Book: Хорошо быть тихоней



Хорошо быть тихоней
Хорошо быть тихоней

Стивен Чбоски

Хорошо быть тихоней

От переводчиков

Дорогой читатель!

Перед Вами перевод скандального произведения Стивена Чбоски «Хорошо быть тихоней» (также известный, как «Трудности жизни изгоя»). Книга вышла в 1999 году и завоевала огромную любовь читателей, а также вошла в список самых скандальных книг Америки. Спустя 12 лет было принято решение об экранизации, режиссёром которой стал сам автор, а главные роли исполнили Логан Лерман (Чарли), Эмма Уотсон (Сэм), Эзра Миллер (Патрик) и Нина Добрев (сестра Чарли).

Действие романа разворачивается в Питтсбурге (Пенсильвания) в 1991–1992 годах. Одинокий 15-летний парень начинает писать письма незнакомому человеку, представляясь как «Чарли», так как не хочет быть узнанным. Он рассказывает о перипетиях своей жизни, встрече с новыми друзьями и первой любви. Каждое письмо наполнено глубокими переживаниями и сомнениями, знакомыми каждому подростку.

Мы вдохновились самым известным произведением Стивена Чбоски и посчитали необходимым перевести его на русский язык. Искренне надеемся на то, что Вы оцените наш труд и сможете по-настоящему насладиться этой книгой — так же, как и мы.

Данный перевод является проектом группы Miss Emma Watson ( http://vk.com/missemmawatson) и сайта http://p-wallflower.ru/. Мы просим не размещать его на посторонних ресурсах без уведомления переводчиков.

Также отмечаем то, что книга содержит ненормативную лексику и затрагивает такие темы, как подростковый секс, наркотики, гомосексуализм и суицид, и не рекомендована лицам младше 16 лет.

С уважением, переводчики и редакторы:

Мария Тарасова

Эли Градовская

Марина Чулкова

Анастасия Колодий

Анастасия Ятсан

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

25 августа 1991

Дорогой друг,


Я пишу тебе, потому что одна девушка сказала, что ты слушаешь и понимаешь, и не пытался переспать с ней на той вечеринке, хотя у тебя и была такая возможность. Пожалуйста, не старайся выяснить, кто она такая, потому что тогда ты сможешь выяснить, кто такой я, а я действительно не хочу, чтобы ты это сделал. Я буду давать людям другие или похожие имена; я не хочу, чтобы ты меня нашёл. Я не написал обратный адрес по той же причине. Я не имею в виду ничего плохого, честное слово.

Мне просто нужно знать, что кто-то там слушает и понимает, и не пытается переспать с человеком, даже если у него есть такая возможность. Мне нужно знать, что такие люди существуют.

Я надеюсь, ты надёжный друг, потому что другие видят тебя именно таким. По крайней мере, это то, что я слышал.

Такова моя жизнь. Чтобы ты знал, я чувствую себя одновременно и весёлым, и грустным, не понимаю, как такое возможно. Я стараюсь думать о своей семье как о том, что заставляет меня идти вперёд, особенно после того как прошлой весной мой друг Майкл перестал ходить в школу. Мы услышали голос мистера Бона из громкоговорителя:

— Мальчики и девочки, я с прискорбием сообщаю вам, что один из наших студентов ушёл из жизни. Мы устроим поминки в честь Майкла Добсона во время собрания в эту пятницу.

Я не знаю, как новости путешествуют по школе, но очень часто они оказываются правдой. Может быть, это было в столовой. Трудно вспомнить. Но Дэйв в нелепых очках сказал нам, что Майкл покончил жизнь самоубийством. Его мама играла в бридж с одним из соседей Майкла, и они услышали звук выстрела.

Я, правда, не помню многого из того, что произошло после объявления, кроме того, что мой старший брат пришёл в офис средней школы мистера Бона и сказал, чтобы я перестал плакать. Затем он положил руку мне на плечо и попросил меня успокоиться к тому времени, когда вернётся отец. Мы отправились есть картошку фри в Макдональдс, и брат научил меня играть в пинбол. Он даже пошутил, что из-за меня пропустил последние уроки, и спросил, не хочу ли я помочь ему в работе над своей машиной. Думаю, я и правда, был ужасно подавленным, потому что прежде он никогда не позволял мне работать с ней.

На школьном собрании попросили сказать несколько слов тех ребят, кто действительно любил Майкла. Я думаю, учителя боялись, что некоторые из нас будут пытаться убить себя или что-то вроде этого, потому что они выглядели очень напряжёнными и не спускали с нас глаз.

Бриджит, у которой не в порядке с психикой, сказала, что иногда сама думала о самоубийстве, когда по телевизору шла реклама. Она была искренней, и это озадачило специалистов. Карл, к которому все дружелюбно относились, сказал, что это очень грустно; он не может покончить с собой, так как это грех.

Так специалист прошёл всю группу, и, наконец, дошла очередь и до меня.

— Что ты думаешь, Чарли?

Это было странно; я никогда не встречал этого человека, он был специалистом и знал, как меня зовут, хотя я не любил светить своим именем.

— Ну, я думаю, что Майкл был хорошим парнем, и я не понимаю, почему он это сделал. Не знаю, что на самом деле беспокоит меня, но это действительно грустно…

Я только что перечитал эту запись, здесь она звучит совсем не так. Особенно в таком состоянии; тогда я всё время плакал, плакал без остановки.

Психолог сказал, что подозревал, что у Майкла «не все дома», и поэтому люди вокруг не воспринимали его как собеседника. Это может быть одной из причин, по которым Майкл решил покончить с собой.

Тогда я начал кричать на консультанта, ведь Майкл общался со мной. И я заплакал ещё сильнее. Он попытался меня успокоить, сказав, что имел в виду взрослых: учителей или консультантов. Но это не сработало, и, в конце концов, мой брат приехал на своей машине, чтобы забрать меня.

В конце учебного года учителя относились ко мне иначе, некоторые из них завышали мои оценки, хотя я не становился умнее. Сказать по правде, я думаю, что заставил их всех переживать.

Похороны Майкла были странными, потому что его отец не плакал. А спустя три месяца он ушёл от мамы Майкла. По словам Дэйва, это случилось в обеденное время. Иногда я думаю об этом. Интересно, что происходило в доме Майкла во время обеда и телевизионных шоу? Майкл никогда не оставлял записок, потому что его родители не так беспокоились о нём. Может быть, это связано с личными проблемами Майкла. Хотел бы я знать, это могло бы изменить всю ситуацию. А теперь уже ничего не поделаешь.

Но что действительно заставляет меня задуматься, так это есть ли у меня личные проблемы; но я думаю, что многим другим приходится куда хуже, чем мне. Например, когда первый парень моей сестры начал встречаться с другой, она проплакала все выходные напролёт.

Мой папа говорил:

— Есть люди, которым приходится гораздо хуже.

Моя мама была спокойной. Месяц спустя моя сестра встретила другого парня, и всё снова наладилось. И мой папа продолжал работать. Брат проводил вечера, занимаясь своей машиной. До тех пор пока не уехал в колледж в начале лета. Он играет в футбол за команду университета Пенсильвании, и ему нужно целое лето, для того чтобы тренироваться и улучшать свои навыки.

Я не думаю, что в нашей семье есть «любимчик». Нас трое, я самый младший, а мой брат — самый старший. Он очень хороший футболист и любит свою машину. Моя сестра очень красивая, ею интересуются мальчики, она меня старше, а скоро и я буду совсем как она, и меня будут оставлять одного.

Моя мама много плачет во время телевизионных программ, а папа упорно работает; он честный человек. Моя тётя Хелен говорила, что это из-за кризиса среднего возраста. Мне потребовалось некоторое время, чтобы понять, что она имеет в виду; ему недавно исполнилось сорок, но ничего не изменилось.

Тётя Хелен была моим самым любимым человеком во всём мире. Она была сестрой моей мамы. Когда тётя была ещё совсем юной, она давала мне читать книги. Мой отец говорил, что они слишком тяжёлые для меня, но я любил их, тогда он просто пожимал плечами и разрешал мне их читать. Тётя Хелен жила с нашей семьёй в течение последних нескольких лет, потому что с ней произошло что-то нехорошее. Никто не рассказывал мне, что случилось, хотя я всегда хотел это знать.

Когда мне было около семи лет, я перестал спрашивать об этом, потому что когда я спрашивал, тётя начинала плакать. Именно тогда мой отец ударил меня, сказав:

— Ты задел чувства тёти Хелен!

Я не хотел, чтобы она и дальше плакала, потому и перестал спрашивать. Тётя сказала отцу, чтобы он больше меня не бил, но папа сказал, что это его дом, и что он может делать в нём всё, что захочет. Поэтому мама была тихая, такими были и мы с братом и сестрой.

Я не помню, что случилось, но я стал очень сильно плакать, и через некоторое время родители пришли в мою комнату. Мама выпила несколько бокалов белого вина и рассказала мне, что случилось с её сестрой. Некоторым людям на самом деле приходится хуже, чем мне, это действительно так.

Наверное, я пойду спать. Сейчас очень поздно. Я не знаю, почему я написал так много сегодня. Я написал это письмо, потому что с завтрашнего дня иду в старшую школу и очень переживаю по этому поводу.


С любовью, Чарли.


7 сентября 1991

Дорогой друг,


Я не люблю старшую школу. Кафетерий здесь называется «Пищевой центр», и это странно. В моём классе по углублённому изучению английского есть одна девушка, Сьюзен. В средней школе со Сьюзен было очень весело. Она любила смотреть фильмы, а её брат Фрэнк записывал ей на кассеты отличную музыку, которую она давала нам слушать. Но летом ей сняли брекеты, она стала выше, похорошела, у неё появилась грудь. Теперь она по-дурацки ведёт себя в коридорах, особенно если рядом мальчики. Как по мне, это довольно грустно, ведь Сьюзен больше не выглядит такой счастливой. Если честно, ей не нравится признавать, что она с нами в одном классе, и она больше не здоровается со мной, когда мы сталкиваемся в коридорах.

На собрании руководителей по поводу Майкла Сьюзен сказала, что он как-то назвал её самой красивой девочкой в мире, даже с брекетами. А ещё предложил ей «быть с ним», что в любой школе имеет очень большое значение. В старшей школе это называют «встречаться». Они целовались, болтали о кино, и она ужасно по нему скучала, ведь он был её лучшим другом. Это забавно, ведь обычно в моей школе девочки не дружили с мальчиками. Но Майкл и Сьюзен были лучшими друзьями. Как мы: я с тётей Хелен. То есть, «я и тётя Хелен». Я выучил это не так давно. И ещё согласование знаков препинания.

Я почти никогда не высовываюсь, похоже, меня замечает только один парень по имени Шон. Он подождал меня после физкультуры и сказал, что «проучит» меня, — засунет головой в унитаз и спустит воду, чтобы туда затянуло мои волосы. Похоже, он был чем-то огорчён, и я спросил его об этом. Он взбесился и стал меня лупить, а я начал делать то, чему учил меня брат. Мой брат отлично дерётся.

— Меть в колени, горло и глаза.

Что я и сделал. Шону, правда, было больно. Потом я расплакался. И сестре пришлось уйти с занятий, чтобы отвезти меня домой. Меня вызвали в кабинет мистера Смолла, но я не получил наказания, потому что один парень рассказал мистеру Смоллу правду о нашей драке.

— Шон начал первый. Это была самозащита.

Всё так и было. Только не понимаю, почему Шон хотел меня ударить. Я ничего ему не сделал. Я невысокого роста, это да. Думаю, Шон не знал, что я умею драться. Если честно, я мог бы врезать ему ещё сильнее. Может, и стоило. Я подумал, что мне, возможно, и придётся это сделать, если Шон начнёт приставать к тому парню, рассказавшему мистеру Смоллу правду, но он не стал. Так что этот случай забылся.

Некоторые странно поглядывают на меня в коридорах, потому что я не украшаю свой шкафчик, а ещё потому, что я побил Шона и сам от этого расплакался. Думаю, я довольно эмоциональный.

Мне очень одиноко, ведь моя сестра старшая в семье, а значит, занята своими делами. А брат занят, потому что играет в футбол за команду университета Пенсильвании. Он был в спортивном лагере, и тренер сказал ему, что он второй игрок в команде, а если начнёт разбираться в стратегии, то станет лучшим. Отец надеется, что он станет профессионалом и будет играть за «Питтсбургских Сталеваров». А мама рада тому, что он получил бюджетное место в колледже, ведь сестра в футбол не играет, а денег на обучение обоих не хватило бы. Поэтому она хочет, чтобы я усердно работал и получил стипендию на обучение.

Этим я и буду заниматься, пока не подружусь с кем-нибудь. Я надеялся, что парень, сказавший правду о драке, станет моим другом, но, думаю, он просто совершил хороший поступок.


С любовью, Чарли.


11 сентября 1991

Дорогой друг,


Сейчас у меня почти нет свободного времени, а всё из-за заданий, которые нам даёт наш новый учитель по английскому. Он заставляет нас читать разнообразные книги, и, если честно, они мне по душе. Я полюбил чтение. Кстати, недавно он задал нам прочитать произведение «Убить пересмешника». Если ты не читал эту книгу, то могу с уверенностью тебе её посоветовать, — она действительно очень интересная и захватывающая. Учитель задал нам прочитать лишь несколько глав к следующему уроку, но я не понимаю, как так можно читать книги. Я уже дошёл до середины.

В любом случае, я пишу тебе лишь из-за того, что совсем недавно увидел по телевизору своего брата. На самом деле я не увлекаюсь спортом, но это не тот случай. Мама расплакалась, папа приобнял её, положив свою руку на её плечо. А сестра лишь улыбалась — ей было непривычно видеть таким своего брата, с которым она ещё недавно дралась при любом удобном случае.

Но моего брата и вправду показали по ящику. Это единственная радость для меня за две недели учёбы в старшей школе. Я ужасно по нему скучаю, и это может показаться довольно странным со стороны. Мы не особо общались друг с другом, когда он был дома. Да мы и до сих пор нечасто разговариваем, чего тут скрывать.

Я бы хотел рассказать о своём брате больше, о его позиции в игре. Но, как я уже говорил раньше, я хочу оставаться неизвестным для тебя. Надеюсь, ты поймёшь.


С любовью, Чарли.


16 сентября 1991

Дорогой друг,


Я наконец дочитал «Убить пересмешника». Теперь эта моя любимая книга всех времён и народов. Но я всегда считаю последнюю прочитанную книгу наилучшей, пока не возьмусь за что-то новое. Учитель по английскому попросил меня называть его Биллом вне класса, а через некоторое время дал ещё одну книгу для чтения. Он говорит, что у меня «талант» к чтению и пониманию языка. Ещё он хотел бы, чтобы я написал эссе по произведению «Убить пересмешника».

Я поделился этим со своей мамой, и она спросила, почему Билл не посоветовал мне просто стать второкурсником или третьекурсником с углублённым английским. Я ответил ей, что Билл мне рассказывал, что в основном там те же самые занятия, но с более сложными книгами, и это всё равно бы мне не помогло. Мама сказала, что она не уверена и хочет поговорить с ним в день открытых дверей. Затем она попросила меня помочь с посудой, что я и сделал.

Если честно, то я не люблю готовить. Мне нравится есть, а потом облизывать свои пальцы, чтобы не пользоваться лишний раз салфетками. Но сестра говорит, что это вредно для окружающей среды. Моя сестра — участник клуба «День Земли» в средней школе, где она и общается с другими ребятами. Все они хорошо относятся к ней, и я, в самом деле, не понимаю почему. Может быть, потому что она симпатичная? Но она точно что-то значит для этих парней.

Один из них — достаточно самоуверенный тип. Я не скажу тебе, как его зовут. Но расскажу о нём всё. У него приятные на вид волосы и достаточно длинные для того, чтобы завязывать их в хвост. Я думаю, что он возненавидит свою причёску, когда будет вспоминать о молодых годах. Он сам записывал моей сестре разные, но довольно странные сборники. Одним из них был альбом «Осенние листья». В нём было очень много песен группы The Smiths. Он даже обложку для диска сам нарисовал! После того как фильм, который он взял напрокат, закончился, и он ушёл, сестра дала мне запись.

— Ты не хочешь послушать этот альбом, Чарли?

Я взял кассету, хоть и не хотел слушать эти песни. А позже поймал себя на мысли, что сделал это только из-за неё. Но запись я действительно прослушал. И она мне понравилась. Там есть одна песня, она называется «Asleep». Послушай её как-нибудь, хорошо? Я рассказал своей сестре об этой композиции. А уже через неделю она поблагодарила меня. За что? Просто при встрече тот парень спросил её о сборнике, и она проговорилась, что мне понравилась песня «Asleep». Кажется, он был тронут моим выбором. Он понял, насколько я ценю свою сестру. Надеюсь, это означает, что из меня со временем выйдет неплохой бойфренд.

Кажется, я немного отошёл от темы. Так вот, Билл говорит мне, что я должен продолжать писать, потому что я пишу так же, как общаюсь в жизни. Думаю, это и послужило причиной выбора такой книги. Вот почему он хочет, чтобы я написал эссе именно по произведению «Убить пересмешника».

Тот парень, которому нравится моя сестра, с уважением относится к нашим родителям. Именно поэтому мама так любит его, а отец считает приятным молодым человеком. Думаю, именно поэтому моя сестра относится к нему так, как относится.



Этим вечером она с омерзением вспоминала, как, когда ему было пятнадцать, он не дал отпор классному хулигану. Если честно, я смотрел фильм, который он взял в прокате, так что не особенно прислушивался к их спору. Они всё время спорят, так что я подумал, что фильм поможет мне от них отдохнуть. Хотя это не сработало, потому что это была вторая часть серии.

Так или иначе, после долгих объятий на протяжении первых четырёх сцен фильма, которые в общей сложности длились минут десять, он начал плакать. Причём очень сильно. И в тот момент, когда я обернулся, я увидел сестру. Она показывала на меня.

— Даже Чарли смог дать отпор хулигану. Сам видишь.

В мгновение он весь покраснел. И посмотрел на меня. Он взбесился так, что дал ей пощёчину. Наверное, это было очень больно. Я просто застыл на месте и до последнего не мог поверить в то, что у него рука поднялась сделать это. Бить кого-то вовсе не в его стиле. Он казался обычным парнем, который в свободное время записывает песни и сам рисует обложки для сборников, пока не перестал рыдать и не ударил мою сестру.

Но самое странное в этом то, что она никак не отреагировала. Она просто молча смотрела на него. Это было очень, очень странно. Она сходит с ума, даже когда видит, что ты ешь не ту разновидность тунца. А тут её ударил парень, и она ничего не сказала. Она словно стала более приятной и ласковой. Потом она попросила меня уйти, что я, собственно, и сделал. Позже, когда тот парень ушёл, сестра сказала, что они долгое время «встречались», и поэтому она не хочет, чтобы о происшедшем узнали мама с папой. Наверное, он всё-таки дал отпор тому хулигану. Думаю, в этом есть смысл.

На прошлых выходных моя сестра проводила с ним очень много времени. И они смеялись гораздо больше, чем обычно. В пятницу вечером, читая очередную книгу, я почувствовал себя уставшим и решил вместо этого просто посмотреть телевизор. И, когда я открыл дверь, ведущую в подвал, то увидел их вдвоём абсолютно голыми.

Он был на ней, а её ноги были раскинуты по обе стороны дивана. Увидев меня, она закричала.

- Пошёл вон, извращенец!

И я ушёл. А на следующий день мы всей семьёй смотрели игру моего брата по телевизору. Позже сестра пригласила того парня снова. Я даже не могу с уверенностью сказать, во сколько он ушёл той ночью. Они шли, держась за руки, и вели себя так, будто ничего не произошло. И он сказал, что до присоединения моего брата к команде она не была такой сильной, за что папа поблагодарил его. А когда тот ушёл, отец сказал, что он прекрасный молодой человек, который уже в состоянии позаботиться о себе. Мама спокойно отнеслась к нему, а сестра лишь посмотрела на меня, чтобы убедиться в том, что я ничего им не расскажу. Чего я, собственно, и не сделал.

— Да, он милый.

Это всё, что моя сестра сказала тогда. Я ещё долго наблюдал за тем парнем: как он делает домашнюю работу, а мысленно раздевает её. Я видел их, когда они сидели на футбольном матче, держась за руки; тогда матч их вовсе не интересовал. Видел, как его полоскало в кустах на какой-то вечеринке. И видел, как она всё ему прощает.

И я расстраивался из-за них обоих.


С любовью, Чарли.


18 сентября 1991

Дорогой друг,


Я ещё не говорил тебе, что хожу на уроки труда, правда? Так вот, я на них хожу, и это мой любимый предмет после углублённого изучения английского с Биллом. Прошлой ночью я написал эссе по роману «Убить пересмешника» и сегодня утром сдал работу Биллу. Мы обсудим её завтра, во время обеда.

Одного парня в нашем классе зовут Никак. Я не шучу. Его имя — Никак, и он весёлый. Никак получил такое имя в средней школе, когда ребята дразнили его. Я думаю, что сейчас он из старших. Ребята стали звать его Патти, хотя его настоящее имя — Патрик. Он сказал им:

— Слушайте, вы либо зовёте меня Патриком, либо вообще никак.

И они стали звать его Никак. Эта кличка прицепилась к нему. Он был новичком в этом районе и школе, потому что его папа женился на другой женщине родом отсюда.

Я думаю, что уже понятно, почему его называют Никак. Я не люблю долго объяснять очевидные вещи — это раздражает меня и нарушает ход мыслей. Надеюсь, тебе не покажется трудным воспринимать мой рассказ. Если будут какие-то сложные моменты, я объясню.

На трудах Никак очень забавно изображал нашего учителя, мистера Каллахана. Он даже нарисовал себе бакенбарды фломастером. Приколист. Когда мистер Каллахан застал его за этим занятием у шлифовального станка, он искренне рассмеялся, ведь Никак делал это не с издёвкой или насмешкой, ничего подобного. Это просто было забавно. Мне жаль, что ты этого не видел. Жаль, тебя с нами не было, ведь я не смеялся так сильно, с тех пор как мой брат уехал.

Мой брат любил рассказывать польские шутки, и, хотя я знал, что его польский далёк от идеального, я просто не думал об этом и слушал саму шутку. Было весело.

Кстати, моя сестра забрала назад свою запись «Осенних листьев». Теперь она постоянно слушает её.


С любовью, Чарли.


29 сентября 1991

Дорогой друг,


Мне нужно многое рассказать тебе об этих двух неделях. Много хорошего, но и плохого не меньше. И снова я не знаю, почему это всё время происходит.

Во-первых, Билл поставил мне четыре с минусом за эссе по книге «Убить пересмешника». Он сказал, что я соединяю два разных предложения в одно. Сейчас я стараюсь не делать этого. Ещё он сказал, что я должен употреблять слова, которые мы изучаем в классе, вроде «тучный» и «желтуха». Я хотел бы использовать их в нашем разговоре, но боюсь, что они будут не к месту.

По правде сказать, я не знаю, где они вообще к месту. Я не имею в виду, что ты не знаешь этих слов. Разумеется, ты их знаешь. Просто я никогда не слышал, чтобы хоть кто-нибудь употреблял слова «тучный» и «желтуха» в разговоре. Даже учителя. Тогда зачем вообще нужны такие слова, которые никто не может употребить, не чувствуя дискомфорта? Я просто не понимаю этого.

Я чувствую примерно то же самое, когда думаю о некоторых звёздах кино, на которых страшно смотреть. Некоторые из них — обладатели, по крайней мере, миллиона долларов, но они всё равно продолжают сниматься. Они ругаются с плохими парнями. Кричат на своих агентов. Дают интервью в журналы. Каждый раз, когда я вижу таких звёзд в журнале, мне становится ужасно жаль их, но я ничем не могу помочь. Никто не уважает этих бедняг, и, тем не менее, у них продолжают брать интервью. А в интервью все говорят одно и то же.

Поначалу они рассказывают, какие блюда они едят и в каком именно ресторане. «Я жевала китайский куриный салат и говорила о любви». А на обложках всегда что-то вроде: «…познала суть славы, любви и имела успех в новом фильме/сериале/шоу».

Наверное, это хорошо для звёзд — давать интервью. Так они заставляют людей думать, что они ничем не отличаются от нас. Но, честно говоря, я чувствую, что всё это большая ложь. Проблема в том, что я не знаю, кто именно лжёт. И не понимаю, почему все эти журналы успешно продаются. И почему леди на приёме у стоматолога так их любят.

В прошлую субботу я ходил к стоматологу и услышал этот разговор.

— Ты видела этот фильм? — женщина указала на обложку журнала.

— Да. Я смотрела его с Гарольдом.

— Что скажешь?

— Она просто прелесть.

— Согласна. Прелесть.

— О, у меня есть этот рецепт.

— Обезжиренное?

— Ага.

— Ты свободна завтра?

— Нет. Почему бы тебе не попросить Майка отправить это по факсу Гарольду?

— О'кей.

Затем эти леди стали говорить об одной звезде, и обе были о ней твёрдого мнения.

— Я считаю, что это позорище.

— Ты читала её интервью в «Домашнем очаге»?

— Несколько месяцев назад? 

— Да.

— Позорище.

— А в «Космополитене»? 

— Нет.

— Боже, это было практически то же самое интервью.

— Я не понимаю, зачем они вообще тратят на неё время.

Тот факт, что одной из этих леди была моя мама, особенно печалит меня, потому что моя мама красивая. И она постоянно сидит на диете. Иногда мой папа называет её красивой, но она не слышит его. Кстати, мой папа — очень хороший муж. Просто он прагматичный.

После стоматологии мама отвезла меня на кладбище, где похоронены многие наши родственники.

Мой отец не любит ездить на кладбище, потому что это его тревожит. Но я совсем не возражаю против таких поездок, ведь здесь похоронена моя тётя Хелен. Они с моей мамой были абсолютно разными. Хорошо, что тётя Хелен никогда не сидела на диете. И она была тучной. Эй, я сделал это!

Тётя Хелен всегда позволяла нам подольше не ложиться спать и смотреть «Saturday Night Live», когда мы были детьми. Она приглядывала за нами, пока родители ездили к друзьям пить и играть в настольные игры. А когда я был совсем маленьким, мне приходилось отправляться спать, пока мои брат с сестрой смотрели «Лодку любви» и «Остров фантазий». Я не мог оставаться с ними так поздно, а хотелось бы, ведь потом они иногда обсуждали эти сериалы.

Жаль, что теперь это лишь воспоминания. А может, и нет. Возможно, это просто факт, что мы любили тётю Хелен, особенно я, и у нас было время, которое мы проводили вместе.

Я не стану перечислять все моменты наших семейных телевизионных просмотров, кроме одного. Мне кажется, он может тебя немного тронуть. И хотя я не знаю тебя, возможно, то, о чём я сейчас напишу, поможет нам найти общие увлечения.

Вся семья сидела перед телевизором и смотрела последний эпизод сериала «M*A*S*H», и я никогда не забуду этого, хотя я был ещё совсем маленьким. Моя мама плакала. И сестра плакала. Брат цеплялся за последние остатки самообладания, чтобы не заплакать. А папа ушёл на кухню в один из последних моментов, чтобы сделать бутерброд. Сейчас я уже не вспомню многого о самом сериале, ведь я был ещё ребёнком, но до этого отец никогда не отвлекался от него, чтобы сделать бутерброд, только в рекламные паузы, да и тогда он чаще просил маму. Я зашёл на кухню и увидел своего папу нарезающим бутерброд… и плачущим. Он плакал даже сильнее мамы. Я не мог в это поверить. Когда он приготовил бутерброд, положил продукты обратно в холодильник, перестал плакать и вытер глаза, он заметил меня.

Он подошёл ко мне, хлопнул меня по плечу и сказал:

— Это наш маленький секрет, хорошо, чемпион?

— Хорошо, — сказал я.

И папа подхватил меня свободной от бутерброда рукой и отнёс в комнату, посадил к себе колени, и мы вместе досмотрели последнюю серию. Когда она закончилась, он подвинул меня, выключил телевизор и обернулся.

И папа заявил:

— Это была великая серия.

И мама сказала:

— Лучшая.

Сестра спросила:

— Как долго этот сериал шёл в эфире?

Мой брат ответил:

— Девять лет, тупица.

А сестра сказала:

— Сам ты… тупица.

Отец сказал:

— Прекратите сейчас же.

А мама сказала:

— Слушайтесь своего отца.

И брат ничего не сказал.

И сестра ничего не сказала.

И годы спустя я узнал, что мой брат был неправ.

Я пошёл в библиотеку, чтобы найти данные об этом сериале, и узнал, что тот эпизод, который мы смотрели, был самым культовым и успешным за всю историю телевидения, что я нахожу удивительным, потому что мне казалось, что только мы пятеро смотрели его.

Ты знаешь… Многие дети в школе ненавидят своих родителей. Некоторых ребят даже бьют. А некоторые оказались в самом эпицентре неправильной жизни. Некоторые из них лишь трофеи своих родителей, которые хвастаются соседям их успехами и медалями. А некоторые просто хотят напиться, и больше ничего.

Что касается меня, то я не понимаю своих маму и папу настолько же, насколько я иногда жалею их обоих, когда сам не могу им помочь. Но я очень люблю их. Моя мама навещает на кладбище людей, которых любит.

Мой папа плакал, когда заканчивался «M*A*S*H», и доверился мне, сделав это нашим маленьким секретом, и позволил мне сидеть у него на коленях, а ещё назвал чемпионом.

Кстати, v меня только один кариозный зуб, но, сколько мой стоматолог не просит меня, я просто не могу заставить себя пользоваться зубной нитью.


С любовью, Чарли.


6 октября 1991

Дорогой друг,


Мне очень стыдно. На днях я ходил на футбольный матч старшей школы, сам не понимаю зачем. В средней школе мы с Майклом иногда бывали на матчах, хотя сами были не особо популярными. Но там можно было расслабиться по пятницам, если смотреть телевизор не хотелось. Иногда там бывала и Сьюзен, они с Майклом держались за руки.

Но на этот раз я пошёл туда один, потому что Майкла больше нет, Сьюзен теперь гуляет с другими парнями, Бриджит всё ещё не отошла, мама Карла отправила его в католическую школу, а Дэйв, тот, что носит нелепые очки, уехал. Я просто наблюдал за людьми, влюблёнными или шатающимися без дела, и увидел того парня, про которого тебе рассказывал. Помнишь Никак? Никак тоже был на матче, он был одним из немногих учеников, кто действительно смотрел игру. Я имею в виду, именно смотрел её. Он подбадривал игроков.

— Давай, Брэд!

Так зовут нашего защитника.

Обычно я очень стеснительный, но, кажется, к Никак можно просто подойти на футбольном матче, даже если ты младше на три года и не пользуешься популярностью.

— Эй, ты же в моём классе по урокам труда! — он очень дружелюбный.

— Я Чарли, — сказал я, осмелев.

— А я Патрик. Это Сэм.

Он указал на очень симпатичную девушку, сидевшую рядом с ним. Она помахала мне.

— Привет, Чарли.

У Сэм очаровательная улыбка.

Они предложили мне присоединиться к ним и, похоже, правда этого хотели, так что я сел рядом. Я слушал, как Никак кричит на игроков. Слушал его рассуждения. Я подумал, что этот парень, должно быть, отлично разбирается в футболе. Не хуже моего брата. Может, теперь мне стоит называть Никак Патриком, ведь он так представился, и Сэм зовёт его так.

Кстати, у Сэм каштановые волосы и очень-очень красивые зелёные глаза. Оттенка, который не привлекает особенного внимания. Я бы рассказал тебе об этом позже, но при свете огней стадиона всё выглядело немного размытым. Хорошо рассмотреть её я смог только тогда, когда мы пришли в закусочную «Большой парень», и Патрик и Сэм закурили. Хорошо, что они не стали шутить о только им одним понятных вещах, ведь иначе мне не удалось бы поддержать беседу. Совсем наоборот, они задавали мне вопросы.

— Сколько тебе лет, Чарли?

— Пятнадцать.

— Чем ты хочешь заниматься, когда вырастешь?

— Я пока не знаю.

— Какая твоя любимая группа?

— Наверное, The Smiths, мне нравится их песня «Asleep», но я не совсем уверен, другие их песни я не очень хорошо знаю.

— Какой твой любимый фильм?

— Не знаю. Как по мне, они все одинаковые.

— А книга?

— «По эту сторону рая» Скотта Фицджеральда.

— Почему?

— Я прочитал её последней.

Они засмеялись, потому что поняли, что я серьёзно, а не просто важничаю. Они рассказали мне о своих интересах, и мы сели. Я ел тыквенный пирог, а Патрик и Сэм всё курили.

Я посмотрел на них. Вместе они выглядели очень счастливыми, в хорошем смысле. И хотя я подумал, что Сэм очень милая, и она единственная девушка, которую мне когда-либо хотелось пригласить на свидание, когда я научусь водить, я не возражал, что у неё есть парень, особенно такой, как Патрик.

— Вы давно встречаетесь? — спросил я. Они засмеялись. Просто заливались смехом.

— Что такого смешного? — не понял я.

— Мы брат и сестра, — ответил Патрик, всё ещё смеясь.

— Но вы совсем не похожи друг на друга, — сказал я.

Тогда Сэм объяснила, что они сводные брат и сестра, с тех пор как отец Патрика женился на маме Сэм. Я был рад об этом узнать, мне бы, правда, хотелось как-нибудь пригласить Сэм на свидание. Очень бы хотелось. Она такая милая.

Но мне совестно, потому что той ночью я видел странный сон. Я был с Сэм. И мы оба были голышом. Она раскинула ноги по обе стороны дивана. Потом я проснулся. Я никогда в жизни не чувствовал себя так хорошо. И так плохо, ведь я видел её голой без разрешения. Думаю, мне следует рассказать об этом Сэм, и я очень надеюсь, что это не повлияет на то, что у нас, может быть, появятся шутки, которые понимаем только мы. Здорово было бы снова иметь друга. Я хочу этого даже больше отношений.


С любовью, Чарли.


14 октября 1991

Дорогой друг,


Ты знаешь, что такое мастурбация? Я думаю, что знаешь, ведь ты старше меня. Но я всё же объясню, на всякий случай. Мастурбация — это когда ты трёшь свои гениталии, пока не наступит оргазм. Круто!

Я предположил, что когда люди во всех фильмах и шоу говорят, что им пора сделать перерыв на кофе, они делают перерыв на мастурбацию. Но с другой стороны, это, пожалуй, снижает продуктивность.

Я просто пытаюсь быть милым. Я не серьёзно. Я просто хотел заставить тебя улыбнуться. Хотя когда я сказал «круто», это было правдой.

Я рассказал Сэм о своём сне, в котором мы были голыми на диване, и начал плакать, потому что чувствовал себя плохо, и знаешь, что она сделала? Она рассмеялась. Не в насмешку. А хорошим, тёплым смехом.

Она сказала, что это очень мило с моей стороны. И успокоила меня, что это совершенно нормально. И я перестал плакать. Сэм спросила меня, считаю ли я её симпатичной, и я ответил, что считаю её прекрасной.



Сэм посмотрела мне прямо в глаза.

— Ты знаешь, что ты слишком молод для меня, Чарли? Ты это знаешь?

— Да, знаю.

— Я не хочу, чтобы ты терял время, думая обо мне в этом смысле.

— Я не буду. Это был просто сон.

Потом Сэм обняла меня, и это было странно, потому что моя семья, кроме тёти Хелен, нечасто обнимала меня. Но через пару мгновений я уловил запах духов Сэм и почувствовал тепло её тела, так близко к моему. И я сделал шаг назад.

— Сэм, я думаю о тебе в этом смысле.

Она посмотрела на меня и покачала головой. Потом она приобняла меня за плечо и повела по коридору. У выхода мы встретили Патрика, который иногда не ходил на уроки. Он предпочитал курить.

— Чарли влюбился в меня, Патрик. Это так в его стиле.

— Да ладно, Чарли?

— Я стараюсь перестать, — сказал я, на что они просто рассмеялись.

Патрик попросил Сэм отойти, что она и сделала, и объяснил мне некоторые вещи, так что теперь я знаю, как тусоваться с другими девочками и не думать о Сэм в «этом смысле».

— Чарли, кто-нибудь говорил с тобой на подобные темы?

— Думаю, нет.

— В общем, есть правила, которым нужно следовать, не потому что хочется, а просто потому, что нужно. Понимаешь?

— Думаю, да.

— Хорошо. Взять девушек, к примеру. Они подражают своим мамам, копируют модели поведения, навязанные журналами, знают, как вести себя с парнями.

Я подумал о мамах и журналах и почувствовал, что нервничаю, особенно если всё это включает в себя телевидение.

— Я хочу сказать, это не как в кино, где глупые придурковатые девчонки и тому подобное. В жизни всё сложнее. Девушкам нужен тот, кто сможет дать им цели.

— Цели?

— Точно. Не понимаешь? Девушкам нравятся парни, которых нужно добиваться. И это даёт им цели, поддерживает в тонусе. Как мама. Что бы ты делал, если бы мама перестала суетиться вокруг тебя, не заставляла убираться в комнате? И что бы ты делал, если бы она не суетилась и не заставляла тебя всё это делать? Каждому нужна мама. И мама знает это. И это даёт ей чувство цели. Уловил?

— Ага, — сказал я, хотя это было не совсем так. Тем не менее, я понял достаточно, чтобы сказать «ага» и не соврать.

— Дело в том, что некоторые девушки верят, что реально могут изменить парней. И, что забавно, если бы у них это и правда получалось, они бы заскучали. Стало бы нечего добиваться. Просто нужно иногда делать вид, что ты меняешься, как им того хочется, вот и всё. Некоторые из них поймут это сразу же. Некоторые позже. Некоторые никогда. Не нужно особо беспокоиться об этом.

Но, кажется, я беспокоюсь об этом. Я начал беспокоиться, когда Патрик мне всё это рассказал. Я смотрю на пары, держащиеся за руки в коридорах, и пытаюсь понять, как это работает. На школьных танцах я сижу у стены и удивляюсь, как много парочек танцуют под «свою песню». В школьных коридорах я вижу девчонок, одетых в пиджаки своих парней, и думаю о понятии собственности. И мне интересно, счастлив ли кто-то из них на самом деле. Я надеюсь на это. На самом деле надеюсь.

Похоже, Билл заметил мои сомнения, потому что после уроков он спросил, о чём я думаю, и я рассказал ему. Он слушал, и кивал, и утвердительно хмыкал. Когда я закончил, его лицо приняло выражение готовности к серьёзному разговору.

— Ты всегда так много думаешь, Чарли?

— Это плохо? — я просто хотел, чтобы кто-то сказал мне правду. 

— Да.

— Я думаю, что стал активнее. Вам так не кажется?

— Ты ходишь на танцы?

— Из меня не очень хороший танцор.

— Ты ходишь на свидания?

— Ну, у меня нет машины, а даже если бы и была, я пока не могу водить, потому что мне пятнадцать. Да и в любом случае, я не встретил девушку, которая мне бы понравилась так, как Сэм, но я слишком молод для неё, и машину всё время ведёт она, что не кажется мне правильным.

Билл улыбнулся и продолжил задавать мне вопросы. Не торопясь, он добрался до «личных проблем». И я рассказал ему о парне, делающем музыкальные альбомы, который ударил мою сестру. Она запретила мне рассказывать об этом маме и папе, но я посчитал необходимым рассказать эту историю Биллу. Когда я закончил, он очень серьёзно посмотрел на меня и сказал что-то вроде:

— Я не думаю, что забуду это до конца семестра или вообще когда-либо.

А потом он сказал:

— Чарли, мы принимаем ту любовь, которую, как нам кажется, мы заслуживаем.

Я просто молча стоял и слушал его. Билл похлопал меня по плечу и дал новую книгу для чтения. Он сказал мне, что всё будет хорошо.

Обычно я иду домой из школы пешком, потому что чувствую, что заслужил это. То есть, я хочу однажды рассказать своим детям, что ходил в школу так же, как мои дедушка и бабушка в «славные времена». Странно, что я планирую подобное, учитывая то, что у меня даже не было свиданий, но мне кажется, что в этом есть смысл. Обычно это занимает целый час, если не поехать на автобусе, но оно того стоит, особенно когда погода хорошая и прохладная, как это было сегодня.

Когда я наконец вернулся домой, моя сестра сидела на стуле. Мама и папа стояли перед ней. И я понял, что Билл позвонил домой и всё им рассказал. Я почувствовал себя отвратительно. Это была моя вина.

Моя сестра плакала. Мама была очень, очень тихой. А отец говорил. Он сказал сестре, что запрещает ей видеться с тем парнем, который ударил её. Более того, он собирался поговорить с его родителями этим же вечером. Сестра сказала, что она сама виновата, что спровоцировала его, но отец сказал, что это не оправдание.

— Но я люблю его! — я никогда не видел, чтобы моя сестра так плакала.

— Неправда.

— Я ненавижу тебя.

— Неправда, — папа порой бывает очень спокойным.

— Он — вся моя жизнь.

— Никогда не говори так, о ком бы то ни было. Даже обо мне, — это сказала мама.

Моя мама выбирает свои реплики очень тщательно, и я могу сказать тебе кое-что о моей семье. Когда мама говорит что-то, она всегда добивается своего. И этот вечер не стал исключением. Сестра немедленно перестала плакать.

После этого отец скупо поцеловал сестру в лоб. Затем он вышел из дома, сел в свою машину и уехал. Я думаю, он поехал к родителям того парня. И мне стало очень жаль их. Его родителей, я имею в виду. Потому что мой отец никогда не проигрывает бой. Просто не проигрывает.

Мама пошла на кухню, чтобы приготовить сестре её любимое блюдо, а сестра посмотрела на меня.

— Я тебя ненавижу.

Она сказала это не так, как отцу. Сейчас она на самом деле имела это в виду. Она на самом деле меня ненавидела.

— Я тебя люблю, — это всё, что я мог сказать в ответ.

— Ты урод, знаешь об этом? Ты всегда был уродом. Все это знают. Все так говорят.

— Я пытаюсь им не быть.

Я развернулся и ушёл в свою комнату, запер дверь и опустил голову на подушку, позволив тишине расставить всё по своим местам.

Кстати, тебе, наверное, интересно узнать кое-что о моём отце. Бил ли он нас, когда мы были детьми, или бьёт ли он нас сейчас. Я просто думаю, что тебе это интересно, потому что Билл спрашивал меня об этом, когда я рассказал ему о том парне и моей сестре.

