Book: Ностальгия



Ностальгия

Мюррей Бейл

Ностальгия

Маргарет

Сицилия — если только я когда-либо туда попаду — обладает двумя преимуществами: там природа человеческая предстает столь же своеобразной и столь же курьезной, как и природа растений и камней.

Стендаль

1

26 августа: странные ощущения! Наконец-то турбины стихли, металлический посвист умолк, вибрация в горизонтальной плоскости, втиснувшая их в кресла, словно могучая рука, сменилась ровным вертикальным нажимом и относительным безмолвием земли. Все сидели притихшие, вроде как пришибленные. Гул и тряска еще давали о себе знать — пройдет не один час, прежде чем ощущение позабудется. Пока же пассажиры смотрят в пространство скорее тупо, нежели осмысленно. Подперев подбородок ладонями.

А снаружи повсюду — бетон цвета брезента, в разводах горючего. Подползла канареечно-желтая автотележка — непристойно раскоряченная, под холщовым тентом. Местные занимались своими делами — этак вальяжно, без спешки. Водитель, с ног до головы в хаки, управлялся одной рукой.

Подбородки утыкались в ладони. Большинство членов группы уже летали международными рейсами, но странное ощущение не сглаживалось. Странным казался сам конечный результат. Там, снаружи, начинались окраины чужой страны, знакомой лишь по описаниям (опасениям?), фотографиям и контурам на карте. Столько всего предстоит увидеть; вот-вот, буквально сейчас. Однако ж схватывать первые впечатления пассажиры не могли — либо не хотели. Физически они были здесь — и смутно это сознавали, — но ощущения пространства-времени остались там, позади, в пункте отправления или, может быть, в какой-нибудь точке по пути следования; как знать — нагонят ли?

Полосы зеленого дерна и серого бетона, и вечные бархатницы: да там, снаружи, их несколько дюжин вьется!

Кремовый прямоугольник слева, и неизбежная серебристая крыша, и еще одна — изогнутая. Дальше — размытые пурпурные холмы, сплошные морщины да складки, точно кусок ткани уронили, и чуть выше — взрытые кучевые облака. День выдался ясный. Но фрагменты его — неподвижные, заурядные — расставлены подальше друг от друга. Своего рода мозаика, вот только побитые плитки разрознены. Очень скоро она превратится в медленно оживающую фреску, и контуры постепенно прояснятся, но что делать с нечеткими либо просто недостающими кусочками? Им взяться неоткуда. Несколько домашних любимцев — кошки, далматин какого-то плантатора да чья-то черепаха в хвостовой части самолета — размышляли примерно о том же.

Кэддоки, супружеская пара лет пятидесяти, сидели едва ли не позади всей группы. Дама перевела дух — не без труда, к слову сказать.

— Типичный, самый обыкновенный аэродром, — сообщила она мужу. — Не слишком большой. Вон там — несколько винтовых самолетов… ангар… люди — идут сюда; вроде местные… лиц не вижу… собака… еще одна.

— Собаки? — встрепенулся Кэддок, глядя прямо перед собой. — Собакам тут не место. Какой хоть породы-то?

Это были овчарки — носы что наждачная бумага, кожа сухая, изъеденная экземой (зудящие нарывы и язвы), сами блохастые, бегают не иначе как трусцой и по широкой дуге, будто лисы.

— Справа — бурая трава, — продолжала дама, не обращая на мужа внимания. — Зала ожидания не вижу. Ах нет, уже вижу…

Позади них доктор Филип Норт закрыл книгу. На протяжении полета он несколько раз поднимал взгляд, когда грузный и бледный Кэддок пробирался в туалет, благословляя касанием руки каждое из кресел, а порою — и чей-нибудь затылок. На Кэддоке были темные очки, рубашка с открытым широким воротом и черный костюм из тонкого полотна. Пристегнутые на манер нагрудного патронташа фотокамера «Пентакс» и упаковка с запасными 75-миллиметровыми линзами наводили на мысль о каком-то сверхнавороченном пеленгаторе — этакий магический глаз! Фотоаппарат был упакован в черный кожаный чехол на кнопке, под стать Кэддоковым наручным часам — и глазам. В клиновидном вырезе рубашки кустились седые волосы, а вот макушка облысела.

Долгий перелет проходил по большей части над водой. Если не считать вылазок Кэддока, Норт поднял взгляд едва ли не один-единственный раз — когда внизу вновь показалась земля. Он следил за тропами на водопой — эти завораживающие каракули, прочерченные зверьем, а порою встречалась и прямая желтая дорога, и все — часть земной коры с ее размытыми руслами, протяженными разломами, обнажениями породы и рудными жилами — этими древними как мир декларациями. Округу испещрили заросли терновника: что угри на желтушном лице. Норт опознал вулкан Лонгонот — этот стародавний нарыв на теле земли: тень самолета скользнула по склону и провалилась в чернильно-черный колодец кратера. Норт отрешенно дожидался, чтобы тень вынырнула обратно, — даже забеспокоился немного. Вынырнула, никуда не делась.

Теперь миссис Кэддок приветливо заулыбалась Норту.

— Вроде на месте — тьфу-тьфу-тьфу! — своеобразно представилась она.

Остальные тоже вставали, неспешно осматривались, глядели беззаботно и предвкушающе.

— Нет-нет, с ним все в порядке, — заверила миссис Кэддок, когда Норт предложил свою помощь. — Леон, пойдем-ка выбираться!

Внизу, на летном поле, было холоднее, нежели обещали ясное небо и ландшафт. Ветер аэродромов, неизбежный, вездесущий, когтил лица; пары керосина словно бы исходили от далеких искусственных деревьев. Громко шелестя юбками и брюками, группа зашагала к терминалу — примерно в той же конфигурации, в какой занимала места в салоне самолета, даже проход между креслами неведомо как сохранился. Кэддоки и доктор Филип Норт шли «в хвосте».

Здешний аэропорт, как и любой другой, оставался нейтральной территорией. Лишь уже выйдя за ворота и направляясь к столице, новоприбывшие понемногу ожили. Британского производства автобус был снабжен раздвижными окнами и невероятно длинным рычагом переключения передач. Дорогу по обе стороны обрамляли типично аэропортовские деревья, устойчивые к любым ветрам и явно посаженные не так давно; потом дорога резко свернула налево, и чужая страна открылась как на ладони — смотрите, оценивайте! Казалось, отдернули занавес: на экране идет какой-то зарубежный фильм, а они въезжают прямиком в декорации. А те сопротивляться и не думают. В земле возились женщины: при виде автобуса они даже не распрямились. Время от времени мимо проносились машины — послевоенные английские легковушки с кузовом типа седан, битком набитые представителями всех трех поколений. Пассажиры автобуса вертелись на месте, приникали к окнам, ерзали туда-сюда, лишь бы ничего не упустить.

Сидящий впереди юноша взял на себя роль наблюдателя.

— Смотрите-ка, баобаб — вон он, вон!

И не ошибся.

— Их еще называют «Друг путешественника», — сообщил кто-то. — У нас на севере их пруд пруди.

Десятки обрюзглых баобабов тут и там: ишь раздулись, того и гляди лопнут — ни дать ни взять гигантские ананасы.

— А вот и старушка мимоза. Надо же! Никогда бы не подумал…

— Точно, она; глядите-ка!

Позади автобуса какой-то местный старикан сверзился с велосипеда — никто и ухом не повел.

— Акация, — возвестили впереди. Всегда найдется кто-то, знающий, как и что называется.

Acacia melanoxylon. То есть акация чернодревесная. Для Леона Кэддока ландшафт сей же миг заиграл яркими красками, ощетинился восклицаниями — чтобы расслышать пояснения жены (ее звали Гвен), ему пришлось наклониться совсем близко.

Баобаб (Adansonia digitata, адансония пальчиковая). Мимоза. А затем впередсмотрящий подался вперед и забормотал что-то себе под нос, быстро-быстро заморгал — и только тогда стремительно развернулся и указал пальцем.

— Эвкалипты!

И правда: у поворота дороги красовался роскошный экземпляр — прямо как в Рапалло! — облезший ствол и привычная груда мусора у корней.

— А мы вообще из дома-то уезжали? — брякнул какой-то остряк. — Уважаемые пассажиры, проверьте ваши билеты!

Пришлось посмеяться.

Вдалеке возникли и другие: одинокие стригальные машины, точно старинные парусники, а на травянистых склонах «пасутся» купы эвкалиптов.

— Эвкалипт шаровидный, — сказал кто-то, и в ответ раздался дружный гогот. Но человек не шутил. Это был Кэддок. Он повторил то же самое, громче: — Eucalyptus globulus.

Казалось, они в родной стране, а все эти фрагменты с эвкалиптами, на краткое мгновение оправленные в медленно сдвигающуюся рамку окна, — точно традиционная картина маслом. И краски ровно те же: бурые, выжженные; и трава цвета мякины. О, этот желто-серый реализм! Того и гляди раздастся крик вороны или какаду, но нет.

Впереди дорогу пересекла задрапированная в охряные одежды фигура — человек не то шел, не то плыл в окружении стада; коровы — грязные, неряшливые, с доисторическим отвисшим горлом — на первый взгляд бесцельно бродили туда-сюда, поднимая пыль. Незнакомец прошествовал в каких-то нескольких ярдах от громоздкого автобуса — но словно его не заметил: направился себе дальше, в каменистую пустыню. Голова его была наполовину выбрита, лицо раскрашено глиной, на лбу поблескивали украшения. Шел он, подстраиваясь к позвякивающему дрейфованию стада. Возможно, тем самым поступь его обретала исконное величие. Пассажиры примолкли и развернулись в креслах. Женщины вздохнули.

Теперь замечены были и другие подробности.

