороны это грешно, — но так обрадовалась, что лежит не Марджори.

Пенроуз дал ей минуту-другую прийти в себя, а затем спросил:

— Почему Марджори работала одна? Так было заведено?

На этот вопрос ответила уже Леттис:

— В последнее время мы часто работали сверхурочно, и, как Хильда сказала, работы у нас тьма-тьмущая, да и Рождество на носу. И девочки не прочь подзаработать, так что часто остаются допоздна. Но в пятницу вечером совсем другое дело — все торопятся домой к родным или на свидание и уходят в положенное время.

— Но не Марджори?

— Нет, не Марджори, — ответила теперь снова Хильда. — Ей, похоже, всегда хотелось остаться. У меня сложилось впечатление, что дома ее ничего приятного не ждало, хотя, как я уже говорила, она о своей семье почти ничего не рассказывала.

— Но у вас не было подозрений, что ей хотелось остаться здесь по каким-то другим причинам? Может, она почему-то хотела остаться в здании одна?

Хильда покачала головой:

— Нет, я не думаю, что имелась какая-то причина, по которой ей хотелось бы остаться здесь одной. Видите ли, она все время старалась показать, что ей можно доверять. Нам повезло с большинством из наших работниц — все они честные и трудолюбивые, — но Марджори считала, что из-за своего прошлого должна стараться больше всех.

— Простите, но я не понимаю, о чем вы.

— Марджори сидела в тюрьме, — пояснила Ронни. — Мы взяли ее на испытательный срок полгода назад, когда она вышла из «Холлоуэя» — в третий раз, мне кажется. Ты знаешь Мэри Сайз?

— Заместительницу начальника тюрьмы?

— Именно. Она свято верит, что тем, кто выходит из тюрьмы, надо найти стоящую работу. У некоторых из этих женщин оказался талант к шитью — а практики у них было, Бог ты мой, предостаточно, — поэтому Мэри и обратилась к нам. Марджори уже четвертая по счету за последние два года. Все они оказались хорошими работницами, а Марджори — лучше всех.

— А за что она сидела в тюрьме? — спросил Пенроуз, приятно удивленный тем, что его кузины с таким пониманием отнеслись к отверженным судьбой людям и никогда даже об этом не упоминали.

— В основном за воровство, мелкое воровство, но неоднократное.

— А с тех пор как вы ее взяли на работу, у вас с ней ничего подобного не случалось?

— Нет, — твердо заявила Леттис. — Ни разу.

— А когда Марджори оставалась вчера вечером, кто ушел последним?

— Я, — ответила Хильда. — У нас была поздняя примерка для «Клуба Каудрей». Пришла леди Эшби, и Марджори помогала ей с примеркой, так что мне пришлось подождать, пока они закончат.

— В котором часу это было?

— В семь. Я точно помню, потому что леди Эшби нужно было успеть в клуб «Хэм Боун» к семи тридцати, и я предложила ей вызвать такси, но она сказала, что у нее достаточно времени и поэтому пойдет пешком. Мы с ней вместе вышли на Сент-Мартинс. Леди Эшби пыталась уговорить Марджори пойти в клуб вместе с ней, но, думаю, она шутила.

— Сомневаюсь, — вставила Ронни. — Когда Джеральдин лихорадит, ни одной хорошенькой девушке в Лондоне несдобровать.

— В каком настроении была Марджори, когда вы уходили? — спросил Пенроуз Хильду.

— После ее встречи с отцом в обеденный перерыв она была расстроена, но к вечеру повеселела. Мы нагрузили ее работой, и за шитьем она, похоже, обо всем забыла. Я объяснила ей, что надо сделать, и ушла. Казалось, что ей просто не терпится поскорее приступить к делу.

— А вы, когда уходили, заперли ворота?

— Нет, я их просто прикрыла. Видите ли, ворота трудно отпирать изнутри — под аркой так темно. Я подумала: когда Марджори станет уходить, ей так будет проще выйти.

Пенроуз не стал спрашивать, легко ли было открыть ворота с улицы, — он мог это и сам проверить. Инспектор вообще избегал каких-либо высказываний, который навели бы Хильду на мысль, будто она виновата в смерти Марджори.

— А когда уходили, вы не заметили, что поблизости слоняется ее отец?

— Нет, если бы я его заметила, то ни за что бы не оставила Марджори одну.

— Само собой. А вы могли бы рассказать мне, что произошло в обеденный перерыв?

— Это было вскоре после полудня. Одна из девушек спустилась отсюда в мастерскую что-то забрать и сказала мне, что какой-то человек на улице спрашивает Марджори.

— Выходит, он зашел во двор?

— Ну да. Когда я вышла поговорить с ним, он стоял на верхней ступени лестницы, прямо за дверью. Я сразу его узнала — он часто слонялся возле студии по пятницам, когда девушки уходили домой, но я не знала, что он ждал Марджори. Он представился — кажется, сказал, что его зовут Джо, — и спросил, можно ли перекинуться словечком с Марджори. Я объяснила ему, что она уехала по делам — девушка отвозила в «Клуб Каудрей» образцы тканей, — но скоро вернется. Он сказал, что подождет ее на другой стороне улицы, и попросил, чтобы я не забыла ей это передать. Он, наверное, имел в виду, что будет ждать ее на другой стороне улицы в кабачке. Я выглянула в окно: на улице его не было.

— И как отнеслась к этому Марджори?

— Она была смущена. Рассержена. И еще, похоже, обеспокоена тем, что он может вовлечь ее в беду.

— Но Марджори все-таки пошла к нему?

— Да, но очень скоро вернулась. Думаю, минут через десять. И не стала использовать оставшийся обеденный перерыв, а сразу приступила к работе.

— И вы говорите, что, когда вернулась, она была расстроена?

— Да, расстроена. Но я не решилась ее расспрашивать о том, что случилось, потому что ей не хотелось, чтобы окружающие считали ее уязвимой. Она старалась казаться сильнее, чем была на самом деле, пыталась создать впечатление, что ее ничем не проймешь, а в действительности это было совсем не так. Когда Марджори поднялась наверх, то лишь сказала: «Будь я проклята, если позволю помыкать мною, как он помыкает моей матерью. Я скорее отправлюсь в ад, чем дам ему еще хоть пенни». Она пробормотала все это себе под нос и, как только заметила, что я слушаю, тут же примолкла. Теперь-то я жалею, что не поговорила с ней об этом, но тогда мне не хотелось ее расспрашивать.

— Марджори ладила с другими девушками?

— В общем-то да. Я никогда не замечала между ними никакой неприязни. Марджори их часто смешила, и думаю, что порой они приходили от нее в изумление — она оказалась прирожденной портнихой и мгновенно осваивала все новое. Когда дело доходило до работы, ей просто не было равных.

— Может быть, девушку за это невзлюбили? Они вполне естественно могли почуять в новичке угрозу, а в подобном положении женщины способны на всякое.

Хильда улыбнулась:

— Это правда, но если даже они нечто подобное и чувствовали, я ничего такого не замечала, а я редко что упускаю. В Марджори были очарование и дерзость, но какая-то привлекательная дерзость. Марджори не была высокомерной, просто молодой и неопытной. Невзлюбить ее было очень трудно, и, честно говоря, я думаю, что большинство девушек восхищались тем, как она старалась стряхнуть с себя свое прошлое, и желали ей удачи.

«Стряхнуть с себя свое прошлое» — занятное определение, подумал Пенроуз.

— А она общалась с кем-то из бывших заключенных?

— У Марджори была одна приятельница, с которой она познакомилась в тюрьме. Они время от времени вместе ходили обедать и куда-нибудь выбирались в выходные, или что-то в этом роде. Но я ее никогда не видела и имени ее тоже не помню. Об этом, наверное, лучше поговорить с мисс Сайз.

— Расскажите мне о других швеях. Большинство из них давно у вас работают? Где вы их нанимаете?

И тут в разговор, не скрывая раздражения, ворвалась Ронни:

— С твоей стороны, Арчи, очень мило проявлять такой повышенный интерес к нашему бизнесу, но какое сейчас все это имеет значение? Марджори убита, и перечень нашего персонала вряд ли поднимет ее из мертвых.

— Пусть так, и все же сделайте мне одолжение.

— Каждый год мы набираем учениц из профессиональных школ, — начала Леттис. — В основном из «Шоредича» и с Барретт-стрит. Большинство из них попадают к нам по личной рекомендации персонала школы, или мы с Ронни идем на ежегодную выставку и выбираем самых многообещающих. И нам чаще всего везет: мы получаем тех, кого хотим, потому что мы работаем на театр и на модные магазины, и это считается особым шиком. В наши дни не такой уж большой спрос на наряды для высшего света, людям нужна более практичная одежда.

— Слава Богу, — с чувством добавила Ронни, — некоторые из наших швей приходят из мастерских при универсальных магазинах. Хильда поставляет нам истинные жемчужины из «Дебенемса» — там работает ее муж, а он-то уж знает им цену.

— Стоит девушкам попасть к нам, и они, как правило, остаются, — вставила Леттис. — Похоже, им здесь совсем не плохо.

Пенроуз кивнул.

— Там, внизу, на столе стоит бутылка водки, и кажется, будто Марджори с кем-то пила, перед тем как ее убили. Вы, миссис Ридер, видели эту бутылку перед уходом?

— Что вы! Мы не позволяем пить в мастерской, не говоря уже обо всем остальном, — это просто опасно.

— Значит, леди Эшби не заказывала ее и не приносила ее с собой?

— Нет, — ответила Хильда.

Однако по лицу Ронни было ясно, что у нее в этом нет никакой уверенности.

— Расскажите мне обо всем, что произошло вчера. Вы сказали, что Марджори утром поехала в «Клуб Каудрей»?

— Да, — кивнула Леттис, — она отвезла образцы тканей для гала-представления, что будет в понедельник, потом поехала в «Дебенемс» купить кое-что для нас: несколько мотков ниток, которые кончились, и стеклярус. Ничего такого необычного.

— Черный стеклярус?

Леттис посмотрела на него с удивлением:

— И черный тоже. Еще она доставила в клуб записку для мисс Бэннерман с просьбой прислать женщин для последней примерки. Четверо явились вчера после полудня, и Марджори уже до конца дня с ними занималась.

— Кто были эти четверо?

— Леди Эшби, Мэри Сайз, Селия Бэннерман и Мириам Шарп — президент колледжа медсестер. Не спрашивай, как все они оказались в «Клубе Каудрей», — я в их политике ничего не смыслю. Мы просто улыбаемся и делаем то, о чем нас просят. Но Мириам, похоже, пришла к нам без всякого удовольствия.

Пенроуз записал все имена.

— У вас тесные связи с «Клубом Каудрей»?

— Не особенно, — ответила Леттис. — Некоторые члены клуба — наши клиентки, и еще мы готовим их к назначенному на следующую неделю гала-представлению; по крайней мере готовили. Но это потому, что Эмми Коуард, тетя Ноэла, попросила, чтобы одели их именно мы. Весьма лестно, наверное, но работы невпроворот.

— Без этого лестного предложения мы могли бы спокойно прожить, — вставила Ронни. — Впрочем, в ответ на наши старания клуб помог нам с классами для наших работниц — физкультурные занятия и всякое такое. Те, кто годами шьет одежду, как известно, особым здоровьем не отличаются.

— И Марджори ходила на эти занятия?

— Да, ходила, — кивнула Леттис. — Мне не кажется, что она это делала с особым энтузиазмом, но мы настаиваем, чтобы все девушки хотя бы немного, да занимались. Важно, чтобы они были в хорошей форме.

— Миссис Ридер, прошу прощения за тягостный вопрос, но я не могу его не задать. Игла, которую использовали при нападении на Марджори, была четыре дюйма длиной и слегка загнута на конце. — Пенроуз заметил, как она вздрогнула, но вопрос этот был неизбежен. — Я бегло осмотрел мастерскую, но ни одной похожей на нее не нашел. У вас таких много? Для того, кто туда забрался, найти подобную иглу не составило бы труда?

— Четыре дюйма? Вы уверены в этом? — Хильда старалась сосредоточиться на самом вопросе, а не на том, что за ним стояло.

Пенроуз кивнул.

— Такой иглой, инспектор, шьют рогожу. Мы обычно подобных игл не держим.

— Совсем не держите?

— Они слишком толстые для материй, из которых мы шьем. У нас однажды была такая игла, когда мы делали что-то для театра — шили паруса, наверное, — но это случилось давно, и постороннему ее в любом случае было б не найти. Я и сама нашла бы ее с большим трудом, если, конечно, она у нас еще сохранилась.

«Значит, убийца пришел подготовленный к издевательству», — подумал Пенроуз, теперь еще более уверенный в том, что разобраться в смерти Марджори и ее отца будет намного сложнее, чем могло показаться.

— И последний вопрос. Марджори вчера заплатили?

— Да, всем в конце дня заплатили за прошлую неделю.

— И насколько вам известно, после этого Марджори из здания не выходила?

— Нет.

— Вы держите какие-то деньги здесь, в доме? — спросил Арчи сестер.

— В офисе есть кое-какие мелкие купюры, — сказала Леттис. — Всего несколько фунтов.

— Мне нужно осмотреть ваш офис. И мне понадобится адрес Марджори — вы ведь храните информацию о ваших сотрудниках в офисе?

Леттис кивнула.

— Миссис Ридер, я вызову машину, чтобы вас отвезли домой. У вас кто-то будет дома? Вам сейчас оставаться одной не следует.

— Мой муж работает, но если меня отвезут в «Дебенемс», он проводит меня домой и останется со мной. — Хильда встала, и Арчи подал ей пальто. — А что же будет с работой на понедельник? — Она повернулась к Ронни и Леттис. — Если мы хотим сдать ее вовремя, нам еще многое надо сделать.

— Господи, я об этом даже не подумала, — вздохнула Ронни. — Мы ведь должны как-то рассказать о том, что случилось, нашим девушкам. И я просто не представляю, как мы можем теперь готовиться к гала-представлению.

— Почему же нет? — спросила Хильда.

Леттис посмотрела на нее с удивлением:

— Во-первых, нам негде теперь работать.

— В «Клубе Каудрей» места хоть отбавляй, — сказала Хильда, застегивая пальто. — И после того, что вы, девочки, делаете для клуба, они у вас в долгу. В конце концов, это их чертово гала.

— Хильда! — в изумлении воскликнула Ронни. — За пятнадцать лет, что я вас знаю, вы ни разу не выругались!

— Я от вас кое-чему научилась, мисс Ронни. И всему свое время.

— Но разве правильно продолжать работу после того, что случилось? — вмешалась Леттис. — Это как-то бессердечно.

Хильда пристально посмотрела на нее, а потом села рядом с ней и взяла ее за руку.

— Проще простого решать за тех, кто умер, чего бы им хотелось, а чего — нет. Мне это хорошо известно. Если б вы знали, сколько времени прошло, прежде чем я перестала винить себя за то, что снова вышла замуж. Но рано или поздно надо начинать думать о тех, кто жив, и о том, что им нужно, а наши девушки неделями ждали этого представления. Узнав о случившемся с Марджори, они будут в отчаянии, и, чтобы это пережить, им надо на чем-то сосредоточиться. Безделье девушкам не поможет. Лично я думаю: если б это случилось с кем-то другим, Марджори ни за что бы не бросила работу.

— Хильда, какая вы молодчина! — обняла ее Леттис. — Конечно, вы правы. Мы поговорим с мисс Бэннерман.

— Нет, черт подери, мы потребуем у нее! — воскликнула Ронни. — Хильда, идите сейчас с Арчи, а мы будем держать вас в курсе дела. И если вам что-нибудь понадобится — хоть что-нибудь, — обещайте, что вы нам дадите знать.

— У меня есть одна просьба — она касается накидки к вечернему платью мисс Бэннерман, той, что из синего шелка. Судя по всему, Марджори взялась за нее вчера вечером, а я хотела бы дошить за нее эту накидку. Вы же с ней, инспектор, ничего не сделаете?

— Конечно, нет. Я прослежу, чтобы с ней ничего не случилось. Мы должны будем все просмотреть очень тщательно, и, боюсь, это отнимет немало времени, но мы постараемся все закончить как можно скорее. — Пенроуз пошел вслед за Хильдой к двери. — Не знаю, сколько вы платите этой женщине, — сказал он, оборачиваясь к кузинам, — но ей просто нет цены.

— Думаешь, мы этого не знаем? — отозвалась Леттис.

А Ронни, отведя Арчи в сторону, тихо спросила:

— Ты ведь считаешь, что тут все не так просто?

— Позже. Вы уж, пожалуйста, держитесь. — Сдав миссис Ридер с рук на руки констеблю Эллису, Пенроуз пошел искать Фоллоуфилда. — Билл, сходите за меня в «Солсбери». Я думаю, вчера в обед у Марджори с отцом там случилась небольшая стычка. Если сможете, узнайте, в чем было дело. А я поднимусь наверх поговорить со Спилсбери.

Как и следовало ожидать, мастерская Мотли теперь была неузнаваема — царившая здесь еще час назад зловещая тишина сменилась шумом организованной деятельности. На месте преступления работали несколько фотографов — каждый из них опытный следователь, — а патологоанатом министерства внутренних дел сэр Бернард Спилсбери, ничуть не менее знаменитый, чем преступники, чью вину он не раз помог доказать, ждал, когда они закончат работу, чтобы приступить к изучению трупа.

— Вы, Арчи, на мелочи не размениваетесь, — сказал он, едва увидев Пенроуза. — Насколько я понимаю, тут мастерская ваших кузин. Очень жаль, что такое случилось, — для них это, наверное, ужасно. Полагаю, логический сценарий тут следующий: он убивает ее, а потом, убегая, чтобы скрыться, падает с лестницы.

— Но? — спросил Пенроуз, и его нетерпение выдало его столовой.

Спилсбери улыбнулся.

— Ну да, я почему-то так и знал, что вы ждете этого «но». Пока я не могу вам сказать ничего, кроме того, что вы и сами здесь обнаружили, но инстинктивно… меня тоже логический сценарий не очень-то устраивает. Я бы сказал, мужчина, что лежит внизу, потерял сознание, упав с лестницы, а потом замерз и умер, но это никак не меняет очевидной картины, однако я надеюсь здесь наверху найти для вас что-то более существенное.

— Сэр, мы закончили, — сказал один из фотографов, и Спилсбери направился к трупу.

— Насчет стычки вы, сэр, были правы, — подошел к Пенроузу Фоллоуфилд. — Бармен сказал, что даже хотел звать полицию — Марджори замахнулась на Бейкера стаканом.

— Из-за чего же они сорились?

— Из-за денег. Он требовал, чтобы она отдала ему свою получку, а девушка ни в какую. Вы знали, что она сидела?

Пенроуз кивнул.

— Он ей это тоже припомнил, вот тогда-то она и замахнулась на него стаканом.

— Что-нибудь еще?

— Да в общем-то нет. Девушка там пробыла совсем недолго. Бармен сказал, что за последние несколько недель этот тип появлялся у них не раз и не два, а раньше его там никогда не видели. Но до вчерашнего дня он всегда приходил один.

— Понятно. Теперь нам надо узнать, лежит ли получка Марджори где-то здесь, в комнате. — Пенроуз направился туда, где Спилсбери уже тщательно изучал убитую. — Бернард, если найдете у нее какие-нибудь деньги, сразу желайте мне знать.

— Я могу сказать вам, Арчи, прямо сейчас. — Он поднял вверх пакет, внутри которого виднелся коричневый конверт. — Это то, что вы ищете? Он лежал у нее в кармане платья.

Пенроуз взял в руки конверт с зарплатой. Конверт этот, судя по всему, не был даже открыт.

— А вместе с ним вот еще что.

Во втором пакете лежала маленькая серебряная рамка, а в ней фотография молодой женщины и младенца. Их лица были Арчи совершенно незнакомы.

— Интересное дело, сэр, — сказал Фоллоуфилд, забирая у Пенроуза пакет. — Надо будет, конечно, проверить, но эта штука очень похожа на описание вещи, украденной в «Клубе Каудрей». Откуда она взялась у Марджори?

— Понятия не имею, Билл, но мне кажется, нам пора навестить этот клуб.

Пенроуз вкратце рассказал сержанту то, что узнал от Хильды Ридер и сестер Мотли.

— Так вы думаете, что в убийстве замешан кто-то еще?

— Я думаю, что вон та штуковина именно об этом и свидетельствует, — указал Пенроуз на конверте деньгами. — Они ругались из-за денег, так почему Бейкер, решившись на убийство, не взял то, из-за чего, собственно, пришел? И черт подери, Билл, ну сколько у нее было денег? Двадцать шиллингов? Тридцать? Неужели из-за них можно пойти на такую жестокость? Нет. Или кто-то помешал ему и он не успел взять то, зачем пришел…

— Тогда почему этот человек не заявил в полицию?

— Вот именно. Или убийство совершил не Бейкер. Я не сомневаюсь, что он пришел сюда в поисках Марджори, но думаю: вот это самое Бейкер тут и увидел. Неудивительно, что бедолага упал с лестницы. Возможно, отец с дочерью и не ладили, но вы можете себе представить, что почувствовал отец, когда нашел свою дочь в таком виде?

— А может быть, Бейкер даже вошел в ту минуту, когда все это происходило.

— Возможно и такое, Билл, и тогда речь пойдет не об одном убийстве, а о двух. Но пока мы не увидим результатов вскрытия, все это только догадки. — Пенроуз взъерошил волосы. — Сейчас же нам нужно преподнести эту новость матери Марджори, так что надо найти ее адрес. А потом нужно подумать, как деликатным образом спросить у нее: не считает ли она, что ее муж был способен удушить их дочь стеклярусом, а затем зашить рот рогожной иглой? Если вам, Билл, придут в голову на этот счет какие-нибудь идеи, поделитесь ими со мной по дороге.

Джозефина Тэй (без названия) Черновик № 1

Клеймор-Хаус, Ист-Финчли, вторник, 18 ноября 1902 года

Амелия выбрала книгу и усадила Лиззи поудобней к себе на колени. Из окна детской комнаты ей видны были колечки дыма, выплывавшие из труб домов на другой стороне улицы, — тоненькие угольные завитки на сланцево-сером небе. От снега, что в воскресенье так радовал Лиззи, не осталось почти и следа, и единственным напоминанием о его кратком нашествии была почерневшая сиротливая кучка в углу двора, в которой ветки деревьев перемежались с пуговицами, а в самой середине нелепо торчала одна из старых курительных трубок Джейкоба. С нетерпением ожидая чтения матери, Лиззи принялась елозить на коленях, и Амелия, поцеловав ее в макушку, стала покорно отыскивать нужную страницу.

— «Там, на берегу, и вправду собралась довольно странная компания, — начала читать Амелия. — Птицы с перепачканными перьями, животные с обвислой шерстью — все они промокли до нитки, все чувствовали себя неловко, и все сердились. И у всех в первую очередь встал вопрос о том, как высушиться. Они держали совет, и не прошло и нескольких минут, как Алисе уже казалось естественным беседовать с ними как ни в чем не бывало, словно они были знакомы друге другом всю свою жизнь».

За окном медленно смеркалось, а Амелия продолжала читать, с удовольствием перенося их обеих в другие края — уединенные, воображаемые края, далеко-далеко от Хартфорд-роуд, края, в которых, захлопнув книгу одним мановением руки, любым приключениям можно без труда положить конец.

Но вот разливавшееся по комнате тепло и ее мягкий голос наконец возымели свое привычное действие: Лиззи крепко заснула. Амелия бережно опустила книгу на столик возле кровати. Она посмотрела на дочь и в который раз с интересом подумала: как же сложится ее жизнь? Амелия и раньше знала, что материнство несет с собой чувство ответственности, но никак не ожидала, что ответственность перед ребенком будет так велика и что ей из-за страха подвести свое дитя уготована не одна бессонная ночь. «Настало время, — подумала она, — завести для Лиззи брага или сестру. Девочка такая замкнутая и порой совершенно погружена в себя». Теперь они с мужем могут уже себе это позволить. Джейкоб наверняка с ней согласится. После ссоры на прошлой неделе они помирились — хотя в доме еще царит напряженность, — но, возможно, новый ребенок сблизит их и эту мечту не запятнают деньги, ведь именно благодаря им ее осуществление стало возможным.

С горьким сожалением Амелия вспомнила, как счастливы были они, когда только-только поженились; теперь же ей казалось, что она ему совсем чужая. Может быть, это была игра ее воображения, но Амелии теперь чудилось, будто в их доме образуются новые союзы, в которых ей уже больше нет места.

Словно в подтверждение ее мыслей, на лестнице послышались шаги Норы Эдвардс. Женщина подошла к детской, громко постучала — разбудив Лиззи, — и, возбужденная и раскрасневшаяся, просунула голову в дверь.

— Там внизу полицейский, мэм. Он сказал, что хочет поговорить с вами. Я его спросила, о чем, но он не ответил.

Амелия вдруг почувствовала, что задыхается.

— Я ничего не слышала, — быстро произнесла она, но тут же поняла: ее слова не могут опровергнуть реальность того, что сказала Эдвардс. Лиззи, которую она уже держала на руках, начала плакать, и Амелия вдруг осознала, что изо всех сил сжимает ей ручонку и девочке больно. Поцеловав дочку и осушив ее слезы, Амелия бережно уложила ее в постель. — Присмотри за ней, — резко бросила она Норе. — Я скоро вернусь. Мистер Сэч уже дома?

— Нет, мэм, он еще не пришел.

«Это хорошо», — подумала Амелия, торопливо спускаясь по лестнице. Если повезет, она успеет разобраться с полицейским до прихода мужа, и ему вовсе незачем знать об этом.

Амелия ожидала увидеть полицейского в форме, однако в гостиной стоял мужчина в обычном коричневом костюме. Вертя в руке котелок, он неловко склонился над камином, и, увидев его замешательство, Амелия встретила визитера уверенной улыбкой. Но как только он заговорил, ее иллюзорное представление о том, что у нее есть перед ним хоть какое-то преимущество, бесследно рассеялось.

— Миссис Амелия Сэч? — спросил он, и она кивнула. — Инспектор Кид из городской полиции. К сожалению, должен уведомить вас, что сегодня мы арестовали женщину по подозрению в убийстве грудного младенца — мальчика. Женщину задержали с убитым ребенком на руках, и у нас есть основания предполагать, что этот ребенок родился в вашем доме. В каких вы состоите отношениях с Энни Уолтерс, проживающей в Ислингтоне на Дэнбери-стрит?

От облегчения Амелия чуть не рассмеялась. Если Уолтерс поймали с младенцем сегодня, тот никак не мог быть ее питомцем — ребенок, с которым Уолтерс ушла в субботу, наверняка уже давно умер. Уолтерс явно одолела жадность, и она начала работать на кого-то еще, что Амелия и раньше подозревала, — возможностей кругом хоть отбавляй.

— Я эту женщину не знаю, — дерзко заявила она, взбодренная мыслью о том, что несчастье свалилось сегодня не на нее, а на кого-то другого. — Простите, но ничем не могу вам помочь.

Однако от инспектора не так-то легко было отделаться.

— Миссис Уолтерс сказала, что вы ее наняли.

— Значит, миссис Уолтерс лжет. Я, инспектор, медсестра и опытная акушерка. Я принимаю сюда женщин для того, чтобы они здесь рожали. Им тут обеспечен самый лучший уход, и уверяю вас, что, когда младенцы покидают этот дом, они не только живы, но и абсолютно здоровы.

Инспектор улыбнулся, и тут впервые в выражении его лица мелькнуло нечто, от чего Амелии стало страшно.

— Я в этом, мэм, не сомневаюсь, но, возможно, вы все-таки вспомните: миссис Уолтерс лет за пятьдесят, коренастая…

— Я ее не знаю, инспектор, — перебила его Амелия, — и, разумеется, не давала ей никаких младенцев, если вы на это намекаете. Мне необходимо поддерживать хорошую репутацию, и для работы в этом доме я подбираю людей очень тщательно.

— То есть, насколько вам известно, миссис Уолтерс здесь никогда не бывала?

Амелия покачала головой.

— Странно, что… она весьма подробно описала эту комнату. Но не важно. Кажется, в субботу здесь родился мальчик?

— Верно. При родах присутствовал доктор Уайли — были всякие осложнения. Я уверена, что он это подтвердит.

— Не сомневаюсь, мэм. А где сейчас мать и ребенок?

— Они, инспектор, там, наверху, — промолвила Амелия чуть дрогнувшим голосом.

— Если вы не возражаете, мэм, я бы хотел посмотреть на ребенка.

— Боюсь, что мать еще совсем плоха, ей сейчас не до визитов. Как я уже сказала, роды были трудные, и они оба еще очень слабы. И я никому не позволю их потревожить.

Едва Амелия смолкла, как поняла, что резкостью она ничего не добьется. Когда инспектор Кид снова заговорил, в его тоне от вежливости не осталось и следа.

— Я увижу этого ребенка, мэм, хотите вы того или нет. И если вы не отведете меня к нему сами, боюсь, что у меня не будет другого выхода, кроме как вызвать доктора Уайли и попросить его навестить мать и ее младенца. Вы ведь, разумеется, не станете возражать, чтобы на них посмотрел врач?

Инспектор вышел из комнаты и двинулся к парадной двери, а Амелия, не произнося ни слова, проводила его взглядом. На дворе послышались голоса, и она подошла к окну, чтобы посмотреть, что там происходит. К ее ужасу, в садике перед домом инспектор разговаривал с двумя полицейскими, которые, очевидно, стояли там все это время. Один из них вдруг развернулся и поспешил на улицу, а второй вместе со своим начальником вошел в дом, и теперь они вдвоем молча стояли в гостиной.

Амелия отчаянно пыталась придумать хоть что-нибудь: доктор Уайли жил за углом, и у нее почти не было времени придумать, куда пропал ребенок. И почему она раньше не избавилась от Уолтерс? Амелия ведь знала, что от этой женщины добра не жди. Она злилась на саму себя за то, что довела дело до такого положения, — яснее ясного, что Уолтерс полиции все про нее рассказала, и теперь ей придется признаться, что они были связаны, и найти этому какое-то безобидное объяснение.

Казалось, прошли считанные секунды, как в комнате снова появился инспектор, но уже в сопровождении полицейского и доктора Уайли, а за ними, к ее изумлению и ужасу, вошел муж.

— Амелия, что все это значит? — спросил Джейкоб, едва войдя в комнату, но инспектор Кид не дал ей и рта раскрыть:

— Миссис Сэч, проведите, пожалуйста, доктора Уайли в комнату вашей пациентки. — Он повернулся к доктору. — Мне только надо знать, сэр, что ребенок здоров и в безопасности.

Доктор напряженно уставился на Амелию, потом повернулся, чтобы выйти из комнаты, и тут она не выдержала.

— В этом нет нужды, — прошептала Амелия еле слышно.

— Простите, мадам, что вы сказали? — переспросил Кид.

— Нет нужды подниматься наверх. Ребенка там нет. Его забрали. Но это совсем не тот ребенок! — вскричала она, умоляюще глядя на мужа. — Такого просто не может быть! — Амелия повторяла эти слова снова и снова, а сама в это время пыталась навести порядок в своих мыслях. Ребенка унесли из дома в субботу вечером — ей было невыносимо, чтобы младенцы оставались в доме надолго после рождения, — а сегодня уже вторник. Почему Уолтерс держала его у себя три дня, вместо того чтобы избавиться от младенца при первой возможности? О чем эта женщина думала? — Какого бы вы ребенка ни нашли, — сказала она наконец, — это не тот, что родился здесь в субботу.

Инспектор Кид кивнул полицейскому, и тот протянул ей детское одеяльце.

— Вы его узнаете? — спросил Кид.

Одеяльце было совсем простенькое, типовое, и Амелия отрицательно замотала головой.

— Странно. — Кид развернул одеяльце и протянул его Амелии. — А вот миссис Робертсон из прачечной, что на Марин-пэрейд, сказала, что метка на нем ваша.

Он поднес одеяльце к ней поближе, но Амелия не стала на него смотреть, наконец осознав всю значимость происходящего. Наверняка она уже была объектом обсуждения и сплетен в Финчли, и если даже одна соседка на Хартфорд-роуд заметит возле ее дома полицейского, новость об этом вмиг разнесется по всей улице. Даже если ей на сей раз удастся выпутаться из беды, позора не миновать. Как это отразится на Лиззи? И что будет с ее, Амелии, браком?

— Вы признаете, что «Эф двести тридцать шесть» ваша метка? — нетерпеливо спросил инспектор.

И Амелия, не зная, что сказать, беспомощно кивнула.

— Доктор Уайли, вы присутствовали при родах в Клеймор-Хаусе в субботу?

— Да, присутствовал. У молодой женщины по имени Ада Голли в пятницу утром начались роды. Однако когда в субботу она все еще не разрешилась младенцем, миссис Сэч вызвала меня. В конце концов, в субботу около полудня ребенок родился, но пришлось как следует этому поспособствовать. Без щипцов никак было не обойтись.

— И это нанесло травму голове ребенка?

Амелия краем глаза увидела, как Джейкоб закрыл руками лицо.

— Возможно, могли появиться кое-какие синяки, — признался Уайли.

— Но ребенок родился здоровым?

— О да, крепыш, да и только.

— А вы вернулись сюда посмотреть на мать и ребенка?

— Да. — Доктор бросил взгляд на Амелию. — Я пришел проведать их обоих в воскресенье, но ребенка тут не было. Я спросил, как он себя чувствует, и миссис Сэч ответила, что малыш в полном порядке и что сестра его матери забрала мальчика к себе.

— И вам это не показалось странным?

— Нет. Я подумал, что сестра решила помочь роженице оправиться после родов.

— Понятно. А случалось ли здесь, сэр, что-нибудь подобное и раньше?

Доктор задумался.

— Да, в прошлом месяце. В тот раз миссис Сэч сказала мне, что младенца забрала его бабушка.

— А вас, сэр, часто сюда приглашают?

— Думаю, я был здесь всего раз двенадцать.

— А из этих двенадцати в скольких случаях, когда вы приходили навестить пациентов, ребенка уже не было?

— Только в этих двух, инспектор.

— Но бывают роды, на которые вас не вызывают?

— Конечно. Миссис Сэч — опытная акушерка.

— Миссис Сэч, в этом доме недавно родились и другие дети?

— Еще одна женщина родила в среду — девочку.

— И этого ребенка тоже унесли из дома?

Четыре пары глаз осуждающе впились в Амелию, а она отчаянно металась взглядом от одного к другому мужчине.

— Вы же не думаете…

Но конец ее фразы потонул в предъявленном ей обвинении:

— Амелия Сэч, вы арестованы по подозрению в соучастии в убийстве.

— В убийстве? Нет! Это невозможно! Вы же не хотите сказать, что эти младенцы убиты и что эта женщина их убила?

— Вас доставят в полицейский участок на Кингс-Кросс-роуд, где вы будете находиться под стражей для дальнейшего расследования.

— Джейкоб, прошу тебя! — вскричала Амелия. — А что будет с Лиззи? Скажи им, что это нелепость. Скажи им, что я ничего об этом не знала.

Полицейский взял Амелию за руку, но она отбросила его руку, тогда он схватил ее уже жестче и повел к ожидавшему на улице автомобилю. Чуть поодаль уже собралась небольшая толпа, и когда за Амелией закрылась дверь, она почувствовала даже некоторое облегчение. Машина тронулась, а Амелия провожала взглядом свой дом, с ужасом думая о том, что, возможно, никогда больше не увидит ни его, ни дочь. Из окна, выходившего на улицу, на нее в упор смотрел Джейкоб — пустым, бесчувственным взглядом. Амелия стыдливо опустила голову. Машина свернула влево с Хартфорд-роуд, и в мозгу ее снова и снова эхом зазвучали слова из только что прочитанной истории: «Буду я тебе судьей и судом присяжных, — отвечала фурия-хитрюга, — весь процесс сама я проведу, и тебя приговорю я к смерти, и сама же к плахе подведу».


Джон Кид проводил взглядом своих коллег, которые увели Амелию Сэч, а потом спокойно обратился к ее мужу:

— Боюсь, сэр, что нам сейчас придется провести обыск в вашем доме. Если вы не возражаете подождать здесь, мы постараемся закончить его как можно скорее.

Поначалу Кид решил, что муж Амелии его не слушает, он стоял с застывшим выражением лица и не произносил ни слова, — но вдруг заговорил:

— Могу я забрать мою дочь? Она в детской комнате с Норой — это на самом верху.

— Конечно, сэр. Лучше всего, если вы подождете все вместе. Мне сейчас нужно поговорить с пациенткой вашей жены. Доктор Уайли, вы могли бы пойти вместе со мной?

Доктор, похоже, обрадовался, что у него появилось какое-то дело, и не колеблясь последовал за Кидом.

На втором этаже инспектор увидел лишь одну закрытую дверь и верно угадал, что за ней скорее всего приходила в себя после родов несчастная пациентка миссис Сэч — в полном неведении о судьбе своего ребенка. Он тихонько постучал и сразу же вошел внутрь. К его удивлению, в комнате оказалось тепло и уютно, и все говорило о хорошем, заботливом уходе. «Глупо было ожидать чего-то другого, — с горечью подумал инспектор. — Бизнес Сэч основывался на респектабельности, и роженицы платили ей за услуги приличные деньги».

Женщина лежала, опершись на подушки, бледная и все еще изможденная, и тем не менее выглядела весьма привлекательно. Ей с виду было лет восемнадцать, и в ней чувствовалась некая ранимость, которая бросалась в глаза после холодной самоуверенности Амелии Сэч.

— Мисс Голли? — спросил он, и молодая женщина кивнула, с любопытством посмотрев сначала на него, а потом на доктора. — Я инспектор Кид. Извиняюсь за вторжение, но мне надо задать вам несколько вопросов, касающихся рождения вашего ребенка и вашего пребывания в Клеймор-Хаусе. Вы могли бы сказать мне, когда в последний раз видели вашего младенца?

— Должно быть, в субботу.

Кид заметил, что акцент у нее не лондонский — наверное, она из Уилтшира или Дорсета.

— Кажется, через час после того, как он родился. Я не очень-то хорошо себя чувствовала и мало что помню, но миссис Сэч принесла ребенка, чтобы я могла на него посмотреть. А потом она предложила мне поцеловать его на прощание.

— Так что вы знали, что ребенка отсюда забирают?

— Да, миссис Сэч нашла ему хорошую семью. Она сказала, что знает пять женщин, которые не могут иметь детей и хотят взять ребенка на воспитание, и еще она сказала, что за моим ребенком будет хороший уход, а потом ему достанется приличное наследство. Я надеюсь, что у нее не будет из-за этого неприятностей? — добавила мисс Голли, заметив мрачное выражение лица инспектора. — Она ни к чему меня не принуждала. Я живу одна и должна зарабатывать на жизнь, а как такое возможно, если у тебя младенец? Мы бы просто умерли или оказались в нищенском приюте. Лучше уж так. Это сущая правда.

— А миссис Сэч назвала вам имя женщины, которая собиралась усыновить вашего мальчика?

— Нет, она сказала, что лучше мне его не знать. Новой матери это не понравится. А вдруг я передумаю и захочу забрать у нее ребенка?

— Сколько времени вы уже здесь находитесь?