Так вот, если тебе интересно, он не бил нас. Он никогда не тронул моих брата и сестру. Единственный раз он шлёпнул меня, когда я довёл тётю Хелен до слёз. А как только мы успокоились, он встал передо мной на колени и сказал, что его отчим часто бил его, и ещё в колледже, когда моя мама была беременна моим старшим братом, он решил никогда не бить своих детей. Он чувствовал себя ужасно. Он так сожалел об этом. И больше никогда не поднял на меня руку. Никогда.

Просто иногда он бывает суровым.


С любовью, Чарли.


15 октября 1991

Дорогой друг,


Кажется, я забыл упомянуть в последнем письме о том, что именно Патрик рассказал мне о мастурбации. И, да, теперь я постоянно занимаюсь этим, очень и очень часто. Мне не нравится получать удовольствие от фотографий обнажённых девушек. Я просто закрываю глаза и начинаю думать о прекрасной, но незнакомой мне девушке. И стараюсь делать всё для того, чтобы мне не было стыдно за самого себя. Я никогда не думал и не подумаю о Сэм в такой момент. Никогда. Это действительно важно для меня. В тот момент, когда она сказала Патрику: «Чарли в своём стиле», я чувствовал себя самым счастливым человеком в мире, и с тех пор мы вспоминаем эту шутку; правда, кроме нас её никто не понимает.

Однажды ночью я почувствовал себя по-настоящему виноватым за то, что я делаю, и поклялся Богу, что больше никогда в жизни не займусь этим снова. И я стал делать это под одеялом, но было неприятно, тогда я стал использовать подушки, но и они не приносили удовольствия, и тогда я стал делать это как раньше. Я не воспитывался слишком религиозно, потому что мои родители — католики, но на самом деле я сильно верю в Бога. Я не давал Ему имя, если ты понимаешь, о чём я. Надеюсь, что в этом плане я не подвёл Бога.

Кстати, недавно у моего папы с родителями парня моей сестры был очень серьёзный разговор. Его мама взбесилась и начала кричать на сына, в то время как его отец стоял и ничего не мог сказать. Но мой папа не переходил на личности. Он не начал говорить о том, что это их вина или что-то в этом роде.

После того как отец вернулся домой, я спросил, не сильно ли досталось тому парню. Не знаю, правда ли это, но он сказал, что родители сделали всё для того, чтобы он почувствовал себя на месте моей сестры. Папа посоветовал мне не лезть не в свои дела. Он не знал об этом и никогда бы не стал спрашивать; так или иначе, это было не важно.

— Не в каждой истории нужно искать трагедию, Чарли, и даже если она там есть, это не оправдание твоим поступкам.

Это всё, что он сказал. После недолгого разговора мы пошли смотреть телевизор. Сестра всё ещё злится на меня, но папа уверяет, что я поступил правильно. Надеюсь, что так оно и есть, но порой это непросто.


С любовью, Чарли.


ЧАСТЬ ВТОРАЯ

28 октября 1991

Дорогой друг,


Извини, что не писал тебе пару недель, но я старался быть активным, как посоветовал Билл. Это странно, потому что порой, читая книгу, я представляю себя одним из её героев. А когда я пишу письма, то следующие два дня только и думаю о том, что написал. Не знаю, хорошо это или плохо. Тем не менее, я стараюсь активничать.

Кстати, книгой, которую дал мне Билл, был «Питер Пэн» Джеймса Мэтью Барри. Знаю, о чём ты думаешь. О мультяшном Питере Пэне с потерянными мальчишками. На самом деле книга намного лучше. Она об этом мальчике, отказывающемся взрослеть, и когда Венди взрослеет, он чувствует себя преданным. По крайней мере, это то, что я вынес из этой книги. Думаю, Билл дал мне её, чтобы преподнести что-то вроде урока.

Хорошая новость состоит в том, что, читая книгу, я не смог представлять себя одним из её героев, ведь это фэнтези-история. Так что у меня получилось быть активным и продолжать читать.

Что касается моего участия в прочих делах, я стараюсь посещать общественные мероприятия, которые проводятся в моей школе. Присоединяться к компании других придурков уже поздно, но я стараюсь ходить туда, куда выпадает возможность. Например, на футбольные матчи или танцевальные вечера, хоть у меня и нет подружки.

Не могу представить, что буду ходить на матчи и встречи выпускников, когда закончу школу, но притворяться, что я пришёл на них, было весело. Патрик и Сэм сидели на своих обычных местах на открытой трибуне, и я начал вести себя так, будто год их не видел, хоть мы и встречались в тот же день за ланчем, когда я ел апельсин, а они опять курили.

— Патрик, ты ли это? Сэм… давно не виделись. Кто ведёт? Боже мой, колледж — настоящая пытка. Учитель заставил прочитать двадцать семь книг в эти выходные, а моя подружка попросила меня нарисовать плакаты для акции протеста ко вторнику. Пусть эти администраторы думают, что у нас серьёзный бизнес. Отец занят гольфом, а мама занимается теннисом. Нужно это повторить. Я бы остался, но мне нужно забрать сестру с процедур. Дела у неё всё лучше и лучше. Здорово было увидеться.

И я отошёл. Я спустился к автомату с едой и купил три пачки начос и диетическую колу для Сэм. Вернувшись, я сел и передал Патрику начос, а Сэм — начос и колу. Она улыбнулась. Здорово, что Сэм не считает меня сумасшедшим из-за того, что я притворяюсь, будто весь в делах. Патрик тоже, но он был слишком увлечён игрой и криками на защитника Брэда.

Пока мы смотрели игру, Сэм рассказала мне, что позже они собираются на вечеринку к друзьям. Она спросила, не хочу ли я пойти с ними, и я согласился, потому что раньше никогда не бывал на вечеринках. Но одну я видел у себя дома.

В тот день родители уехали в Огайо, то ли на свадьбу, то ли на похороны какого-то дальнего кузена. Не помню точно. Они оставили брата за главного. Тогда ему было шестнадцать. Брат воспользовался возможностью и закатил большую вечеринку с выпивкой и всем таким. Мне он приказал оставаться в комнате, на что я не возражал, ведь там все оставили свои куртки, и шарить по их карманам было весело. Через каждые десять минут в мою комнату заваливались пьяные парни с девушками в поисках места полизаться. Но они замечали меня и уходили. Все, кроме одной парочки.

Эта самая парочка, которая, как мне потом сказали, пользовалась большой популярностью, завалилась в мою комнату и спросила, не буду ли я возражать, если они ей воспользуются. Я ответил, что брат с сестрой сказали мне оставаться здесь, и тогда они спросили, ничего, если я останусь, и они ей воспользуются. Я сказал, что не против, тогда они закрыли дверь и начали целоваться. Страстно так лизались. Через несколько минут парень начал расстёгивать блузку девушки, и она запротестовала.

— Эй, Дэйв. 

— Что?

— Тут же этот малыш.

— И ладно.

Парень продолжил расстёгивать её блузку, хоть она и сопротивлялась. Через несколько минут она перестала протестовать, и он стянул с неё блузку, оставив её в одном белом кружевном лифчике. Честное слово, я не знал, куда себя девать. Скоро он снял с неё лифчик и начал целовать её грудь. Когда он прикоснулся к её брюкам, она застонала. Думаю, они оба были сильно выпившими. Он начал снимать с неё брюки, но она заплакала, и тогда он взялся за свои. Он спустил свои штаны и трусы до колен.

— Пожалуйста. Дэйв. Нет.

Но парень нежно шептал ей, какая она красивая, и она взяла его член и начала его двигать. Я бы описал это помягче, без слова «член», но так всё и было.

Чуть позже парень опустил голову девушки, и она стала целовать его член. Она всё ещё плакала. Но она перестала, когда он засунул свой член ей в рот. Не думаю, что в таком положении можно плакать. Я не хотел больше этого видеть, потому что меня начало подташнивать, но они продолжали, делали другие вещи, а она всё повторяла:

— Нет.

Даже закрыв уши, я всё ещё её слышал.

В конце концов, сестра пришла принести мне чипсов, и когда она обнаружила парня с девушкой, они остановились. Сестра очень смутилась, но та девушка — ещё сильнее. Парень выглядел довольным собой. Он ничего не сказал. Когда они ушли, сестра обернулась ко мне.

— Они знали, что ты здесь?

— Да. Они спросили, могут ли воспользоваться комнатой.

— Почему ты их не остановил?

— Я не знал, что они этим займутся.

— Извращенец, — сказала сестра и вышла из комнаты, не оставив мне чипсов.

Я рассказал об этом Сэм и Патрику, и они оба притихли. Сэм сказала, что какое-то время встречалась с Дэйвом, пока он не ударился в панк-музыку, а Патрик, что знал об этой вечеринке. Я не удивился, ведь она стала легендарной. По крайней мере, так говорили ребята, которым я рассказывал о своём старшем брате.

Когда приехала полиция, моего брата застали спящим на крыше. Никто не знает, как он там оказался. Сестра лизалась в прачечной с каким-то выпускником. В то время она только перешла в старшую школу. Многие родители пришли забрать своих детей, девочки плакали и вырывались. К тому времени многие парни убежали. У брата были большие неприятности, а сестре пришлось выслушивать от родителей нравоучения о дурном влиянии. На этом всё закончилось.

Этот парень, Дэйв, сейчас выпускник. Он играет в футбольной команде. Он принимающий. Я видел, как в конце игры Дэйв поймал тачдаун, брошенный Брэдом. Наша школа победила. Болельщики на стадионе с ума посходили. Но всё, о чём я мог думать, была та вечеринка. Я долго думал об этом, потом посмотрел на Сэм.

— Он изнасиловал её, да?

Она только кивнула. Не знаю, грустила она или просто знала больше меня.

— Наверное, нам следует кому-нибудь рассказать?

Сэм покачала головой. Она объяснила, через что нужно пройти, чтобы это доказать, особенно если эти старшеклассники пользуются популярностью и всё ещё встречаются.

На следующий день на танцевальном вечере я увидел их, танцующих вместе. Дэйва и его девушку. И я очень разозлился. Даже сам испугался, насколько был в ярости. Я подумывал о том, чтобы подойти к Дэйву и ударить его так, как, может быть, стоило ударить Шона. Думаю, я бы и побил его, но Сэм заметила моё состояние и приобняла меня за плечо, как она это обычно делает. Она успокоила меня, и хорошо, потому что если бы я начал бить Дэйва, то только сильнее бы разозлился, а его девушка пыталась бы меня остановить, ведь она его любит. И это бы ещё сильнее меня рассердило.

Тогда я решил поступить по-другому: проткнуть его шины. Сэм знала, какая машина — его.

После матча, в пятницу вечером, у меня было такое чувство, которое даже не опишешь никак иначе, чем «было тепло». Тем вечером Сэм и Патрик отвезли меня на вечеринку, и я сидел между ними в пикапе Сэм. Сэм любит свой пикап, потому что, думаю, он напоминает ей об отце. Это чувство появилось, когда Сэм попросила Патрика включить радио. Но ему попадалась одна реклама, и ещё ужасная песня про любовь, где постоянно повторялось слово «детка». И опять реклама. Наконец он нашёл замечательную песню об одном парне, и мы притихли.

Сэм постукивала пальцами по рулю. Патрик высунул руку из окна и махал ею в воздухе. А я просто сидел между ними. Когда песня закончилась, я сказал:

— Я чувствую бесконечность.

Сэм и Патрик посмотрели на меня так, будто я сказал самую гениальную вещь, которую они когда-либо слышали. Потому что песня, правда, была прекрасной, и мы все её слушали. Пять минут нашей жизни были не просто упущены, и мы чувствовали себя в хорошем смысле юными. После я купил запись с этой песней, и я бы сказал тебе её название, но она кажется совсем не такой, если только ты не едешь на свою первую настоящую вечеринку, не сидишь между двумя замечательными людьми, и если не начинается дождь.

Мы доехали до дома, где проходила вечеринка, и Патрик постучал особым стуком. Описать этот стук без звука было бы сложно. Дверь чуть приоткрылась, и оттуда выглянул кудрявый парень.

— Патрик, он же Патти, он же Никак? 

— Боб.

Дверь открылась, и старые друзья обнялись. Потом Боб обнял Сэм. Сэм заговорила.

— Это наш друг Чарли.

Ты не поверишь. Боб обнял меня! Когда мы вешали куртки, Сэм сказала мне, что Боб «стал похож на только что из духовки вынутый чёртов кекс». Я не мог не процитировать её, хоть она и ругнулась.

Вечеринка проходила в подвале дома. Было довольно накурено, и все были намного старше меня. Две девушки показывали всем свои татуировки и пирсинг в пупке. Наверное, это были выпускницы. Парень по имени Фриц ел «Твинки». Подружка Фрица говорила с ним о женских правах, а он всё повторял:

— Знаю, детка.

Сэм и Патрик закурили. Боб поднялся на кухню, зазвонил дверной звонок. Вернувшись, он принёс каждому по банке пива «Милуоки». С ним были два новых гостя: Мэгги, которая хотела в туалет, и Брэд, защитник футбольной команды старшей школы. Я серьёзно!

Не знаю, почему это меня так обрадовало, но, думаю, если ты видишь кого-то в коридорах, на поле или где-то ещё, здорово узнать, что это такой же человек, как и ты.

Все были очень дружелюбными и задавали мне много вопросов. Думаю, это потому, что я был там самым младшим, и они не хотели, чтобы я чувствовал себя не в своей тарелке, особенно после того как я отказался от пива.

Однажды в двенадцать лет я попробовал пиво с братом, и мне не понравилось. У меня всё просто. Некоторые спрашивали меня, в каком я классе и кем хочу стать, когда вырасту.

— Я первый год в старшей школе, пока не знаю.

Я огляделся и увидел, что Сэм и Патрик ушли куда-то с Брэдом. Боб начал предлагать закуски.

— Хочешь брауни?

— Да, спасибо.

Вообще, я был довольно голоден, потому что обычно после футбольных матчей мы с Сэм и Патриком ходили в «Большой парень», я к этому уже привык.

Я съел брауни, вкус которого показался мне немного странным, но всё же это был брауни, так что мне понравилось. Хотя он был очень необычным. Ты старше меня, так что, наверное, поймёшь, что это был за брауни.

Прошло полчаса, и комната начала ускользать от меня. Я болтал с одной из девушек с пирсингом в пупке, и было такое чувство, будто она из кино. Я часто заморгал и начал оглядываться вокруг. Музыка звучала как сквозь толщу воды.

Подошла Сэм и, увидев меня, повернулась к Бобу.

— У тебя, чёрт возьми, проблемы?

— Да ладно тебе, Сэм. Ему понравилось. Сама у него спроси.

— Как ты себя чувствуешь, Чарли?

— Неплохо.

— Вот видишь? — Боб нервничал. Как я узнал позже, это была паранойя. Сэм села рядом со мной и взяла мою руку. Я почувствовал прохладу.

— Ты что-нибудь видишь, Чарли?

— Немного.

— Всё хорошо? 

— Ага.

— Хочешь пить? 

— Ага.

— Что тебе дать?

— Молочный коктейль.

Все в комнате, за исключением Сэм, засмеялись.

— Да он обкурился.

— Хочешь есть, Чарли? 

— Ага.

— Что тебе принести?

— Молочный коктейль.

Не думаю, что они могли бы ржать ещё сильнее, даже если бы я сказал действительно смешную вещь. Сэм взяла меня за руку и помогла подняться на неустойчивый пол.

— Пошли. Найдём тебе коктейль.

Когда мы уходили, Сэм повернулась к Бобу.

— По-моему, ты остался всё таким же мудаком.

Боб рассмеялся. Сэм, в конце концов, тоже засмеялась. Я был рад, что все, похоже, казались счастливыми.

Мы с Сэм поднялись на кухню, и она зажгла свет. Ого! Он был таким ярким, мне даже не верилось. Как если ты днём идёшь в кинотеатр и, когда выходишь оттуда, не можешь поверить, что на улице всё ещё светло. Сэм достала мороженое, молоко и блендер. Я спросил её, где здесь туалет, и она указала за угол, как если бы это был её дом. Думаю, они с Патриком подолгу здесь зависали, когда Боб ещё учился в школе.

Выйдя из туалета, я услышал шум в комнате, где мы оставили куртки. Я открыл дверь и увидел, как Патрик целует Брэда. Это был страстный поцелуй. Они услышали меня и обернулись. Патрик заговорил первым.

— Это ты, Чарли?

— Сэм делает мне молочный коктейль.

— Кто этот парень? — Брэд, казалось, нервничал, но не так, как Боб.

— Это мой друг. Расслабься.

Патрик вывел меня из комнаты и закрыл дверь. Он упёрся мне руками в плечи и посмотрел прямо в глаза.

— Брэд не хочет, чтобы об этом знали.

— Почему?

— Он боится.

— Чего?

— Потому что он… погоди… ты что, обкурился?

— Внизу они сказали, что да. Сэм делает мне молочный коктейль.

Патрик с трудом сдерживал смех.

— Слушай, Чарли. Брэд не хочет, чтобы кто-нибудь об этом узнал. Пообещай, что никому не скажешь. Пусть это останется нашим маленьким секретом. О'кей?

— О'кей.

— Спасибо.

Патрик повернулся и ушёл обратно в комнату. Я услышал приглушённые голоса, похоже, Брэд был расстроен, но я подумал, что это не моё дело, и вернулся на кухню.

Должен сказать, лучшего молочного коктейля я не пил за всю свою жизнь. Он был таким вкусным, что даже стало страшно.

Перед тем как мы ушли, Сэм дала мне послушать парочку своих любимых песен. Первая называлась «Blackbird». Вторая — «MLK». Обе были очень красивыми. Я сказал тебе их названия, потому что когда я послушал их позже, они были всё так же прекрасны.

Перед нашим уходом произошло ещё кое-что интересное. Патрик спустился вниз. Думаю, Брэд уже ушёл. А Патрик улыбался. Боб начал над ним смеяться из-за его влюблённости в защитника. Патрик улыбнулся ещё шире. Я никогда ещё не видел, чтобы он так улыбался. Потом Патрик указал на меня и сказал Бобу:

— Он нечто, да ведь?

Боб кивнул. И тогда Патрик сказал то, что я, наверное, никогда не забуду.

— Он невидимка.

Боб снова кивнул головой. Все кивнули. Я начал параноить, совсем как Боб, но Патрик не дал мне разнервничаться. Он сел рядом со мной.

— Если ты видишь что-то, то никому не рассказываешь. И ты понимаешь.

Я не знал, что у других были свои догадки на мой счёт. Не знал, что они смотрели на меня. Я сидел на полу подвала на своей первой настоящей вечеринке, между Сэм и Патриком, и вспомнил, что Сэм представила меня Бобу как своего друга. Вспомнил, как Патрик так же представил Брэда. И я расплакался. И никто не удивился этому. Тогда я по-настоящему разревелся. Боб поднял банку пива и попросил остальных последовать его примеру.

— За Чарли.

И все повторили:

— За Чарли.

Не знаю, почему они это сделали, но для меня это много значило. Особенно то, что это сделала Сэм. Особенно она.

Я бы рассказал тебе больше о танцевальном вечере, но, вспоминая его сейчас, то, как я выпустил воздух из шин Дэйва, кажется мне лучшей его частью. Я старался танцевать, как говорил мне Билл, но обычно мне нравятся песни, под которые не танцуют, так что я больше отсиживался. Сэм была очень милой в платье, но я старался этого не замечать, ведь я пытаюсь не думать о ней в этом смысле.

Я заметил, что Брэд и Патрик весь вечер не разговаривали, потому что Брэд танцевал с черлидершей Нэнси, своей девушкой. И ещё я заметил, что моя сестра танцевала с парнем, с которым ей запретили встречаться, хотя до дома её довёз другой мальчик.

После вечера мы уехали на пикапе Сэм. На этот раз его вёл Патрик. Когда мы приближались к тоннелю Форт Питт, Сэм попросила Патрика держаться ближе к обочине. Я не понимал, что происходит.

Сэм забралась в кузов пикапа в одном только платье. Она сказала Патрику трогать, и на его лице появилась понимающая улыбка. Думаю, они это уже проделывали.

Так или иначе, Патрик поехал очень быстро, и прямо перед въездом в тоннель Сэм встала, и её платье от ветра развевалось, как океанские волны. Когда мы въехали в тоннель, все звуки пропали, вместо них заиграла песня на проигрывателе. Красивая песня под названием «Landslide». Когда мы выехали из тоннеля, Сэм счастливо закричала, и он открылся перед нами. Город. Изумительные огни зданий. Сэм села и засмеялась. Патрик засмеялся. Я засмеялся.

И в тот момент, клянусь, мы были бесконечны.


С любовью, Чарли.


7 ноября 1991

Дорогой друг,


Это был один из тех дней, когда я совсем не парился по поводу учёбы; погода давала о себе знать. Небо заволокло облаками, воздух был тёплым и свежим. Я никогда не чувствовал себя лучше, чем сейчас. Когда я вернулся домой, мне нужно было скосить лужайку, чтобы родители дали мне немного карманных денег, и я приступил к работе. Я слушал музыку, наслаждался погодой и думал о том, что происходит вокруг.

Я ничего не знаю о течении Дзен или о том, что делают китайцы и индусы в рамках своей религии, но у одной из девушек с вечеринки есть тату и проколот пупок, и с июля она стала исповедовать буддизм. Девушка почти не разговаривает, иногда лишь говорит о том, как дорого ей обходятся сигареты. Иногда я вижу её на обеде, во время перекура Патрика и Сэм. Буддистку зовут Мэри Элизабет.

Она сказала мне, что суть течения Дзен состоит в том, что ты становишься частью мира, являешься частицей дерева, травы и даже собаки. Она объяснила, что означает её татуировка, но я не могу вспомнить, что именно. Так что, я думаю, Дзен — это такой день, когда ты являешься частью воздуха и вспоминаешь разные вещи.

Я помню, как ребята играли в какую-то игру. Суть её была в том, чтобы взять мяч и отдать его одному человеку, в то время как другие игроки будут пытаться этого человека поймать. Это могло продолжаться в течение нескольких часов. Я никогда не понимал смысла этой игры, но мой брат любил её. Ему не нравилось бегать за мячом, он скорее любил ловить людей. Ребята называли эту игру «странные пятнашки». До сегодняшнего дня я не задумывался, что это означает.

Патрик рассказал мне историю о себе и Брэде, и теперь я понимаю, почему Патрик не сердится на него за то, что тот танцевал с девушкой. Когда они были ещё детьми, Патрик и Брэд как-то раз побывали на вечеринке, где были остальные популярные ребятки.

Они были изрядно пьяны. На самом деле Патрик сказал, что Брэд притворялся пьяным. Они сидели в подвале с девушкой по имени Хизер, и, когда та ушла в туалет, Брэд и Патрик остались одни. Патрик сказал, что это было так странно, и в то же время интересно для них обоих.

— Ты ведь в классе мистера Брошахана, верно?

— Ты бывал когда-нибудь на лазерном шоу Pink Floyd?

— Напитки покрепче после пива. Нет ничего хуже.

Когда все фразы иссякли, они просто посмотрели друг на друга и стали развлекаться прямо в подвале. Патрик сказал, что это было очень неожиданно.

Но в понедельник в школе Брэд твердил одно и то же.

— Чувак, мне было плохо. Я ничего не помню.

Он говорил это всем, кто был на вечеринке. Говорил по нескольку раз одним и тем же людям, даже Патрику. Никто не видел, как парни развлекались, но Брэд всё равно это повторял. В ту пятницу была ещё одна вечеринка. Патрик с Брэдом обкурились, и Патрик сказал, что Брэд притворялся более обкуренным, чем был на самом деле. И они снова развлекались.

В понедельник в школе Брэд говорил то же самое.

— Чувак, мне было плохо. Я ничего не помню.

Так продолжалось в течение семи месяцев.

Всё дошло до того, что Брэд стал приходить в школу либо пьяным, либо обкуренным. Это было совсем не похоже на всю ту развлекуху, которую вытворяли они с Патриком. Парни веселились лишь на вечеринках по пятницам, но Патрик сказал, что Брэд не мог даже смотреть ему в глаза, не говоря уже о разговоре с ним. Патрику очень нравился Брэд, и это было тяжело для него.

Наступило лето, Брэду больше не нужно было переживать по поводу учёбы, он стал курить и пить намного больше. В доме Патрика и Сэм было решено закатить большую вечеринку с обычными, не особо популярными ребятами.

Вскоре там появился Брэд, что вызвало настоящий переполох, ведь он был популярен. Патрик никому не сказал, зачем Брэд пришёл на вечеринку. Когда большинство людей покинуло их дом, Брэд и Патрик пошли в его комнату.

В ту ночь у них был первый секс.

Я не хочу вдаваться в подробности, это слишком личное, скажу только, что Брэд был на месте девушки. Я думаю, об этом важно упомянуть. Когда всё закончилось, Брэд начал плакать, он выпил и снова обкурился.

И что только Патрик ни делал для него, Брэд не переставал плакать. Он даже не давал Патрику дотронуться до себя, и, мне кажется, это грустно, потому что если бы я занимался с кем-то сексом, то мне бы хотелось прикасаться к этому человеку.

Наконец Патрик подошёл, надел на Брэда штаны и сказал ему:

— Просто притворись, что ты без сознания.

Затем Патрик оделся и обошёл весь дом, чтобы прийти на вечеринку с противоположной спальне стороны. Он тоже начал плакать и решил, что если кто-нибудь спросит его, что случилось, то он скажет, что глаза покраснели от травки. Вскоре он успокоился и вошёл в комнату, где проходила вечеринка.

Он был очень пьян и направился к Сэм.

— Ты не видела Брэда?

Сэм посмотрела ему прямо в глаза, а затем спросила присутствующих:

— Эй, кто-нибудь видел Брэда?

Никто его не видел, и несколько человек отправились на поиски. Наконец они нашли его в комнате Патрика… спящим.

Патрик позвонил родителям Брэда, он очень переживал за него. Он не объяснил почему, но сказал, что Брэду стало плохо на вечеринке, и его нужно забрать домой. Родители Брэда приехали, и его отец вместе с ещё несколькими парнями, среди которых был и Патрик, донесли его спящего до машины.

Патрик не знает, спал ли в тот момент Брэд или нет, но если нет, то у него потрясающий актёрский талант. Родители Брэда отправили его в больницу, в отделение реабилитации, поскольку его отец не хотел, чтобы парень упустил шанс попасть в футбольную команду. Патрик не видел его до конца лета. Родители Брэда не могли понять, почему он всё время курил и напивался. И никто не мог понять. Кроме тех, кто был в курсе.

Когда начался учебный год, Брэд всё время старался избегать Патрика. Он никогда не ходил на те же вечеринки, что и Патрик, а месяц спустя, ночью, Брэд кинул камешек к нему в окно и сказал, что никто не должен ничего знать, и Патрик понял. Они виделись только ночью на поле для гольфа и на вечеринках вроде тех, что устраивает Боб, где люди тихие и понимают такие ситуации.

Я спросил Патрика, грустно ли ему от того, что приходится держать это в тайне, но он сказал, что его всё устраивает. По крайней мере, Брэду больше не нужно напиваться или обкуриваться, чтобы заниматься с ним сексом.


С любовью, Чарли.


8 ноября 1991

Дорогой друг,


Билл поставил мне первую оценку «хорошо» по английскому за сочинение про Питера Пена! Если честно, то я даже представить не мог, что моё сочинение отличается от работ других ребят. Позже он сказал мне, что вместе с языком написания я улучшил и саму структуру предложений. Кстати, в табеле и письмах родителям Билл ставит мне «отлично». Настоящие оценки за эти сочинения остаются между нами.

А ещё я думаю о том, чтобы в будущем стать писателем. Но я понятия не имею, о чём буду писать.

Возможно, я буду писать статьи для журналов, чтобы там печатались не только такие статьи, о которых я тебе рассказывал. «Когда она вытерла губы после медово-горчичного соуса, то рассказала мне о своём третьем муже и о целительной силе кристаллов». Но, скорее всего, я буду ужасным репортёром. Я никак не могу представить себе, что буду сидеть напротив известного политика или актёра и брать у него интервью. Максимум, что я могу вообразить, — это то, как буду просить автограф для моей мамы или ещё кого-нибудь. А меня же смогут запросто за такое уволить. Поэтому теперь я подумываю лишь о работе в газете. Там всё намного проще — ты должен расспрашивать обычных людей. Но моя сестра называет все газеты «жёлтой прессой». Не знаю, лгут ли они на самом деле, но я рассмотрю такой вариант работы позже, когда стану старше.

На данный момент я работаю в издании «Рокки Панк». Это небольшой журнал о панк-роке и мюзикле «Шоу ужасов Рокки Хоррора». Но я не пишу туда статьи, а просто помогаю.

Ответственная за этот журнал Мэри Элизабет, как и за постановки «Шоу ужасов Рокки Хоррора». Мэри Элизабет — очень интересная девушка. У неё есть тату, символизирующее буддизм, проколот пупок, а её стрижка может свести с ума. Но если она чем-то занята, то ведёт себя, как мой папа, когда тот приходит домой после «тяжёлого дня». Она уже в старших классах и говорит, что моя сестра ужасно приставучая и надоедливая. Я попросил её больше не говорить таких вещей о моей сестре.

В этом учебном году я занимался разными проектами, но больше всего мне понравилось работать над мюзиклом «Шоу ужасов Рокки Хоррора». Патрик и Сэм потащили меня в театр на Хэллоуин, чтобы я увидел представление собственными глазами. А это забавно! Все ребята были одеты, как взрослые актёры в фильме, а действия разыгрывались перед огромным экраном, на котором показывали оригинальный мюзикл. Кроме того, люди скандировали во время представления по сигналу. Думаю, ты и без моих объяснений понял, о чём я. Но я решил всё же написать о том, как ставятся такие шоу. Так, на всякий случай.

Патрик играет главную роль — Фрэнка эн Фертера, а Сэм — Джаннет. Мюзикл трудно смотреть уже из-за того, что она бегает по сцене лишь в нижнем белье. Я стараюсь не думать об этом, но от этих стараний мне ещё тяжелее на неё смотреть.

Да, я люблю Сэм. И эта любовь не такая, как в кино. Я просто смотрю на неё время от времени и считаю её самой приятной и очаровательной девушкой во всём мире. А ещё Сэм очень забавная, и в то же время изящная. Я посвятил ей стихотворение, после того как увидел её в мюзикле, но не показал ей, потому что был смущён. Я бы написал тебе этот стих, но, думаю, это будет нечестно по отношению к Сэм.

Дело в том, что у Сэм есть парень. Его зовут Крейг.

Крейг старше моего брата. Он уже пьёт, а значит, ему уже есть двадцать один год. Он играет Рокки в «Шоу ужасов Рокки Хоррора». Патрик говорит, что он «куряга, но вообще-то парень что надо». Понятия не имею, где он подхватывает такие фразочки.

Но, думаю, он прав. Крейг действительно куряга и довольно привлекательный парень. Ещё он невероятно талантливый. Он участвует в съёмках для различных каталогов таких компаний, как «Джей Кей Пенни». Ещё он увлекается фотографией. Я видел несколько его снимков и, должен признать, они довольно хороши. Среди его работ я увидел фото Сэм. Она вышла действительно потрясающе. Невозможно описать, как она красива на этом снимке, но я попытаюсь.

Когда ты слушаешь песню «Asleep» и думаешь о погожих деньках, ты начинаешь вспоминать о самых красивых глазах, которые когда-либо видел. Ты начинаешь плакать, но тебя поддерживает тот, о чьих глазах ты думаешь. Вот что я почувствовал, когда увидел фото.

Я хочу, чтобы Сэм и Крейг больше не встречались.

Ты считаешь, что я хочу этого из-за того, что ревную её к Крейгу. Но это не так. Честно. Просто он не слушает Сэм, ему не интересно то, о чём она рассказывает. Я не говорю, что он плохой и всё такое, ведь он не такой. Просто мне кажется, что он постоянно отвлекается.

То же самое, как если бы у него вышел отличный снимок Сэм. Крейг наверняка бы подумал, что фото получилось таким из-за его навыков фотографа. Но если бы я снимал Сэм, и она замечательно вышла на фотографиях, я бы знал, что это фото стало таким благодаря её красоте.

Мне не нравится, когда парень смотрит на девушку и думает, что в его глазах она выглядит красивее. К сожалению, некоторые парни видят красоту своих девушек лишь через объектив фотоаппарата. Мне трудно понять Сэм, которая радуется тому, что парень, который старше неё, видит её именно так.

Я спросил об этом свою сестру, и она сказала, что у Сэм низкая самооценка. Ещё она сказала, что Сэм была популярна уже во втором классе старшей школы. Если верить её словам, у Сэм была репутация «королевы минетов». Думаю, ты понимаешь, о чём идёт речь. Я не могу думать так о Сэм и объяснять тебе, что это значит.

Я очень сильно люблю Сэм. Чувства к ней причиняют мне ужасную боль.

Я решил спросить сестру о парне, с которым она была на танцах. Она отказалась делиться со мной своим секретом, если я не пообещаю никому о нём не рассказывать, даже Биллу. И я пообещал. Она сказала, что видится с этим парнем тайком, ведь отец запретил им встречаться. Когда его нет рядом, она думает лишь о нём. И, по её словам, они собираются пожениться, после того как оба закончат колледж, а он — юридический факультет.

Она попросила меня не волноваться по этому поводу, потому что больше он её не бил. И никогда не будет. Ничего другого она мне не сказала, только повторяла одно и то же.

Приятно было сидеть в тот вечер со своей сестрой, ведь обычно она не любит со мной разговаривать. Я удивился, что она так много мне рассказала, но мне кажется, что ей просто нужно было с кем-то поделиться.

Но после её рассказа я не перестал за неё волноваться. В конце концов, она моя сестра.


С любовью, Чарли.


12 ноября 1991

Дорогой друг,


Я люблю «Твинки», а говорю я тебе это, потому что нам задали написать о том, ради чего стоит жить. На уроке философии мистер Ас рассказал нам об эксперименте, для которого нужно взять крысу или мышь и посадить её на одну сторону клетки, а на другую положить немного еды. Тогда грызун подойдёт к лакомству и съест его. Затем нужно снова поместить крысу или мышь на первую сторону клетки, но в этот раз провести электричество по полу, где она пройдёт за едой. Каждый раз нужно немного увеличивать напряжение, и в какой-то момент грызун прекратит попытки. Затем эксперимент нужно повторить, заменив еду чем-то, что доставляет крысе или мыши глубокое удовольствие. Не знаю, что им доставляет это самое удовольствие, но, так или иначе, учёные доказали, что ради этого мышь или крыса готова терпеть большее напряжение. Большее, чем ради еды.

Я не понимаю значимости этого наблюдения, но думаю, что это очень интересно.


С любовью, Чарли.


15 ноября 1991

Дорогой друг,


Становится холодно и морозит. Прекрасная осенняя погода почти закончилась. Хорошая новость в том, что приближаются каникулы, и именно сейчас это очень кстати, потому что скоро мой брат приезжает домой. Может, он даже останется на День благодарения! По крайней мере, надеюсь, он сделает это ради мамы.

Брат уже несколько недель не звонил домой, и мама только и делает, что говорит о его оценках, любимой еде и о том, в какой позе он спит, а папа всё повторяет:

— С ним всё будет в порядке.

Лично я предпочитаю думать, что жизнь в колледже у брата точно такая, как её описывают в кино. В смысле, не в таких фильмах, где показывают одни вечеринки. Скорее в таких, где парень встречает умную девушку, которая носит кучу свитеров и пьёт какао. Они болтают о книгах, обсуждают проблемы и целуются под дождём. Думаю, для него это было бы отлично, особенно если девушка окажется необыкновенно красивой. Я считаю, что такие девушки — самые лучшие. Лично я думаю, что «супермодели» странные. Не знаю почему. У моего брата, напротив, все стены в комнате увешаны постерами с «супермоделями», автомобилями, пивом и всем таким. Плюс грязный пол — вот как выглядит его спальня. Брат ненавидел заправлять кровать, но в шкафу у него всегда был порядок. Чёрт знает, что у него на уме.

Дело в том, что когда мой брат звонит домой, он не много всего рассказывает. Говорит о занятиях, но больше всего — о своей футбольной команде. Это известная команда, потому что они хорошо играют, среди них есть действительно классные футболисты. Брат сказал, что один парень, возможно, когда-нибудь станет миллионером, но он «тупой, как пробка». Думаю, это значительное сравнение.

Брат рассказал, как однажды они всей командой сидели в раздевалке, болтая о том, что им нужно сделать, чтобы играть за команду колледжа. Они заговорили о результатах вступительных экзаменов, которые мне только предстоит сдавать. И этот парень заявил:

— Я набрал сто семьдесят баллов.

Мой брат спросил:

— По математике или за устную речь?

— А? — ответил парень.

Вся команда засмеялась.

Я всегда хотел быть членом такой спортивной команды. Не уверен почему, но я всегда думал, что иметь «дни славы» было бы здорово. И у меня были бы истории, которые я рассказывал бы своим детям и парням, с которыми играл бы в гольф. Но я мог бы рассказывать и о «Рокки Панк», прогулках из школы домой и всяких таких вещах. Может, это и есть мои славные дни, а я просто этого не осознаю, потому что среди них нет футбольных мячей.

В детстве я играл в спортивные игры, и у меня отлично получалось, но из-за них я становился агрессивным, и доктор сказал маме, что мне нужно прекратить.

Однажды и у моего отца были дни славы. Я смотрел его фотографии, где он ещё молодой. Он был очень симпатичным. Не знаю, как по-другому описать. Люди на старых снимках всегда выглядят сильными и юными, и как будто они намного счастливее тебя.

Мама очень красивая на старых фотографиях. Красивее всех, кроме, может быть, Сэм. Иногда я смотрю на своих родителей и задаюсь вопросом, что сделало их такими, какие они сейчас. И потом я спрашиваю себя, что случится с моей сестрой, когда её парень закончит юридический факультет. И как будет выглядеть мой брат на фотографии футбольной команды, или как он будет выглядеть, если никогда там не окажется. Мой отец два года играл за бейсбольную команду колледжа, но ему пришлось оставить это, когда мама забеременела моим братом. Тогда он и начал работать в офисе. Честное слово, я даже не знаю, чем он там занимается.

Иногда он рассказывает мне одну историю. Прекрасную историю о чемпионате штата по бейсболу тех времён, когда он ещё учился в старшей школе. Был самый разгар девятой подачи, и бегущий добрался до первой базы. Судья объявил два аута, и команда моего отца проигрывала одно очко. Папа был младше большинства членов команды, он учился только во втором классе старшей школы, и, думаю, они считали, что он продует. На него оказывалось сильное давление. Он очень нервничал и был испуган. Но после того как он пробежал несколько баз, он сказал, что стал чувствовать себя «в своей тарелке». Когда питчер замахнулся и бросил следующий мяч, папа точно знал, куда тот полетит. Он ударил по нему сильнее, чем когда-либо ударял по мячу.

Он сделал хоум-ран, и его команда выиграла чемпионат штата. А самое прекрасное в этой истории то, что всякий раз, когда папа её рассказывает, он не меняет ни одной детали. И я не преувеличиваю.

Иногда я думаю обо всём этом, когда смотрю футбол вместе с Патриком и Сэм. Я смотрю на поле и думаю о парне, который только что забросил тачдаун. Я думаю, что для этого парня настали славные дни, и этот момент когда-нибудь станет историей, ведь все люди, забрасывающие тачдаун и делающие хоум-ран, станут чьими-нибудь отцами. И когда его дети посмотрят на его фотографию в ежегоднике, они подумают, что их отец был сильным и симпатичным, и выглядел намного счастливее, чем они сами.

Я лишь надеюсь, что не забуду сказать своим детям, что они такие же счастливые, каким я выгляжу на своих старых снимках. И надеюсь, что они поверят мне.


С любовью, Чарли.


18 ноября 1991

Дорогой друг,


Вчера, наконец, позвонил мой брат и сказал, что не сможет приехать на День благодарения, потому что его попросили сыграть за футбольную команду школы. Мама так расстроилась, что отправилась со мной по магазинам за новой одеждой.

Знаю, ты подумаешь, что то, что я сейчас напишу, — преувеличение, но клянусь тебе, что это не так. С того момента, как мы сели в машину, и до самого возвращения домой, мама буквально говорила без остановки. Без единой. Говорила, даже когда я примерял брюки.

Она стояла за дверью примерочной и вслух высказывала свои переживания. Слышно их было во всём магазине. Во-первых, она говорила, что папе следовало настоять на том, чтобы брат приехал хоть на один день. Во-вторых, что сестре лучше начать думать о будущем и подать документы в «запасные» колледжи, если в хорошие она не поступит. И ещё что мне идёт серый цвет.

Я понимаю направление мыслей мамы. Правда, понимаю.

Совсем как в детстве, когда мы ходили за продуктами. Брат с сестрой спорили о том, о чём могут спорить только они, а я сидел в продуктовой тележке. И к концу шоппинга мама так расстраивалась, что начинала гнать тележку, и я чувствовал себя как в подводной лодке.

Вчера было точно так же, разве что я сидел на переднем сидении машины.

Когда утром в школе я встретился с Патриком и Сэм, они оба согласились, что у моей мамы очень хороший вкус в одежде. Я рассказал об этом маме, когда вернулся домой со школы, и она улыбнулась. Она спросила, не хочу ли я пригласить Патрика и Сэм на ужин, когда закончатся каникулы, потому что если я зову кого-то на каникулах, маму это нервирует. Я пригласил Сэм и Патрика, и они пообещали прийти. Я так рад!

Последний раз, когда я звал кого-то на ужин, был в прошлом году. Тогда ко мне приходил Майкл. Мы ели такоc. Здорово было, что Майкл остался с ночёвкой. Спали мы совсем немного. Больше болтали: о девчонках, кино и музыке. Я очень чётко помню, как ночью мы гуляли по окрестностям. Родители спали, как и жители других домов. Майкл заглядывал во все окна. Было темно и тихо. Он спросил:

— Думаешь, это хорошие люди?

— Андерсоны? Да. Они старики, — ответил я. 

— А те?

— Ну, миссис Ламберт не любит, когда в её двор залетают бейсбольные мячики.

— А вон те?