Древняя то была земля, непростая. Куда более неоднозначная, нежели казалось прежде. Здесь рос терновник, здесь колыхались океаны чужеродной травы, и семена разлетались, точно водяные брызги, и тут и там торчал соломенный конус хижины, отведенной под склад. А это что еще за дерево такое — крона размытая, по форме — равнобедренный треугольник со срезанной верхушкой, такого они в жизни не видели, а здесь на каждом шагу попадается? (Acacia Senegal, то есть акация сенегальская.) Постепенно эвкалипты стали казаться неуместными. Они ж сюда наверняка пересажены искусственно: некая часть их собственного прошлого, их родины — по этой самой причине про них стоит упомянуть на открытках. При въезде в столицу улицы мало-помалу заполнились проржавевшими велосипедами, этими стрекочущими механическими насекомыми, а еще старыми мотоциклами, тоже британского производства, многие с колясками. «Велосетты», и «ариэли», и даже случайный «пантер», и серебристые мотороллеры, и шипящие автобусы — все они сигналили, разгоняя пешеходов. Город был беспорядочный, с низкой застройкой. Отель путешественников располагался в самом высоком из зданий — есть чем гордиться.


Дуг «Хэлло» Каткарт плавал туда-сюда, отрабатывая свой собственный вариант брасса; голова его, как метроном, то появлялась над водой, то исчезала, словно он переступал с пружины на пружину.

Куда больше децибел исходило от его жены, коренастой и принципиальной. Разлегшись в шезлонге, она смачным шлепком втирала в бедра косметическое масло — ляжки так и ходили ходуном.

Ненароком напрашивалась на сравнение Луиза Хофманн — стройная, спортивная, лет под сорок. Она поглядела на солнце, задорно склонив голову на плечо, и объявила, что купаться не полезет. Ее муж сидел рядом: читал свежий номер «Тайм» и то и дело поглядывал на воду. Вокруг стояли плетеные столики, официанты в белых пиджаках сновали с разноцветными напитками.

С одной стороны зону бассейна защищало от стихий здание отеля L-образной формы, а с двух других — мощная терновая изгородь и бетонная стена. К стене прилепилась беседка, переделанная под вольер; внутри порхали крохотные черно-белые пташки, но никто так и не подошел рассмотреть их поближе — даже Филип Норт. Из-за стены доносились крики слепцов и торговцев фруктами.

Каткарт выбрался — или, скорее, выполз — из воды и, красноглазый, принялся потрошить сумку «Квантас» в поисках полотенца. Нашел солнцезащитные очки и рухнул в шезлонг рядом с женой. Сколько дорожек он проплыл? Никак не меньше семи.

— Девять дорожек отмахал, дорогая.

Бэмс! Бац! Тоже мне, двойной кувырок в воздухе, тоже мне, прыжок согнувшись: доска трамплина вибрирует, как камертон, — любому на нервы подействует!

И кто это так развлекается? Да вон, выпендрежник в гавайских шортах!

На лужайку мелкой трусцой выбежала Шейла Стэндиш, одной рукой прикрывая глаза, — и разом расслабилась, узнав согруппников. На это ей потребовалась секунда-другая. Удивительно, как меняются люди, избавившись от одежды. Уж таковы мужчины: им ничего не стоит разгуливать в одних трусах по комнате, а здесь как-то неуютно себя чувствуешь. Наверху у Шейлы был припасен цветастый купальник, цельный, на косточках. Она прихватила его с собой как всегда — на всякий случай. Шейла знала: чем дольше она его не надевает, тем труднее будет заставить себя впоследствии. Сюда она взяла кофту и несколько открыток — надписать между делом. Устроилась Шейла рядом с Каткартами.

В тени беседки кто-то шумно плюхнулся в шезлонг рядом с Филипом Нортом. Тот самый ныряльщик в шортах, изукрашенных тропическими цветами. Вообще-то Норт хотел пойти, так сказать, осмотреться, ну и оделся соответственно: в рубашку-апаш, хлопчатобумажные брюки и сандалии, — но долгий перелет, а возможно, что и события, ему предшествовавшие, утомили его до крайности.

— Как жизнь? Я — Гэрри Атлас.

Доктор Норт пожал протянутую мокрую руку.

— Вот она, жизнь, э? — возгласил Атлас, оглядываясь по сторонам. — Собственно, ничего больше и не надо. Так?

Прозрачные капли переливались и искрились на его груди под лучами солнца, сливались воедино и тоненькой струйкой стекали между ног. Губы посинели, купальщика била легкая дрожь. На запястье — здоровенные серебряные часы с пижонским черным циферблатом; под стеклом постепенно сгущалось крохотное белое облачко. Норт сочувственно покачал головой. Заметил он и другие свидетельства демонстративного равнодушия к воде. Похоже, равнодушие это нарочитое; возможно, что и просто позерство. На одном из пальцев поблескивало серебряное кольцо; под влажную резинку трусов парень затолкал пачку сигарет и коробок спичек! Норт заулыбался и едва сдержал смех.

— Чего читаем? — перегнулся к нему Гэрри.

Норт с улыбкой наблюдал, как тот схватил книгу мокрыми руками.

— Блин! — буркнул Гэрри, переворачивая страницы. Годдард «Метод подъема на экстремальную высоту». Издание 1919 года. — Не читал, — сообщил он, оглядываясь на бассейн. — Это ты на борту почитывал небось?

— Ну да, легкое чтиво в дорогу, — кивнул Норт, отшучиваясь.

Но Атлас книгой не заинтересовался. Он наклонился поближе и, почти не размыкая губ, прошептал:

— Слушай, если тут соскучишься, перебирайся к нам. У нас свободный шезлонг есть. С бабами познакомишься. Их тут целых три.

Седобородый доктор Норт устало улыбнулся.

— Ну ладно, вру, — поправился Гэрри, прижав руку к сердцу и глядя вверх, на небо. — Всего лишь две с половиной. И все — те еще стервы. Ну да какого черта?

Если наклониться вперед, уши и шея наливаются краской. А на лбу проступают извивы кишечника. Глядя на молодое адамово яблочко, на шею породистого скакуна, Норт видел лишь потрясающе ровный загар, оттенок которого никак не зависел от кровяного давления: воплощение солнечной энергии, солярного мифа. На тыльной стороне руки бурно ветвились вены — так же, как и на шее. В дыхании ощущался привкус табака (сигареты без фильтра).

— Ты местное пойло уже попробовал?

Но не успел Норт ответить («Нет»), как Атлас внезапно вскочил на ноги.

— Прыгай! — завопил он. — Ну же!

Ухмыляясь до ушей и энергично кивая, он изобразил, будто хищно подкрадывается к девушке на трамплине.

— Извиняй, — бросил он Норту. Сел, покачал головой. — Вот вам пожалуйста. Пикантная штучка! — Девушка уселась на край трамплина, развернувшись к ним спиной. — Видал, как у нее сиська из лифа вываливается?

— Нет, — отозвался Норт.

И тут же пожалел о сказанном. Тема его не занимала.

— Одна только, не обе сразу, — объяснил Атлас. — У нее топ съехал на сторону. Фью-у! У меня просто глаза на лоб вылезли. Кле-о-во! Звать ее Сашей. Саша кто-то-там. При ней тут подруга — актриса, извольте любить и жаловать! А я-то думал, это мамаша!

Теперь воду рассекал только один, последний пловец. Не сразу удалось рассмотреть, кто это: Хофманн, Кеннет Хофманн, только без очков. Да еще австралийский кроль изменил его до неузнаваемости. При этом стиле рот на вдохе регулярно подергивается в сторону, так что пловец изрядно смахивает на сержанта, что окликает марширующих позади бойцов. Его жена, точно под наркозом, по-прежнему лежала лицом к солнцу, растянув губы чуть в сторону (под стать плавающему супругу).

Появился, шаркая ногами и опираясь на жену, Кэддок. Тут и там разговоры оборвались на полуслове; кое-кто понизил голос. Свободную руку он слегка вытянул вперед; на черном костюме осела пыль. Эти двое побывали снаружи. Проходя мимо, миссис Кэддок чуть поклонилась Норту и улыбнулась — ну и мощные же зубки! Костюм Кэддока был застегнут наглухо, одна рука «ковшиком» прикрывала фотокамеру. Рядом с прозрачным голубым бассейном он смотрелся абсолютно неуместно.



Опять бэмс-бац!.. Гэрри Атлас продемонстрировал миру, как надо нырять. Большинство подняли глаза, чисто рефлекторно. И уж разумеется, он приковал к себе все взгляды, пробыв под водой непомерно долго, и наконец выпрямился, пошатываясь, на мелководье, отдышался, отфыркался, шумно высморкался.

В разгар пресловутых событий Шейла Стэндиш успела надеть кофту и надписать одну-единственную открытку. Дуг рявкнул: «Хэлло!» — и коротко откомментировал климат, обменный курс, с которым уже познакомился в отеле, и свой прошлогодний отпуск — когда он объехал всю Тасманию в передвижном доме на колесах. С нынешним путешествием (Дуг называл его «Большим выездом»), разумеется, тот тур и в сравнение не шел.

Что такое? Луиза Хофманн села прямо, опершись на локти. Все прочие глаза тоже обратились к стеклянной двери.

Незнакомец в ярко-синем костюме, с серебристым микрофоном в руке, переступил порог, громко выкрикивая распоряжения через плечо на языке, понятном только Филипу Норту. И вдруг резко затормозил.

— Merde! Allons![1]

Провод от микрофона, хоть и тоненький, застрял под дверью. Кто-то из официантов — теперь все они толпились в проходе — метнулся вперед и высвободил провод. Следом четверо юнцов, каждый — с аккуратненькими черными усиками, внесли по частям оборудование, в том числе и тяжелое. Один тащил на плече телекамеру и волочил за собою кабели. Рыжая девица в шелковой юбочке и явно не обремененная лифчиком, держала в руках планшет-блокнот. Гэрри Атлас собрался было блеснуть очередным прыжком с трамплина, но передумал.

Впервые Хофманн пробормотал что-то на ухо жене. Оба сели прямо, не сводя глаз с двери.