— С сентября. Я увидела объявление миссис Сэч в августе, а через месяц она взяла меня к себе.

— И вы заплатили ей за это?

— Да, заплатила. Три гинеи, когда поступила сюда, а потом по гинее за каждую неделю.

— А за усыновление?

— Она сказала, что новой матери надо дать тридцать фунтов.

— Несмотря на то что эта женщина сама богата?

— Миссис Сэч сказала, что приемная мать хочет купить ребенку подарок в память о его матери. Мне тридцать фунтов было не по карману, тогда миссис Сэч сказала, что напишет этой даме и спросит, можно ли прислать двадцать пять, и та согласилась.

«Подарок в память о матери». Кид, едва сдерживая отвращение, продолжил расспросы:

— Двадцать пять фунтов для молодой женщины тоже не маленькая сумма.

Женщина стыдливо потупилась:

— Мне пришлось обратиться к семье отца ребенка. Они не хотели скандала, так что дали мне деньги. У меня будут неприятности? Я не думала, что делаю что-нибудь дурное. Честное слово, я не думала…

— Нет, у вас не будет неприятностей, — заверил ее Кид.

— Тогда что же случилось? — Она вдруг расплакалась. — Почему вы расспрашиваете меня о ребенке?

Кид посмотрел на доктора, и тот покачал головой.

— Мисс Голли сейчас нужно отдохнуть, — сказал он. — Я побуду с ней немного и позабочусь о том, чтобы ей дали какое-нибудь снотворное.

Инспектор поднялся, чтобы уйти. Весь день его не покидал образ убитого ребенка Ады Голли, и, как он ни старался избавиться от этого образа, все было без толку. Наступит время, и ему придется объяснить матери, что случилось с ее младенцем, но это произойдет лишь тогда, когда он сам во всем получше разберется, и, разумеется, после того как она покинет Клеймор-Хаус.

Открыв дверь, чтобы спуститься вниз, он увидел на лестничной площадке Джейкоба Сэча с девочкой лет трех-четырех на руках. Тот явно подслушивал — в глазах его стояли слезы, которые он даже не позаботился вытереть. Но что поразило Кида еще больше — Лиззи Сэч была копией своей матери. «Господи, только бы это сходство не шло дальше внешнего».

— Спускайтесь, пожалуйста, вниз, сэр, — сказал Кид. — Я через минуту подойду к вам.

Для тщательного обыска дома понадобится несколько часов, но к тому времени как спустился к Джейкобу Сэчу, Кид уже увидел достаточно, чтобы оценить размеры бизнеса его жены. В доме обнаружили более трехсот детских вещиц, сшитых скорее всего матерями младенцев, которые и понятия не имели, на сколь малый срок эти вещи понадобятся. Кид нашел оставшихся членов семьи на кухне: Джейкоб Сэч сидел за столом, сгорбившись над нетронутой чашкой чая, а на полу, рядом с двумя детьми, одному из которых было года два или три, находилась молодая темноволосая женщина и безуспешно пыталась их развлечь. Увидев Кида, женщина поднялась, чтобы уйти, но он жестом остановил ее.

— Мисс?..

— Эдвардс. Нора Эдвардс.

— Вы работаете здесь?

— Верно.

— Мисс Эдвардс, позвольте спросить вас, сколько времени вы уже проживаете в этом доме?

— С июля прошлого года… но не здесь, а с миссис Сэч. Она жила тогда на Стэнли-роуд.

— И вы переехали сюда вместе с ней?

— Да, с ее семьей.

Женщина держалась весьма настороженно, и Кид подумал: интересно, что именно она знает о деятельности Амелии Сэч? Трудно было поверить, что, прожив с этой семьей больше года, она ничего не ведала о том, кто сюда поступает и куда отсюда уходит.

— Вы пришли к миссис Сэч по объявлению о работе?

— По объявлению, но не о работе.

— А по какому же тогда?

— Я пришла к ней рожать. — Женщина кивком указала на младшую девочку.

— И вашу дочку вам помогла родить миссис Сэч?

— Да, она сама за мной ухаживала. Салли родилась в прошлом сентябре.

— Что же произошло после рождения вашей дочери?

Эдвардс смутилась.

— Миссис Сэч спросила меня, что я намерена делать, и я ответила, что не знаю. Тогда она сказала, что есть одна женщина в Болкоме, которая за двенадцать фунтов удочерит Салли. Но я не хотела расставаться с дочерью, и я ей так и сказала.

— А миссис Сэч стала возражать?

— Она сказала, что у женщины уже готова для нее кроватка и что новая мать будет хорошо за ней ухаживать, но я не могла на это решиться.

— И все же вы у нее остались?

— Да, поначалу я платила миссис Сэч пятнадцать шиллингов в неделю, но потом она предложила мне проживание в обмен на работу.

— И миссис Сэч больше не возвращалась к вопросу об удочерении?

— Нет, больше не возвращалась. Она хорошо относится к нам обеим, и наши дети вместе играют. Да вы и сами видите.

Кид бросил взгляд на детей: угрюмое выражение лица Лиззи и близкое к истерике состояние младшей девочки не слишком сочетались с утверждениями Норы Эдвардс.

— И в чем же заключаются ваши обязанности?

— Да они самые обычные — убираю, немного готовлю, исполняю всякие мелкие поручения.

— А вы здесь встречали женщину по фамилии Уолтерс?

Он описал Энни Уолтерс, и Нора Эдвардс кивнула:

— Я видела похожую женщину, но ее фамилия была Лэминг. Я видела ее и тут, и в доме на Стэнли-роуд. Она обычно приходила, когда в доме рождался ребенок. Миссис Сэч посылала ей телеграмму.

— А между ними были какие-нибудь денежные отношения?

Нора бросила тревожный взгляд на Джейкоба Сэча:

— Были.

— А миссис Сэч когда-нибудь говорила вам что-либо о миссис Уолтерс?

— Она велела мне не говорить матерям, что она уносит их детей.

— А скольких детей миссис Уолтерс забрала отсюда за то время, что вы здесь?

— Я не помню. Я не считала.

— Пожалуйста, мисс Эдвардс, хотя бы приблизительно.

— Примерно восемь, я думаю. И как-то раз миссис Сэч попросила меня отнести ребенка и три фунта миссис Лэминг, то есть миссис Уолтерс, в Плейстоу.

— Спасибо, мисс Эдвардс.

Нора подняла с пола свою дочь и прижала к себе. Кид не отводил от нее взгляда.

— Миссис Уолтерс когда-нибудь говорила с вами о вашей дочери?

— Говорила, инспектор, и не один раз. Она говорила, что я сделала большую глупость, оставив ее.


После ухода полиции в доме наступила невыносимая тишина. Джейкоб сидел на кухне, снова и снова перебирая в уме вопросы, которые ему задавали о его жене, пытаясь совместить образ женщины, недавно уведенной из этого дома, и женщины, на которой он женился, но все его попытки были тщетны. Джейкоб налил себе еще стакан рома и понес его на задний двор. Ему отчаянно хотелось вырваться из этой комнаты, в которой он теперь чувствовал себя как в камере вроде той, где сейчас, по его представлению, находилась Амелия. «Она уже призналась? Или она и вправду верит, что невиновна?»

Он услышал шум у задней двери и, обернувшись, увидел Нору с его дочерью на руках. Свет из кухни упал девочке на каштановые волосы, и она напомнила ему Амелию в молодости. Вид этого невинного ребенка пронзил Джейкоба нестерпимым укором за все его провалы и неудачи.

— Забери ее, — боясь даже пошевелиться, тихо сказал он.

— Но, Джейкоб, девочка просится к тебе. Не отыгрывайся на ней, она ведь ни в чем не виновата.

— Я же сказал: забери ее! — заорал он и швырнул стакан в сторону двери.

Стакан ударился о стену и разбился. Нора в ужасе посмотрела на Джейкоба и, прижимая к себе ребенка, кинулась за дверь.

ГЛАВА 7

Джозефина обычно завтракала у себя в комнате, но в этом ограниченном пространстве во время долгой бессонной ночи переданный Мартой конверт настолько психологически довлел над ней, что она решила отправиться в столовую клуба, где если ее и втянут в беседу, то по крайней мере совершенно бессодержательную.

Столовая находилась в самом центре архитектурного ансамбля, на одинаковом расстоянии от «Клуба Каудрей» и колледжа медсестер, легко досягаемая с обеих сторон. Завтрак был выложен на столах вдоль одной из стен столовой, и Джозефина, приподняв крышку посудины с идеально пожаренными сосисками, вдруг поняла, что, кроме кофе, ей сейчас ничего больше не одолеть. Она села за столик в углу, наслаждаясь покоем и гармонией этой изумительно спланированной комнаты. Стены были отделаны дубовыми панелями, также дубовый густо-коричневый пол покрыт лаком, а высокий потолок поддерживали невероятной красоты, с точеными капителями коринфские колоны и пилястры. Дерево придавало комнате теплый осенний тон, который притягательным контрастом выделялся на фоне доминировавшей во всем здании бледно-кремовой эмалевой краски. Яркий свет струился из высоких окон и стеклянного купола, освещая главные украшения комнаты: четыре овальных портрета, по одному на каждой стене: виконта и виконтессы Каудрей, Флоренс Найтингейл и Эдит Кэвелл,[5] — постоянно напоминая присутствующим, где бы они ни сидели, что основатели этого заведения имели прямое отношение к медицинской профессии.

— Видик у вас ничуть не лучше моего самочувствия. — Джеральдин Эшби, не дожидаясь приглашения, уселась за столик Джозефины.

— Хорошо еще, что мой видик не сродни вашему. Чем же вы таким занимались? Или правильнее спросить «кем»?

Джеральдин усмехнулась:

— Раз уж вы заметили, признаюсь: вечерок вчера выдался буйный. Мы были в «Хэм Боун». Знаете это местечко?

Джозефина покачала головой. Она слышала об этом заведении от Ронни и Леттис и знала о его репутации — шикарный клуб с беззаботным богемным духом, каких в Лондоне становилось все меньше и меньше, — но сама там ни разу не была.

— Мы с вами как-нибудь туда заглянем. Потрясающее местечко, особенно когда там соберется правильная компания. А вчера вечером компания была как на подбор. Пришли Энид и Айлин — они помогают Туппи пережить ее позорный развод, — а потом мы все отправились провожать домой Поппи и Хони: они вчера здорово налакались. Проводить их мы просто были обязаны, но, конечно, от них невозможно уйти, не выпив еще по рюмочке, и не успела я опомниться, как уже рассвело.

Судя по затуманенному и несколько отсутствующему взгляду Джерри, в бессонной ночи виновата была не только лишняя рюмочка. Заметив темные круги у нее под глазами, Джозефина подумала, что дурные привычки явно брали свое и, стоило теперь Джеральдин побывать в «правильной компании», как она — а ей было чуть больше тридцати — сразу же выглядела существенно старше своих лет.

— И вам эти гуляния еще не надоели?

— Поверьте мне, дорогуша, в наши дни развлечения надо ловить за хвост, нельзя упускать ни единой возможности. Я бы отдала все на свете, чтобы вернуть двадцатые годы, когда Джон еще не успела написать свою занудную книгу — благослови ее, Господи, — после которой все стали побаиваться женщин, способных и в отсутствие мужчин получать от жизни удовольствие.

Джозефина нередко слышала рассуждения Лидии о том, как в последние годы изменилось отношение к лесбиянству. В театральных кругах оно никого не смущало, но во всех остальных, стоило женщинам поселиться вместе, как они тут же подвергались дискриминации. Джозефина помнила дух либеральности в начале двадцатых годов. Тогда девушки вроде нее, вдохновленные оптимизмом молодости и повышением социального статуса женщин во время войны, стремились к независимости, помогая друг другу: вместе работали, вместе снимали квартиры и при этом думать не думали, что кто-то может бросить тень на их тесную дружбу. А теперь женщин как «сословие» осуждают еще и за то, что они после войны продолжают жить как ни в чем не бывало и не выказывают особой благодарности мужчинам за их подвиги, хотя затеял всю эту заваруху вовсе не женский пол.

— Ну не парадоксально ли, — словно откликаясь на мысли Джозефины, снова заговорила Джеральдин, — что политики, послав на войну всех наших молодых мужчин, вырвали их из жизни, а потом заявили, что наше общество находится в опасности оттого, что женщины в отсутствие мужчин продолжают радоваться жизни. Ладно, хватит обо мне. Почему у вас такой изможденный вид?

— О, лучше и не спрашивайте. — Джозефина решила оборвать беседу о своей личной жизни еще до того, как она началась. Но вдруг передумала. Джеральдин ей нравилась, а Джозефине надо было посоветоваться с кем-то, кто к ее личным делам непричастен. Предложение Леттис было сердечным и искренним, но она предана и ей, и Лидии. И потом, вынуждать Леттис обманывать подругу — несправедливо. — Впрочем, раз уж вы проявили такой интерес к моей личной жизни, когда мне прислали этот несчастный цветок, вы можете задавать вопросы. — Джозефина подозвала официантку. — Что бы вы хотели выпить?

Джеральдин мгновенно оживилась и подмигнула молоденькой официантке.

— Крепкий кофе, дорогуша — ты знаешь, какой именно, — и горку свежих гренков. У меня вдруг ни с того ни с сего разыгрался аппетит. — Она повернулась к Джозефине. — У меня такое предчувствие, что я не пожалею. Дайте мне немного подкрепиться, и я поговорю с вами с превеликим удовольствием. — Через несколько минут Джерри вернулась с двумя тарелками, наполненными до краев омлетом, беконом и помидорами и поставила одну из них перед Джозефиной. — А теперь рассказывайте все как есть.

И Джозефина описала ей подробно произошедшее накануне вечером, решив, что в конечном счете будет лучше рассказать правду. Джеральдин являлась неофициальной советчицей всех женщин клуба, но при том, что ее любопытство не знало предела, Джозефина ни разу не слышала, чтобы она выдала доверенную ей тайну.

— Выходит, эта женщина специально для вас вела дневник? — спросила Джеральдин, дослушав до конца рассказ Джозефины.

— Она не писала его для меня. Она дала мне его прочесть, потому что в нем говорится обо мне.

— Ну с какой стороны на это ни посмотри, а я бы ей дала десять очков из десяти за сообразительность. Вручение своего любовного послания она обставила с большим вкусом.

— Это не любовное послание.

— Ну да? — цинично улыбнулась Джеральдин. — А что же это? Что она о вас написала?

— Я не знаю. Я не решаюсь прочесть дневник.

— Вы его не читали?! — Изумление Джерри было совершенно искренним. — Боже мой, Джозефина, кто ж вы такая? Я бы его выдернула из конверта еще до того, как на нем высохли чернила. Подумайте только! Вы сможете увидеть себя чьими-то глазами. А раз она в вас влюблена, то все написанное наверняка будет лестно, правда же? Вот если вы ее отвергнете, тогда уж то, что она потом напишет, лучше не читать. — Джеральдин положила на тарелку гренок и серьезно посмотрела на Джозефину. — Если это вас так тревожит, значит, является для вас очень важным. Чего же вы тогда боитесь?

Она спросила это очень мягко, но Джозефина даже не знала, как ей подступиться к правде.

— Я подумала, что, наверное, будет лучше для всех, если я просто отошлю конверт обратно.

— С запиской от вашего издателя о том, что рукопись отвергнута? Бросьте, дорогуша, это вам не к лицу. Я никогда не считала вас злым человеком, но вернуть дневник, даже не прочитав его, — хуже любой пощечины. Я не знаю эту женщину, но не могу представить, чтобы ей легко было встретиться с вами и отдать дневник. Она поставила себя в весьма уязвимое положение. Что же вас все-таки смущает? Разве она вам не нравится?

Джозефина улыбнулась.

— А уж это вам не к лицу. По-вашему выходит, что все это очень просто. Да, она мне нравится, по крайней мере нравится то, что я о ней знаю, но знаю-то я очень мало. И это все сложно, Джерри. Во-первых, она возлюбленная моей близкой подруги.

— Ситуация сложная, но преодолимая. Вы через эту подругу и познакомились?

— Да, в прошлом году, когда в Новом театре шел «Ричард из Бордо». К тому времени она уже была несколько месяцев с Лидией…

— С Лидией Бомонт?

— Да, Лидия хотела, чтобы мы познакомились, потому что Марта — писательница, и Лидия решила, что мы с ней легко найдем общий язык.

— И она оказалась права. Сама себе вырыла могилу. Греческая трагедия, да и только. И когда вы, женщины, научитесь держать свое богатство при себе?

— Все было не так. Ничего такого не случилось… Вернее, многое случилось, но то, что случилось, не имело к этому никакого отношения. До ее вчерашнего признания я понятия не имела, какие чувства она ко мне питает.

— Не имела понятия? Как же это мило!

Джозефина бросила в собеседницу салфетку.

— Не все такие, как вы, — смеясь, сказала она. — Далеко не все мы жаждем обожания.

Джерри усмехнулась и подлила им обеим кофе.

— По той или иной причине, но они с Лидией вскоре разошлись. Не из-за меня.

— Значит, они сейчас не вместе?

— На то были свои причины. Марте из-за того, что произошло в ее жизни, пришлось уехать.

Джеральдин пристально посмотрела на Джозефину:

— Это та женщина, о которой писали в газетах?

Писательница нехотя кивнула:

— Я не хочу обидеть Лидию, поэтому очень прошу вас, не рассказывайте…

— Конечно, я никому ничего не расскажу. Но женщина с темным прошлым… Потрясающе! Господи, дорогуша, если вам она не нужна, отдайте ее мне. Так хочется чего-то возбуждающего. Так как же?

— Что «как же»?

— Вам она нужна?

К столику подошла официантка и уже собралась убрать грязные тарелки, но Джерри жестом прогнала ее.

— Я сама не знаю, чего хочу, — сказала Джозефина. — Звучит, конечно, нелепо, но я надеялась, что мне не придется об этом даже задумываться.

— Да уж, проще простого придерживаться правила: кто первый нашел, тот и владелец, — усмехнулась Джерри. — Лидия с ней познакомилась первая — значит, бедняжке с ней и оставаться. Боже упаси внести разлад в вашу троицу — в конце концов, речь идет всего лишь о счастье.

— С вашей точки зрения, это, наверное, не более чем трусость, но для меня все непросто. По-настоящему непросто. Боюсь, что на мне лежит заклятие — я должна делать только то, что правильно. И я не имею в виду то, что считают правильным другие, а то, что считаю правильным именно я. И я не считаю правильным заводить роман с Мартой, когда Лидия все еще любит ее. Лидия мне дорога, а этот год был для нее сплошным мучением.

— Правда, когда я пару раз с ней столкнулась, она вовсю старалась прийти в себя, и нас это в ней просто восхищает.

Джозефина улыбнулась.

— Это ее способ выжить. Но не мой — каждый человек выбирает тот способ, который его всегда выручал, не правда ли? В любом случае это с ее стороны всего лишь бравада. Я знаю, о чем вы думаете, — сказала она, видя, что Джеральдин готова ей возразить. — Что мне не следует ставить интересы Лидии выше своих, что, случись все наоборот, она бы пошла на эту связь не задумываясь. Но если я ради счастья решусь на такое, то все равно не буду счастлива. На душе у меня будет неспокойно, а я хочу, чтобы было спокойно. Вы меня понимаете?

Джерри кивнула, и на этот раз вполне серьезно.

— Так вот, может, мои слова выглядят некоей несуразицей, но то, что я чувствую к Марте, или то, что могла бы к ней почувствовать, никакого значения не имеет.

— Мне кажется, вы уже приняли решение. Но почему вы на нее сердиты?

— Это так заметно? — удивленно спросила Джозефина.

— О да. Вы, дорогуша, просто клокочете от злости. Может, это потому, что нашелся человек, которому удалось нарушить ваш покой?

— Люди слишком многого от меня ждут, а потом оскорбляются, что я не могу им этого дать, — сказала Джозефина, сознавая, сколько в ее словах эгоизма и высокомерия. — Приглашаешь их на обед, а они сразу ожидают, что ты посвятишь им всю жизнь.

— Что ж, людям свойственно разочаровываться. Когда встречаются двое и их желания совпадают, это в общем-то чудо. К тому же, учитывая, сколько времени вы проводите с Лидией и ее друзьями, рано или поздно кто-нибудь из них обязательно стал бы с вами заигрывать. К сожалению, этим человеком оказалась возлюбленная Лидии, но если не хотите обжечься, не играйте с огнем. — Джеральдин умолкла и закурила сигарету. — Из ваших слов как будто следует, что вам безразлично то, что думают о вас другие. А может, вы отвергаете любовь как раз из-за того, что хотите сохранить свою репутацию?

— Вы имеете в виду связь с женщиной?

Джерри кивнула:

— Это теперь не так легко, как было прежде, но тут деньги и артистичность натуры могут оказаться весьма кстати.

Джозефина улыбнулась, хотя в этом замечании собеседницы крылось и нечто для нее важное, о чем она нередко задумывалась.

— Я живу в двух мирах, Джерри, и чем меньше один мир осведомлен о другом, тем лучше. Разумеется, вы правы: в моем родном городе люди и без того думают, что я не от мира сего, и я — просто из-за своих родных — не хотела бы усугублять неприязнь к себе моих земляков. Я не могу представить, что даже вы решились бы прогуляться по главной улице Инвернесса под руку с женщиной, но своей жизнью здесь я распоряжаюсь как хочу.

— Вы потеряли кого-то во время войны?

— Да, в битве на Сомме. И с точки зрения тех, кто живет в Инвернессе, это единственное нормальное событие в моей жизни. Но откуда вы об этом знаете?

— Людская молва. О вас, знаете ли, часто говорят: вы у нас знаменитость, в клубе бываете налетами, вращаетесь среди известных людей, таинственная жизнь в Шотландии, красавец инспектор из Скотленд-Ярда. А тут еще приносят экзотические цветы. Сплетен у нас через край, но чем еще, скажите, тут заниматься?

Слова ее напомнили Джозефине о письмах, о которых сообщил Арчи. Джерри, конечно, знала предостаточно, чтобы сочинить их, но ей несвойственна та злоба, с которой они написаны, и не в ее характере посылать анонимные письма. Так что эту мысль Джозефина немедленно отбросила.

— Разумеется, война — еще одно оправдание тому, чтобы ни к кому глубоко не привязываться, — добавила Джерри. — Правда, оправдание далеко не оригинальное.

— Вы не первая говорите мне об этом и, думаю, не последняя.

— Конечно, нет, и в пятницу вечером вы, возможно, услышите это от Марты, но это, разумеется, будет зависеть от принятого вами решения. Мы, женщины, хватаемся за любую соломинку, только бы убедить себя, что нам отказывают не по нашей вине. Уж в чем, в чем, а в этом вопросе опыта у меня более чем достаточно. — И, улыбнувшись, Джерри добавила: — Мы ведь с вами очень похожи.

— В чем же?

В представлении Джозефины, двух более разных людей трудно найти: они примерно одно и того же возраста, но прожитые ими жизни не имели ни малейшего сходства, к тому же Джозефина скованна и не уверена в себе, а Джерри — дерзка и самоуверенна.

— Мы обладаем свободой, которой многие женщины могут позавидовать. У нас есть деньги и независимость, и пускай вы добились их своим талантом, а мне они достались от родителей, конечный результат один и тот же — нас не тяготят заботы, которые тяготят других, и нам очень редко приходится идти на компромисс. Если я захочу получить свое наследство полностью, то мне придется выйти замуж, но пока я могу делать все, что мне заблагорассудится. А вас вообще ничто не ограничивает.

— Джерри, я не беззаботная пташка. Я не могу взять и уехать из Инвернесса — там мой отец, о котором надо заботиться, и дом, который требует ухода. У меня есть обязанности.

— Да, у вас есть обязанности, но не долг, и в этом существенная разница. К тому же, насколько мне известно, вы выполняете свои обязанности так, как вам это удобно. Играет ли в рассказанной вами истории какую-то роль Лидия или нет, но если вы с кем-то вступите в близкую связь, вам есть что терять. Поэтому меня не удивляет, что вы относитесь к сердечным делам с таким пренебрежением.

— С пренебрежением? — с усмешкой переспросила Джозефина.

— Это мягко выражаясь, — тоже усмешкой ответила Джерри.

— А пожалуй, вы правы. Замужество меня пугает до смерти: изо дня в день жить с одним и тем же человеком, и все эти проклятые домашние дела, и постоянные требования.

Почувствовав в голосе Джозефины неподдельный ужас, Джерри рассмеялась, но она еще не все услышала.

— А беседы, Господи, беседы! Да где же взять силы, чтобы придумать темы для разговоров на всю жизнь? А какие надо прикладывать старания, чтобы каждый вечер выглядеть привлекательной? И не важно, с мужчиной или с женщиной, я вообще не уверена, что хочу чего-то подобного. Это совершенно не вписывается в мою жизнь. — Довольная тем, что наконец-то облегчила душу, Джозефина вдруг сменила тему и тон. — Я никогда не забуду того, что однажды во время войны сказал мне кто-то в Энсти — это физкультурный колледж в окрестностях Бирмингема.

— Да, я знаю о нем, — вставила Джерри. — Я только не знала, что вы в нем учились, пока не услышала ваш разговор с Бэннерман. Не знала, что и она имеет к нему отношение.

— Это было так давно, и после столько всего в ее жизни случилось, что, наверное, она теперь не придает тем временам особого значения. Но именно Селия Бэннерман и сказала то, о чем я упомянула. Она как-то раз собрала нас всех вместе — к тому времени мой Джек погиб, и почти все девушки носили траур по своим родным — и самым серьезным тоном объяснила нам, что среди нас лишь одна из десяти выйдет замуж. Остальным же придется самим строить свою жизнь, потому что почти все те, кто мог бы на нас жениться, убиты. Собравшихся там девушек это заявление, наверное, ужаснуло, и я прекрасно помню, что, оглядевшись вокруг, подумала: неужели я здесь единственная, кто вздохнул с облегчением?

— С облегчением? При том, что вы потеряли любимого человека?

— Да. Стыдно, правда же? Я тогда никому в этом не призналась, и это, конечно, не утешило меня в скорби по Джеку и не смягчило моего гнева на несправедливость войны, и все-таки я почувствовала облегчение. Наверное, это было эгоистично, но я вдруг ощутила, что передо мной открылась жизнь, полная возможностей и свободная от обязанностей. И наверное, для меня всегда было самым главным достижением — добиться права не делать того, чего мне не хочется. Мне сейчас без конца твердят, что я, пользуясь успехом прошлого года, должна писать новые пьесы, но дело в том, что мне сейчас этого абсолютно не хочется, и у меня в этом нет никакой нужды, и я этого не делаю. И никто не может убедить меня, что я не права.

— Не могу никак решить: вы предательница своего пола или пример для нас всех? Большинство женщин жалуются, что замужество лишает их работы, но никак не принуждает к ней.

Джозефина рассмеялась:

— Занятное замечание. Марта как-то раз сказала мне, что современная женщина имеет сейчас право и на то и на другое — и на работу, и на любовь. Я не очень-то прилежна ни в том ни в другом. Если б она узнала меня получше, то сильно бы во мне разочаровалась.

— Сомневаюсь. — Джеральдин догадалась, что кроется за этим вскользь брошенным замечанием. — Но бояться провала — совершенно естественно.

Джозефина почувствовала, как заливается краской.

— Когда вас обожают, как вы выразились, от вас ждут чего-то необыкновенного. А это возвращает меня к моей первоначальной мысли: деньги делают человека ленивым, а независимость — одиноким.

— Это вы-то одиноки? — Джозефина поспешила перевести разговор от себя на собеседницу. — Из того, что я о вас слышу, вы не упустите возможности кого-нибудь соблазнить даже на примерке платья к благотворительному концерту.

— Неужели вся эта бравада способна вас одурачить? Чтобы ее поддерживать, приходится выпивать.

Уже не в первый раз Джозефину поразило, с какой быстротой у Джерри меняется настроение.

— Кое-кто мне когда-то сказал, что я слишком богата, чтобы меня хоть что-нибудь волновало, — призналась вдруг Джеральдин. — Тогда я это отрицала, но боюсь, что прожитые впоследствии годы доказывают, что сие утверждение правомерно.

Джозефина добавила сахару в свой остывший кофе и начала его помешивать, догадываясь теперь, что выговориться нужно было не ей одной.

— Этот человек был вам дорог?

— О да, она была мне очень дорога. Когда тебе восемнадцать, кто-то тебе обязательно очень дорог, правда же?

— Вчера вечером в баре вы думали о ней?

— Когда я здесь, я часто думаю о ней. Она хотела стать медсестрой, как ее мать.

— Кто же она была такая? — спросила Джозефина, раздумывая, почему они обе говорят об этом в прошедшем времени, — уж не потому ли, что речь идет о потерянной любви или о чем-то еще более трагичном?

— Из-за нее я еще с четверга ищу возможности поговорить с вами наедине.

Джозефина вспомнила, что Джерри как бы невзначай предложила ей тогда выпить по рюмочке, но она, наверное, оказалась слишком озабочена работой и мыслями о предстоящей встрече с Арчи и не догадалась, что это был не просто дружеский жест.

— Мы вместе росли, я познакомилась с ней, когда мне было лет пять-шесть, но мне казалось, что она всегда находилась рядом со мной. Ее привезли к нашей экономке в Сассекс, где мы в то время жили. Мать девочки умерла, а отец по какой-то причине не мог ее воспитывать, поэтому миссис Прайс удочерила девочку — ей было тогда четыре. Они с мужем годами пытались завести детей, но все безуспешно, а моя без конца занимавшаяся благотворительностью мать, чтобы удержать прислугу, без стеснения набирала себе в работники бездомных и одиноких. — В голосе Джерри появились резкие, обвинительные ноты, и Джозефина поняла, что во всех своих бедах она винит мать. — Господи Боже мой, те времена для меня слились в один длинный, изумительный летний день. Мне мой дом казался самым обыкновенным — но не ей, приехавшей из Лондона. И пока мы вместе росли, я видела все ее глазами: наш парк и леса, и даже небо казалось совсем другим, и все это будто принадлежало лишь нам с ней, и больше никому. Мы мечтали о днях, когда будем жить в нашем доме только вдвоем: ни родителей, ни слуг, — во всем мире только мы одни. — Она рассмеялась. — Я никогда не разбиралась ни в законах о наследовании, ни в вопросах английского классового устройства. Но она была так красива и так целеустремленна и независима, что казалось, в мире нет ничего недостижимого. Мы с вами смеялись над моей способностью не упускать любой случай, но эта девушка, что работает у Мотли, в чем-то ее напоминает. От нее исходит та же энергия, что и от Лиззи.

— Лиззи?

— Да, Лиззи. Я на днях узнала, что вы были с ней знакомы.

Джозефина ахнула.

— Господи, Джерри… Это было ужасно. Она училась в Энсти. Элизабет Прайс…

— Как выяснилось, Элизабет Сэч.

— Неужели вы узнали об этом из моего рассказа?!

— Нет-нет, я знала об этом уже давным-давно. Я знала это еще до ее смерти. — Джерри наклонилась к Джозефине и сжала ей руку. — Послушайте, я рассказала вам об этом не для того, чтобы упрекнуть вас. Откуда вам было знать? Но стоило мне услышать ее имя, и на меня сразу нахлынули воспоминания. Мне захотелось поговорить с вами, объяснить вам, что на самом деле произошло, и узнать что-нибудь новое и от вас. Никто не расскажет мне о том, как она жила в Энсти, но я знаю, что вы расскажете мне все как было.

Джозефина кивнула:

— Я расскажу вам все, что смогу. Но что все-таки тогда случилось?

— Обычная история — поначалу. Мне разрешалось резвиться с дочкой прислуги, поскольку предполагалось, что я повзрослею и мне это со временем надоест, но стоило нам войти в пору юности, как на нас одна задругой посыпались неприятности. К тому времени как ей исполнилось шестнадцать, а мне вот-вот должно было исполниться восемнадцать, наши отношения многим стали казаться совершенно неприличными. Моя мать сочла, что нам пора расстаться, и, связавшись с кем-то из своих знакомых по делам благотворительности — как я сейчас понимаю, с Бэннерман, — отправила Лиззи в Бирмингем. О возражениях не могло быть и речи.

— Вам, наверное, казалось, что наступил конец света. И конечно, вам было тяжело, но ей, должно быть, еще хуже. Я до сих пор помню, в каком ужасе была от Бирмингема после Хайленда.[6] К тому же было военное время, и из-за этого все казалось еще мрачнее. Я мечтала о свежем воздухе в атолльском Блэре,[7] а вместо этого приходилось дышать дымом сталелитейного завода Кайнока.

Джерри грустно улыбнулась.

— Странно, — продолжила Джозефина, — но никто обычно не говорит о том, как парализует людей тоска по дому; хотя, по-моему, нет ничего мучительней этой тоски. День за днем я пребывала в полном отчаянии, и это только из-за перемены места — я с близким другом не расставалась; больше того, моя лучшая школьная подруга поехала со мной в Энсти. Так что для Лиззи это должно было быть в тысячу раз мучительнее.

— Перед ее отъездом у нас была жуткая ссора: она винила меня в том, что я не предотвратила ее отъезд. Тогда-то она и сказала, что я слишком богата, чтобы меня хоть что-нибудь волновало. До этой минуты я даже не подозревала, что «классовый вопрос» просочился и в наши с ней отношения, но, видно, тому, у кого есть дом и деньги, не замечать классовые различия намного проще. Как бы то ни было, но я решила доказать, что она не права, и с десятью фунтами в кармане отправилась в Париж. Там я вступила в Красный Крест и стала водить машины «скорой помощи». — Джерри потянулась за новой сигаретой, но ее портсигар оказался пустым и Джозефина протянула ей свой. — Я не могла дождаться, чтобы уехать оттуда. Казалось, что все чудесное, что было в этой жизни, Лиззи увезла с собой.

— И вы все это время знали, кто она была такая и что случилось с ее матерью?

— Нет, не знала. Моя мать знала, и Прайсы тоже, но больше об этом никто не должен был знать. И я бы никогда не узнала, если бы не проявила настойчивость.

— Настойчивость?

— Можно свалить это и на Париж.

Джозефина посмотрела на нее с недоумением.

— Жизнь там была ужасной, — продолжила Джерри. — Город бомбили, люди умирали прямо на улицах, но мы спасали их, и нет ничего более поразительного, чем спасение жизни человека. И я решила, что теперь способна на все. Если я умею спасать людей от смерти, значит, смогу устроить там, в Париже, нашу с Лиззи жизнь, и не важно, помогут мне в этом родители или нет. И вот я вернулась домой и рассказала матери, что собираюсь сделать после того, как кончится война. К тому времени Лиззи закончит колледж в Энсти, и мы будем вместе. Она сможет работать медсестрой, а я тоже найду себе какое-нибудь занятие и буду зарабатывать деньги.

— И тогда ваша мать вам все рассказала?

— Да. Она почему-то считала, что я, узнав о той истории, передумаю и на этом все будет закончено. Надо отдать ей должное, так оно и получилось, только не таким образом, как она предполагала.

— Вы рассказали Лиззи, что случилось с ее матерью?

Джерри кивнула:

— Она убила себя по моей вине. Я сразу же написала ей письмо. Я, Джозефина, так рассердилась: мне с детства внушали, что важнее всего на свете твое происхождение. С той минуты, как я могла хоть что-то уразуметь, мои родители пичкали меня рассказами о знатном роде Эшби, а тут они отказывали Лиззи в том, что она должна была знать по праву. Мне тогда казалось это жутким лицемерием; кстати, я и теперь так считаю. Я знаю, что жизнь моя бестолкова и неприкаянна, и тем не менее я всегда знала, кто я такая и где мое место. И знать это заслуживает каждый.

Джозефина молча ждала, когда Джерри продолжит рассказ, пытаясь представить, что она чувствовала в тот вечер, когда двое едва знакомых ей людей обсуждали ее прошлое, понятия не имея, что в это время переживает она.

— Да, я и сейчас считаю, что они были не правы, скрывая от Лиззи ее происхождение, но мне-то следовало рассказать ей об этом совсем по-другому. Если бы только я не поспешила и дождалась той минуты, когда смогла бы рассказать ей обо всем лично, а не с помощью письма… Но я недооценила то, как это известие на нее подействует. Я искренне думала, что стоит мне предложить Лиззи будущее, в которое она сможет поверить, как ее прошлое тут же потеряет свою значимость. — Джерри покачала головой, словно до сих пор не могла поверить своей прошлой наивности. — Я была глупой самоуверенной дрянью. Я думала, что, кроме меня, ей больше ничего не надо. Нет, мое богатство не мешало мне о ней волноваться — такого никогда не было, — но оно не позволяло мне понять ее.

Джозефина пыталась подыскивать утешительные слова, но такие, чтобы не звучали банально или снисходительно. Однако как объяснять Джерри, что в ее тогдашнем возрасте вряд ли хоть кто-нибудь смог бы справиться с подобной задачей успешно? То, что ей во всем разобраться помешала молодость, прозвучит не намного лучше, чем то, что понять Лиззи ей помешало богатство.

Джерри, похоже, оценила ее тактичное молчание.

— Джозефина, — вдруг тихо сказала она, — расскажите мне о том, как она жила в Энсти. Все, что вы помните. Я так мало знаю о последних неделях ее жизни.

«Молчание… От него пострадали та и другая, — подумала Джозефина. — Элизабет Сэч лишили возможности смириться с тем, что сделала ее мать, а она, лишив себя жизни, приговорила того, кто ее любил, к долгим годам самобичевания».

— Я не очень хорошо ее знала, Джерри, — мягко проговорила Джозефина, желая хоть чем-нибудь да облегчить ее боль. — Я была на последнем курсе, а она на первом, и наши пути почти не пересекались. Я могу рассказать вам о колледже, о том, как она проводила там свои дни, о том, что она видела, вставая поутру… Но ведь это не то, чего вы хотите?

Джерри покачала головой.

— Значит, вы помните, как Лиззи умерла, но не знаете, как она жила.

— Так оно и есть. И вы уже слышали все, что я знаю об этом, хотя, клянусь Господом Богом, лучше бы вы этого не слышали.

— Знаете, я бы просто убила Бэннерман за то, что она сделала — влезла в жизнь Лиззи, а потом пустила все на самотек. Я слышала, как Селия сказала вам, что время от времени за ней присматривала, но где она была, когда ее помощь действительно понадобилась?

— Селия сделала то, что считала нужным, — сказала Джозефина неуверенно и скорее из привычной преданности к ней, чем искренне; в глубине души она и сама разделяла мнение Джерри о роковом вмешательстве в судьбу Лиззи мисс Бэннерман.

— Наверное, колледжу заплатили приличную сумму за то, что в него приняли дочь убийцы.

— Об этом мне ничего не известно, но я уверена, что взяли ее не из корыстных побуждений.

— Неужели? Поверьте, Джозефина, я знаю, чем руководствуются эти женщины. Все они на одно лицо. Бэннерман позволяет мне присутствовать в клубе исключительно потому, что семья Эшби вкладывает в него большие деньги. Я всегда ее раздражала, но раньше думала — из-за того, что мое сомнительное поведение угрожает репутации клуба, теперь-то я знаю почему.

— Вы хотите рассказать Селии о том, что случилось? Я имею в виду, о том, как Лиззи узнала о своем прошлом?