— Миссис Теннер уезжала к своей матери на три месяца. А мистер Теннер по выходным сидит на заднем крыльце и слушает бейсбольные матчи. Хотя, вообще-то, я не знаю, хорошие они или нет, у них нет детей.

— Она больна? 

— Кто?

— Мать миссис Теннер.

— Не думаю. Моя мама бы знала об этом, но она мне ничего не говорила.

Майкл кивнул.

— Они разведутся.

— Думаешь? 

— Ага.

Мы пошли дальше. У Майкла иногда была привычка бесшумно идти. Думаю, стоит сказать, что мама слышала, что родители Майкла развелись. Она сказала, что только семьдесят процентов браков не распадаются, когда теряют ребёнка. Думаю, она вычитала это в каком-нибудь журнале.


С любовью, Чарли.


23 ноября 1991

Дорогой друг,


Тебе нравится проводить каникулы с семьёй? Я имею в виду не только твоих родителей, но и дядей, тёть, двоюродных братьев и сестёр. Мне нравится. Этому есть несколько причин.

Во-первых, это очаровательно, как все делают вид, что любят друг друга, когда на самом деле не проявляют даже симпатии. А во-вторых, мы постоянно ссоримся по одному и тому же поводу.

Как правило, всё начинается, когда отец моей мамы (мой дедушка) выпивает третью рюмку. После этого он начинает много говорить. Мой дед обычно жалуется на темнокожих, которые переезжают в старые районы; тогда сестра обижается на него, а дед уверяет, что она не понимает, о чём говорит, потому что живёт в пригороде. Потом он сетует на то, что никто не навещает его в доме престарелых. И, наконец, он начинает рассказывать все секреты семьи, например, что официантка из «Большого парня» залетела от моего двоюродного брата. Мне, вероятно, следует упомянуть, что у моего деда проблемы со слухом и он разговаривает очень громко.

Моя сестра пытается спорить с ним, но никогда не выигрывает. Мой дед, безусловно, намного настойчивее, чем она. Мама обычно помогает своей тёте готовить еду, которую дед всегда называет «слишком сухой», даже если это суп. После таких слов тётя убегает в ванную, запирается и плачет.

В доме моей двоюродной бабушки только одна ванная, так что когда всё пиво, выпитое двоюродными братьями, начинает делать своё дело, это становится проблемой. Они стоят в скрюченных позах и стучат в дверь по несколько минут, и вот, когда бабушка уже, казалось бы, решила выйти, дедушка снова что-нибудь ей говорит, и всё начинается сначала. Такое происходит постоянно, за исключением того праздника, когда дедушка потерял сознание сразу после обеда, и моим двоюродным братьям приходится идти в туалет на улицу. Если посмотреть в окно, как это делаю я, то можно их увидеть. Мне так жалко моих двоюродных сестёр и других двоюродных бабушек, так как справлять нужду в кустах для них не вариант, особенно когда на улице холодно.

Надо сказать, мой папа обычно просто молча сидит и пьёт. Он не сторонник выпивки, но когда ему приходится проводить время с семьёй моей мамы, он становится «загруженным», как говорит мой двоюродный брат Томми. Я думаю, что в глубине души папа предпочёл бы провести отпуск со своей семьёй в штате Огайо, тогда бы дед не попадался ему на глаза. Он не нравится ему, но папа не говорит об этом. Даже по пути домой. Просто здесь он чувствует себя «не в своей тарелке».

Когда дело близится к ночи, дедушка уже очень пьян и не в состоянии что-либо делать. Папа и братья относят его в машину, а я всегда открываю двери им на пути, чтобы помочь — это уже стало моей работой. Мой дедушка очень толстый.

Как-то раз мой брат вёз деда обратно в дом престарелых, а я ехал вместе с ними. Брат всегда понимал дедушку, он редко сердился на него, только если дед начинал говорить очередную ерунду про маму или сестру, или устраивал сцены на людях. Я помню, тогда шёл сильный снег и было очень тихо. Дедушка успокоился и начал говорить на разные темы.

Он рассказал, что, когда ему было шестнадцать, он был вынужден уйти из школы из-за смерти своего отца; он говорил о том, как ходил на фабрику по три раза в день, чтобы узнать, не найдётся ли для него работы. Говорил, как было холодно, и как он голодал. Дед отдавал всю еду своей семье. Мы не могли по-настоящему понять того, о чём он рассказывал, потому что нам повезло. Потом он рассказал о своих дочерях — моей маме и тёте Хелен.

— Я знаю, как ваша мать относится ко мне. И Хелен тоже. Однажды… я пошёл на фабрику… там для меня не было никакой работы… никакой… Я пришёл домой в два часа утра… был ужасно зол… ваша бабушка показала мне их табели… с плохими оценками… а ведь они были умными девочками. Так что я пошёл в их комнату и попытался выбить из них всю дурь… когда я закончил, они плакали, а я взял их табели и произнёс: «Этого больше никогда не повторится». Она до сих пор говорит об этом… ваша мать… но знаешь что… это больше никогда не повторилось… они поступили в колледж… обе. Я хотел их отправить… всегда хотел отправить их… Жаль, что Хелен этого не понимала. Думаю, ваша мама поняла… в глубине души… она хорошая женщина… вы должны ею гордиться.

Когда я рассказал об этом маме, ей стало грустно, потому что дед никогда не говорил ей этого. Никогда. Даже когда вёл её к алтарю.

Но этот День благодарения был другим. Мы смотрели футбольную игру моего брата, которую специально для родственников принесли на видеокассете. Вся семья собралась перед телевизором, даже мои двоюродные бабушки, которые вообще не смотрят футбол. Я никогда не забуду выражения их лиц, когда мой брат забил гол. Это было смешанное чувство. Один из моих двоюродных братьев работает на автозаправке, а другой был без работы в течение двух лет, так как повредил себе руку. Третий всё мечтал вернуться обратно в колледж в течение семи лет. Папа однажды сказал, что они очень завидуют моему брату, потому что у него есть жизненная цель, и он прилагает все усилия, чтобы её достичь.

Но когда мой брат забил гол, всего этого как будто не стало, и вся семья искренне им гордилась.

Мой брат замечательно сыграл на третьем фланге, и все одобрительно закричали, хотя некоторые из нас уже видели игру. Я взглянул на своего папу — улыбка не сходила с его лица. Я посмотрел на маму — она тоже улыбалась, хотя очень переживала, что брат может получить травму; это было странно, ведь мы смотрели запись старой игры, и она знала, что травмы он не получил. Мои двоюродные бабушки, братья и их дети тоже улыбались. И даже моя сестра. Не улыбались только двое. Я и дед.

Дед плакал. Плакал тихо, чтобы никто его не услышал. Только я это заметил. Я сразу вспомнил, как дед ударил мою маму, когда она была маленькой, как держал её табель и говорил, что этого больше никогда не повторится. Сейчас я думаю, что, возможно, он имел в виду моего старшего брата. Или сестру. Или меня. Может, он хотел убедиться, что был последним, кто работал на фабрике.

Я не знаю, хорошо это или плохо. Я не знаю, хорошо ли это, когда дети счастливы и не хотят идти в колледж. Не знаю, каково это, сидеть и смотреть на свою дочь, жизнь которой лучше, чем твоя. Я не знал ответа, а просто сидел и смотрел на деда.

Когда игра закончилась и все доели ужин, каждый говорил, за что он благодарен. В основном упоминали моего брата, или семью, или детей, или Бога. И все всерьёз говорили, что неважно, что произойдёт завтра. Потом настала моя очередь. Я много думал об этом, потому что впервые сидел за столом среди взрослых, а моего брата здесь не было.

— Я благодарен за то, что мой брат играет в футбол и его показали по телевизору. Благодаря этому никто не ссорился.

Большинство сидящих за столом почувствовали себя неудобно. Некоторые выглядели даже сердито. Возможно, папа знал, что я был прав, но он не хотел ничего говорить, потому что это не его семья. Моя мама занервничала — она не знала, что сделает дедушка. Только один человек за столом решил что-то сказать. Это была моя двоюродная бабушка, та самая, которая обычно запирается в ванной.

— Аминь.

И это привело всё в порядок.

Когда мы собирались уходить, я подошёл к дедушке, обнял его и поцеловал в щёку. Он вытер след от моих губ ладонью и посмотрел на меня. Ему не нравилось, когда мальчики из семьи прикасались к нему. Но я очень рад, что сделал это, на тот случай, если он умрёт. Мне не удалось сделать этого для тёти Хелен.


С любовью, Чарли.


7 декабря 1991

Дорогой друг,


Ты когда-нибудь слышал о таком обычае, как «Тайный Санта»? Это когда компания друзей вытаскивает из шляпы бумажки с именами, и тому человеку, чьё имя тебе попадётся, ты должен купить рождественские подарки. Эти подарки тайно кладут в шкафчик, когда его хозяин не видит. Потом, в конце концов, вы устраиваете вечеринку и на ней обмениваетесь последними подарками, раскрывая, чьими вы были Сантами.

Три года назад Сэм предложила эту идею своим друзьям. Теперь это своего рода традиция. Предполагается, что финальная вечеринка — самая лучшая в этом году. Она устраивается на следующий вечер после нашего последнего школьного дня, перед началом каникул.

Не знаю, кому попался я. Я вытянул Патрика.

Я рад, что мне попался Патрик, хоть и надеялся, что это будет Сэм. Я несколько недель не видел Патрика, за исключением уроков труда, потому что всё время он проводил с Брэдом, так что думать о подарках для него — хороший способ думать о нём.

Первым подарком будет диск с разными песнями. Я уверен, что так должно быть. Я уже подобрал песни и тематику. Диск называется «Однажды зимой». Но я решил не раскрашивать обложку. На первой стороне записано много песен групп Village People и Blondie, Патрику такие очень нравятся. Ещё там есть песня группы Nirvana «Smells Like Teen Spirit», которую Сэм и Патрик очень любят. Но вторая сторона мне нравится больше. Там записаны зимние песни.

Вот они: «Asleep» группы The Smiths, «Vapour Trail» группы Ride, «Scarborough Fair» Саймона и Гарфанкела, «A Whiter Shade of Pale» группы Procol Harum, «Time of No Reply» Ника Дрейка, «Dear Prudence» группы The Beatles, «Gypsy» Сюзанны Беги, «Nights in White Satin» группы The Moody Blues, «Daydream» группы The Smashing Pumpkins, «Dusk» группы Genesis (которая была написана ещё до того, как Фил Коллинз вступил в группу!), «MLK» группы U2, «Blackbird» группы The Beatles, «Landside» группы Fleetwood Mac, и наконец… «Asleep» группы The Smiths (опять!). Я подбирал их всю ночь, и, надеюсь, Патрику они понравятся так же, как и мне. Особенно вторая сторона.

Надеюсь, что эту сторону он будет слушать, когда один едет за рулём, и если ему станет грустно, он сможет почувствовать, что не один. Надеюсь, вторая сторона станет для него отдушиной.

Когда я взял этот диск в руки, чувства были непередаваемыми. Я думал о том, что в моей ладони — диск со всеми воспоминаниями и чувствами, радостью и печалью. Прямо здесь, в моей ладони. И я думал, скольким людям нравились эти песни. И скольким людям они помогали преодолеть тяжёлые времена. И как многие наслаждались счастливыми моментами, слушая их. И как много эти песни на самом деле значат. Думаю, здорово было бы быть автором одной из них. Держу пари, если бы я написал хоть одну, то очень бы собой гордился. Надеюсь, что люди, написавшие эти песни, счастливы. Надеюсь, они считают, что этого достаточно. На самом деле надеюсь, ведь они сделали меня счастливым. А ведь я — лишь один человек.

Не могу дождаться, когда получу свои водительские права. Уже скоро!

Кстати говоря, давно я не рассказывал тебе о Билле. Но, думаю, рассказывать там особо не о чем: он просто продолжает давать мне книги, которые не даёт другим ученикам, я продолжаю их читать, а он продолжает просить меня написать по ним сочинения, что я и делаю. Где-то месяц назад я прочитал «Великого Гэтсби» и «Сепаратный мир». Я начинаю замечать последовательность в книгах, которые даёт мне Билл. И, как и в случае с диском, держать их у себя на ладони — удивительно. Они все мне очень нравятся. Все-все.


С любовью, Чарли.


11 декабря 1991

Дорогой друг,


Патрику понравилась моя запись! Думаю, он догадывается, что его Тайный Санта — это я. Он знает, что только я могу записать такой альбом. Ещё Патрик помнит, как выглядит мой почерк. Не понимаю, почему я не задумался о таких мелочах раньше. В следующий раз я должен подумать над этим, прежде чем отдать подарок.

Кстати, я уже подумываю над ещё одним подарком для Патрика. Ты когда-нибудь слышал о магнитной поэзии? Если нет, то я постараюсь объяснить. Сначала ты пишешь на целой куче магнитных плиточек разнообразные слова. А потом вешаешь эти магниты на холодильник — вот и всё! Теперь ты можешь сочинять поэмы и стихотворения, пока делаешь себе сэндвич. Это так весело.

А вот подарок от моего Санты ничего особенного из себя не представляет. И это огорчает меня. Бьюсь об заклад, что моим Тайным Сантой стала Мэри Элизабет — только от неё можно получить носки.


С любовью, Чарли.


19 декабря 1991

Дорогой друг,


Моим вторым подарком от Тайного Санты стали брюки из супермаркета со скидкой. Потом галстук, белая рубашка, туфли и старый ремень. Думаю, на вечеринке мне подарят пиджак — не хватает только его. Я получил записку, гласящую, что всё полученное я должен одеть на вечеринку. Надеюсь, это неспроста.

Хорошая новость в том, что Патрику очень понравились все мои подарки. Третьим подарком был набор акварельных красок и бумага. Я подумал, что ему будет приятно получить их, даже если он не будет ими пользоваться. Четвёртый подарок — гармоника и самоучитель по игре на ней. Вообще, думаю, она ему особо не пригодится, как и акварель, но мне кажется, у каждого должны быть акварельные краски, магнитная поэзия и гармоника.

Последним подарком, который я приготовил для Патрика перед вечеринкой, была книга «Майор улицы Кастро». Она о человеке по имени Харви Милк, который был лидером гомосексуалистов в Сан-Франциско. Когда Патрик сказал мне, что он гей, я отправился в библиотеку поискать информацию, потому что я в этом деле не слишком осведомлён. Я нашёл статью о документальном фильме про Харви Милка. Но я не смог найти этот фильм, и тогда просто поискал по его имени, и наткнулся на эту книгу.

Сам я её не читал, но описание показалось мне очень хорошим. Надеюсь, для Патрика это имеет значение. Жду не дождусь вечеринки, чтобы отдать Патрику подарок. Кстати, я написал все контрольные по окончании семестра и рассказал бы тебе об этом побольше, но это не так интересно, как все эти рождественские новости.


С любовью, Чарли.


21 декабря 1991

Дорогой друг,


Ого. Ничего себе. Если хочешь, я тебе даже обрисую, как всё было. Мы все сидели в доме Патрика и Сэм, в котором я никогда не был прежде. Это богатый дом. Очень чистый. И все мы дарили друг другу свои заключительные подарки. Наружное освещение было включено, и шёл снег, и это выглядело волшебно. Как будто мы были в каком-то другом месте. Как будто мы были в лучшем месте.

Впервые я познакомился с родителями Сэм и Патрика. Они такие милые. Мама Сэм очень симпатичная и классно шутит. Сэм сказала, что в молодости она была актрисой. Папа Патрика очень высокий, а его рукопожатие — крепкое. Ещё он очень хороший повар. Встречи с чужими родителями обычно проходят неловко, но не в этот раз. Они были дружелюбны во время всего ужина, а после него просто уехали, чтобы мы устроили вечеринку. И даже не проверяли нас. Ни разу. Они просто позволили нам притвориться, будто это наш дом. Мы решили переместиться в игровую комнату, где не было никаких игр, зато был большой ковёр.

Когда я признался, что был Тайным Сантой Патрика, все засмеялись, потому что давно это поняли, а Патрик всеми силами изображал удивление, что было очень мило с его стороны. Потом все спросили о моём последнем подарке, и я сказал, что это стихотворение, которое я услышал давно. Копию этого стихотворения для меня сделал Майкл. И я прочитал его тысячу раз, но так и не узнал, кто его написал. Я не знаю, было ли оно напечатано в какой-то книге. И не знаю, сколько лет автору. Но я знаю, что хочу встретить его или её. Я хочу знать, что с этим человеком всё хорошо.

Все попросили меня встать и прочитать стихотворение. И я не застеснялся, потому что мы старались вести себя как взрослые и пили коньяк. И мне было так тепло. Мне до сих пор немного тепло, но мне нужно рассказать тебе об этом. Так вот, я встал, и прежде чем прочитать стихотворение, я попросил каждого сказать мне, если они знают автора.

Когда я закончил читать, все молчали. Это была грустная тишина. Но, что удивительно, это не была тяжёлая грусть. Просто это стихотворение стало тем, что заставило всех оглянуться вокруг, посмотреть друг на друга, и запомнить, что все они были здесь. Сэм и Патрик смотрели на меня. А я смотрел на них. И я думаю, что они поняли. Не что-то конкретное. Просто поняли. И, думаю, это всё, что может быть нужно от друзей.

Тогда Патрик поставил вторую сторону музыкальной записи, которую я сделал для него, и налил каждому ещё коньяка. Я думаю, что мы все выглядели немного глупо, когда пили это, но мы не чувствовали себя глупо. Я могу с уверенностью сказать тебе это.

Пока музыка продолжала играть, Мэри Элизабет встала. Но в её руках не было пиджака. Оказалось, что она вообще была не моим Тайным Сантой, а девушки с татуировкой и кольцом в пупке, которую звали Элис. Она подарила ей чёрный лак для ногтей, к которому Элис давно присматривалась.

И Элис очень обрадовалась. Я просто сидел, осматривая комнату. Искал глазами пиджак. Не имея понятия, у кого он может быть.

Сэм поднялась следующей и вручила Бобу трубку коренных американцев для марихуаны ручной работы, которая была подходящим подарком.

Всё больше людей поднимались и дарили подарки друг другу. Всё больше людей обнимали друг друга. Когда это наконец закончилось, остался только Патрик. И он встал и пошёл на кухню.

— Кто-нибудь хочет чипсов?

Все хотели. И он вышел с тремя пачками «Принглс» и пиджаком. И подошёл ко мне. И он сказал, что все великие писатели постоянно носили костюмы.

Так что я надел пиджак, хотя не чувствовал, что заслужил его, ведь написал всего пару эссе для Билла, но это был настолько хороший подарок, что все зааплодировали. Сэм и Патрик сказали, что я красиво выгляжу в нём. Мэри Элизабет улыбнулась. Я думаю, это был первый раз в моей жизни, когда я чувствовал, что выгляжу хорошо. Ты понимаешь, о чём я? Это приятное чувство, когда ты смотришь в зеркало, и твои волосы впервые в жизни лежат как надо. Я не думаю, что стоит придавать особое значение своему весу, мускулам и волосам, но когда всё это в порядке, это приятно. На самом деле.

Остаток вечера был особенным. Так как многие уезжали со своими семьями в места вроде Флориды и Индианы, мы все обменялись подарками, даже с теми ребятами, чьими Тайными Сантами не были. Боб подарил Патрику марихуану, к которой прилагалась рождественская открытка. Он даже красиво упаковал всё это. Мэри Элизабет подарила Сэм серьги. Элис тоже. И Сэм подарила им серьги. Я думаю, это такая особенная личная вещь, только для девчонок. Должен признаться, мне стало немного грустно, потому что, кроме Сэм и Патрика, никто не подарил мне подарка. Я думаю, это из-за того, что я не так давно с ними знаком. Но всё равно я чувствовал лёгкую грусть.

А потом настала моя очередь. Я подарил Бобу мыльные пузыри, потому что этот подарок соответствует ему самому. Думаю, я не прогадал.

— Очень, — всё, что он сказал.

Весь остаток ночи он пускал пузыри в потолок.

Следующей была Элис. Я подарил ей книгу Энн Райе, о которой она всё время говорит. И она посмотрела на меня так, словно не могла поверить, что я знаю о её любви к Энн Райе. Наверное, она не замечала, как много говорит, или как много я слушаю. Так или иначе, она поблагодарила меня. Затем была Мэри Элизабет. Я подарил ей сорок долларов в открытке. Открытку я подписал довольно просто: «Чтобы в следующий раз «Рокки Панк» вышел в цвете».

Она озорно посмотрела на меня. И все стали смотреть на меня так же, кроме Сэм и Патрика. Я думаю, все остальные чувствовали себя неловко, потому что ничего не подарили мне. Но мне не кажется, что они должны были это сделать, ведь смысл не в том. Мэри Элизабет просто улыбнулась и поблагодарила меня, и все отвели взгляд.

Последней была Сэм. Я долгое время думал об этом подарке. Наверное, я начал задумываться о нём с самого первого момента, когда увидел её по-настоящему. Не когда я впервые встретил её или увидел, а когда увидел по-настоящему, если ты понимаешь, о чём я. К подарку прилагалась открытка.

В открытке я рассказал Сэм, что вещь, которую я дарю ей, однажды подарила мне тётя Хелен. Это был старый музыкальный альбом с сорока пятью песнями, в том числе песней The Beatles «Something». Когда я был маленьким, я без конца слушал его и думал о взрослых вещах. Я подходил к окну своей спальни, смотрел на своё отражение в стекле и деревья за ним и просто слушал эту запись часами. Тогда я решил, что когда встречу кого-то столь же прекрасного, как эта музыка, я подарю ему этот альбом. И я не имею в виду внешнюю красоту. Я имею в виду красоту во всех смыслах. Так что я подарил его Сэм.

Сэм посмотрела на меня с нежностью. И обняла меня. И я закрыл глаза, не желая знать ничего, кроме её рук. Она поцеловала меня в щёку и прошептала так, чтобы никто не услышал:

— Я люблю тебя.

Я знал, что она говорила это по-дружески, но это было не важно, потому что я услышал эти слова в третий раз после смерти тёти Хелен. Другие два раза я слышал их от мамы.

После такого я просто не мог поверить, что Сэм приготовила для меня подарок, потому что искренне думал, что «Я люблю тебя» им и было. Но она подарила мне подарок. И впервые я просто улыбнулся чему-то хорошему, не заплакав при этом. Думаю, Сэм и Патрик покупали подарки в одном комиссионном магазине, потому что они дополняли друг друга. Сэм привела меня в свою комнату и поставила перед комодом, который был накрыт симпатичной салфеткой приятных цветов. Она сорвала эту салфетку, и я, стоя в своём старом костюме, увидел старую пишущую машинку с новой лентой. В машинку был вставлен лист белой бумаги. На этом листе Сэм оставила надпись: «Напиши обо мне когда-нибудь». И я напечатал кое-что после этих слов, стоя там, в её спальне. Просто напечатал: «Я напишу».

И мне стало так хорошо, ведь это были первые два слова, которые я написал на своей новой старой пишущей машинке, которую подарила мне Сэм. Какое-то время мы просто тихо сидели, и Сэм улыбнулась. И я ещё раз повернулся к машинке, чтобы написать: «Я тоже люблю тебя».

Сэм посмотрела на бумагу, потом на меня.

— Чарли… Ты когда-нибудь целовал девушку?

Я отрицательно покачал головой. Было так тихо.

— Даже когда был маленьким?

Я опять покачал головой. И она выглядела очень грустной.

Она рассказала мне о своём первом поцелуе. Она сказала, что это было с одним из друзей её отца. Ей было семь. И она не рассказывала об этом никому, кроме Мэри Элизабет и Патрика год тому назад. И она начала плакать. И сказала то, что я не забуду. Никогда.

— Я знаю, что ты знаешь, что мне нравится Крейг. И я знаю, что сказала тебе не думать обо мне в этом смысле. И я знаю, что мы не можем быть вместе. Но я хочу забыть об этом на минуту. Хорошо?

— Хорошо.

— Я хочу быть уверена, что твой первый поцелуй будет с человеком, который любит тебя. Хорошо?

— Хорошо.

Сэм начала плакать ещё сильнее. И я стал тоже, потому что когда я слышу что-то подобное, то не могу сдерживаться.

— Я просто хочу быть в этом уверена. Хорошо?

— Хорошо.

И она поцеловала меня. Это был такой поцелуй, о котором я никогда не расскажу друзьям вслух. Это был такой поцелуй, который позволил мне понять, что я никогда не был так счастлив за всю свою жизнь.

Однажды на жёлтом листе бумаги с зелёными строчками он написал стихотворение.

И назвал его «Пасть», потому что так звали его собаку.

О ней и был весь стих.

И его учитель поставил ему высший балл и наградил золотой звездой.

И его мама повесила стих на кухонную дверь и зачитала его тётушкам.

Это был год, когда Отец Трейси повёл всех детей в зоопарк.

И разрешил им петь в автобусе.

И его маленькая сестра родилась с крошечными ногтями и без волос.

И его мать и отец много целовались.

И девушка, живущая за углом, отправила ему валентинку,

внизу неё поставив ряд букв «х», и он спросил своего отца, что это означает.

И его отец всегда по ночам поправлял ему одеяло.

И всегда был рядом.

Однажды на белой бумаге с синими строчками он написал стихотворение.

И назвал его «Осень», потому что тогда было это время года.

О ней и был весь стих.

И его учитель поставил ему высший балл и попросил его писать разборчивее.

И его мать не повесила стих на кухонную дверь, потому что она была недавно покрашена.

И ребята сказали ему, что Отец Трейси курит.

И оставляет окурки на скамейках.

И иногда они прожигают дырки.

Это был год, когда его сестра стала носить очки с толстыми линзами и чёрной оправой.

И девушка, живущая за углом, рассмеялась, когда он позвал её смотреть Санта Клауса.

И ребята рассказали ему, почему его мать и отец так много целовались.

И его отец больше не поправлял ему одеяло.

И его отец рассвирепел, когда он попросил его сделать это.

Однажды на бумаге, вырванной из своей записной книжки, он написал стихотворение.

И назвал его «Невинность: вопрос», потому что это был вопрос о его девушке.

Об этом и был весь стих.

И его учитель поставил ему высший балл, одарив странным взглядом.

И его мать не повесила стих на кухонную дверь, потому что он не показал его ей.

Это был год, когда Отец Трейси умер.

И он забыл, чем заканчивается текст Апостольского Символа веры.

И он застал свою сестру целующейся у заднего выхода.

И его мать и отец больше никогда не целовались и даже не разговаривали.

И девушка, живущая за углом, стала слишком много краситься.

Из-за этого он закашлялся, когда целовал её, но всё равно продолжал это делать, потому что был должен.

И в три часа утра он сам поправил себе одеяло под громкий храп своего отца.

Поэтому на клочке коричневого бумажного пакета он написал другое стихотворение.

И назвал его «Абсолютная пустота».

Потому что стих был именно об этом.

И он сам поставил себе высший балл и порезал чёртовы запястья.

И он повесил стих на дверь ванной, потому что подумал, что не сумеет дойти до кухни.

Это то самое стихотворение, которое я прочитал Патрику. Никто не знал автора, но Боб сказал, что слышал его раньше и слышал, что его написал парень, покончивший жизнь самоубийством. Я очень надеюсь, что это не так, потому что тогда я не знаю, нравится ли мне окончание.


С любовью, Чарли.


23 декабря 1991

Дорогой друг,


Вчера Сэм и Патрик уехали всей семьёй в Большой Каньон. Но я не слишком из-за этого грущу, потому что всё ещё помню поцелуй Сэм. Он был мирным и спокойным. Я даже подумывал не мыть потом губы, как это делают в кино, но решил, что тогда они станут совсем непривлекательными. Так что этот день я провёл, гуляя по окрестностям. Я даже достал свои старые санки и шарф. С ними мне уютно.

Я пришёл к холму, где мы раньше катались на санках. Здесь было много малышей. Я смотрел, как они летают с холма. Прыгают и обгоняют друг друга. И я подумал, что все эти малыши когда-нибудь вырастут. Все они будут делать то, что делаем мы. Когда-нибудь они кого-то поцелуют. Но сейчас всё, что им нужно, — это катание на санках. Я думаю, было бы здорово, если бы санок было всегда достаточно для счастья, но, увы, это не так.

Я рад, что скоро наступят Рождество и мой День рождения, ведь это значит, что они скоро закончатся, а я уже представляю себя празднующим в каком-нибудь дрянном месте, как обычно это бывало. После того как не стало тёти Хелен, я приходил сюда. Мне было настолько плохо, что маме даже пришлось отвести меня к врачу, и меня оставили на второй год. Но сейчас я стараюсь об этом не думать — так всё становится только хуже.

Совсем как когда ты смотришь в зеркало и произносишь своё имя. И тогда всё кажется нереальным. Иногда я так делаю, но мне не хочется целый час торчать у зеркала.

Всё происходит очень быстро, ускользает от меня. Я открываю глаза и ничего не вижу. Тогда я начинаю тяжело дышать, стараясь хоть что-нибудь увидеть, но не могу. Так не всегда бывает, но если это происходит, я пугаюсь.

Это практически произошло сегодняшним утром, но я вспомнил о поцелуе Сэм, и это чувство отступило.

Наверное, мне не стоит так много об этом писать, потому что это возвращается. Я снова начинаю слишком много думать. И я стараюсь быть более активным. Хотя это нелегко, потому что Сэм и Патрик в Большом Каньоне.

Завтра мы с мамой идём за подарками для всех. А потом будем праздновать мой День рождения. Я родился двадцать четвёртого декабря. Не знаю, говорил я тебе об этом или нет. Так странно родиться в день, который так близок к Рождеству. После этого мы вместе с семьёй папы отпразднуем Рождество, и брат ненадолго приедет домой. Потом я буду сдавать тест на водительские права, так что в отсутствие Сэм и Патрика мне будет чем заняться.

Сегодня вечером я смотрел телевизор с сестрой, но она не захотела смотреть рождественские передачи, так что я решил подняться к себе и почитать.

Билл дал мне книгу на каникулы. Это «Над пропастью во ржи». Когда Биллу было столько же лет, сколько и мне, эта книга была его любимой. Он сказал, что она заставляет почувствовать себя самим собой.

Я прочитал первые двадцать страниц. Пока не знаю, нравится она мне или нет, но, мне кажется, она актуальна в наше время. Надеюсь, Сэм и Патрик позвонят поздравить меня с Днём рождения. Это бы меня обрадовало.


С любовью, Чарли.


25 декабря 1991

Дорогой друг,


Я сижу в старой папиной спальне в Огайо. Вся семья ещё внизу. У меня не очень хорошее настроение. Не знаю, что со мной не так, но мне становится страшно. Я бы хотел, чтобы мы вернулись домой сегодня вечером, но мы всегда всё откладываем до утра. Не хочу рассказывать об этом маме, она сразу начнёт волноваться. Я бы сказал об этом Сэм и Патрику, но они мне вчера не позвонили. А этим утром, только открыв подарки, мы уехали. Может, они звонили сегодня днём. Надеюсь, что нет, ведь меня не было. Надеюсь, ничего, что я рассказываю тебе об этом. Я просто не знаю, что мне ещё делать. Мне всегда грустно, когда такое происходит. Жаль, что Майкла и моей тёти Хелен нет рядом. Даже чтение не помогает. Не знаю. Я очень много думаю. Даже слишком много. Особенно сегодня вечером.

Вся семья смотрела «Эта прекрасная жизнь», очень красивый фильм. А я только и мог думать, что о том, почему они не сняли кино про дядю Билли. Джордж Бэйли был городским авторитетом. Благодаря ему многим удалось выбраться из трущоб. После смерти своего отца он стал единственным, кто мог спасти город, и он сделал это. Ему хотелось приключений, но он остался и пожертвовал своей мечтой ради общего блага. Но потом он начал из-за этого грустить и собирался покончить жизнь самоубийством. Он хотел умереть, потому что знал, что его страховка обеспечит его семью. Но потом к нему снизошёл ангел и показал ему, какой жизнь была бы, если бы он никогда не родился. Как бы страдали все горожане. И как его жена осталась бы «старой девой». В этот раз сестра даже не стала говорить, какой это устаревший стереотип. Каждый год она возмущается, что Мэри работала бы, чтобы прокормить себя, и что тот факт, что она не была бы замужем, не сделал бы её никчёмной. Но в этом году она не стала. Не знаю почему. Может, это из-за её тайного парня. А может, из-за того, что случилось в машине по дороге к бабушке.

Я хотел бы, чтобы этот фильм был о дяде Билли, потому что он много пил, был очень толстым и транжирил деньги. Я хотел бы, чтобы к нему снизошёл ангел и показал, что жизнь дяди Билли что-то значит. Тогда, думаю, мне стало бы лучше.

Это началось дома, вчера. Я не люблю свой День рождения. Совсем не люблю. Я ходил по магазинам с мамой и сестрой, и мама была в плохом настроении из-за узких парковочных мест. А сестра была в плохом настроении, потому что не могла купить своему тайному парню подарок так, чтобы мама не увидела, и ей придётся позже вернуться сюда одной. А я чувствовал себя странно. Очень странно, потому что прохаживался по всем отделам и не знал, какой подарок понравился бы папе. Я знал, что подарить Сэм или Патрику, но не знал, что купить или сделать своему родному отцу. Моему брату понравятся постеры с девчонками и банками пива. Сестре — подарочный сертификат в парикмахерскую. Маме — старые фильмы и растения. Папа же любит только гольф, но это не зимний вид спорта, кроме как, разве что, во Флориде, но мы живём не там.

А в бейсбол он больше не играет. Он не любит даже, когда ему об этом напоминают, если только сам не рассказывает истории. Я просто хотел знать, что купить для папы, ведь я его люблю. И совсем не знаю. А он не любит говорить о таком.

— А почему бы вам с сестрой не скинуться и не купить ему этот свитер?

— Я не хочу. Хочу купить ему что-то стоящее. Какая музыка ему нравится?

— Папа редко слушает музыку, и то, что ему нравится, у него уже есть.

— Какие книги он любит читать?

— Папа нечасто читает книги, он бесплатно берёт их на кассетах в библиотеке и слушает по дороге на работу.

— Какие фильмы? Что вообще он любит?

Сестра решила самой купить ему свитер. Она начала злиться на меня, потому что не успевала вернуться в магазин и купить подарок своему парню.

— Боже мой, Чарли, просто купи ему шарики для гольфа.

— Но это летний вид спорта.

— Мам, может ты заставишь его хоть что-нибудь купить?

— Чарли, успокойся. Ничего страшного.

Мне стало так грустно. Я не понимал, что происходит. Мама старалась быть мягкой, потому что, когда я становлюсь таким, она обычно пытается всё уладить.

— Извини, мам.

— Нет-нет, не извиняйся. Ты просто хочешь купить папе отличный подарок. Это хорошо.

— Мам! — сестра и вправду начала злиться.

Мама даже не взглянула на неё.

— Чарли, можешь купить папе, что захочешь. Я знаю, ему понравится. Успокойся. Всё хорошо.

Мы с мамой зашли в четыре разных отдела. В каждом сестра садилась на первый же стул и стонала. Наконец я нашёл прекрасный магазин. Там продавались фильмы. Я нашёл видеокассету с последним эпизодом сериала «M*A*S*H» без рекламы. И я почувствовал себя гораздо лучше. Потом я начал рассказывать маме, как мы все вместе смотрели его.

— Она знает, Чарли. Она была там. Ох, пошли же.

Мама сказала сестре не совать нос не в своё дело и слушала мою историю, которую и так знала, хотя я опустил момент, когда папа плакал, потому что это было нашим маленьким секретом. Мама даже сказала, что я очень хороший рассказчик. Я люблю маму. И на этот раз я сказал ей об этом. И она ответила, что тоже меня любит. И всё ненадолго пришло в порядок.

Мы сидели за обеденным столом, ожидая, когда папа с братом приедут из аэропорта. Они опаздывали, и мама начала волноваться, потому что за окном шёл сильный снег. Она не разрешила сестре уйти, попросив её помочь с обедом. Мама хотела, чтобы этот обед был для брата особенным, ведь он возвращается домой, и у меня День рождения. Но сестра хотела лишь одного — купить подарок для своего парня. Она была в очень плохом настроении. Она вела себя как те дерзкие девчонки из фильмов восьмидесятых, и маме через каждое предложение приходилось вставлять «юная леди».

Наконец позвонил отец и сказал, что из-за снегопада рейс моего брата задерживается. Я слышал только мамины слова.

— Но ведь у Чарли День рождения… я не говорю, что ты можешь что-то исправить… он опоздал на самолёт? Я просто спрашиваю… я не говорила, что это твоя вина… нет… я не могу позже разогреть… мясо будет сухим… что? Но это его любимое… но ведь я должна их накормить… конечно, они голодные… ты уже на час опаздываешь… мог бы и позвонить…

Не знаю, как долго мама разговаривала, потому что я не мог оставаться за столом и слушать. Я поднялся в свою комнату и стал читать. Всё равно я больше не хотел есть. Просто хотелось побыть в тишине.

Спустя некоторое время в комнату зашла мама. Она сказала, что звонил папа, и что они будут через полчаса. Она спросила, всё ли в порядке, и я понял, что она имеет в виду не сестру и не их с папой ругань по телефону — такое иногда случается. Она заметила, что сегодня я очень грустный, но не из-за того, что мои друзья уехали, ведь вчера, вернувшись с катания на санках, я выглядел нормально.

— Это из-за тёти Хелен?

От её тона мне сделалось ещё грустнее.

— Пожалуйста, не мучай себя, Чарли.

Но я мучил себя. Как и в каждый мой День рождения.

— Извини.

Мама не позволила мне говорить об этом. Она знает, что я ничего не слушаю и начинаю часто дышать. Она закрыла мне рот и вытерла слёзы. Я успокоился и смог спуститься к столу. Успокоился и был рад приезду брата. И обед не был сухим. Потом мы вышли на улицу, чтобы поучаствовать в луминарии — это когда все соседи наполняют коричневые бумажные пакеты песком и раскладывают по обеим сторонам улицы. Потом в песок каждого пакета мы кладём по свече, и, когда зажигаем эти свечи, улица превращается в «посадочную полосу» для Санта Клауса. Мне нравится каждый год участвовать в луминарии, потому что это очень красивая традиция и отличный способ отвлечься от моего Дня рождения. От семьи я получил очень милые подарки. Сестра всё ещё злилась на меня, но всё равно подарила мне запись с песнями The Smiths. От брата я получил постер с автографами всех членов футбольной команды. Папа подарил мне несколько дисков, которые ему посоветовала купить сестра. А мама — несколько книг, которые нравились ей в детстве. Одной из них была «Над пропастью во ржи».

Я начал читать подаренную мамой книгу с того места, на котором остановился в книге Билла. Это отвлекло меня от мыслей о моём Дне рождения. Я думал только о том, что скоро мне предстоит сдавать тест на водительские права. Об этом было очень приятно думать. Потом я подумал об уроках вождения в прошедшем семестре.

Мистер Смит, коротышка, от которого забавно пахнет, не разрешал нам включать радио во время движения. Ещё там были два второкурсника, парень и девушка. Когда была моя очередь водить, они потихоньку касались коленок друг друга, так, чтобы никто не видел. И там был я. Жаль, мне почти нечего рассказать об уроках вождения. Конечно, нам показывали фильмы о гибели на дороге. И, конечно, полицейские приходили и беседовали с нами. Да, было здорово получить права ученика, но мама с папой не разрешали мне водить, пока не будет надобности, потому что страховка очень дорогая. А я бы не мог попросить Сэм сесть за руль её пикапа. Просто не мог бы.

Это и успокаивало меня вечером моего Дня рождения.

Следующее утро Рождества началось отлично. Папе очень понравилась кассета с «M*A*S*H», и это обрадовало меня, особенно когда он тоже стал рассказывать о том вечере, когда мы его смотрели. Он опустил тот момент, когда плакал, но подмигнул мне, и я понял, что он всё помнит. Даже двухчасовая поездка в Огайо была неплохой первые полчаса, хоть я и сидел на неровном заднем сиденье, потому что папа задавал вопросы про колледж, и брат отвечал. Он встречается с черлидершей, которая танцует во время футбольных матчей в колледже. Её зовут Келли. Папу это очень заинтересовало. Сестра отметила, что черлидинг — это глупое занятие, пропагандирующее сексизм, и брат сказал ей заткнуться. Специальностью Келли была философия. Я спросил брата, красивая ли она.

— Невероятно сексуальная.

Сестра начала разглагольствовать, что внешний вид девушки — не самое главное. Я согласился, но брат назвал мою сестру стервой-лесбиянкой. Мама сказала брату не выражаться в моём присутствии, что, вообще-то, странно, потому что у меня, возможно, единственного из семьи есть друг-гей. Во всяком случае, я единственный, кто об этом рассказывает. Я не уверен. Не обращая внимания, папа спросил, как мой брат познакомился с Келли.

Они встретились в ресторане «Йе Олде Колледж Инн», или как там он называется, в университете Пенсильвании. Кажется, они готовят знаменитый десерт «липучки на гриле». Так или иначе, Келли была там со своей подругой из женского клуба, и они уже уходили, как вдруг она уронила книгу прямо перед моим братом и не заметила этого. Брат сказал, что, хотя Келли это отрицает, он думает, что она специально уронила книгу. На деревьях распускались листья, когда он нагнал её у игровых автоматов. По крайней мере, он это так описал. Остаток дня они провели, играя в такие старые игры, как «Донки Конг», и предаваясь ностальгии, что я нахожу грустным и милым. Я спросил брата, пьёт ли Келли какао.

— Ты что, под кайфом?

И снова мама попросила брата не выражаться в моём присутствии, что, опять же, странно, потому что, думаю, я единственный из всей семьи, кто когда-либо был под кайфом. Может, брат тоже был. Я не уверен. Но точно не сестра. Хотя, опять же, вся моя семья могла быть под кайфом, просто мы не рассказываем друг другу об этом.

Следующие десять минут сестра осуждала греческую систему братств и женских организаций. Она рассказывала, как подшучивали над новичками, и потом они умирали. Потом она рассказала историю о том, что она слышала, как в одной женской организации новеньких девочек заставляли стоять в нижнем белье, в то время как их жир обводили красными маркерами. На этом с моего брата стало довольно.

— Что за херня?!