Рыжеволосая девица держалась заносчиво. Повернулась спиной к присутствующим, в то время как мужчина в синем костюме прошествовал к краю бассейна. От всех глаз не укрылось, как неестественно безупречен его розовый цвет лица, как красиво зачесаны волосы. Съемочная группа потащилась за ним. У хромированной лесенки он остановился спиной к кинокамере, несколько раз провел языком по зубам, надел подсвеченные розовым очки. О-ля-ля! Кинокамера подмигнула красным огоньком.

— Раймон Кантерель. Antenne Deux, en extérieur,[2] — проговорил он настойчиво, едва ли не встревоженно.

Его пространная трепотня нарастала и опадала среди столов и шезлонгов — сентенцией без конца и начата. Пунктуация состояла главным образом из визуальных эффектов: ритмичного пожимания плечами вперемежку с пониканием головы и удивленным вскидыванием глаз, — так уличный музыкант одновременно играет на барабанах, тарелках, колокольчиках и губной гармонике. Ведущий демонстрировал широкий спектр отработанных движений бровями и хмурых взглядов, а руки между тем выписывали в воздухе размашистые арабески и цифры. Изредка удавалось разобрать и слова: «Economie… Брииетанская империя… capitalisme… cuisine… Mélancolie… éléphants… le благородный sauvage…»[3]

Одним ловким движением Кантерель внезапно предстал перед ближайшим гнездом шезлонгов.

— Про-сти-те, — улыбнулся он. — Каковы ваши impressions d'Afrique?[4]

Бедняжка Шейла! Она словно в камень обратилась. Ее серые глаза, и без того огромные, расширились еще больше при взгляде на микрофон.

— Прошу прощения? — проговорил Дуг Каткарт, выступая вперед. Проговорил чуть повышенным тоном.

Жена его, впрочем, все прекрасно поняла.

— Мы только что приехали, — решительно сообщила она им — или, скорее, кинокамере справа от оператора. И пару раз поддернула юбочку купальника.

Но француза такой ответ не удовлетворил.

— Первые впечатления, ну разве они не интересны? Интересны, хотя и немного пугают, так? — Обернувшись к кинокамере, он закатил глаза: — A, ces Anglo-Saxons![5]

— Интересны! О да! — закивала Шейла.

— Нас предостерегали, чтоб мы тут не заказывали напитков со льдом, — гнусаво сообщил Катхарт.

— Да-да, это как-то негигиенично, — подхватила его жена. — Но вообще-то мы только что приехали.

Люди… они здесь пахнут, едва не ляпнула она. В смысле, по-другому. И неразговорчивые такие. Просто пялятся на нас во все глаза — или оглядываются. Впрочем, это же отпуск, все так интересно! Мы — в отпуске.

Съемочная группа переместилась дальше.

Ох нет, только не к Кэддоку! Киношники обступили его тесным кольцом с другой стороны от бассейна; все покосились в ту сторону.

— Мой муж слеп, — объяснила миссис Кэддок.

Киношники прямо-таки рассыпались в извинениях! Но тут вмешался сам Кэддок:

— Интересная страна. Терновник, звериные тропы. Высоченные животные, такие как жирафы. Живописные темнокожие. Женщины в ярких одеждах — ткани выкрашены ягодным соком, я полагаю. Детишки бегают нагишом. Африка… Всегда мечтал побывать в Африке. Экспедиция Ливингстона, помните? Масаи — очень гордый народ. Бертон и Спик. Я уже отснял… дайте-ка подумать… целый ряд объектов. Я пользуюсь «Ektachrome X», — он постучал по футляру, — «ASA Speed 64». Ни на что бы ее не променял.

Рассуждая об Африке, Кэддок глядел прямо перед собой и обильно потел. Светящийся глазок кинокамеры давно переместился дальше — ценную пленку следовало экономить, — но ведущий в синем стоял где стоял, не опуская микрофона, — un diplomatiste.[6]

Гэрри Атлас, который увязался следом за киношниками, остановился рядом с рыжей девицей и, с ног до головы мокрый, обратился к ней. Этот нехитрый метод обычно давал ему повод для шуточки-другой. Но девица отвернулась; вот стервозная сука, ишь ты, и сигарету сразу в зубы!

Киношники между тем взялись за Сашу с подругой. Гэрри засвистел какой-то мотивчик.

Вайолет Хоппер, не так давно ставшая «миссис», играет главным образом эпизодические роли — дальняя родственница, чья-нибудь стареющая сестрица в платье по эпохе. Ибсен? Троллоп? Ее проблема явно заключалась в том, что выглянуть из-за маски холодной невозмутимости ей удавалось лишь изредка — даже в ходе интервью. Она вздернула подбородок, запрокинула голову — и заговорила. Что до Саши, та, пока подруга отвечала на вопросы, могла разве что поддергивать топ да заливаться смехом. Нет, от Саши помощи не дождешься. Бедняжка просто изнемогала. Даже Норт не сдержал улыбки. Тут и рыжеволосая девица а-ля «Рив Гош»[7] возражать бы не стала. А на заднем плане Гэрри Атлас, усугубляя ситуацию, встал на голову, якобы поддерживая землю, и шевелил ногами всякий раз, как Саша поднимала взгляд. Все только рты пооткрывали; тут и там раздавались взрывы смеха.

— Африка? — ответствовал высокий широкоплечий мужчина в немнущемся костюме. — У Африки сегодня есть все шансы на успех. Здоровый, приятный климат. Питание ничего себе, ежели приглядеться. Трудовые и природные ресурсы. По мне, так у Африки — чертовски завидное будущее.

— А он вообще с нами? — шепотом поинтересовалась Луиза. Ее муж, Кен, похвалялся отменной памятью на лица.

— Он с нашего самолета? — спросил еще кто-то.

— Не помню, чтоб я его видел, — отозвался Кен Хофманн. И улыбнулся: — Да только среди нас ему самое место.

— Австралийский акцент — это наше все, — громко возвестил Дуг, одобрительно кивая парню. Тот поднял вверх большие пальцы.

Только представьте себе — нас по телевизору покажут! Шейла, например, была в восторге. С путешествиями оно всегда так: сплошные неожиданности. А доказательство — вот, у нее на коленях. Она имела полное право сказать, что «до сих пор» у нее ни минутки свободной не было «даже открытку надписать».

«Народ в нашей группе подобрался интересный и довольно милый», — быстро начала она. Потом заметила, что большинство поднимаются с мест и уходят в отель; а когда общему примеру последовали и Каткарты (Дуг сонно позевывал), она решила собрать открытки и закончить с этим делом в номере.


Три стола сдвинули вместе и закамуфлировали широким куском ткани, смахивающим скорее на переливчатое одеяло, нежели на скатерть как таковую; но вдали от родины, в незнакомой столовой даже трапеза, накрытая на неустойчивой поверхности, казалась приключением. К обеду все переоделись. Мужчины явились причесанные, в узорчатых пиджаках и хлопчатобумажных брюках, а Каткарт с Кеном Хофманном звонко пощелкивали каблуками белых ботинок. Женщины нарядились в парадные блузки и юбки — длинные юбки либо длинные платья, не забыли и шелковые ленты. Гвен Кэддок набросила на плечи шаль. В силу бог весть какой причины жены вступили в столовую, скрестив руки на груди и с весьма торжественным видом. Юбки да платья. Интересненько… Одна крепилась на бедрах. Юбка, в смысле. Должно быть, под собственным весом она так и норовила сползти вниз и весь день не давала хозяйке забыть о пресловутой части тела. Травяная юбка: в Африке-то! Покоится на бедрах — и шелестит беспрестанно. В конце концов снимается по частям, в два замедленных приема — женщина «вышагивает из юбки». Миссис Каткарт пришла в неброском платье в цветочек. Такое платье на бретельках снимается (в свой срок) через голову, резким движением локтей; несколько секунд слепоты — и все, готово. Платье Вайолет Хоппер представляло собой сплошные углы и прямые линии, устремленные к талии — тоненькой и хрупкой. Что до джинсовых брюк на Саше, они во всех подробностях очерчивали плавные округлости фигуры и другие отличия: все то, чему учат в натурном классе, — например, каким образом у женщины соприкасаются колени. В случае Вайолет Хоппер такое могло произойти разве что под платьем. Саша ворвалась в столовую вперед подруги, размахивая кожаной сумочкой.

На этой стадии туристы придерживались исходной разбивки на группы. Шейле нравилось сидеть с Каткартами. Со своего места она могла наблюдать за остальными и делать вид, что вливается в компанию. Гэрри Атлас намертво прилип к девицам. На другом конце стола Филип Норт, не задумываясь, занял место рядом с Кэддоками; Гвен кивнула в знак подтверждения. Хофманны уселись рядом; мистер Хофманн уже впился глазами в пятно на голой стене, выбивая пальцами барабанную дробь на зубах. Позади него на стене было изображено целое племя борцов, схватившихся врукопашную в небе над крохотным, но широко раскинувшемся городом в европейском стиле. Борцы с могучими ляжками и кофейного цвета кожей (ну разумеется!) щеголяли в меховых шубах. По всей видимости, творение сие принадлежало кисти прославленного местного художника-сюрреалиста. Та же картина была напечатана на обложке меню — во всем многоцветье; от падения дюжих здоровяков, казалось, вибрирует само меню.

Два стула остались пустыми и мало-помалу начинали раздражать присутствующих. Практически каждый бросал взгляд в их сторону — и вроде как смущался; кто-то хмурился и снова оглядывался, пытаясь вспомнить, кого не хватает. Иные нервно вертели в руках вилки. Снаружи совсем стемнело. Те, кто нетерпеливо ерзал на стульях, похоже, думали, что официанты явятся только тогда, когда вся группа будет в сборе, — путешественники они вечно изнывают от голода.

В столовую вбежал Джеральд Уайтхед, а с ним — человек помоложе, в старой армейской куртке американских ВВС (тропический вариант).