— О, не волнуйтесь, я позабочусь, чтобы Селия узнала все до мельчайших подробностей. И я хочу, чтобы вы тоже кое-что поняли. Вы сказали, что к Лиззи трудно было проникнуться симпатией, но это не так. Ей, Джозефина, там просто было тяжко. Ее мир рухнул, и уже во второй раз. Она была потеряна, совершенно потеряна. Кто же в таком состоянии не сорвется? Обещайте мне, что, когда станете о ней писать, вы будете на ее стороне.

— Господи Боже мой, Джерри, да как я могу сейчас о ней писать? И так столько людей уже пострадало. Какая тут книга?!

— Почему же не написать о том, что действительно было?

— В этом-то все и дело: откуда мне знать, что правда, а что нет? Если бы не наш с вами разговор, я бы представила Лиззи в совершенно ином свете, и как бы вы тогда себя чувствовали? И кто знает, вдруг я даю ложное толкование поступкам ее матери или плету о ней ложь? Об истории нельзя писать по догадкам.

— Но и не писать о ней тоже нельзя. Должна признаться: когда я начала прислушиваться к вашему разговору, то просто взбесилась, но стоило мне услышать, почему именно вы решили писать о той истории, и мне это показалось разумным. Мы должны попытаться людей понять — не судить, а понять. Если бы Лиззи поверила, что такое возможно, и если ей бы дали шанс самой понять, а не судить, то, возможно, не о чем было бы и писать. — Джерри шутливо подняла руки вверх. — Я даже и пытаться не стану влиять на ваше прославленное чувство справедливости, но если вы расскажете историю Лиззи правдиво, на душе у меня будет намного легче. Обещайте, что подумаете об этом.

Джозефина кивнула, но неуверенно.

Джерри поднялась и, подмигнув, добавила:

— Если, конечно, после пятницы у вас будет свободное время.

Они вышли из столовой — к облегчению ее работниц, которые уже нетерпеливо ждали, когда можно будет наконец накрыть столы к ленчу, — и стали медленно подниматься по лестнице.

— Опишите мне Марту, — попросила Джерри и, заметив, что Джозефина колеблется, поспешно добавила: — Мне не нужно тщательно продуманного портрета, мне нужна небольшая зарисовка. Забудьте на минуту, что вы писательница, побудьте хоть немного обыкновенным человеком.

— Хорошо. Она невыносима — взрывчата, отважна до безрассудства и до ужаса проницательна. Таких сильных натур, как Марта, я ни разу в жизни не встречала — иначе непонятно, как эта женщина смогла бы пережить все, что с ней случилось, — и она никогда не стесняется высказать то, что думает. Марта страстна, доброжелательна, умна и полна противоречий. Я полагаю, жизнь с ней может свести с ума, но скучно с ней не будет.

— И спокойно тоже не будет.

Джозефина рассмеялась:

— Скорее всего нет.

— Судя по фотографиям в прессе, она красива.

— Любая женщина с таким описанием просто обязана быть красивой, правда? Но я догадываюсь, что вы имеете в виду, — да, она красива.

Они остановились у дверей гостиной, и Джерри вдруг приняла заговорщический вид.

— Я беру свои слова обратно — насчет того, что вы уже приняли решение. Но какую бы тропу вы ни избрали, поговорите с Мартой. Она вам предложила легкий выход из положения: если вы ее отвергнете, не приходите на встречу. Но поверьте: она это сказала неискренне. Разговор один на один необычайно важен, уж это я хорошо знаю. Не мне давать вам советы, но ей вряд ли понравится та уловка, с помощью которой вы вышли сухой из воды в прошлый раз, — так что не говорите ей, что она не разбирается в своих чувствах. Если Марта скажет, что влюблена в вас, считайте, что она в вас влюблена. Вопрос — единственный вопрос — в том, хотите вы этой любви или нет. И еще, Джозефина…

— Да?

— Для покоя в конечном счете у нас будет столько времени…

ГЛАВА 8

Район Холлоуэй, помимо тюрьмы, никакими другими достопримечательностями не отличался и настолько плавно перетекал в соседние районы, что почти невозможно было понять, где кончается один из них и начинается другой. Кэмпбелл-роуд, на которой жили Марджори и ее отец, отходила от Севен-Систерс-роуд, разделяя полосу магазинов и лавок, прилепившихся к станции метро «Финсбери-парк». Хотя, в строгом смысле слова, расположенные на Кэмпбелл-роуд дома не являлись трущобами, но в Северном Лондоне они были одними из самых бедных и, по мнению Пенроуза, с самыми отвратительными условиями жизни. Он попал сюда пятнадцать лет назад, в первые дни службы в полиции — его послали зарегистрировать смерть трехлетней девочки, нечаянно придушенной во сне ее же родными, которые, чтобы не замерзнуть, сгрудились на ночь в одной постели, — и Арчи до сих пор не мог забыть этого мучительного визита в день, весьма похожий на сегодняшний.

— Дети, выросшие в Канаве, обычно крепкие орешки и умеют за себя постоять, — не отрываясь от руля, сказал Фоллоуфилд, — воспользовавшись названием улицы, которое бытовало как у местных, так и в полиции, — но у этой девушки, похоже, никаких шансов выжить просто не было. — Он покачал головой. — Знаете, сэр, я никак не могу забыть ее лицо. Бедное дитя. Сколько же ей было лет? Двадцать? Двадцать один?

— Согласно бумагам, хранящимся у моих кузин, двадцать три. И за эти недолгие годы она уже трижды отсидела в «Холлоуэе».

— Ничего удивительного, когда живешь в таком районе.

Подобное замечание вряд ли бы понравилось сотрудникам социальных служб, но в нем имелась доля правды. В каждом районе существовали улицы с дурной славой, но репутация Кэмпбелл-роуд была хуже не придумаешь. Полицейские, что постоянно имели дело с ее бесконечными бедами, могли эту репутацию с готовностью подтвердить. Канава кишела домашними драками и ссорами соседей, но стоило только вмешаться в их жизнь посторонним, как жители улицы смыкали ряды и недружелюбно, но в полном единстве встречали непрошеное вторжение.

Пенроуз и Фоллоуфилд оставили машину в южном конце улицы, перед газетным киоском и пивным ларьком. Рядом на тротуаре стояла группа мужчин, предаваясь в это субботнее утро беспечной беседе. Подняв воротники потрепанных пальто, чтобы оградиться от холода, они покуривали сигареты, и легкий дымок смешивался с их морозным дыханием. Как только Пенроуз и Фоллоуфилд вышли из машины, атмосфера мгновенно накалилась.

— Эй, полисмен! Присмотреть за твоей тачкой?! — нагло крикнул с другой стороны улицы маленький мальчишка, и тут же, под кривые усмешки мужчин, в ветровое стекло полетели снег и грязь.

Мальчишка — явно красуясь перед своими приятелями, — подталкивая ногой валявшиеся на дороге камни, заковылял в сторону машины. Фоллоуфилд бросил на него сердитый взгляд и уже собрался что-то сказать, но Пенроуз покачал головой. «В каком же возрасте в них закладывается этот антагонизм?» — шагая по улице, размышлял он: самым старшим мальчикам было не больше шести-семи.

Канава являлась достаточно широкой и в отличие от других трущобных мест не ютилась при фабрике или газовом заводе. Ее трехэтажные дома первоначально были построены для ремесленников. И хотя социальный состав жителей улицы переменился, следы ее архитектурных замыслов все еще проглядывали в широких тротуарах и чугунных оградах, укрывавших от глаз уличной толпы крохотные участки перед домами.

Дверь дома номер тридцать пять была неопрятной и запущенной, и такой же оказалась открывшая им женщина. Та выглядела лет на сорок, хотя, наверное, была моложе; и не успела она открыть рот, как Пенроуз почувствовал, что от нее разит перегаром.

— Мы ищем миссис Бейкер. Она дома?

— Мария? — Женщина криво усмехнулась. — А где же еще ей быть? Верхний этаж, две задние комнаты. Хотите, сэр, я вас провожу?

Последние слова она процедила с насмешкой, и Пенроуз, толкнув дверь, пошел мимо женщины, игнорируя шутливый реверанс, которым сопровождалось ее предложение.

— Спасибо, но мы сами найдем дорогу.

Подъезд дома отчаянно нуждался в ремонте: штукатурка на стенах облупилась, закоптелые потолки были покрыты пятнами, а подойдя к лестнице, Арчи заметил, что доски полов отсырели и стали шаткими. Перила, очевидно, разобрали на дрова, и оттого идти по тускло освещенным неровным ступеням лестницы было еще опаснее. Судя по тому, что можно разглядеть в открытые двери квартир по пути наверх, со времени его последнего посещения народу здесь явно прибавилось. В каждой комнате наверняка жило больше людей, чем полагалось по закону, но это инспектора ничуть не удивило: он по опыту знал, что нормой здесь считалось то, к чему люди привыкли, а не то, что предписывалось правилами.

— Мы ей расскажем только факты, и, насколько возможно, тактично, — сказал Арчи Фоллоуфилду, когда они дошли до середины лестницы. — Скорее всего Бейкер знала их обоих лучше кого бы то ни было, и интересно, к каким она придет выводам, когда узнает о том, что случилось.

Они поднялись на третий этаж. Пенроуз постучал в первую из четырех дверей, и в ответ на его стук почти сразу же на пороге появилась темноволосая женщина лет пятидесяти. Она подняла на него усталые глаза, и на ее болезненном лице не отразилось ничего — ни вины, ни ужаса, с которыми обычно встречали его приход, не было и в помине.

— Миссис Бейкер?

— Что он еще натворил? — проговорила она низким прокуренным голосом с акцентом истинной жительницы Лондона. — Небось что-то серьезное, раз прислали начальника. Или вы за Марджори?

— Боюсь, что мне надо поговорить с вами о них обоих. Можно нам пройти?

Она кивнула и пропустила их вперед.

После грязного, запущенного подъезда квартира Бейкеров приятно поражала чистотой, хотя выглядела она все равно убого и тоскливо. На веревках, едва прикрывая окна, болтались выцветшие занавески, а линолеум на полу был потерт и весь в трещинах. На потолке, как водится, красовались подтеки, и кровать стояла под довольно странным углом, очевидно поставленная так для того, чтобы на нее не капало из потолочных трещин. Из прочей мебели в комнате имелась детская кроватка, уродливый сосновый стол со стулом и мраморный, с отбитыми краями умывальник.

Девочка лет двух или трех с густой копной соломенных кудряшек расплакалась, и женщина подошла к ней, чтобы ее успокоить. Пенроуз, наблюдая затем, как она поднимала ребенка с постели, заметил на ее натруженных руках шрамы и следы ожогов. Да, о безопасной жизни тем, кто обитает в этих крохотных комнатах, готовит еду в печи и освещает комнату свечами и масляными лампами, приходится только мечтать — поразительно, что здесь вообще удается выжить.

Когда девочка успокоилась, Мария повернулась к ним лицом и вперилась в них вызывающим взглядом. «Ну попробуйте удивите меня своей новостью!» — говорил этот взгляд.

— Не знаю, как вам и сказать, миссис Бейкер… — тихо и неторопливо начал Пенроуз, но закончить фразу ему не удалось.

— Прибила-таки его, а?

Обыденность ее тона сбила Пенроуза с толку, и это, видно, мгновенно отразилось на его лице.

— Этой парочке меня ничем не удивить, — продолжила она. — Сколько лет я живу в их сварах! Рано или поздно они должны были достукаться.

— Очень жаль, что такое случилось, но они оба умерли, — сказал Пенроуз и тут же увидел, что Мария поражена и растеряна. — Их тела нашли сегодня утром там, где работает Марджори, но мы думаем, что умерли они еще вчера вечером. Марджори убили, а вашего мужа нашли на земле возле лестницы, и он, возможно, умер от несчастного случая.

— Он ее убил?

— Такое возможно?

Она подошла к кровати, опустилась на нее, а потом кивком указала Пенроузу на стул.

— Они ненавидели друг друга, всегда ненавидели. Она ему не поддавалась — все его безделье и вранье видела насквозь и прямо в лицо ему все и говорила. Только она одна и говорила… но теперь все девицы такие, верно? Нас-то учили терпеть все, что на нашу долю придется, и мы как-то с этим справлялись. Но Марджори была не такая. Она ему все прямо в лицо: как он с ней, так и она с ним. А Джо не любил, когда над ним брали верх.

— Он с ней жестоко обращался? — спросил Фоллоуфилд.

Миссис Бейкер посмотрела на него с раздражением.

— Он с нами со всеми так обращался. Откуда, вы думаете, это у меня? — Она раздвинула пряди волос, и Пенроуз увидел еще не зажившую рану. — Я сама головой в стену не бьюсь, хотя порой думаю: именно это я, наверно, и делаю. Нет, Джо считал: хочешь быть тут хозяйкой, неси в дом деньги, воспитывай детей, — а потом тебе еще и всыпят по первое число. Но он тут такой не один — тут все мужчины такие. Там, в жизни, они никто и ничто, а дома отыгрываются. — Женщина на минуту задумалась, машинально расправляя на кровати покрывало. — Он такой был не всегда, но как можно кого-нибудь любить, когда ты сам себя ненавидишь, да еще и стыдишься — как он.

— Чего же он стыдился?

— Да жизни своей. Что докатился до такой вот жизни. Он уже старый, скоро бы шестьдесят семь стукнуло. Он много о чем жалел, но винил почти во всем меня. А Марджори могла о себе позаботиться, особенно когда стала постарше. Ну и характер у нее был! Она ему однажды кочергой нос разбила. Если он кого и боялся, так только ее. Поэтому я и подумала… — Она так и не договорила, пытаясь вдруг совместить то, что случилось с ее родными, и то, что ей было известно о них. — Вы уверены, что это он сделал?

Пенроуз увильнул от ответа:

— Убийство Марджори явно было подготовлено, и мне тяжело говорить об этом, но на нее совершили злобное, жестокое нападение. — Арчи старательно подбирал слова, всеми силами избегая упоминать подробности, которых не под силу выслушать ни одной матери. — Мы полагаем, что ее убили из-за того, что она знала чью-то тайну и, возможно, угрожала ее выдать. Вы имеете какое-нибудь представление, о чем может идти речь?

То, что сказал Пенроуз, было не более чем догадкой, основанной на изуродованном лице Марджори, но Мария Бейкер вдруг пристально посмотрела на него, и в лице ее снова появилась настороженность, которая почти совсем исчезла, когда она говорила о своем муже.

— Если так, — холодно произнесла женщина, — к нашей семье это никакого отношения не имеет. Какие могут быть секреты, когда все сидят друг у друга на голове?

— А сколько лет вы здесь живете? — спросил Фоллоуфилд.

— Лет пятнадцать, что ли. Тут моя тетка жила, она нас и приютила. Она замужем никогда не была, а у нее комната, вот тетка и хотела, чтобы за ней кто-то присматривал. А когда она умерла, мы стали платить за квартиру.

— А как ее звали?

— Эдвардс. Виолетта Эдвардс.

— А где вы жили до этого?

— В Эссексе немного. У Джо родные жили в Саутенде, но мы там не прижились. — Она горько улыбнулась самой себе. — Если уж говорить всю правду, так мы нигде не прижились. Да и куда нам.

— А можно спросить почему? — осторожно спросил Пенроуз.

При столь ограниченных сведениях он хотел узнать как можно больше о семье Марджори хотя бы для того, чтобы доказать самому себе, что отец, пусть и сделал жизнь дочери несчастной с самого рождения, в ее смерти все-таки невиновен.

— Джо был женат еще до того, как мы с ним встретились, но под конец эта женитьба превратилась просто в кошмар. Он ту жену свою так и не смог забыть. Вы и представить себе не можете, какой шрам она на нем оставила.

— А Марджори об этом знала?

— Нет, все это было давным-давно, задолго до того, как она родилась, а имя его первой жены в нашем доме даже не произносилось. Марджори думала, что я его первая и единственная жена.

— А от первого брака у него были дети?

— Один ребенок, но когда его брак распался, он потерял с ним связь. Зато уж со мной он наверстал упущенное — превратил в чертову фабрику младенцев. За двенадцать лет — восемь детей. Точно это был его долг: весь дом заполонить детьми. — Она посмотрела на свои руки. — И бог его знает зачем: ведь только они появлялись на свет, ему уже до них не было никакого дела.

— А какая по счету оказалась Марджори?

— Младшая, из тех, что выжили.

— А где остальные ваши дети?

— Как только вырастут и могут уйти из дому, так ищи-свищи.

— А кто же это? — Он кивком указал на детскую кроватку.

— Это соседская. Я присматриваю за чужими детьми, ну, за теми, которые еще малы, чтоб работать или чтоб их одалживали для попрошайничества. Мы все понемногу зарабатываем — кто чем может. Некоторые помогают по дому, другие выпрашивают деньги, а я присматриваю за детьми. Бог свидетель, опыта в этом деле у меня хоть отбавляй.

— А Марджори спала в соседней комнате?

Мария кивнула:

— Еще с двумя девушками с нашего этажа. Они помогают нам платить за квартиру.

— Вы не возражаете, чтобы сержант Фоллоуфилд осмотрел ваши комнаты?

— Пусть смотрит себе на здоровье, но вы ничего не найдете. Марджори никогда ничего тут не оставляет — выучилась в тюрьме.

— А чем ваш муж зарабатывал деньги? — спросил Марию Пенроуз, когда Фоллоуфилд вышел из комнаты.

Женщина фыркнула.

— Джо и работа никогда меж собой не ладили. Каждый раз какая-нибудь временная халтурка: то он копает ямы для новых трибун в «Арсенале», то водит грузовик для продавца угля тут неподалеку, то что-нибудь починяет в домах — то тут, то там. — Она оглядела комнату и ядовито заметила: — Ну разве для такого домашнего очага стоит горбатиться? Только заикнешься здешним работодателям о том, где живешь, и тут же отлетаешь в конец очереди. Так по крайней мере говорил Джо. Правда, он всегда находил оправдание, только бы не работать — Марджори его за это просто ненавидела, — пусть, мол, другие за него надрываются.

— А Марджори попала в тюрьму из-за того, что ей приходилось надрываться?

— Она работала еще с малолетства, но всегда делала то, что хотела. Детский заработок для нас штука важная — для чего, вы думаете, мы их стругаем?

Она рассмеялась, но Пенроуз почувствовал, что это замечание вовсе не шутка. Он бросил вопросительный взгляд на Фоллоуфилда, который только что вошел в комнату, — тот отрицательно покачал головой.

— И все у нее спорилось, — продолжала Мария. — Бывало, выпросит программки утех, кто пришел в «Империю» на первое представление, а потом продаст тем, кто пришел на второе, или купит дешевые белые цветы, покрасит и продаст тем, кто носит их в петлице. Ох и выдумщица была наша Марджори!

«С какой легкостью, говоря о дочери, она перешла на прошедшее время», — подумал Пенроуз.

— Что ж она такого сделала, что оказалась в «Холлоуэе»?

— В первый раз это было три года назад, на Рождество. Ее взяли на работу сортировать почту на Маунт-Плезант, так она стибрила из посылок все ценное. Потом слямзила у кого-то сумочку. А в третий раз… тут уж виноват ее папаша. Марджори начала работать на ростовщика, что живет на нашей улице, и вот однажды шла она от клиента, а Джо поймал ее на улице и отобрал все деньги. Но она его не выдала.

— Почему же она не сказала правду? — изумленно спросил Фоллоуфилд. — Не из горячей же любви?

Миссис Бейкер смерила его злобным взглядом.

— Своих не продают. А к ней грязь уже прилипла. Все сразу поверили, что это ее рук дело.

По выражению лица Фоллоуфилда было ясно, что именно он думает об этом воровском «кодексе чести».

— Я слышал, Марджори дружила с какой-то девушкой из «Холлоуэя», — сказал Пенроуз. — Вы ее знаете?

— Вы, наверно, говорите о Люси — Люси Питерс. Марджори пару раз приводила ее сюда. Вся такая перепуганная, бедняжка. Правда, Марджори всегда заботилась о таких вот несчастных.

Фоллоуфилд записал в блокнот имя девушки.

— Расскажите мне о Марджори поподробнее, — попросил Пенроуз.

Обычно людей так и тянет окутать жертву убийства ореолом святости. Окружающим, а особенно родственникам, по вполне понятным причинам не хочется говорить об убитом ничего плохого, и чаще всего Пенроузу описывали человека, которого не было и в помине, человека лишенного каких-либо недостатков, которого, разумеется, именно из-за этого и убили. Инспектор уже догадывался, с какой легкостью можно подменить истинную Марджори стереотипным образом — жалкая воришка с золотым сердцем, дерзкая девчонка, нежелающая никому повиноваться, жертва нищеты, из которой ей никогда было не выбраться. Но, доверяя мнению своих кузин, он полагал, что скорее всего в Марджори своеобразно переплеталось все вышеназванное. Матерям редко удается точно обрисовать портрет своего ребенка, но в чем, в чем, а в сентиментальности миссис Бейкер обвинить трудно.

— Что она была за человек?

— Не в меня, так это точно. Теперь для девушек совсем другая жизнь — они могут позволить себе любую дерзость.

Забавно, что для описания Марджори Мария выбрала то же самое слово, что и Хильда Ридер, только произнесла его без всякой симпатии, и Пенроуз почувствовал, что между матерью и дочерью было некое соперничество.

— Я — галантерейная лавка на Фонтхилл-роуд, а Марджори — модный магазин в Ислингтоне: по крайней мере так она думала. Марджори слишком хороша была для этой жизни. Может, она и верно поступила, что с ней покончила. Марджори иногда смотрела на меня с такой жалостью… И я знаю, что она думала: все, что угодно, только не эта жизнь поломойки и поденщицы. А я вот что вам скажу: в здешних краях вы и оглянуться не успеете, как у вас поденную работу уведут прямо из-под носа. Но это не для Марджори. О нет, она была слишком гордая, чтобы ходить по людям и выпрашивать работу, хоть и случались времена, когда я почти умоляла ее это сделать.

— Однако похоже, что на своей новой работе Марджори вполне прижилась: ее хозяйки сказали мне, что она делала большие успехи.

— Ну, Марджори ведь именно в таком месте себя и воображала, верно? — произнесла Мария и тут же, видно, пожалев о сказанном, прикусила губу. — Вы небось думаете, что я злыдня какая-нибудь и, наверно, есть женщины получше меня, которые не злятся, когда их дочерям выпадает удача, какой у них самих никогда не было, но я не такая. Марджори повезло, что ей после тюрьмы дали такую работу. Когда она мне рассказала о том, чему ее научили в тюрьме, я ей говорю: «Ну к чему тебе это? Они там за решеткой учат тебя ремеслу, а потом делают все, чтобы тебя никто на такую работу никогда не взял». Но я была не права, — ей дали шанс. А теперь вы пришли сюда и говорите, что ее убили, потому что она что-то кому-то рассказала. И я зла на нее, что все коту под хвост, и злюсь я не из-за нее, а из-за себя: если бы все случилось по-другому, я бы сама была на ее месте. И я бы уж этот шанс не упустила.

Пенроуз дал ей немного успокоиться, а потом задал следующий вопрос:

— А Марджори действительно на этой работе было хорошо?

— Да, ей там было хорошо, только Джо вовсю постарался, чтобы ей все испортить.

— Тем, что приходил к ней на работу и ставил в неловкое положение перед другими девушками?

Она с удивлением посмотрела на него:

— Да вы знаете о ней больше моего. Да, но не только — он унижал ее, говорил, что скоро всему этому придет конец. Тут ему просто равных не было. Всех нас унижал — чтобы никто не был лучше его. Марджори принесла домой картинку в журнале — его читают те, у кого времени больше, чем мозгов, — а на ней Марджори с другими девушками из их мастерской. А с ними еще дамы, которым они шьют одежду. Она такая гордая была, наша Марджори, а его это просто взбесило. И он что-то ей такое сказал, что она очень уж расстроилась.

— Что же именно?

— Не знаю, Марджори мне не сказала. Но кажется, он пытался уговорить ее, чтоб она на своей работе не только деньги зарабатывала, но еще кое-чего добывала.

— А у вас, миссис Бейкер, сохранилась эта картинка?

— Где-то тут должна быть. — Мария встала и принялась рыться в пачке газет, что лежала возле печки, приготовленная для растопки. — Вот она.

Пенроуз взял в руки страницу журнала и посмотрел на фотографию. Она была снята в комнате сестер Мотли, и Марджори стояла в общей группе слева, мучительно близко от того места, где ее убили. Она держала в руках изумительное вечернее платье, перебросив его через плечо так, чтобы материя, из которой оно сшито, выглядела в наилучшем свете. Между миром на фотографии и миром, в котором Марджори выросла, была пропасть, и Пенроуза поразило, как в этом первом мире — судя по фотографии — она свободно себя чувствовала. На снимке Марджори казалась необычайно привлекательной, улыбкой напоминая молодую Гвен Фаррар.[8] И, глядя на беззаботную улыбку девушки, Арчи снова с ужасом представил последние минуты ее жизни.

Он передал фотографию Фоллоуфилду, и тот, переписав имена под снимком, вернул ее Марии.

— А Марджори дружила с кем-нибудь из работниц мастерской?

— Да вроде нет.

— А как насчет мужчин? Она с кем-нибудь встречалась?

Его благовоспитанный вопрос, похоже, позабавил ее.

— Если кто и был, то она мне о нем не рассказывала, да и никогда не стала бы. Марджори свои тайны держала при себе, а я за ней не следила: не такие у нас с ней были отношения.

— Так вы не встревожились, когда она не пришла домой вчера ночью? Когда оба они не пришли?

— Нет. Я рада была покою. Я всегда радуюсь, когда Джо не приходит домой, а у Марджори, как я уж сказала, было еще куда пойти. Я их не винила. Думала: вот бы мне куда-нибудь убраться отсюда.

— А куда, миссис Бейкер, ходил ваш муж? С кем он общался?

— С любым мужчиной, кто заплатит за его выпивку, и с любой женщиной, что предложит на ночь свою постель.

— Можете назвать нам какие-нибудь имена?

Она покачала головой.

— Он выпивал в «Перышках» и в «Зеленом человеке» — там, может, скажут вам, с кем он водил компанию. А женщины были нездешние. Хотя бы в этом он соображал: в своем огороде не гадил.

— А вы здесь были всю ночь? — спросил Фоллоуфилд.

Мария расхохоталась:

— Нет, господин сержант, я приняла горячую ванну и пошла к приятельницам на ужин. А потом мы пошли в театр. — Ее смех был почти истерический, и когда она умолкла, в глазах у нее стояли слезы. — Конечно, я была тут всю ночь. Можете мне поверить — я тут всегда.

У Пенроуза к Марии Бейкер больше не было никаких вопросов.

— Еще раз приношу вам соболезнования по поводу вашей утраты, миссис Бейкер, и благодарю за помощь. Если вы вспомните о чем-нибудь, что может оказаться для нас полезным, пожалуйста, сразу же нам сообщите. А мы, разумеется, будем держать вас в курсе расследования.

— Я знаю, что вы оба думаете, — сказала она, провожая их до двери. — Думаете, что я не так расстроена, как в моем положении надо бы. Не потрясена. Но мне скорбь не по карману. Чем я теперь заменю ее получку? Я даже не знаю, на что их похоронить.

Пенроуз знал, что его слова покажутся пустыми, но все равно произнес их:

— Если мы можем вам хоть чем-то помочь, вы знаете, как с нами связаться.

Спускаясь по лестнице, Фоллоуфилд сказал:

— Люси Питерс, сэр, работает в «Клубе Каудрей». Горничной.

— Вот как? Тогда понятно, откуда у Марджори взялась та рамка, что мы нашли у нее в кармане. Они, наверное, договорились: Люси ворует вещи в клубе, а Марджори продает их. А некоторые женщины на снимке…

— …получили те самые письма и видели Марджори в день ее смерти. Я это подметил. Вы думаете, здесь есть какая-то связь? Может быть, письма послала Марджори?

— Я тоже об этом подумал. Билл, нам пора нанести визит в «Клуб Каудрей», но перед этим я хотел бы заехать в Ярд и попробовать поймать Спилсбери. У него уже, наверное, кое-что есть для нас, и мы по крайней мере будем знать, с чем имеем дело.

— Что вы думаете о ее матери?

Пенроуз, прежде чем ответить, на минуту задумался.

— Я думаю, Билл, жизнь выбила из нее все, что только можно, а то, что в ней осталось, невозможно ни любить, ни ненавидеть. Эти смерти, с одной стороны, принесли ей облегчение, а с другой — сделали ее жизнь еще труднее. Однако мне хотелось бы услышать об этой семье еще чье-нибудь мнение. Интересно, та женщина, что впустила нас в дом, все еще там?

Они нашли ее на заднем дворе, где она разбирала на части старые деревянные ящики. Услышав их шаги, женщина подняла голову. И тут же к ней подошла девочка лет десяти. На рахитичных ножках, бледная — очевидно, от долгих часов, проведенных в сырой, холодной комнате, — она встала позади матери и смущенно уставилась на них обоих.

Не вдаваясь в подробности, Пенроуз объяснил женщине, что привело их в Канаву.

— По мне, так этой несчастной суке без этой парочки еще и лучше, — сказала соседка. — Джо Бейкер был лентяй, эгоист и ублюдок, а Марджори точно кошачьего дерьма объелась — нацепит дешевых побрякушек, намажется и воображает, будто она какая-нибудь Джоан Кроуфорд.[9]

— Мы слышали, что Марджори часто ссорилась со своим отцом.

— И с матерью тоже. Поверьте мне, нет ничего хуже, когда две женщины сцепятся друг с другом. Уж мы-то знаем, что делать.

— Вы хотите сказать, они физически нападали друг на друга? — с интересом спросил Пенроуз.

— Если вы спрашиваете, колошматили они друг друга или нет, так я отвечу вам: колошматили. Помню, недавно Марджори пришла домой в новой кофте и новой юбке — Богу только известно, сколько она за них заплатила. Но она в них и в дом не успела войти, как Мария выскочила на улицу и стала их рвать прямо на ней. Потом она мне сказала, что сделала это потому, что Марджори скрывала, сколько денег на самом деле зарабатывает, и тратила их на себя, а не на семью. Но дело тут не столько в деньгах — это была зависть. К тому времени как Мария разодрала ту одежку, ей уже была грош цена, а если бы она набросилась на девчонку из-за денег, то могла бы узнать, сколько шмотки стоят и отнести их в заклад.

Пенроуз заметил, как Фоллоуфилд поднял брови, и подумал, что он сам удивлен ничуть не меньше. За последние тридцать лет жизнь женщин переменилась существенней, чем когда-либо прежде, и Мария Бейкер, конечно же, завидовала Марджори. Но в такого рода борьбе между матерью и дочерью было больше горечи и жестокости, чем в обычной неприязни женщины одного поколения к женщине другого за предоставленные той возможности.

— Вы не знаете, прошлым вечером миссис Бейкер была дома?

— Конечно, была, — не колеблясь ответила соседка. — Я пару раз к ней поднималась.

Она явно лгала, но Пенроуз не видел никакого смысла сейчас ее обличать.

— Благодарю вас, — сказал он, едва сдерживая сарказм. — Вы нам очень помогли.

Когда они подошли к машине, то обнаружили на ее боку, с водительской стороны, длинную глубокую царапину. Фоллоуфилд отпустил по этому поводу несколько смачных выражений, а несколько человек на другой стороне улицы насмешливо их разглядывали. Пенроуз открыл дверцу и, садясь в машину, вдруг почувствовал, будто вся его одежда пропитана грязью и смрадом.


Мария Бейкер сидела на кровати еще долго после того, как ушли полицейские, боясь поверить, что всему этому наступил конец: тень дома в Финчли, что как саваном окутывала ее жизнь с Джо, без конца разводя их и снова сталкивая вместе, теперь, с его смертью, наконец отступила; воспоминания и позор, гнавшиеся за ними по следу, куда бы они ни перебирались, уже больше не причинят ей боль.

Мария встала и положила журнал назад к стопке газет возле печи. Наклонившись, она заметила на газете, оставленной вчера мужем, дату «22 ноября» и вспомнила, что завтра ее день рождения. Прошло почти ровно тридцать три года с тех пор, как начался этот кошмар, и сейчас, в пятьдесят один, ей предлагалось начать все сначала. Пытаясь вспомнить, какой она была в прежние времена, Мария медленно направилась к детской кроватке и вдруг принялась хохотать как безумная, в то время как ребенок не сводил с нее изумленных глаз, пока хохот этот не перешел в плач.


Когда Пенроуз и Фоллоуфилд прибыли в Ярд, на столе у Арчи никаких докладов от Спилсбери не было.

— Надо бы ему позвонить, — неохотно предложил Биллу Пенроуз.

Спилсбери терпеть не мог, когда его беспокоили. Единственное, что выводило из себя уравновешенного патологоанатома, — это звонки инспекторов, торопивших его с результатами.

— Уж лучше вы, чем я, — сказал Фоллоуфилд. — А я займусь «Клубом Каудрей», ладно? Скажу мисс Бэннерман, что придем к ним с визитом.

— Хорошо. А кто еще из клуба был на той фотографии?

Фоллоуфилд посмотрел в свои записи.

— Мириам Шарп, она президент колледжа, сэр, и мисс Бэннерман сказала мне, что та не слишком радуется этому гала-бизнесу, хотя на публике ей приходится с ним мириться. У меня такое впечатление, что она и мисс Бэннерман не очень-то ладят. А еще там леди Эшби, Мэри Сайз, Сильвия Тимпсон — это, сэр, администраторша.

— Вы с ней познакомились?

— Познакомился. Этакая колючка и воображает из себя большого начальника. Ну, вы таких, наверное, встречали.

— Чаще, чем хотелось бы. Ладно, остальное о них расскажете по дороге. Если повезет, то для начала сможем поговорить с Бэннерман, Шарп и Тимпсон, а может, еще и с Люси Питерс, если та работает в субботу. Сомневаюсь, что остальные две будут на месте в это время суток, так что разузнайте, как нам разыскать леди Эшби. А Мэри Сайз я бы лучше повидал, заехав в тюрьму. Билл, вы могли бы это устроить? Нам нужны копии тюремных отчетов о Марджори, и, пока мы там будем, думаю, стоит посмотреть и на записи о Питерс. Объясните мисс Бэннерман, с кем мы хотим поговорить, но не вдавайтесь в подробности. Пусть думает, что речь идет о тех, других делах.

— Если ваши кузины, сэр, позвонили ей с просьбой о помещении, то она, наверное, уже знает, что случилось.

— Черт, совсем забыл! Тогда сначала позвоните Ронни или Леттис и узнайте, говорили они с ней или нет, и если сестры еще не звонили в клуб, попросите их не объяснять мисс Бэннерман, зачем им нужно помещение. И пусть кто-нибудь займется семьей Бейкер, выкопает о них все, что только можно, и ветвью Эдвардсов тоже. У вас парочка людей для этого найдется?

— Найдется. Поставлю Уодинэма и Мерифилда. Эти двое любят затыкать друг друга за пояс, так что результаты будут незамедлительно.

Пенроуз поднял телефонную трубку и набрал номер морга на Гоуэр-стрит. Спилсбери славился тем, что делал свое дело очень добросовестно, ничего не упуская, изучая каждый миллиметр тела покойника, прежде чем начать вскрытие. Но поскольку он всем этим занимался исключительно сам, время от времени задерживал работу, что порой доводило следователей — в том числе и Пенроуза — до белого каления. Но именно внимание к деталям и доскональное знание своего дела, достигнутое годами практики, позволяло патологоанатому обнаруживать то, что скрывалось от взгляда остальных, и, насколько Пенроуз знал, все, что Спилсбери замечал невооруженным глазом, ни разу не было опровергнуто последующим изучением под микроскопом. Арчи очень надеялся, что изначальный осмотр тела позволит Спилсбери подтвердить его мнение о том, что Марджори не была убита своим отцом.

— Арчи, сколько раз вам говорить: если вы ждете чудес, обращайтесь к тому, кто наверху. — Хотя слова его звучали упреком, тон был шутливым, и Пенроуз воспрял духом. — На самом деле я уже собирался вам звонить. Боюсь, что вы еще не поймали убийцу. Не знаю, правда, сочтете вы это хорошей новостью или плохой.

— Я благодарен любой новости.

— Должен подчеркнуть, что это только мое мнение, которое необязательно убедит присяжных заседателей, но кое-какие мои находки говорят о том, что отец не убивал свою дочь. У Бейкера на лице обнаружены свежие царапины, а у Марджори под ногтями кожи не найдено.

— Но ведь царапины могли…

— …не иметь никакого отношения к убийству. Да, я это понимаю. Вторая находка несколько более убедительная. В коридоре невдалеке от мастерской есть небольшая раздевалка.

— Я помню ее.

— Так вот, мы нашли там испачканное в крови полотенце, а когда пригляделись внимательнее, то нашли еще и маленькие пятна крови на кафеле за раковиной. Разумеется, мы должны дождаться результатов теста, дабы удостовериться, что кровь той же группы, что и у Марджори. Если это так, убийца, очевидно, пошел в раздевалку вымыть руки перед уходом из здания. У Бейкера же и лицо, и руки были грязными, хотя и не в крови. Но ему уж никак бы не удалось отмыть с рук абсолютно всю кровь убитой девушки.

— Однако какая-нибудь другая девушка могла поранить себя…

— Да, я тоже об этом подумал, но твои кузины не слышали в тот день ни о каких происшествиях, а, насколько я понял, им сообщают о малейшем порезе.

— Но даже если это окажется кровь Марджори, она могла сама прийти в раздевалку.

— Арчи, подумай сам: на теле Марджори не имелось никаких ран за исключением тех, что были на губах и вокруг рта от порезов стеклом, которое не попало ей в горло. И если кровь ее, то получается, что она потащилась в раздевалку привести себя в порядок после такой ужасной пытки. Нет, я думаю, что это те же капли крови и рвоты, что мы нашли на рабочем платье, и убийца хотел — или хотела — смыть их перед тем, как выйти на улицу.

— Но зачем тогда оставлять платье и полотенце? Я могу себе представить, что в спешке не заметили пятнышки крови за раковиной, но остальное уже явная небрежность.

— А может, убийца не хотел, чтобы его увидели с этими вещами. В любом случае ни платье, ни полотенце не дают нам уличительной информации, если только вы не считаете, что преступник с самого начала задумал свалить убийство на отца.

— Я понимаю, что вы хотите сказать. Бейкер, возможно, просто разыскивал свою дочь, но явился в неудачную минуту и его спустили с лестницы.

— Я, Арчи, версий не разрабатываю — это дело ваше. Но пока я не нашел ничего, что опровергало бы высказанное вами предположение. Хотя в Джозефе Бейкере алкоголя было столько, что он мог запросто слететь с лестницы и без посторонней помощи. Однако на то, что он с кем-то дрался, указывают царапины на теле. Сознание же Бейкер потерял, упав с лестницы, а умер от переохлаждения. Так что, боюсь, время смерти установить будет довольно сложно. У человека его возраста, оставленного на морозе, не было никакого шанса выжить.

— А время смерти Марджори?

— К тому моменту как ее обнаружили, она уже была мертва от восьми до двенадцати часов. Мое неофициальное предположение: скорее ближе к двенадцати.