Я до сих пор не могу поверить, что брат ругнулся в машине и мама с папой ему ничего не сказали. Наверное, это нормально, потому что он уже в колледже. Но сестру это слово не смутило. Она продолжала:

— Никакая не херня, я сама это слышала.

— Следите за языком, юная леди, — сказал отец с переднего сиденья.

— Неужели? И где ты это слышала? — спросил брат.

— Передавали по Национальному Общественному Радио, — сказала сестра.

— О, Боже, — брат издал смешок.

— Я сама слышала.

Мама с папой выглядели так, будто смотрели теннис через лобовое стекло, потому что их головы поворачивались туда-сюда. Они ничего не говорили. Не оглядывались назад. Следует заметить, что папа медленно начал увеличивать звук рождественской музыки по радио, пока она не стала оглушающей.

— Да у тебя дерьмо вместо мозгов. Что ты вообще можешь знать? Ты ни разу не была в колледже. С Келли ничего такого не делали.

— Ну конечно… так она тебе и расскажет.

— Да… расскажет. У нас нет секретов друг от друга.

— А ты у нас такой доверчивый маленький мальчик.

Я хотел, чтобы они перестали ругаться, потому что я начинал расстраиваться, так что задал ещё один вопрос.

— А вы болтаете о книгах и проблемах?

— Спасибо за вопрос, Чарли. Да. Собственно говоря, болтаем. Любимая книга Келли — «Уолден» Генри Дэвида Торо. И, кстати, Келли сказала, что её исключительная динамика близка к нашему времени.

— О-о-о, великие слова.

Никто не закатывает глаза лучше моей сестры.

— Прошу прощения, тебя кто-то спрашивал? Видишь ли, я рассказываю своему младшему брату о своей девушке. Келли надеется, что хороший кандидат Демократической партии бросит вызов Джорджу Бушу. Она надеется, что в таком случае эта эра наконец пройдёт. Точно. Та самая эра, на которую ты всё время жалуешься. Даже черлидеры думают о таких вещах. И вместе с тем у них получается весело проводить время.

Сестра сложила руки на груди и стала посвистывать. Но брат уже слишком разошёлся, чтобы остановиться. Я заметил, что шея папы раскраснелась.

— Но вы не только этим отличаетесь. Видишь ли… Келли так поддерживает женские права, что никогда не позволит парню себя ударить. Чего нельзя сказать о тебе.

Клянусь, мы чуть не погибли. Папа так резко вдавил по тормозам, что брат чуть ли не перелетел через кресло. Когда запах шин начал пропадать, папа глубоко вздохнул и обернулся. Сначала он повернулся к моему брату. Он не сказал ни слова, просто уставился на него.

Брат смотрел на отца, как пойманный моими кузенами олень. После долгих двух секунд он повернулся к моей сестре. Думаю, он сожалел о том, что сказал, судя по его тону.

— Извини. Ладно? Правда. Ну ладно тебе, не плачь.

Сестра так сильно плакала, что даже страшно стало. Потом папа повернулся к сестре. Опять же, он ни слова не сказал. Только щёлкнул пальцами, чтобы отвлечь её от слёз. Она посмотрела на него. Сначала она замешкалась, потому что взгляд отца был серьёзным. Но потом посмотрела вниз, пожала плечами и повернулась к брату.

— Прости за то, что я сказала о Келли. Похоже, она милая.

Потом папа повернулся к маме. И мама повернулась к нам.

— Мы с вашим отцом не хотим, чтобы вы продолжали ругаться. Особенно в семейном доме. Понятно?

Иногда мама с папой становятся настоящей командой. Удивительно смотреть на это. Брат и сестра оба кивнули и уставились вниз. Потом папа повернулся ко мне.

— Чарли?

— Да, сэр?

В такие моменты важно говорить «сэр». И если тебя называют полным именем, лучше быть настороже. Точно тебе говорю.

- Чарли, мне бы хотелось, чтобы за руль сел ты.

Все в машине понимали, что это, возможно, была худшая папина идея в жизни. Но никто не спорил. Он вышел из машины посередине дороги и сел на заднее сиденье между братом и сестрой. Я забрался на переднее сиденье, дважды повернул ключ в замке зажигания и застегнул ремень безопасности. И всю оставшуюся дорогу вёл я. Я не потел так сильно с тех пор как играл в спортивные игры, хотя на улице было холодно.

Семья папы похожа на семью мамы. Мой брат как-то сказал, что это те же родственники, только с другими именами. Но бабушка другая. Я люблю свою бабушку. Все любят мою бабушку.

Она, как и всегда, ждала нас на шоссе. Она всегда знала наперёд, когда кто-то приезжает.

— Чарли уже водит?

— Вчера ему исполнилось шестнадцать.

— О-о-о…

Моя бабушка очень старая, и у неё не очень хорошо с памятью, зато она готовит самое вкусное в мире печенье. Когда я был маленьким, у маминой мамы всегда были конфеты, а у папиной — печенье. Мама рассказала мне, что в детстве я называл их «бабушка с конфетами» и «бабушка с печеньем». А хрустящую корочку пиццы я называл её скелетом. Не знаю, зачем я тебе всё это рассказываю.

Совсем как в моём первом воспоминании, когда, думаю, я впервые осознал, что жив. Мама и тётя Хелен повели меня в зоопарк. Кажется, мне было три года, хотя я не очень хорошо это помню. Так или иначе, мы наблюдали за двумя коровами. Коровой-мамой и её маленьким телёнком. У них было недостаточно пространства для передвижения. Телёнок стоял прямо под своей матерью, пасся там, и вдруг корова-мама опустила «лепёшку» прямо на голову малышу. Тогда я подумал, что это самая смешная вещь в мире, и смеялся часа три. Поначалу мама с тётей Хелен тоже посмеивались, потому что они были рады моему смеху. Наверное, в детстве я почти не говорил, и всякий раз, когда у меня было хорошее настроение, они радовались. Но когда пошёл уже третий час, они попытались прекратить мой смех, что только сильнее смешило меня. Я не уверен, что это продолжалось именно три часа, но мне казалось, что прошло очень много времени. Я до сих пор постоянно об этом вспоминаю. Это кажется мне довольно хорошим началом.

После объятий и рукопожатий мы отправились в дом бабушки, где были все родственники с папиной стороны. Двоюродный дедушка Фил со вставными зубами и моя тётя Ребекка, папина сестра. Мама сказала нам, что тётя Ребекка недавно снова развелась, и мы не должны об этом упоминать. Всё, о чём я мог думать, было печенье, но в этом году бабушка не приготовила его из-за своего больного бедра.

Вместо этого мы сели смотреть телевизор, а мои кузены и брат разговаривали о футболе. Двоюродный дедушка Фил пил. Мы обедали. Мне пришлось сесть за детский столик, потому что с папиной стороны родственников больше. Дети говорят об очень странных вещах. Поистине странных.

После обеда мы как раз начали смотреть «Эту прекрасную жизнь», а мне становилось всё грустнее и грустнее. Поднимаясь по лестнице в старую комнату своего отца и смотря на старые фотографии, я думал, что когда-то они не были воспоминаниями. Что кто-то сделал эту фотографию, и люди на ней только что поели или ещё что-нибудь.

Первый муж моей бабушки погиб в Корее. Папа и тётя Ребекка были тогда очень маленькими. И бабушка с двумя детьми переехала к своему брату, моему двоюродному дедушке Филу.

Наконец прошло несколько лет, и бабушка загрустила из-за своих маленьких детей, а постоянная работа официанткой изматывала её. Однажды, когда она, как обычно, работала в закусочной, её пригласил на свидание водитель грузовика. Моя бабушка была очень-очень симпатичной, по крайней мере, на той старой фотографии. Некоторое время они встречались, и, наконец, она вышла за него замуж. Он оказался ужасным человеком. Постоянно бил моего папу и тётю Ребекку. И бабушку сильно избивал. Всё время. И бабушка, думаю, не могла ничего с этим поделать, потому что это продолжалось в течение семи лет.

Наконец мой двоюродный дедушка Фил увидел синяки на теле тёти Ребекки и выпытал у бабушки всю правду. Потом он собрал нескольких своих друзей с фабрики. Они нашли бабушкиного второго мужа в баре. И очень сильно его избили. Мой двоюродный дедушка Фил любит рассказывать об этом, когда бабушки нет рядом. Детали изменяются, но главный смысл остаётся тем же. Четыре дня спустя тот парень умер в больнице.

До сих пор не понимаю, почему мой двоюродный дедушка Фил не сел в тюрьму за то, что совершил. Однажды я спросил об этом папу, и он сказал, что люди, жившие в том районе, поняли, что в полицию обращаться не стоит. Он сказал, что если кто-то обижает твою сестру или мать, нужно ему отплатить, и никто ничего не скажет.

Плохо то, что это продолжалось семь лет, и потом у тёти Ребекки были такие же мужья. Хотя у неё всё было иначе, потому что жители района изменились. Двоюродный дедушка Фил был слишком стар, а папа уехал из города. Поэтому ей пришлось обратиться в суд.

Я думаю о том, какими станут трое детей тёти Ребекки. Девочка и два мальчика. И мне становится грустно, потому что я думаю, что с девочкой, возможно, случится то же, что и с тётей Ребеккой, а один из мальчиков, наверное, станет таким же, как его отец. Может быть, другой мальчик станет как мой папа, он хорошо играет в спортивные игры, и отец у него не тот же, что у его брата с сестрой. Мой папа много с ним разговаривает и учит его бросать бейсбольный мяч и бить по нему. В детстве я ревновал, но теперь нет.

Потому что мой брат сказал, что мой кузен — единственный в своей семье, у кого есть шанс. И ему нужен мой папа. Наверное, теперь я это понимаю.

Старая папина комната осталась точно такой же, какой была до его отъезда, разве что немного выцвела. На столе стоит глобус, который помногу крутили. На стенах — старые постеры с бейсболистами. И старые вырезки газетных статей о том, как папа на втором курсе выиграл матч. Не знаю как, но я понимаю, почему папе пришлось покинуть этот дом. Когда он понял, что бабушка больше никогда не найдёт себе мужчину, потому что больше никому не доверяет и не знает, как относиться к людям. И когда увидел, как его сестра стала приводить домой младших версий их отчима. Он просто не мог остаться.

Я лежал на его старой кровати и смотрел через окно на дерево, которое, возможно, было ниже, когда на него смотрел мой отец. И я мог чувствовать то, что чувствовал он той ночью, когда осознал, что если не уедет отсюда, его жизнь никогда не будет принадлежать ему самому. Это будет их жизнь. По крайней мере, так он сказал. Может быть, поэтому родственники отца каждый год смотрят один и тот же фильм. Это имеет свой смысл. Наверное, стоит сказать, что мой папа никогда не плачет в конце.

Не знаю, простят ли когда-нибудь бабушка и тётя Ребекка папу за то, что он их покинул. Его понял только мой двоюродный дедушка Фил. Так странно всегда видеть, как меняется мой папа в присутствии своих мамы и сестры. Он всё время грустит, и они со своей сестрой постоянно прогуливаются наедине. Однажды я выглянул в окно и увидел, как папа даёт ей деньги.

Интересно, о чём тётя Ребекка говорит в машине, когда едет домой? Интересно, о чём думают её дети? Интересно, говорят ли они о нас? Интересно, смотрят ли они на нашу семью и задаются ли вопросом, у кого из нас есть шанс? Спорю на что угодно, что да.


С любовью, Чарли.


26 декабря 1991

Дорогой друг,


Я сижу в своей спальне после двухчасовой поездки на машине. Мои сестра и брат были очень любезны друг с другом, поэтому машину вёл не я.

Обычно по пути домой мы заезжаем навестить могилу тёти Хелен. Это своего рода традиция. Мой брат, как и отец, не очень любит это делать, но они не спорят ради мамы и меня. Сестра остаётся нейтральной стороной, но она очень чувствительна к некоторым деталям.

В каждое наше посещение мы с мамой любим говорить что-то хорошее о тёте Хелен. Как правило, о том, как она разрешала мне подолгу не ложиться спать и смотреть «Saturday Night Live». И мама улыбается, потому что знает, что если бы была ребёнком, то тоже хотела бы посмотреть телевизор, вместо того, чтобы идти в постель.

Мы оба кладём на надгробие цветы, иногда открытки. Мы просто хотим, чтобы она знала, что мы скучаем по ней, что она особенная. Она не получила этого достаточно при жизни, как всегда говорит мама. И, как и папа, я думаю, что мама чувствует себя виноватой. Настолько виноватой, что вместо того, чтобы давать сестре деньги, она оставляла её в своём доме.

Я хочу, чтобы ты знал, в чём виновата моя мама. В моей семье не принято говорить об этом. Это то, чего мы просто никогда не делаем. Я говорю о том ужасном случае, который произошёл с тётей Хелен и о котором мне не рассказывали, пока я был маленьким.

Каждый раз, когда дело приближается к Рождеству, всё, о чём я могу думать — об этом… В глубине души. Это единственная вещь, которая повергает меня в невыносимую печаль.

Я не скажу кто. Я не скажу когда. Я скажу только, что тётя Хелен была изнасилована. Ненавижу это слово. Это сделал близкий ей человек. Это не был её отец. Через какое-то время она, наконец, смогла рассказать об этом своему отцу.

Он не поверил ей, потому что знал этого человека. Это был друг семьи. И всё стало только хуже. Моя бабушка тоже ничего не говорила. И этот человек продолжал посещать тётю Хелен.

Она начала много пить. Начала принимать наркотики. У неё было множество проблем с мужчинами и парнями. Она была очень несчастна большую часть своей жизни. Постоянно лежала в больницах. Во всех возможных больницах. Наконец она попала в больницу, где ей помогли разложить всё по полочкам и постараться вернуться к нормальной жизни, после чего она стала жить с моей семьёй. Она стала посещать курсы, пытаясь получить хорошую работу. Сказала своему ужасному последнему любовнику оставить её в покое. Начала терять вес, хотя не сидела на диете. Она заботилась о нас, так что родители могли ездить к своим друзьям, где выпивали и играли в настольные игры. Она разрешала нам подолгу не ложиться спать. Она была единственным человеком, который покупал мне два подарка, в отличие от мамы, папы, сестры и брата.

Один на мой День рождения. Один на Рождество. Даже когда у неё практически не было денег. Она всегда покупала мне два подарка. И это всегда были лучшие подарки.

Двадцать четвёртого декабря тысяча девятьсот восемьдесят третьего года в нашу дверь позвонил полицейский. Тётя Хелен попала в страшную автомобильную аварию.

В тот день было очень снежно. Полицейский сообщил маме, что тётя Хелен скончалась. Он был очень милым человеком, потому что когда мама начала плакать, он сказал, что это на самом деле была ужасная авария, и тётя, определённо, погибла на месте. Другими словами, она не почувствовала боли. Боли больше не существовало.

Полицейский попросил маму поехать с ним на опознание. Папа ещё был на работе. Это случилось, пока я гулял с сестрой и братом. Это был мой седьмой День рождения. Мы были в праздничных колпаках. Мама заставила брата и сестру надеть их.

Сестра увидела, что мама плачет, и спросила, что не так. Мама не могла вымолвить ни слова. Полицейский присел на одно колено и объяснил нам, что произошло. Брат с сестрой заплакали. Но не я. Я знал, что полицейский ошибается.

Мама попросила сестру с братом позаботиться обо мне и уехала с полицейским. Я думаю, мы смотрели телевизор. Точно не помню. Папа вернулся домой раньше мамы.

— С чего такие кислые лица?

Мы рассказали ему. Он не заплакал. Он спросил, в порядке ли мы. Брат и сестра сказали, что нет. Я сказал «да».

Полицейский просто ошибся. Было очень снежно. Он, наверное, не разглядел. Моя мама вернулась домой. Она плакала. Она посмотрела на папу и кивнула. Папа её приобнял. Вот тогда я понял, что полицейский не совершал ошибку.

Я на самом деле не знаю, что произошло после, и я никогда не спрашивал. Помню только, как заходил в больницу. Помню, как сидел в комнате со слишком ярким светом. Помню, как доктор задавал мне вопросы. Помню, как рассказывал ему о том, что тётя Хелен была единственным человеком, который обнимал меня. Помню, как встречался со своей семьёй на Рождество в зале ожидания. Помню, что меня не пустили на похороны. Помню, что так и не попрощался со своей тётей Хелен.

Я не знаю, как долго ещё продолжал ходить к врачу. Я не знаю, как долго не ходил в школу. Это было долго. Я знаю, что долго. Всё, что я помню — это день, когда мне стало лучше, потому что я вспомнил последние слова тёти Хелен, перед тем как она уехала в заснеженный вечер.

Она запахнула пальто. Я дал ей ключи от машины, потому что только я всегда мог найти их. Я спросил тётю Хелен, куда она поедет. Она ответила, что это секрет. Я продолжал допытываться, как она любила. Она любила, когда я продолжал задавать вопросы.

Наконец она покачала головой, улыбнулась и прошептала мне на ухо:

— Я еду покупать тебе подарок на День рождения.

Это был последний раз, когда я видел её. Мне нравится думать, что теперь у неё есть хорошая работа, для которой она училась. Мне нравится думать, что она встретила хорошего мужчину. Мне нравится думать, что она сбросила вес, который всегда мечтала сбросить без диеты.

Несмотря на все заверения моих родителей и доктора о том, что в случившемся не было моей вины, я не могу перестать думать, что это так. И я знаю, что тётя Хелен была бы жива сегодня, если бы просто купила мне один подарок, как и все остальные. Она была бы жива, если бы я родился не в такой заснеженный день. Я бы хотел как-то отогнать это чувство. Я ужасно скучаю по ней. Я должен перестать писать сейчас, потому что мне слишком грустно.


С любовью, Чарли.


30 декабря 1991

Дорогой друг,


На следующий день после моего последнего письма я закончил читать «Над пропастью во ржи». С тех пор я перечитал эту книгу три раза. Я правда не знаю, чем ещё заняться. Сэм и Патрик, наконец, вернулись домой этим вечером, но мне пока не удалось с ними увидеться. Патрик собирается встретиться с Брэдом. Сэм собирается встретиться с Крейгом. Я увижу их обоих завтра в «Большом парне» и потом на вечеринке у Боба в канун Нового года.

Самое классное — то, что я собираюсь поехать туда сам. Папа не разрешал мне водить, пока погода не прояснится, и вчера это, наконец, произошло. Я сделал музыкальный альбом для такого случая. Я назвал его «Моя первая поездка». Может быть, я слишком сентиментальный, но мне нравится думать, что когда я состарюсь, то буду слушать эту запись и ностальгировать.

Впервые сев за руль в одиночку, я поехал навестить тётю Хелен. Я купил цветы на деньги, подаренные мне на Рождество. Я даже сделал для неё музыкальный альбом и оставил его на могиле. Я надеюсь, что это не делает меня странным в твоих глазах.

Я рассказал тёте Хелен обо всём, что происходит в моей жизни. О Сэм и Патрике. Об их друзьях. О моей первой вечеринке в канун Нового года, которая состоится завтра. Я рассказал ей о том, что мой брат будет играть матч сезона в первый день нового года. Рассказал о том, как он переехал, и как плакала мама. Я рассказал ей о книгах, которые прочитал. Я рассказал ей о песне «Asleep». Я рассказал ей, как мы чувствовали себя бесконечными. Рассказал, как получил свои водительские права. Как мама привозила нас сюда. И как я вёз нас обратно.

И как полицейский, который следил за тестом на водительские права, не выглядел странным, и его имя не было смешным, что насторожило меня.

Когда я уже собрался было прощаться с тётей Хелен, я начал плакать. Я плакал по-настоящему. Не паническими слезами, как я часто делаю. И я пообещал ей не плакать по пустякам, потому что меня посетила ужасная мысль, что в сравнении со всеми слезами, которые я проливаю, слёзы из-за тёти Хелен кажутся незначительными.

Потом я попрощался и поехал домой.

Этой ночью я ещё раз прочитал книгу, потому что знал, что если не сделаю этого, то снова начну плакать. Я имею в виду, паническими слезами. Я читал до тех пор, пока полностью не обессилел, и пошёл спать. Утром я закончил читать и сразу же начал заново. Что угодно, только не плакать. Потому что я обещал тёте Хелен. И потому, что я не хочу снова начать много думать. Только не о том, что произошло на прошлой неделе. Только не об этом.

Не знаю, бывало ли у тебя подобное чувство. Что хочется уснуть на тысячу лет. Или просто не существовать. Или просто не знать, что ты существуешь. Или что-то подобное. Это желание очень болезненное, но оно появляется, когда я чувствую себя так, как сейчас. Вот почему я стараюсь не думать. Я просто хочу, чтобы всё перестало вращаться. Если станет хуже, мне придётся снова обратиться к врачу. Мне опять становится хуже.


С любовью, Чарли.


1 января 1992

Дорогой друг,


Сейчас уже четыре часа утра, а значит, уже новый год, хотя пока люди спят, это так и остаётся тридцать первым декабря. Я не могу уснуть. Все остальные либо спят, либо занимаются сексом. Я смотрел кабельный телевизор и ел желе. И предметы вокруг движутся. Я хотел бы рассказать тебе про Сэм, и Патрика, и Крейга, и Брэда, и Боба, и про всех, но сейчас ничего не вспомню.

На улице так спокойно. Я знаю это. Я ездил в «Большой парень» чуть раньше. И увидел Сэм и Патрика. Они были с Брэдом и Крейгом. И мне стало очень грустно, ведь я хотел побыть с ними наедине. Раньше с этим не возникало трудностей.

Час назад всё стало намного хуже, я смотрел на дерево, которое было драконом, а потом опять деревом, и вспомнил, как в один замечательный день чувствовал себя частью воздуха. И я вспомнил, как косил газон тогда, а сегодня расчищал проезд от снега. Я даже почистил от снега дорожку Боба, что на самом деле является довольно странным занятием на вечеринке в канун Нового года. Мои щёки раскраснелись, совсем как у мистера Зи, когда он напьётся и начинает рассказывать, что когда гусеница облачается в кокон, она испытывает ужасные муки, и что на переваривание жвачки уходит семь лет.

Один парень на вечеринке, Марк, который дал мне это попробовать, появился из ниоткуда, и посмотрел на небо, и сказал мне взглянуть на звёзды. Тогда я поднял глаза, и мы были под огромным куполом, словно в стеклянном снежном шаре, и Марк сказал, что все эти удивительные белые звёзды на самом деле просто дырки в чёрном стекле купола. Он рассказал, что в момент, когда мы отправимся на небеса, стекло разобьётся, и не останется ничего, кроме белого звёздного пространства, которое светит ярче всего на свете, не причиняя боли глазам. Было так просторно и тихо, и я чувствовал себя таким маленьким.

Иногда я смотрю на улицу и думаю, как много других людей уже видели этот снег раньше. Или думаю, как много людей уже читали эти книги. Или слушали эти песни. Мне интересно, что они чувствуют этим вечером.

Я правда не знаю, о чём говорю. Я, наверное, не должен писать всё это, потому что вещи вокруг по-прежнему движутся. Я хочу, чтобы они перестали, но это будет продолжаться ещё несколько часов. Так сказал Боб, перед тем как уйти в свою спальню с Джилл, девушкой, которую я не знаю.

Думаю, всё, что я говорю сейчас, кажется знакомым. Это не кажется знакомым мне. Я имею в виду, что кто-то другой чувствовал подобное. Когда на улице всё спокойно, и вещи вокруг движутся, и ты хочешь, чтобы это прекратилось, а все спят. И все прочитанные тобой книги уже были прочитаны другими людьми. И все твои любимые песни уже слушали другие люди. И симпатичная тебе девушка симпатична и другим людям. И ты знаешь, что если вспомнить те моменты, когда ты был счастлив, ты почувствуешь себя превосходно потому, что был частью единого.

Это напоминает о том, что порой, когда ты очень вдохновлён какой-то девушкой, и видишь людей, держащихся за руки, их сплетённые пальцы, то чувствуешь огромную радость за них. А в другое время ты видишь ту же пару, но они не вызывают ничего, кроме раздражения. И всё, чего тебе хочется — это всегда чувствовать за них радость, потому что это означает, что ты тоже счастлив.

Я только что вспомнил, что именно заставило меня размышлять обо всём этом. Я напишу причину, и тогда, возможно, получится меньше об этом думать. И я перестану расстраиваться. Дело в том, что я слышу, как Сэм и Крейг занимаются сексом, и впервые в жизни я понял конец того стихотворения. Хотя я никогда не хотел понимать этого. Поверь мне.


С любовью, Чарли.


ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

4 января 1992

Дорогой друг,


Я хочу извиниться за своё последнее письмо. Честно говоря, я не очень многое из него помню, но, судя по тому, в каком состоянии я проснулся утром, вряд ли оно было очень приятным. Всё, что я помню — это как остаток ночи искал по дому конверт и марки. Когда я, наконец, нашёл их, я подписал свой адрес и спустился вниз по холму на почту, потому что знал, что если не опущу письмо в ящик, чтобы его уже нельзя было забрать обратно, то никогда потом его не отправлю.

Даже странно, каким важным это казалось мне в тот момент.

Только дойдя до почты, я сразу же бросил письмо в почтовый ящик. Почувствовал финал. И успокоился. Потом меня тошнило, и это продолжалось, пока не взошло солнце. Я посмотрел на дорогу и увидел множество машин, и я знал, что люди в них едут к своим дедушкам и бабушкам. И знал, что многие из них сегодня будут смотреть матч моего брата. А мои мысли словно играли в классики.

Мой брат… футбол… Брэд… Дэйв и его девушка в моей комнате… куртки… холод… зима… «Осенние листья»… никому не рассказывай… извращенец… Сэм и Крейг… Сэм… Рождество… печатная машинка… подарок… тётя Хелен… И деревья двигались… они просто не могли остановиться… так что я упал и сделал снежного ангела.

Полицейские нашли меня посиневшим и спящим.

Я продолжал дрожать от холода, даже после того как мама с папой забрали меня домой из реанимации. Ничего особенно плохого не случилось, ведь такое со мной уже бывало, когда я был ребёнком и ходил по врачам. Я просто бродил и засыпал где попало. Все знали, что я поехал на вечеринку, но никто, даже сестра, не могли подумать, что это как-то связано между собой. А я держал рот на замке, потому что не хотел подставить Сэм, или Патрика, или Боба. Но больше всего я не хотел видеть лицо своей матери, или ещё хуже — отца, если бы я сказал им правду.

Так что я вообще ничего не сказал.

Я просто молчал и смотрел по сторонам. И замечал детали. Точки на потолке. И то, что одеяло, которое мне выдали, было грубым на ощупь. И то, что лицо врача выглядело как будто резиновым. И каким оглушительным был его шёпот, когда он говорил родителям, что мне лучше снова начать посещать психиатра. Это был первый раз, когда доктор сказал им это при мне. И его халат был таким белым. И я был таким уставшим.

Целый день я думал только о том, что мы пропустили игру брата из-за меня, и очень надеялся, что сестра её запишет. К счастью, она записала.

Мы вернулись домой, и мама сделала мне чаю, а папа спросил, не хочу ли я сесть и посмотреть игру, на что я согласился. Мы смотрели, как мой брат сыграл великолепный матч, но никто не проявлял к игре живого интереса. Все взгляды были направлены на меня. И мама похвалила меня за то, что я так хорошо учился в этом году, и сказала, что доктор может помочь мне во всём разобраться. Моя мама умеет успокаивать, когда у неё есть настрой. Папа меня подбадривающе похлопал. Это такие лёгкие шлепки по колену, плечу или руке. Сестра сказала, что она может помочь мне привести в порядок волосы. Такое повышенное внимание меня насторожило.

— В каком смысле? Что не так с моими волосами?

Сестра смущённо отвела взгляд. Я потянулся руками к своим волосам и обнаружил, что большей их части просто нет. Честно, я не помню, когда это сделал, но, судя по виду, я схватил ножницы и начал стричь без особой стратегии. Местами волос не было вообще. Словно мясник рубил. После вечеринки я долго не смотрел в зеркало, потому что моё лицо было каким-то иным и пугало меня. Так что я бы даже и не заметил.

Сестра немного привела мои волосы в порядок, и мне повезло, что все в школе, включая Сэм и Патрика, сказали, что это выглядит классно.

— Цыпочка, — был вердикт Патрика.

Несмотря на это, я решил больше никогда не принимать ЛСД.


С любовью, Чарли.


14 января 1992

Дорогой друг,


Я обманываю себя, пытаясь вернуться к прежней жизни, и никто об этом не знает. Сложно просто сидеть в своей комнате и читать, как раньше. Сложно даже говорить с братом по телефону. Его команда заняла третье место по всей стране. И никто не сказал ему, что мы пропустили прямую трансляцию матча из-за меня.

Я пошёл в библиотеку и взял книгу, потому что всё это начинало меня пугать. В любой момент перед глазами всё кружилось, а звуки становились глухими и тяжёлыми. Я не мог оформить мысли в слова. В этой книге написано, что когда люди принимают ЛСД, потом они уже не могут от него отказаться. Что от этого количество нейротрансмитеров в мозгу увеличивается. Что этот наркотик вызывает двенадцатичасовую шизофрению, и если нейротрансмитеров слишком много, от этого невозможно избавиться.

В библиотеке я часто задышал. Мне стало плохо, потому что я вспомнил детей-шизофреников в больнице, которых я видел в детстве. И то, что накануне я заметил, что все носят свою новую одежду, которую получили на Рождество, поэтому решил одеть в школу свой новый пиджак от Патрика, и меня дразнили целых девять часов, тоже не способствовало улучшению настроения. Это был такой плохой день. Я впервые прогулял урок и пошёл встретиться с Патриком и Сэм.

— Классно выглядишь, Чарли, — сказал Патрик, улыбаясь.

— Я возьму сигарету? — спросил я. Я не мог заставить себя сказать «стрельну сигаретку». Только не в первый раз. Просто не мог.

— Конечно, — сказал Патрик. Сэм остановила его.

— Что случилось, Чарли?

Я рассказал им, что случилось, и Патрик начал расспрашивать меня, была ли моя поездка плохой.

— Нет. Нет. Это не из-за этого. Мне становилось грустно.

Сэм положила руку мне на плечо и сказала, что знает, через что я прохожу. Она сказала, что мне не стоит волноваться из-за этого. Однажды попробовав это, ты запоминаешь, как выглядят вещи под кайфом. Вот и всё. Как когда дорога превращается в волны. И когда твоё лицо пластиковое, а глаза — разного размера. Всё это только в твоей голове.

Тогда она дала мне сигарету.

Когда я зажёг её, то не закашлялся. Она успокаивала меня. Я знаю, что это вредит здоровью, но в тот момент это казалось правильным.

— Теперь сосредоточься на дыме, — сказала Сэм. И я сосредоточился на дыме.

— Всё нормально, да?

— Ага, кажется, — сказал я.

— Теперь посмотри на цемент спортплощадки. Он движется? 

— Ага.

— Ладно… теперь сосредоточься на клочке бумаги, который лежит на земле.

И я сосредоточился на клочке бумаги, который лежал на земле.

- Теперь цемент движется?

- Нет, не движется.

- Ну вот, всё будет хорошо. Наверное, тебе больше не стоит травить себя.

Сэм объясняла, что она называет «трансом». Транс происходит, если ты не сосредотачиваешься на чём-то определённом, и тебя поглощает картинка, перед глазами всё плывёт. Она сказала, что обычно это используют как метафору, но для людей, которым больше не стоит себя травить, это буквальное выражение.

Тогда я засмеялся. Я испытал такое облегчение. И Сэм с Патриком улыбнулись. Я был рад, что они тоже улыбались; я не выносил их озабоченного вида.

С тех пор перед моими глазами перестало всё плыть. Я не стал прогуливать следующий урок. Думаю, что теперь я не чувствую себя большим обманщиком из-за того, что прокручивал в голове свою жизнь. Билл сказал, что моё сочинение по книге «Над пропастью во ржи» (которое я напечатал на своей новой печатной машинке!) лучшее из всех, что я когда-либо писал. Он сказал, что я быстро развиваюсь, и в качестве поощрения дал другую книгу — «На дороге» Джека Керуака.

Теперь я выкуриваю по десять сигарет в день.


С любовью, Чарли.


25 января 1992

Дорогой друг,


Я прекрасно себя чувствую! Правда. Нужно запомнить это чувство до следующего раза, когда у меня будет ужасная неделя. Ты когда-нибудь так делал? Иногда у меня резко меняется настроение, и я не знаю почему. Когда у меня такое прекрасное настроение, как сейчас, я стараюсь напоминать себе, что когда-нибудь наступит ужасная неделя, и поэтому нужно запастись прекрасными впечатлениями, чтобы во время этой ужасной недели я мог о них вспомнить и поверить, что скоро всё опять будет хорошо. Не то чтобы это срабатывает, но я думаю, что пытаться стоит.

Мой психиатр — очень милый человек. Он намного лучше моего предыдущего психиатра. Мы говорим о том, что я чувствую и помню, о чём думаю. Например, об одном случае, когда я был маленьким и однажды гулял по улице в своём районе. Я был совершенно голый и держал над собой ярко-голубой зонтик, хоть дождя и не было. Я был так рад, потому что мама улыбалась. Она редко улыбалась. Она сфотографировала меня, и соседи стали жаловаться.

Или о моменте, когда я увидел рекламу фильма про человека, которого обвиняли в убийстве, хотя он его не совершал. Главную роль в этом фильме сыграл актёр из «M*A*S*H». Наверное, поэтому я его и запомнил. В рекламе говорилось, что фильм о том, как он пытался доказать свою невиновность и как всё равно мог попасть за решётку. Это меня очень напугало. Сильно напугало. Быть наказанным за то, чего не совершал. Или быть невиновной жертвой. Я бы ни за что не хотел это испытать.

Не знаю, важно ли говорить тебе обо всём этом, но в тот момент я словно почувствовал «прорыв».

Самое хорошее в моём психиатре то, что в зале ожидания у него лежит много журналов. Однажды я прочитал статью про группу Nirvana, и там ничего не говорилось про салат-латук или медово-горчичный соус.

Хотя там всё время упоминались проблемы с пищеварением у солиста. Это было странно.

Как я тебе уже рассказывал, Патрику и Сэм нравится одна известная песня у этой группы, так что я прочитал статью, чтобы было что с ними обсудить. В концовке журнал сравнивал солиста с Джоном Ленноном из The Beatles. Позднее я рассказал об этом Сэм, и она рассердилась. Она сказала, что если его и можно с кем-то сравнить, то только с Джоном Моррисоном, но, вообще-то, он ни на кого, кроме самого себя, не похож. Мы все сидели в «Большом парне» после «Рокки Хоррора», и у нас завязалась такая беседа.

Крейг сказал, что проблемы оттого и появляются, что все постоянно всех со всеми сравнивают, и это подвергает людей сомнению, как на его уроках фотографии.

Боб сказал, что проблема в наших родителях, которые не хотят отпускать свою молодость, и если они оказываются не в теме, это их убивает.

Патрик сказал, что проблема в том, что всё это уже случалось в прошлом, и делать что-то новое очень нелегко. Никто не может стать таким же великим, как The Beatles, потому что они уже заняли это место. Они стали такими великими, потому что им было не с кем себя сравнивать, и потолком для них было только небо.

Сэм добавила, что в наши дни всякая группа уже после второго выпущенного альбома сравнивает себя с The Beatles, и с этого момента их изюминка теряется.

— А ты что думаешь, Чарли?

Не помню, где я это прочитал или услышал. Я сказал, что, может быть, в книге Скотта Фицджеральда «По эту сторону рая». Где-то в конце книги есть момент, в котором главный герой встречает старшего джентльмена. Они встречаются на футбольном матче встречи выпускников Лиги Плюща, и у них завязывается спор. Джентльмен был уверенным в себе. Парень же выглядел изнурённым.

Так или иначе, между ними завязывается разговор. Парень, в силу возраста, идеалист. Он говорит о том, что его поколению нет никакого отдыха. Он говорит что-то вроде:

— Сейчас не время для геройства, никто этого не допустит.

Действие книги происходит в двадцатых годах, и это здорово, потому что, думаю, в то время в «Большом парне» мог завязаться такой же разговор. Возможно, это обсуждали наши родители и деды. Возможно, прямо сейчас это происходило и с нами.

И я сказал, что журнал пытался представить этого солиста героем, но позднее о нём может всплыть что-то, что не позволит даже считать его человеком. Я не знал почему, ведь для меня он был просто парнем, пишущим песни, которые нравятся многим людям, и я считал, что этого достаточно, чтобы им заинтересовались. Возможно, я не прав, но все за столом стали это обсуждать.

Сэм винила телевидение. Патрик — правительство. Крейг обвинял СМИ. А Боб ушёл в туалет.

Не знаю, зачем мы это делали, и понимаю, что всё равно в итоге мы ни к чему не пришли, но просто сидеть там и говорить о своём положении в мире было так здорово. Совсем как когда Билл сказал мне «быть активнее». Тогда я пошёл на танцевальный вечер, как я тебе уже рассказывал, но это было намного веселее. Особенно здорово было думать, что люди по всему миру обсуждают похожие вещи, сидя в своих подобиях «Большого парня».

Я бы сказал об этом остальным сидящим за столом, но им нравилось строить из себя циников, и я не хотел всё портить. Так что я просто немного отодвинулся, посмотрел на Сэм, сидящую рядом с Крейгом, и постарался не грустить из-за этого. Должен сказать, у меня не слишком хорошо получилось. Но в какой-то момент, когда Крейг о чём-то рассуждал, Сэм повернулась ко мне и улыбнулась. Она улыбалась как будто в замедленной съёмке, и всё стало хорошо.

Я рассказал об этом своему психиатру, но он ответил, что с выводами пока торопиться не стоит.

Я не знаю. Я просто прекрасно провёл день. Надеюсь, ты тоже.


С любовью, Чарли.


2 февраля 1992

Дорогой друг,


«На дороге» — очень хорошая книга. Билл не попросил меня написать по ней сочинение, потому что, как я уже сказал, она была «поощрением». Он только попросил меня зайти к нему в кабинет после уроков, чтобы обсудить книгу, что я и сделал. Он приготовил мне чай, и я почувствовал себя взрослым. Он даже разрешил мне закурить у себя в кабинете, но поторопил меня с этим из-за риска здоровью. У себя на столе он нашёл брошюру о курении и подарил её мне. Теперь я использую её как закладку.

Я думал, что мы с Биллом поговорим о книге, но говорили мы о других вещах. Здорово, что в последнее время у меня завязывается много разговоров. Билл спрашивал меня о Сэм, и Патрике, и моих родителях, и я рассказал ему о получении водительских прав и разговоре в «Большом парне». Я рассказал ему и о своём психиатре. Но о вечеринке и сестре с её парнем я умолчал. Они до сих пор тайно встречаются, что, по словам сестры, только «прибавляет их отношениям страсти».

После того, как я рассказал Биллу о своей жизни, я спросил о его. И это тоже было здорово, потому что он не пытался выглядеть крутым в моих глазах и показать, что он в теме. Он просто был собой. Он рассказал, что изучал трудоустройство студентов в каком-то западном колледже, в котором не ставили оценок, что показалось мне странным, но Билл сказал, что для него это было лучшее образование. Он сказал, что даст мне брошюру об этом колледже, когда придёт время.

После окончания Брауновского университета Билл некоторое время путешествовал по Европе и, вернувшись домой, присоединился к организации «Преподавай за Америку». По окончании этого года он думает переехать в Нью-Йорк и писать там пьесы. Мне кажется, он ещё довольно молод, хотя я подумал, что спрашивать его об этом было бы невежливо. Но я спросил, есть ли у него девушка, и он сказал, что нет. Говоря это, он казался грустным, но я решил не любопытничать, потому что подумал, что это слишком личное. Потом он дал мне очередную книгу. Она называется «Голый завтрак».

Придя домой, я начал читать её, и, если честно, я понятия не имею, о чём там этот парень говорит. Я не стану рассказывать об этом Биллу. Сэм сказала, что Уильям Берроуз написал эту книгу под действием героина, и мне просто нужно поймать настроение. Я так и сделал. Но всё равно не смог понять, о чём он говорит, поэтому спустился вниз и стал смотреть телевизор с сестрой.

Там шёл «Гомер Пайл», и сестра притихла и была угрюмой. Я пытался с ней разговаривать, но она только сказала мне заткнуться и отстать от неё. Несколько минут я смотрел шоу, но в нём мне показалось даже меньше смысла, чем в книге, так что я решил пойти сделать математику, что было ошибкой, потому что до математики мне никогда не было дела.

Весь день я был сбит с толку.

Я пытался помочь маме на кухне, но уронил кастрюлю, и она сказала мне пойти почитать в комнате, пока не придёт отец, но из-за чтения и началась вся эта путаница. К счастью, отец пришёл прежде, чем я снова взял в руки книгу, но он сказал мне перестать «виснуть на его плечах, как обезьянка», потому что хотел посмотреть хоккей. Некоторое время мы вместе смотрели хоккей, но я всё время спрашивал, за какие страны играют команды, а он закрывал глаза, что означает, что он спал, но не хотел, чтобы я переключал канал. Тогда он сказал мне пойти посмотреть телевизор с сестрой, что я и сделал, но она сказала мне пойти помочь маме на кухне, что я и сделал, а та сказала мне пойти почитать в свой комнате. Что я и сделал.

Я уже прочитал около трети всей книги, и она довольно неплохая.


С любовью, Чарли.


8 февраля 1992

Дорогой друг,


Девушка пригласила меня на бал Сэди Хоукинс. Если ты не знаешь, о чём я, это бал, куда девушки приглашают парней. В моём случае, девушка — это Мэри Элизабет, а парень — я. Ты можешь в это поверить?!

Думаю, это началось, когда в пятницу я помогал Мэри Элизабет сшивать новый номер «Рокки Панк», перед тем как мы пошли на «Шоу ужасов Рокки Хоррора». В тот день Мэри Элизабет была такой милой. Она сказала, что это лучший номер из всех, что мы когда-либо выпускали, и назвала две причины, обе из которых относились ко мне.

Во-первых, этот выпуск был в цвете, а во-вторых, в нём было стихотворение, которое я дал Патрику.

У нас и вправду получился отличный номер. Думаю, моё отношение к нему не изменится, даже когда я вырасту. В него вошли несколько цветных фотографий Крейга и «подпольные» новости о музыкальных группах от Сэм. Мэри Элизабет написала статью о кандидатах Демократической партии. Также выпуск включает копию брошюры Боба о конопле, а Патрик нарисовал шуточный купон, по которому, купив печенье-смайлик в «Большом парне», можно получить бесплатный минет. Существуют ограничения!