Они поспешно сели. Джеральд покаянно покивал соседям и, видя, что прочие взирают на него с интересом, опустил голову. Все, очевидно, решили, что эти двое — вместе, но тот, что помоложе, протянул руку и представился: Джеймс Борелли. Борелли! Итальянец? Вот и вилкой помахивает совершенно по-итальянски. Одновременно Джеральд принялся тыкать в переносицу указательным пальцем, поправляя очки. Шейла и миссис Каткарт заметили в его руке нечто странное: добавочный палец, на той стороне, что связана с рассудочной, нетворческой частью головного мозга.

Все быстро попривыкли к этой странности и привычке тыкать себя в переносицу (по семь-восемь раз в минуту) и переключились на Борелли. Едва за тридцать, а уже — при трости. Сейчас трость висела на спинке стула. Глаза у него симпатичные, проницательные такие. Обсуждая с Джеральдом, что они видели снаружи, он поймал на себе взгляд Луизы Хофманн — и улыбнулся ей открытой, неспешной улыбкой.

По всей видимости, Джеральд Уайтхед почувствовал, что на него смотрят. И тоже поднял глаза.

Гэрри Атлас тут же воспользовался шансом.

— Представляете, вы на экран не попали! А мы тут теперь все — звезды, — сказал он, обводя комнату взглядом, — верно?

— Да, к нам киношники приходили, — покивала миссис Каткарт со своего конца стола.

— Ага.

— Шестнадцатимиллиметровка, — пояснил Кэддок.

— Французское телевидение, — раздалось несколько голосов одновременно, и все выжидательно воззрились на Борелли.

— Мы-то сами так ничего небось и не увидим!

Джеральд Уайтхед сосредоточенно разглядывал собственные руки — что, впрочем, не мешало ему прислушиваться.

— У меня просто сердце оборвалось, — шепнула Шейла миссис К. — А вот вы — молодец. Все им рассказали в подробностях.

— На вашем месте я бы этого не пил, — предостерег Дуг.

— Дуг прав. — Миссис Каткарт повернулась к Борелли. — Понос прохватит.

— Пустяки. Жизнь не такая уж и длинная.

— Вы в путешествиях запором не страдаете? — поинтересовалась Шейла, наклоняясь вперед. — Я — да.

— Спасибо, шеф, — поблагодарил Дуг официанта. Начали наконец разносить тарелки.

— Обожаю французский язык, — щебетала Луиза Хофманн. — Так сидела бы и слушала — с утра до ночи!

— Да ты ж ни слова по-французски не понимаешь, — обернулся к ней муж.

Луиза собиралась было запротестовать, как вдруг в столовую ввалилась пресловутая съемочная группа и, громко переговариваясь, расселась за соседним длинным столом.

Просвещая Борелли, Гэрри Атлас ткнул указательным пальцем:

— А вот и они, киношники-то.

И больше о съемках речи не было.

— Не могу это есть. — Каткарт отодвинул тарелку. — Это что-то вроде ямса, да? А вы, народ, что скажете? — кинул он клич с одного конца стола до другого.

— Точно! — покивал Атлас с набитым ртом. — Говяжий бифштекс — наше все!.. Ну да ладно, пробьемся! Сами знаете, в чужой монастырь да со своим уставом…

— Я что угодно слопаю, — шепнула Саша, наклонившись к Вайолет. — Хоть лошадь, если на то пошло. Ух, до чего ж я голодная!

— Да ты вечно голодная, — отозвалась ее подруга, глядя в сторону.

— И пиво у них — чисто моча, — не унимался Гэрри. — Нашему в подметки не годится. Вы уже попробовали?

— Вы вегетарианец? — полюбопытствовала миссис Кэддок.

Норт кивнул.

— Мы тоже, — улыбнулась она.

Норт откашлялся.

— Да-да, такова наша диета — безвредные животные с замедленной реакцией.

— Никогда об этом не думала в таком свете. — Гвен снова блеснула зубами и обернулась к мужу: — Леон, ты слыхал?

Норт нахмурился. Вообще-то он имел в виду немного другое.

— Слоны, — подтвердил Кэддок, — съедают от восьмисот до тысячи фунтов травы в день. И весят при этом до семи с половиной тонн. Слоны африканские — и самки, и самцы — имеют бивни.

— До восьми с половиной тонн, — мягко поправил доктор Норт.

— А наши официанты босиком расхаживают, вы только гляньте! — возвестила миссис Каткарт. И поцокала языком.

А официанты, между прочим, понимали по-английски.

— Ох, боже ж ты мой! — растерянно вздохнула Шейла.

Она заказала чай, а ей принесли кофе. Шейла огляделась по сторонам — и решила выпить, что дали.

— Угадайте, что я видел?

Снова Гэрри Атлас с блиц-опросом: заговорщицки подался вперед, аж на шее вены вздулись.

— Угадайте, что я видел на самом конце трамплина? — Он по очереди оглядел всех и каждого. — Кто-то вырезал на доске — ножом или чем-то в этом роде: «Дон Фрезер». Прям так и написано! А в скобках: «Авст.».

— Австрия? — предположил Борелли.

— Это ж наша спортсменка! — закричал Каткарт со своего места.

— Точно! — кивнул Гэрри.

— Мы здесь не первые, — хихикнула Саша, наклонившись к Вайолет.

— С ней мало кто потягается, — подхватил Дуг. — Римскую Олимпиаду тысяча девятьсот шестидесятого года помните?

— Первая женщина, проплывшая стометровку меньше чем за шестьдесят секунд, — добавил Кэддок. — Вольным стилем.

Мимо стола прошел незнакомец, запомнившийся по бассейну, — однако остановиться не остановился. Просто просигналил большими пальцами — поприветствовал, стало быть.

Норт закурил небольшую сигару и глянул на часы.

В беседе возникло затишье: все внезапно осознали, где находятся — и как далеко забрались.

— А вы раньше за границей бывали?

Саша покачала головой.

— Нет, я в первый раз.

Прямо внизу мерцал бассейн, подсвеченный голландскими подводными лампами: ультрамариновая полоса, понижающаяся до холодной темноты в дальнем конце. Свечи и лампы в гостиной струили лучи, и в круговерти изменчивых отблесков водная гладь словно раскачивалась, а причудливо искривленный прямоугольник трамплина парил в невесомости. И доска, и кафель вокруг были по-прежнему испещрены лужицами. Чуть дальше окаймляющая лужайка тонула в тени и многозначности: черная, да не вполне — черная Рейнхардтовой[8] чернотой. Из окна столовой можно было видеть, как над стеной маячат гигантские силуэты — свидетельства новых построек — большого города и вспыхивают проблесковые маячки. Приглушенный шум снаружи окончательно стих: ни отдаленного шороха колес, ни даже гудка запоздалого автомобиля или велосипедного звонка. Час был поздний, но остекленная стена успешно корректировала помехи. Казалось, весь континент вдруг сделался необитаем.



— Что-то освещения маловато, — задумался Хофманн, складывая салфетку. Вечно он нарушал затянувшиеся паузы.

— Здесь вам Африка, — напомнил Уайтхед почти грубо, разглядывая дно чашки.


Музей ремесел; слою «МУЗЕЙ» написано как «МУЗЕ». Или, наверное, правильнее будет сказать: «ремесел, народного искусства и этнографии». Здешние жители славились своими плетеными корзинами и расписными тыквенными бутылями; а еще — травяными сумочками, налобными украшениями и т. д. Тканями — уже в меньшей степени.

Должно быть, многие другие группы, покончив с английским завтраком, успели прогуляться за три-четыре квартала до музея, ибо, хотя наши путешественники заполонили весь тротуар, переговариваясь, указывая друг другу на любопытные достопримечательности и то и дело задерживаясь, чтобы сделать снимок-другой, местные их не замечали: туземцы вообще предпочитали мостовую. Дуг Каткарт вооружился мощным биноклем и то и дело останавливался (его кривоногая жена послушно замедляла шаг), дабы рассмотреть во всех подробностях далекого велосипедиста или кормящую грудью женщину. Утро выдалось погожим и ясным. Если не считать шаркающей походки и особой манеры наклоняться к жене, прислушиваясь к ее словам, Кэддок ничем не выделялся среди прочих. Большинство тоже щеголяли в особых солнцезащитных очках. Группа свернула на площадь, увидела здание, и кто-то — собственно говоря, Джеральд Уайтхед — неодобрительно присвистнул.

Прямо перед ними, единовластно господствуя над площадью, воздвигся музей. Здание в палладианском стиле,[9] грандиозное по размаху, посягающее на честь и славу одного из недавних взлетов западной цивилизации. Тут тебе и серые ступени, и помпезные колонны, и галереи, и декоративные балкончики; а сама площадь на переднем плане низводилась до веранды, вогнутой на манер пьяццы в Сиене. Непосредственное соседство музея угнетало (или гнуло?): даже крыши ветхих лавчонок, обрамляющих площадь, расщепились снизу вверх. С левой, неширокой стороны притулились полуразрушенная больница и фабрика по производству корзин; там росли деревья, а из трещин пробивались травинки.

Словом, много чего было не так. Джеральд застыл на месте, скептически цокая языком.

1) Глядите-ка, эта якобы «веранда» на переднем плане — на самом деле не что иное, как «пыльный котел». Вымощенную кирпичом впадину заполонили сидящие на корточках аптекари и торговцы овощами; тощие туземцы впаривали покупателям афродизиаки (на свернутых одеялах — настоящая выставка!); с одной стороны — уличные мясники, целое сообщество; рядом точильщик с картины Малевича[10] одной ногой ритмично вращает громадный камень; тут же — ряды, по всей видимости, адептов медицины (судя по загадочным склянкам, порошкам и звериным шкурам); престарелый окулярист — изготовитель глазных протезов; сикхи и дрейфующие сомалийцы; неизбежные предсказатели — по меньшей мере десятка два! — под драными зонтиками; и тут же — парусиновые навесы, и акробат балансирует над гнусавым, монотонным речитативом уличных зазывал. Функция «пьяццы» благополучно позабыта.