«Это совпадает с тем, что сказала Леттис о времени, когда погасили свет в студии», — подумал Пенроуз.

— Вы сказали, что у нее не было никаких других травм: выходит, раз она даже не пыталась сопротивляться, ее скорее всего чем-то одурманили?

— Да, но я не смогу сказать, чем именно, пока мы не получим результатов определенных тестов. В какой-то момент ее протащили по полу — у нее оказались порваны чулки, и мы нашли такие же волокна на одной из ножек стула.

— Было что-то подсыпано в водку?

— Возможно. У нее были расширены зрачки и кожа посерела. На самом деле если отставить в сторону ее ужасные травмы, то клиническая картина напоминает смерть от острой сердечнососудистой недостаточности, что могло быть вызвано одним из нитратных препаратов. Это мог бы быть амилнитрит. Он расслабляет мышцы, и его используют при лечении стенокардии. Дело в том, что его пары при вдыхании чрезвычайно быстро попадают в кровь, так что если ей дали вдохнуть большую дозу амилнитрита, проделать все остальное убийце уже не составляло никакого труда.

— А этот препарат легко достать?

— Его нередко используют в медицине и постоянно прописывают.

— Во время этой ужасной пытки она была в сознании? — спросил Пенроуз, хотя уже знал ответ на свой вопрос.

— О да. По крайней мере какое-то время. Мышцы ее находились в расслабленном состоянии, и она была полусонная, но не настолько… Если бы ее оставили лежать на полу, девушка довольно быстро оправилась бы от этого дурмана, но в сидячем положении, привязанная к стулу… у нее не оставалось шансов выжить.

— Выходит, у убийцы были познания в медицине?

— Возможно. — Спилсбери тяжело вздохнул. — Как только смогу, представлю вам полный доклад.

— Спасибо, Бернард: все, что вы сказали, очень важно.

Пенроуз, довольный разговором, положил трубку. В глубине души он был уверен, что, при всех своих грехах, Джозеф Бейкер невиновен в смерти дочери, и теперь инспектор пытался понять: какое отношение ко всему этому мог иметь «Клуб Каудрей»? Может быть, Бейкер уговорил Марджори написать эти письма, чтобы выманить у кого-то деньги шантажом, но откуда тогда у нее взялась изложенная в них информация? Арчи попытался вспомнить хоть какие-нибудь подробности из этих писем, но не смог, так как взглянул на них только мельком. Однако зачем надо было убивать Марджори для того, чтобы заставить ее замолчать, когда письма уже отданы полиции и их содержание больше тайной не являлось? А может быть, в клубе кто-то еще получил такие письма, но в этом не признался?

Фоллоуфилд просунул голову в дверь, и Пенроуз, сообщив ему последние новости, неожиданно спросил:

— Как вы думаете, наш констебль мисс Уайлс владеет швейным мастерством?

— Почему вы спрашиваете, сэр? — удивился Билл. — Что-нибудь надо зашить?

Пенроуз рассмеялся:

— Нет, но я собираюсь сообщить моим кузинам, что у них теперь новая швея. Я хочу, чтобы Уайлс занялась клубом, — пусть с этих женщин глаз не спускает.

— Почему бы вам, сэр, не попросить мисс Тэй понаблюдать за ними? Она уже и так в этом клубе.

— Потому что она мисс Тэй, а не какая-нибудь, черт подери, мисс Марпл. Вы опять проводили вечера в Сент-Мэри-Мид,[10] сознайтесь?

Фоллоуфилд смутился.

— Серьезно, сэр, разве такого сорта работа Уайлс по плечу? Женщины-полицейские неплохо записывают показания и присматривают за малолетними преступниками, но посылать их в разведку — дело рискованное.

— Билл, бросьте ваши старомодные представления. Ей форма швеи подойдет намного лучше, чем вам, и она вполне способна за себя постоять. Я сначала подумал пристроить ее туда в качестве медсестры, но тогда придется предупредить кого-то в клубе, а, насколько я понимаю, орудовать рогожной иглой способна любая из этих дам. Переезд мастерской в «Клуб Каудрей» — такой шанс, упустить который просто грех.

Фоллоуфилд недоверчиво покачал головой.

— Веселее, Билл: даже если я не прав, то после этого жена начальника полиции по крайней мере от нас отвяжется. У вас при себе анонимные письма? Я хотел бы, перед тем как мы туда пойдем, еще раз их перечитать.

Пока он ждал писем, зазвонил телефон.

— Инспектор Пенроуз? Это Хильда Ридер. Прошу прощения за беспокойство.

— Что вы, никакого беспокойства, миссис Ридер. С вами все в порядке?

— О да, спасибо, все в порядке, но я рада, что застала вас. У меня есть важная новость, я только что ее узнала от своего мужа.

— Что же это?

— Я рассказала ему о Марджори… Надеюсь, вы не против? Он заметил, что я расстроена… а мне надо было с кем-то поделиться.

— Разумеется, я это понимаю.

— Так вот, оказывается, он видел ее вчера в магазине, когда она пришла купить кое-какие вещи для сестер Мотли. Ей прислуживал один работник из отдела Джона, и между ними вспыхнула ссора. Джону, моему мужу, пришлось подойти к ним и призвать их к порядку. Оказывается, этот мужчина — его зовут Лайонел Бишоп — втайне от своей жены встречался с Марджори, но она с ним порвала. Он пытался возобновить их отношения, но она наотрез отказывалась. Джон слышал, как она грозилась рассказать обо всем его жене, если он не оставит ее в покое. И Лайонел был просто взбешен.

— А мистер Бишоп сегодня в магазине?

— Да, инспектор. Весь день.

— Спасибо за помощь, миссис Ридер.

— Это еще не все, инспектор.

— Да?

— Я не знаю, важно это или нет, но это именно он продал ей тот стеклярус.

Пенроуз разыскал Фоллоуфилда и в обмен на папку с письмами протянул ему листок бумаги.

— Лайонел Бишоп. Работает в «Дебенемсе», в галантерейном отделе. Он крутил роман с Марджори, но она решила положить этому конец и пригрозила, что расскажет его жене.

— И он не был от этого в восторге?

— Точно. Пойдите и приведите его сюда.

ГЛАВА 9

Человек, которого привели для допроса, вскочил с места, как только Пенроуз и Фоллоуфилд вошли в комнату.

— Инспектор, какого черта меня вызвали?! — сердито вскричал он. — Ваши люди являются ко мне на работу и позорят меня перед всеми сотрудниками, и никто ничего не объясняет. У меня, знаете ли, есть права — они могли бы вести себя и поприличней.

Пенроуз жестом указал ему на стул и спокойно представился. Из опыта инспектор знал, что те, кто немедленно заявляет о своих правах, чаще всего с полным пренебрежением относятся к правам других, но, оценивающе разглядывая Лайонела Бишопа, Арчи решил, что не стоит делать определенные выводы до более близкого знакомства с ним. Предполагаемый любовник Марджори Бейкер выглядел лет на сорок; мужчина с бледным лицом, редкими песочного цвета волосами и безвольным подбородком. Одежда на нем была дорогая, но безвкусная, и, хотя ей положено придавать начальственный вид, сидела она на нем как-то неубедительно, точно в праве на этот начальственный вид сомневался даже сам Лайонел Бишоп. Пенроузу не хотелось выносить преждевременные суждения, но из того, что ему было известно о Марджори, подобного мужчину она не только не сочла бы привлекательным — даже не заметила бы.

— Простите за доставленные неудобства, но нам необходимо задать вам кое-какие вопросы, связанные с убийством Марджори Бейкер, — произнес Пенроуз, старясь ограничиться исключительно профессиональным удовлетворением при виде того, как с лица Бишопа словно ветром сдуло всю его фанаберию. — Я полагаю, вы были хорошо знакомы.

— Убийство?! — воскликнул Бишоп.

Изумление его было подлинным, подумал Пенроуз, но сквозивший в его голосе ужас вызван не столько горем, сколько страхом за собственную шкуру.

— А какое я к этому имею отношение? Я знал ее только как покупательницу. Она приходила раз или два в неделю купить нужные ей товары.

— И вы видели ее вчера?

— Да, она пришла примерно в обеденное время, купила стеклярус, и иголки, и один или два мотка тесьмы. Мы поболтали с ней немного, вот и все. Вы что, арестовываете всех, кто с ней разговаривал?

Пенроуз пропустил его вопрос мимо ушей.

— А какие иголки она купила?

Бишоп посмотрел на него с изумлением.

— Какие иголки купила мисс Бейкер? — нетерпеливо переспросил он.

— Да, это ведь не сложный вопрос?

— Обычные иголки для вышивания.

— А вы вчера с мисс Бейкер не ссорились?

— Из-за чего это можно ссориться в галантерейном отделе? — саркастически заметил Бишоп.

— Где вы были вчера вечером между девятью и полуночью?

— Дома, с женой. Где еще я мог быть?

Пенроуз смерил Бишопа долгим взглядом, достаточно долгим для того, чтобы скептицизм инспектора не остался незамеченным.

— Вы не возражаете, если мы попросим вашу жену это подтвердить?

И тут впервые Бишоп занервничал:

— Вы должны будете сказать ей, почему вы ее об этом спрашиваете? Она может подумать…

— Что она может подумать, мистер Бишоп? Не начать ли нам сначала? Как близко вы были знакомы с Марджори Бейкер?

— Хорошо, хорошо. Я несколько раз пригласил ее на ленч и как-то раз выпить по рюмочке после работы. И что с того? Что тут такого страшного? Вы же знаете, как это бывает.

— Боюсь, что не знаю. Так что вы уж меня просветите.

— Послушайте, инспектор, мы познакомились с моей женой, когда оба были совсем молоды, и поженились слишком быстро, приняли торопливое решение. Шла война. Она была медсестрой, а меня отпустили ненадолго с фронта из-за ранения в ногу от немецкой пули. Сочувствие и благодарность мы приняли с ней за любовь, в этом было все и дело. И мы такие не одни, но от того не легче.

— Так вы утешались с мисс Бейкер, пока ей это не надоело и она не прогнала вас. Что вас, очевидно, здорово рассердило.

Бишоп пожал плечами:

— Да нет, не особенно. Вокруг таких, как она, полно. Бросьте, инспектор: что, нам нельзя немного поразвлечься? Пока моя жена ничего не знает, это ее никак не задевает.

Пенроуз поднялся, уверенный в том, что разговор с этим типом не более чем потеря времени.

— Продиктуйте свои данные сержанту Фоллоуфилду. Будем надеяться, что жена подтвердит ваши слова.

После бесед с людьми вроде Лайонела Бишопа Пенроузу всегда становилось не по себе, и он в раздражении вышел из комнаты. Арчи уже начал подниматься по лестнице, как его окликнул Фоллоуфилд:

— Сэр, Бишопа надо немного задержать.

— Это потеря времени. Ему Марджори была настолько безразлична при жизни, что убивать ее у него просто не имелось повода.

— Может, и так, сэр, но непонятно, кто кому будет подтверждать алиби.

— Что вы хотите этим сказать? — Пенроуз забрал у Фоллоуфилда протянутый ему лист бумаги.

— Я про его жену Сильвию Бишоп. На работе ее знают под девичьей фамилией Тимпсон — она служит в «Клубе Каудрей».


Селия Бэннерман приостановилась на середине главной лестницы, прислушиваясь к успокоительно деловому шуму на нижнем этаже. Как бы ни была занята, она всегда находила время задержаться хоть ненадолго в одном из самых привлекательных уголков здания. Изумительной красоты лестница являлась частью особняка, и осталась в прежнем виде после превращения зданий в клуб и колледж, и к тому же была единственной частью клуба, где все еще веяло духом старины. Стены и потолки здесь расписаны грандиозными картинами Древнего Рима — вероятно, работы сэра Джеймса Торнхилла, тестя Хогарта[11] и одного из известнейших мастеров росписи тех времен. Чудом сохранившаяся лестница, воспрянув к новой жизни, теперь, среди бесчисленных атрибутов современности, ощутимо напоминала о прошлом и была не только символом прежних достижений, но и прочным залогом будущих.

По крайней мере Селия на это надеялась. Недавние перипетии в клубе, ее бесконечные стычки с Мириам Шарп по поводу будущего всей организации, а с другой стороны, разговоры с Джозефиной Тэй о прошлом заставили Селию задуматься о прожитой жизни: в основном она была довольна тем, чего достигла. Да, довольна, хотя и несколько обеспокоена за свое будущее. А еще ее поразило, как быстро промелькнули годы, — казалось, она лишь вчера молоденькой девушкой училась на курсах медсестер. И сейчас вдруг Селия поняла, что именно эти занятия вдохновили ее на все, чего она смогла добиться в жизни. Хотя, проходя после курсов испытательный срок в больнице, Селия ощущала себя скорее поденщицей, чем специалисткой, способной помогать больным людям. В те времена работа медсестры была не более чем тяжелый физический труд, часто в отвратительных условиях, и у нее вызывали горечь и ненависть то, с какой циничностью эксплуатировалось и ее желание помочь людям, и ее чувство долга. Селии претило, что от нее и тех, кто работал с ней бок об бок, требовалось так много и так мало давалось взамен. Изнуренная и разочарованная, она решила, что после окончания испытательного срока не станет добиваться должности медсестры.

Как ни парадоксально, но именно люди, с которыми она познакомилась в тюрьме, вернули ей веру в идеалы избранной ранее профессии — сестры милосердия. Покинув «Холлоуэй», Селия была полна решимости внести в сестринский труд благотворные перемены. После двух административных постов в больницах северных районов ей предложили престижную должность в Энсти, и она с радостью согласилась преподавать будущим медсестрам и учителям. А потом началась война, и новое поколение женщин-идеалисток посвятило себя уходу за больными и ранеными, однако в конечном счете эта самоотверженная работа их не только эмоционально истощила, но и оставила почти без всяких средств к существованию.

По просьбе леди Каудрей Селия оставила тихую заводь Энсти — в любом случае уже запятнанную смертью Элизабет Сэч — и отдала все силы движению, сражавшемуся за реформы, в которых главным, по ее мнению, было женское образование. Она приняла деятельное участие в самых важных начинаниях: открытии курсов для медсестер, сборах средств для государственного здравоохранения и акушерства, в создании библиотеки для медсестер и ассоциации медсестер-студенток, — но ничто не принесло ей такого удовлетворения, как работа в «Клубе Каудрей». Профессия медсестры наконец перестала быть изолированной, она теперь конкурировала с другими профессиями, где с каждым днем женщины добивались признания и новых свобод. Смерть леди Каудрей, разумеется, была тяжким ударом, однако те, кто работал вместе с основательницей клуба, исполнились еще большей решимости продолжать начатое ею дело. И что бы ни говорила Мириам Шарп, они слишком далеко продвинулись, чтобы позволить тем, кто не желает расставаться с прошлым, обратить в пыль все, чего Селии с ее единомышленницами удалось достичь.

Мисс Бэннерман продолжала спускаться по ступеням, с удовольствием отметив деловитую суету в вестибюле и комнате отдыха. Субботний ленч пользовался популярностью, и женщины — кто в рабочей форме, кто в будничной одежде — перед походом в город за покупками болтал и друг с другом в ожидании свободного столика в столовой. Селия узнала среди них несколько завсегдатаев и на пути в свой кабинет остановилась поговорить с ними.

— Бэннерман!

Селия вздрогнула и обернулась на этот возглас.

— Господи помилуй! Эту женщину я и искала. — Было всего половина второго, а Джеральдин Эшби, похоже, провела в баре уже не один час. Она стояла в дверях, и лицо ее пылало от гнева. — Я считаю, что вы мне должны кое-что объяснить. Во-первых, почему вы позволили девушке, оставленной на ваше попечение, болтаться на веревке у вас в физкультурном зале.

В вестибюле мгновенно воцарилась тревожная тишина. Селии показалось, будто ее с размаху швырнули в воду. Она покраснела от возмущения, но когда заговорила, голос ее был бесстрастным.

— Если вы, Джеральдин, хотите мне что-то сказать, лучше это сделать один на один и когда вы немного протрезвеете.

— Конечно, один на один. Я уверена: то, что вы замешаны в смерти молоденькой девушки, не очень-то лестно для вашей профессиональной гордости и вашего честолюбия.

— Смерть Элизабет Прайс — трагедия, но я никак не могла ее предотвратить.

— Выходит, во всем виновата она одна? Мерзость какая! Вы говорите о Лиззи так, точно до ее смерти не имели к ней никакого отношения, но не будем забывать, кто задал тон всей ее жизни. Вы ввергли ее в существование, основанное на сплошной лжи, а потом оторвали от единственной истинной ценности. Если кто и обернул веревочку вокруг ее шеи, так это вы.

— Ее мать ни за что не хотела, чтобы Лиззи знала, кто она такая, и если под…

— Ее мать потеряла право что-либо диктовать Лиззи, когда убила чужого младенца и ее поймали.

— И если под единственной истинной ценностью вы подразумеваете вашу дружбу… то подобной дружбы ей не нужно было. В шестнадцать лет слишком рано попадать под такое влияние… Мы все так считали, особенно ваши родители.

— А они-то тут, черт подери, при чем?! И все вы, остальные?! Я любила ее.

— Возможно, вы так и считали, но, думаю, мне не надо вам объяснять, что всего этого и быть не должно было. Мы же заботились о Лиззи и действовали в ее интересах.

— Так где же вы были, когда она действительно в вас нуждалась? Когда Лиззи узнала правду и нуждалась в помощи того, кто знал о ее прошлом и мог ей что-то объяснить?

— Вы правы, — решилась на признание Селия. — Я должна была принять в ней большее участие, но не я одна во всем виновата. По крайней мере виновен и тот, кто ей об этом рассказал.

— А вы думаете, я себя не виню?! Я проклинаю себя за это письмо каждый божий день, но у нее было право знать, кто она такая.

— Так это вы ей рассказали? — Селия едва могла поверить тому, что услышала, и после всех этих мучительных лет она почувствовала безмерное облегчение. — Тогда вы и виноваты в ее смерти, — подойдя к Джеральдин и ни на минуту не задумываясь, выпалила она. — Может, теперь вы наконец понимаете, чего стоила предложенная вами любовь?

Не успела Селия сообразить, что произошло, как щеку ее точно обожгло. Кто-то кинулся к Джеральдин предотвратить новый удар, но тут в комнате раздался чей-то повелительный окрик — властное требование, чтобы все успокоились; в этом окрике Селия узнала голос полицейского, приходившего в клуб накануне.

— С вами все в порядке? — спросил сержант, подходя к ней. — Селия кивнула, все еще не в силах заговорить, и он представил ей пришедшего вместе с ним человека: — Следователь инспектор Пенроуз.

— Я вас, инспектор, не ждала, — вырвалось у растерянной Селии, и она тут же поняла, какую сморозила глупость. — Мне казалось, мы с сержантом вчера уже обо всем поговорили.

— Боюсь, что мы здесь совсем по другому поводу, — сказал Пенроуз, уводя Селию в сторону от толпы, и она заметила, что голос его, несмотря на напряженность ситуации, звучит спокойно и приятно. — Мне надо задать вам несколько вопросов, связанных с убийством Марджори Бейкер.

— Марджори Бейкер? Работницы Мотли?

— Именно. Ее тело нашли сегодня утром в студии на Маринс-лейн. Здесь есть уединенное место, где мы могли бы поговорить?


Пенроуз последовал за Селией Бэннерман вверх по лестнице, а потом вслед за ней пересек широкую площадку перед мезонином, где, судя по всему, располагались одни лишь офисы. После грандиозного вестибюля и общественной части здания казалось, что комната Селии благодаря своей монашеской простоте принадлежит какому-то совершенно иному строению. Дубовая мебель, хотя дорогая и со вкусом подобранная, была сведена к минимуму — письменный стол, два стула и по крохотному буфету в каждом из двух альковов. Насколько Пенроузу удалось рассмотреть, в комнате украшением служили только три подобранные одна к одной и выставленные на каминной полке китайские вазы, и инспектор подумал: аскетизм этой комнаты во вкусе хозяйки или следствие свойственной медсестрам бережливости? Но ее письменный стол — который обычно отражает привычки и пристрастия хозяев — свидетельствовал скорее о первом: на нем не было ни фотографий, ни безделушек, ни книг. Все лежавшие здесь предметы явно принадлежали клубу, ни один из них — самой Селии.

Пенроуз сел на предложенный ему стул и принялся ждать, пока женщина, вынув из сумочки пудреницу, рассмотрит красноватую отметину на своей щеке. Как он догадывался, Селия сейчас озабочена не столько физическим ущербом, сколько позором публичного оскорбления.

— Если бы мне уже не было стыдно за то, что произошло там, внизу, мне бы стало стыдно теперь, — захлопнув пудреницу и бросив ее на стол, произнесла она. — Но наши перепалки, хотя они и вызваны давними трагедиями, должны казаться вам жалкими в сравнении с тем, из-за чего вы сюда пришли.

— А можно вас спросить, из-за чего была именно эта перепалка?

— Из-за ошибки, совершенной мною двадцать лет назад. Как странно, что настигла она меня именно в эту минуту.

— В каком смысле странно?

— В том смысле, что она, инспектор, возможно, имеет отношение к цели вашего сегодняшнего визита, хотя я и не понимаю, почему смерть Марджори Бейкер привела вас в «Клуб Каудрей».

Пенроуза заинтриговало это замечание, но он решил все же сначала ответить на вопрос Селии.

— Насколько мне известно, вы имели дело с мисс Бейкер в связи с назначенным на понедельник гала-представлением, так ведь?

— Правильно. Она была здесь, и не однажды — по просьбе сестер Мотли приносила вещи и уносила их; в последний раз не далее как вчера. Меня при этом не было, но мы увиделись позже на Сент-Мартинс-лейн. Она помогала нам с последними примерками.

— На эти примерки пришло несколько членов вашего клуба?

— Да, нас было четверо. Я, Мэри Сайз, Мириам Шарп и леди Эшби. — К чести Селии, последнее имя она произнесла без всякой неприязни. — Мотли шьют платья не только для нас четверых, но остальные вчера не смогли прийти.

— В настоящее время мы расследуем возможные причины смерти мисс Бейкер, и, чтобы сузить круг расследования, мне необходимо спросить каждого, кто видел ее вчера, где этот человек был между девятью часами вечера и полуночью.

Селия посмотрела на него с удивлением:

— Вы, инспектор, действительно просите меня предоставить вам алиби? Но боюсь, у меня его нет. Я живу в этом здании и весь вечер была у себя в комнатах одна. Я рано поужинала и около восьми часов поднялась к себе. И после этого я не видела никого из членов клуба, и никто не видел меня, за исключением моей горничной, которая принесла мне какао.

— Как ее зовут, мисс Бэннерман?

— Тили Дженкинс.

— А в какое время она принесла вам питье?

— Около одиннадцати, кажется. Я не могла уснуть и помню, как часы пробили одиннадцать. Послушайте, инспектор, — вдруг сказала она нетерпеливо, — можно, я сэкономлю вам время?

Пенроуз кивнул.

— Я уверена, что вы будете тщательно расследовать каждый закоулок жизни Марджори Бейкер, но среди них есть один, который может оказаться важнее всех остальных.

Арчи совершенно не привык к такому откровенно снисходительному тону, но его любопытство быстро взяло верх над раздражением.

— Что ж, я буду рад, если вы направите меня по верному пути, — все же несколько иронически произнес он.

— Все имеют право на личную жизнь, и я не раскрываю доверенные мне чужие секреты, но, как справедливо считает леди Эшби, в хранении тайн заложена опасность. Вам знакомо, инспектор, имя Амелии Сэч?

Пенроуз, изумленный ее вопросом, сразу понял, что иронии здесь больше не место.

— Губительницы младенцев? Да, это имя мне известно. Между прочим, одна моя знакомая сейчас занимается изучением данного дела. Она сказала мне, что вы были надзирательницей Амелии Сэч в «Холлоуэе».

— A-а, так вы приятель Джозефины, из Скотленд-Ярда! Тот, который ей стольким обязан.

Пенроуза позабавило, что Джозефина представила свету их отношения в таком именно виде, и он еще успеет с ней за это расплатиться, но не сию минуту. Сейчас ему нужны ответы на возникшие у него вопросы.

— А какое отношение Марджори Бейкер имеет к Амелии Сэч?

— Если говорить о прямом отношении, то никакого, — с некоторым раздражением ответила Селия, и Пенроуз почувствовал, что она пока не знает, как ему все это лучше объяснить. — Марджори родилась через несколько лет после смерти Амелии, но та имеет отношение к ее семье. Вы знаете кое-что о жизни Сэч из рассказа Джозефины, но в поисках убийцы вам, возможно, следует узнать о том, что случилось после смерти Амелии.

Пенроуз кивнул, с нетерпением ожидая рассказа о прошлом Марджори, поскольку подозревал, что от Селии, этого в общем-то постороннего ей человека, он узнает больше, чем на Кэмпбелл-роуд.

— Что ж, мне потребовалось связать кое-какие нити, но, если я не ошибаюсь, Джейкоб Сэч, муж Амелии, — отец Марджори.

Пенроуз был поражен:

— Вы хотите сказать, что семья Бейкер взяла ее на воспитание?

Из рассказа Марии Бейкер он понял, что для нее и свои-то дети были в тягость. Неужели она решилась взять на себя еще и такую обузу?

— Нет-нет, вы не так меня поняли. Дело Финчли привлекло к себе огромное внимание, редкостное даже для серьезного преступления, и если Джозефина довершит задуманное, то воскресит его для еще одного поколения. — Пенроуз хотел ей возразить, но удержался: ему важнее было дослушать рассказ до конца. — Дело вызвало столь бурную общественную реакцию частично оттого, что речь шла об убийстве младенцев, но частично из-за самой Амелии Сэч. Видите ли, она выдавала себя за респектабельную особу, заботившуюся о женщинах, с которыми общество обходилось незаслуженно жестоко. В результате она не только зарабатывала деньги, но и поднялась по социальной лестнице. Но все это оказалось лишь фасадом. В районе, где Амелия жила, ее все прекрасно знали — у нее в Финчли был не один родильный дом — и после казни Сэч для ее близких жить там стало невыносимо. Помимо позорного пятна, была еще и серьезная опасность: матери — из тех, что по неведению отдали Амелии их детей на погибель, — могли прийти и отомстить. Найти человека по фамилии Сэч не так уж и трудно.

— И тогда Джейкоб поменял свое имя на менее приметное. Джейкоб Сэч стал Джозефом Бейкером.

— Верно. Бейкер, кажется, девичья фамилия его матери. В то время шли бесконечные толки о том, участвовал он в делах Амелии или нет, но правды я не знаю. Думаю, кроме него, правду не знает никто. Но после суда он сделал все возможное, чтобы отмежеваться от преступной жены. Он оставил Джейкоба Сэча в Финчли и начал новую жизнь Джозефом Бейкером. В то время это было довольно просто, и он не терял времени даром. Мне кажется, надпись «на продажу» красовалась на их доме уже в день казни.

— И вам все это уже тогда было известно?

— Да.

— Я ни в коей мере не хочу вас обидеть, но неужели вы, обычная тюремная надзирательница, могли все это знать?

Селия не нашла в таком замечании ничего обидного:

— Я и сама, инспектор, считаю, что не очень-то подходила для работы надзирательницы. Я так и не освоила искусство отстраненности, которое, чтобы преуспеть на этой работе, необычайно важно. Я слишком сильно втягивалась в жизнь заключенных, потому и в «Холлоуэе» долго не продержалась. Мне казалось, я могу решить все их проблемы. — Бэннерман грустно улыбнулась. — На самом деле все, что можно сделать для женщин в заключении, это относиться к ним по-человечески и самой не потерять человеческое достоинство. Но так трудно удержаться и не давать им невыполнимых обещаний, особенно тем, кто приговорен к казни, — ты говоришь то, что им хочется услышать, считая, что они все равно не узнают правды. В последние недели жизни Амелии я сидела с ней часами и узнала ее лучше, чем кого-либо из тех, с кем я вместе работала, и лучше большинства членов этого клуба. Когда ценной становится каждая минута, человек говорит лишь о самом важном, а для Амелии этим самым важным была ее дочь. — Увидев выражение его лица, Селия всплеснула руками. — Я знаю, о чем вы думаете: учитывая ее преступления, мои слова звучат более чем странно. Но знаете, из Амелии получилась бы отличная тюремная надзирательница: она обладала поразительной способностью отстраняться от совершенных ею преступлений. Я до сих пор не знаю — почувствовала Амелия мою податливость и воспользовалась ею или просто была в отчаянии и изливала мне душу, но, как бы то ни было, я пообещала ей, что, когда ее не станет, я позабочусь о ее дочери.

— Очень благородно с вашей стороны.

— Вы хотите сказать, очень глупо.

— Справедливее сказать — наивно. Поэтому вы и вступили в контакт с ее мужем?

— Да. Амелия не верила, что он сможет как следует позаботиться о девочке. Правда, ей, видимо, и в голову не приходило, что он вообще ее бросит.

— А почему он все-таки ее бросил?

— Я могу только догадываться, но, мне кажется, девочка уж очень напоминала ему Амелию. Лиззи была точной копией своей матери.

— Для Лиззи уход отца, наверное, был большим ударом.

— Вероятно, но тот, кто собирался начать новую жизнь, скорее всего не мог и представить, что рядом с ним постоянно будет зеркальное отражение образа, от которого он бежал как можно дальше. Однако я его никогда не спрашивала, почему он так поступил, это было не мое дело, и потом, я прекрасно понимала, что уже и без того переступила черту дозволенного.

— Продолжайте, пожалуйста, — подтолкнул инспектор примолкнувшую было Селию.

— Я пошла поговорить с ним за два дня до казни. Это, разумеется, было неофициально: если бы в тюрьме узнали, что я встречаюсь с членом семьи заключенной, меня бы тут же уволили. Но я обещала Амелии, что поговорю с Джейкобом и предложу ему помощь, если он в ней нуждается. Я хотела перед смертью Амелии честно посмотреть ей в глаза и сказать, что выполнила свое обещание. — Селия встала и подошла к окну, выходившему на Генриетта-стрит. — Насколько я помню, в тот день шел снег. Перед Рождеством зима всегда поднимает настроение, а после Рождества почему-то подавляет. Так вот, я нашла их дом и, пока не передумала, постучала в дверь. Когда Джейкоб открыл, то поначалу меня не узнал: он видел меня не раз, навещая в тюрьме свою жену, но в другой обстановке люди и выглядят по-иному. И Джейкоб принял меня за репортера: после ареста Амелии вокруг дома все время вертелся кто-то из прессы. В конце концов он впустил меня в дом, а там все выглядело так опустошенно и тоскливо — я такого ни до, ни после никогда больше не видела. Пока мы шли на кухню, я заметила, что в комнатах — одни голые стены. И Лиззи нигде не было видно. К тому времени Джейкоб уже пил беспробудно. Во дворе стоял ящик, битком набитый пустыми бутылками. — Селия, погрузившись в воспоминания, тяжело вздохнула и откинулась на спинку стула. — Короче говоря, я объяснила ему, зачем пришла, и спросила, могу ли я чем-нибудь помочь ему с Лиззи. Не задумавшись ни на секунду, он сказал мне, что если я действительно хочу ему помочь, то должна забрать у него Лиззи, и чем скорее, тем лучше.

— Это, наверное, поставило вас в чрезвычайно сложное положение.

— Конечно. Как я могла вернуться и рассказать Амелии, что ее дочь вот-вот потеряет не только мать, но и отца? Однако я теперь своими глазами увидела, что девочке в этом доме лучше не находиться.

Пенроуз тут же подумал: сколько же раз в жизни Селии Бэннерман приходилось принимать решения за других людей?

— Судя по тому, что я там увидела, Джейкоб явно намеревался спиться и как можно быстрее свести себя в могилу, — продолжала Селия, — и присутствие дочери его ничуть не останавливало. А потом он бросил мне пачку писем, посланных Амелии женщинами, которые хотели взять детей на воспитание.

— А я-то думал, что ее разговоры об усыновлении — сплошная выдумка! — с изумлением воскликнул Пенроуз. — Я-то считал, что она ими только прикрывала свои злодеяния.

— Нет, инспектор. Все не так просто. Не всех детей отдали в семьи на воспитание, но некоторых все же отдали.

— Вы показали эти письма полиции?

Селия посмотрела на него так, как смотрит родитель на ребенка, утверждающего, что феи все же существуют.

— Полиция и без того о них уже знала. По их представлениям, чтобы повесить Амелию, им достаточно было уличить ее в смерти одного ребенка. Те, другие дети, что прошли через ее руки, полицию ничуть не интересовали.

— И что же вы сделали?

— Я сказала Джейкобу, что об этом позабочусь, но что мне нужно на это время. Я взяла у него письма и послала их в одно из детских благотворительных учреждений, сложив в пакет вместе с ними анонимное письмо, в котором описала положение Лиззи. Инспектор, пожалуйста, не смотрите так на меня: я и сама знаю, что зашла слишком далеко. Я знаю, что мне не следовало во все это вмешиваться, но положение было отчаянное, а я так хотела помочь. И что же вы думаете? Не прошло и нескольких дней после казни Амелии, как все было устроено. В дело вмешалась Филида Эшби — она была в попечительском совете того благотворительного заведения, и ребенка отдали ее экономке. Все оформили по закону, и все шло хорошо, по крайней мере до поры до времени: жизнь у Лиззи могла сложиться самым прекрасным образом, если бы никто не стал ворошить ее прошлое. Я не знаю, что вы успели услышать из нашего разговора с леди Эшби, но я по-прежнему считаю, что она не должна была влезать в дела, в которых ничего не смыслила.

— Но ведь вы сказали, что совершили ошибку двадцать лет назад — не тридцать.

— Имея в виду, что я виновата в том, что случилось впоследствии, а не в том, что случилось вначале? Да, так оно, видно, и есть. Я гордилась тем, что знала, когда мои ученицы нуждаются в помощи, но оказалось — это вовсе не так. Было бы ужасно, если бы трагедия случилась с любой из моих учениц, но всего ужаснее то, что она случилась с Элизабет. У меня было чувство, что я предала обеих: и Элизабет, и Амелию.

Пенроуз уже не в первый раз отметил, что Селия Бэннерман говорит об Амелии скорее как о приятельнице, а не как о заключенной, но сейчас ему было не до этого — хотелось услышать продолжение рассказа.

— А кто-нибудь узнал о том, что вы сделали?

— Позднее, когда мне уже не грозило наказание, я призналась в этом Филиде Эшби. Наши пути пересеклись — мы обе были членами одних и тех же попечительских советов благотворительных заведений, и естественно, что мне хотелось узнать, как живется Элизабет.

— А после того как девочку удочерили, вы когда-нибудь виделись с Джейкобом Сэчем?

— Да, во время войны, когда умерла его дочь. Я не поверила его словам о том, что он не хочет больше никогда слышать ее имени, — похоже, наивность с возрастом никуда не девается.

— Вы написали ему в Эссекс?

— Нет, я отправилась повидаться с ним лично. Он, не пролив ни слезинки, отправил меня восвояси.

— Но вы ничего не знали о его новой семье?

— Нет, не знала. Он не собирался приглашать меня в дом на чашку чая — поболтать о прежних временах.

— Как же вы тогда узнали о Марджори? Ведь вы сами сказали, что Джейкоб взял фамилию Бейкер, потому что она распространенная. С чего же вы решили, что девушка, помогавшая вам на примерке, имела ко всей этой истории какое-то отношение?

— Действительно, я бы никогда до этого не додумалась, если бы в пятницу по дороге к Мотли не увидела возле их дома на улице некоего мужчину. Я обратила на него внимание, потому что он разговаривал с Марджори Бейкер, и его лицо показалось мне знакомым, но я никак не могла сообразить, кто он такой. Потом я мучительно пыталась вспомнить, откуда я его знаю, но, наверное, так бы и не вспомнила, если бы не стала копаться в прошлом во время состоявшейся ранее беседы с Джозефиной. И вот нынешней ночью у меня вдруг все всплыло в памяти: Джейкоб, конечно, сильно постарел — жизнь к нему явно не благоволила, — но это, несомненно, был он. Потому я и не могла заснуть. Если говорить по-честному, о тех годах мне и вспоминать не хочется.

— Но вы уверены, что это был он?

— Я уверена, что человек, которого я видела с Марджори возле дома Мотли, — Джейкоб Сэч. Остальное напрашивалось само собой: ну разве не логично предположить, что разговаривавшая с ним девушка по фамилии Бейкер его дочь?

Пенроузу слова Бэннерман тоже показались логичными. А если это и было той тайной, из-за которой совершено убийство, значит, подозревать следует лиц, коих она больше всего затрагивает. На секунду он даже усомнился, что был прав, когда инстинктивно отмел Джозефа Бейкера как возможного убийцу своей дочери. А что, если найденным Спилсбери доказательствам его правоты есть какое-то иное объяснение? И тут же он вспомнил о Марии Бейкер: ее бесчувственной реакции на смерть дочери, о случившейся недавно между ними драке, о ее зависти и неприязни. Каково ее прошлое? Насколько страдала она от дурной славы семьи ее мужа? И знала ли Мария о ней? Вместо того чтобы выказывать уважение к горю, которого не было и в помине, ему следовало держаться с ней потверже. Надо немедленно снова встретиться с этой Бейкер.

Когда Пенроуз снова посмотрел на Селию Бэннерман, то понял, что она ждет от него ответа на вопрос, которого он, погруженный в свои мысли, даже не слышал.

— Я спросила: вы уже разговаривали с отцом Марджори Бейкер? — нетерпеливо переспросила Селия.

— Боюсь, что это невозможно, — ответил Пенроуз, и по выражению ее лица догадался, что Селия его правильно поняла.

— Неужели он тоже умер?

— Да, его тело нашли одновременно с телом дочери.

— У Мотли?

Пенроуз кивнул, и Селия погрузилась в задумчивость.

— Еще одна жизнь разрушена этим давним преступлением, — проговорила она наконец. — Если бы Амелия только знала, как далеко распространится это насилие… Можно мне задать вам вопрос? Его тоже убили?

— Я пока еще я не имею права об этом говорить. — По ее ироничному взгляду было ясно: Селия догадывается, что означает его ответ, но вслух она не сказала ни слова. — А Джейкоб Сэч узнал вас, когда вы его увидели?

— Насколько я понимаю, он меня даже не заметил. Джейкоб был настолько увлечен разговором с мисс Бейкер, что, казалось, вообще не замечал, что вокруг него происходило.

— А Марджори когда-нибудь давала вам понять, что знает о прошлом своей семьи или о вашей связи с этим прошлым?

— Нет. Она обычно говорила о погоде или о гала-представлении, задавала массу вопросов обо мне самой, но, по-моему, это было не более чем профессиональное любопытство. — Она улыбнулась. — Вы, инспектор, вряд ли знаете, что у парикмахеров и портних существует некий этикет, требующий, чтобы они проявляли интерес к своим клиентам. Это создает впечатление, будто мы в их жизни играем какую-то роль, и сглаживает чувство неловкости от неизбежной интимности нашего общения. Мисс Бейкер это прекрасно удавалось — она всегда была дружелюбна, и ее интерес к мелочам жизни никогда не выходил за рамки благопристойности.