Там есть даже фотография голого Патрика (со спины), представляешь! Сэм попросила Крейга его сфотографировать. Мэри Элизабет сказала всем никому не говорить, что это Патрик, что все, кроме самого Патрика, и делали.

Всю ночь он кричал:

— Покажи себя, детка! Покажи!

Ему нравятся эти слова, они из его любимого фильма «Продюсеры».

Мэри Элизабет подумала, что Патрик попросил её напечатать фотографию в журнале, чтобы у Брэда был его снимок, и это не вызвало бы подозрений, но она не была в этом уверена. Брэд купил журнал, даже не посмотрев на фотографию, так что, наверное, она была права.

Когда тем вечером я пришёл на «Шоу ужасов Рокки Хоррора», Мэри Элизабет очень злилась, потому что Крейг не объявился. Никто не знал почему. Даже Сэм. Проблема была в том, что некому было играть Рокки, робота-силача (не уверен точно, кто он такой). Посмотрев вокруг, Мэри Элизабет повернулась ко мне.

— Чарли, сколько раз ты смотрел шоу?

— Раз десять.

— Как думаешь, у тебя получится сыграть Рокки?

— Но я не подхожу на эту роль.

— Неважно. Ты сможешь его сыграть?

— Наверное.

— Наверное или точно?

— Наверное.

— Ладно, пойдёт.

Не успел я оглянуться, как остался в одних тапочках и плавках, которые кто-то раскрасил золотым. Порой я не замечаю, как со мной что-то происходит. Я очень нервничал, потому что в шоу Рокки прикасается к Джаннет по всему телу, а Джаннет играла Сэм. Патрик постоянно шутил, что у меня произойдёт эрекция. Я надеялся, что этого не случится. Однажды у меня произошла эрекция прямо на уроке, когда я должен был идти отвечать к доске. Это было ужасно. И когда я осознал, что это может произойти при свете софитов, когда на мне будут одни плавки, я запаниковал. Я чуть было не отказался от участия в шоу, но Сэм сказала мне, что хочет, чтобы я сыграл Рокки, и это, наверное, единственное, что мне нужно было тогда услышать.

Не буду вдаваться в детали всего шоу, но это было лучшее, что я когда-либо делал в жизни. Я серьёзно. Я притворялся, будто пою, танцевал, а в финале даже надел боа из перьев, чему я не придавал особого значения, потому что это было частью шоу, но Патрик только об этом и говорил.

— Чарли в боа из перьев! Чарли в боа из перьев!

Его было не остановить.

Когда шоу закончилось, мы все вместе вышли на поклон, и все нам аплодировали. Патрик даже подтолкнул меня вперёд, и я поклонился впереди остальных актёров. Думаю, это что-то вроде посвящения для новых членов актёрского состава. Всё, о чём я мог думать, — как здорово, что мне все аплодируют, и как хорошо, что никто из семьи не видел меня в роли Рокки в боа из перьев. Особенно папа.

У меня всё же произошла эрекция, но чуть позже, на парковке рядом с «Большим парнем». Как раз тогда Мэри Элизабет и пригласила меня пойти с ней на бал Сэди Хоукинс, сказав:

— Ты отлично выглядел в своём костюме.

Мне нравятся девчонки. Правда, нравятся. Потому что они могут подумать, что ты хорошо выглядишь в плавках, даже если это не так.

Я чувствовал вину из-за своей эрекции в свете последних событий, но не мог ничего сделать.

Я рассказал своей сестре, что пойду на бал Сэди Хоукинс с девушкой, но она выглядела растерянной. Я попытался попросить у неё совета, как обращаться с девушкой на свидании, ведь раньше я никогда не был на свиданиях, но она не ответила. Она не грубила мне. Просто смотрела в пространство. Я спросил, в порядке ли она, и она ответила, что ей нужно побыть одной. Тогда я поднялся к себе и стал дочитывать «Голый завтрак».

Закончив, я просто лежал на кровати, смотря в потолок, и улыбался, потому что мне нравилось это спокойствие.


С любовью, Чарли.


9 февраля 1992

Дорогой друг,


Должен тебе кое-что сказать по поводу моего прошлого письма. Я знаю, что Сэм никогда не пригласила бы меня на бал. Знаю, что она позвала бы Крейга, а если и не Крейга, тогда Патрика, ведь Брэд идёт со своей девушкой Нэнси. Я думаю, что Мэри Элизабет очень умная и симпатичная, и рад, что на своё первое свидание пойду именно с ней. Но после того как я согласился, и Мэри Элизабет рассказала об этом всей компании, я хотел, чтобы Сэм ревновала. Я знаю, что хотеть этого неправильно, но тем не менее.

Хотя Сэм и не ревновала. Если честно, она радовалась от всей души, и мне тяжело это признавать.

Она даже рассказала мне, как нужно обращаться с девушкой на свидании, что было очень интересно. Она сказала, что таким девушкам, как Мэри Элизабет, не стоит говорить, что они красивые. Лучше дважды сказать, что у неё прекрасный наряд, ведь выбирала-то она его сама, в отличие от лица. Ещё она сказала, что если перед некоторыми девушками нужно открывать дверцы автомобилей и покупать им цветы, то с Мэри Элизабет так делать не надо (к тому же, это бал Сэди Хоукинс). Я спросил её, что же мне тогда делать, и она ответила, что нужно задавать много вопросов и не возражать, если Мэри Элизабет будет болтать без остановки. Я сказал, что это будет не слишком красиво выглядеть, но Сэм ответила, что постоянно так делает с парнями.

Ещё Сэм сказала, что насчёт секса с Мэри Элизабет мне нужно быть осторожным. У неё уже были парни, а это значит, что она опытнее меня. Она сказала, что если во время интимных моментов не знаешь, что делать, лучше всего следить за тем, как твой партнёр тебя целует, и целовать его так же. Она сказала, что это очень чутко, как я и хочу.

Тогда я спросил:

— Покажешь мне?

А она ответила:

— Не думай, что ты самый умный.

Мы постоянно так друг с другом разговариваем. И она всегда смеётся в такие моменты. Сэм показала мне один фокус с зажигалкой «Зиппо», и я снова спросил её о Мэри Элизабет.

— А что если я не хочу с ней интимных отношений?

— Просто скажи, что пока не готов.

— Это работает?

— Иногда.

Я хотел спросить Сэм, что мне делать, если это не сработает, но не хотел затрагивать слишком личные темы и углубляться в подробности. Хорошо бы мне перестать любить Сэм. В самом деле.


С любовью, Чарли.


15 февраля 1992

Дорогой друг,


Я чувствую себя не очень хорошо, потому что везде сплошная путаница. Я ходил на бал и сказал Мэри Элизабет, что у неё прекрасный наряд. Я задавал ей вопросы и таким образом вынуждал её всё время говорить. Я многое узнал о «воплощении», коренных американцах и буржуазии. Но больше всего я узнал о Мэри Элизабет.

Мэри Элизабет хочет поступить в Беркли и получить два высших образования. Одно — в области политологии. Второе — социология с углублённым изучением женских прав. Мэри Элизабет ненавидит школу и хочет изучать лесбийские отношения. Я спросил её, думала ли она том, что девушки привлекательны, а она посмотрела на меня как на дурака и ответила:

— Не в этом смысл.

Любимый фильм Мэри Элизабет — «Красные». Её любимая книга — автобиография женщины, одной из персонажей в фильме «Красные». Не помню её имени. Любимый цвет Мэри Элизабет — зелёный. Любимое время года — весна. Любимое мороженое (она сказала, что принципиально отказывается есть обезжиренный замороженный йогурт) — «Черри Гарсия». Её любимая еда — пицца (с грибами и зелёным перцем).

Мэри Элизабет — вегетарианка, а ещё она ненавидит своих родителей. Кроме того, она свободно говорит на испанском. Единственное, о чём она спросила меня за всё время — это о том, не хотел бы я поцеловать её на ночь. Когда я ответил, что пока не готов, она поняла и заверила, что прекрасно провела время. Она сказала, что я самый чуткий парень из всех, которых она встречала; хотя я не понял этого, ведь всё, что я делал — это не перебивал её.

Потом она спросила, не хотел бы я как-нибудь снова прогуляться, но я не обсуждал это с Сэм и не готов был ответить. Я сказал «да», потому что не хотел сделать что-то не так, но не думаю, что выдержу ещё одну ночь вопросов. Не знаю, что делать. На сколько свиданий можно сходить и всё ещё не быть готовым к поцелую? Не думаю, что я когда-нибудь буду готов поцеловать Мэри Элизабет. Я должен спросить об этом Сэм.

Между прочим, Сэм позвала на бал Патрика, после того как Крейг сказал, что слишком занят. Мне кажется, они крупно поссорились из-за этого. Наконец Крейг сказал, что не хочет идти на дурацкие школьные танцы, ведь он уже закончил школу. Во время бала Патрик пошёл на стоянку, чтобы покурить травку со своим методистом, а Мэри Элизабет — просить ди-джея поставить какие-нибудь девчачьи группы, и мы с Сэм остались наедине.

— Хорошо проводишь время?

Сэм не ответила сразу. Она была расстроена.

— Не совсем. А ты?

— Не знаю. Это моё первое свидание, поэтому мне не с чем его сравнить.

— Не волнуйся. Всё будет отлично.

— Правда?

— Хочешь немного пунша?

— Конечно.

После этого Сэм ушла. Она действительно была расстроена, и я пожалел, что не смог ничего сделать, чтобы она почувствовала себя лучше, но иногда мне кажется, что я просто не в силах что-либо исправить. Я стоял у стены и некоторое время наблюдал за танцующими. Я бы описал тебе всё, но, думаю, это та ситуация, на которой ты должен присутствовать или хотя бы знать этих людей. Но, с другой стороны, наверное, ты встречал этих же людей, когда бывал на своих школьных балах, если ты понимаешь, о чём я.

Отличием на этих танцах стала моя сестра. С ней был её парень. И во время медленной песни они, кажется, крупно поссорились, потому что он перестал смотреть на неё, и она умчалась с танцпола в сторону туалета. Я пытался последовать за ней, но она была уже далеко. Она не вернулась, и её парень, в конце концов, ушёл.

Когда Мэри Элизабет высадила меня, я зашёл в дом и обнаружил, что моя сестра плачет в подвале. Это был какой-то другой плач. Он даже немного напугал меня. Я говорил очень тихо и медленно.

— Ты в порядке?

— Оставь меня в покое, Чарли.

— Нет, правда. Что случилось?

— Ты не поймёшь.

— Я мог бы попробовать.

— Не смеши меня. Не смеши, правда.

— Ты хочешь разбудить маму и папу? 

— Нет.

— Ну, может они могли бы…

— ЧАРЛИ! ЗАТКНИСЬ! ХОРОШО?! ПРОСТО ЗАТКНИСЬ!

Сейчас она действительно заплакала. Я не хотел, чтобы она чувствовала себя ещё хуже, поэтому собрался оставить её в покое. Тогда моя сестра начала обнимать меня. Она ничего не говорила. Просто крепко обняла и не отпускала. Я тоже обнял её. Это было странно, потому что я никогда не обнимал свою сестру. Во всяком случае, когда её не заставляли. Через некоторое время она успокоилась и отпустила меня. Она глубоко вздохнула и убрала волосы, которые лезли ей в лицо. Именно тогда она сказала, что беременна.

Я бы рассказал тебе об этой ночи, но многого не помню. Всё это — безумное ошеломление. Я знаю, что её парень сказал, что это не его ребёнок, но моя сестра знала — его. И я знаю, что он порвал с ней прямо на танцах. Моя сестра больше никому об этом не рассказывала, потому что не хотела, чтобы эта новость распространялась. Единственные люди, которые знают об этом, — это я, она и он. Она запретила рассказывать об этом ещё кому-либо. Никому. Никогда. Я сказал сестре, что через какое-то время она вряд ли сможет это скрывать, но она ответила, что не позволит этому зайти так далеко. Так как ей восемнадцать, она не нуждается в разрешении матери и отца. Всё, что ей нужно — присутствие с ней кого-нибудь в следующую субботу в больнице. И этим человеком буду я.

— Хорошо, что я уже получил водительские права.

Я сказал это, чтобы рассмешить её. Но она не засмеялась.


С любовью, Чарли.


23 февраля 1992

Дорогой друг,


Я сидел в приёмной больницы. Я пробыл там уже около часа. Не помню точно. Билл дал мне новую книгу, но я не мог на ней сосредоточиться. Наверное, тому есть причина.

Потом я попытался почитать журналы, но, опять же, не смог. Не то чтобы в них говорилось, что люди едят. Там были одни обложки. И на каждой — улыбающееся лицо. И всякий раз на обложке была женщина с таким глубоким декольте, что была видна ложбинка груди. Я спросил себя, хотели ли эти женщины так сняться, чтобы выглядеть красиво, или это было частью их профессии. Я задался вопросом, есть ли у них выбор, если они хотят стать успешными. Просто не мог выкинуть эту мысль из головы.

Я практически смог представить себе фотосессию, и как актриса или модель после неё идёт со своим парнем «перекусить». Видел, как он спрашивает её, как прошёл день, и как она не придаёт этому особого значения, или, может быть, если это была её первая обложка журнала, как она рада тому, что начинает становиться знаменитой. Видел этот журнал на прилавках, и как на него смотрит много незнакомых глаз, и как некоторые думают, что это важно. И как какая-нибудь девчонка вроде Мэри Элизабет будет злиться на эту актрису или модель с глубоким вырезом, такую же, как и другие актрисы и модели, в то время как фотографы вроде Крейга будут смотреть только на качество фотографии. И ещё, думаю, найдутся какие-нибудь мужики, которые купят этот журнал и будут на него мастурбировать. И я задался вопросом, что об этом подумает актриса или её парень. А потом подумал, что пора бы мне уже перестать думать, потому что сестре это никакой пользы не приносит. Тогда я начал думать о своей сестре.

Я подумал о том, как она и её друзья накрасили мне ногти, и как ей это сошло с рук, потому что брата тогда не было дома. И о том, как она разрешала мне брать своих кукол, чтобы придумывать сценки, и как разрешала смотреть по телевизору всё, что мне захочется. И как когда она начала становиться «юной леди» и никому не разрешала на себя смотреть, потому что думала, что толстая. Хотя на самом деле она толстой не была. Вообще-то, она была очень красивой. И как её лицо стало совсем другим, когда она поняла, что парни считают её симпатичной. И насколько иначе она выглядела, когда ей впервые понравился парень, который не был изображён на постере на её стене. И каким было её лицо, когда она поняла, что влюбилась в этого парня. И потом я задался вопросом, каким будет её лицо, когда она выйдет из этих дверей.

Именно сестра рассказала мне, откуда берутся дети. И именно сестра посмеялась надо мной, когда я спросил, куда они потом деваются.

Подумав об этом, я заплакал. Но я не мог позволить, чтобы меня кто-то увидел, потому что тогда мне могли бы не разрешить отвезти её домой и позвонили бы родителям. А я не мог допустить этого, ведь сестра на меня рассчитывала; впервые на меня кто-то рассчитывал. Когда я понял, что впервые заплакал с тех пор как пообещал тёте Хелен не плакать по пустякам, мне пришлось выйти на улицу, потому что я больше не мог этого скрывать.

Наверное, я долгое время просидел в машине, потому что сестра, в конце концов, нашла меня там. Я курил без остановки и тихонько плакал. Сестра постучала в окно. Я опустил его. Она с любопытством посмотрела на меня. Потом её любопытство сменилось негодованием.

— Чарли, ты куришь?!

Она так рассердилась. Невозможно передать, насколько.

— Поверить не могу, что ты куришь!

Тогда я перестал плакать. И рассмеялся. Потому что из всего, что она могла бы сказать, выйдя оттуда, она выбрала тот факт, что я курю. И рассердилась из-за этого. Я знал, что если сестра злая, её лицо не сильно изменится. И она будет в порядке.

— Я расскажу всё маме с папой, знаешь?

— Нет, не расскажешь.

Боже мой, я смеялся и не мог остановиться.

Сестра на секунду задумалась. Мне кажется, она обдумывала, почему не расскажет об этом маме с папой. Как будто она вдруг вспомнила, где мы, что только что произошло, и какой сумасшедшей была наша беседа, учитывая всё это. И она засмеялась.

Но от смеха ей стало так плохо, что мне пришлось выйти из машины и помочь ей забраться на заднее сиденье. Я уже приготовил для неё подушку и одеяло, потому что мы решили, что ей лучше немного поспать в машине перед возвращением домой.

Перед тем как заснуть, она сказала:

— Ну, если будешь курить, то хотя бы приоткрой окно.

Я опять начал смеяться.

— Чарли курит. Поверить не могу.

Из-за чего я засмеялся ещё сильнее и сказал:

— Я тебя люблю.

Сестра ответила:

— Я тоже тебя люблю. Но хватит уже смеяться.

В конце концов, мой смех превратился в раздающиеся время от времени смешки, а потом и вовсе затих. Я обернулся и увидел, что сестра уснула. Я включил в машине обогреватель, чтобы ей было теплее.

Тогда я начал читать книгу, которую дал мне Билл. Это «Уолден» Генри Дэвида Торо, любимая книга девушки моего брата, так что я был рад начать её читать.

Когда солнце село, я заложил страницу, на которой остановился, брошюрой о курении и поехал домой. Я остановился за несколько кварталов от нашего дома, чтобы разбудить сестру, и положил подушку с одеялом в багажник. Мы подъехали к дому, вышли из машины. Зашли в дом. И услышали голоса мамы и папы, доносившиеся с самого верха лестницы.

— Где вы двое были весь день?

— Да. Ужин почти готов.

Мы с сестрой переглянулись. Она пожала плечами. Так что я начал тараторить, как мы посмотрели кино, как сестра учила меня ездить по шоссе, и как мы сходили в Макдональдс.

— В Макдональдс?! Когда?!

— Мама приготовила куриные рёбрышки, знаешь? — отец читал газету.

Пока я говорил, сестра подошла к отцу и поцеловала его в щёку. Он не поднял глаз от своей газеты.

— Знаю, но мы были в Макдональдсе ещё до кино, это было довольно давно. Тогда отец спросил сухо:

— Какой фильм вы смотрели?

Я замер, но сестра пришла мне на помощь, сказав название фильма, перед тем как поцеловать в щёку маму. Я никогда не слышал об этом фильме.

— И как, хороший?

Я снова замер. Но сестра была так спокойна.

— Неплохой. Рёбрышки пахнут прекрасно.

— Да, — сказал я. Потом я подумал, как бы сменить тему. — Эй, пап. Сегодня будут показывать хоккей?

— Да, но я разрешу тебе смотреть его со мной, только если ты не будешь задавать свои глупые вопросы.

— Ладно, осмелюсь ли я задать один, пока не началось?

— Не знаю. Ты осмелишься?

— Можно? — спросил я, поправившись.

Он пробормотал:

— Вперёд.

— Скажи ещё раз, как игроки называют хоккейную шайбу?

— Печенье. Они называют её печеньем.

— Здорово. Спасибо.

С этого момента и на протяжении всего ужина родители больше не задавали вопросов о том, как мы провели день, хоть мама и сказала, как она рада, что мы с сестрой проводим больше времени вместе.

Той ночью, когда родители отправились спать, я спустился к машине и достал подушку с одеялом из багажника. Я принёс их сестре в её комнату. Она сильно устала. И разговаривала очень тихо.

Она поблагодарила меня за весь этот день. Сказала, что я её не подвёл. И что хочет, чтобы это осталось нашим маленьким секретом, ведь она решила сказать своему бывшему парню, что её беременность была ложным сигналом. Думаю, в глубине души она ему больше не доверяла.

Сразу после того как я выключил свет и открыл дверь, я услышал, как она тихо сказала:

— Я хочу, чтобы ты перестал курить, слышишь?

— Слышу.

— Ведь я правда люблю тебя, Чарли.

— Я тоже тебя люблю.

— Я серьёзно. 

— И я.

— Тогда ладно. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Тогда я захлопнул дверь и оставил её спать.

Той ночью мне не хотелось читать, так что я спустился вниз и стал смотреть полуторачасовую рекламу тренажёра. Они постоянно показывали номер 1-800, и я позвонил по нему. Женщину, которая взяла трубку на другом конце провода, звали Мишель. И я сказал Мишель, что я несовершеннолетний и мне не нужен тренажёр, но я надеюсь, что она хорошо проводит ночь.

Тогда Мишель бросила трубку. И я нисколько не возражал.


С любовью, Чарли.


7 марта 1992

Дорогой друг,


Без обид, но девчонки странные. Просто никак по-другому и не скажешь.

Я был на ещё одном свидании с Мэри Элизабет. Во многом оно походило на танцы, разве что наша одежда была более удобной. Опять же, пригласила меня она, и я думаю, что это нормально; но мне, наверное, тоже иногда придётся её приглашать — нельзя же постоянно надеяться, что пригласят тебя. Кроме того, если я приглашу её, то буду уверен, что встречаюсь именно со своей избранницей, если она согласится. Всё так сложно устроено.

Хорошая новость в том, что на этот раз машину вёл я. Я попросил отца одолжить мне его машину. Это произошло за обедом.

— Зачем? — папа бережёт свою машину.

— У Чарли появилась подружка, — сказала сестра.

— Она не моя подружка, — сказал я.

— Что это за девочка? — спросил отец.

— Что такое? — спросила мама с кухни.

— Чарли хочет взять машину, — ответил папа.

— Зачем? — спросила мама.

— Вот это я и пытаюсь у него узнать! — ответил отец, почти крича.

— Не надо так резко, — сказала мама.

— Извини, — ответил отец, в общем-то, раскаяния не чувствуя. Потом он снова повернулся ко мне.

— Ну, расскажи мне об этой девочке.

И я немного рассказал ему о Мэри Элизабет, опуская то, что у неё есть татуировка и проколот пупок. Некоторое время он слегка улыбался, пытаясь понять, действительно ли я чувствовал вину. Потом сказал «да». Я мог взять его машину. Когда мама вошла с кофе, отец всё рассказал ей, пока я ел десерт.

Тем вечером, когда я заканчивал читать свою книгу, вошёл отец и сел на край моей кровати. Он закурил и завёл со мной разговор о сексе. Несколько лет назад он уже говорил со мной об этом, но тогда тема больше касалась биологического аспекта. Теперь он говорил что-то вроде…

«Знаю, я твой старик, но… в наше время невозможно быть слишком осторожным», и «предохраняйся», и «если она против, пойми, что она действительно этого не хочет…», «если ты будешь принуждать её к тому, чего она не хочет, попадёшь в неприятности, молодой человек…», «и даже если она говорит «нет», но на самом деле согласна, то совершенно понятно, что она играет в игры и не стоит того, чтобы тратить на неё время».

«Если тебе нужно с кем-то поговорить, ты всегда можешь на меня рассчитывать, но если тебе по какой-либо причине не захочется подойти ко мне, поговори со своим братом», и, наконец, «я рад, что мы поговорили».

Потом отец взлохматил мне волосы, улыбнулся и вышел из комнаты. Наверное, я должен тебе сказать, что мой отец не такой, каких обычно показывают по телевизору. Такие вещи, как секс, не смущают его. И он довольно много об этом знает.

Думаю, он особенно обрадовался, потому что, когда я был очень маленьким, я много целовался с одним соседским мальчиком, и хоть мой психиатр и сказал, что познавать такие вещи для маленьких мальчиков и девочек — нормальное явление, мне кажется, отец всё равно боялся за меня. Я считаю это нормальным, но я не уверен почему.

Так или иначе, мы с Мэри Элизабет приехали в город посмотреть кино. Мы смотрели, что называется, арт-хаус. Мэри Элизабет сказала, что этот фильм получил награду на каком-то известном европейском кинофестивале, по её мнению, это впечатляет. Пока мы ждали начала фильма, она возмущалась, как стыдно, что столько людей предпочитают ходить на глупое голливудское кино, а наш зал насчитывает всего несколько человек. Потом она разглагольствовала, как ей не терпится уехать отсюда и пойти в колледж, где люди оценивают такие вещи по заслугам.

Потом началось кино. Оно было на иностранном языке, а внизу экрана появлялись субтитры, что было весело, ведь я раньше никогда не читал фильмов. Само кино было очень интересным, но мне оно не показалось очень хорошим, потому что после его окончания я не почувствовал себя иначе, чем до просмотра.

А вот Мэри Элизабет почувствовала. Она постоянно повторяла, каким «выразительным» был этот фильм. Таким «выразительным». Наверное, так и есть. Дело в том, что я не понял его главной идеи, хоть она и была ясно выражена.

После мы поехали в магазин дисков в подвале, и Мэри Элизабет устроила мне экскурсию по нему. Она любит этот магазин. Она сказала, что здесь чувствует себя самой собой. И сказала, что до того, как кофейни стали популярными, ребятам вроде неё было некуда пойти, кроме как в «Большой парень», который до этого года был старым заведением.

Она показала мне раздел кино и рассказала обо всех этих культовых кинорежиссёрах и французах. Затем провела меня вниз, к разделу с дисками, импортируемыми из других стран, и поведала о «настоящей» альтернативной музыке. Далее мы прошли к разделу с фолк-музыкой, где она рассказала мне о женских коллективах вроде The Slits.

Она сказала, что неудобно чувствует себя, потому что ничего не подарила мне на Рождество, и хочет исправиться. И она купила мне диск Билли Холидей и спросила, не хочу ли я поехать к ней послушать его.

Я сидел один в подвале, пока она наверху готовила нам напитки. Я оглядел комнату, очень чистую и пахнущую так, будто здесь никто не жил. Здесь был камин с полкой наверху, на которой стояли трофеи побед в гольфе. Ещё здесь был телевизор и классная стереосистема. Мэри Элизабет спустилась с двумя бокалами и бутылкой коньяка. Она сказала, что ненавидит всё, что любят её родители, за исключением коньяка.

Она попросила меня разлить напиток, пока она разжигает огонь. Она была очень взволнована, что казалось странным, это на неё не похоже. Ещё она беспрерывно говорила, как любит огонь и как хочет однажды выйти замуж и жить в Вермонте, что тоже было странно, ведь обычно Мэри Элизабет о таких вещах не говорит. Когда она закончила с огнём, то поставила диск и, пританцовывая, подошла ко мне. Она сказала, что ей очень тепло, но не в смысле температуры.

Заиграла музыка, она чокнулась со мной, сказала «ура» и пригубила коньяк. Кстати говоря, коньяк был хороший, но на вечеринке Тайных Сант он был намного лучше. Мы быстро расправились с первыми бокалами. Моё сердце билось очень часто, и я начинал нервничать. Она передала мне другой бокал коньяка, очень мягко дотронувшись до моей руки. Затем перекинула свою ногу через мою, и я смотрел, как она покачивалась. Потом я почувствовал её руку сзади на своей шее. Она просто медленно двигалась. Моё сердце забилось как сумасшедшее.

— Тебе нравится диск? — очень тихо спросила она.

— Очень.

Мне он и правда нравился. Красивая музыка.

— Чарли? 

— Ага?

— Я тебе нравлюсь?

— Ага.

— Ты понимаешь, о чём я?

— Ага.

— Ты нервничаешь?

— Ага.

— Не нервничай.

— Ладно.

И тогда я почувствовал её вторую руку. Она дотронулась до моего колена и двинулась по боковой стороне ноги к моему бедру, животу. Потом она убрала свою ногу с моей и села на мои колени, лицом ко мне. Она посмотрела мне прямо в глаза и ни разу не моргнула. Ни одного разу. Её лицо выглядело тёплым и совсем другим. Она наклонилась и стала целовать мою шею и уши. Потом щёки. Потом губы. И всё растаяло. Она взяла мою руку и положила её себе на свитер, и я не мог поверить в то, что со мной происходило. И какой грудь была на ощупь. И, уже позже, как она выглядела. И как сложно было справиться с бюстгальтером.

После того как мы сделали всё, что только можно сделать выше живота, я лёг на пол, и Мэри Элизабет положила голову мне на грудь. Мы оба очень медленно дышали и слушали музыку, а огонь потрескивал. Когда закончилась последняя песня, я почувствовал её дыхание на своей груди.

— Чарли? 

— Ага?

— Ты считаешь меня симпатичной?

— Я думаю, ты очень красивая.

— Правда?

— Правда.

Тогда Мэри Элизабет ещё крепче обняла меня и следующие полчаса совсем не разговаривала. Всё, что я мог делать — просто лежать там и думать, как сильно изменился её голос, когда она спросила, считаю ли я её симпатичной, и как сильно она изменилась, когда я ответил, и как Сэм сказала, что не любит такие вещи, и как моя рука начинала болеть.

Слава Богу, мы услышали, как открылась автоматическая дверь гаража.


С любовью, Чарли.


28 марта 1992

Дорогой друг,


Здесь, наконец, становится чуть теплее, и люди в коридорах стали вежливее. Не именно ко мне, просто в общем. Я написал для Билла сочинение по «Уолдену», но в этот раз сделал его не таким, как обычно. Я написал не отзыв о книге. Я писал рассказ от лица человека, который два года провёл у озера. Как будто я сам жил за счёт земли и в гармонии с ней. Если честно, прямо сейчас мне даже нравится такая идея.

С той ночи с Мэри Элизабет всё изменилось. Началось это в понедельник в школе, где Сэм с Патриком широко мне улыбнулись. Мэри Элизабет рассказала им, что мы провели вместе ночь, чему я совершенно не обрадовался, но Сэм с Патриком это показалось прекрасным, и они были очень рады за нас. Сэм всё время повторяла:

— Не могу поверить, что раньше до этого не додумалась. Ребят, вы прекрасно смотритесь вместе.

Думаю, Мэри Элизабет тоже так считает, потому что ведёт она себя совершенно по-другому. Теперь она всегда очень любезна, но у меня такое ощущение, что это неправильно. Не знаю, как это описать. Например, мы с Сэм и Патриком курим в конце школьного дня и все вместе что-нибудь обсуждаем, пока не отправляемся по домам. Потом, когда я прихожу домой, мне сразу же звонит Мэри Элизабет и спрашивает, как мои дела.

А я не знаю, что ей и сказать, ведь единственная новость, с тех пор как мы не виделись — то, что я пришёл домой, что не очень-то знаменательно. Но я всё равно описываю ей, как шёл домой. Потом она долго, и не прекращая, болтает. Она делала это всю неделю. А ещё убирала пух с моей одежды.

Однажды, два дня назад, она говорила о книгах, в том числе и о некоторых, которые я читал. И когда я сказал ей, что читал их, она начала задавать мне очень длинные вопросы, которые, вообще-то, были скорее её мыслями со знаком вопроса на конце. Я только и мог отвечать, что «да» или «нет». Честное слово, вставить что-то ещё она мне попросту не давала. Потом она начала рассказывать о своих планах насчёт колледжа, которые я уже слышал, так что я отложил трубку и сходил в туалет, а когда вернулся, она всё ещё говорила. Знаю, так поступать некрасиво, но я подумал, что если не передохну, то сделаю что-нибудь ещё хуже. Накричу на неё, например, или брошу трубку.

Ещё она постоянно говорит про диск Билли Холидей, который купила мне. Она говорит, что хочет открыть для меня все эти прекрасные вещи. И если честно, я не хочу открывать все эти прекрасные вещи, если это означает, что мне придётся постоянно выслушивать рассуждения Мэри Элизабет обо всех прекрасных вещах, которые она мне открыла. Такое ощущение, что из самой Мэри Элизабет, меня и прекрасных вещей её волнует только первое. Я этого не понимаю. Если бы я подарил кому-то диск, то сделал бы это, чтобы им наслаждались, а не чтобы потом всю жизнь помнили, что подарил его именно я.

Потом был ужин. Каникулы закончились, и мама спросила, не хотелось бы мне пригласить на ужин Сэм и Патрика, как она и обещала, после того как я сказал ей, что они оценили её вкус в одежде. Я был так взволнован! Я сказал об этом Патрику и Сэм, и мы договорились встретиться в воскресенье вечером, и примерно через два часа Мэри Элизабет подошла ко мне в холле и спросила:

— В какое время прийти?

Я не знал, что делать. Я хотел позвать только Сэм и Патрика. Я с самого начала так задумал. И я даже не приглашал Мэри Элизабет. Думаю, я знаю, почему она решила, что я и её приглашу, но она даже не подождала. Не намекнула. Ничего.

Так что за ужином — ужином, за которым я хотел, чтобы мама с папой поняли, какие Патрик и Сэм милые и отличные ребята, — Мэри Элизабет трещала без остановки. Хотя это была не только её вина. Мама с папой задавали ей больше вопросов, чем Сэм или Патрику. Наверное, потому что я хожу с Мэри Элизабет на свидания, и им интереснее узнать о ней, чем о моих друзьях. Наверное, это для них важно. Но всё же. Такое ощущение, будто Сэм с Патриком они в упор не видели. В этом-то всё и дело. Когда обед закончился и они ушли, мама сказала лишь, что Мэри Элизабет умная, а папа — что у меня красивая «подружка». Они ничего не сказали про Сэм и Патрика. А ведь от этого вечера я только и ждал, чтобы они познакомились с моими друзьями. Для меня это было очень важно.

Что касается секса, это тоже странно. После той первой ночи у нас была ещё одна, и мы, по сути, делали то же, что и в первый раз, разве что не было огня и диска Билли Холидей, потому что мы были в машине, и всё развивалось очень быстро. Может, так и должно быть, но у меня нет ощущения, что это правильно.

Моя сестра начала читать все эти книги о женщинах, с тех пор как сказала своему бывшему парню, что её беременность была ложным сигналом, и он хотел снова быть вместе с ней, но она сказала «нет».

Так что я рассказал ей о наших отношениях с Мэри Элизабет (опустив наш сексуальный опыт), потому что знал, что она даст объективный совет, особенно учитывая то, что после званого ужина она осталась беспристрастной. Сестра сказала, что Мэри Элизабет страдает от низкой самооценки, но я напомнил ей, что то же самое она говорила в ноябре о Сэм, когда та начала встречаться с Крейгом, а ведь Сэм совсем другая. Не может же всему виной быть низкая самооценка, правда?

Сестра попыталась всё мне разъяснить. Она сказала, что открывая мне все эти прекрасные вещи, Мэри Элизабет занимает «более высокое положение», которое не понадобилось бы ей, если бы она была уверена в себе. Она также сказала, что люди, которые всё время хотят сами контролировать ситуацию, боятся, что если они не будут этого делать, всё выйдет не так, как они задумали.

Не знаю, правда это или нет, но мне почему-то стало грустно. Не из-за Мэри Элизабет. И не из-за себя. Просто в целом. Потому что я подумал, что совершенно не знаю Мэри Элизабет. Я не имею в виду, что она меня обманывала, но она вела себя совершенно по-другому, пока я не узнал её получше, и если на самом деле она не такая, какой была вначале, лучше бы она сразу мне сказала. Но, может быть, она осталась такой же, какой всегда была, просто я этого не понимаю. Я просто не хочу быть очередной проектом, которым Мэри Элизабет руководит.

Я спросил сестру, что мне делать, и она сказала, что лучше всего быть честным в своих чувствах. Мой психиатр сказал то же самое. И потом мне стало очень грустно, потому что я подумал, что, может быть, я тоже стал не таким, каким Мэри Элизабет видела меня вначале. И, может быть, я обманываю её, не признаваясь, что постоянно слушать её, не имея возможности сказать что-то в ответ — трудно. Но я просто стараюсь быть любезным, как мне советовала Сэм. Не знаю, где я ошибся.

Я попытался позвонить брату, чтобы спросить об этом, но его сосед по комнате сказал, что он занят школьными делами, так что я решил не оставлять ему сообщение, чтобы не отвлекать от работы. Вместо этого я отправил ему по электронной почте своё сочинение по «Уолдену», чтобы он мог показать его своей девушке. Потом, может быть, если у них будет время, они могли бы его прочитать, и мы бы вместе его обсудили. И я мог бы у них обоих спросить, что мне делать с Мэри Элизабет, ведь у них хорошие отношения, и они должны знать, чем мне помочь. Даже если мы и не поговорим об этом, я бы всё равно с радостью познакомился с девушкой брата. Пусть даже по телефону. Однажды я видел её на видеозаписи одного из футбольных матчей брата, но это не одно и то же. Хоть она и была очень красивой. Но она не необыкновенная. Не знаю, зачем я тебе всё это говорю. Я лишь надеюсь, что Мэри Элизабет будет спрашивать у меня что-нибудь кроме того, как мои дела.


С любовью, Чарли.


18 апреля 1992

Дорогой друг,


Я всё окончательно запутал. Серьёзно. Это просто ужасно. Патрик сказал, что лучшее, что я теперь могу сделать, — это какое-то время не высовываться.

Всё началось в прошлый понедельник. Мэри Элизабет пришла в школу с книгой стихов Э.Э. Каммингса. Она посмотрела кино, в котором упоминалось одно из его стихотворений, где руки женщины сравниваются с цветами и дождём. И это показалось ей таким прекрасным, что она пошла и купила книгу. С тех пор она много раз её перечитывала и сказала, что хочет, чтобы у меня тоже был экземпляр. Не тот, что она купила, а новый.

Весь день она говорила мне, чтобы я всем показывал эту книгу.

Знаю, я должен был быть благодарен, ведь это очень мило с её стороны. Но я не был благодарен. Нисколько не был. Не пойми меня неправильно. Я держался так, как будто был. Но на самом деле не был. Если честно, я начинал злиться. Может быть, если бы она отдала мне экземпляр, который купила себе, всё было бы иначе. Или, может, если бы она сама переписала стихотворение о дожде, которое ей нравится, на красивый листочек. И, определённо, если бы она не заставляла меня показывать эту книгу всем.

Выйдя из школы в тот день, я не сразу пошёл домой, потому что просто не мог говорить с ней ещё и по телефону, а мама не слишком искусно выдумывает отмазки. Вместо этого, я пошёл в центр магазинов и видеосалонов. Я зашёл в книжный магазин. И когда девушка за кассой спросила, не может ли она мне чем-то помочь, я открыл сумку и вернул книгу, которую мне купила Мэри Элизабет. Я ничего не купил на полученные деньги. Они просто лежали в моём кармане.

По дороге домой я мог думать лишь о том, какую ужасную вещь только что совершил, и начал плакать. К тому моменту, как я вошёл в дом, я плакал так сильно, что сестра даже отвлеклась от телевизора, чтобы поговорить со мной. Когда я рассказал ей, что сделал, она отвезла меня обратно в магазин, потому что в таком состоянии сам водить я не мог, и я снова забрал книгу, после чего мне стало немного лучше.

Когда тем вечером Мэри Элизабет спросила у меня по телефону, где я был весь день, я сказал ей, что ходил по магазинам с сестрой. И когда она спросила, купил ли я чего хорошего, я ответил «да». Я даже не подумал, что ей и правда интересно, но всё равно сказал «да». Мне было так стыдно из-за того, что я чуть было не вернул её книгу. Следующий час я слушал, как она рассказывает мне об этой книге. Потом мы пожелали друг другу спокойной ночи, и я спустился вниз и попросил сестру снова отвезти меня в магазин, чтобы купить что-то милое для Мэри Элизабет. Сестра сказала мне поехать самому. И что лучше бы я честно рассказал Мэри Элизабет всё, что чувствую. Может, и правда стоило, но я подумал, что момент неподходящий.

На следующий день в школе я вручил Мэри Элизабет подарок, за которым ездил. Это был новый экземпляр книги «Убить пересмешника». Первое, что сказала Мэри Элизабет, было:

— Оригинально.

Я лишь напоминал себе, что она не язвила. Не смеялась надо мной. Не сравнивала. Не критиковала. На самом деле. Поверь мне. Так что я объяснил ей, что Билл даёт мне книги для внеклассного чтения, и что «Убить пересмешника» была первой. И что она много для меня значит. Тогда она сказала:

— Спасибо. Это очень мило.

Но потом она начала рассказывать, как уже читала эту книгу три года назад и подумала, что её все «переоценивают», а ещё как по этой книге сняли чёрно-белый фильм с такими известными актёрами, как Грегори Пек и Роберт Дюваль, и как он получил премию «Оскар» за лучший сценарий-адаптацию. На этом моменте я отключился и перестал слушать.

Я вышел из школы, прогулялся вокруг и вернулся домой только в час ночи. Когда я объяснил отцу, почему задержался, он сказал мне вести себя как мужчина.

На следующий день в школе, когда Мэри Элизабет спросила, где я был вчера, я сказал ей, что купил пачку сигарет, отправился в «Большой парень» и весь день читал книгу Каммингса и ел фирменные сэндвичи. Я знал, что говорить ей это безопасно, потому что вопросов о книге она задавать мне не будет. И оказался прав. После её тогдашнего рассказа об этой книге, думаю, что мне уже никогда не нужно будет самому её читать. Даже если захочется.

Наверное, тогда мне и следовало искренне рассказать о своих чувствах, но, если честно, я становился таким злым, совсем как когда играл в спортивные игры, и это начинало меня пугать.

К счастью, в пятницу начинались пасхальные каникулы, и это меня немного отвлекало. На каникулы Билл дал мне «Гамлета». Он сказал, что чтобы действительно сосредоточиться на этой пьесе, мне потребуется свободное время. Думаю, автора называть нет смысла. Единственный совет, который дал мне Билл, был о том, чтобы я рассматривал главного героя так же, как и главных героев в других прочтённых мною книгах. Он предостерёг меня от мыслей, что эта пьеса «слишком причудливая».

Вчера, в Страстную пятницу, у нас был особый показ «Шоу ужасов Рокки Хоррора». А особым он был потому, что все знали, что начинались пасхальные каникулы, и многие пришли в костюмах с мессы. Это напомнило мне о Пепельной среде в школе, когда все приходят с отпечатками больших пальцев на лбу. В воздухе витает оживлённость.

После шоу Крейг пригласил нас к себе попить вина и послушать «Белый альбом». Когда диск закончился, Патрик предложил поиграть в правду или вызов, игру, в которую он любит играть «под градусом».

Угадай, кто весь вечер выбирал вызов? Я. Просто я не хотел говорить Мэри Элизабет правду только из-за того, что того требуют правила игры.