2) Музей как таковой. Что-то у него не то с пропорциями. Неуклюжая громадина производила гнетущее впечатление. По недосмотру ли, или того ради, чтобы втиснуть здание в пределы площади, только получилось оно приземистым и пузатым. Старый добрый принцип «золотого сечения» либо непонят, либо проигнорирован. Архитекторам следовало бы расписываться на стенах зданий, как это принято в Аргентине.

А Джеральд все качал головой и бормотал что-то себе под нос. Интересно, а разделяет ли его праведный ужас хоть кто-нибудь?

3) На крыше с одной стороны прилеплен купол. Смотрится на диво неуместно. Да в придачу еще и розовый: этакая здоровенная московская сиська, проткнутая наклонной телеантенной.

4) По обе стороны от входа на двух проржавевших постаментах восседала пара вульгарных пятисоткилограммовых наземных кондоров — или, может быть, ворон? — отлитых из бетона. Это африканские грифы, сообщил доктор Норт Шейле.

Путешественники поднялись по ступеням и подошли к главному входу. Фигуры за колоннами пришли в движение. Нищий на костылях с трудом поднялся с земли; задвигались и прочие гангские тени; а едва Луиза Хофманн и Вайолет сочли нужным приподнять юбки, как к ним потянулись руки — сплошные кости и ногти! — требуя бакшиша.

— Ничего им не давайте! — закричал Дуг Каткарт. У него аж в горле пересохло. Борелли уже запустил руку в карман. — А то вы от них в жизни не избавитесь — так за вами и увяжутся!

Кэддок нацелил фотокамеру на распухшую физиономию одного из нищих — и ловко поймал в объектив и раззявленный рот, и молочно-мутный взгляд местного слепца.

Все подняли глаза: обнаружилось, что рубленый текст «МУЗЕ РЕМЕСЕЛ» «набран» неоновыми трубками. А «МУЗЕ» — это вовсе не опечатка и не образчик местного диалекта, как предположила Саша. Букву «Й» давным-давно сорвал ветер, и, проходя под ней, туристы на мгновение оказались под дождем искр от перманентного короткого замыкания.

Шейла присоединилась к Каткартам и, оказавшись внутри, немедленно принялась озираться, высматривая образцы народного творчества. Неожиданно яркий свет, мерцающие, флуоресцирующие сети, тут и там истыканные перегоревшими лампочками и потолочными вентиляторами, и другие тоже, которые вот-вот погаснут, — от всего этого у нее засвербило в носу. Она высморкалась. Казалось, музей абсолютно пуст. Глубокое и глухое пространство расчертили на сектора несколько фанерных перегородок. Даже на расстоянии казалось, что они вот-вот обрушатся.

Джеральд сварливо осведомился, а открыт ли вообще музей — или, может, уже закрылся.

Тем более что вокруг ощутимо пахло свежей краской.

Дуг Каткарт раздраженно откашлялся.

Ага!.. Появилась высокая, облаченная в развевающиеся одежды фигура. Человек был бос — поэтому приближения его никто не услышал. Туземец-масаи: с каменным лицом, насквозь пропахший скотиной. Он не произнес ни слова — но все последовали за ним. Теперь в ярко освещенном зале можно было различить в будочках головы и глаза работников музея — по всей видимости, те только и ждали их прихода. Гид остановился и уставился в пространство заодно с прочими. Служитель — а может быть, сам хранитель музея? — в шортах цвета хаки и босиком деловито обматывал веревкой помятую газонокосилку. Газонокосилками его секция была битком набита. Предполагалось, что все они — в первородном виде (покрыты бутылочно-зеленым лаком «Дуко»), однако филигрань царапин и до зеркального блеска отполированные маховики свидетельствовали о жизни долгой и тяжкой. Одна раритетная модель была оснащена парусиновым травосборником британского изобретения. Борелли гадал, какого года эта штуковина: небось еще досуэцких времен. На пару с надежным британским мотоциклом, косилки (По предварительной договоренности… оплата золотом) владели львиной долей экспортного рынка. Так было на момент расцвета Британии… А в 1950-х годах, предвещая закат империи, в дизайне и ассортименте мотоциклов BSA и косилок «Моффатт энд Ричардсон» возник застой: теперь ставка делалась на непоколебимую массивность, как если бы традиционные связи с главным офисом постепенно и необратимо окостенели.

Метнувшись назад, механик, он же служитель, завел двухтактный двигатель. В каменном здании оглушительный шум эхом прокатился от стены к стене, а синий дымок заставил дам отступить на шаг и поднести к носам платочки. Служитель между тем включил еще одну косилку, и еще одну — на сей раз маленькую, с необычным ножным стартером. А затем взялся за ту, что со всей очевидностью составляла гордость коллекции, — за громадную модель на заднем плане: массивный самоходный газонный каток с пористым тракторным сиденьем! Невзирая на размеры, этот работал тише всех прочих, истинный «роллс-ройс» от садовой техники; но к тому времени, когда четыре, а то и все пять машин рычали, фырчали и вибрировали одновременно, оценить преимущества возможным не представлялось.

— Да ради всего святого! — закричал Дуг Каткарт. — Скажите ему, чтоб он все повыключал!

Энергично жестикулируя. Дуг обернулся к гиду — и что же? И туземец-масаи, и брауновский оператор с открытыми ртами созерцали машины. Дым — «угарный газ», несколько раз повторила Гвен Кэддок, задыхаясь, — повис в зале часа на четыре как минимум.

Следующие несколько экспозиций операторами не обслуживались.

Под стеклом были представлены три английских тюбика с пастой на разных стадиях использования: полный тюбик, наполовину полный тюбик (со вмятинами от большого пальца и с выдавленным белым червяком) и прекрасный образчик абсолютно пустого тюбика, выжатого досуха, смятого, сморщенного и поцарапанного. Рядом лежала пара вставных челюстей и стрелы, указующие на зубную пасту. Одни только зубы — и те внушали благоговейное изумление. Механик оставил в покое косилки и вместе со служителем-масаи приник к витрине, опершись о стекло локтями. Время от времени он поднимал голову; Гвен Кэддок заметила, что смотрит он на ее зубы. Она смущенно улыбнулась. Оператор вновь отвернулся к экспозиции.

В нескольких ярдах от нее, в следующей витрине, хранился компас и французская сигаретная машина; но внимание гида привлек экспонат, прибитый к стене над нею: U-образный магнит, обросший мелкими гвоздиками и шпильками. По всей видимости, посетителям предлагалось собственноручно испытать его мистическую силу. Но стоило гиду коснуться самой нижней булавки, и вся железная масса сорвалась вниз, точно рой пчел, и рассыпалась по полу.

Гэрри Атлас это зрелище пропустил. Он ушел вперед вместе с Вайолет Хоппер и Сашей — надо думать, в поисках народных промыслов, — а теперь вот окликнул остальных:

— Эй, вот где шедевр-то! Смотрите не проморгайте!

Подоспевшие согруппники увидели ни много ни мало как допотопный телевизор в неглубокой лужице. Дабы продемонстрировать его цветность и качество изображения — а надо учитывать, что в Африке, на Черном континенте, телевидения нет, — в телевизор налили зеленоватой воды, и три яркие рыбки носились взад-вперед, спасаясь от крокодиленка.

— Перпетуум-мобиле, — кивнул Филип Норт; он, конечно же, узнал рыбок.

С дюжину местных покинули экспозиции, до которых посетители еще не дошли, и сидели на корточках перед телевизором, сложив руки на коленях и уставившись в экран. На полу специально для этой цели положили полосатый коврик-ситринжи. Дуг Каткарт встал перед гидом и громко осведомился, где именно находятся изделия народных промыслов, «согласно рекламе». Но языковой барьер оказался непреодолим. Туземец-масаи тупо воззрился на него — и снова отвернулся к экрану.

— Госссподи! — прошипел Гэрри сквозь зубы.

— Не берите в голову, — отмахнулся Борелли.

Прочие, хмурясь, вставали на цыпочки и оглядывались по сторонам. Где же, о где же местные образчики народных промыслов? Разве не ради них они сюда пришли? Все снова двинулись вперед.

— Гид, изъясняющийся на языке жестов и мимики, — заметил Норт Джеральду, — сколько же я о таком мечтал в путешествиях! Хотя здесь это, мягко говоря, немножко странно.

Джеральд кивнул — и остановился. Они с разгону налетели на сотоварищей, толпой обступивших очередной экспонат.

А это у нас что такое? Взрослый лев, застывший в свирепом прыжке благодаря подпоркам из кирпичей и нескольким проволочкам. Напротив льва, в каком-нибудь ярде от него, на «перебинтованной» треноге с растопыренными ножками стоял пластиночный фотоаппарат. И хотя исполненная экспрессии сцена давала простор воображению, народ против воли заулыбался: высокий масаи пробрался сквозь проволоку и, не обращая внимания на льва, торжественно замер перед объективом. Гэрри, например, расхохотался в открытую. При ближайшем рассмотрении обнаружилось, что львиная грива тронута молью и здорово пострадала, а какой-то шутник засунул зверю в пасть сигарету. Фотоаппарат, довоенный «Линхофф», был, разумеется, новехонький, с иголочки, но даже Кэддок — а он уходил последним — разочарованно покачал головой, услышав про установку широкой диафрагмы.

Следующую экспозицию туристы едва удостоили взглядом: служитель-кикуйя в музейных шортах цвета хаки демонстрировал посетителям ручную тележку: поднимал над полом, катал взад-вперед и начинал все сначала.

В этом месте фанерные перегородки внезапно образовали тупик — глубиной всего-то в несколько ярдов. Перед ценным экспонатом выстроились местные; один — в многоцветном племенном наряде, с бритой головой. Освещал сокровище мощный прожектор. Гэрри Атлас протолкался вперед.

— Боже! — воскликнул он и обернулся к спутникам. — Ерунда полная!

На пьедестале высотой по пояс, для удобства обзора, стоял сифон для содовой воды. Надо признаться, в ярком свете музея он и впрямь завораживал необычностью, но, пока все пытались развернуться в тесном пространстве, миссис Каткарт выразила мнение большинства, возвестив вслух:

— У нас дома гараж битком набит такого рода дрянью. Мусор никчемный, вот что это такое.