— И вы ей тоже ничего не сказали?

Селия смерила его ледяным взглядом:

— Разумеется, нет.

— Но кто-то, очевидно, ей сказал.

Бэннерман пожала плечами.

— Тут я вам ничем не могу помочь. Возможно, ее отец и проговорился — он явно по-прежнему крепко пил. А ее мать жива?

— Жива.

— Она, наверное, тоже ничего не знала. Не могу поверить, что он, вступая в новые отношения, был до конца откровенен.

— Наверное, нет. Правда, у меня создалось впечатление, что они женаты уже очень давно. Из их восьми детей Марджори — младшая. Как бы то ни было, теперь стало понятно, в каком направлении нам надо вести расследование, так что спасибо за информацию. Конечно, Марджори могла что-то узнать и в тюрьме, ведь в «Холлоуэе» слухи, наверное, живут дольше обычного, верно?

— Пожалуй, вы правы, — согласилась она, хотя, похоже, до нее не сразу дошел смысл его слов. — И думаю, что никто не может навсегда исчезнуть: вряд ли даже Джейкобу Сэчу удалось замести все следы.

Замечание ее было как нельзя к месту.

— А за все эти годы вы никому ни разу не сообщили его новое имя?

— Никогда. Как я могла выдать чужую тайну?

— У вас даже не было соблазна направить по нужному пути Джозефину? — спросил Пенроуз и тут же подумал, что писательница, наверное, отдала бы все на свете, чтобы хотя бы пять минут побеседовать с Джейкобом Сэчем. — Она сказала мне, что вы ей чрезвычайно помогли.

— Все эти истории, инспектор, не для романов. Вам-то, я думаю, более, чем кому бы то ни было, известно, сколько грязи остается после преступлений. И это не тема для развлекательного чтива.

— Мне не показалось, что Джозефина стремится к развлекательности.

— Возможно, и нет, но ее раскопки уже привели к скандалу между мной и леди Эшби, и вряд ли хоть одна из нас чувствует себя счастливее, узнав теперь больше того, что знала прежде. Я уверена, что намерения Джозефины самые что ни есть благие, — добавила она, и Пенроуз едва удержался, чтобы не напомнить ей выражение о камнях и стеклянном доме, — но то, что она делает, неправильно.

— Даже если это помогает людям смириться с тем, что с ними произошло? Я понимаю, вам хочется, чтобы определенные события остались в прошлом, но ведь когда хоронишь прошлое, то, умалчивая о преступлениях, нередко наносишь ущерб их жертвам. И это не лучший путь к утверждению справедливости.

Селия фыркнула:

— Инспектор, когда вы в последний раз читали детективный роман о справедливости?

— Боюсь, что этот вопрос надо задать моему сержанту — он их читает намного чаще, чем я. Однако думаю, он скажет вам, что роман «Глазок для просмотра порнографического шоу»[12] намного ярче представил недостатки судебного процесса «Томпсон и Байуотерс», чем все протесты, вместе взятые.

— Так вы считаете, что публику надо поощрять к чтению для упрощения сложных вопросов? — Она укоризненно покачала головой, и Пенроузу вдруг подумалось, что это не ей, а ему не хватает юридического опыта. — Так или иначе, но сейчас, когда прошлое шквалом обрушилось на настоящее, вам, возможно, удастся остудить ее пыл.

— Джозефина поступает так, как считает нужным, — с вежливой улыбкой сказал Пенроуз, с трудом скрывая раздражение.

— Действительно, — неожиданно смягчаясь, промолвила Селия, — помню, что так всегда и было. — Пенроуз уже собрался что-то сказать, как она его перебила: — Простите за мою жесткость, инспектор, но тогда в Энсти я пережила настоящий кризис, в чем своей бывшей ученице нелегко признаться — честности мешает тщеславие. Это непросто объяснить, но каждый раз, когда Джозефина останавливается в «Клубе Каудрей», я смотрю на нее и вижу успешную, независимую женщину, у которой столько еще впереди. И окружающие ее любят, хотя она вовсе к этому не стремится и порой даже этого не замечает. Судя по тому, как вы ринулись на ее защиту, вы и сами прекрасно знаете, что я имею в виду.

Пенроуз замешкался с ответом, тем самым подтверждая правоту ее слов, и это разозлило его настолько, что он ответил с не свойственной ему непродуманностью.

— Вы завидуете ее успеху.

— Вовсе нет. Не поймите меня неправильно, инспектор, — у меня самой завидная карьера. Тем новациям, что были введены с моей помощью, еще жить и жить, и благодаря им положение женщин стало намного лучше. Я не жалею ни об одном из принятых мною решений, и я вполне довольна своей жизнью. Не могу сказать, что я счастлива. Но вполне довольна. Однако время от времени уважаемые, довольные жизнью женщины моего возраста начинают себя спрашивать: а вдруг они что-то упустили? Они не задаются этим вопросом денно и нощно и не впадают в истерику, но вопрос остается вопросом. — Она выдвинула правый верхний ящик письменного стола и, достав из него конверт, подала Пенроузу.

Тот вынул из конверта вырванную кем-то из Библии страницу, которая оказалась из «Песни песней»; наверху карандашом выведено: «Спасибо».

— Амелия отдала мне это накануне казни, — пояснила Селия. — И до смерти Элизабет она служила мне утешением, а со дня ее гибели — мучительно преследует. Видите ли, инспектор, когда принимаешь решение о том, что твоя работа станет всей твоей жизнью, важно понимать, на что ты идешь. Если же ты этого не понимаешь, то после любой неудачи кажется, будто ты не только совершила профессиональную ошибку, но и не состоялась как женщина. Когда Элизабет Прайс покончила с собой, я могла горевать о ней только как учительница о своей ученице — я не была ей ни матерью, ни даже другом. А главное, я поняла, что на свете нет ни одного человека, чья смерть повлияет не только на мою профессиональную жизнь, но и на мою личную, и это заставило меня задуматься о том, чего такая жизнь стоит. После смерти леди Каудрей в клубе многое переменилось, и я снова задумалась над тем же самым. — Она умолкла, смущенная своей откровенностью, и тут же добавила уже несколько цинично: — Но ты продолжаешь жить, словно твоя жизнь того стоит, правда же? Кто же в силах признаться, что это не так?

— Почему, мисс Бэннерман, вы мне все это рассказываете? — Пенроуз не понимал, как так случилось, что их беседа приняла столь интимный оборот.

— Я не знаю. Наверное, то, что сказала леди Эшби, задело меня за живое. Если бы вы пришли на час позже, я, возможно, успела бы прийти в себя, и вам, поглощенному расследованием убийства, скорее всего не пришлось бы выслушивать признаний пожилой женщины и ее запоздалых сожалений.

Она улыбнулась и встала, чтобы проститься, но Пенроуз пока еще не собирался уходить. Арчи пришел сюда узнать все возможное о клубе и его членах, запечатленных на фотографии. И хотя, судя по рассказу Бэннерман, Мария Бейкер, очевидно, упомянула эту фотографию лишь для того, чтобы отвлечь внимание от себя самой, Пенроуз еще не выяснил все, что ему было необходимо.

— Если вы не возражаете, у меня к вам еще пара вопросов, мисс Бэннерман, — бесстрастно сказал инспектор. — Я вас надолго не задержу.

Селия раздраженно вернулась на место.

— Когда члены клуба приходят и уходят, они где-нибудь отмечаются?

— Инспектор, это не тюрьма, это частный клуб. Поверьте мне, я эти два понятия не путаю. Члены нашего клуба уходят и приходят когда заблагорассудится, и нам они не докладывают.

— Но в приемной всегда кто-нибудь дежурит?

— Да, весь день. И у нас есть ночной дежурный, который приходит в десять вечера.

— А есть у вас другие входы и выходы?

— Есть еще вход с Генриетта-стрит. Строго говоря, он предназначен для колледжа медсестер, но если членам клуба удобнее воспользоваться именно им, их никто не остановит.

— И возле той двери никто не дежурит?

— Нет, но она запирается в полночь, так что ваша убийца могла спокойно вернуться вовремя.

Пенроуз проигнорировал ее сарказм — столь стремительный переход от личной беседы к вопросам полицейского расследования был непривычен даже ему самому.

— Выходит, определить, кто был вчера вечером в здании клуба, совершенно невозможно?

Селия покачала головой.

— А что вы можете рассказать мне о вашей администраторше мисс Тимпсон? Или, правильнее сказать, мисс Бишоп?

Селия посмотрела на него с завистливым уважением:

— Сильвия работает у нас с открытия клуба. Она отлично справляется с работой — добросовестна, надежна и всегда любезна с членами клуба и их гостями. И если она предпочитает пользоваться на работе своей девичьей фамилией, это не мое дело, и думаю, что, наверное, и не ваше.

— А у членов вашего клуба она пользуется популярностью?

— Она вежлива и тактична, что все мы чрезвычайно ценим. В обязанности администраторши не входит завоевывать, как вы выразились, «популярность».

— А вы не знаете, была ли она знакома с Марджори Бейкер? Я имею в виду, связывали их какие-либо отношения, помимо дел по подготовке к гала-представлению?

— Я точно не знаю, но не могу представить, чтобы их пути пересеклись.

— А как насчет Мириам Шарп и леди Эшби? У Марджори был с ними тесный контакт, связанный с работой или помимо нее? Вы сами сказали, что примерки — дело довольно интимное, и я представляю себе, что во время их возможностей для бесед более чем достаточно.

— Инспектор Пенроуз, я понятия не имею, на что вы намекаете, но отказываюсь обсуждать с вами членов клуба и моих коллег, если только вы не представите мне для этого веских оснований, чего пока что вам не удалось. Вы расследуете убийство портнихи, совершенное совсем в другом месте. Я вам абсолютно ясно показала, что она из семьи, которой есть что скрывать, но даже если эти тайны не имеют отношения к убийству, мне кажется, следствие могло бы выбрать куда более естественные объекты: например, людей, с которыми Марджори работала, или тех, с кем она сидела в «Холлоуэе». В тюремной обстановке без конца вспыхивают обиды, а уж такую память, как у бывших заключенных, просто поискать. «Клуб Каудрей» и без ваших стараний сейчас в довольно уязвимом положении, и если вы будете и дальше задавать мне подобного рода вопросы, мне не останется ничего другого, как пожаловаться вашему начальнику.

— Что ж, мисс Бэннерман, можете без стеснения обращаться к начальнику полиции, но я уверен, что его жена будет рада услышать, что наше расследование по поводу злобных писем, которые ей сейчас не дают спокойно уснуть, успешно продвигается вперед.

Его последнее утверждение было абсолютно беспочвенным, но свое дело оно сделало: впервые за время всей беседы Селия Бэннерман выглядела растерянной.

— А какое отношение эти письма могут иметь к убийству Марджори Бейкер? — осторожно спросила она.

— Именно это я и пытаюсь узнать. И вполне вероятно, что они между собой связаны.

— Под «связью» вы подразумеваете, что их послала Марджори Бейкер? Почему вы пришли к такому выводу?

— Некоторые детали этого преступления указывают на то, что убийца Марджори хотел заставить ее замолчать, — начал Пенроуз и уже на сей раз не позволил себя перебить. — Я знаю, о чем вы подумали, и я с вами согласен: то, что вы рассказали мне о ее семье, — вполне вероятный мотив убийства. Однако я должен расследовать все возможные версии, а мать Марджори показала мне фотографию, которая, по ее мнению, может иметь отношение к смерти дочери.

— Фотографию?

Селия встревожилась, и Пенроуз подумал, что у нее на то есть все основания: если письма послала Марджори и ее за это убили, то по репутации клуба будет нанесен такой удар, какого Бэннерман и не воображала, и у нее, конечно, хватало ума оценить подобную перспективу.

— Фотография была помещена в прошлом месяце в «Татлере». И вы на ней тоже.

— Да, я помню, нас сняли в мастерской у Мотли.

— Верно. Миссис Бейкер считает, что отец Марджори вынудил ее что-то сделать в связи с этой фотографией. После вашего рассказа мне, несомненно, снова необходимо поговорить с миссис Бейкер и узнать, известно ли ей, кем на самом деле был ее муж, и если она это знала, то какова ее роль во всей этой истории. Но я не могу игнорировать и другие версии.

— Возможно, мисс Бейкер и могла послать письма, но откуда у нее подобного рода сведения? Противно говорить об этом, но я предполагала, что послал их кто-то из членов клуба.

— Марджори дружила с некоей Люси Питерс — они вместе сидели в тюрьме и потом продолжали общаться. Насколько мне известно, мисс Питерс здесь работает.

— Да, Люси у нас горничная. Она работает в клубе уже несколько месяцев, но у горничных нет доступа к личной информации.

— Пусть так, но они могут ее раздобыть. У мисс Бейкер нашли маленькую серебряную рамку с фотографией. И она по описанию в точности совпадает с той, что пропала из клуба, так что, вероятно, обе девушки были причастны и к воровству, и к анонимным письмам.

Селия задумалась над его словами, а потом неохотно произнесла:

— Люси сегодня работает всего полдня, но как только она придет, я с ней поговорю.

— Я буду вам благодарен, если вы предоставите это мне. Вам надо лишь сообщить нам, когда она придет.

— Хорошо, только будьте с ней, пожалуйста, помягче. В этих письмах никаких денег от получателей не требовали, потому я не понимаю, чего могли Марджори и Люси подобными письмами добиться. Я по-прежнему считаю, что разгадка кроется в семье Сэч, а Люси ко всему прочему, что выпало на ее долю, теперь еще и потеряла хорошего друга.

Пенроуз вопросительно посмотрел на Селию.

— Еще до того, как Люси попала в тюрьму, бед у нее было хоть отбавляй, — пояснила она. — В «Холлоуэе» у нее родился ребенок, и она должна была от него отказаться. Это ее совершенно подкосило. Люси и до сих пор не оправилась — если от такого вообще можно оправиться.

— Не волнуйтесь, пожалуйста, у нас нет привычки мучить свидетелей, — любезно произнес Пенроуз и не без удовольствия отметил, что его снисходительный тон не остался незамеченным. — То, что вы мне рассказали, очень ценно, но ведь разгадка может быть одновременно и в семье Сэч, и в «Клубе Каудрей». Вы, например, связаны и с тем и с другим, а теперь мы знаем, что и леди Эшби — тоже. Если верить вашим словам, Марджори Бейкер приходится Элизабет Сэч единокровной сестрой.

Похоже, Селии подобная идея даже не приходила в голову, и Пенроуз не торопился продолжать, давая ей время с этой мыслью свыкнуться.

— А как насчет Мэри Сайз и Мириам Шарп? Они могли иметь какое-то отношение к Амелии Сэч?

— Мэри работала в «Холлоуэе» последние восемь лет, — с сомнением начала Селия, — но кроме того, что она заместительница начальника тюрьмы, где повесили Амелию Сэч, я никаких других связей не вижу. — Селия уже собиралась сказать, что Мириам Шарп не имеет к Амелии никакого отношения, но передумала. — Я сейчас вспомнила, как Амелия однажды сказала мне, что встретила Уолтерс в больнице Сент-Томас. Вы ведь знаете, что они обе были медсестрами?

Пенроуз кивнул.

— А Мириам долгие годы работала в Сент-Томас старшей медсестрой, и этой должности она добилась своим трудолюбием. Вы можете узнать у нее, когда именно она там работала, но не исключено, что все они оказались в больнице в одно и то же время.

Пенроуз захлопнул блокнот и поднялся.

— Благодарю вас, мисс Бэннерман, вы нам необычайно помогли. Либо мне, либо моим сотрудникам придется поговорить с членами клуба, знавшими мисс Бейкер, и кое с кем из вашего персонала, в частности с мисс Тимпсон и мисс Питерс. Мы будем, насколько возможно, тактичны.

— Спасибо, инспектор, — это для нас существенно. Я уверена, вы знаете, что Мотли переезжают на несколько дней в наш клуб, чтобы подготовиться к гала-представлению?

Пенроуз кивнул:

— Я знал, что они собирались просить вашего разрешения.

— Так оно и произошло, но когда Леттис обратилась ко мне с этой просьбой, я не знала, в чем была ее причина — Леттис сказала, что объяснит мне это позже. Учитывая происшедшее, я особенно рада помочь сестрам Мотли. Продолжать готовиться к представлению — с их стороны необычайное благородство. Я полагаю, вы не возражаете против переезда Мотли?

— Ничуть.

— Отлично. А я позабочусь о том, чтобы вам и вашим сотрудникам, насколько возможно, помогли с расследованием.

Беседа с Селией Бэннерман была не из легких, но Пенроуз узнал из нее предостаточно и остался ею весьма доволен. Эта встреча заняла больше времени, чем он рассчитывал, и когда Пенроуз спустился в вестибюль, его уже ждал Фоллоуфилд. Сержант выслушал рассказ инспектора, не вставив ни одного замечания, но по его виду можно было догадаться: информация Бэннерман произвела на него не меньшее впечатление, чем на самого Арчи.

— Едем назад в Канаву, сэр?

— Нам, конечно, надо снова немедленно поговорить с Марией Бейкер, но на сей раз я хочу это сделать в более формальной обстановке. Она, похоже, из тех, кого не так-то просто смутить, однако беседа в полицейском участке может оказаться нам с руки. Пожалуй, оторви Уодинэма и Мерифилда от телефонных звонков и пошли за ней на Кэмпбелл-роуд. И ради Бога, попроси их вести себя с ней поделикатнее — женщина только что потеряла дочь и мужа, и мы не знаем, имела ли она к этому какое-то отношение или нет. Арестовывать ее не надо — по крайней мере пока. Нам просто нужно получить ответы на некоторые вопросы. А сейчас мне еще надо кое-кого порасспросить здесь, в клубе. Леди Эшби уже пришла в себя?

— Да, сэр. Я с ней уже побеседовал, и она, похоже, по-настоящему потрясена смертью Марджори; потрясена и расстроена. Она подтвердила все, что вам рассказала о вчерашнем вечере миссис Ридер, и даже добавила, что пригласила девушку в ресторан. И еще: водку в студию принесла она. Леди Эшби все это рассказала мне довольно откровенно, без всякого моего нажима.

— Но не слишком откровенно? Вы ей верите?

— Да, сэр. Насколько я понимаю, она говорит то, что думает, и делает то, что хочет. Вы ведь знаете этих аристократов. Правда, она большая любительница выпить — этим и объясняется то, на что мы с вами натолкнулись.

— Возможно, — ответил Пенроуз, а про себя подумал: соблазн закатить пощечину Селии Бэннерман, вероятно, силен независимо оттого, трезв ты или пьян. — А как насчет ее алиби?

— Мисс Эшби была в клубе «Хэм Боун». Я проверил: и хозяин, и бармен подтвердили, что она провела там весь вечер и ушла далеко за полночь. Мисс Эшби дала мне также имена нескольких своих приятельниц, с которыми находилась в клубе, на случай если мы захотим еще тщательнее проверить ее алиби.

— Замечательно. Однако если леди Эшби там завсегдатай, все эти люди не задумываясь подтвердят все, что угодно. Она еще здесь?

— Да, сэр, в баре. И если вам нужно место поуединенней, тут рядом есть комната, где можно спокойно поговорить.

— В баре тоже годится. Я хочу, чтобы она от нашей беседы получила удовольствие. Что-нибудь еще?

— Люси Питерс здесь нет. Она ушла с работы вскоре после часу дня, и с тех пор ее никто больше не видел. А Сильвия Тимпсон по субботам не работает.

— Да, я слышал. Попробуем найти ее дома.

— Мэри Сайз сейчас по делам в тюрьме, и я договорился, что вы встретитесь в половине четвертого.

— Отлично. — Пенроуз посмотрел на часы. — А вы сказали ей, для чего я приеду?

— Да, и она приготовит для вас все документы. Мэри Сайз тоже расстроилась. Похоже, к Марджори везде хорошо относились, кроме ее собственного дома, верно?

Пенроуз кивнул, вспомнив выражение лица Ронни.

— Мисс Сайз, сэр, сразу же спросила меня о Люси Питерс. Она о ней беспокоится — похоже, Люси и Марджори были близкими подругами. Я попросил секретаршу, как только Люси появится, сразу нам сообщить.

— Правильно. Я попросил о том же Селию Бэннерман. Я поговорю с леди Эшби, а потом поеду в «Холлоуэй», а вы займитесь Тимпсон.

— А как насчет ее мужа?

— Не думаю, что он имеет к убийству какое-то отношение. Но я, пожалуй, не стал бы винить Тимпсон за то, что она не пользуется его фамилией.


Пенроуз нашел Джеральдин Эшби в компании бутылки коньяка.

— Так что, эта сволочь подает на меня в суд? — спросила она, завидев Пенроуза, который тут же уселся напротив.

— Если вы имеете в виду мисс Бэннерман, то я забыл предоставить ей такую возможность.

Он улыбнулся, а Джерри бросила на него удивленный взгляд.

— Господи Боже мой! В один день сразу два доброжелательных полицейских! В таком случае прощаю вам то, что вы помешали мне завершить начатое дело. Бэннерман легко отделалась, чего — насколько я слышала — не скажешь о Марджори.

Леди Эшби кивнула в сторону бутылки, но Пенроуз покачал головой:

— Благодарю вас, но не сейчас. Вы не возражаете, если я задам вам несколько вопросов?

— Сколько угодно. Как видите, я никуда не тороплюсь.

Женщина говорила спокойно и ровно, и по ее голосу он ни за чтобы не догадался, пьяна она или нет. Но приверженность к бутылке, о которой упомянул Фоллоуфилд, явственно отражалась в ее глазах и в том, как дрожали ее руки, когда она закуривала сигарету.

— Скажите, во время ваших встреч с Марджори в мастерской Мотли она рассказывала вам что-нибудь о своей семье?

— Нет, — сказала Джерри не раздумывая, но не успел Пенроуз разочароваться в ее ответе, как она добавила: — Марджори сама о ней ничего не знала.

— В каком смысле не знала?

— Не знала, и все тут. Когда мы только с ней познакомились, она сказала мне, что знает лишь своих родителей, братьев и сестер, и спросила меня: какое ощущение испытывает тот, кому известны многие поколения его предков? Я знаю, что Марджори в последнее время не очень-то ладила ни с отцом, ни с матерью, но она сказала мне, что даже прежде, когда была поменьше, родители ничего ей не рассказывали об остальных родственниках.

— Выходит, Марджори интересовалась историей своей семьи?

— Вернее, ее отсутствием. Она спросила меня, как ей разузнать побольше о ее родных. Но я сказала, что в этих вопросах не разбираюсь, так как если я хочу что-нибудь узнать о своих родных, мне достаточно подойти к стене и взглянуть на их портреты. И еще я сказала Марджори, что, может, ей лучше ничего о своей родне и не знать, а она мне ответила, что мне-то легко такое говорить, и, конечно, она была права. На самом деле Марджори была во многом права.

— В чем же, например?

— В том, что человек должен использовать в жизни каждый шанс и стоять на собственных ногах. Не думаю, что в ее намерения входило критиковать меня, но если посмотреть правде в глаза, то я действительно получаю от своих родных оскорбительно щедрое содержание и живу исключительно на него. Но Марджори просто говорила со мной честно и откровенно. Из-за этой откровенности ее, наверное, и убили?

— Вполне возможно. Но мы это выясним, и то, что вы сейчас рассказали, нам наверняка поможет.

— Поможет? Что ж, остается только за вас порадоваться, потому что мне все это не помогает. Знаете, иногда у меня такое ощущение, что каждый яркий цветок, не успев расцвести, будет обязательно раздавлен.

Леди Эшби впервые посмотрела ему прямо в глаза, и он поразился, насколько беззащитной она выглядит.

— Большинство из нас об этом догадывается, однако мы старательно убеждаем себя в обратном. Но вы, следователь, наверняка знаете, что так оно и есть. Просто не представляю, как вы это выдерживаете.

У Пенроуза чуть не сорвалось с языка, что он и сам не знает, как все это выдерживает, но такое признание едва ли было к месту. И, оставив ее замечание без ответа, он поднялся и тихо произнес:

— Я очень сожалею о том, что случилось с Марджори и Элизабет.

Она с грустным видом подняла бокал, а Пенроуз двинулся к выходу.

— Выходит, мисс Бэннерман была права, — сказал Фоллоуфилд, когда Пенроуз вернулся в вестибюль. — Марджори, похоже, слишком многое узнала, на свою голову. Хотите отложить встречу с мисс Сайз и поехать в Ярд поговорить с миссис Бейкер?

Пенроуз задумался.

— Нет, мисс Сайз — занятой человек, а Уодинэм и Мерифилд не успеют быстро съездить на Кэмпбелл-роуд и обратно. Так что давайте придерживаться намеченного плана и не будем ничего откладывать.

Пенроуз уже двинулся к дверям, когда Фоллоуфилд вернул его назад:

— Сэр, я только что вспомнил одну вещь, которую мне сказала мисс Тэй.

Пенроуз посмотрел на него с любопытством и недовольством.

— Это было на днях, — продолжал виновато Фоллоуфилд, старательно игнорируя укоризненный взгляд своего начальника. — Я случайно с ней столкнулся, и она упомянула, что интересуется Сэч и Уолтерс, и мы об этом с ней немного поговорили.

— Неужели? Вы, Билл, ни разу об этом не упомянули.

— Нет, не упомянул. Вы были слишком заняты, сэр. В любом случае, может, я и ошибаюсь, но мне помнится, как мисс Тэй сказала, что одной из свидетельниц на суде выступила некая Эдвардс.

— Эдвардс? Та же фамилия, что и у кого-то в семье Бейкер? — Пенроуз мгновенно посерьезнел.

— Эта женщина, Эдвардс, жила в доме Сэч. Судя по всему, именно ее показания и решили судьбу Амелии. У вас есть еще немного времени поговорить с мисс Тэй, если она здесь, — пряча самодовольную улыбку, добавил Фоллоуфилд. — Может, она и не мисс Марпл, но сведений у нее хоть отбавляй.

Пенроуз улыбнулся и направился в приемную клуба узнать, где ему найти Джозефину.

ГЛАВА 10

«Сегодня после полудня, сидя в машине, я почувствовала к вам такое влечение, что у меня перехватило дыхание. У вас голубые глаза или серые? Или серо-голубые? Нет, они серые, правда же? Наверное, мне больше никогда не следует с вами видеться. Наверное, чтобы разлюбить вас, мне понадобится не один, а сто один год. Не странно ли, что меня преследует физическое ощущение тела, которым я никогда не обладала, и не забавно ли, что при любом прикосновении к незнакомому человеку я испытываю отвращение, и все это из-за любви, которой всего несколько месяцев от роду. Вы, дорогая, вроде призрака, что стоит между мной и всеми прочими людьми, но я еще за вас примусь — в пристойном смысле этого слова. И когда вы в Лондоне, этот город кажется мне намного милее».

Джозефина отложила в сторону дневник Марты и подошла к окну. Снег на Кавендиш-сквер уже утратил белизну, утоптанный возбужденной процессией продавщиц, старавшихся не упустить ни единой драгоценной минуты своего обеденного перерыва. Но на уровне окна снег, мирно улегшись на ветках деревьев, был по-прежнему свеж и магически прекрасен, а слева от Джозефины на фоне его белизны резко выделялась одна из самых замечательных в городе бронзовых статуй. Скульптура изображала мать и ребенка, и Джозефина почувствовала, что в этот свой приезд она восхищается ею еще сильнее, чем когда-либо прежде: пронзительная нежность к ребенку, исходившая от фигуры матери, каждый раз остро напоминала о сюжете ее новой книги.

Но мысли о работе пришли и улетучились. Ее узкая кровать была теперь сплошь покрыта морем голубых листков бумаги, и она, разворошив их, уселась, поджав ноги, на постель и снова принялась за чтение. Будь то обычный роман, Джозефина, наверное, была бы очарована столь откровенным и красноречивым описанием чувств, но то, что она сама являлась объектом этих чувств, целиком и полностью разрушало удовольствие от чтения.

«Я счастлива. Прошлой ночью мне приснилось, что мы целуемся. Вы приснились мне впервые. Я не позволяла своему воображению разыгрываться. Я старалась даже не думать о вас. Но вчера ночью, как только я уснула, вы явились. Вы направились ко мне, и, как это ни удивительно, я знала, что вы меня поцелуете. Я не сводила с вас глаз, а вы взяли мое лицо в ладони и поцеловали меня. И тут я проснулась и услышала, как в темноте бьют часы. К утру я знала о вас больше, чем из ваших книг и наших разговоров, вместе взятых, и если меня спросят, как все это мне раскрыл один приснившийся поцелуй, я не буду знать, что и ответить».

Стук в дверь мгновенно вырвал Джозефину из мира писем.

— Войдите! Арчи! Господи, что ты тут делаешь? Почему ты не позвонил?

— Не принимай этого близко к сердцу, но я пришел сюда не ради тебя.

— Не ради меня? — Джозефина улыбнулась и принялась собирать рассыпанные на кровати листки. — Что-что, Арчи, а поставить женщину на место ты умеешь.

— Прошу прощения, но я к тебе по делу, и ты мне можешь кое с чем помочь. Или я появился в неудачное время?

— Конечно, нет. Я читала письмо от подруги.

— С которой, похоже, лет сто не виделась.

Она бросила на него резкий взгляд:

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего. Просто у нее, судя по всему, накопилась уйма новостей. — Пенроуз с любопытством посмотрел на Джозефину. — У тебя все в порядке?

— Все в полном порядке. Я не ждала тебя, вот и все. — Пока она искала конверт, Арчи поднял его с полу и подал ей. — Утро выдалось своеобразное; может быть, спустимся вниз и выпьем кофе? Тебе, наверное, не хочется сидеть в таком беспорядке.

— Если ты не возражаешь, то и я тоже. — Он указал на письменный стол, заваленный блокнотными листками с заметками для книги. — Именно этот беспорядок меня и интересует. Мне нужны кое-какие сведения о деле Сэч и Уолтерс.

— Тебе нужны сведения? — удивленно переспросила Джозефина. — Зачем? Что случилось?

Арчи коротко рассказал ей о происшедшем.

— Господи, какой ужас! — вырвалось у нее, когда Пенроуз закончил свой рассказ. — А в каком состоянии сейчас Ронни и Леттис?

— Потрясены, в отчаянии, но стараются не подавать виду, насколько сильно их это затронуло. А сейчас они въезжают в комнаты этажом ниже.

— Сюда?

— Да, сюда. Мастерская, разумеется, опечатана, так что они уговорили Селию Бэннерман позволить им закончить подготовку к гала-представлению прямо здесь, в клубе.

— Поражаюсь, что эта подготовка вообще продолжается.

— В первую минуту они хотели отменить представление, но потом решили, что обязаны сделать это для Марджори. Речь шла также о том, чтобы поддержать состояние духа работниц, но это необходимо и самим сестрам. Работа по крайней мере отвлечет их от мрачных мыслей.

— Наверное. Я хочу пойти и навестить их, но сначала скажи мне, что именно тебе нужно знать. — Она подняла со стола пачку листов. — Я не могу поверить, что такое случилось. Я так сжилась с этими людьми. С тех пор прошло всего лишь тридцать лет, но такое ощущение, что намного больше. Казалось, они уже не представляют никакой опасности; казалось, они такие…

— Мертвые?

— Да, именно это я и имела в виду. Ты действительно считаешь, что мать Марджори — та самая Эдвардс, что жила в доме у Амелии?

— А ты думаешь, это случайное совпадение? Расскажи-ка мне все, что ты о ней знаешь.

— Я сделала все выписки из газетных статей, но, наверное, тебе проще будет прочитать вот это. — Джозефина вынула из рукописи книги последнюю главу. — Все, что она говорит полиции, точно взято из ее показаний на суде. Я, чтобы поскорее представить ее читателям, вставила показания несколько раньше, чем она их дала, но они в общем-то переданы слово в слово. Ты и сам увидишь, какую важную роль эти показания сыграли в приговоре Амелии Сэч.

Арчи взял листы рукописи и погрузился в чтение.

— Но тут подразумевается, что у Джейкоба Сэча и Эдвардс был роман еще до ареста Амелии.

— Да, но я в этом не уверена. Однако чем больше я читаю об этом деле, тем больше прихожу к выводу, что Эдвардс была в нем главной зачинщицей. В лучшем случае она знала, что происходит, но делала вид, что не знает, в худшем же — Эдвардс и сама в этом участвовала, но вышла сухой из воды благодаря тому, что дала прокурору нужные показания.

— Но ты ведь не считаешь, что Амелия Сэч была невиновна, а Нора Эдвардс и Джейкоб Сэч сговорились и подставили ее, чтобы от нее избавиться?

— Так далеко я не зашла, хотя подобная мысль мне в голову приходила. Нет, тут суть еще в другом: многие делали то же, что и Амелия, и наказание за убиение младенцев было лотереей, зависевшей от судьи, который вел судебный процесс, от того, насколько приличные адвокаты оказались у подсудимой, и еще от того, наносил ли ей удар в спину кто-то из ее окружения. Сэч и Уолтерс признали виновными на основании смерти одного младенца, но никто не позаботился проверить, что случилось с остальными младенцами, прошедшими через руки Амелии. С другой стороны, многие их современники избегли плахи только потому, что не убивали младенцев, а просто оставляли на произвол судьбы, но ведь если бы детишек своевременно не нашли, они тоже могли бы умереть. Где же тогда проводить черту?

Вопрос этот был риторическим, но он эхом повторил мнение Селии Бэннерман об отношении к преступности полиции.

— Спасибо, Джозефина. То, что ты рассказала, мне очень поможет. Буду держать тебя в курсе дела. Кстати, еще один вопрос: ты знаешь горничную Люси Питерс?

— Мне тут пару раз попалась некая Люси, но фамилии ее я не знаю. А какое она ко всему этому имеет отношение? Не говори мне только, что она пропавшая без вести племянница Уолтерс. И ведь так всегда: я тут сижу и копаюсь в старых газетах, а ты являешься с целой коллекцией живых полнокровных людей.

Арчи рассмеялся:

— Нет, никакая она не племянница, или по крайней мере я так не думаю. Она дружила с Марджори Бейкер.

Джозефина вдруг погрузилась в задумчивость.

— Ты что-то вспомнила?

— Люси была здесь прошлым вечером. Она сказала, что принесла сюда вазу, а сама читала мою рукопись о Сэч и Уолтерс и плакала. И не успела я ее спросить, в чем дело, как она убежала. Оглядываясь назад, должна признать, что, наверное, вела себя с ней не самым доброжелательным образом: я застала ее за чтением моей работы и рассердилась.

— А ты знаешь, что именно она прочла?

— Думаю, вот это. — Джозефина пролистала страницы и протянула ему другую главу. — Ты же не считаешь, что Люси имеет какое-то отношение к убийству?

— Нет, не думаю. Но я надеюсь, что она сможет мне рассказать, собиралась ли Марджори сделать что-нибудь такое, из-за чего ее могли убить. — Он прочитал то, что дала ему Джозефина. — Конечно, если Марджори узнала о связи своей семьи с делом Сэч и Уолтерс и рассказала об этом Люси, тогда понятно, почему Люси была так расстроена. Можно мне взять эту главу с собой? — Джозефина кивнула, а он поднялся, чтобы уйти. — Мне пора двигаться. Я должен передать информацию о Норе Эдвардс в Ярд, а потом у меня встреча в «Холлоуэе». Прости, что мой визит был столь мимолетным.

— Не волнуйся, я все понимаю. — Она на минуту задумалась, а потом спросила: — С моей стороны будет очень неприлично, если я попрошу подбросить меня в «Холлоуэй»?

— Конечно, нет, но зачем тебе туда ехать?

— Селия рассказала Мэри Сайз, о чем я пишу, и та пригласила меня пройти по тюрьме в сопровождении одной из ее сотрудниц. В записке Мэри было сказано, что я могу приехать в любое время — просто должна ее предупредить, — и все же мне надо позвонить и убедиться, что это удобное для нее время. Честно говоря, я с ужасом думаю о такой поездке, но отказаться от приглашения мне кажется невежливым. Правда, если я приеду с сотрудником из Скотленд-Ярда, может, этот поход и не будет столь устрашающим.

— Ладно, давай собирайся, а я сам позвоню мисс Сайз.

— О, я полностью готова. — Джозефина потянулась за пальто и перчатками. — Интересно, а что нужно надевать, когда собираешься посетить тюрьму?

Джозефина заметила, что, когда они выходили из комнаты, Арчи бросил взгляд на гардению, но не сказал ни слова, и она молча последовала за ним вниз по ступеням. Когда они спустились в приемную, им стало совершенно очевидно, что сестры Мотли уже прибыли: аккуратный, элегантный вестибюль клуба был завален рулонами материи, недошитыми платьями на вешалках, невероятного вида швейными машинами и еще невесть чем. «Как жаль, что миссис Тимпсон сегодня выходная, — подумала Джозефина, — я бы многое отдала, чтобы увидеть выражение ее лица».

— Я пойду позвоню. — Арчи состроил гримасу при виде всего этого хаоса. — Вернусь через минуту.


Она нашла сестер Мотли в примыкавшей к вестибюлю просторной комнате, где обычно проводились частные встречи.

— Беру свои слова обратно: это место вовсе не смертельно скучное. — Ронни, бросив тюк, который несла в руках, подошла к Джозефине, чтобы обнять ее. — Лишь только мы сюда вошли, как услышали в вестибюле такую перепалку, что тут же подумали: может, и мы должны надавать друг другу пощечин? Здесь это ритуал посвящения?

— Какая перепалка? О чем вы говорите?

— О, Джеральдин Эшби и мисс Бэннерман решили прямо в вестибюле воссоздать битву при Босворте.[13] Очередь в столовую на ленч, очевидно, уже теряла терпение, и они решили ее немного развлечь.

— Ронни преувеличивает, — вмешалась Леттис, — но кое-что действительно произошло. Джеральдин дала пощечину Селии за какое-то ее высказывание, и это случилось на виду у всех.

— Похоже, все скелеты из шкафов уже вывалились и к гала-представлению нам, наверное, придется и их тоже приодеть, — ядовито заметила Ронни, затаскивая из вестибюля очередной манекен. — И если такие блюда подают на ленч, я срочно подписываюсь на обед. Какой столик у них самый лучший?

— Господи, это скорее всего моя вина, — вздохнула Джозефина, и сестры посмотрели на нее с недоумением. — Я не могу вам сейчас ничего объяснить — слишком длинная история, — но если вы еще будете здесь, когда я вернусь, то расскажу. Мне пора уходить, но я хочу вам сказать: то, что случилось, ужасно, и я вам очень сочувствую. Представляю, как вам сейчас тяжко.

— Да, только мы способны организовать подобное представление за три дня до назначенного срока, — с горечью произнесла Ронни, и Джозефина заметила тревожный взгляд, который Леттис бросила на сестру.

Арчи был прав: ни Ронни, ни Леттис не хотели признаться, что они в шоке от того, что случилось, — а в движениях Ронни сквозило такое неистовство и отчаяние, что, казалось, она готова двигаться без остановки, только бы не находиться лицом к лицу со своей скорбью.

— Простите, я Лилиан Уайлс.

Джозефина обернулась: в дверях стояла привлекательная женщина, одетая в форму Мотли.

— Вас должны были предупредить о моем приходе.