Почти весь вечер мне везло. Задания попадались вроде «выпить кружку пива одним залпом». Но потом настал черёд Патрика давать мне задание. Не думаю, что он отдавал себе отчёт в том, что мне задавал, но всё равно сделал это.

— Поцелуй в губы самую красивую девушку в этой комнате.

И я решил быть честным. Оглядываясь назад, наверное, худшего момента для этого выбрать я просто не мог.

Как только я встал, наступила тишина (ведь Мэри Элизабет сидела рядом со мной). К тому времени, как я склонился над Сэм и поцеловал её, тишина стала невыносимой. Это был не романтичный поцелуй. Он был дружеским, таким, как будто я играл Рокки, а она — Джаннет. Но это не имело значения.

Я мог бы списать всё на вино или пиво, которое выпил одним залпом. Или на то, что забыл, как Мэри Элизабет спрашивала меня, симпатичная ли она. Но это было бы ложью. А правда в том, что когда Патрик дал мне задание, я знал, что если поцелую Мэри Элизабет, то солгу всем. Включая Сэм. Включая Патрика. Включая Мэри Элизабет. И я просто больше не мог этого делать. Пусть даже это и была всего лишь игра.

Тишина нагнетала, и Патрик старался сделать всё возможное, чтобы спасти вечер. Первое, что он сказал, было:

— Неудобно получилось, да?

Но это не сработало. Мэри Элизабет быстро вышла из комнаты и пошла в уборную. Позже Патрик сказал мне, что она не хотела, чтобы кто-то видел, как она плачет. Сэм последовала за ней, но перед тем как выйти из комнаты, она повернулась ко мне и серьёзно и мрачно спросила:

— Что с тобой, чёрт возьми, происходит?

Какое у неё было лицо, когда она это говорила. Она была серьёзна как никогда. Внезапно всё встало на свои места. Я почувствовал себя ужасно. Просто ужасно. Патрик немедленно поднялся и вывел меня из дома Крейга. Мы вышли на улицу, и единственное, что я почувствовал — холод. Я сказал, что должен вернуться и извиниться. Патрик ответил:

— Нет. Я возьму наши куртки. Стой здесь.

Когда Патрик оставил меня, я заплакал. Всё было так реально и панически страшно, что я просто не мог остановиться. Когда Патрик вернулся, я сказал сквозь слёзы:

— Мне кажется, нужно пойти и извиниться.

Патрик покачал головой.

— Поверь мне. Ты не хочешь туда идти.

Потом он покачал перед моим лицом ключами от машины и сказал:

— Пошли. Я отвезу тебя домой.

В машине я рассказал Патрику обо всём. О диске. И о книге. И о романе «Убить пересмешника». И о том, что Мэри Элизабет никогда меня ни о чём не спрашивала. Патрик только сказал:

— Очень жаль, что ты не гей.

Я перестал плакать.

— Хотя, опять же, если бы ты был геем, я не стал бы с тобой встречаться. Ты тот ещё кадр.

Я слегка засмеялся.

— А я думал, Брэд свихнутый. Боже мой.

Я засмеялся сильнее. Тогда он включил радио, и мы поехали домой через тоннели. Когда Патрик меня высадил, он сказал, что лучшее, что я теперь могу делать, — это какое-то время не высовываться. Наверное, я тебе это уже говорил. Он сказал, что когда узнает обо всём получше, позвонит мне.

— Спасибо, Патрик.

— Не за что.

И тогда я сказал:

— Знаешь что, Патрик? Если бы я был геем, я бы хотел с тобой встречаться.

Не знаю, зачем я это сказал, но мне это показалось правильным.

Патрик игриво улыбнулся и ответил:

— Конечно.

И выехал на дорогу.

Лёжа в постели той ночью, я поставил диск Билли Холидей и начал читать книгу стихов Э.Э. Каммингса. Прочитав стихотворение, в котором руки женщины сравниваются с цветами и дождём, я отложил книгу и подошёл к окну. Я долго смотрел на своё отражение и деревья за ним. Ни о чём не думая. Ничего не чувствуя. Не слыша музыки. Несколько часов.

Со мной и правда что-то не то. Но я не знаю, что именно.


С любовью, Чарли.


26 апреля 1992

Дорогой друг,


С той ночи мне так никто и не позвонил. Но я их не виню. Все каникулы я читал «Гамлета». Билл был прав. Намного проще было рассматривать этого парня из пьесы так же, как и других героев, книги о которых я читал. Также это помогло мне, когда я пытался разобраться, что со мной не так. Не то чтобы книга натолкнула меня на какие-то ответы, но осознание того, что с моей проблемой уже кто-то сталкивался, мне помогало. Особенно потому, что это происходило много лет назад.

Я позвонил Мэри Элизабет и сказал ей, что всю ночь слушал диск и читал книгу Э.Э. Каммингса. Она только сказала:

— Уже слишком поздно, Чарли.

Я бы объяснил, что не хочу снова начать ходить с ней на свидания и просто поступаю по-дружески, но знал, что тогда всё станет только хуже, и не стал этого делать. Только сказал:

— Извини.

Я и правда чувствовал вину. И знаю, что она мне поверила. Но от этого ничего не изменилось, в трубке повисла напряжённая тишина, и тогда я понял, что было действительно слишком поздно что-либо менять.

Патрик позвонил, но сказал только, что Крейг очень разозлился на Сэм из-за меня, и лучше мне не высовываться, пока всё не уляжется. Я спросил, не хочет ли он прогуляться, только он и я. Он ответил, что будет занят с Брэдом и семейными делами, но постарается мне позвонить, если найдёт время. Пока что не нашёл.

Я бы рассказал тебе, как провёл день Пасхи с семьёй, но я тебе уже рассказывал о Дне благодарения и Рождестве, а эти праздники не так уж и различаются.

Разве что папа получил прибавку к зарплате, а мама — нет, потому что за работу по дому ей не платят, а сестра перестала читать про самооценку, потому что познакомилась с новым парнем.

Брат приехал домой, но когда я спросил его, прочитала ли его девушка моё сочинение по «Уолдену», он ответил «нет», потому что она порвала с ним, когда узнала, что он ей изменяет. Это случилось некоторое время назад. Тогда я спросил, прочитал ли он его сам, но он ответил, что не прочитал, потому что был слишком занят. Он сказал, что постарается прочитать моё сочинение на каникулах. Пока что не прочитал.

Тогда я поехал навестить тётю Хелен, и впервые это мне не помогло. Я даже пытался следовать собственному плану и вспомнить приятные моменты моей последней прекрасной недели, но и это не сработало.

Знаю, я сам во всём виноват. Знаю, я заслужил это. Я бы отдал всё, чтобы только не чувствовать себя так. Я бы отдал всё, чтобы у всех всё снова стало хорошо. И чтобы не встречаться с психиатром, который объясняет мне, что такое «пассивно-агрессивное» поведение. И чтобы не принимать таблетки, которые он мне выписывает, и которые папа считает слишком дорогими. И чтобы не обсуждать с ним плохие воспоминания. И не тосковать по плохим вещам.

Я только хочу, чтобы Бог, или родители, или Сэм, или сестра, или хоть кто-нибудь просто сказал мне, что со мной не так. Просто сказал, как мне измениться в нужную сторону. Чтобы всё это прекратилось. Исчезло. Я знаю, что это неправильно, ведь это только моя ответственность, и знаю, что всё ещё больше испортится, не успев стать лучше, как говорит мой психиатр, но это «испортится» для меня слишком.

Я неделю ни с кем не разговаривал и, наконец, позвонил Бобу. Я понимаю, что не стоило, но я не знал, что ещё делать. Я спросил, нет ли у него чего-то, что я мог бы купить. Он сказал, что у него осталась четверть унции травки. И я купил её на свои деньги с Пасхи.

С тех пор я курю её без остановки.


С любовью, Чарли.


ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

29 апреля 1992

Дорогой друг,


Я хотел бы сообщить, что всё налаживается, но, к сожалению, это не так. Мне трудно, потому что мы снова вернулись в школу, и я не могу ходить в те места, куда ходил раньше. И всё не может быть по-прежнему. А я пока не был готов прощаться.

Если честно, то я всего избегаю. Я хожу по школьным коридорам и смотрю на людей. Я смотрю на учителей и удивляюсь, почему они здесь. Любят ли они свою работу. Или нас. Интересно, насколько умны они были, когда им было пятнадцать? Не в плохом смысле. Просто любопытно. Это всё равно, что смотреть на студентов и думать, кому из них разбили сердце, как они справились с тремя экзаменами и эссе по книге. Или задумываться о том, кто разбил им сердце. И почему. Тем более, я знаю, что если бы они ходили в другую школу, то тот, которому разбили сердце, в любом случае пострадал бы от любовных проблем, пусть даже и с другим человеком. Так почему же это настолько личное? И если бы я ходил в другую школу, я бы не знал ни Сэм, ни Патрика, ни Мэри Элизабет, ни кого-либо ещё, кроме своей семьи.

Я могу рассказать тебе об одном случае. В последнее время я хожу в торговый центр. Эти пару недель я бывал там каждый день, пытаясь выяснить, зачем люди туда ходят. Это что-то вроде моего личного исследования.

Там был маленький мальчик. Примерно четырёх лет. Я не уверен. Он сильно плакал и звал свою маму. Скорее всего, он потерялся. Тогда я увидел паренька постарше, которому было примерно семнадцать. Думаю, он ходит в другую школу, потому что раньше я его не видел. Так или иначе, паренёк постарше был похож на хулигана в этой кожаной куртке и с длинными волосами. Он подошёл к мальчику и спросил его имя. Маленький мальчик ответил и перестал плакать. Затем паренёк ушёл вместе с ним. Минуту спустя я услышал, как по внутренней связи обратились к маме мальчика и объявили, что он находится у справочного бюро. Я подошёл к справочному бюро, дабы узнать, что произойдёт. Думаю, мама искала его довольно долго, потому что она подбежала к справочному бюро и, когда увидела маленького мальчика, начала плакать. Она крепко взяла его за руку и сказала, чтобы он больше никогда не убегал. Потом она поблагодарила паренька, а тот ответил:

— В следующий раз следите за ним лучше, чёрт возьми.

Сказав это, он ушёл.

Мужчина с усами в справочном бюро онемел. Как и мать мальчика. Мальчик вытер нос, посмотрел на свою маму и сказал:

— Картошка фри.

Мама взглянула на него, кивнула, и они ушли. Я последовал за ними. Они зашли в кафе быстрого питания и заказали картофель фри. Мальчик улыбался и весь измазался кетчупом. Мама вытирала его лицо между затяжками сигареты. Я продолжал смотреть на мать, пытаясь представить, как она выглядела в молодости. Была ли она замужем. Был ли её ребёнок случайным или запланированным. И есть ли какая-то разница.

Я увидел там и других людей. Одиноко сидели мужчины в возрасте. Молодые девушки с голубыми тенями на веках и неправильным прикусом. Маленькие дети, которые выглядели уставшими. Их отцы в красивых пальто выглядели ещё более уставшими. Молодые ребята работали за прилавками и делали это без особого энтузиазма. Кассовые аппараты открывались и закрывались. Люди продолжали платить деньги и получать сдачу. И всё это тревожило меня.

Поэтому я решил найти другое место, чтобы раздумывать, зачем люди туда ходят. К несчастью, таких мест не очень много. Не знаю, как долго я продержусь без друга. Это было очень легко, до тех пор как я не узнал, что значит настоящий друг. Иногда гораздо проще не знать о чём-то. И достаточно просто есть картошку фри со своей мамой.

Единственным человеком, с которым я заговорил, была Сьюзен, девушка, которая «гуляла» с Майклом ещё в средней школе, когда у неё были брекеты. Я увидел её в коридоре в окружении компании парней, которых я не знаю. Они смеялись и шутили над пошлостями, и Сьюзен изо всех сил смеялась вместе с ними. Когда она увидела, как я приближаюсь к их группе, её лицо побледнело.

Так, будто бы она не хотела вспоминать, какой была год назад, и, конечно, не желала, чтобы эти парни догадались о том, что она знает меня и была моей подругой.

Они замолчали и уставились на меня, но я даже не заметил их. Я просто посмотрел на Сьюзен и выпалил:

— Ты скучаешь по нему хоть иногда?

Я произнёс это не в придирчивом и осуждающем тоне. Я просто хотел узнать, помнит ли кто-нибудь о Майкле. По правде говоря, я был обкурен, в плохом состоянии и не мог выкинуть этот вопрос из головы. Сьюзен была в недоумении. Она не знала, что делать. Это были первые слова, после того как мы не общались с конца прошлого года. Думаю, было несправедливо спрашивать её об этом перед компанией, но я никогда не видел её одну и действительно хотел узнать ответ. Сначала я думал, что её лицо было озадаченным из-за удивления, но так как оно долго оставалось таким же, я понял, что это не так. Вдруг меня осенило, что если бы Майкл всё ещё был жив, Сьюзен, наверное, больше бы с ним не встречалась. Не потому, что она плохая, мелочная или жалкая. А потому, что всё меняется. И друзья уходят. И жизнь ни для кого не останавливается.

— Извини за беспокойство, Сьюзен. Просто у меня трудное время. Вот и всё. Всего хорошего, — сказал я и ушёл.

— Господи, этот парень — грёбаный урод, — услышал я, как прошептал один из парней, когда я почти прошёл коридор. Он сказал это не в плохом смысле, а скорее как факт, и Сьюзен не поправила его. Не знаю, поправил бы я его и сам теперь.


С любовью, Чарли.


2 мая 1992

Дорогой друг,


Пару дней назад я снова зашёл к Бобу купить травки. Возможно, следует заметить, что я порой забываю, что Боб не ходит с нами в школу. Наверное, это потому, что он смотрит телевизор больше всех моих знакомых и знает много всяких вещей. Ты бы слышал, как он говорит о Мэри Тайлер Мур. Это жутковато.

У Боба странные жизненные принципы. Он говорит, что принимает душ через день. Ежедневно взвешивает свой запас наркотиков. И говорит, что если ты с кем-то куришь, и у тебя зажигалка, то сначала нужно зажечь сигарету компаньона. Но если у тебя спички, сначала нужно зажечь свою сигарету, чтобы самому вдохнуть вредные серные пары. Он говорит, что это вежливо. Ещё он говорит, что «три сигареты на спичку» — плохая примета. Это он услышал от своего дяди, воевавшего во Вьетнаме. Якобы времени для зажжения трёх сигарет достаточно, чтобы враг распознал, где ты находишься.

Боб говорит, что если ты один зажигаешь сигарету, и она загорается только наполовину, это значит, что кто-то думает о тебе. Ещё он говорит, что если находишь монетку, которая лежит «орлом» вверх, — это удача. Он говорит, что лучше всего — найти удачную монетку, когда ты не один, и отдать её этому человеку с пожеланиями удачи. Он верит в карму. А ещё любит играть в карты.

Боб учится в местном общественном колледже неполной занятости. Он хочет стать поваром. Он ещё несовершеннолетний, а его родители никогда не бывают дома. Он говорит, что когда был младше, это его расстраивало, но теперь уже не так сильно.

Особенность Боба в том, что когда впервые встречаешь его, он кажется действительно интересным человеком со всеми этими его сигаретными правилами, монетками и Мэри Тайлер Мур. Но, пообщавшись с ним некоторое время, понимаешь, что он всё время повторяет одно и то же. За последние несколько недель он не сказал ничего, чего бы я раньше от него не слышал. Поэтому я был так шокирован, когда он сказал мне, что случилось.

В общем, отец Брэда застукал их с Патриком вместе.

Думаю, отец Брэда не знал, что его сын гей, потому что, застукав их, он начал бить Брэда. Не шлёпать. Бить ремнём. По-настоящему. Патрик сказал Сэм, которая всё рассказала Бобу, что никогда не видел ничего подобного. Наверное, это было просто ужасно. Он хотел остановить его, сказать: «Вы сейчас его убьёте». Он даже хотел удержать отца Брэда. Но оставался стоять как вкопанный. А Брэд орал Патрику:

— Убирайся!

В конце концов, Патрик ушёл.

Это случилось на прошлой неделе. И Брэд всё ещё не появлялся в школе. Все думают, что его, наверное, отправили в какое-нибудь военное училище. Никто ни в чём не уверен. Один раз Патрик попробовал позвонить, но, когда трубку взял отец Брэда, сбросил.

Боб сказал, что Патрик «в плохой форме». Не могу передать тебе, как мне стало грустно, ведь я хотел позвонить Патрику, быть его другом, помочь ему. Но я не знал, стоит ли ему звонить, ведь он сказал мне не высовываться, пока всё не уляжется. Но это не выходило у меня из головы.

В пятницу я пошёл на «Шоу ужасов Рокки Хоррора». Я подождал начала, прежде чем зайти в театр. Не хотел всем испортить шоу. Я просто хотел посмотреть, как Патрик играет Фрэнка эн Фертера, как и обычно, потому что знал, что если увижу это, то буду уверен, что с ним всё будет в порядке. Совсем как моя сестра, когда она разозлилась на меня из-за того, что я курю.

Я сидел на последнем ряду и смотрел на сцену. До появления Фрэнка эн Фертера оставалось ещё несколько сцен. Я увидел Сэм, играющую Джаннет. Я так по ней скучал. Мне стало стыдно, что я всё так запутал. Особенно когда увидел Мэри Элизабет в роли Мадженты. Смотреть на это было непросто. Но потом Патрик, наконец, появился в роли Фрэнка эн Фертера и был великолепен. Во многом даже лучше, чем когда-либо. Так здорово было видеть всех своих друзей. Я ушёл прежде, чем представление закончилось.

По дороге домой я слушал песни, под которые мы чувствовали бесконечность. И представлял, что друзья были со мной в машине. Даже разговаривал вслух. Я сказал Патрику, что он был великолепен. Спросил Сэм о Крейге. И сказал Мэри Элизабет, что мне очень жаль и что мне на самом деле очень понравилась книга Э.Э. Каммингса, и я хотел бы спросить у неё о ней. Но потом я перестал, потому что мне становилось грустно. К тому же я подумал, что если кто-нибудь увидит, как я разговариваю вслух один в машине, то их странные взгляды убедят меня, что дела у меня ещё хуже, чем я предполагал.

Когда я приехал домой, сестра смотрела кино со своим новым парнем. О нём мне особо нечего рассказать, разве что его зовут Эрик, у него короткие волосы, и он на третьем курсе. Эрик взял это кино напрокат. Пожав его руку, я спросил их о фильме, потому что не узнал его, только актёра, который раньше вёл телешоу, но я всё равно не помнил его имени. Сестра сказала:

— Дурацкое кино. Тебе не понравится.

Я спросил:

— О чём оно?

Она ответила:

— Да ладно тебе, Чарли. Оно уже почти закончилось.

Я спросил:

— Ничего, если я посмотрю с вами конец?

Она ответила:

— Ты можешь посмотреть его, когда мы закончим.

Я спросил:

— А что, если я посмотрю конец с вами, потом перемотаю и посмотрю до того момента, когда начал смотреть с вами?

Тогда она поставила кино на паузу.

— Ты что, намёков не понимаешь?

— Надо думать, нет.

— Мы хотим побыть наедине, Чарли.

— Ох. Простите.

Если честно, я знал, что она хочет побыть с Эриком наедине, но мне хотелось провести время в компании. Знаю, с моей стороны было бы нечестно портить ей вечер только потому, что я по всем соскучился, так что я просто пожелал им спокойной ночи и ушёл.

Я поднялся в свою комнату и начал читать новую книгу, которую дал мне Билл. Она называется «Посторонний». Билл сказал, что она «легко читается, но прочитать её с умом непросто». Понятия не имею, что он имел в виду, но пока книга мне нравится.


С любовью, Чарли.


8 мая 1992

Дорогой друг,


Странно, как всё, сперва изменившись, может вернуться на свои места. Когда что-то случается, и вдруг всё становится, как раньше.

В понедельник Брэд снова пришёл в школу.

Он выглядел совсем иначе. Не из-за синяков или чего-то ещё. Его лицо выглядело нормально. Но раньше Брэд был из тех, кто ходит по коридору летящей походкой. Не знаю, как это можно по-другому описать. Просто некоторые почему-то ходят, уткнувшись лицом в пол. Они не любят смотреть другим в глаза. Брэд никогда не был таким. Но сейчас стал. Особенно по отношению к Патрику.

Я видел, как они тихо разговаривали в коридоре. Было далеко, и я не слышал, о чём они говорили, но я готов поклясться, что Брэд игнорировал Патрика. И когда Патрик начал расстраиваться, Брэд просто закрыл свой шкафчик и ушёл. Это было не так уж странно, ведь Брэд с Патриком никогда не общались в школе, потому что Брэд скрывал их отношения. Странным было то, что обычно Патрик всегда первым делом обо всём рассказывал Брэду. Наверное, они больше не виделись на поле для гольфа. И даже не разговаривали по телефону.

Позже в тот день я один курил на улице и увидел одинокого Патрика, тоже курящего. Я был достаточно близко, чтобы наблюдать за ним, но не хотел его отвлекать, поэтому не стал подходить. Патрик плакал. Очень сильно плакал. После этого, где бы я его ни увидел, он выглядел так, как будто был и не здесь вовсе. Как будто находился в другом месте. Думаю, я это понимаю, потому что обычно мне говорили, что я выгляжу так же. Может, обо мне и до сих пор так говорят. Я не уверен.

В четверг случилось ужасное.

Я сидел один в кафетерии и ел стейк Салисбури, как вдруг увидел, как Патрик подошёл к Брэду, сидевшему со своими футбольными товарищами, и Брэд его проигнорировал, как и тогда, у шкафчика. Я увидел, как Патрик расстроился, но Брэд продолжал его игнорировать. Потом Патрик что-то зло сказал и отвернулся, собираясь уходить. Брэд на секунду замер, потом обернулся. И я услышал это. Оно было таким громким, что было слышно в районе ближайших столов. Это слово, которое Брэд прокричал Патрику.

— Педик.

Футболисты-приятели Брэда заржали. За некоторыми столами повисла тишина, когда Патрик обернулся. Он был злой как чёрт. Я не шучу. Он примчался к столу Брэда и сказал:

— Как ты меня назвал?

Боже, как он разозлился. Я никогда раньше не видел Патрика таким.

Брэд секунду помолчал, но его приятели раззадоривали его, пихая в плечо. Брэд посмотрел на Патрика и произнёс ещё более вкрадчиво и противно, чем до этого:

— Я назвал тебя педиком.

Дружки Брэда начали ржать ещё сильнее. Пока Патрик не нанёс первый удар. Жуткое ощущение, когда вся комната вдруг затихает и начинается настоящий грохот.

Это была жёсткая драка. Намного более жёсткая, чем моя прошлогодняя потасовка с Шоном. Никаких отрепетированных приёмчиков, как это показывают в кино. Они просто дрались и били друг друга, что есть мочи. И тот, кто был более агрессивным или злым, наносил больше ударов. Шансы их были равны, пока не присоединились дружки Брэда и драка не превратилась в мордобой, где пятеро противостоят одному.

Тогда в драку вступил и я. Я просто не мог смотреть, как они бьют Патрика, пусть даже ничего ещё толком не прояснилось. Те, кто меня знал, должно быть, испугались бы или поразились. Кроме, разве что, моего брата. Он учил меня, что нужно делать в таких ситуациях. Не хочу углубляться в детали, скажу только, что к концу моих действий Брэд и двое его дружков перестали драться и оторопело уставились на меня. Два других его приятеля лежали на полу. Один схватился за своё колено, которое я расшиб железным стулом кафетерия. Другой держался за лицо. Я ударил его в глаза, но не очень сильно. Я не хотел бить сильно.

Я посмотрел вниз, на пол, и увидел Патрика. Лицо у него было расквашено, он сильно плакал. Я помог ему подняться на ноги, а потом посмотрел на Брэда. Не думаю, что мы когда-либо перекидывались хоть парой слов, но мне показалось, что тогда было самое время. И я сказал:

— Если ты ещё раз выкинешь подобное, я расскажу всем. А если это не сработает, я тебе глаза выколю.

Я указал пальцем на его дружка, который всё ещё держался за лицо, и был уверен, что Брэд меня услышал и понял, что я не шучу. Но ответить он не успел, потому что школьные охранники вывели нас из кафетерия.

Сначала нас отвели к медсестре, а потом — к мистеру Смоллу. Патрик начал драку, поэтому лишился права посещать школу на неделю. Приятели Брэда получили по три дня каждый за то, что набросились на Патрика, после того как разняли дерущихся. Брэда не лишили права посещать школу, так как это была самозащита. Меня тоже, потому что я просто помогал другу, когда на него набросились впятером.

Но мы с Брэдом получили целый месяц отбывания наказаний после уроков, начиная с того самого дня.

Когда мы остались после уроков, мистер Харрис не дал нам никаких указаний. Разрешил нам просто читать, делать домашнее задание или разговаривать. Не такое уж это и наказание, если только ты не смотришь по телевизору передачи, которые идут сразу после школы, или не беспокоишься о постоянном поддержании своей репутации. Наверное, так не бывает. В смысле, когда у тебя постоянно хорошая репутация.

В тот первый день отбывания наказания Брэд подошёл и сел рядом со мной. Он выглядел очень грустным. Думаю, всё это его потрясло, как только он пришёл в себя после драки.

— Чарли? 

— Да?

— Спасибо. Спасибо, что остановил их.

— Не за что.

И на этом всё. С того момента я больше ничего ему не говорил. И сегодня он не сел рядом со мной. Сначала, когда он сказал это, я немного растерялся. Но потом, думаю, я всё понял. Потому что мне бы не хотелось, чтобы компания моих друзей избивала Сэм, даже если бы мне больше нельзя было её любить.

Когда в тот день я вышел из школы после отбывания наказания, меня ждала Сэм. Я заметил её, и она улыбнулась. И я замер. Просто не мог поверить, что она на самом деле была здесь. Потом я увидел, как она обернулась и холодно посмотрела на Брэда. Брэд сказал ей:

— Передай ему, что мне жаль.

Сэм ответила:

— Сам ему скажи.

Брэд отвернулся и зашагал к своей машине. Сэм подошла ко мне и взлохматила мои волосы.

— Я слышала, ты у нас теперь ниндзя.

Кажется, я кивнул.

Сэм отвезла меня домой на своём пикапе. По дороге она сказала мне, что очень на меня злилась из-за того, как я поступил с Мэри Элизабет. Она рассказала, что они очень давние подруги. Даже напомнила, что Мэри Элизабет поддерживала её в те тяжёлые времена, о которых она рассказала мне, когда подарила печатную машинку. Не хочу сейчас повторять эту историю.

Она сказала, что, когда я поцеловал её вместо Мэри Элизабет, это на некоторое время расстроило их дружбу. Думаю, это потому что я очень нравился Мэри Элизабет. Из-за этого мне стало грустно, ведь я не знал, что так сильно ей нравился. Я думал, она просто хочет открыть мне все эти прекрасные вещи. Тогда Сэм сказала:

— Чарли, ты порой таким глупым бываешь. Ты в курсе?

— Да. Серьёзно. Я знаю. Честно.

Потом она сказала, что они с Мэри Элизабет прошли через это, и поблагодарила меня за то, что я прислушался к совету Патрика и какое-то время не высовывался, потому что это сделало всё намного проще. Тогда я спросил:

— И мы теперь снова можем быть друзьями?

— Конечно, — сказала она только.

— И с Патриком?

— И с Патриком.

— И со всеми остальными?

— И со всеми остальными.

И я начал плакать. Но Сэм сказала мне прекратить.

— Помнишь, что я сказала Брэду?

— Да. Ты сказала, чтобы он сам извинился перед Патриком.

— Это и к Мэри Элизабет относится.

— Я пытался, но она сказала мне…

— Я знаю, что ты пытался. Я к тому, чтобы ты попробовал ещё раз.

— Ладно.

Сэм высадила меня. Когда она отъехала слишком далеко, чтобы увидеть меня, я опять начал плакать. Потому что она снова была моим другом. И этого мне было достаточно. И я пообещал себе больше никогда не ввязываться в такие путаницы. Я никогда больше не буду. Клянусь.

Поход на «Шоу ужасов Рокки Хоррора» сегодня вечером был напряжённым. Не из-за Мэри Элизабет. С этим всё было в порядке. Я извинился и спросил её, не хочет ли она мне что-нибудь сказать. И, как и раньше, я задал вопрос и получил на него очень длинный ответ. Выслушав её (я на самом деле слушал), я ещё раз извинился. И она поблагодарила меня за то, что я не пытался представить свой поступок невинным в её глазах, придумывая кучу оправданий. И всё стало, как раньше, разве что теперь мы были просто друзьями. Если честно, я думаю, что всё снова стало нормально в основном потому, что Мэри Элизабет начала встречаться с одним из друзей Крейга. Его зовут Питер, и он учится в колледже, что особенно радует Мэри Элизабет. На вечеринке у Крейга я услышал, как Мэри Элизабет сказала Элис, что ей намного больше нравится Питер, потому что «у него есть своё мнение», и они часто спорят. Она сказала, что я очень милый и понимающий, но наши отношения были слишком однообразными. Ей хотелось более открытого собеседника, которому не требовалось бы разрешение, чтобы что-нибудь сказать.

Мне захотелось рассмеяться. Или, может быть, разозлиться. Или, может, пожать плечами, удивившись, какие все странные, а особенно я. Но я был на вечеринке с друзьями, так что разницы особой не было. Я просто пил, потому что подумал, что пора бы мне перестать курить так много травки.

Вечер был напряжённым, потому что Патрик официально закончил играть в шоу Фрэнка эн Фертера. Он сказал, что больше не хочет этого делать… никогда. Так что он сидел в зале, смотрел шоу вместе со мной и говорил вещи, которые трудно было слушать, ведь обычно Патрик не грустит.

— Ты когда-нибудь думаешь, Чарли, что наша компания такая же, как и все остальные, например, как какая-нибудь футбольная команда? И единственное различие между нами заключается в том, как мы одеваемся и почему?

— Да?

Между нами повисла пауза.

— А я думаю, херня всё это.

И он на самом деле так считал. Это было яснее некуда.

Роль Фрэнка эн Фертера играл парень, которого я не видел в других постановках. Он долгое время был дублёром Патрика, и вот, наконец, ему выпал шанс. Он довольно неплохо играл. Не так хорошо, как Патрик, но тоже довольно неплохо.


С любовью, Чарли.


11 мая 1992

Дорогой друг,


Последнее время я очень часто провожу с Патриком. Но я не говорю много. Просто слушаю и киваю, потому что Патрику нужно выговориться. Но это совсем не то, что слушать Мэри Элизабет. Это иначе.

Всё началось субботним утром после шоу. Я лежал в кровати, размышляя, почему когда-то, проснувшись, ты можешь заснуть снова, а когда-то — нет. В дверь постучала мама.

— Тебе звонит твой друг Патрик.

Я встал с кровати и отогнал от себя сон.

— Алло?

— Одевайся. Я еду.

Щелчок. И всё. Вообще-то, у меня было довольно много работы, ведь приближался конец учебного года, но было похоже, что мы займёмся чем-то интересным, так что я оделся. Патрик подъехал минут через десять. На нём была та же одежда, что и прошлым вечером. Он не принимал душ, ничего не делал. Сомневаюсь, что он вообще ложился. Он держался на кофе, сигаретах и «Мини Финс», таких маленьких таблетках, которые продаются в супермаркетах и на автозаправках. Они не дают заснуть. К тому же они законны, правда от них пить хочется.

Я забрался в машину Патрика, в которой было очень накурено. Он предложил мне сигарету, но я сказал, что не могу курить во дворе своего дома.

— Твои родители не знают, что ты куришь?

— Нет. А должны?

— Наверное, нет.

И мы поехали… быстро.

Поначалу Патрик почти не разговаривал. Просто слушал музыку на проигрывателе. Заиграла вторая песня, и я спросил, не та ли это запись, что я составил ему на Рождество в качестве подарка от Тайного Санты.

— Я всю ночь её слушал.

Патрик улыбался во всё лицо. Нездоровой улыбкой. Оцепенелой и безжизненной. Он только сделал звук громче. И стал ехать ещё быстрее.

— Скажу тебе одну вещь, Чарли. Я хорошо себя чувствую. Понимаешь, о чём я? Очень хорошо. Как будто я свободен от чего-то. Как будто мне больше не надо притворяться. Я перехожу в колледж, так? Там всё будет по-другому. Понимаешь, о чём я?

— Конечно, — сказал я.

— Я всю ночь думал, какие постеры хочу повесить к себе в комнату. И будет ли у меня голая кирпичная стена. Я всегда хотел иметь голую кирпичную стену, раскрасил бы её. Понимаешь, о чём я?

На этот раз я только кивнул, потому что вряд ли он ждал ответа «конечно».

— Там всё будет по-другому. Просто не может не быть.

— Будет, — сказал я.

— Ты правда так думаешь?

— Конечно.

— Спасибо, Чарли.

В таком духе мы и провели весь день. Смотрели кино. Ели пиццу. И всякий раз, когда Патрик начинал чувствовать усталость, мы пили кофе, и он принимал ещё одну или две «Мини Финс». Когда над городом сгустились сумерки, он показал мне все места, где обычно встречался с Брэдом. Он почти о них не говорил. Только смотрел.

Последним местом было поле для гольфа.

Мы сели на восемнадцатый участок, недалеко от лунки, который находился на довольно высоком холме, и наблюдали за заходящим солнцем.

Патрик купил бутылку красного вина, предъявив поддельный паспорт, и мы передавали её друг другу. И просто болтали.

— Ты слышал о Лили? — спросил он.

— О ком?

— Лили Миллер. Не знаю, какое у неё настоящее имя, но все звали её Лили. Когда я был во втором классе старшей школы, она училась в выпускном.

— Не думаю.

— Я думал, твой брат тебе рассказывал. Это же классика.

— Может быть.

— Ладно. Если уже слышал, скажешь.

— Хорошо.

— Так вот, Лили приходила сюда с тем парнем, который во всех постановках играл главные роли.

— С Паркером?

— Точно, с Паркером. Откуда ты знаешь?

— Моя сестра была в него влюблена.

— Чудно! — Мы уже начали хмелеть. — Так вот, приходят Лили с Паркером сюда как-то ночью. У них такая любовь была! Он даже подарил ей свой значок с драматическими масками или что там.

Говоря это, Патрик так смеялся, что вино у него изо рта летело во все стороны.

— У них даже была своя песня. Кажется, «Сломанные крылья», которую исполняет эта группа, Mr. Mister. Не знаю точно, но надеюсь, что она называлась «Сломанные крылья», потому что тогда эта история будет просто идеальной.

— Давай дальше, — подбодрил я.

— Ладно, ладно, — он сглотнул. — Так вот, они долгое время встречались, и, думаю, у них даже был секс до этого, но эта ночь должна была быть особенной. Она организовала небольшой пикник, а он принёс магнитофон, чтобы поставить «Сломанные крылья».

Патрик просто не мог спокойно говорить об этой песне. Он смеялся целых десять минут.

— Ладно. Ладно. Прости. Так вот, устраивают они этот пикник, сэндвичи жуют и всё такое. Начинают лизаться. Играет музыка, и они уже готовы «приступить к делу», как вдруг Паркер понимает, что забыл презервативы. Они оба лежат голые на этом участке. Оба хотят друг друга. А презика нет. И, как думаешь, что случилось дальше?

— Не знаю.

— Они сделали это раком, использовав кулёк из-под сэндвича!

— НЕТ! — только и мог вымолвить я.

— ДА! — возразил Патрик.

— БОЖЕ! — парировал я.

— ДА! — подытожил Патрик.

После того как смешки улеглись, а почти всё вино было выплевано, он повернулся ко мне.

— А самое смешное знаешь что? 

— Что?

— Она была золотой медалисткой. И когда она шла произносить речь, все об этом знали!

Ничто не сравнится с глубокими вздохами после такого сильного смеха. Ничто в мире не похоже на эту боль в животе. Это было великолепно.

Мы с Патриком обсудили все истории, какие только знали.

Один парень, Барри, постоянно на ИЗО мастерил воздушных змеев. После школы он привязывал к змеям петарды, запускал их и взрывал. Сейчас он учится на авиадиспетчера, — история Патрика, которую ему рассказала Сэм.

Другой парень по имени Чип потратил все свои карманные деньги, оставшиеся с Рождества и нескольких Дней рождения, на набор для травли вредителей и ходил по домам, предлагая бесплатно их вывести, — моя история, которую я узнал от сестры.

Ещё был один парень по имени Карл Бёрнс, и все звали его К.Б. И однажды К.Б. так напился, что попытался трахнуть собаку своего друга, — история Патрика.

Другого парня звали «Давай, Джек!», потому что его, по слухам, застали мастурбирующим на вечеринке. И перед каждой спортивной игрой все хлопали и скандировали: «Давай, Джек! … хлоп-хлоп-хлоп … Давай, Джек!» — моя история, которую мне рассказал брат.

Были и другие истории с другими именами. Вторая Бэйс Стейс, у которой в четвёртом классе уже была грудь, и она разрешала некоторым мальчикам её трогать. Винсент, который принял кислоту и пытался смыть диван в унитаз. Шейла, которая, по слухам, мастурбировала хот-догом, и ей пришлось обратиться в неотложку. И это далеко не весь список.

К тому моменту как мы закончили, всё, о чём я мог думать, так это о том, как чувствуют себя эти люди на встречах с одноклассниками. Мне интересно, стыдно ли им, и маленькая ли это цена за то, чтобы стать легендой.

Когда мы немного протрезвели, выпив кофе и «Мини Финс», Патрик отвёз меня домой. На записи, которую я составил для него, заиграли зимние песни. И Патрик повернулся ко мне.

— Спасибо, Чарли.

— Не за что.

— Нет. Я о кафетерии.

— Всё в порядке.

Больше мы не разговаривали. Он отвёз меня домой и высадил на подъездной дорожке. Мы обнялись, пожелав друг другу спокойной ночи, и, когда я уже собирался было отстраниться, он сильнее прижал меня к себе. И приблизил своё лицо к моему. И поцеловал. По-настоящему. Потом он очень медленно отстранился.

— Извини.

— Да нет. Всё в порядке.

— Серьёзно. Извини.

— Нет, правда. Ничего страшного.

Он сказал «спасибо» и обнял меня ещё раз. И снова приблизился, чтобы поцеловать меня. Я позволил ему. Не знаю почему. Мы долго сидели в его машине.

Мы ничего не делали, просто целовались. И не так уж и долго. Через какое-то время в его глазах больше не было оцепенелости и безжизненности от вина, кофе, или от того, что он не ложился всю ночь. Потом он начал плакать. И заговорил о Брэде.

Я позволил ему. Ведь для этого и существуют друзья.


С любовью, Чарли.


17 мая 1992

Дорогой друг,


Кажется, каждое утро с той первой ночи я просыпаюсь вялым, у меня болит голова, и трудно дышать. Мы с Патриком много времени проводим вместе. Много пьём. Точнее, Патрик пьёт, а я изредка похлёбываю.

Тяжело видеть, как сильно твой друг страдает. Особенно если ты не можешь ничего для него сделать, кроме как «быть рядом». Я хочу избавить его от страданий, но это не в моих силах. Поэтому я просто следую за ним, когда он хочет показать мне свой мир.

Как-то вечером Патрик привёл меня в парк, где мужчины находят друг друга. Патрик сказал, что если я не хочу, чтобы меня побеспокоили, нужно просто ни на кого не смотреть. Он сказал, что зрительный контакт означает, что ты согласен анонимно поразвлечься. Никто ни с кем не разговаривает. Просто ищут удобное местечко. Через какое-то время Патрику понравился один парень. Он спросил, не нужны ли мне сигареты, и когда я ответил «нет», похлопал меня по плечу и ушёл с этим парнем.

Я просто сидел на скамейке и смотрел вокруг. И видел только тени людей. Кто-то на земле. Кто-то у дерева. Кто-то просто гулял. Было так тихо. Через несколько минут я закурил сигарету и услышал чей-то шёпот.

— Ещё сигаретки не найдётся? — спросил голос.

Я обернулся и увидел мужчину, чьё лицо было скрыто тенью.

— Конечно, — ответил я.

Я протянул мужчине сигарету. Он взял её.

— А огонька не будет? — спросил он.

— Конечно, — ответил я и чиркнул спичкой.

Вместо того чтобы нагнуться и зажечь сигарету, он протянул свои руки и сложил их чашей вокруг моих, державших спичку, как обычно делают, когда дует ветер. Но ветра не было. Думаю, он просто хотел коснуться моих рук, потому что зажигал сигарету он намного дольше необходимого. Может, он хотел, чтобы я увидел его лицо в свете огонька спички. Увидел, какой он красавчик. Не знаю. Его лицо показалось мне знакомым. Но я не мог вспомнить, где его видел.

Он задул спичку.

— Спасибо.

Затянулся и выпустил дым.

— Без проблем, — ответил я.

— Ничего, если я присяду? — спросил он.

— Ничего.

Он присел. И что-то сказал. Его голос. Я узнал его голос. Тогда я закурил другую сигарету и снова посмотрел на него, силясь вспомнить, и тут меня осенило. Это был парень, который ведёт новости спорта по телевизору!

— Чудесный вечер, — сказал он.

Я не мог в это поверить! Наверное, я только кивнул, потому что он продолжал говорить. О спорте! Он рассказывал о том, как свободный хиттер промахнулся на бейсбольном матче, о том, почему баскетбол принёс миру финансовый успех, и о перспективных любительских футбольных командах. Он даже упомянул имя моего брата! Клянусь! Я только спросил:

— Каково это, когда тебя показывают по телевизору?

Должно быть, мне не стоило этого говорить, потому что он встал и ушёл прочь. Жаль, ведь я хотел спросить, думает ли он, что мой брат станет профессионалом.

На другой вечер Патрик привёл меня в место, где продают попперсы — наркотики, которые употребляют ингаляционным путём. Попперсов у них не оказалось, но парень за кассой сказал, что у них есть кое-что не хуже. И Патрик это купил. Оно продавалось в аэрозольном баллоне. Мы оба оттуда нюхнули и, клянусь, нам показалось, что мы умрём от инфаркта.

В общем, думаю, Патрик провёл меня по всем местам, о которых иначе я бы и не узнал. Такие как караоке-бар на одной из главных улиц города. И ночной клуб. И душевая в одном тренажёрном зале. Такие места. Иногда Патрик подцеплял парней. Иногда нет. Он сказал, что это не всегда безопасно. Никогда не знаешь, что тебя ждёт.