Шейла отчего-то смутилась.

Ради всего святого, какой смысл выставлять, например, пару покореженных стальных кресел?

— Это же эпохальное изобретение Европы, на одном уровне с колесом, — предположил Джеймс Борелли. Опираясь на трость, он наклонился к Джеральду. Иронизирует? Остальные уже прошли вперед. — Ранний триумф демократии. Радикальное усовершенствование феодальной позы-на-корточках.

С Борелли так на каждом шагу случалось: бросался словами, не узнав толком собеседника. Джеральд, поджав губы, собирался уже возразить.

— Да брось, — перебил Гэрри Атлас — вот бред-то собачий! — У туземцев небось и троны имеются.

— Выпендриваетесь, да? — Луиза одарила Борелли улыбкой.

— Ничуть не бывало! — повторил он. И, бурно жестикулируя, принялся объяснять разницу между креслом и местом. — Ну, для начала, «место» — это институциональное понятие. А также и коммерческое.

— Да ну? А как насчет зубоврачебного кресла? — подначил Джеральд.

Миссис Хофманн обернулась — и впервые рассмеялась от души. Запрокинув голову, закрыв глаза.

— Рал, что хотя бы вас позабавил, — улыбнулся Борелли.

Между тем гид так и застрял позади, целиком погрузившись в благоговейное созерцание пустого сифона.

Туристы миновали еще два объединенных вместе экспоната: старую швейную машинку «Зингер» и зонтик. Ради экономии места зонтик — открытый, чтобы можно было рассмотреть конструкцию, — водрузили на машинку, но кто-то, не подумав, а может, просто демонстрируя, как ходит ходуном иголка, зацепил его ненароком и здорово попортил. Эта нелепая расправа над зонтиком кое-кого изрядно раздосадовала. Вот вам еще одно свидетельство махровой глупости! У прочих — в частности, у Шейлы — образ столь неожиданный вызвал совсем другие чувства: черное зрелище неизгладимого насилия волновало и будоражило.

До тех пор Шейла проявляла искренний интерес ко всему в равной степени. Неизменно нахмуренное выражение с лица ее почитай что и не сходило: как при высадке из самолета, так и потом, у бассейна вместе со всеми, так и за обеденным столом.

— Ух, какая штука! — подал голос Атлас. Он опять умудрился пробиться вперед, словно журналист, которому позарез надо везде быть первым.

— Да заткнется он когда-нибудь или нет! — в сердцах промолвила Луиза Хофманн. Она обнаружила на куртке Кена свежее пятно белой краски — и теперь оттирала его носовым платком. — Не сходит, хоть ты что. Только хуже получается.

Когда группа догнала Атласа, ухмыляющегося от уха до уха, со скрещенными на груди руками («Вы гляньте, гляньте!»), раздалось что-то вроде журчания фонтанчика, и миссис Каткарт, ощутимо напрягшись, бросила:

— В этом нет необходимости. Омерзительно!

В самой тесной из ячеек служитель — совсем мальчишка! — указывал на фарфоровый писсуар. Он дергал за цепочку, бормотал на своем языке что-то вроде заклинания — и, качая головой, любовался происходящим. Подоспел масаи; они невнятно затараторили промеж себя, всякий раз сдавленно хихикая при виде этакого чуда: в коллекторе их глоток побулькивал смех.

— Что ж, теперь мы знаем про мужчин все, — холодно обронила Вайолет, когда группа стронулась с места.

— А я-то думала-гадала, — подхватила Саша. — До чего забавно. Даже жалко их, бедняжек.

— Зато ныне — полная ясность, — возвестил Гэрри Атлас — словно по спине обеих фамильярно похлопал.

— В жизни не видывала этакого безобразия, — твердила, не умолкая, миссис Каткарт. — Стыд и срам!

Дуг промолчал, но из солидарности нахмурился, демонстративно глядя на часы.

Они миновали немецкий бинокль, даже не испытав его удивительных способностей. Ярдах в двадцати по стойке «смирно» вытянулся старик-служитель, явственно для этой цели.

В этом самом месте хлопчатобумажная куртка Борелли зацепилась за гвоздь; он дернулся, пытаясь высвободиться, где-то позади рухнула перегородка, и — о господи! — откуда-то донесся звон разбитого стекла. Только не сифон для содовой!

Масаи даже бровью не повел.

Ускорив шаг, туристы прошли мимо коляски, отцепленной от мотоцикла, а вот Филип Норт задержался: несколько туземцев наблюдали за тем, как импозантный вождь с костью в носу пытается усесться в коляску, не выпуская из руки копья.

Все музеи переживают болезни роста или проблемы формы. Здесь казалось, что до входа рукой подать — уже послышался рыночный шум снаружи; но тут нежданно-негаданно туристы снова вышли к цветному телевизору. На повороте на сто восемьдесят градусов высокий гид наступил Вайолет на ногу. Всем поневоле пришлось идти дальше.

Разговоры увяли. Общее настроение теперь сводилось к тому, чтобы побыстрее покончить с обходом. Большинство, плетясь вслед за гидом, размышляли о чем-то своем.

Эй, а это у нас что такое?

Масаи и группа его спутников насторожили уши и валкой трусцой припустили вперед, на разведку, — со всей очевидностью где-то поблизости какой-то механизм производил негромкий манящий шум. Теперь все его слышали. Его привычность, верно, потонула среди фанерных лабиринтов, что славятся своими акустическими свойствами, потому что, когда туристы наконец добрались до источника, каждый либо состроил гримасу, либо пожал плечами. Часы оказались самыми что ни на есть обычными, даже не антикварными — неизвестного происхождения и плохо отрегулированные, все они тикали одновременно и время показывали разное. Разного времени вариантов этак тридцать. Перекрывающее друг друга тиканье сгущалось до навязчивой, почти невыносимой плотности. Несколько наручных часов без ремешков приглушенными сверчками вносили свою лепту. Маятник высоких стоячих часов с пизанским креном, черт их дери, раскачивался среди бледных водорослей. Циферблаты треснули, маленьких стрелок недоставало.

Деревянная дверца распахнулась, наружу выпорхнула кукушка — с голосом, как у захолустной вороны. Однако на туземцев, столпившихся в центре отсека, птица произвела эффект прямо-таки магический: они возбужденно запрыгали на одной ноге, засмеялись, захлопали, принялись указывать пальцем. Они все еще ждали, чтобы времяизмерительная пташка появилась снова, оглядывались на сигналы ложной тревоги, подаваемые другими часами с перезвоном, включая полудохлую кукушку на пружинке, у которой недостало сил вернуться обратно в гнездо, — а группа уже стронулась с места, теперь ведомая Каткартом.

Впереди маячили высокие входные двери. Уж не пропустили ли туристы экспонат-другой? Музей под пещеристой крышей вдруг показался совсем крохотным. Они оглянулись. Начинающий музейчик, первая попытка, так сказать. Сбор экспонатов, политика пополнения коллекции будут продолжаться. Уже в пределах видимости дверей все вдруг подумали, а не задержаться ли и не уделить ли побольше внимания оставшимся объектам. Их всего-то два-три наберется.

Внимание привлек рентгеновский снимок ухмыляющейся головы, прикрепленный кнопками и подсвеченный сзади жутковатым осветителем. Ракурс мужского черепа в три четверти. Возраст, по приблизительным оценкам, — от 36 до 49. Так сразу не скажешь. Гэрри Атлас отпустил шутку-другую; юмора никто не понял.

— С виду — закоренелый мясоед, — отметил Норт. — Хорошо развитые челюсти. Либо американец, уроженец Среднего Запада,[11] либо австралиец.

— Точно, — кивнул Хофманн, наклоняясь ближе. — Пять пломб. Ретенированный третий моляр. Нижний пятый справа — прикусной.

До того Хофманн почитай что и двух слов не произнес. Разумеется, все обернулись.

— Вы дантист? — вскричала Саша.

— Он не кусается, — успокоила миссис Хофманн. И заверила: — Мой муженек и мухи не обидит. Ежели кому больно, так он же первый расплачется, как младенец. Правда, Кеннушка?

Последние слова она произнесла сквозь зубы — и повисла пауза. Хофманн с каменным выражением лица неотрывно глядел в одну точку — где-то чуть выше туманного отрицания.

Шейла с Сашей, в нескольких ярдах друг от друга, синхронно переводили взгляд с мистера Хофманна на миссис Хофманн. У обоих лица спокойные, невозмутимые, прически — волосок к волоску. В конце концов Луиза, не он, заморгала, стиснула зубы и отвернулась. От дрожащих губ во все стороны разбежались морщинки — точно паучьи лапки. Шейла заметила и посочувствовала, но помочь ничем не могла — могла только смотреть. Шейла всегда глядела озабоченно и как-то испуганно — даже когда изучала носки собственных туфель.

— Ну, уж вы-то, по крайней мере, не из таковских? — воззвала к Норту Вайолет.

То есть не дантист, имела в виду она; она и без того видела, что нет, не дантист. А Норт между тем уже прошел дальше и теперь стоял, сцепив руки за спиной, перед столом на козлах, рядом с Борелли. Саша подалась было спросить его о чем-то, но сдержалась. Предпочла позицию наблюдателя.

— Как это символично, — проговорил Борелли, кивком указав на пластмассовую модель «Дугласа DC-3».

Для вящей наглядности самолет крепился («приземлился») на куске рельса.

— Возможно, просто случайность. Не усматриваем ли мы глубокого смысла там, где его нет?

Борелли постучал тросточкой.

— Нет! И то и другое остается, когда страну покидают или возвращают законным владельцам. Вот британцы, например, всегда так говорят. Не жалуйтесь, мы оставили вам распрекрасную сеть железных дорог. Ляля, тополя. Шутка что надо. Может, здешние сумели оценить юмор? Впрочем, я меняю версию. Этот кусок рельса — не что иное, как ирония судьбы. — Борелли поскреб в затылке. — И все же: почему они деревяшкой не воспользовались?