— Боже мой, так выглядят женщины-полицейские? — пробормотала Ронни. — Теперь понятно, почему Арчи приветствует их вступление в ряды Скотленд-Ярда.

— Держи язык за зубами, — укоризненно сказала Леттис и толкнула Ронни в бок. — Пойди и приветливо с ней поздоровайся.

— Что все это значит? — спросила Джозефина, когда Ронни направилась поприветствовать новенькую.

Леттис огляделась вокруг, точно ожидая, что дубовые панели кишат замочными скважинами.

— Никому не рассказывай, — громко прошептала она, — но эта женщина — сотрудница Арчи. Он прислал ее сюда, чтобы она тайно наблюдала за тем, что здесь происходит. — Обе они молча оглядели мисс Уайлс. — Да, Ронни права. Я понимаю, почему он выбрал именно ее. Ни за что не догадаешься, правда?

— Не догадаешься. — Джозефина снова оглядела вьющиеся каштановые волосы и идеально накрашенное лицо женщины. — Ни за что не догадаешься.

— Слушай, сейчас, когда мы одни, я хочу узнать: с тобой все в порядке? — взволнованно спросила Леттис. — Вчера вечером мне от твоего вида было как-то не по себе.

— С мной-то все в порядке, а вот с тобой явно нет. Вы обе изо всех сил стараетесь вести себя как ни в чем не бывало, а это совершенно нелепо. После того, что у вас произошло, нельзя себя вести как ни в чем не бывало.

— О, мы в порядке. Ронни, мне кажется, немного хуже: я воспринимаю то, что произошло, как трагедию, а она — как личное оскорбление. Не удивлюсь, если Ронни найдет виновного раньше, чем эта мисс Уайлс успеет подшить свое первое платье.

Пока они говорили, Арчи сделал нужные звонки и, вернувшись в комнату, подошел к мисс Уайлс; Джозефина с улыбкой наблюдала, как Ронни с притворной серьезностью представляет ее Арчи. Уайлс что-то ему сказала, чего Джозефина не расслышала, и Арчи, рассмеявшись, помахал рукой Джозефине и Леттис.

— С чего вы хотите, чтобы я начала? — спросила мисс Уайлс после того, как ее представили остальным работницам Мотли.

— Сначала помогите нам здесь устроиться, — сказала Леттис, — шитьем мы займемся позже.

— Прекрасно. Моя бабушка была костюмершей в театре «Лайсеум» — я, можно сказать, выросла при «Зингере».

— Черт подери, это потрясающе! — воскликнула Ронни и ущипнула за щеку Арчи. — Если после всех этих дел мы ее вернем — считай, что тебе повезло.

— Что ж, придется рискнуть, — подмигнув коллеге, сказал Арчи. — А сейчас нам пора идти.

— А тебе не кажется, что ты о чем-то забыла? — Ронни укоризненно посмотрела на Джозефину. — У тебя ведь сейчас примерка.

— Простите, но с примеркой придется подождать. У меня встреча с официальным лицом. Можно мне прийти позже?

Леттис кивнула:

— Конечно, можно: спешка тут ни к чему. Ты увидишь — это нечто! Мы просто превзошли самих себя.

— Так это сюрприз? — наивно спросила Уайлс, и Леттис что-то прошептала ей на ухо. — О, вы будете выглядеть изумительно.

— Конечно, изумительно. — Джозефина не обратила никакого внимания на усмешку Ронни. — У меня в этом нет никаких сомнений.


— Ты не думаешь, что тайный агент в «Клубе Каудрей» — некоторый перебор? — сказала Джозефина, когда они сели в машину. — Больше смахивает на сюжет Джона Бакена,[14] чем на расследование английской полиции.

Арчи улыбнулся — его явно позабавило ее раздражение, — но настроение своей улыбкой он Джозефине, похоже, не поднял.

— Ты выражаешься прямо как Билл. Кстати, он предложил нанять тебя на работу. Наверное, ты права: по английской традиции, для поимки убийцы скорее всего наймут любителя, — но я все же пока предпочту констебля Уайлс.

Такие дружеские пикировки у них бывали сплошь и рядом, но сегодня Джозефине было не до шуток. Взволнованная беседой с Джеральдин, потрясенная событиями, которые теперь занимали ее мысли еще больше, чем дело Сэч и Уолтерс, и в бешенстве от того, что, захваченная врасплох с дневником Марты, повела себя как школьница, Джозефина прекрасно понимала, что несправедливо срывать зло на Арчи только из-за того, что он оказался рядом. Но она ничего не могла с собой поделать.

— Ну и прекрасно, — пробормотала Джозефина, всматриваясь в пейзаж за окном. — У меня есть о чем поразмыслить и без той работы, что твой сержант придумал для такой бездельницы, как я.

Она была благодарна Арчи, что он понял ее намек и не стал задавать лишних вопросов, и всю дорогу до самого места назначения они молчали.

— Вот она, — произнес наконец Арчи, указывая влево, и Джозефина сквозь череду деревьев на пересечении Паркхерст и Кэмден-роуд впервые увидела силуэт «Холлоуэя».

По причинам, известным одним лишь ее архитекторам, здание тюрьмы своим видом напоминало замок Уорвик. Возвышаясь над всем вокруг, тюрьма «Холлоуэй» высокими стенами, солидными воротами и зубчатыми башенками словно пародировала своего средневекового двойника, но в отличие от него не держала на расстоянии тех, кто был снаружи, а не выпускала тех, кто был внутри.

Арчи поставил свой «даймлер» возле главного входа и нажал на звонок у огромных, окованных железом ворот. Они с Джозефиной стояли, прислушиваясь, как за воротами позвякивают ключи, и наконец деревянная дверца внутри больших ворот открылась и их впустили внутрь. За дверцей оказалось две комнаты: одна неожиданно по-домашнему уютная, другая — более официальная, похожая на контору. Прямо перед собой Джозефина увидела запертые на железный засов ворота, очевидно, ведущие в тюремный двор, где располагалось главное здание тюрьмы. Тюремный привратник спросил у них имена, уставился в лежавшую перед ним огромную книгу и тут же позвонил предупредить об их приходе.

— Полицейским мужского пола дальше хода нет, — объяснил он с улыбкой, — но к вам сейчас выйдут.

— Ты знаком с Мэри Сайз? — спросила Джозефина Арчи, пока они ждали.

— Нет, мы никогда не встречались, но я о ней наслышан. Государственные служащие печально известны своей скупостью на похвалы, но о здешних ее достижениях я слышал от них только хорошее.

— Селия сказала то же самое. Я даже и не знаю, чего ожидать, — надо все же обладать специфическим складом ума и характера, чтобы решиться провести жизнь в подобном месте, и потрясающей силой духа, чтобы добиться здесь успеха.

Однако в облике женщины, вошедшей через несколько минут в проходную, не было ничего одержимого и ничего потрясающего — по крайней мере с первого взгляда, — и Джозефина, ожидавшая, что за ней придет рядовая сотрудница тюрьмы, не сразу сообразила, что перед ними и есть заместительница начальника «Холлоуэя». Мэри Сайз выглядела лет на пятьдесят и внешне напоминала обыкновенную школьную учительницу. На ней был хорошо сшитый, но безликий костюм; она отличалась прямым взглядом и строгим выражением лица, которое, стоило ей улыбнуться, тут же светилось добротой. Полицейского привратника ее приход ничуть не удивил — очевидно, мисс Сайз нередко приходила встречать своих посетителей, — и то искреннее удовольствие, с которым он ее приветствовал, сказало Джозефине о ее достижениях намного больше, чем заверения тысячи государственных служащих.

Улыбнувшись Джозефине, она сразу же приступила к делу:

— Я нечасто произношу фразу «Добро пожаловать в „Холлоуэй“» и надеюсь, что вы, мистер Пенроуз, простите меня, если не скажу ее и сейчас. Я очень сожалею о том, что случилось. Марджори Бейкер была сильной духом девушкой и только-только начала добиваться в жизни успеха. Наверное, не мне это говорить, но я не могу поверить, что кому-то с легкостью удалось сокрушить такую сильную личность.

В голосе Мэри Сайз чувствовался легкий ирландский акцент, придававший ее словам теплоту, а Джозефина все больше начала понимать суть человека, чья смерть привела их сегодня в «Холлоуэй».

— Однако я рада, мисс Тэй, что мы наконец познакомимся, — продолжала мисс Сайз. — Никак не могу понять, почему мы ни разу не столкнулись в клубе, но Селия мне много о вас рассказывала и, конечно, от «Ричарда из Бордо» я была в восторге. Я его видела с полдюжины раз, а то и больше.

— Боже мой! Так это вас надо посадить под замок! — вырвалось у Джозефины, но Мэри Сайз в ответ только рассмеялась.

— Не вы первая сказали мне это, и сомневаюсь, что последняя.

— Но если говорить серьезно, мисс Сайз, я вам очень благодарна: то, что вы позволили мне осмотреть тюрьму, с вашей стороны огромная любезность. И вы, и ваши сотрудники наверняка заняты по горло — вам только не хватает копающихся в прошлом писателей.

— Ерунда. Надеюсь, это поможет вам в работе. Как я уже указала в своей записке, насколько мне известно, здесь никого не осталось из тех, кто был в интересующие вас времена, но само здание почти не изменилось. И еще я нашла давнишние описания жизни в тюрьме, сделанные одной суфражисткой, — они, конечно, относятся к более позднему периоду, но здесь не так уж многое переменилось. О, а это Сесилия Макколл, — представила мисс Сайз только что вошедшую молодую женщину в синей форме надзирательницы. — Она пишет книгу о тюрьме, так что вы будете в самых что ни на есть надежных руках. И поверьте, для нас ваше посещение вовсе не обуза.

— Даже если это так, я все равно вам благодарна. Ведь тюрьма не музей, и вас наверняка волнует будущее этого заведения, а не бывшие заключенные, которым уже нельзя ничем помочь.

Судя по всему, ее слова доставили Мэри Сайз явное удовольствие, и Джозефина вдруг поняла, что по собственной воле только что попалась в ловушку.

— Занятно, что вы упомянули будущее. Я ведь пригласила вас сюда не без задней мысли. Мне хочется, чтобы известные люди увидели то, что мы здесь пытаемся сделать, а сделать еще нужно многое. В нашем попечительском совете теперь собралась хорошая команда, и в ней немало писателей: разумеется, Вера Бриттен[15] и Элизабет Дэшвуд,[16] которая согласилась написать предисловие к книге нашей Сесилии. Я надеюсь, что смогу и вас убедить к нам присоединиться.

В глазах ее зажегся озорной огонек, и Джозефина сразу поняла: эта женщина может запросто убедить кого угодно сделать все, что угодно. Но писательница, которая никогда не участвовала ни в каких кампаниях, лишь неопределенно улыбнулась. И все же слова Мэри Сайз произвели на нее впечатление: впрячь саму «Провинциальную даму» в работу над тюремными реформами удалось бы немногим. Что и говорить, тюремные дела — это не манекены в витрине «Селфриджа».

Мисс Сайз повела их в административную часть здания и вверх по лестнице на второй этаж.

— Поговорим у меня в гостиной, инспектор, — сказала она. — Если мы останемся в моем кабинете, нас будут прерывать каждые две минуты. Надеюсь, мисс Тэй, что ваша экскурсия по тюрьме покажется вам интересной, и, пожалуйста, не стесняйтесь — задавайте Сесилии любые вопросы, а минут через сорок пять снова увидимся.

Мэри Сайз исчезла вместе с Арчи, а Джозефина подумала: эта женщина сумела самым деликатным образом устроить так, чтобы поговорить с инспектором один на один.

Оставшись с мисс Макколл, Джозефина почувствовала себя неловко: обычно в подготовительной работе над книгой она никогда не заходила так далеко — мешала и лень, и ее стеснительность. А причиной дерзкого похода в тюрьму было главным образом желание доказать Селии Бэннерман, что ее книга пишется не для развлечения толпы. Она понятия не имела, почему ее теперь так волновала достоверность — прежде ей вполне хватало занимательности и успеха у публики, — и все же Джозефина честно призналась себе, что пришла в «Холлоуэй» еще и по личной причине, не имевшей ничего общего с желанием что-то доказать своей бывшей учительнице. Набравшись храбрости, Джозефина самоуверенно улыбнулась своему гиду и, ощущая себя Данте, следующим за Вергилием, шагнула в распахнутую перед ней стеклянную дверь.

Здание «Холлоуэя» представляло собой радиальное строение с центральной частью, от которой, словно спицы колеса, расходилось четыре увенчанных стеклянной крышей крыла. Со второго этажа Джозефина видела камеры на нижнем этаже и две галереи камер наверху, залитые солнечным светом, что стало ее первым и неожиданным впечатлением. Послеполуденное солнце хотя и подернулось дымкой, все же ярко сияло сквозь стекло и подчеркивало белизну свежевыкрашенных стен, что создавало приятный контраст с темными коридорами административной части здания.

— Не ожидали? — Сесилия заметила изумление Джозефины. — Мисс Сайз, когда пришла сюда работать, первым делом велела перекрасить стены. Раньше здесь все было выкрашено в оранжевый и коричневый цвета — безвкусно и тоскливо.

— А сколько времени вы уже здесь работаете? — спросила Джозефина по дороге в главное здание.

— Всего пару лет. Я сперва пришла сюда в тридцать втором как социальный работник — меня интересовало содержание женщин в тюрьме. С чего бы вы хотели начать?

— О, мне все равно. Я готова следовать за вами куда угодно.

— Хорошо, тогда давайте начнем с камер.

Подходя к крылу здания, они миновали стол, уставленный цветами: некоторые из них были экзотическими и явно недешевыми, другие скорее всего срезали в саду, а не заказали в цветочном магазине. К каждому букету прикреплен листок бумаги с именем владельца, и Джозефина при виде этой яркости и пестроты не удержалась от возгласа удивления.

— Я почему-то не ожидала увидеть в «Холлоуэе» цветы.

— Их нельзя держать в камере, поэтому мы поставили цветы здесь. Таким образом, заключенные могут любоваться присланными им цветами четыре раза в день — когда идут на работу и обратно и когда идут на прогулку и возвращаются с нее. Да и тем, кому никто не присылает цветов, тоже приятно на них посмотреть. Мы ставим цветы и в часовню тоже. Но вообще-то приходится соблюдать осторожность. — Она усмехнулась. — В тюльпаны, например, легко спрятать косметику.

Джозефину поразило это сочетание эстетики и практичности, и она подумала: может, и ей стоит усвоить подобный подход?

— В этом крыле сидят те, кто попал в тюрьму первый раз. — Сесилия отперла очередную стеклянную дверь очередного коридора. — Вы увидите: на них не синие комбинезоны, а зеленые в клетку.

Джозефине это различие показалось ничтожным: судя по тем женщинам, которых она уже успела увидеть, индивидуальность из них уже вытравили целиком — темными бесформенными платьями, комбинезонами поденщиц, черными ботинками и толстыми черными вязаными чулками. Одни стояли возле дверей камер, другие несли из водопроводного крана воду или толпились в очереди в уборную, но у всех у них на лицах было одно и то же выражение отстраненности, и говорило оно об одном: не важно, какого цвета твоя форма, жизнь в тюрьме — это жизнь в тюрьме.

— Большинство женщин едят у себя в камере, но внизу есть столовая, и тем, кто получил достаточное число положительных оценок за поведение, разрешено есть в столовой и разговаривать, а также читать газеты. Звучит привлекательно, но на самом деле — это тоскливый уголок на лестничной площадке между двумя рядами камер, и, честно говоря, большинству женщин абсолютно безразлично, что пишет о событиях в мире «Дейли телеграф». Правда, они все же получают хоть какое-то представление о том, что творится на свете, но до мужчин нам еще очень далеко.

— Выходит, мужские тюрьмы отличаются от женских? — спросила Джозефина и с облегчением подумала, что, пожалуй, взгляд Сесилии Макколл на реформы тюрем не столь наивен, как ей поначалу показалось.

— О да! В Уэйкфилдской тюрьме заключенные едят все вместе без надзора и не выглядят так, будто они из богадельни. Наверное, потому, что мужчин в тюрьмах гораздо больше, чем женщин, с ними чаще возникают проблемы, и потому им уделяется более серьезное внимание теми, кто принимает по этим вопросам решения. Было бы куда лучше, если бы во внешнем мире осознали, что деморализовать женщину так же легко, как и мужчину. — Сесилия остановилась у открытой двери в самом конце крыла. — Ладно, слезаю с любимого конька. Пойдемте, покажу вам камеру.

Джозефина зашла в камеру и тут же поняла, как глупо с ее стороны было ожидать, что комната будет пуста. Женщина лет тридцати стояла перед зеркалом. Завидев незнакомку, она покраснела, и Джозефина почувствовала, как сама заливается краской; трудно было сказать, кто из них двоих больше смутился.

— Браунинг, это мисс Тэй, — обратилась к заключенной Сесилия. — Мисс Сайз послала ее на нас посмотреть.

— Какая приятная, яркая… э… комната. — Джозефина тут же готова была проглотить язык за нелепость своего высказывания.

Но Браунинг ее слова, похоже, искренне обрадовали:

— Правда? — Она заметила, что Джозефина разглядывает развешанные на стенах фотографии. — Это мой муж. — Браунинг кивнула на интересного молодого мужчину в форме почтальона. — А это мой Бобби, но сейчас он, наверное, выглядит совсем по-другому. Они ведь в этом возрасте быстро растут, правда же?

Когда она заговорила о ребенке, на глаза у нее навернулись слезы.

— А вы еще долго будете с ними в разлуке? — осторожно спросила Джозефина.

— Шесть месяцев, мисс.

— Тяжело, должно быть.

— Это половина его жизни, мисс.

— А похож он на вас, — наклонилась Джозефина к фотографии. — И это за шесть месяцев не изменится.

Оставив Браунинг в ее принудительном уединении, они снова зашагали по коридору. Когда подошли к центральной части тюрьмы, Джозефина заметила, что с приближением к другому крылу камеры становятся мрачнее.

— А за последние тридцать лет камеры изменились? — спросила она, вдруг вспомнив о цели своего визита.

— Только в последние несколько месяцев разрешили зеркала и фотографии, да и постели теперь другие: вместо деревянных нар настоящие пружинные матрасы. И еще электрическое освещение. Чтобы заключенные могли почитать и написать письма, его теперь выключают только в десять вечера. Да, и еще у них есть звонки на случай крайней необходимости. Порой они очень даже кстати.

— А за что сидят женщины в этой части здания?

— За самое разное. — Сесилия обвела рукой камеры одну за одной. — Уильямс распускала руки со своим приемным ребенком, Пирс и Грегори, как и Браунинг, воровали в магазинах, а Гасскел, дочь адмирала, почему-то забывала оплачивать счета, выезжая из отеля. Вот эта женщина — двоемужница, эта сидит за проституцию, а это вдова: она потеряла работу и пыталась украсть из «Вулворта» два пакета фруктов.

— Выходит, их объединяет лишь одно: все они впервые нарушили закон?

— Точно. Из всех тех, кто попался в первый раз, лишь содержательницы борделей отправляются в другое место.

Джозефина удивленно подняла брови.

— По какой-то причине они получают более серьезные наказания, к ним относятся как к прокаженным, и Общество содействия заключенным обычно не проявляет к ним особого сочувствия — после освобождения им не дают никаких денег. Мы думаем, это оттого, что женщины в попечительском совете общества боятся за нравственность своих мужей.

— Но ко всем остальным относятся одинаково независимо оттого, что они совершили?

— Да. Не важно, из какого они социального слоя, сколько им лет, какое совершили преступление, на какой срок осуждены, — у всех у них одно и то же расписание и ко всем одно и то же отношение.

Джозефина подумала, что собрать всех этих женщин в одном месте, не понимая их прошлого и их нужд, — гибельно для реформы. И она сказала об этом Сесилии.

— Или мои представления наивны?

— Вовсе нет, вы абсолютно правы, но мы сражаемся за перемены двадцатого века в викторианском здании, и даже мисс Сайз не так уж многого может добиться в этой скорлупе. Дай ей волю, она бы снесла это здание и построила намного более удобное, но мисс Сайз своими достижениями сама себе подрезала крылья. В министерстве внутренних дел увидели, что благодаря ей жизнь в теперешней тюрьме стала вполне сносной, и казначейство передвинуло нас в конец списка.

«Понятие „сносная“ весьма субъективно», — подумала Джозефина, но вслух этого не сказала.

— А пока женщины находятся здесь, для их семей что-нибудь делается? — спросила она, вспомнив выражение лица молодой женщины, когда та смотрела на фотографию своего ребенка.

— Сюда приходят благотворители, и они же заботятся о семьях заключенных. — Сесилия, видно, сразу заметила недоверие на лице Джозефины. — Я знаю, о чем вы подумали, и действительно, среди них в основном важные персоны, но это вовсе не та старая система дам-визитеров, которые были искренни в своих намерениях помочь женщинам-заключенным, но понятия не имели, как справляться с тем, с чем они здесь столкнулись. Нынешние филантропы более практичны: они дают деньги на то, чтобы мужья заключенных могли выкупить свои инструменты или вернуть долги за квартирную плату. Они помогают их семьям и дают шанс самим женщинам после освобождения зажить нормальной жизнью, а не очутиться снова в тюрьме после недели-другой на свободе. Иногда между визитерами и заключенными тут завязывается дружба, которая продолжается и после выхода женщин на свободу.

Джозефина тут же вспомнила, с какой сдержанностью рассказывала о своей службе в тюрьме Селия, — в те времена подобная дружба вызвала бы только осуждение.

— Я недавно отпустила шутку насчет Общества содействия заключенным и их отношения к содержательницам борделей, — продолжила Сесилия, — но на самом деле это общество — замечательная организация. С начала своей деятельности ее члены собрали для помощи заключенным почти двадцать тысяч фунтов стерлингов.

Швейные мастерские и прачечная находились в отдельном здании, и Джозефина радовалась, что хотя бы ненадолго — пока они пойдут по двору — ей не надо будет вдыхать эти гнетущие запахи грязи и пота.

— Давайте-ка я вам покажу наши мастерские, — предложила ее проводница. — Не забывайте, что во времена, которые описываете вы, всю работу заключенные делали у себя в камерах.

— А разве тогда заключенные не общались друг с другом? — удивленно спросила Джозефина.

В ее представлении до начала суда Сэч и Уолтерс во время прогулки во дворе со злобой взирали друг на друга, или во время еды Амелия разговаривала с другими губительницами детей вроде Элеонор Вейл, и в этих беседах находила хоть какое-то утешение.

Сесилия усмехнулась:

— Я могу рассказать вам только о том, что происходит сейчас. В каждой камере висит список тюремных правил, и каждая женщина, которая удосужится их прочесть, знает, что разговоры в любое время суток запрещены. — Джозефина уже было открыла рот, чтобы возразить, как Сесилия кивком ее остановила: — Знаю, знаю, что вы хотите сказать: вы здесь пробыли всего полчаса и уже поняли, что это правило нелепо. Они разговаривают, стоя у дверей своих камер и когда собираются идти в часовню. Но самый главный обмен сплетнями происходит утром и вечером, когда они выносят параши или ждут очереди у уборной. Неужели можно поверить, что, когда у пятидесяти женщин на этаже один кран с горячей водой и четыре туалета, они не будут друг с другом заговаривать? Конечно, будут — уж хотя бы для того, чтобы вежливо напомнить стоящей перед тобой в очереди, что следует поторапливаться. А есть еще и двор для прогулок: я могу показать вам с дюжину старых заключенных, которые запросто ведут беседу с соседкой, не поворачивая головы и даже не шевеля губами. Сложись у них жизнь по-другому, из них получились бы отменные чревовещатели. — Сесилия рассмеялась. — Я не говорю, что они болтают с рассвета до заката, но они разговаривают. И думаю, что в прежние времена все было точно так же.

— Одну из женщин, которых судили за умерщвление младенцев в те же самые времена, что Сэч и Уолтерс, приговорили к двум годам принудительных работ. Что это тогда значило?

— Тюремное заключение.

— Такое же, как у всех остальных? — спросила Джозефина, а про себя подумала: может, Элеонор Вейл страдала еще больше, чем Сэч и Уолтерс, чье наказание было бесповоротным, но по крайней мере кратким.

— Не поймите меня неправильно. Тюремное заключение тягостно, а в те времена оно было еще тяжелее, но большинство осужденных цепляются за жизнь любыми средствами, и если эту женщину приговорили к принудительным работам вместо повешения, она, наверное, готова была на коленях благодарить того, кто оказал ей такую милость.

В субботу после полудня в мастерской смотреть оказалось особенно не на что, и они там пробыли совсем недолго. Дорога от прачечной к главному зданию проходила мимо одного из прогулочных дворов, и Джозефина остановилась посмотреть на эту необычную группу женщин всех возрастов и видов, тоскливо плетущихся по проложенным концентрическими кругами цементным дорожкам: каждая из них — не более ярда шириной, а между ними из-под снега проглядывала трава и клумбы без цветов. По внешнему кругу так, словно покоряла Пеннинские горы, вышагивала женщина необычайно энергичного вида, а по контрасту с ней по самому маленькому кругу едва волочила ноги хрупкая, скрюченная от холода старушка. И Джозефина подумала, что вряд ли хоть когда-нибудь видела что-либо более удручающее, чем эта толпа женщин, бесцельно бредущих в никуда.

— Вам, наверное, и в голову бы не пришло, что женщины ждут не дождутся этих прогулок, — сказала Сесилия. — Для одних такой садик в новинку, а для других — святое место.

В угасающем свете ноябрьского дня дворик с садиком казался блеклым, но Джозефина представила, что весной и ранним летом газоны и цветочные клумбы, должно быть, необычайно привлекательны, а если суметь мысленно отделить все эти посадки от непосредственного окружения, их даже можно счесть красивыми. Джозефина огляделась вокруг, и взгляд ее привлек расположенный в дальнем углу клочок земли с аккуратно подстриженными вечнозелеными деревьями, казавшимися совершенно неуместными среди всех этих дорожек и растений, посаженных между расходящихся веером частей здания.

Сесилия, проследив за ее взглядом, пояснила:

— Это могила Эдит Томпсон — последней повешенной в тюрьме «Холлоуэй». Там нет ни надгробного камня, ни надписи, но они и не нужны: все здешние женщины знают, что там находится, и никогда об этом не забудут.

— А много женщин здесь похоронено?

— Я бы сказала: даже слишком много.

— И среди них Сэч и Уолтерс?

Сесилия кивнула.

Они постояли молча с минуту-другую, глядя в сторону деревьев.

— А что там такое? — Джозефина кивнула на новое здание, едва видное за ближайшей к ним стеной.

— Это новое место казни; я имею в виду, абсолютно новое. — Сесилия покачала головой. — Приложили столько стараний, чтобы его построить, и хоть бы кто-нибудь поимел совесть и испытал это сооружение на деле. Какая все-таки неблагодарность!

Джозефине показалось, что неприкрытый сарказм Сесилии вполне оправдан: в этой близости эшафота к жертвам его предшественника было нечто безмолвно устрашающее.

— Старый эшафот сломали после казни Томпсон, — пояснила Сесилия. — Сказали, что теперь здесь поселились злые духи. Чтобы построить этого красавца, из мужской тюрьмы пригнали целую команду, и заключенные прикатывали сюда на автобусе изо дня в день точно на однодневную экскурсию. Хотите на него посмотреть?

— Нет, раз он не тот, прежний, не хочу.

Джозефина вспомнила слова Селии о том, насколько тягостно было ей, надзирательнице, присутствовать при казни. Казалось, что, подойдя близко к эшафоту, ты уже испытываешь судьбу.

— В любом случае нам пора возвращаться: я не хочу задерживать инспектора Пенроуза. — Джозефина посмотрела на часы и вдруг поняла: ей хочется как можно скорее покинуть «Холлоуэй». — Почему вы взялись за эту работу? — спросила она Сесилию по дороге к главному зданию. — Не может быть, чтобы из-за денег.

— Вы правы, не из-за денег, но и не для того, чтобы приобрести круг общения. — Она задумалась, а потом ответила: — Лучше всего я, пожалуй, объясню это, если расскажу вам о мисс Сайз. У нас здесь сидела женщина, пойманная на воровстве в магазине. Они с мужем влезли в большие долги, и женщина была просто в отчаянии, как он там без нее справится и что будет с ними, когда она выйдет на свободу. Мисс Сайз попросила ее составить список кредиторов и написала каждому из них письмо, спрашивая, каким образом можно с ним расплатиться. Всем им выплатили долги из фонда Общества содействия заключенным, и женщина вышла из тюрьмы впервые в жизни без единого пенса долга. И это всего лишь одна история — я могла бы рассказать их дюжины. Именно поэтому я здесь и работаю.


Стоило бросить один-единственный взгляд на гостиную заместителя начальника тюрьмы, как тут же становилось ясно, на что тратит свое краткое свободное время Мэри Сайз: книги лежали повсюду. Пенроуз заметил, что она в равной степени отдает дань и отечественным классикам — Джойсу, Свифту, Уайльду, — и современным писательницам, вовлеченным в движение за реформы. Ее приверженность к сатире явно не ограничивалась литературой: она была страстным коллекционером карикатур, и стены комнаты были увешаны работами Тома Уэбстера и Дэвида Лоу.[17]

— Дэвид — мой друг, — заметив взгляд Пенроуза, пояснила Мэри Сайз. — Хотя порой у меня возникают на этот счет сомнения.

Она указала на висевший возле камина маленький, вставленный в рамку рисунок, на котором устрашающего вида женщина склонилась над клеткой с тремя истощенными мужскими фигурами: на первой написано «дисциплина», на второй — «наказание», а на третьей, самой изнуренной, — «правосудие». И как на всех отличных карикатурах, черты Мэри были, с одной стороны, гротескно нелепы, а с другой — мгновенно узнаваемы.

Пенроуз улыбнулся и сел на предложенный ему стул. На столе у Мэри Сайз лежали две папки: одна — личное дело Марджори Бейкер; вторая — Люси Питерс. Заместительница начальника тюрьмы пододвинула папки к Пенроузу для ознакомления, но тот поблагодарил ее и оставил их лежать на прежнем месте. Он мгновенно проникся симпатией к Мэри Сайз, и, прежде чем приступить к чтению официальных документов, ему хотелось услышать ее личное мнение.

— Расскажите мне о Марджори Бейкер.

Столь прямая и откровенная просьба ее несколько смутила, и она призадумалась.

— Когда я впервые познакомилась с Марджори, она была угрюмая, злая и агрессивная. Девушка не проявляла никакого интереса к другим заключенным и ни за что не хотела ни с кем заводить дружеские отношения; сотрудников тюрьмы она считала своими заклятыми врагами. И чтобы доказать, что никого не боится, она в любую минуту была готова к нападению: не важно — физическому или словесному. Когда же я ее видела в последний раз — что было не далее как вчера, — Марджори прекрасно справлялась с ответственной работой в мастерской, где ею восхищались за талант и уважали за трудолюбие; она отлично ладила с хозяевами и другими работницами, казалась довольной жизнью и с радостью смотрела в будущее.

— Чем же вы можете объяснить эти перемены? — улыбнулся Пенроуз. — Помимо, разумеется, тюремной реабилитации. Похоже, что общение с вами оказалось для нее весьма полезным.

— Так оно и было. Ее изначальное поведение объяснялось отчаянием, разочарованием и страхом, что из нее никогда ничего не получится. Как только Марджори поверила в то, что больше не будет отверженной и у нее есть будущее, она поняла, что может смотреть людям в глаза. Все это звучит страшно сентиментально, — добавила Мэри Сайз, заметив скептический взгляд инспектора, — и, конечно, у нее были срывы. Я вижу, что вы хотите добавить: ей пришлось поверить на слово не один раз, но все же, в конце концов, она во всем разобралась. И если вы из тех, кто верит в удачу, назовите это удачей с третьего раза.

— И вы искренне верите, что Марджори не совершила бы ничего такого, что привело бы ее снова в тюрьму?

— Прослужив тридцать лет, я научилась не делать никаких твердых заявлений, но в отличие от моих старших коллег скажу: такие люди не всегда возвращаются, и у Марджори наконец-то появилось что терять. А это, на мой взгляд, самый мощный стимул из всех возможных.

— Вы знаете кого-нибудь, кто хотел бы ее обидеть? Кого-то из заключенных, кто имел на нее зуб, или кого-то из недавно освобожденных, кто хотел бы свести с ней счеты? Вы сказали, что вначале она отвергала любую дружбу.

— Да, это правда, но на такое поведение заключенные обычно реагируют сразу же, и оно вряд ли ведет к описанному вами преступлению. Должна признаться, что, когда мне позвонил ваш сержант и сказал, что убит и отец Марджори, я поначалу решила, что ее смерть как-то связана с ним, но теперь, судя по вашим вопросам, это явно не так. Можно спросить: каким именно образом ее убили? — Когда Пенроуз описал ей мельчайшие подробности убийства, Мэри Сайз не только расстроилась, но и пришла в ужас. Она долго молчала, а потом снова заговорила: — Если по-честному, я не припоминаю никаких событий, которые могли бы привести к подобного рода преступлению. Разумеется, я не знаю всего, что здесь происходит, но окружающие вам скажут, что я почти ничего не упускаю из виду, и если бы что-либо подобное здесь случилось, в каком бы неприглядном виде оно ни выставило нашу тюрьму, я бы вам об этом рассказала.

Пенроуз не только поверил словам Мэри Сайз, но и почувствовал благодарность за ее открытость, столь отличавшую эту даму от Селии Бэннерман, которая с необычайной осторожностью отвечала на его вопросы о «Клубе Каудрей»; хотя, с его точки зрения, репутация такого заведения, как «Холлоуэй», была существенно важнее репутации любого общества привилегированных женщин. Он догадывался, что заместительница начальника тюрьмы хотела помочь расследованию и из личной симпатии к жертве убийства. И это располагало к ней Пенроуза еще больше.

— Я полагаю, что способ убийства Марджори натолкнул вас на вопрос о том, чем именно она занималась в тюрьме, — сказала мисс Сайз.

— Частично да, — удивился ее прозорливости Пенроуз. — Наверное, именно такой иглой пользуются для шитья дерюжных мешков и почтовых сумок?

— А я подумала о найденном у нее во рту стекле. Это одно из самых мерзких тюремных насилий, и, к своему удовольствию, должна заметить, что при мне здесь никогда ничего подобного не случалось. Однако известны случаи, когда заключенным подмешивали стекло в еду. И все-таки я никак не могу понять: почему с Марджори так жестоко поступили?

— Когда вы вчера видели ее у Мотли, вам не показалось, что она вела себя как-то необычно? Была чем-нибудь встревожена, или, может быть, она чем-то с вами поделилась?

— «Встревожена», наверное, слишком сильно сказано, но она призналась мне, что отец снова торчит возле мастерской Мотли и надоедает ей. Марджори беспокоило, что это может отразиться на ее работе, и, мне кажется, она хотела, чтобы я замолвила за нее словечко — в чем не имелось никакой нужды. У Мотли все и так были ею очень довольны, о чем я ей и сказала. — В этом сообщении не было ничего нового, и Пенроуз уже собрался задать ей следующий вопрос, как вдруг Мэри добавила: — Марджори еще упомянула, что отец недавно рассказал ей о чем-то, чему она не поверила, но это оказалось правдой.

— А если конкретнее?

— Я спросила ее, и она, похоже, задумалась, сказать мне или нет, но в конце концов решила не говорить.

Пенроуз мог поспорить, что Марджори вчера чуть-чуть не рассказала Мэри Сайз свою семейную историю. Судя по всему, Селия Бэннерман была права: Марджори сначала получила сведения от отца, а потом сама их проверила. Если подозрения Джозефины оправданны, то это нанесло сильнейший удар по Норе Эдвардс, а если по его недосмотру ей уже удалось сбежать, ему можно прямо сейчас писать заявление об отставке.

— Вы знаете что-нибудь о ее матери?

— Я знаю, что Марджори была весьма низкого мнения и об отце, и о матери. По ее словам, любовью в семье и не пахло.

Пенроуз решил, что не нанесет делу никакого вреда, если расскажет Мэри Сайз об истории семьи Бейкер; правда, откуда он о ней узнал, Арчи объяснять не стал. Это сообщение Мэри явно поразило, и по выражению ее лица он понял, что она готова засыпать его вопросами, но благоразумие подсказало ей, что сейчас не самое удачное время удовлетворять личное любопытство. Под конец мисс Сайз сказала лишь одно:

— Я и не предполагала, что у вашего расследования и поисков мисс Тэй так много общего. Странно, что эти две тропы пересеклись.

— Действительно, странно. А может, кто-нибудь из вашего персонала или заключенных знает что-либо о связи семьи Бейкер и семьи Сэч?

— Не думаю… если только об этом не ходили слухи. Узнав о просьбе мисс Тэй, я стала старательно искать кого-нибудь, кто мог бы ей помочь, но, увы, никого не нашла. Об этом может знать Селия, но ведь, наверное, именно она вам все и рассказала?

Пенроуз кивнул.

— Вы можете поговорить здесь с кем угодно, но, боюсь, я тут ничем не могу вам помочь. Вы ведь считаете, что смерть Марджори связана с ее происхождением?

Пенроуз снова кивнул.

— Что ж, думаю, вы правы, но вот что я скажу: по-моему, Марджори, как и ее родители, не стала бы стремиться к тому, чтобы правда вышла наружу. К сожалению, слухи о такого рода позоре разлетаются мгновенно, и Марджори знала лучше, чем кто бы то ни было, как трудно отмежеваться от ошибок прошлого.

Пенроуз с ней согласился, но тут же подумал о том, что, поддавшись панике, Нора Эдвардс могла потерять всякую способность мыслить разумно.

— Для Марджори это было начало новой жизни, — заверила его мисс Сайз.

— У Мотли?

— Да, у Мотли. Как это ни парадоксально, но для меня важнее всего то, что случается с женщинами, когда они выходят из тюрьмы. Мы стараемся сделать все возможное, чтобы женщины были готовы к жизни на свободе: даем им стипендии для занятий кулинарией, учим их ведению домашнего хозяйства и уходу за детьми, — но лучше всех нам помогают компании вроде той, что у Мотли.

Арчи улыбнулся.

— Вы знакомы с Леттис и Ронни?

— Они мои кузины, не иначе как в наказание за грехи.

— Ну да? Что ж, я рада, что в такое время у сестер есть человек, который может их поддержать. Как только после убийства Марджори я оправилась от шока, то сразу же подумала о них. Страшно представить, как такое можно пережить, — зверское убийство прямо у тебя под носом.

Мэри Сайз говорила о Леттис и Ронни так, словно те были приставлены к Марджори стражами ее благополучия, подумал Пенроуз. Хотя кто знает — может, она и права.

Тут Мэри, по сути, повторила то, что Арчи недавно услышал от Селии Бэннерман:

— Существование вышедших на свободу женщин теряет смысл, если у них нет стоящей работы, нет возможности содержать самих себя и найти собственный путь в мире, а для бывших заключенных это трудно, особенно для молодых. Хозяева не хотят брать их на работу, а когда берут, другие работники их травят, а полицейские вечно к ним придираются. Извините, я не хотела вас обидеть.

— Вы и не обидели. Я знаю, что такое случается.