Подцепив кого-то, он всегда потом грустил. Это тоже непросто, потому что каждую ночь Патрик был очень оживлённым. Он всегда говорил, что чувствует себя свободным. И что этой ночью он встретит свою судьбу. И всё такое. Но под конец ночи он выглядел грустным. Иногда говорил о Брэде. Иногда нет. Но проходило какое-то время, и всё это ему наскучивало, и у него больше не получалось оставаться хладнокровным.

Этим вечером он высадил меня у дома. Мы снова ходили в парк, где встречаются мужчины. Там он увидел Брэда с каким-то парнем. Но Брэд был слишком занят своими делами, чтобы обратить на нас внимание. Патрик ничего не сказал. И ничего не сделал. Просто пошёл обратно к машине. Мы ехали в тишине. По дороге он выбросил из окна бутылку вина. Она с хрустом разбилась. И на этот раз он не пытался меня поцеловать, как обычно. Просто поблагодарил за то, что дружу с ним. И уехал.


С любовью, Чарли.


21 мая 1992

Дорогой друг,


Учебный год подходит к концу. Осталось ещё около месяца. Но выпускникам — сестре и Сэм с Патриком — осталась всего пара недель. Потом у них будет выпускной и вручение аттестатов, и все они заняты дальнейшими планами.

Мэри Элизабет позвала на выпускной своего нового парня Питера. Моя сестра — Эрика. Патрик пойдёт с Элис, а Крейг на этот раз согласился пойти с Сэм. Они даже сняли лимузин и всё такое. Не моя сестра. Они со своим парнем поедут на его машине, бьюике.

Билл в последнее время стал очень сентиментальным, потому что понимает, что его первый год в качестве учителя подходит к концу. По крайней мере, так он сказал. Он планировал переехать в Нью-Йорк и писать там пьесы, но сказал мне, что не думает, что всё ещё этого хочет. Ему нравится преподавать английский, и на следующий год он думает взять на себя ещё и театральное искусство.

Наверное, он много об этом думал, потому что не давал мне новых книг с тех пор как я прочитал «Постороннего». Но он попросил меня посмотреть некоторые фильмы и написать эссе о своих впечатлениях. Вот эти фильмы: «Выпускник», «Гарольд и Мод», «Моя собачья жизнь» (с субтитрами!), «Общество мёртвых поэтов» и фильм под названием «Невероятная правда», который я еле нашёл. Я посмотрел все фильмы за один день. Это было здорово.

Эссе, которое я написал, было очень похоже на мои предыдущие эссе, потому что все произведения, которые Билл даёт мне почитать или посмотреть, похожи. Кроме «Голого завтрака».

Кстати говоря, он сказал, что дал мне эту книгу, потому что тогда только расстался со своей девушкой и пребывал в философском настроении. Наверное, поэтому он грустил, когда мы обсуждали «На дороге». Он извинился за то, что позволил своей личной жизни повлиять на профессиональную, и я простил его, потому что не знал, что ещё делать. Странно думать о своём учителе как о человеке, пусть даже это и Билл. Наверное, они с его девушкой уже помирились. Теперь они живут вместе. По крайней мере, так он мне сказал.

В школе Билл дал мне последнюю книгу на этот год. Это очень длинная книга под названием «Источник».

Когда Билл дал мне её, он сказал:

— Когда будешь читать эту книгу, настраивайся скептически. Она прекрасная. Но постарайся пропустить её через себя, а не впитать.

Мне кажется, Билл иногда забывает, что мне шестнадцать. Но мне это нравится.

Пока я не начал её читать, потому что отстаю по другим предметам из-за того, что так много времени проводил с Патриком. Но если я подтянусь, то закончу свой первый год старшей школы на «отлично», и это меня радует. Я мог бы попрощаться с отличной оценкой по математике, но мистер Карло сказал мне перестать постоянно задавать вопросы и использовать формулы. Что я и сделал. Теперь по всем тестам я набираю высшие баллы. Знать бы мне, как работают эти формулы. Честное слово, я об этом понятия не имею.

Я думал о том, что в первый раз написал тебе, потому что боялся идти в старшую школу. Но сейчас всё хорошо, и это забавно. Кстати говоря, Патрик перестал пить с того момента, как увидел Брэда в парке. Думаю, ему стало лучше. Теперь он только хочет выпуститься и пойти в колледж.

Я встретил Брэда в понедельник после уроков, когда отбывал наказание. Он выглядел как обычно.


С любовью, Чарли.


27 мая 1992

Дорогой друг,


Я уже несколько дней читаю «Источник», и это прекрасная книга. На задней обложке я прочитал, что её автор родилась в России и переехала в Америку в раннем детстве. Она очень плохо говорила по-английски, но хотела стать великой писательницей. Меня восхитила её биография, так что я сел и попытался сам написать историю.

«Йен МакАртур — прекрасный милый парень, который носит очки и с удовольствием выглядывает поверх них».

Это было первое предложение. Проблема в том, что я не мог придумать второе. Три раза убравшись в комнате, я решил оставить Йена в покое, потому что начинал на него злиться.

На прошлой неделе у меня было полно времени, чтобы писать, читать и думать о разных вещах, потому что все были заняты выпускным, аттестатами и их вручением. В следующую пятницу будет последний учебный день. А потом, во вторник — выпускной, что, по моему мнению, странно, ведь я думал, что он будет на выходных, но Сэм объяснила мне, что выпускной не может быть во всех школах в один и тот же день, потому что тогда не хватит смокингов и ресторанов. Я сказал, что это всё очень хорошо распланировано. А потом, в воскресенье, будет вручение аттестатов. Все так взволнованы. Жаль, что это происходит не со мной.

Интересно, что будет, когда я покину это место? У меня будет сосед по комнате и обязанность покупать шампунь. Я подумал, как здорово было бы через три года пойти на своё вручение аттестатов вместе с Сэм. Надеюсь, что это случится в пятницу. И надеюсь, что я окончу школу с золотой медалью. Интересно, что я буду говорить в своей речи? И поможет ли Билл мне её составить, если не уедет в Нью-Йорк писать пьесы? Или, может, он поможет мне, даже если будет писать пьесы в Нью-Йорке? Думаю, с его стороны это было бы очень мило.

Не знаю. «Источник» — очень хорошая книга. Я надеюсь, что у меня получается пропускать её через себя.


С любовью, Чарли.


2 июня 1992

Дорогой друг,


У вас проходили «особенные проказы» выпускников? Возможно, да, потому что сестра сказала, что во многих школах есть такая традиция. В этом году шутки проходили так: несколько выпускников наполнили бассейн где-то шестью тысячами банок виноградной газировки. Понятия не имею, кто и зачем это придумывает, но такие проказы выпускников символизируют окончание школы. Какое отношение это имеет к бассейну с виноградной газировкой, мне не понять, но я был рад, что из-за этого отменили физкультуру.

Вообще-то, это было довольно волнующее время, потому что под конец учебного года мы все были заняты. В эту пятницу у всех моих друзей и сестры будет последний день школы. Они без остановки говорят про свой выпускной. Даже те, кто воспринимают это в шутку, как Мэри Элизабет, не могут удержаться от обсуждений, как эта «шутка» удивительна. Забавно за этим наблюдать.

Теперь уже все, наконец, определились с образованием на следующий год. Патрик будет учиться в Вашингтонском университете, потому что так он будет близок к музыке. Он говорит, что, возможно, как-нибудь захочет работать в звукозаписывающей компании. Может, будет публицистом или человеком, который раскручивает новые группы. Сэм, наконец, решилась уехать пораньше на летний курс в выбранном ею колледже. Мне нравится это выражение. Выбранный мною колледж. И ещё нравится «запасная школа».

Дело в том, что Сэм поступила в две школы. В выбранный колледж и запасную школу. Она могла бы начать обучение в запасной школе осенью, но, чтобы учиться в выбранном колледже, ей, как и моему брату, нужно пройти летний курс обучения. Да-да! Этот колледж — университет Пенсильвании, и это здорово, потому что теперь я смогу видеться и с братом, и с Сэм в одну поездку. Но пока я не хочу думать о том, что Сэм уезжает, хотя задавался вопросом, что будет, если Сэм с моим братом когда-нибудь начнут встречаться, что на самом деле глупо, потому что у них нет ничего общего, да и Сэм влюблена в Крейга. Надо бы мне перестать об этом думать.

Моя сестра поступила в «маленький колледж либеральных искусств в восточной части Штатов», который носит имя Сары Лоуренс. Ей едва не отказали, потому что этот колледж очень дорогой, но потом она получила грант через какую-то организацию вроде Ротари клуба, что, как мне кажется, было очень щедро с их стороны. Сестра будет второй в своём классе. Я подумал, что она, должно быть, золотая медалистка, но она получила одну оценку «хорошо», когда у неё были разлады со своим бывшим парнем.

Мэри Элизабет будет учиться в Беркли. А Элис будет изучать кинематографию в Нью-Йоркском университете. Я даже не знал, что ей нравится кино, но, наверное, так и есть. Она называет его «фильмами».

Кстати говоря, я закончил читать «Источник». Это правда было здорово. Странно описывать чтение книги как невероятный опыт, но именно это я и ощущал. Эта книга отличалась от других, потому что рассказывала не о том, каково это — быть молодым. И она совсем не похожа на «Постороннего» или «Голый завтрак», хотя в каком-то смысле это философская книга. Но не в том плане, что эту философию приходилось выискивать. Книга была, как мне кажется, довольно прямолинейной, и самое прекрасное в ней — то, что я осознал, что хотела сказать автор, и сопоставил со своей собственной жизнью. Наверное, это и значит действительно проникнуться книгой и пропустить её через себя. Я не уверен.

Там есть один момент, где главный герой, архитектор, сидит в лодке вместе со своим лучшим другом, газетным магнатом. И магнат говорит, что архитектор — очень холодный человек. Архитектор отвечает, что если бы их лодка протекала, и в спасательной шлюпке было бы место только для одного человека, он бы охотно отдал свою жизнь за газетного магната. И потом он говорит что-то вроде:

— Я бы умер за тебя. Но я не стану жить ради тебя.

Что-то вроде того. Я думаю, идея заключается в том, что каждый человек должен жить сам для себя и только потом выбирать, стоит ли разделять свою жизнь с другими. Возможно, именно это и заставляет людей «быть активными». Я не совсем уверен. Потому что не знаю, возражал ли бы пожить немного ради Сэм. Но, опять же, она бы не хотела, чтобы я это делал, так что, возможно, намного лучше так, как есть. Как бы там ни было, я на это надеюсь.

Я рассказал своему психиатру об этой книге, и о Билле, и о Сэм с Патриком, и их колледжах, но он только продолжает задавать мне вопросы о моём детстве. От этого у меня появляется ощущение, что я просто повторяю ему одни и те же воспоминания. Не знаю. Он говорит, это важно. Думаю, позже мы это увидим.

Сегодня я бы написал побольше, но должен выучить алгебраические формулы для итоговой контрольной в четверг. Пожелай мне удачи!


С любовью, Чарли.


5 июня 1992

Дорогой друг,


Я хочу рассказать тебе, как мы бежали. Был очень красивый закат. И этот холм. Зелёный холм с восемнадцатой лункой, где мы с Патриком плевались от смеха вином. Всего за несколько часов до этого Сэм, Патрик и все, кого я люблю и знаю, закончили свой последний день старшей школы. И я был счастлив, потому что они радовались. Сестра даже позволила мне обнять себя в коридоре. «Поздравляю» было словом дня. И мы с Сэм и Патриком отправились в «Большой парень» и курили. Потом гуляли, дожидаясь, когда наступит время идти на «Шоу ужасов Рокки Хоррора». И болтали о том, что в тот момент казалось важным. И смотрели на этот холм. И потом Патрик побежал вслед за уходящим солнцем. Сэм немедленно последовала за ним. Я видел их силуэты. Бежавших вслед за солнцем. Тогда и я побежал. И всё было так хорошо, как только могло быть.

Тем вечером Патрик решил в последний раз сыграть роль Фрэнка эн Фертера. Он был так рад надеть его костюм, и все обрадовались его решению. Вообще, это было довольно трогательно. Он сыграл так, как никогда раньше. Может, это предвзятая оценка, ну и ладно. Это выступление я буду помнить всегда. Особенно его последнюю песню.

Песня называется «Я возвращаюсь домой». В кино Тим Карри, который играет персонажа, плачет во время этой песни. Но Патрик улыбался. И я чувствовал, что так и должно быть.

Я даже убедил сестру прийти на шоу вместе со своим парнем. Я с самого начала упрашивал её прийти, но она не приходила. А в этот раз пришла. И так как ни она, ни её парень никогда раньше не видели этого шоу и в этом смысле были «девственниками», это означало, что им придётся пройти через все эти смущения, прежде чем освоиться. Я решил не говорить об этом сестре, и ей с парнем пришлось подняться на сцену и пытаться танцевать под «Искривлённое время».

Если кто-нибудь путался в танцевальных движениях, ему нужно было притвориться, что он занимается сексом с большой набитой куклой Гамби, так что я по-быстрому показал сестре с её парнем, как танцевать под «Искривлённое время», чтобы они не запутались в движениях. Весело было наблюдать за сестрой, танцующей на сцене под «Искривлённое время», но я не думаю, что выдержал бы, если бы она делала вид, что занимается сексом с большим набитым Гамби.

Я спросил сестру, не хочет ли она после этого прийти на вечеринку к Крейгу, но она сказала, что один из её друзей тоже устраивает вечеринку и она пойдёт к нему. Я не обиделся, ведь она, по крайней мере, пришла на представление. Прежде чем уйти, она снова меня обняла. Два раза за день! Я обожаю свою сестру. Особенно когда она такая милая.

Вечеринка у Крейга была отличной. Крейг и Питер купили шампанского, чтобы поздравить всех выпускников. Мы танцевали. И болтали. Я видел, как счастливая Мэри Элизабет целуется с Питером. И видел, как счастливая Сэм целуется с Крейгом. И видел, как Патрика и Элис совершенно не волновало, что они ни с кем не целовались, потому что они были слишком увлечены разговорами о будущем.

Я просто сидел там с бутылкой шампанского рядом с CD-проигрывателем и включал песни, по моему мнению, подходящие под настроение к тому, что я видел. Мне повезло, потому что у Крейга была прекрасная коллекция. Когда гости выглядели немного усталыми, я ставил весёлые песни. Когда хотели поговорить — тихую музыку. Так здорово было сидеть одному на вечеринке и в то же время чувствовать себя в гуще событий.

После вечеринки все благодарили меня и говорили, что я ставил замечательную музыку. Крейг сказал, что мне нужно подрабатывать ди-джеем, пока я учусь в школе, так же, как он был моделью. Я подумал, что это хорошая идея. Может, мне удастся скопить немало денег, и тогда я смог бы поступить в любой колледж, даже если мне не подвернётся никакой Ротари клуб.

Недавно мой брат сказал по телефону, что если он станет профессионалом, мне совершенно не нужно будет волноваться по поводу оплаты за обучение. Он сказал, что позаботится об этом. Не могу дождаться, когда смогу увидеть брата. Он приезжает на выпускной сестры, это так мило.


С любовью, Чарли.


9 июня 1992

Дорогой друг,


Сегодня ночью — выпускной. Я сижу в своей комнате. Вчерашний день был тяжёлым, ведь я не общаюсь ни с кем, кроме моих друзей и сестры, которые закончили школу.

Самым ужасным был обеденный перерыв, потому что это напомнило мне, как все злились на меня из-за Мэри Элизабет. Я даже не мог съесть свой сэндвич, хотя мама сделала мой любимый, потому что знала, как мне будет грустно одному.

Залы казались другими. И старшеклассники вели себя иначе, ведь теперь они перешли в выпускной класс. Они даже вырядились в одинаковые футболки. Не знаю, кто всё это планирует.

Всё, о чём я могу думать — это то, что через две недели Сэм уезжает в университет Пенсильвании. И Мэри Элизабет будет занята со своим парнем. А сестра — со своим. А с Элис мы не так уж близки. Я знаю, что Патрик будет рядом, но, боюсь, раз он больше не грустит, то может не захотеть проводить со мной время. Я знаю, что это неправда, и я сам это придумал, но иногда мне так и кажется. Так что единственным собеседником для меня будет мой психиатр, что сейчас мне не слишком нравится, потому что он продолжает задавать мне вопросы о моём детстве, которые становятся странными. Мне просто повезло, что у меня много домашних заданий и почти не остаётся времени для размышлений.

Я лишь надеюсь на то, что этот вечер будет прекрасным для тех, для кого он должен быть таким. Парень моей сестры приехал на своём бьюике, одетый в белый фрак поверх чёрного костюма, который выглядел неподходящим к случаю. Его пояс гармонировал с платьем сестры, кремово-голубым с глубоким вырезом. Оно напомнило мне о тех журналах. Пора мне прекратить так затягивать рассказы. Ладно.

Я лишь надеюсь, что сестра чувствует себя красивой, и её новый парень помогает ей быть увереннее в этом. Я надеюсь, что Сэм не чувствует, что её выпускной не особенный, потому что Крейг старше, чем она. То же я думаю и о Мэри Элизабет с Питером. Я надеюсь, что Брэд и Патрик решат помириться и будут танцевать на виду у всей школы. И что Элис втайне лесбиянка и влюблена в девушку Брэда Нэнси (и наоборот), чтобы никто не чувствовал себя одиноко. Я надеюсь, что ди-джей так же хорош, каким все назвали меня в прошлую пятницу. И надеюсь, что все фотографии получатся отличными и никогда не станут старыми снимками, и что никто не попадёт в аварию.

Я правда на это надеюсь.


С любовью, Чарли.


10 июня 1992

Дорогой друг,


Я только что вернулся домой со школы, а сестра всё ещё спит после выпускной вечеринки, которую организовала школа. Я позвонил Патрику и Сэм, но они тоже ещё спят. У них беспроводной телефон, в котором постоянно заканчиваются батарейки, и у мамы Сэм был голос, как у мамы из мультфильма «Арахисовые орешки». Ваф-ваф… вуф.

Сегодня у меня были две итоговые контрольные. Одна по биологии, с которой, думаю, я прекрасно справился. Другая — по предмету Билла. Это был тест по роману «Великий Гэтсби». Единственная сложность была в том, что эту книгу я читал так давно, что вспомнить что-либо было непросто.

После того как я сдал тест, я спросил у Билла, не хочет ли он, чтобы я написал сочинение по «Источнику», — я ведь уже сказал ему, что закончил её читать, но он не говорил мне что-либо делать. Он сказал, что было бы нечестно заставлять меня писать ещё одно сочинение, так как на этой неделе у меня много контрольных. Вместо этого он пригласил меня к себе домой провести субботний день с ним и его девушкой, что показалось мне довольно интересным.

Так что в пятницу я иду на «Шоу ужасов Рокки Хоррора». В субботу — к Биллу. В воскресенье я буду смотреть, как выпускники получают аттестаты, и проводить время с братом и семьёй, которые соберутся вместе ради сестры. Потом я, может быть, пойду к Сэм и Патрику праздновать их выпуск. Потом будут ещё два школьных дня, в которых не будет особого смысла, потому что все контрольные уже будут написаны. Но у нас запланированы дополнительные занятия. По крайней мере, так я слышал.

Я заглядываю так далеко, потому что в школе мне ужасно одиноко. Думаю, я об этом уже говорил, но с каждым днём становится всё сложнее. Завтра у меня две контрольные. По истории и печатанию на машинке. Потом, в пятницу, у меня будут контрольные по другим предметам, таким как физкультура и труд. Не знаю, какие там будут контрольные. Особенно по труду. Думаю, мистер Каллахан просто поставит нам какие-нибудь свои старые записи. Когда у нас должна была быть контрольная в середине семестра, он так и сделал, но без подпевающего рядом Патрика всё будет совсем иначе.

Кстати, за контрольную по математике на прошлой неделе я получил «отлично».


С любовью, Чарли.


13 июня 1992

Дорогой друг,


Я только что вернулся домой от Билла. Я бы написал тебе о прошлой ночи ещё утром, но должен был идти к нему.

Прошлой ночью Сэм и Крейг расстались.

Печально было смотреть на это. В последние дни все только и говорили, что о выпускном, и благодаря тому, что он снимался на камеру все двадцать четыре часа, я увидел, как это было. Сэм выглядела прекрасно. Патрик выглядел отлично. Мэри Элизабет, Элис и парень Мэри Элизабет тоже выглядели замечательно. Правда, Элис воспользовалась белым стик-дезодорантом и надела платье без бретелек, и были заметны следы. Не думаю, что это имеет какое-то значение, но Элис сокрушалась весь вечер. Крейг тоже выглядел хорошо, хоть и надел костюм вместо смокинга. Но расстались они не поэтому.

На самом деле выпускной должен был быть замечательным. Лимузин был огромным, все, кто в нём ехал, были под кайфом, что делало еду ещё вкуснее. За музыку на вечеринке отвечала действительно очень плохая группа «Цыгане из Аллегейни», но барабанщик был что надо, так что с танцами всё тоже было в порядке. Патрик и Брэд ни разу не взглянули друг на друга, но Сэм сказала, что Патрик не переживает по этому поводу.

После выпускного моя сестра с парнем пошли на вечеринку, которую организовала школа. В очень популярном клубе в центре города. Она сказала, что там было очень весело, все были одеты по дресс-коду и за музыку отвечал крутой ди-джей, а не какие-то «Цыгане из Аллегейни». Там даже был комик, который развлекал их пародиями. Единственная загвоздка была в том, что если ты уже зашёл в клуб, то не мог никуда отлучиться до конца вечеринки. Я думаю, это придумали родители, чтобы уберечь своих детей от неприятностей. Но никто особо не возражал. Они и так отлично повеселились и тайком пронесли спиртное.

В семь часов утра после вечеринки все пошли в «Большой парень» позавтракать блинами или беконом.

Я спросил Патрика, понравилась ли ему эта вечеринка, и он сказал, что было круто. Он сказал, что Крейг снял номер в гостинице для всех, но пошли туда только он сам и Сэм. Вообще-то, Сэм хотела пойти на вечеринку, но Крейг очень разозлился, ведь он заплатил за номер. Но расстались они не поэтому.

Это случилось дома у Крейга, вчера, после «Рокки Хоррора». Как я уже говорил, парень Мэри Элизабет Питер — близкий друг Крейга и в курсе всего, что происходит между ним и Сэм. Думаю, ему на самом деле нравится Мэри Элизабет, но и к Сэм он, наверное, неравнодушен, ведь именно он и поднял эту тему.

Никто даже не подозревал.

Дело в том, что Крейг обманывал Сэм с самого первого дня, как они начали встречаться. Когда я говорю «обманывал», я не имею в виду, что он однажды напился и поразвлекался с другой девчонкой, после чего сожалел. У него было много девушек. Много раз. Пьяные и трезвые. И я не думаю, что он в этом раскаивался.

Первой причиной, почему Питер так долго ничего не говорил, было то, что он никого не знал. И не знал Сэм. Он думал, что она просто какая-то глупая старшеклассница, как и говорил ему Крейг.

Но когда он познакомился с Сэм, то начал убеждать Крейга рассказать ей правду, потому что она не какая-то глупая старшеклассница. Крейг обещал ему признаться во всём Сэм, но так и не сделал этого.

Всегда находились отговорки. Крейг называл их «причинами».

«Я не хотел испортить ей выпускной».

«Я не хотел испортить ей награждение».

«Я не хотел испортить ей шоу».

А потом, наконец, Крейг сказал, что уже вообще нет смысла в чём-либо признаваться. Всё равно Сэм уходила в колледж, где найдёт себе нового парня. Крейг всё время «заботился» о своих девушках. Это было уже не важно. Так почему бы не оставить Сэм лишь хорошие воспоминания об их отношениях?

Потому что он относился к Сэм с большой симпатией и не хотел обидеть её чувства.

Питер согласился, что это вполне логично, хоть и не совсем правильно. По крайней мере, он так сказал. Но вчера после шоу Крейг снова рассказал ему, что развлекался с девушкой на выпускном вечере. Тогда Питер сказал Крейгу, что если тот не признается во всём Сэм, то он сам это сделает. Крейг ничего не ответил, а Питер всё ещё считал, что это не его дело, но потом он услышал Сэм на вечеринке.

Она разговаривала с Мэри Элизабет о том, что Крейг, возможно, тот самый единственный, и что она попытается сохранить их отношения даже после ухода из школы. Письма. Телефонные звонки. Каникулы. И выходные. Это стало последней каплей для Питера.

Он подошёл к Крейгу и сказал:

— Либо ты расскажешь ей всё сейчас же, либо я сам расскажу.

Итак, Крейг потащил Сэм в свою спальню. Они находились там некоторое время. Потом Сэм вышла и направилась прямо к входной двери, тихонько всхлипывая. Крейг не побежал за ней. Наверное, это было самым худшим. Не то чтобы он должен был её вернуть, но я считаю, что побежать за ней надо было в любом случае.

Я знаю только, что Сэм была опустошена. Мэри Элизабет и Элис пошли за ней, чтобы убедиться, что всё в порядке. Я тоже хотел пойти, но Патрик схватил меня за руку и остановил. Думаю, он хотел узнать, что происходит, или решил, что сейчас Сэм будет лучше в женской компании.

Я рад, что мы остались, хотя бы потому, что это помешало жестокой драке между Крейгом и Питером. Так как мы там были, я могу рассказать тебе, что они кричали друг на друга. Там я и услышал практически всё, что знаю об этой ситуации.

Крейг сказал:

— Да пошёл ты, Питер! Пошёл ты!

А Питер сказал:

— Не надо винить меня в том, что ты трахал всех вокруг неё с самого начала! На её выпускном?! Ты просто ублюдок! Слышишь? Грёбаный ублюдок!

Когда стало заметно, что дело идёт к драке, Патрик встал между ними и с моей помощью вывел Питера из дома. Когда мы вышли на улицу, девушек уже не было. Так что мы с Патриком сели в его машину, и я отвёз Питера домой. Он всё ещё кипел от злости и выложил нам всё про Крейга. Тогда я и услышал остальные подробности, о которых тебе рассказываю. Наконец мы подвезли Питера, и он заставил нас пообещать убедить Мэри Элизабет, что он не обманывает её, потому что это на самом деле так. Он не хотел, чтобы она подумала, что он за компанию поступает так же, как этот «хер».

Мы пообещали, и он пошёл домой.

Мы с Патриком не уверены, как много из того, что было, Крейг рассказал Сэм. Мы оба надеемся, что он рассказал ей смягчённую версию всей правды. Достаточно, чтобы она держалась от него подальше. Но недостаточно, чтобы заставить её сомневаться во всех и каждом. А может, лучше знать всю правду. Я на самом деле не знаю.

Тогда мы просто заключили договор, что не станем рассказывать Сэм ничего из того, что выяснили, если только Крейг не сделал из этого историю про «ничего особенного» и она не готова простить его. Я надеюсь, что она не станет этого делать. Я надеюсь, Крейг сказал ей достаточно, чтобы она держалась от него подальше.

Мы объездили все места, где могли бы быть девушки, но не нашли их. Патрик предположил, что они, возможно, просто ездят на машине по окрестностям, чтобы Сэм «немного остыла».

Так что Патрик отвёз меня домой. Он сказал, что позвонит мне завтра, когда хоть что-нибудь узнает.

Я вспомнил, как шёл спать прошлой ночью, и понял кое-что. Кое-что важное, я думаю. Я понял, что совсем не был счастлив из-за того, что Крейг и Сэм расстались. Ни капельки.

Я ни разу не подумал, что это может означать, что теперь Сэм начну нравиться я. Всё, что меня беспокоило, — это чтобы Сэм не было очень больно. И я думаю, что в этот самый момент понял, что на самом деле люблю её. Но от этого никому не лучше, так что это не имеет значения.

Было трудно тащиться к дому Билла этим утром, ведь Патрик так и не позвонил мне. И я так волновался о Сэм. Я сам звонил им, но никто не ответил.

Без костюма Билл выглядит иначе. Он был одет в старую выпускную футболку. Он учился в Брауне. Его девушка надела сандалии и симпатичное платье в цветочек. У неё даже были видны волосы под мышками. Я не шучу! Они выглядели очень счастливыми вместе. И я был рад за Билла.

В их доме немного мебели, но вся она очень удобная. У них много книг, о которых я расспрашивал полчаса. Ещё там повсюду расставлены фотографии Билла и его девушки, когда они заканчивали Браун. Тогда у Билла были длинные волосы.

Его девушка приготовила обед, а Билл сделал салат. Я просто сидел на кухне, пил имбирный эль и наблюдал за ними. На обед были спагетти, потому что девушка Билла не ест мясо. Билл тоже теперь не ест мясо. Салат был с имитацией бекона, потому что бекон был единственным мясным блюдом, по которому они оба скучали.

У них была очень хорошая коллекция джазовых пластинок, которые играли во время обеда. После еды они откупорили бутылку белого вина и налили мне ещё имбирного эля. Затем мы начали разговаривать. Билл спросил меня о романе «Источник», и я ответил ему, что на самом деле проникся этой книгой и пропустил её через себя.

Потом он спросил, понравился ли мне мой первый год в старшей школе, и я постарался рассказать все истории, в которых активно принимал участие, как он и советовал.

Потом он спросил меня о девушках, и рассказал ему, как на самом деле люблю Сэм, и как я представил, что женщина, которая написала «Источник», сказала бы о том, что я действительно люблю её.

Когда я замолчал Билл сидел очень тихо. Он прочистил горло.

— Чарли… Я хочу поблагодарить тебя.

— За что? — спросил я.

— За этот замечательный опыт — учить тебя.

— О… Я рад.

Я не знал, что ещё сказать.

Затем Билл взял очень долгую паузу, и его голос был похожим на голос моего отца, когда тот был настроен серьёзно поговорить.

— Чарли, — сказал он. — Ты знаешь, почему я давал тебе дополнительные задания?

Я покачал головой. Это выражение его лица. Оно делало меня тихим.

— Чарли, ты понимаешь, насколько ты умён?

Я лишь снова покачал головой. Он говорил это серьёзно. Это было странно.

— Чарли, ты один из самых одарённых людей, которых я когда-либо знал. И я говорю не только об остальных моих учениках. Я говорю обо всех, кого я встречал. Вот почему я давал тебе дополнительные задания. Мне интересно, осознавал ли ты это?

— Наверное. Я не знаю.

Я чувствовал себя очень странно. Я не понимал, к чему это всё. Я всего-то написал несколько эссе.

— Чарли. Пожалуйста, не пойми меня неправильно. Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя некомфортно. Я просто хочу, чтобы ты знал, что ты особенный… и единственная причина, по которой я говорю это, — я больше не знаю таких людей.

Я взглянул на него. И перестал чувствовать себя странно. Захотелось плакать. Он был так мил со мной, и его девушка присутствовала при этом, и я знал, что это много значит для него. И я не мог понять, почему всё это происходит.

— Так что теперь, когда учебный год закончился и я больше не твой учитель, я хочу, чтобы ты знал, — если тебе что-нибудь нужно, или ты хочешь спросить о какой-то книге, или хочешь показать мне то, что ты написал, или ещё что угодно, ты всегда можешь прийти ко мне, как к другу. Я считаю тебя своим другом, Чарли.

Я начал плакать, немножко. Мне кажется, что его девушка тоже. Но не Билл. Он выглядел уверенным. Я помню, что захотел его обнять. Но я никогда не делал этого раньше, Патрик, девушки и семья не в счёт. Я ничего не говорил какое-то время, потому что не знал, что сказать. Наконец, я сказал:

— Вы лучший учитель, который у меня когда-либо был.

И он сказал:

— Спасибо.

И на этом всё. Билл не попытался убедиться, что я обращусь к нему в следующем году, если мне что-то понадобится. Он не спросил, почему я плакал. Он просто сказал мне то, что считал нужным, и больше ничего. Я думаю, это было самым лучшим.

Через несколько минут настало время уходить. Я не знаю, кто это решает. Этот момент просто наступает.

Так что мы подошли к двери, и девушка Билла обняла меня на прощание, что было очень мило, учитывая то, что я не был знаком с ней до сегодняшнего дня. Затем Билл протянул мне руку, и я взял её. И мы пожали руки. Я даже успел украдкой обнять его, прежде чем попрощаться.

Пока я ехал домой, я всё думал о слове «особенный». И думал, что последним человеком, который говорил мне его, была тётя Хелен. Я был так благодарен услышать это снова. Потому что мы все порой забываем об этом. А я думаю, что каждый из нас по-своему особенный. Я правда так думаю.

Сегодня вечером приедет мой брат. Завтра у всех награждение. Патрик до сих пор не позвонил. Я звонил ему, но опять никто не брал трубку. Поэтому я решил пойти и купить для всех выпускные подарки. У меня на самом деле не было времени, чтобы сделать это раньше.


С любовью, Чарли.


16 июня 1992

Дорогой друг,


Сегодня я поехал домой на автобусе. Это был мой последний школьный день. И шёл дождь. Когда я еду в автобусе, то обычно стараюсь сесть ближе к середине, потому что, как говорят, передние места для ботаников, а задние — для авторитетов, и всё это заставляет меня нервничать. Я не знаю, как авторитетов называют в других школах.

Как бы то ни было, сегодня я решил сесть спереди и вытянул ноги на соседнее сиденье, расположившись спиной к окну. Так я мог оглядываться на других ребят в автобусе. Я рад, что в школьных автобусах нет ремней безопасности, иначе бы у меня просто не получилось это сделать.

Я заметил, насколько все изменились. Когда мы были маленькими и ехали в автобусе в последний школьный день, мы пели песни. Нашей любимой была, как я узнал позже, песня Pink Floyd под названием «Another Brick in the Wall, Part II». Но была ещё одна песня, которую мы любили даже больше, потому что в конце надо было ругаться. Что-то вроде…

Больше никаких карандашей и книг,

Больше никаких учительских рож.

Когда последний звонок прозвенит,

Мы свалим отсюда, нам уже невтерпёж.

Когда мы заканчивали петь, то напряжённо смотрели на водителя, но лишь секунду. А потом начинали смеяться, потому что обычно за подобную ругань нам бы досталось, но наша численность и сплочённость защищала нас от любого наказания.

Мы были маленькими и не могли понять, что водителю абсолютно плевать на нашу песню. Всё, чего он хотел, — поскорее закончить работу и пойти домой. Или, может быть, напиться и выспаться. Но тогда это не имело значения. Ботаники и авторитеты были единым целым.

В субботу ночью приехал мой брат. Он ещё больше изменился с начала года, чем ребята в автобусе. Он отрастил бороду! Я так обрадовался! Ещё он как-то по-другому улыбался и был более вежливым. Мы сели обедать и стали задавать ему вопросы о колледже. Папа спросил его о футболе. Мама спросила об учёбе. Я попросил рассказать забавные истории. Сестра поинтересовалась, действительно ли в колледже всё так, как рассказывают, и ей придётся столкнуться с проблемой «Новичок +15»[1]. Я не знаю, что это такое, но, наверное, это значит, что ты толстеешь.

Я ожидал, что брат будет просто долго рассказывать о себе. Именно так и было, когда он выигрывал матч в средней школе, или ходил на выпускной, или что-то в этом роде. Но его, похоже, куда больше интересовало, как мы провели это время, как отметили выпускной моей сестры.

А тем временем, пока они разговаривали, я вспомнил ведущего спортивных новостей и то, что он говорил о моём брате. Я так разволновался. И рассказал семье об этом. Вот что произошло в результате.

Мой отец сказал:

— Да! Что скажете?

Брат сказал:

— Серьёзно?!

Я ответил:

— Да. Я с ним говорил.

Брат спросил:

— Он сказал что-то хорошее?

Папа сказал:

— Любая реклама — это хорошая реклама.

Понятия не имею, где он подхватывает эти фразочки. Но брат не сдавался:

— Что он сказал?

Я ответил:

— Ну, он вроде сказал, что спорт в колледже оказывает большое давление на студентов, — брат закивал. — Но он добавил, что это закаляет характер. И сказал, что команда университета Пенсильвании очень хорошая. И упомянул тебя.

Брат спросил:

— Когда ты с ним разговаривал?

Я ответил:

— Пару недель назад.

И тут я замер, потому что вдруг вспомнил, как это случилось. Вспомнил, что встретил этого ведущего в парке ночью. Вспомнил, что поделился с ним сигаретой. И вспомнил, что он пытался меня подцепить. Так что я просто сидел и надеялся, что кто-нибудь сменит тему. Но этого не произошло.

— Где ты встретил его, милый? — спросила мама.

Повисла неловкая тишина. Я делал вид, будто не могу вспомнить. А вот что в это время крутилось у меня в голове.

Так… он пришёл в школу, чтобы поговорить с классом… нет… сестра знает, что такого не было… я встретил его в «Большом парне»… он был там с семьёй… нет… отец отругает меня за то, что я потревожил «бедного человека»… он говорил это по новостям… но я сказал, что говорил с ним… секунду…

— В парке. Я гулял там с Патриком, — сказал я.

Папа спросил:

— Он был со своей семьёй? Ты побеспокоил бедного человека?

— Нет. Он был один.

Этого было достаточно и для папы, и для остальных, и я даже не соврал. К счастью, на меня перестали обращать внимание, потому что мама воскликнула, как она всегда любит делать, когда мы вместе празднуем что-то:

— Кто хочет мороженого?

Мороженого хотели все, кроме моей сестры. Думаю, она всё ещё беспокоилась о «Новичке +15».

Следующее утро началось рано. От Патрика и Сэм всё ещё не было никаких новостей, но я знал, что увижу их на вручении аттестатов, поэтому старался не слишком беспокоиться. К десяти часам утра у нас дома собрались все родственники, включая семью моего отца из Огайо. На самом деле семьи мамы и папы не любят друг друга, за исключением нас — младших двоюродных братьев и сестёр, ведь мы не знали ничего лучше.

Мы шикарно позавтракали, выпив шампанского, и, как и в прошлом году, когда школу оканчивал мой брат, мама налила своему отцу (моему дедушке) игристого яблочного сока вместо шампанского, потому что не хотела, чтобы он напился и закатил сцену. И он сказал то же самое, что и в прошлом году:

— Какое хорошее шампанское.

Не думаю, что он заметил разницу, ведь обычно он пьёт пиво. Иногда виски.

Примерно в половину первого наш поздний завтрак закончился. Машины вели мои двоюродные братья, потому что все взрослые выпили чуть больше, чем нужно, чтобы сесть за руль. Все, кроме моего папы, который был слишком занят, снимая всех на камеру, которую арендовал в пункте видеопроката.

— Зачем покупать камеру, когда она нужна три раза в год?

Как бы там ни было, сестре, брату, папе, маме и мне пришлось сесть в разные машины, чтобы убедится, что никто не потеряется. Я ехал вместе со своими братьями из Огайо, которые тут же достали косяк и стали передавать друг другу. Я не стал курить, потому что был не в настроении, и они сказали то, что всегда говорят:

— Ты такая неженка, Чарли.

Когда все машины прибыли на стоянку, мы вышли. Моя сестра кричала на нашего двоюродного брата Майка из-за того, что тот опустил окно и испортил ей причёску.

— Я курил, — ответил он.

— Не мог подождать десять минут? — кричала сестра.

— Но играла отличная песня, — поставил точку Майк.

Папа доставал видеокамеру из багажника, мой брат разговаривал с выпускницами, которые стали на год старше и «классно выглядели», а сестра подошла к маме, чтобы взять её сумочку. Замечательная вещь — мамина сумочка: если тебе что-то нужно, ты всегда найдёшь это в ней. Когда я был маленьким, я называл её «аптечка скорой помощи», потому что именно это нам было нужно тогда. Я до сих пор не понимаю, как мама это делает.

Закончив прихорашиваться, сестра повела нас на футбольное поле, на котором должна была состояться церемония, и мы устроились на трибуне. Я сидел между мамой и братом, потому что папа должен был найти хороший ракурс для съёмки.

Мама постоянно шикала на дедушку, который всё твердил, как в школе много чёрных.

Когда она уже не могла остановить его, она упомянула мой рассказ о том, как ведущий спортивных новостей говорил о моём брате. Дедушка сразу переключится на брата и стал расспрашивать его об этом. Это был умный ход, ведь мой брат — единственный, кто может заставить дедушку прекратить устраивать скандал, потому что он очень прямолинейный человек. В этот раз так и случилось.

— Господи. Только посмотри на эти трибуны. Сколько чернокожих…

Брат оборвал его.

— Ладно, дедуля. Суть в другом. Суть в том, что если ты и дальше будешь нас позорить, я отвезу тебя обратно в дом престарелых, и ты никогда не услышишь выпускную речь своей внучки.

Мой брат бывает жёстким.

— Но тогда ты тоже не услышишь ни слова, мистер большая шишка.

Дедушка тоже не из простаков.

— Да, но папа запишет всё на видео. И я могу устроить так, что я это увижу, а ты нет. Или не могу?

У моего дедушки очень странная улыбка. Особенно когда кто-то выигрывает. Он больше ничего не сказал на эту тему. Он просто начал говорить о футболе и даже не упомянул, что в команде брата много чёрных спортсменов. Не могу описать словами, как плохо было в том году, когда мой брат получал аттестат на поле, а на верхних трибунах сидел мой дед, и некому было его усмирить.

Пока они разговаривали о футболе, я пытался высмотреть Патрика и Сэм, но видел только шапочки выпускников вдалеке. Когда заиграла музыка, шапочки двинулись к рядам стульев, стоявших посреди поля. Наконец я увидел Сэм, она шла сразу за Патриком. Я почувствовал такое облегчение. Мне, правда, трудно сказать, была она радостной или грустной, но достаточно было просто видеть её и знать, что она здесь.

Когда все выпускники расселись, музыка смолкла. Мистер Смолл поднялся и выступил с речью о том, каким замечательным был этот выпуск. Он упомянул достижения школы и подчеркнул, как они нуждались в средствах, вырученных с продажи выпечки, которые пошли на покупку нового компьютерного класса. Затем с речью выступила президент этого класса. Не знаю, что делают классные президенты, но речь у неё была очень хорошая.

Потом наступило время произносить речь пяти лучшим ученикам. В нашей школе это традиция. Моя сестра вторая в своём классе, так что она выступала четвёртой. Золотой медалист всегда идёт последним. После этого мистер Смолл и его заместитель, гей, как мне сказал Патрик, выдают дипломы.