Оба, не зная, что сказать, обратились к покоробившейся фотографии над столом: в воздухе, расставив ноги «галочкой», парит парашютист. На заднем плане высились деревья. На фоне сельской местности раздувающийся складчатый купол изрядно смахивал на фосфористые клубы дыма над паровозом. Норт обернулся к Борелли.

— Случайность, — усмехнулся молодой человек. — Не преувеличивайте.

— DC-3 — это «Форд Т»[12] в мире самолетов, — вклинился Кэддок. — Он изменил очертания мира. В период с тысяча девятьсот тридцать четвертого по тысяча девятьсот сорок девятый год их произведено десять тысяч девятьсот двадцать шесть. Согласно статистике, у них самый высокий показатель безопасности.

Кэддок ощупал модель — и сей же миг отвалился один из целлулоидных двигателей.

— А вы на таком летали? — полюбопытствовал Борелли у Норта, пока они дожидались остальных у входа. — По мне, так более унылой колымаги свет не видывал.

— Летал несколько раз, в Новой Гвинее. А, ну да, и еще здесь, в Африке.

— А когда вы…

— Ага-а! — вскричал Джеральд Уайтхед. И заслонил собою последнюю из витрин. — Наконец то, чего мы так долго ждали, — настоящая ручная работа! Подлинный шедевр, во всех смыслах этого слова!

Даже не улыбнувшись, он шагнул в сторону и застыл, выжидая, со скучающим выражением на лице. Остальные склонились над витриной. Под стеклом красовалась женская перчатка, натянутая на руку-манекен. Небесно-голубая, плотно облегающая — превосходный образец ровной строчки, прихотливой вышивки и безупречной подгонки. В сравнении с ней стержень, удерживающий изящную ручку в вертикальном положении — в буддистском благословляющем жесте, — выглядел проржавевшим насквозь.

Гэрри не сдержался.

— А я-то гадал, о чем это ты! «Ручная работа», надо ж так сказать! — Он со смехом пихнул в бок Хофманна. — Ты въехал, нет?

Джеральд с Хофманном даже не улыбнулись.

— Осторожно! — шепнул Норт.

Масаи, который витрины из-за спин не видел, недоуменно глядел на него во все глаза. Группа юнцов, не в состоянии пройти внутрь, молча наблюдала из-за турникета. Один завладел полированной тростью Борелли и с интересом ее изучал.

Каткарт, прижимая к груди бинокль, протиснулся сквозь турникет, за ним — жена.

— У меня, когда я выходила замуж, были точно такие ют длинные перчатки, только абрикосовые, — рассказывала она Шейле, глядя прямо перед собой.

Сколько же лет назад это было? — церквушка в Пейнехэме[13] (Южная Австралия), иллюминированная надпись: «ИИСУС — СПАСЕНИЕ НАШЕ».

— Преподобный Перстт, ют как звали священника, — добавила она, не осознав случайной аналогии. — Дуг вышел на церковное крыльцо, стряхнул с себя конфетти, и первое, что спросил: «С каким счетом наши сыграли?»

— Ох, нет, — прошептала Шейла, застрявшая в турникете.

— Чего стоим, кого ждем? — окликнул Гэрри.

Дуг вернулся, присел на корточки, подергал зажимы обеими руками.

— Заклинило, представляете? Сейчас мы вас вызволим.

— Что за место!

Кто-то ограничился тем, что покачал головой; большинством владело странное ощущение — смутное, не от мира сего. В чужой стране чего угодно ждать можно. Однако проблемы как таковые ничего не значили. Равно как и время.

— Придется вас здесь бросить, — пошутил Гэрри, пытаясь приободрить бедняжку.

Шейла неотрывно глядела вниз, туда, где у самых ее ног схватились и боролись с зажимами могучие руки Каткарта.

— Намертво заклинило, — буркнул Дуг. Лицо его раскраснелось. Он встал и с силой пнул турникет. — У, холера!

Туземцы, отступив назад, наблюдали за происходящим.

— Просто ужас что такое… я всех задерживаю, — посетовала Шейла.

Мистер Каткарт оглянулся.

— Эй, — окликнул он Гэрри Атласа, — разбудите этого соню!

Гид, намертво прилипнув лбом к стеклу, по-прежнему изучал перчатку ручной работы. Атлас уже собирался похлопать его по плечу, когда с масаи непринужденно заговорил доктор Норт — невнятно, прерывисто, пиджин был тот еще, достаточно грозный, чтобы масаи тотчас же закивал и пожал плечами. Они потолковали еще с полминуты. Со всей очевидностью, эта неприятность приключалась довольно часто. К месту событий подоспел негр в просторном комбинезоне, с набором здоровенных гаечных ключей.

— Мне так неловко, — пролепетала Шейла, обращаясь к миссис Каткарт.

— Вы тут совершенно ни при чем, милая. Просто здесь место такое. Хотела бы я знать, способны ли эти люди что-нибудь сделать не через пень-колоду?

Все проголодались, особенно Саша. Однако пришлось терпеливо наблюдать, как механик, вооружившись массивными гаечными ключами, демонтирует турникет. Внезапно лопасти упали на цементный пол — ни дать ни взять габсбургские фижмы с Шейлиного платья. О нет! Что за тупица этот механик: ишь расселся на корточках в пропыленных ботинках, ни тебе носков, ни шнурков, и губы такие возмутительно толстые; вы только гляньте, заляпал смазкой Шейлин подол и ее бледный локоть, пока она выбиралась наружу. Но к тому времени Шейлу занимала только новообретенная свобода, так что ну их всех совсем. Бедняжка озиралась по сторонам, смущенно моргая.

— Ну вот! — Приветственный свист и вздохи.

Залитая светом площадь, и лавчонки под козырьком, и лакмусовая тень, что уже подкрадывалась с одного конца вдоль вертикального края, и просторная открытость, и далекие холмы застали туристов врасплох: все заново сфокусировались, сощурились, потянулись за солнцезащитными очками. Всех словно ошеломило. Вот и вчера было то же самое — стоило сойти с трапа на широкое белое летное поле. Стены музея сузили их поле обзора до мелких бытовых предметов на расстоянии вытянутой руки. Снаружи, на ступеньках крыльца, воздушные потоки и перспектива «работали» с привычным размахом. В воздухе повеяло нежданной прохладой. Луиза Хофманн нахмурилась: голова разболелась. Борелли поинтересовался, сколько времени: часов при нем не было. Остальные, тоже немало удивленные, поулыбались и поглядели вверх, на небо.

А все потому, что площадь уже опустела. Листья и прочий мусор смели в зеленые обелиски. В стороне стояла пустая телега с деревянными колесными ободами. Саша проголодалась как волк.

— Ну, по крайней мере, под солнышком прогулялись, — брюзгливо отметила Вайолет.

Что до миссис Каткарт, ее коричневые туфли немилосердно жали.

Музей отступал все дальше, терялся вдали — точно серая, уродливая голова, что неизменно начеку. На площадь со всех улиц-артерий, со всех направлений скликали коз — свистом и прищелкиванием языка. Козы заполонили все дороги и сталкивались с туристами, изрядно им докучая, даже в окрестностях гостиницы, куда группа добралась наконец с немалым облегчением.


В своем занавешенном номере Шейла задержала ручку в воздухе над стопкой открыток — и задумалась, а в радость ли ей поездка. Отчего-то не вполне, нет. Пока еще нет. Слишком мало времени прошло. Все зависит от группы. А эти люди — ну, согруппники — на данный момент не более чем лица или фрагменты одежды, замашки (загадки?), хотя некоторые уже проявляются более отчетливо и резко, нежели прочие. Иные поначалу пытаются держаться отчужденно, подчеркнуто сдержанно, а вот она всегда выказывала живой интерес и наслаждалась обществом. Но никогда толком не знала, что сказать, никогда не знала, а вдруг все сейчас как обернутся да как на нее уставятся! А некоторые немножко на нервы действуют, разговаривают громко, через весь стол — столько самоуверенности у людей! Джеймс Б. Трость его одним своим видом выводила Шейлу из себя. Да сколько ему лет-то? Не нужна ему трость, и все тут. Миссис Каткарт то и дело приходит ей на помощь, но до подруги не дотягивает — пока еще нет. Группа в общем неплохая: поганцы пока что не замечены. А постепенно все привыкнут держаться на равных, и которые поскучнее — отступят на задний план. Вот, скажем, те, что сидят в дальнем конце стола, бородатый доктор, добродушный такой, и богатырского сложения слепой («Вы только представьте себе…»), и его жена, миссис Кэддок, Шейлу отчего-то притягивали — возможно, потому, что с ними ей еще не довелось побеседовать. Но она за ними неустанно наблюдала. Сама себе удивляясь.

Ха! А все эти лишние марки, что она налепила на открытки для шумных отпрысков ее друзей, — вот почему она клюет носом! Далекое удовольствие! Шейла питала склонность к раздумьям: еще бы, с ее-то огромными глазами! Она живо представила себе, как малыши ссорятся из-за африканских марок.


Дневной свет наклонно струился в окно. Вайолет сидела на краю постели, нагая, в чем мать родила, и подпиливала ногти: кальциевый порошок припорашивал ее влажные лобковые волосы и ковер на полу. Скольким мужчинам довелось с ней перепихнуться? Маленькие вялые груди походили на шрамы, на складчатом животе отфильтрованный солнечный свет начертил крохотный радужный треугольник. Склонив голову, поглощенная делом, она являла собою изумительно красивую картину. Великодушная Саша, склонная к бурным восклицаниям (вот и сейчас ни с того ни с сего: «Замри!»), не преминула сообщить об этом подруге. Показала, как ребенок, — положила ладошку на переливчатую полоску. После того как Саша постирала нижнее белье, руки ее были мягкими, приятно-морщинистыми.