— Раньше, пытаясь выйти из этого положения, мы бились головой об стену, а теперь сосредоточились на нескольких прогрессивных компаниях, которые искренне хотят делать добро, и все пошло по-другому: сразу после войны мы устроили на работу около ста пятидесяти бывших заключенных, а в этом году — уже двести пятьдесят. И все благодаря таким людям, как ваши кузины и Селия Бэннерман.

— А какое у вас мнение о клубе? Я никогда бы не подумал, что у вас найдется для него свободное время.

— Вы имеете в виду, для еще одного клаустрофобного женского заведения?

Пенроуз рассмеялся.

— На самом деле у меня, конечно, на это времени нет, хотя должна признаться, что порой так приятно сменить обстановку. К тому же там можно завести важные связи — поэтому я и участвую в их попечительском совете. Некоторые из наших медсестер — выпускницы связанного с клубом колледжа, а многие дамы из нашего Общества содействия заключенным — члены клуба. Цинично говоря, в «Клубе Каудрей» как нельзя лучше вербовать дам, у которых времени и денег хоть отбавляй, и Селия Бэннерман очень в этом способствует — она одна из наших, хоть и перешла в совсем иные сферы. Благотворители от таких комбинаций просто в восторге. К тому же еда там превосходная. — Мэри добродушно улыбнулась. — Хороший обед, скажу я вам, отличное противоядие от тюремного заключения.

— А вы обедали прошлым вечером в клубе?

— Какой очаровательный способ выяснить, есть ли у меня алиби! Нет, я была здесь. Я пришла сюда сразу после примерки — уладить кое-какие неприятности в больничном крыле. Когда кто-то из сотрудников болен, нет ни минуты покоя: все при деле, а в данном случае — при «утке». И мое присутствие здесь многие могут подтвердить.

— А у Марджори были какие-то дела в клубе, помимо подготовки к представлению?

— Насколько мне известно, нет, хотя вчера в обеденный перерыв я на нее там наткнулась: она что-то привезла. Похоже, Марджори чувствовала себя в клубе как рыба в воде. И этой дамочке Тимпсон всыпала по первое число.

— Да? Каким же образом?

— Ну, вы знаете женщин такого сорта: ужасные снобы и терпеть не могут, когда девушки вроде Марджори выходят в люди, — а Марджори явно получала удовольствие от того, что имела ничуть не меньше прав находиться в клубе, чем эта Тимпсон.

— Но никаких мстительных выпадов не было?

— О нет, Марджори вела себя несколько вызывающе, но я ее не виню. На самом деле я ее даже на это подвигла.

— Не знаю, известно вам это или нет, но некоторые члены совета получили довольно неприятные письма.

— Знаю. Я сама такое получила.

— Неужели? Но в списке, который нам дала мисс Бэннерман, вы не значитесь.

— А я о нем никому и не докладывала. Мне, на моей должности, приходит уйма писем — в основном доброжелательные и в основном подписанные, но не все. Как только оно пришло, я его порвала.

— Можно вас спросить, о чем в нем шла речь?

— Конечно. В нем утверждалось, будто меня на эту должность пристроил кто-то из моих приятелей в министерстве внутренних дел.

— А есть ли, по вашему мнению, хоть какая-то вероятность, что Марджори имеет отношение к этим письмам?

— Ни малейшей, — без колебаний ответила Мэри. — По крайней мере к моему письму. Такое вообще не в ее стиле. Если Марджори что-то не устраивало, она тут же прямо об этом говорила. А на министерство внутренних дел ей вообще наплевать.

— А с Люси Питерс Марджори подружилась в тюрьме или они были знакомы до этого?

— Подружились в тюрьме. Люси — человек совсем другого сорта: она жертва, — а Марджори, по крайней мере до сегодняшнего дня, жертвой назвать было никак нельзя.

— А за что сидела Люси?

— За воровство у своего хозяина. Правда, через три месяца ее пребывания в «Холлоуэе» мы обнаружили, что и ее хозяин — вернее, его сын — тоже кое-что у нее украл. С правовой точки зрения это, конечно, не оправдание, но Люси умом не блистала, а с ее чувствительностью ни тюрьма, ни беременность ей были не по силам. Когда же приходится иметь дело одновременно и с тем и с другим, катастрофа почти неизбежна, поэтому я и попросила Марджори за ней присмотреть.

— И Марджори с радостью согласилась?

— О да. Наверное, мне и просить не надо было: Марджори мгновенно замечала беззащитных.

Пенроуз тут же подумал: чью-то беззащитность Марджори явно переоценила, и кончилось это трагически, — но высказывать вслух данную мысль не стал.

— А вы говорили с Люси? — спросила мисс Сайз.

— Нет. Когда мы приехали в клуб, ее уже отпустили домой.

— Возможно, она даже еще не знает, что Марджори убита.

— Мы поговорим с Люси, как только она вернется на работу сегодня вечером, и я позабочусь, чтобы к ней отнеслись с сочувствием: сержант сказал, что вы о ней тревожились.

— Конечно, ведь Люси с Марджори были близкими подругами. И пожалуйста, скажите ей, что она может прийти ко мне в любое время.

— Обязательно скажу. А как вы думаете, Марджори стала бы покрывать Люси?

— Скорее всего да. А почему вы спрашиваете?

— В клубе обнаружено воровство. Одна из пропаж найдена у Марджори.

— Что это было?

— Серебряная рамка для фотографии.

— А на фотографии?

— Что-что?

— А что было на этой фотографии?

— Женщина с маленьким ребенком.

— В этом-то и суть кражи. Ценность рамки для Люси не имела значения. Она все еще горюет о своем сыне — отдав ребенка, никак не может избавиться от горечи и боли. Эти чувства вовсе не та скорбь, что переживают по ушедшим из жизни. Тут нет определенности и нет никаких ритуалов вроде похорон, с которых начинается исцеление. Если женщина отдает ребенка на воспитание, то уже больше не имеет права ничего о нем знать, и для большинства эта неопределенность невыносима. Люси очень страдала и, судя по всему, продолжает страдать. А Марджори, конечно, встала бы на ее защиту.

«Неудивительно, что рукопись Джозефины ее так расстроила», — подумал Пенроуз.

— А как в тюрьме проходит процедура усыновления? Матерей поощряют отдавать своих детей на воспитание?

— Нет, это решают исключительно они сами. Дети рождаются в больничном крыле, где за матерями внимательно ухаживают перед родами и существенно помогают после родов. Когда же они выходят из тюрьмы, им дается новый комплект одежды для ребенка. Вещей этих, наверное, не так и много, но все же какая-то помощь.

— А если мать решает отдать ребенка на воспитание?

— Тогда мы все устраиваем для нее, и как можно безболезненней. В этом нам помогают благотворители, а за благополучием заключенной поручается следить надзирательницам.

«До чего же все изменилось с тех времен, когда отдавали на воспитание Лиззи Сэч, — подумал Пенроуз. — Если бы тридцать лет назад поведение Селии Бэннерман считалось общепринятым, а помощь и поддержка матери-заключенной была бы такой же открытой и продуманной, как сейчас, то по крайней мере одной трагедии, возможно, удалось бы избежать».

— Похоже, в роли надзирательницы мисс Бэннерман шла впереди своего времени, — сказал он, но не успела мисс Сайз ему ответить, как раздался стук в дверь.

— Я вам не помешаю? — спросила Джозефина.

— Нисколько, — ответил Пенроуз. — Мы уже заканчиваем.

— Сесилия показала все, что вам необходимо было увидеть? — осведомилась Мэри Сайз, предлагая Джозефине сесть, и, внимательно вглядевшись в ее лицо, с сочувствием добавила: — Когда видишь подобное в первый раз, становится не по себе.

— Это верно, но из того, что мне рассказала Сесилия, ясно: тридцать лет назад все было намного хуже. Сесилия — замечательный гид. Все ваши сотрудники, так же как она, приветствуют перемены?

— О нет! Я как раз собиралась сказать инспектору Пенроузу, что некоторые из наших ветеранов до сих пор привержены к прежним порядкам и считают, что женщин здесь не наказывают, а устраивают им отпуск. Но молодые сотрудницы, поступившие на работу недавно, гораздо восприимчивее к переменам, и по мере того как старожилы уходят на пенсию, мнение молодых становится все весомее. Главное, чтобы у этих молодых сотрудниц хватило терпения дождаться повышения в должности. Никогда не могла понять это правило, но нам не разрешают увольнять сотрудников за некомпетентность.

— Увы, такое заведено не только в тюрьме, — с грустной улыбкой сказал Пенроуз. — Представляю, как тяжело было в свое время работать мисс Бэннерман в такой жесткой системе.

— Это уж точно. Большинство надзирательниц ее поколения по-прежнему считают, что я безбожно балую заключенных, но если бы Селия вернулась сюда на работу, то обнаружила бы, что теперь таких, как она, большинство. Я бы взяла ее сейчас не раздумывая, но, к сожалению, Селия прекрасно справляется и со своей теперешней работой.

— Вы явно восхищаетесь ею, однако она мне сказала, что всегда считала себя непригодной для работы в тюрьме, потому что слишком близко принимала все к сердцу, — заметил инспектор.

Джозефина с удивлением посмотрела на него, а Мэри Сайз только улыбнулась.

— Из того, что мне известно, я бы не сказала, что она оказалась непригодной. В тюрьме столько искалеченных жизней и разбитых надежд: так было тридцать лет назад, так и сегодня. Насколько я понимаю, единственным ее недостатком являлось то, что она сосредоточивалась на отдельных индивидуумах, а не на системе в целом. Я думаю, то, что ей не удавалось отстраниться, ранило гораздо больше ее саму, чем ее подопечных. — Мисс Сайз обернулась к Джозефине: — Я знаю, что вы беседовали с Селией о «Холлоуэе», но, как я уже вам сказала, она не была типичной надзирательницей тех времен. Если вы действительно хотите описать прежнюю тюрьму, вам надо поговорить с одной экстремальной личностью — Этель Стьюк.

— А она разве не умерла?

— Этель?

— Да, Селия сказала мне, что она погибла в войну во время налета цеппелинов.

— Поверьте мне: если бы Этель подверглась налету цеппелинов, им было бы несдобровать. Этель — это стихия. Когда я сюда пришла, она все еще работала, хотя вскоре уволилась. Насколько мне известно, Этель в полном здравии и живет в Саффолке: у нас в картотеке есть ее адрес. Селия, наверное, имела в виду кого-то другого: для присмотра за осужденными на казнь было назначено три команды надзирательниц, по два человека в каждой.

— А у вас хранится личное дело Селии Бэннерман? — спросил Пенроуз.

— У нас хранятся документы со времен, когда тюрьма стала женской, так что, полагаю, ее личное дело где-то в архиве. Можно спросить, почему оно вас интересует?

— Селия Бэннерман для нас главное связующее звено в деле Сэч, и я подумал: вдруг в ее личном деле упомянуты люди, которые смогут нам помочь?

— Подождите минуту, и я узнаю. — Мэри подняла телефонную трубку. — Смитерс? Будьте добры, поднимитесь ко мне в гостиную. — Ее просьба была немедленно исполнена. — Это следователь, инспектор Пенроуз. Проведите его в офис и поищите ему личное дело Селии Бэннерман. Она здесь работала надзирательницей в тысяча девятьсот втором году. И дайте ему, пожалуйста, адрес Этель Стьюк.

Пенроуз забрал со стола приготовленные для него папки.

— Как только разберусь с ними, сразу же верну.

— Хорошо. Вы не возражаете, если мы с мисс Тэй поговорим еще с минуту-другую? Я ее не задержу — я знаю, что вы торопитесь.

Пенроуз посмотрел на Джозефину, та кивнула.

— Увидимся внизу. Спасибо за встречу, мисс Сайз. Я вам премного благодарен.

— Пожалуйста, мистер Пенроуз. Хотя не знаю, была ли я хоть чем-то полезной.

— Помимо всего прочего, вы помогли мне понять, что происходит после того, как я завершаю свою работу. Порой мы не до конца понимаем последствия наших поступков.

Он вышел, и Мэри Сайз повернулась к Джозефине:

— А теперь, мисс Тэй…

— Пожалуйста, называйте меня Джозефиной. Но можно мне вас сначала о чем-то спросить?

— Конечно.

— О Марте Фокс. Как она здесь приживалась?

Мэри Сайз явно не ожидала подобного вопроса, но, к ее чести, удержалась от соблазна ответить на него собственным вопросом.

— Я думаю, то, что она приспособилась к этой жизни, — чудо, — тихо произнесла Мэри. — Я знакомлюсь с новопоступившими заключенными в течение первых часов, и за Марту мне поначалу было страшно. И это неудивительно после всего, что она перенесла: тяжелое, жестокое замужество, потеря детей при ужасающих обстоятельствах и неожиданные открытия, смириться с которыми просто невозможно. Не думаю, что хоть когда-нибудь я встречалась с человеком, настолько опустошенным. Чувство вины, самоупреки и отчаяние — со всем этим я сталкивалась не раз, и в каждом отдельном случае я знаю, как помочь с ними справиться. Но опустошенность и полное безразличие к своему будущему — с этим иметь дело гораздо труднее. И в таком состоянии Марта находилась довольно долго. Она отказывалась встречаться с посетителями, и все письма возвращала непрочитанными. Да вы, наверное, и сами об этом знаете.

Джозефина кивнула.

— Так что же изменилось? И вообще, изменилось ли?

— Да, постепенно изменилось. И на то было две причины. Как ни странно, первой причиной стал наш сад. В нем она, похоже, обрела покой — пустота сменилась покоем. И еще Марта начала писать. Не знаю, о чем она писала, но, по-моему, в конце концов работа вернула ей рассудок.

— А теперь? Что значит для человека выход на свободу?

— Вы именно из-за этого сюда приехали? Понять, через что она прошла?

— Скорее узнать, через что она прошла. Сомневаюсь, что смогу хоть когда-нибудь это понять. Но мне хотелось бы знать, в чем она нуждается сейчас.

— Ей нужна не та помощь, которую может оказать Общество содействия заключенным, — это уж несомненно. Я, Джозефина, не психолог, но я бы сказала, что Марте нужно что-то или кто-то, на кого можно положиться. Ей нужно то, что у нее не вытащат из-под носа. Ей нужно что-то надежное. — На столе у Мэри зазвонил телефон. — Мы сейчас спустимся, — сказала она в трубку. — Вас, Джозефина, ждут у ворот. Не буду приставать к вам с тюремными реформами: похоже, что у вас намечается собственный проект по реабилитации, — но продумайте все хорошенько, и если вам надо будет со мной поговорить — о чем бы то ни было, — вы знаете, как меня найти. А в следующий раз в клубе мы с вами выпьем по рюмочке.

— А в понедельник увидимся на гала-представлении.

— Разумеется. Хотя из-за того, что Селия пригласила Ноэла и Герти, я собиралась его бойкотировать. Похоже, мне для моих благотворительных сборов придется поднатужиться. Может, вы замолвите кому-нибудь за меня словечко?

Джозефина улыбнулась:

— Что ж, попробую.

— Отлично. И если вы сочтете это удобным, передайте, пожалуйста, от меня привет Марте.


— Думаешь, Селия Бэннерман имела в виду какую-то другую надзирательницу? — спросил Арчи, когда они застряли в пробке на Кэмден-роуд.

— О нет. Уверена, что она сказала «Этель Стьюк» — я такого имени придумать не могла.

— И это говорит женщина, придумавшая Рэя Маркейбла.

Джозефина рассмеялась:

— Ну, тут совсем другое дело. В детективных романах нелепые имена вполне допустимы и даже приветствуются. Но Селия, наверное, ошиблась — нелегко быть в курсе новостей из тюрьмы, уйдя оттуда. Тебе дали адрес Этель Стьюк?

— Да, я, может, и сам им воспользуюсь, если зайду в тупик с Норой Эдвардс. Куда ты сейчас направляешься? Назад в клуб?

— Наверное, — сказала Джозефина и подумала, что не прочь была бы уехать ночным поездом в Инвернесс. — У тебя, конечно, нет времени выпить со мной по рюмочке?

— Боюсь, что нет. Мне надо вернуться в Ярд — надеюсь, что Эдвардс уже там.

— Знаешь, Нора Эдвардс меня поражает. По-моему, во всем этом деле она самая занимательная фигура. Наверное, даже бесполезно спрашивать, можно ли мне присутствовать при допросе.

— Абсолютно бесполезно.

— А Билл бы мне позволил.

— Поэтому он до сих пор и ходит в сержантах.

— Ты думаешь, именно она убила Марджори?

Арчи задумался над ответом, хотя последнее время именно вокруг этого и вертелись все его мысли.

— Разумеется, подозрение главным образом падает на нее: мотив — налицо, алиби отсутствует, и метод убийства подходящий для той ревности, что она испытывала к дочери. Да и ее реакция на сообщение об убийстве была весьма странной.

— Но ты в этом не уверен?

— В глубине души — нет. Однако обещаю: если окажется, что она не имеет отношения к убийству, я попрошу ее согласия с тобой встретиться. Ты уверена, что хочешь, чтобы я тебя подвез в «Клуб Каудрей», а не в какое-нибудь более дружелюбное место?

— Там не так уж и плохо, и твои кузины, наверное, еще не ушли. А если их нет, я могу пойти посмотреть какой-нибудь фильм. Да и за Джеральдин нужен глаз да глаз.

— А может, тебе больше хочется поехать на Холи-плейс?

Джозефина с испугом посмотрела на Арчи:

— Как тебе удалось прочитать обратный адрес?

— Я его не читал, просто узнал почерк Марты. Она мне тоже прислала письмецо через несколько недель после того, как вышла на свободу. Слава Богу, намного короче твоего. Письмо оказалось благодарственным, но, судя по твоему выражению лица после обхода тюрьмы, вряд ли меня было за что благодарить.

— Не знаю, не знаю. Она являлась сообщницей в убийстве, и то, что ты для нее сделал, бесценно.

— Это было только справедливо. Марта никого не убивала, и, насколько я понимаю, всю жизнь ее нагло использовали — кто только мог.

— И все-таки она усложнила расследование, да и я тебе не особенно помогла.

— Джозефина, месть не входит в мои рабочие обязанности.

Она уставилась в окно, чувствуя облегчение от того, что Арчи заговорил о Марте, но при этом не совсем понимая, о чем именно ему стоит рассказать.

— А почему ты не сказал мне, что получил письмо от Марты?

— Потому что решил: она свяжется и с тобой тоже, а если не свяжется, то нет никакого смысла ворошить прошлое. — Арчи подъехал к Кэмден-тауну и, не обращая никакого внимания на гудевшую позади него машину, с некоторым беспокойством посмотрел на Джозефину. — Так что: Холи-плейс или «Клуб Каудрей»?

— «Клуб Каудрей», — поспешно ответила Джозефина. — К разговору с Мартой я еще не готова.

Джозефина Тэй (без названия) Черновик № 1

Тюрьма «Холлоуэй», среда, 14 января 1903 года

За день до начала суда Амелия Сэч сидела в камере и ждала новостей о судьбе другой женщины. В тюрьме только и говорили, что о суде над Элеонор Вейл, но у Амелии имелась более серьезная причина, чем у кого бы то ни было, ждать вердикта по данному делу. Обвинения в адрес обеих женщин не слишком отличались друг от друга, и Амелия полагала, что приговор Вейл даст ей хотя бы представление о том, к чему ей следует готовиться.

Не то от холода, не то от ожидания Амелию без конца пробирала дрожь. В середине зимы тюремная одежда состояла из хлопчатобумажного балахона, тонкого жилета, пожелтевших от времени панталон и колючих черных шерстяных чулок с дырами величиной с кулак. Амелия понятия не имела, есть ли у этой жалкой формы летний вариант или она была рассчитана на все времена года, и теперь молила Бога, чтобы дал ей возможность убедиться в том или ином самой. Два месяца назад Амелия не поверила бы, что бесчеловечные условия «Холлоуэя» окажутся для нее меньшим из двух зол, но при одной мысли о дочери готова была хвататься за любую соломинку — только бы выжить. От каменного пола под ногами тоже веяло холодом, но это отвлекало Амелию от боли, пронзавшей ее всякий раз, когда она думала о том, что следующее Рождество Лиззи проведет без нее — как, возможно, и все последующие. Она тосковала по дочери еще больше, чем по утерянной свободе. Печаль об утраченном ребенке и тихий плач матери в ночи — неизбежные атрибуты избранного ею ремесла — уже давно отпечатались в ее сердце, но только сейчас эти невыносимые муки Амелии впервые приходилось испытывать самой.

С той минуты, как Амелия очутилась в «Холлоуэе», самым главным для нее стала забота о будущем Лиззи, и ей не составило особого труда сообразить, кого именно здесь можно выбрать в союзники. Селия Бэннерман была моложе большинства работников тюрьмы и, прослужив совсем недолго, еще не успела впитать в себя присущий этому заведению цинизм и не научилась скрывать свой ужас при виде того, как обращались с заключенными. Амелия, едва с ней столкнувшись, поняла, что ее сочувствие при случае можно будет обратить себе на пользу. Поначалу она подумала, не предложить ли Селии денег, чтобы та позаботилась о Лиззи, но тут же сообразила, что с женщиной, чья уязвимость состоит именно в желании делать добро, следует вести себя по-другому. Если понадобится, этой слабостью можно будет воспользоваться, и хотя Амелия почти убедила себя, что приговор окажется оправдательным, ее все же утешала мысль о том, что в случае чего Лиззи не останется исключительно на попечении своего отца.

Наступала ночь, но Амелия была слишком возбуждена, чтобы даже подумать о сне, не говоря уж о том, что на деревянных нарах почти невозможно уснуть. Она не первый день сражалась с простудой. Синяя дерюжная накидка, которую положено было надевать на прогулку, у воротника лоснилась от жира, оставленного носившими ее прежде заключенными, и Амелия, готовая скорее дрожать от холода в мокрой накидке, чем надеть сухую, но грязную, терла и терла ее в воде, пока руки не потрескались и не стали кровоточить. Она попросила какой-нибудь мази — смягчить кожу и унять раздражение, — но Стьюк лишь рассмеялась ей в лицо. А вот Бэннерман подсказала ей отличное средство — жирная пенка на какао, и теперь Амелия каждый вечер соскребала ее на тарелку и смазывала ею руки. Уж чего-чего, а жира в «Холлоуэе» оказалось хоть отбавляй. Его тонкой пленкой покрыто было все, до чего Амелия дотрагивалась, и порой ей начинало казаться, что этот жир сошел с ее собственных рук.

Ну уж по крайней мере завтра на суд она имеет право прийти в обычной одежде. Правда, за последние семь недель ее женственность методично и вполне успешно из нее выкорчевывали, и Амелия предвидела, что и эта одежда не сделает ее привлекательнее. Она представляла, как ужасно будут выглядеть ее волосы, за которыми уже столько времени не было ухода — судя по перхоти на воротнике, кожа на голове высохла донельзя, — а в резком свете зала суда ее лицо покажется особенно бледным и болезненным. То, что она похудела, неудивительно, но гораздо существеннее, что, низведенная до состояния ничтожества и окруженная ничтожествами, Амелия потеряла к себе всякое уважение. Какое впечатление произведет она на присяжных заседателей, если будет выглядеть так же мерзко, как себя чувствует? До этой минуты отсутствие в камере зеркала казалось ей знаком милосердия, но завтра, чтобы прилично выглядеть, ей понадобится вся помощь, на какую только можно рассчитывать.

В коридоре послышался шум, и Амелия вскочила и принялась колотить в дверь. Дверь отворилась, и она с облегчением увидела Селию Бэннерман.

— Ну? — требовательно спросила она. — Какой приговор у Вейл?

— Два года тяжелых принудительных работ. — На губах Селии блуждала улыбка, а может быть, в свете газовой лампы Амелии это померещилось.

Она сразу почувствовала такое облегчение, что чуть не задохнулась от радости. Тяжелых работ… Что может быть тяжелее часов ожидания, когда только и делаешь, что пытаешься угадать свое будущее? Амелия бы с радостью под проливным дождем наполняла углем тележки или таскала вверх по лестнице ведра с кипящей жидкостью, если бы только после всего этого могла снова увидеться с дочерью.

— Спасибо, — едва слышно произнесла она.

— Уже услышала? — Позади Селии возникла Этель Стьюк и, глядя на Амелию, криво усмехнулась.

В темно-синем капоре с болтающимися тесемками и привязанной к поясу гремящей связкой ключей, тюремная надзирательница напомнила Амелии персонаж Диккенса, который хоть и не поспел к Рождеству, но все-таки явился, полный решимости о чем-то ее предупредить.

— Ты, Сэч, не обольщайся. У тебя совсем другая история. Вейл никого не убивала.

— Так же как и я. Присяжные в этом разберутся. — Амелия изо всех сил старалась, чтобы голос не выдал ее сомнений.

Стьюк презрительно расхохоталась.

— Вряд ли. Уж Дарлинг свое дело сделает. Его не зря прозвали висельником. — Стьюк подошла к сидевшей на постели Амелии и, легким движением коснувшись ее шеи, нежно расправила ей воротник. Этот жест мог показаться случайным, но значение его было настолько очевидно, что у Амелии все внутри задрожало. — Что ни говори, а Вейл повезло с прокурором: ох уж он и напортачил! — Стьюк сделала паузу, чтобы удостовериться, что ее слова дошли до сознания Амелии. — Беда в том, что теперь он будет тебя защищать. Спи спокойно, миссис Сэч.

Она выпроводила из камеры Селию Бэннерман, и дверь за ними с грохотом захлопнулась. Шаги их постепенно замирали, и Амелия слышала, как окрики надзирательниц становились все глуше и глуше, пока совсем не стихли. Оставшись наедине со словами Стьюк, Амелия почувствовала, что ей даже страшно вскрикнуть.

ГЛАВА 11

Когда в послеполуденный час Сильвия Тимпсон открыла дверь и на пороге увидела Фоллоуфилда, она сначала взглянула на него с подозрением, а потом с испугом. Оказалось, что в обособленном предместье Уэсткотт-роуд полицейских жалуют ничуть не больше, чем на Кэмпбелл-роуд. Сильвия с непристойной торопливостью ринулась впереди него внутрь небольшого дома и тут же заняла оборонительную позицию, всем своим видом давая понять, что дальше без объяснений она не даст ему ступить ни шагу.

— Я полагала, сержант, что, если у вас есть еще какие-то вопросы насчет этого малоприятного дела, на них можно ответить в клубе. Мне не нравится, когда меня беспокоят в собственном доме.

Фоллоуфилд вежливо улыбнулся:

— Боюсь, миссис Бишоп, что на сей раз это совсем другое малоприятное дело. — Сержант отметил, как она изменилась в лице, когда он обратился к ней по фамилии мужа. — Вчера вечером убили Марджори Бейкер, и мне надо задать вам несколько вопросов.

Какое-то время Сильвия, казалось, пыталась вспомнить, о ком идет речь.

— Работница Мотли? Она приходила в клуб вчера днем в обеденное время. Но какое это имеет отношение ко мне?

— Мы беседуем со всеми, кто видел ее в пятницу. Можно мне на минуту зайти к вам?

— Разумеется. — Она провела его в типичную, явно прозябающую без надобности, гостиную, где его внимание привлекла лишь стоявшая на каминной полке фотография — молодая женщина в форме медсестры на тротуаре перед больницей Сент-Томас. Сильвия перехватила его взгляд и вдруг произнесла с нескрываемой горечью: — Это снято так давно, что я и сама себя не узнаю.

— Вы, миссис Бишоп, были медсестрой? Поэтому вы и попали в «Клуб Каудрей»?

— Вы хотите спросить, как я там оказалась? Я, сержант, рассталась со своей карьерой медсестры потому, что сдуру вышла замуж. А теперь я разбираю почту женщин, которые оказались умнее меня — тех, что сохранили свою независимость, — и женщин, которые титулованы или настолько богаты, что их все это вообще не заботит. До чего занятно оборачивается наша жизнь.

— Вы жалеете, что вышли замуж?

— Я была одной из восторженных девиц, что в войну посвятили себя больным и раненым. Наше супружество оказалось типичным — медсестра и раненый солдат, — таких было тысячи. Мы, молодые женщины, считали, что обязаны воздать этим мальчикам сторицей за то, что им пришлось пережить. Но они и были всего лишь мальчиками, искавшими заботливых женщин. Поначалу эти ребята действительно испытывали к нам благодарность, но благодарность быстро тает.

«Она описывает свою семейную жизнь почти так же, как ее муж», — подумал Фоллоуфилд.

— Но какое все это имеет отношение к Марджори Бейкер?

— Вы ведь вчера дежурили, когда мисс Бейкер заходила в клуб?

— Дежурила. Она принесла мисс Бэннерман пакет от Мотли.

— Сколько времени она там пробыла?

— Кажется, минут пятнадцать.

— А с кем еще она говорила?

— Там была мисс Сайз. Они явно знакомы. — По ее тону нетрудно было догадаться, что именно она думает о реабилитации заключенных. — И там, в вестибюле, леди Эшби, как всегда, выставила себя в самом лучшем свете.

— Каким же образом?

— Она, не стесняясь, сказала, что ждет не дождется своей примерки — если вы понимаете, что я имею в виду. И это, кажется, все… Да, еще Бейкер хотела повидаться с Люси Питерс, и я велела ей подождать на улице, пока у Питерс не начнется обеденный перерыв. У нас не принято, чтобы горничные в вестибюле общались с подружками.

— Так мисс Бейкер поговорила с мисс Питерс?

— Думаю, что да. Я потом видела, как мисс Бейкер ждала Люси в сквере на скамейке.

— И она в здании клуба больше никуда не заходила и больше ни с кем не разговаривала?

— Нет.

— И вчера вы видели ее только в это время?

Сильвия пристально посмотрела на Фоллоуфилда.

— Разумеется, только в это время.

— Тогда еще пару вопросов. Где вы были вчера между девятью вечера и полуночью?

— Здесь.

— И ваш муж может это подтвердить?

Она вдруг расхохоталась, но непонятно было — с презрением или облегчением.

— Ах вот оно что! Марджори Бейкер была одной из пассий моего мужа, верно, сержант? В этом-то все и дело. И пожалуйста, не занимайте оборонительную позицию. Ведь вы, мужчины, что бы ни случилось, друг за друга горой. Наверное, еще одно наследие войны. Что ж, Лайонел на самом деле может подтвердить: мы были дома вдвоем весь вечер. Мы слушали радио, легли спать часов в десять и за весь вечер сказали друг другу примерно по три слова. Вот вам и алиби, за которым вы сюда пришли.

Казалось, что Сильвия едва ли не жалеет, что у нее есть это алиби, и у Фоллоуфилда не было сомнений, что она говорит правду.

— В любом случае, — добавила Сильвия, — Лайонел не убийца. У него на это не хватит пороху.

— По своему роду деятельности вы, миссис Бишоп, имеете дело с множеством людей. Считаете ли вы, что в «Клубе Каудрей» есть кто-то, у кого хватило бы пороху это сделать?

— Думаю, такие там найдутся, и не одна, а несколько. Но я не представляю, чтобы швея, едва выпорхнувшая из «Холлоуэя», хоть у кого-нибудь из них могла вызвать такой прилив энтузиазма. А покопаться в грязи вы, сержант, не пробовали? Может, это кто-то из ее тюремных подружек? Вам неплохо было бы поговорить с Люси Питерс.

— Мы с ней поговорим, миссис Бишоп. А пока вы не могли бы сказать мне, что именно мисс Бейкер вчера оставила в клубе?

— Пакет с образцами материй и два письма — и то и другое для мисс Бэннерман.

— Два письма?

— Да.

— А адреса на конвертах были написаны от руки или напечатаны?

— Оба — написаны от руки, но не одним и тем же человеком. Один из них — весьма залихватским почерком и чернилами; другой — карандашом и самым обыденным почерком.

— Оба конверта прибыли от Мотли вместе с пакетом?

— Думаю, что да.

— Спасибо за помощь, миссис Бишоп. Не смею вас больше задерживать.

Пока она провожала его к двери, Фоллоуфилд успел мельком разглядеть одну из примыкавших к прихожей комнат, которой чета Бишоп явно пользовалась ежедневно. В центре комнаты стоял стол, на нем — пишущая машинка, а рядом с ней лежала пачка бумаги. Ничего больше Билл разглядеть не успел, так как дверь перед ним тут же захлопнулась.

— Симпатичная машинка, — как бы невзначай заметил он. — Много корреспонденции?

— Это моего мужа, — поспешно ответила Сильвия. — Он пользуется ею для работы. До свидания, сержант.


Люси сидела за угловым столиком в «Лайонсе» на Оксфорд-стрит и наблюдала за молоденькой женщиной, которая вынула из коляски малыша и усадила к себе на колени. Непонятно почему, но, куда бы Люси ни пошла, ей всюду попадались дети. Иногда она даже пристраивалась за женщиной с младенцем: а вдруг эта малышка — ее дочь? Обычно ей удавалось убедить себя, что подобное поведение всего лишь естественное желание узнать, что случилось с ее ребенком. Однако порой Люси казалось, что этого знания будет недостаточно: утолить ее неутешную печаль может только одно — она должна снова обнять свою дочь.

Люси никак не могла себе объяснить, почему ей теперь страстно и неуемно хотелось того, чего вначале не хотелось вовсе. Мало позора из-за ареста и заключения в тюрьму, тут еще обнаружилось, что она беременна, и с этой мучительной травмой ей уже было не совладать. Она скрывала новость сколько могла, притворяясь перед всеми, а особенно перед самой собой, что все у нее в порядке. За отрицанием последовал страх. Люси ничего не знала о родах и воспитании детей, посоветоваться ей тоже было не с кем, и потому она, окунувшись в неизбежный в тюрьме тяжелый физический труд, вопреки здравому смыслу надеялась на некое чудо, которое вырвет ее из этой ловушки. Но вскоре ее отношение к ребенку переменилось: оказавшись в полном одиночестве в самый сокрушительный период своей жизни, Люси вдруг стала полагаться на своего будущего младенца как на единственное существо, благодаря которому она чувствовала, что чего-то стоит, на своего единственного друга в жестоком и чуждом мире. Однако чувство это возникло слишком поздно — к тому времени Люси уже согласилась отдать ребенка на воспитание, и начатый процесс оформления нельзя было повернуть вспять. Чем дальше развивалась беременность, тем сильнее становился ее страх, что этот ребенок унаследует от нее лишь одно — неизбывное чувство одиночества.

Люси допила чашку чая, которую мусолила уже больше часа, и принялась сражаться с болью, что охватывала ее всякий раз, когда она начинала думать о неделях, предшествовавших родам. Даже сейчас, восемь месяцев спустя, эти воспоминания всплывали в памяти ярко и беспощадно. В последний месяц перед родами беременных женщин переводили в больничное крыло, но когда наступил ее черед, там не нашлось свободных коек, и Люси оставили в камере, где она день за днем и ночь за ночью, лишенная помощи, в ужасе думала о том, что роды могут начаться, когда вокруг не окажется никого.

Но вот роды благополучно прошли, и ей позволили провести с дочкой двадцать минут. Все эти минуты Люси старательно пыталась запомнить младенческие черты, страстно желая, чтобы окружающие перестали болтать и дали ей возможность впитать в себя как можно больше от этой частички ее существа, которую вот-вот отберут, и сердилась за то, что они крали у нее драгоценные минуты. Ее чувства оказались настолько непривычными, что она никак не могла понять, что с ними делать. Одно запомнилось особенно остро: руки у нее были холодные как лед, и Люси отчаянно пыталась их согреть — ей страшно не хотелось, чтобы это холодное прикосновение осталось у дочери единственным о ней воспоминанием.

Вдруг она услышала, как отворилась дверь, и поняла: пришли за ее ребенком. Люси попыталась сделать вид, будто не понимает, что происходит, отодвинулась на дальний край постели, прижала к себе девочку и повернулась к стене, прикрывая ее своим телом. Но это не помогло. Когда дочь уносили, Люси по какой-то нелепой причине выдавила притворную улыбку, словно ожидая, что этот миг навсегда запечатлится в памяти девочки, точно так же как запечатлелся в ее собственной. Но не успела за младенцем закрыться дверь, как Люси разразилась страшным немым воплем. И вопль этот так никогда и не стих.

Женщина с коляской поднялась, чтобы уйти, и Люси последовала за ней на улицу. Она шла в нескольких шагах позади нее, а когда на Оксфорд-стрит появились яркие рождественские витрины и женщина остановилась перед одной из них, Люси решила не упускать свой шанс. Пока женщина разглядывала витрину, она подошла к коляске, наклонилась и осторожно отвернула одеяльца, чтобы лучше разглядеть младенца. Но Люси недооценила бдительности матери — оторопело уставившись на нее, женщина схватила коляску и поспешила прочь. А Люси, вдруг сообразив, как все это выглядело со стороны, и не в силах никому объяснить, что она всего лишь ищет своего ребенка, кинулась в гущу толпы на Оксфорд-серкус.

Люси проскользнула в «Клуб Каудрей» через вход с Генриетта-плейс в надежде проникнуть в кухню до того, как обнаружат ее опоздание.

— Люси, пожалуйста, задержитесь на минуту. — Селия Бэннерман стояла на резном овальном балконе, примыкавшем к площадке мезонина и обращенном лицом к вестибюлю. — Я хотела бы поговорить с вами до того, как вы начнете работать.


Селия долго, упорно думала о том, что делать, когда Люси вернется вечером на работу, и решила: прежде чем девушка встретится с полицией, ее надо мягко предупредить. У Селии не было сомнений, что воровство в клубе дело рук Люси, и ее за это придется наказать, но она вовсе не хотела раздувать скандал. Девушка была чрезвычайно ранимой и в спокойные времена, а уж на что она решится, услышав о смерти Марджори от полицейского — чужого, равнодушного человека, — предсказать невозможно. Вытряхивать грязное белье на людях Селия была не намерена — под угрозой окажется репутация клуба.

Сквозь широкие прорези в балконе она вгляделась во встревоженное лицо Люси и сразу оборвала ее извинения по поводу опоздания.

— Не волнуйтесь об этом. Поднимитесь ко мне на минуту — ваша вечерняя работа может подождать. Я предупредила миссис Лоуренс, что вы мне сейчас ненадолго понадобитесь.

Мрачность Люси сменилась подозрительностью, и Селия Бэннерман подумала: какое же она обычно производит впечатление на работниц, если они так отзываются даже на проявление доброты? Селия провела девушку по задней лестнице в свою комнату на третьем этаже и предложила сесть. Та осторожно присела на краешек кушетки, и Селия при виде ее робости с трудом сдержала раздражение.

— Люси, мне надо задать вам несколько вопросов. Очень важно, чтобы вы со мной были откровенны, а я обещаю заботиться о вас и впредь.

Люси кивнула.

— Сегодня после полудня сюда приходила полиция и расспрашивала о пропавших недавно в клубе вещах, в частности о серебряной рамке леди Уэстон. Вам что-нибудь об этом известно?

— Только потому, что я сидела за решеткой, сразу надо думать на меня? — сердито проговорила Люси, но в ее вызывающем тоне не было искренности.

— Вы взяли эти вещи?

Люси опустила глаза.

— И другие вещи тоже? Шарф и деньги?

— Да. — Люси подняла глаза, и в них промелькнула паника. — Что же теперь со мной будет, мисс? Мне снова идти в тюрьму?