Первые три речи были почти одинаковыми. В каждой упоминались цитаты о будущем, взятые из попсовых песенок. Пока произносились речи, я смотрел на мамины руки. Она сжимала их всё сильнее и сильнее.

Когда объявили имя сестры, мама разняла руки и зааплодировала. Здорово было смотреть, как сестра поднимается на подиум, ведь брат в своём классе был чуть ли не двести двадцать третьим и, следовательно, речи не произносил. Это может прозвучать предвзято с моей стороны, но когда сестра цитировала попсовую песню и говорила о будущем, это было прекрасно. Я оглянулся на брата, а он — на меня. И мы оба улыбнулись. Потом мы посмотрели на маму, которая тихонько и сбивчиво плакала, и взяли её за руки. Она посмотрела на нас, улыбнулась и расплакалась сильнее. Тогда мы оба положили головы ей на плечи, как бы обняли с двух сторон, и из-за этого она заплакала ещё сильнее. Или, может быть, это позволило ей плакать сильнее. Я не уверен. Но она немного сжала наши руки, и очень нежно сказала:

— Мальчики мои, — и снова заплакала.

Я так люблю свою маму. И не важно, что это сентиментально звучит. Думаю, на свой следующий День рождения я куплю ей подарок. Думаю, это должно стать традицией. Получаешь от всех подарки, а один покупаешь для мамы, ведь она тоже участвовала в процессе твоего рождения. Думаю, это было бы здорово.

Когда сестра закончила свою речь, мы все захлопали и одобрительно закричали, но никто не хлопал и не кричал громче моего дедушки. Никто.

Не помню, что говорила золотая медалистка, разве что она процитировала Генри Дэвида Торо, а не попсовую песню.

Потом на сцену поднялся мистер Смолл и попросил всех воздержаться от аплодисментов, пока все имена не будут названы, а дипломы — выданы. Должен сказать, что, как и в прошлом году, это не сработало. Я увидел, как сестра получает диплом, а мама опять плачет. А потом увидел Мэри Элизабет. И Элис. И Патрика. И Сэм. Это был прекрасный день. Даже когда я увидел Брэда. Всё казалось отличным.

Мы встретили сестру на парковке, и первым её обнял дедушка. Он был очень горд. Все говорили, как им понравилась речь сестры, даже если на самом деле это было не так. Потом мы увидели папу, идущего к нам через парковку, с триумфом держа над головой видеокамеру. Вряд ли кто-то обнимал сестру дольше папы. Я оглянулся в поисках Сэм и Патрика, но нигде не мог их найти.

По дороге домой на вечеринку мои двоюродные братья из Огайо снова достали косяк. В этот раз я тоже затянулся, но они всё равно назвали меня «неженкой». Не знаю почему. Может быть, братья из Огайо всегда так делают. А ещё травят анекдоты.

— У чего тридцать две ноги и один зуб?

— У чего? — спросили мы все.

-—У безработицы в Западной Вирджинии. Что-то типа этого.

Доехав до дома, братья из Огайо тут же пошли за выпивкой, потому что выпуск — это, похоже, такое событие, где пить можно всем. По крайней мере, и в прошлом, и в этом году всё было именно так. Интересно, а каким будет мой выпуск? До него ещё так далеко.

Весь первый час вечеринки сестра открывала подарки, и с каждым свитером или чеком на пятьдесят долларов её улыбка становилась всё шире. В нашей семье богачей нет, но, похоже, для таких событий все подкапливают как раз достаточно, и на один день мы все притворяемся, будто богаты.

Единственными людьми, кто не подарил сестре деньги или свитер, были мы с братом. Брат пообещал как-нибудь взять её с собой в магазин закупиться для колледжа всякими вещами типа мыла, за которые он сам заплатит, а я купил ей маленький домик, вручную выточенный из камня и раскрашенный в Англии. Я сказал ей, что хотел подарить что-то, с чем она будет чувствовать себя как дома, даже когда уедет. За это сестра поцеловала меня в щёку.

Но лучший момент вечеринки произошёл, когда ко мне подошла мама и сказала, что мне звонят. Я подошёл к телефону.

— Алло?

— Чарли?

— Сэм!

— Когда ты придёшь? — спросила она.

— Сейчас! — ответил я.

Но папа, который пил виски-сауэр, прогремел:

— Ты никуда отсюда уйдёшь, пока не уедут родственники. Ты слышишь меня?

— Ох, Сэм… Я должен подождать, пока не уедут мои родственники, — сказал я.

— Ладно… мы будем тут до семи. Мы потом тебе позвоним и скажем, куда пошли, — голос Сэм был радостным.

— Хорошо, Сэм. Поздравляю!

— Спасибо, Чарли. Пока.

— Пока.

Я повесил трубку.

Клянусь, я думал, что мои родственники никогда не уедут. Каждая рассказанная ими история. Каждая съеденная ими сосиска в тесте. Каждая просмотренная ими фотография и каждый раз, когда я слышал очередное «Когда ростом ты был всего лишь…» с соответствующими жестами. Как будто время остановилось. Не то чтобы я возражал против этих историй, нет. И сосиски в тесте были довольно вкусными. Но я хотел увидеть Сэм.

К половине десятого все наелись и протрезвели. Без четверти десять закончились объятия. И без десяти десять подъездная дорожка освободилась. Отец дал мне двадцать долларов и ключи от своей машины со словами:

— Спасибо, что остался. Это много значило для меня и для всей семьи.

Он уже был навеселе, но говорил серьёзно. Сэм сказала мне, что они пойдут в ночной клуб в городе. Так что я положил подарки для всех в багажник и уехал.

Есть что-то особенное в тоннеле, ведущем в город. Ночью он восхитителен. Просто восхитителен. Это начинается, когда едешь вдоль гор, вокруг темно, громко играет радио. Когда въезжаешь в тоннель, ветер пропадает, и ты щуришься от света огней у себя над головой. Привыкнув к огням, вдалеке ты можешь различить другую сторону, в то время как магнитофон перестаёт играть, потому что радиоволны сюда не достают. Ты уже в середине тоннеля, и всё превращается в мирный сон. Ты видишь, как приближается выход из тоннеля, но не можешь добраться до него. И наконец, когда ты уже думаешь, что никогда до туда не доберёшься, выход предстаёт прямо перед тобой. Звуки радио возвращаются ещё более громкими, чем какими ты их запомнил. Тебя ждёт ветер. Ты вылетаешь из тоннеля прямо на мост. И вот он. Город. Миллионы огней и зданий выглядят такими же волнующими, как в первый раз. Это твой по-настоящему большой выход.

Я где-то полчаса ходил по клубу, пока, наконец, не увидел Мэри Элизабет с Питером. Они пили скотч с содовой, которые взял Питер, ведь он старше и имел на руке пропускной штамп. Я поздравил Мэри Элизабет и спросил, где все. Она сказала, что Элис в дамской комнате принимает наркотики, а Сэм с Патриком на танцполе. Она посоветовала мне посидеть и подождать их, потому что не знала точно, где они. Я сел и стал слушать, как Питер и Мэри Элизабет спорят о кандидатах Демократической партии. Мне опять показалось, что время остановилось. Я так хотел увидеть Сэм.

Где-то через три песни Сэм и Патрик вернулись все мокрые.

— Чарли!

Я встал, и мы обнялись, как будто не виделись несколько месяцев. Учитывая всё, что произошло, думаю, это ощущение было как раз таким. Мы отстранились, и Патрик лёг на Питера с Мэри Элизабет, как на диван. Потом он взял бокал из рук Мэри Элизабет и отпил.

— Эй ты, сволочь, — сказала она.

Думаю, он был навеселе, пусть даже и пил давно, но Патрик и на трезвую голову может такое выкинуть, так что сложно сказать.

Сэм схватила меня за руку:

— Обожаю эту песню!

Она повела меня к танцполу. И стала танцевать. Я тоже начал танцевать. Играла быстрая песня, так что у меня не очень хорошо получалось, но она, похоже, не возражала. Мы просто танцевали, и этого было достаточно. Песня закончилась, и заиграла медленная. Она посмотрела на меня. Я — на неё. Она взяла мои руки и притянула меня к себе, чтобы танцевать. Я не очень хорошо знаю, как танцевать под медленную музыку, но умею покачиваться ей в такт.

Она шептала, и от неё исходил аромат клюквенного сока и водки.

— Я искала тебя на парковке сегодня.

Надеюсь, от меня всё ещё пахло зубной пастой.

— Я тебя тоже.

Больше до конца песни мы не разговаривали. Она прижала меня немного ближе к себе. А я — её. И мы танцевали. Впервые за весь день я на самом деле захотел остановить время. И просто долго отсюда не уходить.

После клуба мы вернулись к Питеру, и я подарил всем выпускные подарки. Для Элис я приготовил книгу о фильме «Ночь живых мертвецов», которая ей понравилась; для Мэри Элизабет — видеокассету с фильмом «Моя собачья жизнь» с субтитрами, и она тоже оценила мой подарок.

Потом я достал подарки для Патрика и Сэм. Я даже по-особенному их завернул. Страницами из воскресных комиксов, потому что они цветные. Патрик разорвал свои. Сэм не порвала ни одной страницы. Просто содрала скотч. И они посмотрели, что было внутри коробок.

Для Патрика я приготовил «На дороге», «Голый завтрак», «Постороннего», «По эту сторону рая» и «Сепаратный мир».

А для Сэм — «Убить пересмешника», «Над пропастью во ржи», «Великого Гэтсби», «Гамлета», «Уолдена» и «Источник».

Под книгами лежали записки, которые я напечатал на машинке, подаренной Сэм. Они гласили, что это экземпляры всех моих любимых книг, и я хотел, чтобы они были у Патрика и Сэм, моих самых любимых на свете людей.

Прочитав это, они сидели тихо. Никто не улыбнулся, не заплакал, ничего не сделал. Мы просто в открытую смотрели друг на друга. Они знали, что я действительно имел в виду то, что написал. И я знал, что много значу для них.

— Что там написано? — спросила Мэри Элизабет.

— Не возражаешь, Чарли? — спросил у меня Патрик.

Я покачал головой, и они начали вслух читать свои записки, пока я пошёл налить красного вина в свою кофейную чашку.

Когда я вернулся, они все посмотрели на меня, и я сказал:

— Я буду очень сильно по вам скучать. Надеюсь, вы отлично проведёте время в колледже.

И тогда я заплакал, потому что до меня вдруг дошло, что они все уезжают. Сэм встала и отвела меня на кухню, по дороге успокаивая меня, что «всё будет хорошо». Когда мы добрались до кухни, я немного успокоился.

Сэм сказала:

— Ты знаешь, что я уезжаю через неделю, Чарли?

— Да. Знаю.

— Не начинай опять плакать.

— Ладно.

— Послушай меня.

— Хорошо.

— Я очень боюсь одной идти в колледж.

— Да? — спросил я.

Раньше я об этом не думал.

— Так же, как ты боишься остаться здесь один.

— Ладно, — кивнул я.

— У меня к тебе предложение. Когда мне станет слишком тяжело в колледже, я позвоню тебе, а ты звони мне, когда тебе будет тяжело.

— А мы будем переписываться?

— Конечно, — сказала она.

Тогда я снова заплакал. Иногда у меня бывают резкие перепады настроения. Но Сэм была терпеливой.

— Чарли, я вернусь в конце лета, но давай пока не будем об этом думать. Давайте просто наслаждаться последней неделей все вместе. Хорошо?

Я кивнул и успокоился.

Остаток вечера мы провели, выпивая и слушая музыку, как и обычно, но в этот раз мы были у Питера, и тут мне понравилось даже больше, чем у Крейга, потому что музыкальная коллекция Питера ещё лучше. Был где-то час ночи, когда меня вдруг осенило.

— О Боже! — сказал я.

— Что такое, Чарли?

— Завтра же в школу!

Вряд ли я мог сказать что-то, что заставило бы их смеяться сильнее.

Питер отвёл меня на кухню и сделал мне кофе, чтобы я смог протрезветь, прежде чем поехать домой. Я выпил около восьми чашек подряд и где-то через двадцать минут был готов сесть за руль. Но проблема была в том, что, добравшись до дома, я не мог заснуть из-за кофе. Когда я пришёл в школу, то чувствовал себя при смерти. К счастью, все итоговые контрольные закончились, и мы весь день смотрели фильмы на плёнке. Думаю, раньше я никогда так хорошо не высыпался. Это было здорово, ведь без друзей в школе очень одиноко.

Сегодняшний день был другим, ведь я не спал и прошлым вечером не виделся с Патриком и Сэм, потому что у них с родителями был особенный ужин. А брат был на свидании с одной из девушек, которые «классно выглядели» на вручении аттестатов. У сестры были дела со своим парнем. А мама с папой устали после выпускной вечеринки.

Сегодня почти каждый учитель разрешал нам просто сидеть и болтать, ведь мы уже сдали учебники. Но я, если честно, никого не знал, кроме Сьюзен, но после той встречи в коридоре она избегает меня даже больше, чем раньше. Так что я особо не разговаривал. Единственным нормальным уроком был урок Билла, потому что там я мог поговорить с ним. Тяжело было с ним прощаться, когда урок закончился, но он сказал, что это не прощание. Летом я могу позвонить ему в любое время, если захочу поговорить или взять книги, и я немного повеселел.

После урока Билла один парень с кривыми зубами по имени Леонард назвал меня в коридоре «учительским любимчиком», но я ничего не сказал, потому что, думаю, он всё не так понял.

Ел я на улице, на скамейке, где раньше мы обычно курили. Доев хо-хоб[2], я закурил сигарету и понадеялся, что кто-нибудь попросит у меня ещё одну, но никто не попросил.

Последний урок закончился, и все радовались и вместе строили планы на лето. И чистили свои шкафчики, выбрасывая на пол коридора старые тетради, записки и книги. Дойдя до своего шкафчика, я увидел худенького парня, шкафчик которого весь год был рядом с моим. Мы с ним никогда особо не разговаривали. Я прочистил горло и сказал:

— Привет. Меня зовут Чарли.

Он ответил только:

— Я знаю.

Потом он закрыл дверцу шкафчика и ушёл.

Я открыл свой шкафчик, положил все свои старые тетради и вещи в рюкзак и начал пробираться через коридорные дебри книг, тетрадей и записок к парковке. Потом я сел в автобус. И стал писать тебе это письмо.

В общем-то, я рад, что учебный год закончился. Я хочу провести с друзьями как можно больше времени, пока они не уехали. Особенно с Сэм.

Кстати говоря, этот год я закончил на «отлично». Мама очень гордится мной и повесила мой табель на холодильник.


С любовью, Чарли.


22 июня 1992

Дорогой друг,


Из-за вечера перед отъездом Сэм вся неделя прошла как в тумане. Сэм была вне себя, ведь вместо общения с нами ей пришлось готовиться к поездке. Покупать вещи. Собирать их. Что-то вроде этого.

Каждый вечер мы проводили вместе с Сэм, а днём она прощалась со своими двоюродными родственниками, обедала с мамой, в очередной раз ходила за покупками к колледжу. Она боялась, и ей не помогали ни алкоголь, который мы пили, ни травка, которую мы курили; она всё никак не становилась обычной, спокойной Сэм.

Единственным, что помогло ей спустя неделю, стал обед с Крейгом. Она сказала, что ей нужно было повидаться с ним, чтобы окончательно «закрыть» эту тему, и, на мой взгляд, всё прошло довольно успешно, потому что Крейгу хватило такта сказать, что она была права, расставшись с ним. И что она особенная. И что ему очень жаль, и он желает ей всего самого лучшего. Странно, когда такие люди ведут себя благородно.

Самое лучшее — то, что Сэм не стала спрашивать его о девушках, с которыми он, возможно, встречается, хотя ей хотелось бы узнать. Она рассказала это без горечи. Хотя ей было грустно. Но это была светлая грусть. Грусть, которой просто нужно время.

В ночь перед её отъездом мы все собрались в их с Патриком доме. Боб, Элис, Мэри Элизабет (она была без Питера) и я. Мы сидели на ковре в игровой комнате и просто делились воспоминаниями.

А помните, как на шоу Патрик сделал то-то… или как Боб сделал вот это… или Чарли… или Мэри Элизабет… или Элис… или Сэм…

Шутки, понятные только нам, перестали быть просто шутками. Они стали историями. Никто не говорил о плохих временах и нехороших людях. И никто не грустил, ведь мы могли отсрочить завтрашний день, предаваясь ностальгии.

Через некоторое время Мэри Элизабет, Боб и Элис ушли, пообещав, что вернутся утром проводить Сэм. Так что в комнате остались только я, Патрик и Сэм. Мы просто сидели. Мы не говорили много. А потом стали вспоминать о наших общих моментах.

Помните, как Чарли впервые пришёл на футбольный матч… а помните, как Чарли спустил воздух у колёс машины Дэйва после вечеринки… а то стихотворение… и самодельный музыкальный альбом… «Рокки Панк» в цвете… как мы чувствовали себя бесконечными…

После того как я вспомнил об этом, мы притихли и загрустили. В тишине я вспомнил ещё кое-что, о чём не рассказывал тебе. Мы гуляли. Просто мы втроём. И я шёл посередине. Я не помню, где именно мы прогуливались и куда направлялись. Я даже не помню времени года. Я просто помню, как шёл между ними и впервые почувствовал, что кому-то нужен.

Наконец Патрик встал.

— Я устал, ребят. Спокойной ночи.

Потом он взъерошил нам волосы и ушёл в свою спальню. Сэм повернулась ко мне.

— Чарли, мне нужно собрать вещи. Ты останешься со мной?

Я кивнул, и мы пошли наверх.

Когда мы вошли в её комнату, я заметил, как она изменилась с той ночи, когда Сэм поцеловала меня. Фотографии исчезли с полок, комод и шкафы пустовали, а все вещи были свалены на кровати в огромную кучу. Я сказал себе, что не буду плакать несмотря ни на что, потому что не хочу, чтобы Сэм переживала ещё больше.

Так что я просто стал смотреть, как она собирает вещи, и старался заметить столько мелочей, сколько мог. Её длинные волосы, и её тонкие запястья, и её зелёные глаза. Я хотел запомнить всё. Особенно звучание её голоса.

Сэм говорила обо всём подряд, стараясь отвлечься. Она говорила о долгом переезде, который ожидает её завтра, и о том, что её родители арендовали фургон. Она раздумывала, какие предметы будет изучать, и какие будут основными. Она сказала, что не хочет присоединяться к женскому клубу, но будет с нетерпением ждать футбольных матчей. Она становилась всё грустнее и грустнее. Наконец она повернулась ко мне.

— Почему ты не предложил мне встречаться после этой истории с Крейгом?

Я просто сидел. Я не знал, что сказать. Она говорила тихо.

— Чарли… после того случая с Мэри Элизабет на вечеринке, и после нашего танца, и после клуба, и после всего…

Я не знал, что сказать. Правда, я совершенно растерялся.

— Ладно, Чарли. Давай проще. Когда произошла вся эта история с Крейгом, о чём ты подумал?

Она действительно хотела знать. Я сказал:

— Ну, я подумал о многом. Но больше всего я думал о том, что твоя печаль беспокоила меня намного больше, чем тот факт, что Крейг больше не твой парень. И если это означает, что я никогда не смогу думать о тебе в этом смысле, в то время как ты счастлива, то всё хорошо. Вот тогда я понял, что действительно люблю тебя.

Сэм присела на пол рядом со мной. И тихо заговорила.

— Чарли, ты не понимаешь? Я не могла этого почувствовать. Это прекрасно, трогательно и всё такое, но это всё равно, что если бы тебя здесь не было. Здорово, что ты умеешь слушать и подставить своё плечо, но что, если кому-то не нужно плечо? Что, если кому-то нужна рука или что-то вроде этого? Ты не можешь просто сидеть, поставив чью-то жизнь превыше своей, и думать, что это означает любовь. Не можешь. Ты должен действовать.

— То есть? — спросил я. Во рту пересохло.

— Ну, не знаю… Протянуть руку и пригласить на танец, когда медленная песня как раз подходит для того, чтобы всё изменить. Или первым пригласить на свидание. Или говорить людям о том, что тебе нужно. Или чего ты хочешь. Тогда, на танцполе, ты ведь хотел поцеловать меня?

— Да, — сказал я.

— Тогда почему ты этого не сделал? — спросила она очень серьёзно.

— Потому что я подумал, что ты этого не захочешь.

— Почему ты так подумал?

— Из-за того, что ты тогда сказала.

— Из-за того, что я сказала девять месяцев назад? Когда я сказала не думать обо мне в этом смысле?

Я кивнул.

— Чарли, я посоветовала тебе не говорить Мэри Элизабет, что она красивая. И задавать ей много вопросов, и не перебивать. Сейчас она встречается с парнем, который делает прямо противоположное. И это сработало, потому что Питер делал то же, что и обычно. Он был самим собой. И он действовал.

— Но мне не нравилась Мэри Элизабет.

— Чарли, ты не улавливаешь смысл. Смысл в том, что я не думаю, что тебе стоило вести себя иначе, даже если бы тебе нравилась Мэри Элизабет. Это вроде того, как ты можешь прийти на помощь Патрику и побить двух парней, которые пытаются причинить ему боль, но что если Патрик сам сделает себе больно? Например, когда вы пошли в этот парк? Или когда он поцеловал тебя? Ты хотел, чтобы он тебя поцеловал?

Я покачал головой.

— Так почему ты позволил ему это сделать?

— Я просто пытался быть хорошим другом, — сказал я.

— Но у тебя не получилось. В том момент ты вовсе не был его другом. Потому что не был с ним честен.

Я сидел неподвижно. И смотрел в пол. И молчал. Было так неловко.

- Чарли, девять месяцев назад я сказала тебе не думать обо мне в этом смысле именно по тем причинам, о которых говорю сейчас. Не из-за Крейга. Не потому что я считала тебя недостаточно хорошим. Я просто не хотела морочить никому голову. Если я кому-то нравлюсь, я хочу, чтобы ему нравилась именно я, настоящая, а не такая, какой могу показаться. И я не хочу, чтобы его изнутри съедала тревога. Я хочу показать, что тоже могу чувствовать. Я хочу показать, что рядом со мной он может быть самим собой. И если он сделает что-то, что мне не понравится, я просто скажу ему об этом.

На её глаза навернулись слёзы. Но она не была грустной.

— Ты знаешь, как я винила Крейга за то, что он меня ограничивал? Знаешь, как глупо из-за этого я чувствую себя теперь? Возможно, он не одобрял меня в чём-то, но он и не запрещал мне ничего. Но через некоторое время я сама перестала делать те вещи, из-за которых, как мне казалось, он может неправильно подумать обо мне. Но дело в том, что я не была честной. Так почему меня должно волновать, любил он меня или нет, если он даже не знал меня?

Я взглянул на неё. Она перестала плакать.

— Итак, завтра я уезжаю. И я не собираюсь позволить подобному случиться снова с кем-то ещё. Я собираюсь делать то, что мне хочется. Я собираюсь быть самой собой. И собираюсь выяснить, каково это. Но сейчас я здесь, с тобой. И я хочу знать, где ты, что тебе нужно, и чего ты хочешь.

Она терпеливо ждала моего ответа. Но после всего сказанного ею я понял, что должен делать то, чего мне хочется. Не думать об этом. Не говорить этого вслух. И если ей не понравится, она может просто сказать об этом.

И мы просто вернёмся к сборам.

Тогда я поцеловал её, и она ответила на мой поцелуй. Мы легли на пол и продолжили целоваться, издавая тихие звуки. Это было так нежно. Мы молчали. Тихонько лежали. Мы перешли на кровать и легли поверх всех вещей, которые так и остались неупакованными. И мы дотрагивались друг до друга через одежду. А потом под одеждой. А потом без одежды. И это было прекрасно. Она была такой красивой. Она взяла мою руку и скользнула ею в свои трусики. И я дотронулся до неё. Я просто не мог в это поверить. Это наполнило всё смыслом. Потом она сунула руку мне в штаны и дотронулась до меня.

Вот тогда я её остановил.

— Что-то не так? — спросила она. — Тебе больно?

Я покачал головой. Вообще-то, мне было очень хорошо. Я не знал, что было не так.

— Прости. Я не хотела…

— Нет. Не извиняйся, — сказал я.

— Но мне не по себе, — сказала она.

— Пожалуйста, не переживай. Это было очень приятно, — сказал я. Я начинал расстраиваться.

— Ты пока не готов? — спросила она.

Я кивнул. Но дело было не в этом. Я не знаю, что было не так.

— Это нормально, что ты не готов, — сказал она. Она была такой милой со мной, но мне всё равно было не по себе.

— Чарли, ты хочешь вернуться домой? — спросила она.

Наверное, я кивнул, потому что она помогла мне одеться. Потом она надела блузку. И мне захотелось хорошенько пнуть самого себя за то, что веду себя как ребёнок. Потому что я любил Сэм. И мы были вместе. И я всё разрушил.

Просто разрушил. Ужасно. Я чувствовал себя отвратительно.

Она вышла со мной на улицу.

— Тебя отвезти? — спросила она. У меня была машина отца. Я не был пьян. Она выглядела очень обеспокоенной.

— Нет, спасибо.

— Чарли, я не позволю тебе вести машину в таком состоянии.

— Извини. Я тогда пойду пешком, — сказал я.

— Сейчас два часа утра. Я отвезу тебя домой.

Она пошла в другую комнату, чтобы взять ключи от машины. Я просто стоял посреди прихожей. Мне хотелось умереть.

— Ты белый как полотно, Чарли. Дать воды?

— Нет. Я не знаю.

Я разрыдался.

- Пойдём. Ложись на диван, — сказала она.

Она опустила меня на диван. Принесла влажную тряпочку и приложила её к моему лбу.

— Ты можешь поспать здесь. Хорошо?

— Хорошо.

— Просто успокойся. Дыши глубоко.

Я делал то, что она мне говорила. И перед тем как заснуть, я сказал кое-что.

— Я не могу этого сделать. Прости меня, — сказал я.

— Всё хорошо, Чарли. Засыпай, — сказала Сэм.

Но дальше я говорил уже не с Сэм. Я говорил с кем-то другим.

Когда я, наконец, уснул, мне приснился сон. Мой брат, сестра и я смотрели телевизор с тётей Хелен. Всё было словно в замедленной съёмке. Звук был глухим. И она делала то же самое, что делала Сэм. Тогда я проснулся. И не мог понять, что, чёрт возьми, происходит. Сэм и Патрик стояли рядом со мной. Патрик спросил, буду ли я завтракать. Наверное, я кивнул. Мы пошли есть. Сэм всё ещё выглядела обеспокоенной. Патрик выглядел нормально. Мы поели яичницу с беконом вместе с их родителями, и никто почти не разговаривал. Не знаю, зачем я рассказываю тебе о яичнице с беконом. Это неважно. Это совсем не важно. Пришли Мэри Элизабет и остальные, и, пока мама Сэм уже во второй раз всё перепроверяла, мы пошли к дороге.

Родители Сэм и Патрика сели в фургон. Патрик уселся на водительское сиденье в пикапе Сэм и сообщил, что увидится со всеми уже через пару дней. Потом Сэм обнялась и попрощалась со всеми по отдельности. Так как в конце лета она должна приехать на несколько дней, это больше напоминало «увидимся», чем прощание.

Я был последним. Сэм подошла ко мне и просто стояла напротив некоторое время. Наконец она зашептала мне на ухо. Она сказала много замечательных вещей о том, как это хорошо, что прошлой ночью я оказался не готов, и как сильно она будет по мне скучать, и что хочет, чтобы я берёг себя, пока её не будет.

— Ты мой лучший друг, — всё, что я мог сказать в ответ.

Она улыбнулась и поцеловала меня в щёку, и в этот момент плохие воспоминания прошлой ночи словно исчезли. Но я всё ещё чувствовал, что это прощание, а не «увидимся». Вот ведь какое дело — я не плакал. Я не мог понять, что чувствую.

Наконец Сэм села в пикап, и Патрик завёл мотор. Заиграла отличная песня. И все улыбались. Включая меня. Но я был уже не с ними.

Это продолжалось, пока машины не скрылись из виду, и тогда я вернулся на землю, и мне снова стало плохо. Но на этот раз я почувствовал себя гораздо хуже. Мэри Элизабет и все остальные плакали и спросили меня, не хочу ли я, к примеру, пойти в «Большой парень». Я ответил:

— Нет. Спасибо. Я должен пойти домой.

— Ты в порядке, Чарли? — спросила Мэри Элизабет. Думаю, я выглядел совсем плохо, потому что все напряглись.

— В порядке. Я просто устал, — соврал я. Сел в папину машину и уехал оттуда. И я слышал музыку по радио, хотя радио не было включено. И когда я подъехал к дому, думаю, я забыл заглушить мотор. Я просто направился к дивану в гостиной, где стоял телевизор. И смотрел передачи, хотя телевизор не был включён.

Я не знаю, что со мной случилось. Словно всё, что я могу делать, чтобы не развалится, — это продолжать писать этот бред. Сэм уехала. И Патрика не будет несколько дней. И я не могу поговорить ни с Мэри Элизабет, ни с кем-то другим, ни с братом, ни с остальными родными. Кроме, возможно, тёти Хелен. Но её больше нет. И даже если бы она была с нами, не думаю, что я бы стал с ней разговаривать. Потому что я начинаю чувствовать, что мой сон о ней был правдой. И вопросы моего психиатра перестают казаться странными.

Я не знаю, что мне теперь делать. Я знаю, что у других людей есть проблемы похуже. Да, знаю, но в любом случае это большой удар, и я не могу перестать думать, что маленький мальчик, который ест с мамой картошку фри, однажды вырастет и ударит мою сестру. Я хотел бы не думать об этом. Я чувствую, что снова начинаю слишком много думать, и мысли в моей голове смешиваются, превращаясь в сплошной транс, и это нескоро пройдёт. Он стоит перед моими глазами и даёт пощёчину моей сестре, и он не останавливается, а я хочу, чтобы он остановился, потому что на самом деле он не имеет этого в виду, но он меня не слушает, а я не знаю, что делать.

Мне жаль, но я должен закончить это письмо прямо сейчас.

Но сначала я хочу поблагодарить тебя, потому что ты — один из тех немногих, кто слушает и понимает, и не пытается переспать с малознакомой девушкой на вечеринке, хотя имеет такую возможность. Я говорю совершенно серьёзно, и мне жаль, что я выместил на тебе всё это, когда ты даже не знаешь, кто я такой, и мы никогда не встречались лично, и я не могу сказать тебе, кто я, потому что обещал сохранить все эти маленькие секреты. Я просто не хочу, чтобы ты подумал, будто я наугад взял твой адрес из телефонной книги. Если ты так подумаешь, это убьёт меня. Поэтому, пожалуйста, поверь мне, что когда я однажды зашёл в класс, ужасно подавленный после смерти Майкла, я увидел девушку, которая не заметила меня и продолжила рассказывать о тебе своим подругам. И пусть даже я не знаю тебя, но чувствую, что знаю, потому что ты показался мне на самом деле хорошим человеком. Человеком, который был бы не против получать письма от подростка. Человеком, который понимает, что это намного лучше личного дневника, потому что это общение, а дневник может быть обнаружен. Я не хочу, чтобы ты беспокоился обо мне, или пытался встретиться со мной, или как-то ещё терял время. Мне и так жаль, что я отнял его у тебя, потому что ты действительно много значишь для меня, и я надеюсь, что у тебя очень хорошая жизнь, потому что правда считаю, что ты этого заслужил. Правда считаю. Надеюсь, что так оно и есть. Тогда ладно. Прощай.


С любовью, Чарли.


ЭПИЛОГ

Дорогой друг,


Последние два месяца я провёл в больнице. Меня выписали вчера. Доктор сказал, что мои родители нашли меня сидящим на диване в гостиной. Я был совершенно голый и смотрел выключенный телевизор. Они сказали, что я молчал и не пытался объясниться. Отец даже шлёпнул меня, чтобы привести в чувство, а ведь он, как я уже говорил, никогда не бьёт нас. Но это не сработало. Так что они отвезли меня в больницу, в которой я уже лежал в семилетнем возрасте после смерти тёти Хелен. Они сказали, что я ничего не говорил и первую неделю никого не узнавал. Даже Патрика, который, думаю, всё это время меня навещал. Страшно подумать.

Всё, что я помню, — это как бросил письмо в почтовый ящик. Следующим моментом идёт тот, где я сижу в кабинете у доктора. И вспоминаю тётю Хелен. И плачу. И доктор, очень милая женщина, задаёт мне вопросы. На которые я отвечаю.

Я, правда, совсем не хочу рассказывать об этих вопросах и ответах. Но я вроде как понял, что всё то, что приснилось мне о тёте Хелен, было правдой. А через некоторое время я понял, что это происходило каждую субботу, когда мы смотрели телевизор.

Первые недели в больнице были очень тяжёлыми.

Самым тяжёлым было сидеть в кабинете врача, пока она рассказывала моим маме и папе, в чём дело. Я никогда не видел, чтобы моя мама плакала так сильно. И мой отец выглядел таким рассерженным. Потому что они ни о чём не подозревали, в то время как это происходило.

Но с тех пор доктор помогла мне разобраться во многих вещах. О тёте Хелен. О моей семье. О друзьях. Обо мне самом. Это происходило в несколько этапов, и на протяжении всех них она показала себя великолепным специалистом.

Больше всего мне помогло то, что меня могли навещать. Вся моя семья, включая брата и сестру, постоянно навещала меня, пока брат не вернулся в колледж, чтобы играть в футбол.

После этого родные стали приходить без брата, который присылал мне открытки. В последней из них он даже сказал, что прочитал моё эссе по «Уолдену», и оно ему очень понравилось, что обрадовало меня. Так же, как когда я впервые увиделся с Патриком. Самое классное в Патрике — то, что он не меняется, даже когда ты лежишь в больнице. Вместо вопросов о твоём тяжёлом состоянии он травит анекдоты, чтобы ты почувствовал себя лучше. Он даже принёс мне письмо от Сэм, она говорит, что возвращается в конце августа, и если к тому времени мне станет лучше, они с Патриком прокатят меня через тоннель. И в этот раз я могу встать в кузов пикапа, если захочу. Подобные вещи помогли мне больше всего остального.

Дни, когда я получал письма, тоже были хорошими. Дедушка прислал очень милое письмо. Как и двоюродная бабушка. Как и родная бабушка, и двоюродный дедушка Фил. Тётя Ребекка даже отправила мне цветы с открыткой, в которой подписались все мои двоюродные братья и сёстры из Огайо. Было приятно знать, что они переживают за меня, но ещё приятнее было, когда Патрик пришёл вместе с Мэри Элизабет, Элис и Бобом. И с Питером и Крейгом. Я думаю, что они снова друзья. Я рад за них. Также я был очень рад, что говорила в основном Мэри Элизабет. Потому что это сделало всё вокруг почти нормальным. Мэри Элизабет даже задержалась немного дольше остальных. Я был так счастлив, получив шанс поговорить с ней наедине, прежде чем она уедет в Беркли. Ещё я был очень рад, когда две недели назад ко мне пришёл Билл со своей девушкой. Они собираются пожениться в этом ноябре и хотят, чтобы я был на их свадьбе. Это приятно, когда у тебя есть что-то, чего можно с нетерпением ждать.

Я впервые почувствовал, что всё налаживается, когда сестра с братом остались со мной, после того как родители уехали. Это случилось в июле. Они много расспрашивали меня о тёте Хелен, наверное потому, что с ними ничего подобного не происходило. И брат был очень опечален. А сестра разозлилась. Именно в этот момент всё обрело ясность, потому что после случившегося больше некого было ненавидеть.

Я хочу сказать, что посмотрел на своих брата и сестру и подумал, что однажды они станут дядей и тётей, как и я стану дядей. Так же, как наша мама и тётя Хелен были сёстрами.

И мы могли бы сидеть, и удивляться, и волноваться друг о друге, и винить множество людей в том, что они сделали, или чего не сделали, или о чём они даже не подозревают. Я не знаю. Я думаю, всегда кто-то виноват. Возможно, если бы мой дед не избил тогда маму, она не была бы такой тихой. И, возможно, она не вышла бы замуж за моего папу, если бы этого не случилось. И, возможно, я бы никогда не родился. Но я очень рад, что родился, так что я даже не знаю, что сказать, тем более мама выглядит довольной своей жизнью, и я не представляю, чего ещё можно хотеть.

Если бы я обвинил тётю Хелен, то обвинил бы и её отца, который избил её, и друга семьи, который развлекался с ней, когда она была маленькой. И Бога, который не остановил эти и другие вещи, куда более ужасные. И я делал это какое-то время, пока не понял, что больше не могу. Потому что это ни к чему не приводило. Потому что это было лишено смысла.

Я являюсь тем, кем являюсь, не из-за того, что вспоминал и видел тётю Хелен во сне. Вот что я выяснил, когда всё успокоилось. И, я думаю, очень важно знать это. Это делает вещи ясными и цельными. И мне необходимо помнить об этом. Как в той истории о двух братьях, чей отец был алкоголиком, которую мне рассказала моя доктор. Один брат вырос успешным плотником и никогда не пил. Другой брат закончил тем, что пил так же страшно, как и отец. Когда первого брата спросили, почему он не пьёт, он ответил, что после всего того, что алкоголь сделал с отцом на его глазах, он даже не смог бы заставить себя попробовать. Когда второго брата спросили об обратном, он ответил, что научился пить, кажется, уже на отцовских коленях. Так что, я думаю, мы являемся теми, кем являемся, по множеству причин. И, возможно, мы никогда не узнаем многих из них. Но даже если у нас нет возможности выбирать, откуда начинать свой путь, мы можем выбрать, где его закончить. Мы можем сделать многое. Мы можем попытаться стать счастливыми.

Думаю, что если у меня однажды появятся дети, и что-то расстроит их, я не стану рассказывать им о голодающих в Китае или о чём-то таком, потому что это никак не повлияет на тот факт, что им плохо. Если кто-то страдает больше, чем ты, это ничего не меняет, и ты всё так же имеешь то, что имеешь. Хорошее и плохое. Например, вот что сказала моя сестра, пока я лежал в больнице. Она сказала, что действительно волнуется о начале учёбы в колледже, и, учитывая то, что произошло со мной, она чувствует себя совсем глупо. Я не понимаю, почему она чувствует себя глупо. Я тоже волновался. Не думаю, что для меня всё случившееся оказалось проще или сложнее, чем для неё. Просто это было иначе. Может быть, и хорошо думать обо всём в перспективе, но иногда мне кажется, что единственная возможная перспектива — просто быть здесь, в этот момент. Как говорит Сэм. Потому что это нормально — чувствовать. И быть самим собой.

Вчера, когда меня выписали, мама отвезла меня домой. Это было во второй половине дня, и она спросила, голоден ли я. Я сказал, что да. Тогда она спросила, чего бы мне хотелось, и я ответил, что хочу поехать в Макдональдс, как мы делали раньше, когда я был маленьким, и заболевал, и не ходил в школу. И мы отправились туда.

Так хорошо было сидеть с мамой и есть картошку фри. А потом ужинать вечером со своей семьёй и чувствовать, что всё стало таким, как обычно. Это было прекрасно. Жизнь продолжается. Мы не разговаривали ни о чём грустном или тяжёлом. Мы просто были вместе. И этого было достаточно.

Сегодня мой отец пошёл на работу. А мама взяла нас с сестрой по магазинам, чтобы купить последние вещи для сестры, ведь через несколько дней она уезжает в колледж. Вернувшись, я позвонил Патрику, потому что он сказал, что Сэм к этому времени уже будет дома. Трубку взяла Сэм. Так здорово было снова услышать её голос.

Чуть позже они приехали на пикапе Сэм. И мы пошли в «Большой парень», как всегда. Сэм рассказала нам о своей жизни в колледже, что было очень волнующе. А я рассказал ей о своей жизни в больнице, что волнующим совсем не было. И Патрик постоянно шутил, чтобы все оставались самими собой. Выйдя из закусочной, мы сели в пикап Сэм и, как она и обещала, поехали к тоннелю.

Где-то за полмили до тоннеля Сэм остановила машину, и я забрался в кузов. Патрик включил радио очень громко, чтобы мне было слышно, и, приближаясь к тоннелю, я слушал музыку и думал обо всём, что люди говорили мне за последний год. Я подумал о том, как Билл сказал мне, что я особенный. И как сестра сказала, что любит меня. И мама тоже. И даже папа с братом, когда я был в больнице. Я подумал о том, как Патрик назвал меня своим другом. И о том, как Сэм сказала мне действовать. По-настоящему присутствовать здесь. И я подумал, как это здорово — иметь друзей и семью.

Когда мы въезжали в тоннель, я не стал поднимать руки, как будто лечу. Просто подставил лицо навстречу ветру. Я одновременно и плакал, и улыбался. Потому что чувствовал, как сильно люблю тётю Хелен за то, что она покупала мне два подарка. И как сильно я хотел, чтобы подарок маме на мой День рождения был особенным. И как хотел, чтобы мои сестра и брат, и Сэм, и Патрик, и все остальные были счастливы.

Но в основном я плакал, потому что как никогда чётко осознавал тот факт, что стою сейчас в этом тоннеле, и ветер обдувает моё лицо. Мне было всё равно, увижу ли я город. Я даже не думал об этом. Потому что я стоял в тоннеле. Я на самом деле был там. И этого было достаточно, чтобы почувствовать бесконечность.

Завтра начнётся мой второй учебный год в старшей школе. И, хочешь верь, хочешь нет, я совершенно не боюсь идти туда. Я не уверен, найдётся ли у меня время писать письма, потому что я буду слишком занят, «участвуя» в школьной жизни.

Так что если это письмо становится последним, пожалуйста, знай, что со мной всё хорошо, и даже если не сейчас, то станет совсем скоро.

Я буду верить, что у тебя тоже всё хорошо.


С любовью, Чарли.


Хорошо быть тихоней


КОНЕЦ

Примечания

1

«Новичок +15» (англ. «freshman fifteen») — образное выражение, популярное в США и Канаде, означает количество веса, накопленного за период первого учебного года; причиной резкого накопления веса считается частое употребление фаст-фуда из столовой, который богат жирами и углеводами.

2

Хо-хоб — армянское национальное блюдо.


home | my bookshelf | | Хорошо быть тихоней |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 647
Средний рейтинг 4.6 из 5



Оцените эту книгу