— Нет, не обязательно. Полиции, конечно, придется об этом сообщить, но если вы будете со мной откровенны, я приложу все усилия, чтобы вам помочь. Скажите мне, почему вы взяли все эти вещи? Ни одна из них не была особенно ценной, для чего же подвергать риску свою свободу?

Люси пожала плечами.

— Мне это, мисс, трудно объяснить. Я и сама-то толком не знаю, почему их взяла, но девочка на той фотографии так была похожа на мою. Я знаю, красть нехорошо, но мне так хотелось иметь что-нибудь напоминающее мою дочь, что-нибудь, что я могла бы сохранить. — Она посмотрела на Селию: Люси отчаянно хотелось, чтобы та ее поняла. — У этих женщин… у них есть дети, у них есть кого любить, а кому-то там досталась моя дочь, и я хотела хоть что-то получить взамен. С ней я чувствовала себя человеком. Она была единственным существом, которое во мне нуждалось, только из-за нее я и думала, что тоже могу для кого-то сделать что-то стоящее.

Люси заплакала, и Селия подошла и села рядом с ней, злясь на себя, что до этой минуты даже не замечала, насколько расстроена была девушка.

— Почему же вы отдали ее, если были к ней так привязаны? — мягко спросила она.

— Мне, мисс, казалось, что у меня просто нет выбора. Все говорили, что так будет лучше, и я поддалась на их уговоры. Наверное, поскольку я уже сидела в тюрьме, мои слова звучат глупо, но меня беспокоило, что обо мне подумают люди и как это скажется на судьбе дочери. Да что говорить, — добавила она, явно пытаясь убедить саму себя, — как я могла позаботиться о маленьком ребенке?

«Действительно, как она могла о нем позаботься?» — подумала Селия.

— А как насчет ее отца? Неужели он не мог помочь хотя бы деньгами?

Люси фыркнула.

— Он не признавал ее за свою дочь. Так ему велела его семья. Его родственники сказали: это лишь ее слово против твоего, а кто поверит преступнице?

— А ваша семья?

— О, моя мать мне тут же поверила. Она заявила, что я дважды опозорила нашу семью и что с тюремным сроком она ничего поделать не может, а вот с ребенком быстро разобралась бы. И мать ничего не рассказала моему отцу. По ее словам, если бы отец обо всем узнал, его бы это прикончило. И он до сих пор не знает, что у него есть внучка. — Люси вытерла слезы тыльной стороной ладони. — Может, и к лучшему. Он всех этих мучений не заслужил.

— И вы тоже.

— Разве? А мать моя считает по-другому. Она говорит, что все эти беды у меня из-за моей собственной слабости, и, наверно, она права. В тюрьме ты делаешь то, что тебе велят, но для меня это не было в новинку. Я так делала всю свою жизнь. Из-за этого у меня и ребенок, из-за этого я и отказалась от ребенка — я слишком слаба, чтобы спорить. Я мечтала, что в последнюю минуту кто-нибудь явится и спасет меня от разлуки с моей дочерью, но что толку мечтать? В тюрьму позвали какую-то женщину, и она все организовала. Она все время торопилась: все скорей и скорей, точно боялась, что я передумаю. Я ненавидела ее за то, что она забирала у меня ребенка, да еще и наживалась на этом.

— Я предполагаю, Люси, что эта женщина просто хотела помочь. Она выполняла свою работу, как и все мы, — делала то, что, по ее понятиям, необходимо. Обвинять посредника проще всего, но это не была ее вина.

— Знаю, знаю. И наказать-то я хотела саму себя. Вы, мисс, наверно, подумаете, что я злодейка, но я чуть ли не хотела, чтобы ребенок мой умер. Так мне, мол, и надо.

Селия знала, что тот, кто сам через это не прошел, не мог ни понять, ни даже представить, какому бесчестью подвергалась незамужняя беременная женщина, и тем не менее слова Люси потрясли ее.

— Но вы ведь на самом деле не думаете, что было бы лучше, если бы ваш ребенок умер?

— Тогда я хотя бы знала, что случилось с дочкой. А теперь я не знаю, хорошо ей живется или плохо, богатая она или бедная, здоровая или больная. Я не знаю, как она выглядит, не знаю, что ей сказали обо мне — если ей вообще хоть что-нибудь сказали. А может быть, мисс, она умерла, и я этого просто не знаю.

Неопределенность, вероятно, одно из самых жестоких мучений, подумала Селия. Во время войны ей встречались женщины, которые, отдав когда-то сыновей на воспитание, каждый день пролистывали газеты, с ужасом думая о том, что их сын погиб в окопах. Подобное занятие было совершенно бесполезным: имен своих детей они не знали, но женщин это, похоже, не заботило, настолько сильно их мучила неизвестность. Люси потеряла дочь, и то, что ее девочка жила с кем-то другим, очевидно, ранило эту несчастную еще больнее. Но Люси пока не знала — а Селия ни за что не решилась бы ей об этом сказать, — что со временем ее мучения только усилятся, а чувство вины и муки совести не только не утихнут, а станут еще острее. И потому Селия лишь молча слушала Люси, догадываясь, что той редко выпадает возможность хоть с кем-то поговорить по душам.

— Ни за что не прощу себя за то, что, когда мы были вместе, я ей почти ничего не сказала. Но я тогда не до конца чувствовала, что это мой ребенок. Я хотя бы должна была потребовать, чтобы мне объяснили, какая его ждет жизнь. Я почитала, что пишет эта женщина — которая живет наверху. Я знаю, что не должна была этого делать, но я просто не могла удержаться. А вдруг то же случилось и с моей дочерью?

В голосе Люси звучало такое отчаяние, что Селия снова мысленно выругалась на Джозефину за то, что она ворошит прошлое.

— Люси, это художественная литература, и все произошло давным-давно. В наши дни такого не бывает — есть законы, и есть организации, следящие за тем, чтобы ничего подобного не случалось. Вы должны поверить в то, что у вашего ребенка все в порядке.

— Вы говорите то же самое, что и все остальные, — презрительно сказала Люси. — Они меня убеждали: забудь об этом и сделай вид, что ничего не случилось. Но они говорили так лишь для того, чтобы я больше не ставила их в неловкое положение. А потом никто не хотел со мной об этом разговаривать, даже Марджори. Я чуть ли не слышала, как они все вздохнули с облегчением: наконец-то жизнь снова вернулась в нормальное русло. Они, видно, не поняли, что моя-то жизнь никогда в него не вернется.

— Вы, Люси, все еще сердитесь?

— Да, я сержусь на них всех. Из-за них все стало еще хуже.

— Почему это хуже?

— Да потому, что они не были ко мне добры. Иногда думаю, что, может, я и не привязалась бы так сильно к моей девочке, если бы люди вокруг меня отнеслись ко мне с большим пониманием и я бы не чувствовала, что я и моя малышка — одни против всего света. Под конец я с ужасом думала о том, что ребенок родится, потому что знала: я его потеряю. Пока он находился во мне, мы были вместе, и никто тут ничего не мог поделать. Если бы я не очутилась в тюрьме, все могло быть по-другому.

— О, Люси, — промолвила Селия и обняла ее, чувствуя, как горничная дрожит от скорби и гнева. — Люди считают, что доброта иногда должна проявляться в виде жестокости. И дело не только в том, что ты сидела в тюрьме, — тебя понять мог лишь тот, кто сам такое пережил. — Селия вспомнила, как она в свое время подумала, что именно в этом и была беда Амелии Сэч: она понимала чувства женщин, которые страстно хотели детей, но не понимала горя тех, кого уговорили отказаться от своих младенцев. Если бы она их понимала, то ни за что бы не отдавала младенцев в руки Уолтерс. — Не надо истязать себя мыслями о том, что могло бы произойти.

— Но это так несправедливо. Когда у моей сестры родился сын, мать, не жалея сил, вязала ему одеяльца, ботиночки… Она все время была в таком радостном возбуждении. А когда у меня родилась дочь, мать ее даже не видела. Что ей стоило хотя бы попытаться меня понять? Что им всем стоило? Мне хотелось орать на них, и даже хуже того. Я хотела, чтобы они все страдали так, как я, хотела преподать им урок: пусть знают, что такое боль.

Селия внимательно посмотрела на Люси, изумленная и встревоженная остротой ее чувств.

— Даже Марджори?

Люси кивнула:

— Даже Марджори — с ее работой, ее будущим и всеми этими людьми вокруг нее. А что есть у меня? Ничего. Порой я ее ненавижу больше всех, потому что у нее столько всяких возможностей. А у меня? Я в клетке даже после того, как меня выпустили. Я теперь не за решеткой тюрьмы, я за решеткой своих мыслей.

В скорби Люси было столько отчаяния, что Селия подумала: оно может привести ее к бедам куда более серьезным, чем воровство невинных сувениров. Селия понимала: придется сказать Пенроузу, что он справедливо подозревал Люси в воровстве, — но надо ли рассказывать инспектору о желании девушки заставить окружающих ее людей страдать? Что он за всем этим увидит и как в результате к ней отнесется? Если полиция заподозрит Люси в убийстве Марджори, вряд ли у девушки хватит ума себя защитить, и нет никаких гарантий, что следователи учтут ее теперешнее состояние после потери дочери. Но неужели Люси действительно может устроить нечто подобное?

— Я знаю, это с моей стороны подло, — продолжала Люси, смутившись из-за своей вспышки гнева и начиная понемногу успокаиваться. — Марджори ни в чем не виновата, и она всегда была добра ко мне. Знаете, в прошлый выходной Марджори забрала меня из города. Купила нам обеим билеты на поезд и, чтобы я немножко взбодрилась, повезла меня к морю.

— Очень мило с ее стороны. Куда же вы поехали?

— Куда-то в Саффолк. Не помню названия этого места — какое-то смешное. Она хотела поговорить с кем-то, кто там жил, и я еще подумала: ну и везет же всем, кто там живет. Я никогда раньше не видела моря — только на открытках. Пока ждала Марджори, я гуляла по берегу и пыталась представить, как там все выглядит круглый год, какое море летом, какое зимой. — Люси улыбнулась своим мыслям, видно, перебирая в памяти впечатления того дня, и Селия молча ждала продолжения рассказа, давая девушке возможность насладиться воспоминаниями до того, как получить известие о смерти Марджори. — Перед тем как вернуться, мы пошли выпить чаю, и словно вся эта мерзость осталась где-то позади. Мы словно не были бывшими заключенными или девчонками, что вечно попадают в беду, — или как там нас еще обзывают. Мы были просто Люси и Марджори, и мы уехали на денек погулять возле моря. Я даже ненадолго забыла о своей малышке — похоже, это проще, когда ты в каком-то другом месте.

— У вас, Люси, таких дней должно быть как можно больше, — мягко сказала Селия. — Жизнь очень коротка. Попытайтесь каждый день все меньше и меньше думать о прошлом. Вам станет легче, поверьте мне.

Люси посмотрела на нее с благодарностью.

— А теперь почему бы вам не спуститься вниз и не принести в гостиную какао, и мы с вами тоже выпьем по чашечке и решим, что именно сказать полиции. Но прежде чем вы поговорите с ними, нам нужно кое о чем побеседовать.

Люси тут же помрачнела.

— Не волнуйтесь: я о вас позабочусь. Идите не мешкая, а то миссис Лоуренс и вас, и меня поджарит на углях, но возвращайтесь как можно скорее. Боюсь, что лифт снова сломан, так что идите по главной лестнице. Не ходите по черной, а то, пока пройдете по всем этим коридорам, какао остынет.

Люси улыбнулась и направилась к двери, а Селия, проводив ее взглядом, с тяжестью на сердце подняла телефонную трубку.


Пенроуз терял всякое терпение с Марией Бейкер — сидевшая напротив него женщина настаивала, чтобы он именно так ее называл. Теперь, вдали от дома, в комнате для допросов, она, как и большинство в подобной ситуации, выглядела весьма неуверенно, но, попав в полицию, сразу же заявила, что ее зовут Мария Бейкер, и отказалась о чем-либо говорить. Единственное, что утвердило Пенроуза в мысли, что он на правильном пути, было мелькнувшее в ее взгляде удивление, когда инспектор впервые упомянул имена Сэч и Эдвардс.

— Миссис Бейкер, у нас есть возможности выяснить ваше настоящее имя и имя вашего мужа, но на это могут уйти дни, а то и недели. Вынудив нас заняться этим делом, вместо того чтобы помочь, вы дадите возможность убийце вашей дочери выиграть время. Неужели вы действительно этого хотите?

Но ответа по-прежнему не последовало. Она уставилась на разделявший их стол с таким видом, будто не слышала ни единого сказанного им слова.

Пенроуз бросил взгляд на Фоллоуфилда и решил, что пора менять тактику. До сих пор он намеренно избегал упоминания хоть каких-то подробностей смерти Марджори: если она убила свою дочь, то рано или поздно себя выдаст, и ему не хотелось выкладывать перед ней все, что ему известно; если же Бейкер не имела к убийству никакого отношения, то эти подробности были не для ушей матери. Но пока он ничего не добился ни призывами к здравому смыслу, ни твердостью, и, судя по всему, единственным средством воздействия оставалось потрясение.

— Марджори убили, затолкав ей в рот стекло, которым она подавилась — резко проговорил Пенроуз. — Убийца одурманил ее каким-то веществом и, когда она уже не могла сопротивляться, принялся издеваться над ней самым страшным образом. Пока Марджори еще была в сознании, убийца взял иглу длиной четыре дюйма и сшил ей вместе губы, чтобы стекло и рвота пошли ей прямо в легкие. — Женщина зажала руками уши, но Пенроуз продолжал не останавливаясь. Он делал это с отвращением, но, добившись от нее наконец какой-то реакции, был полон решимости воспользоваться достигнутым преимуществом. — Игла рвала Марджори кожу и уродовала губы. Она испытывала такую боль, какую даже трудно себе вообразить. Но убийце этого показалось недостаточно, и он заставил Марджори во время ее мучений смотреть на себя в зеркало. Смерть вашей дочери была медленной, страшной и унизительной, и тот, кто убил Марджори, должен за это ответить. — В своем рассказе Пенроуз раз за разом повторял имя Марджори, чтобы пробиться сквозь невероятную отчужденность, с которой Мария Бейкер держалась с той самой минуты, как узнала о смерти дочери, и, похоже, ему это удалось. Она заплакала, чем Пенроуз не преминул воспользоваться. — Я думаю, что ваш муж рассказал Марджори о своем прошлом либо специально, либо будучи пьяным. И еще я думаю: вы узнали, что тайна вышла наружу, и ужаснулись тому, что позор, от которого вы столько лет скрывались, мог вас вот-вот снова настигнуть.

— Нет, Марджори ничего об этом не знала! — гневно воскликнула она. — Если бы знала, то ни за что не стала бы молчать.

— Но в этом-то вся и беда, верно, миссис Бейкер? Марджори надо было заставить молчать, и вы постарались, чтобы так оно и случилось. А когда туда заявился ваш муж, у вас появилась отличная возможность заткнуть рот им обоим.

— Нет! — заорала она, вскочив с места и со всего маху стукнув рукой по столу. — Я вовсе не это имела в виду. Марджори не знала, кто мы такие.

— Могу я счесть ваши слова за позволение называть вас теперь «миссис Сэч»?

— Называйте меня как, черт подери, вздумается! Но я не убивала свою дочь.

Мария Бейкер теперь почти вплотную приблизилась к Пенроузу, и он, ощущая на своем лице ее дыхание, с трудом удержался, чтобы не отвести лицо куда-нибудь в сторону.

— Но сердечной любви вы друг к другу не испытывали, верно же?

— Ну и что? При такой-то жизни — счастливая семья? В каком, Господи, мире вы живете? Пройдитесь по улице вроде нашей, и любящих матерей и дочек сосчитаете на пальцах одной руки. Но между этим и тем, что вы мне сейчас рассказали, большая разница. Я никому не смогла бы такое сделать. И Марджори я такого не делала.

— А как насчет вашего мужа? Могли бы вы столкнуть его с лестницы?

— Он не был моим мужем. Я за него замуж не выходила. Он никогда мне не предлагал. Он всю жизнь любил Амелию.

Пенроуз с изумлением подумал: как могла эта женщина терпеть такую жизнь с человеком, который ее не любил? Но инспектор не собирался ее об этом спрашивать — зачем снова давать ей повод посмеяться над его наивностью?

— Но вы Нора Эдвардс?

Она кивнула.

— Так вот, мисс Эдвардс, я дам вам несколько минут прийти в себя, а потом попрошу ответить на мои вопросы честно и, насколько возможно, подробно. Если вам что-нибудь понадобится, позовите констебля — он дежурит за дверью.

По правде говоря, Пенроузу самому надо было перевести дух. Он закрыл за собой дверь и прислонился к косяку.

— Отличная работа, сэр, — сказал Фоллоуфилд. — Я уж думал, она так и будет молчать.

— Но какой ценой я этого добился? Знаете, Билл, я нашу работу порой просто ненавижу. Если она невиновна, ей не следовало знать подробности убийства.

— У вас не было выбора. А вы думаете, она виновна?

— Не знаю. Но почему-то в этом сомневаюсь. Наверное, не хочется верить, что мать способна такое сотворить с собственным ребенком. — Он горько усмехнулся. — Но возможно, я все еще живу в мире иллюзий. Дадим ей минут пять, а потом снова зайдем к ней. А сейчас бы я выпил чашку кофе.

Фоллоуфилд тут же исчез и вскоре вернулся с двумя кружками кофе и листом бумаги.

— В приемной для вас, сэр, лежала записка — звонила мисс Бэннерман. Люси Питерс вернулась в клуб, и мисс Бэннерман за ней присматривает.

— Бедная девочка, да поможет ей Бог. Однако это хорошая новость. Закончим с мисс Эдвардс и сразу поедем в клуб. Раз Люси под таким присмотром, она уже никуда не денется.


Селия стояла на верхней ступеньке лестницы и ждала возвращения Люси с чашками какао. В это вечернее время в клубе всегда было тихо, особенно по субботам, когда почти все его члены уходили либо в театры, либо в рестораны, и она наслаждалась покоем этого старинного дома, таким покоем, каким, очевидно, в нем наслаждалась жившая когда-то здесь семья. Селия знала, что этот покой будет скоро нарушен: она исполнила свой долг — позвонила инспектору Пенроузу, и он вот-вот приедет побеседовать с Люси. Мисс Бэннерман надеялась, что поступает правильно.

Снизу послышались голоса, показались Джозефина и сестры Мотли. Селия приветливо с ними поздоровалась.

— Надеюсь, что после такого ужасного дня хотя бы ваш вечер был мирным.

— Далеко не мирным, — усмехнулась Джозефина. — Мы объехали все Шотландское высокогорье и наблюдали перестрелку в лондонском «Палладиуме».

— Мы ходили смотреть новый фильм Хичкока, — пояснила Леттис. — Безумно занятный.

— Я, правда, не уверена, что исполнение Пегги роли плотоядной жены фермера можно счесть блистательным, — сказала Ронни, а затем продолжила с ужасным шотландским акцентом: — «Если бы вы только видели Сокихолл-стрит со всеми ее прелестными магазинчиками». Лидия, когда увидит этот фильм, умрет со смеху.

— А мне показалось, что она хорошо сыграла. Правда, Джозефина?

— Совсем неплохо для того, чья нога ни разу в жизни не ступала севернее Кэмдена. Но я думаю, если бы сейчас Лидию пригласили сниматься в кино, она с радостью согласилась бы и на роль фермера. Так что я бы советовала об этом фильме при ней даже не упоминать.

Селия проводила их по коридору до самой гостиной.

— Чувствуйте себя как дома. Сейчас сюда принесут горячее какао.

— К черту горячее какао! — скривившись, сказала Ронни. — После бодрящего шотландского воздуха мне нужно нечто покрепче.

Селия рассмеялась:

— Тогда рассаживайтесь, и я для вас что-нибудь закажу. Всем по стаканчику бренди?

— Замечательно! И спасибо, что предоставили нам комнату для работы. Честно говоря, просто не представляю, что бы мы без вас делали.

— Глупости. Это я должна вас благодарить за то, что вы делаете для клуба, — особенно после случившегося несчастья. Я знаю, что значит нести ответственность за своих работников, а Марджори, судя по всему, была для студии Мотли просто находкой.

— Что верно, то верно, и найти ей замену будет весьма нелегко, — сказала Леттис. — Но мы полны решимости сделать все возможное для успеха гала-представления хотя бы для того, чтобы почтить память Марджори.

Леттис и Ронни уселись в кресла возле окна, а Джозефина задержалась на минуту у двери.

— Я очень расстроена тем, что произошло сегодня, — сказала она Селии. — И чувствую себя виноватой за вашу перепалку с Джеральдин. Вы уже пришли в себя?

— Разумеется, — произнесла та уверенным тоном, хотя на самом деле вовсе не была в этом уверена. — Джозефина, пожалуйста, не думайте больше об этом. Наслаждайтесь компанией своих друзей, а я позднее тоже выпью с вами по рюмочке.


Селия, вернувшись к лестнице, наблюдала, как Люси сосредоточенно поднимается наверх с огромным подносом, уставленным чашками с какао, изо всех сил стараясь не пролить ни капли жидкости себе на ноги. Такого рода сцена в тюрьме, возможно, казалась совершенно обыденной, но в «Клубе Каудрей» выглядела не слишком пристойно. Поднос был тяжелый, нести его было неудобно, и Селия ободряюще улыбнулась Люси.

— Осторожнее, милочка. Смотрите не обожгитесь. — И, подождав, пока Люси оставалось всего несколько ступеней до конца лестницы, она добавила: — Между прочим, я забыла сказать вам: эту маленькую дрянь Марджори убили.

Увидев растерянность и ужас в глазах девушки, Селия поняла, что преимущество теперь явно на ее стороне. Люси потеряла всякую бдительность, а Селия, дотянувшись ногой до края подноса, толкнула его изо всей силы. Ее расчет оказался верным. Люси, потеряв равновесие, упала навзничь на ступени, и горячая жидкость с подноса облила ее с головы до пояса. Какао из опрокинутых чашек залило все вокруг, и сладкая жидкость точно новым слоем кожи облепила лицо и шею Люси, прожигая ей тело и заливая глаза. Девушка, неуклюже приземлившись на площадке лестницы рядом со свалившимся туда же подносом, к ужасу Селии, оставалась в сознании, и тут раздался дикий, нечеловеческий крик, вопль животного, молящего о смерти, пронзительный крик, возвещавший о мучительной физической пытке — пытке, которая прежде раздирала ей только душу.

Минута-другая, и на лестнице соберется толпа. Селия кинулась к девушке и с удивлением и ужасом обнаружила, что, хотя тело ее извивалось в агонии, она все еще сражалась за жизнь. Селия поняла, что у нее осталось всего несколько секунд завершить задуманное, и ее охватила паника. Руки Бэннерман машинально потянулись к покрасневшей и уже покрытой волдырями шее Люси, но она вовремя себя остановила. Все должно выглядеть как несчастный случай. И тогда Селия, чтобы приглушить крики Люси, схватила ее за волосы и со всего маху ударила головой о каменную стену вдоль ступеней. От удара изящные настенные росписи покрылись пятнами какао, но девушка наконец-то замолкла, и Селия, потянувшись проверить ее пульс, вдруг обнаружила, что у нее самой руки обожжены брызгами какао.

Люси все еще была жива, но жизнь в ней едва теплилась, и Селия знала, что не пройдет и нескольких часов, как ожоги сделают свое дело и девушка умрет, так и не придя в сознание. Паника понемногу отступила, мысли прояснились, и Селия, потянувшись к ноге Люси, развязала ей шнурок. Позади нее послышались торопливые шаги из вестибюля и гостиной, и она, уверенная, что любая помощь теперь бесполезна, обернулась и закричала, чтобы немедленно кого-то позвали из колледжа медсестер.


— Что случилось после казни Амелии Сэч? — спросил Пенроуз. — Куда вы уехали?

— Поначалу мы без конца переезжали — Килберн, Стокуэлл, Ист-Энд, — но люди откуда-то узнавали, кто мы такие или по крайней мере кто такой Джейкоб. Похоже, все вокруг знали про этот суд, и над Джейкобом издевались, будто он был во всем виноват. Ему угрожали на улицах, выпихивали его с работы, за какую бы он ни брался. Иногда даже подбрасывали нам в дом детскую одежду и старые газеты. Однажды возвращаемся мы из таверны, а на крыльце у нас тряпичная кукла с петлей на шее. И все из-за того, что эта стерва не ценила, что имела, — ей всего было мало. С годами люди про нас забыли и перекинулись на других несчастных выродков. Жизнь наша стала полегче, но она уже была порченая.

— А какое участие во всем этом деле принимал Джейкоб?

— Никакого, — поспешно ответила Мария. — Он, конечно, знал, что происходит, — не дурак был. Но, как я уже сказала, Джейкоб любил Амелию. Когда он увидел, что не может ее остановить, то просто устранился. Большинство мужчин не спустили бы ей этого, заставили бы делать то, что они велят, поставили бы ее на место, но Джейкоб был не такой. Он всю свою ненависть повернул на себя самого. Иногда я думаю, что Джейкоб и меня-то взял себе в наказание — второсортную замену тому, что он потерял.

— Почему же вы с ним остались?

— А какой у меня, вы думаете, был выбор? Мне было девятнадцать, я была незамужняя и с незаконнорожденным ребенком на руках — из тех дурочек, благодаря которым процветали такие, как Амелия Сэч. А скоро он меня еще и оседлал — наградил целым выводком, чтоб никуда от него не делась.

Нора Эдвардс говорила обо всем этом презрительным тоном, но вдруг неожиданно смягчилась.

— Ничего тут не попишешь — прошли годы, прежде чем я разобралась, что к чему. Пока ты молода, что ты во всем этом понимаешь? Тем, что случилось в Финчли, мы с ним были повязаны, будь то в радости или в печали. — Она горько рассмеялась. — И скорее в болезни, чем в здравии.[18] Я-то думала, что люблю его.

— Поэтому вы и дали такие уничтожающие показания против его жены?

Она бросила на него злобный взгляд, но промолчала.

— И конечно, то, что вы сказали о Джейкобе, относится и к вам, мисс Эдвардс? Вы ведь тоже не были глупы. Вы наверняка знали, каким образом Амелия Сэч зарабатывает деньги.

— За какое же преступление, инспектор, вы собираетесь меня притянуть к суду?

Ее вопрос был, конечно, справедливым, но Пенроуз не сдавался.

— Я не собираюсь притягивать вас к суду, мисс Эдвардс. Я лишь пытаюсь разобраться в том, что тогда произошло, и понять, имеют ли события тех лет отношение к нашему расследованию. Марджори о чем-то узнала, из-за чего ее и убили. Нам рассказали, что сведения эти она получила от своего отца, сама их проверила и убедилась, что они правдивы. Поэтому вполне естественно предположить, что тайна, которая подвергла ее опасности, каким-то образом связана с прошлым вашей семьи, и, по-моему, вы — единственный человек, для которого сейчас важно эту тайну сохранить.

Пенроуз умолк, и мисс Эдвардс дерзко на него уставилась, но не произнесла ни слова.

— Вы говорите, что невиновны, поэтому теперь мне нужно заново рассмотреть все факты, чтобы понять, кто еще мог убить Марджори, дабы тайна не вышла наружу. Дочь Джейкоба Лиззи… Ее ведь взяла на воспитание какая-то чета из Сассекса?

Она пожала плечами:

— Я не знаю, кто они были такие. Все сделали в такой спешке, да и Джейкоб хотел начать новую жизнь и потому знать не желал никаких подробностей. Все это организовала какая-то надзирательница.

— Та же самая надзирательница, что пришла к вам во время войны сказать, что Лиззи умерла.

— Лиззи умерла?!

Эдвардс, казалось, была не только потрясена этим известием, но и расстроена, и Пенроуза поразило, как по-разному она отнеслась к известиям о смерти Лиззи и смерти Марджори.

— Вы же знаете об этом, — сказал он, немного сбитый столку. — Селия Бэннерман рассказала вам о смерти Лиззи, когда вы жили в Эссексе.

— Я не понимаю, о чем вы говорите. Нам никто ничего о Лиззи не рассказывал с тех пор, как ее у нас забрали.

— Она, наверное, сказала об этом Джейкобу, а он это от вас скрыл.

— Зачем ему было такое скрывать? Я говорю вам: Бэннерман никогда к нам не приходила. И потом, мы во время войны в Эссексе не жили.

Возвращаясь мысленно к разговору с Бэннерман, Пенроуз вспомнил, что это он сам упомянул Эссекс, а Селия его не поправила. Может, она не расслышала или не сочла это существенным. Но так или иначе, непонятно было, что выигрывала от такой лжи Нора Эдвардс.

— А когда вы переехали в Эссекс?

— В январе девятнадцатого, когда Джейкоб вышел из Пентонвилльской тюрьмы.[19] Он отсидел там четыре года за дебоширство, что очень удачно совпало с войной. Для сражений Джейкоб был уже староват, но положение в стране выглядело отчаянным, так что он решил действовать наверняка.

«Спутать Пентонвилльскую тюрьму с Эссексом невозможно, — подумал Пенроуз, — но для чего Бэннерман лгать, тоже непонятно. Рассказала она отцу Лиззи о смерти его дочери или нет, особого значения в общем-то не имело, разве что для ее совести».

— А вы можете вспомнить кого-нибудь еще, кто знал историю вашей семьи?

— Нет, не помню. Из опыта скажу: стоило людям узнать про нас, как они тут же швыряли нам это в лицо. Так что я бы уж их знала.

— А ваш первый ребенок? Что с ней случилось?

— С ним, — поправила инспектора Эдвардс.

И Пенроузу стало неловко — он напрочь забыл, что в рукописи Джозефины не все соответствовало действительности.

— Я не знаю. Джейкоб заставил меня отдать его на воспитание. Он сказал: «Мы начнем новую жизнь».

Говорила ли Эдвардс всю правду или нет, но Пенроуз теперь понимал, почему она так ожесточена. Ей пришлось отстаивать своего мальчика под натиском Сэч и Уолтерс и подвергаться остракизму в качестве незамужней матери — и все это для того, чтобы в конце концов бросить ребенка из-за эгоизма теперь уже другого мужчины. Может быть, именно поэтому ее отношения с детьми были такими напряженными? — подумалось ему. Дети напоминали ей о ребенке, от которого ей пришлось отказаться.

Арчи уже собрался задать следующий вопрос, как в дверь постучали.

— Простите, сэр, что прерываю, — взволнованно произнес Уодинэм, — но вам срочно звонят. О Люси Питерс.

— Не так, черт побери, это важно, — раздраженно сказал Пенроуз. — Сержант Фоллоуфилд мне уже передал сообщение о ней полчаса назад.

— Нет, сэр, это уже другое. С ней случилось какое-то несчастье на лестнице, и неясно, выживет она или нет.

ГЛАВА 12

К тому времени как Пенроуз и Фоллоуфилд прибыли в «Клуб Каудрей», Люси уже поместили в одну из лечебных комнат на втором этаже. Не ожидая приглашения, они прошли через вестибюль к лестнице в холле. Две горничные не покладая рук безуспешно старались привести в порядок лестницу, но следов несчастного случая оставалось еще столько, что Пенроузу нетрудно было догадаться о серьезности ожогов.

— Вели им прекратить уборку, пока мы не установим, что именно здесь произошло, — негромко попросил он Фоллоуфилда, — а комнату Питерс запри на ключ. Потом сними показания у всех, кто был поблизости, когда Люси упала. Я пойду узнать, как она. — Арчи повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился и добавил: — Если мои кузины и мисс Тэй здесь, пожалуйста, Билл, удостоверьтесь, что с ними все в порядке, хорошо? Ронни и Леттис только не хватало нового шока.

В приемной его уже ждала медсестра, чтобы провести в колледж.

— Разве не следовало отвезти мисс Питерс сразу в больницу? — спросил он, следуя за ней по короткому коридору, мимо столовой и вверх по другой лестнице, менее внушительной, но не менее элегантной.

Новое здание, в котором располагался колледж, было тщательно спланировано, чтобы соответствовать старому, с которым его соединили. Архитектор достиг своей цели с таким изяществом, что посетитель переходил из одного дома в другой, порой этого даже не сознавая.

Сопровождавшая Пенроуза медсестра одарила его самой что ни на есть оптимистической улыбкой.

— Лучшего ухода, чем здесь, просто нигде не найти. Человека с такими травмами, как у этой девушки, следует перемещать как можно меньше. И чем скорее начать лечение ожогов, тем больше у нее надежды на поправку.

— И у вас есть нужное помещение и оборудование?

— О да. Конечно, у нас тут все без особого размаха, но колледж экипирован по высшему разряду, и такой концентрации специалистов нет нигде больше в стране. Я имею в виду медсестер с добротными практическими знаниями, и это именно то, что в данном случае нужно. Мы не делаем серьезных операций, но промывать раны, предотвращать инфекцию, наблюдать за состоянием кровообращения и облегчать боли, насколько возможно, — в этом здесь каждый мастак, и к тому же у нас налажены контакты с местными больницами. За девушкой будет постоянно наблюдать врач, и он же будет руководить ее лечением. Не думайте, пожалуйста, инспектор, что я пытаюсь преуменьшить случившееся несчастье, но если бы я вдруг так обожглась, то предпочла бы, чтобы меня лечили здесь, а не где-то в другом месте.

— Насколько серьезны ее травмы?

— Чрезвычайно серьезны. Но мисс Шарп сама вам все объяснит. Подождите, пожалуйста, за дверью. Я скажу ей, что вы пришли.

Оставшись один в длинном, со сводчатыми потолками коридоре, Пенроуз через стеклянную дверь заглянул в комнату и увидел на больничной койке Люси Питерс. Ее увечья были скрыты матерчатым навесом, натянутым над верхней частью тела и предохранявшим кожу от прикосновения простыни и одеяла для того, чтобы ожоговые раны были защищены и в то же время подвержены воздействию воздуха. Рядом с ее кроватью стояли три медсестры, на одной из них — очевидно, мисс Шарп — была форма старшей медсестры. Селии Бэннерман поблизости не оказалось.

Пенроуз с уважением наблюдал, как мисс Шарп спокойно приподняла простыню, чтобы осмотреть тело Люси, и тут же прошептала какие-то указания одной из стоявших рядом с ней женщин. Потом она вышла к инспектору и, не произнеся ни слова, жестом указала на уголок в конце коридора, меблированный в виде гостиной — с обитыми гобеленовой тканью креслами и книжным шкафом в стиле «шератон». Когда она заговорила, речь ее была столь же экономной, как и жесты.

— Чем помогу помочь, инспектор? — спросила она с певучим йоркширским акцентом.

— Я собирался прийти сюда сегодня вечером поговорить с Люси Питерс по поводу убийства Марджори Бейкер, — начал Пенроуз, радуясь, что их беседа вряд ли будет перемежаться ненужными формальностями. — Но события, похоже, меня опередили. В каком состоянии мисс Питерс?

— В критическом. При падении она удивительным образом избежала серьезных травм — за исключением удара головой, — но на ее лице, шее и груди обширные, глубокие ожоги, особенно на груди, где какао пропитало одежду и находилось в более продолжительном контакте с кожей. Мы промыли раны, вскрыли ожоговые пузыри и срезали лохмотья кожи, но девушка все еще в состоянии шока и ее кровяное давление на критически низком уровне. Ближайшие два часа — самые важные, но даже если она переживет их, состоянию ее по-прежнему будет грозить опасность вторичного шока, анемии, инфекции. Боюсь, что в настоящее время я не могу вам гарантировать ничего, кроме хорошего ухода.

Не было никакого смысла ходить вокруг да около.

— При самых благоприятных обстоятельствах, когда бы я смог с ней поговорить?

— Не в ближайшее время. Если Люси придет в сознание — я подчеркиваю: если, — то все равно не будет в состоянии давать показания полиции. Один лишь стресс, вызванный подобным разговором, может ее убить, и я ни в коем случае этого не позволю. Кроме всего прочего, у нее обширные ожоги на губах и языке, и из-за них говорить ей будет очень болезненно, а может быть, и просто невозможно.

— Вы могли бы рассказать мне, что случилось?

— Меня при этом не было, но, насколько мне известно, Люси несла по лестнице поднос с горячей жидкостью, споткнулась и упала. Я вообще не понимаю, как такое могло произойти. Управление «Клубом Каудрей» целиком и полностью в руках Селии Бэннерман, и если вы не прочь узнать у нее, какого черта она допускает подобного сорта происшествия, я за это руками и ногами. У моих девочек на работе и так дел по горло — почему они должны тратить свое время на несчастные случаи, которых, при здравом подходе, вполне можно избежать?!

В этом взрыве возмущения Пенроуз почувствовал неприязнь, похоже, зародившуюся задолго до происшествия с Люси.

— А где сейчас мисс Бэннерман?

— Ей обрабатывают ее собственные раны.

— То есть?..

— Небольшие ожоги на руках — она заполучила их, когда пыталась помочь девушке. Я ей посоветовала после этого пойти к себе в комнату и отдохнуть — она сама была в шоке.

— Мисс Бэннерман первая прибыла на место происшествия?

— Насколько я понимаю, через несколько секунд. Хорошо, что это оказалась она, — тот, у кого нет медицинского опыта, мог не помочь, а только навредить. Селия уже годами занимается административной работой, но практические навыки никогда не забываются.

— Мне надо поговорить с ней, как только она освободится, но у вас есть время ответить мне еще на несколько вопросов? Я не стал бы вас задерживать, если бы не считал, что это важно.

Мириам Шарп кивнула.

— Вы знали Марджори Бейкер?

— Я встречала ее раз или два. Этот чертов цирк в понедельник вечером мне просто навязали. Была бы моя воля, я бы его вообще не затевала, но, поскольку он состоится в честь возглавляемого мною колледжа, я чувствую себя обязанной принять в нем участие. Так вот, я встречала мисс Бейкер в модном ателье. Она помогала с примерками. Вы ведь не хотите сказать, что Люси Питерс подозревается в ее убийстве?

— Вам это кажется невероятным?

— Если по-честному, инспектор, мне это кажется ужасным. Я уверена, что вы знаете о недавних постыдных событиях в «Клубе Каудрей», расследуемых полицией, и события эти, несомненно, отразятся на репутации нашего колледжа. Если же вы мне теперь скажете, что одна из работниц клуба подозревается в убийстве, мне, пожалуй, лучше сразу же подавать в отставку. Нашим двум организациям надлежит заботиться о больных и о профессиональных нуждах тех, кто за ними ухаживает. Мы призваны продлевать жизнь, а не отбирать ее.

Пенроуз подумал о Сэч, Уолтерс и им подобных: интересно, как, по мнению мисс Шарп, вписываются в ее профессию их преступления?

— Но ведь мисс Питерс не медсестра.

— Стоит появиться заголовку «В главном клубе медсестер арестована убийца», и никому до этого уже не будет дела. Но вы не ответили на мой вопрос: она подозреваемая? Я имею право знать, сколько позора обрушится на нас из-за Селии Бэннерман, хотя бы для того чтобы как-то ограничить нанесенный ею ущерб.

Антагонизм между ними снова был налицо, но Пенроузу показал