В соседнем номере, 411, с задернутыми шторами дремал Филип Норт. Он же в отпуске! Собственную усталость он воспринимал с чувством едва ли не облегчения.


Дуг Каткарт водил особой нейлоновой нитью между задними молярами, натягивал ее, как ружейный ремень, успешно удаляя размокшие частички ланча. Жена его уже скинула туфли.

— Передать от тебя что-нибудь Регу и Кат?

Она тоже надписывала открытки, обычно отделываясь одной и той же фразой для всех и каждого — просто чтобы весточку о себе прислать. Дуг покачал головой.


Борелли вместе с неизменной тростью куда-то вышли.


Джеральд Уайтхед враскорячку страдай чем-то вроде дизентерии. Весь в поту, дрожа всем телом, он поглядел на себя в зеркало ванной — и выругался: от пламенеющей рыжей шевелюры никуда не денешься! Он сдвинул повыше очки и с отвращением мысленно вернулся к пустому, но клаустрофобному «МУЗЕ РЕМЕСЕЛ», к поломанным заграждениям и рытвинам на дорогах, к давке в автобусах, к вони гниющих овощей — да, и еще все эти безмозглые пучеглазые козы! Африка! Что может быть хуже?

Группа пульсировала в пределах неких расплывчато обозначенных очертаний — подвижная, однако вполне конкретная протоплазма, составленная из отдельных личностей. Кто-то мог внезапно отделиться — вот как Борелли! — и совершить одиночную вылазку, тем самым ненадолго растянув периметр группы. Наиболее стабильную, прямоугольную форму группа принимала за столом, во время трапез; наиболее идеальную, хотя и неестественно уплотненную — в гостиничном лифте: вертикальное движение вертикальных же сущностей, и кто-то один непременно сострит.

«Доставка в номер» по ошибке разбудила доктора Норта. Нет, африканское пиво заказывал мистер Атлас — его дверь напротив.

Гэрри приложился к бутылке, скорчил гримасу; мальчик-слуга терпеливо дожидался на пороге. Погладив живот, Гэрри прочел надпись на этикетке.

— Госссподи ты боже мой! — И окликнул слугу: — Погодь-ка. Тащи сюда еще парочку. — Он показал на пальцах, на манер Черчилля. — ОК?

Кэддоки собирались на прогулку. Леон на всякий случай проверил лежащий на столе «Pentax»: вот так священник походя благословляет дитя.

Все еще не выпуская из пальцев ручки, Шейла подошла к двери ванной. Слышно было, как Луиза Хофманн чистит зубы. Затем шум воды стих.

— Что ты делаешь?

Невнятное бормотание Хофманна.

— Прекрати.

Хофманн пробурчал что-то неразборчивое.

— Я же сказала. Отстань!

— Сука!

— Я не хочу. Прекрати, меня от тебя тошнит. Перестань, ну пожалуйста.

За стеной послышалась приглушенная возня. Шейла присела на пол, прислушиваясь, уставилась в одну точку. Они уже на полу. Он — сверху; платье распахнулось выше бедер. Борьба; ритмичное, с присвистом, дыхание сквозь зубы; темп учащается. Шейла застыла, широко распахнув глаза, открыв рот: того и гляди закричит. Каблук царапал по стенке.

Закончили?

Луиза Хофманн плакала.

Снаружи группы трезвонящих велосипедистов растворялись в желтой полуденной тени. Безспицевые колеса удлинялись в несколько раз позади каждой машины наподобие перемычки в песочных часах или анаморфотных графических портретов; одни тени, переплетаясь, перетекали в другие. На окраине города дымились кухонные костры. Родные хибарки и тепло огня неодолимо манили к себе рабочих. Велосипедисты помчались на запад.

— Лагофтальм, — пробормотал доктор Норт, под стать заправскому терапевту. — Ну, хоть это знаю!

Он протер глаза, вновь отдернул шторы и некоторое время глядел в окно. На коленях у него покоилась книга Гарри Риккардо «Высокоскоростной двигатель внутреннего сгорания», исчерпывающе описывающая преимущества полусферических головок. Норт вздохнул.

В семь он умылся, спустился в столовую и не раздумывая занял место рядом с Атласом и его двумя девушками. Шейла сидела в привычной позе, сцепив руки на коленях. Голова ее то и дело по-воробьиному подергивалась; при этом глаз Шейла не поднимала, так же как и Джеральд в своей тройке — только в силу иных причин. Дуг легонько тронул пальцем ее шею:

— Мы уже помолились перед трапезой?

Это он так пошутил, пытаясь растормошить Шейлу. Та поспешно улыбнулась — и разом вновь посерьезнела. Точно напротив сидели Хофманны — бок о бок.

— Что, опять кого-то ждем? — полюбопытствовала вслух миссис Каткарт, меняя тему.

Как бишь его? — а, Борелли: ну этот, в армейской куртке. Все неодобрительно поцокали языками: рты наполнялись слюной.

Хофманны сидели чинные, отутюженные, невозмутимые, как всегда. Он, снова скрестив руки на груди, глядел в одну точку на противоположной стене. Оба и словечка не проронили. Ну да они и прежде особой разговорчивостью не отличались. Луиза, по крайней мере, оглядывалась по сторонам, непривычно оживленная, словно ее тянуло влиться в компанию, — единственный красноречивый симптом. Заметив неотрывный взгляд Шейлы, она улыбнулась. Шейла покраснела и опустила глаза на смятый носовой платок в руках.

Наконец-то! — ют и Борелли. Дуг забарабанил пальцами по столу.

— Прошу прощения; виноват, господа, — опять позорно опоздал.

Борелли присел рядом с Шейлой.

— Вечер добрый!

— Какой вы бледный, — внезапно заметила Луиза Хофманн.

— О, я прогуляться ходил.

Да, в куртке и в волосах его и впрямь запутался ветер. Не успела Шейла и рта открыть или хотя бы улыбнуться, с противоположного конца стола завопил Гэрри Атлас:

— Ты классную тусовку пропустил, верно, ребята?

Вайолет Хоппер дернула плечиком.

— Пивком побаловались да бассейн оккупировали. Очень славно.

Прежде чем постучать, он тогда заглянул в замочную скважину — и увидел маленькие груди Вайолет. Дальше — больше: вошла подружка, и тоже в чем мать родила. А он куда как не прочь потискать ту или эту. Стоять, согнувшись вдвое, было неудобно — и вот, удерживая поднос со стаканами в одной руке, он внезапно постучал и вошел.

— Базары, проулки, открытые сточные трубы, оравы местных на углах, дикари в львиных шкурах — я не шучу, вы бы своими глазами это видели! — а еще жуткие прокаженные, и голые младенцы, и дебелые женщины — настоящие красавицы, между прочим, — в ярких костюмах. Все — чистая правда, от слова до слова. Вы мне не верите? Вот поэтому я и опоздал. Заблудился, понимаете ли.

— Почему красавицы? — улыбнулась Луиза.

— В смысле, женщины?

— А я тут коз пофотографировал, — рассказывал Норту Кэддок. — Вы их коз видели? Все расцветки как на подбор. Любопытный окрас. Здесь козлятина — основной продукт питания.

— Однако очень мило. — Норт наклонился к жене Кэддока. — Это вы сегодня купили?

Прочие женщины удостоили длинное туземное платье лишь взглядами да вежливыми комментариями: развевающийся ситец «бандана», коричнево-бурый, с лиловыми разводами, некрасиво вспучивался, как будто она села на воздушную струю. Платье бедняжке совершенно не шло. Интересно, а остальные заметили, как с ней внезапно сделались грубы официанты — натыкаются на нее, словно так и надо, и шумно тараторят на своем языке?

Саша, коснувшись пальчиком руки Норта, по-детски просюсюкала:

— Доктор, а вы какой доктор?

— О, зоологии, и все такое.

— «И все такое»? — рассмеялась Вайолет.

Но Саша не сводила с Норта взгляда.

— Потому вы сюда и приехали? Ради диких животных?

— Боюсь, что нет. — Норт откашлялся, но глядел вполне приветливо.

Саше, похоже, и впрямь было интересно.

Гэрри хлопнул в ладоши; официанты резво зарысили вокруг него.

— За мой счет. Попробуйте пивка.

— Я — пас, — твердо объявил Дуг.

— Я тоже, — пробормотал Уайтхед.

Выглядел он — краше в гроб кладут. Выходить к столу ему явно не следовало. В Африке в качестве консерванта в пиво добавляют глицерин.

— На самом деле у меня жена умерла месяц назад, — кивнул Норт: кивал он то и дело. — Тоже зоолог, да. Как и я. Мы вместе занимались научной работой, все такое. Путешествовали вместе. Так что я временно утратил аппетит к зоологии.

— Оххх…

— Я вам так сочувствую, — встряла Гвен.

Как одобрительно отметил Джеймс Борелли, наконец-то туристы расшумелись под стать французским киношникам, этим лягушатникам, что поднимали тост за тостом за соседним столом.

Главным образом, благодаря пиву; но еще и потому, что все друг к другу попривыкли. Гэрри то и дело разражался беспричинным смехом и смачно хлопал ладонью об стол. Шейла переводила взгляд с одного оратора на другого. А позже, ближе к полуночи, когда последние припозднившиеся гуляки наконец-то все втиснулись в зеркальный лифт и лифт, вибрируя, стронулся с места и застрял между третьим и четвертым этажами, это вызвало лишь смех и бессчетные шутки, а с Сашей, зажатой между Хофманном и Гэрри Атласом, приключился приступ дурацкой икоты. Норт отметил:

— Этому лифту место в сегодняшнем музее.

— Думаю, он как раз оттуда, — откликнулся кто-то, перекрывая общий гвалт.


Пигмеи обитали в экваториальных лесах к северу от столицы, по другую сторону холмов. Обычно принято было выезжать пораньше, взяв с собой упакованный гостиницей ланч. Но, в результате недоразумения ли или халатности, только кого-то не разбудили. Как ни досадно, половина мест за ранним завтраком пустовала. В итоге в путь выдвинулись не в семь тридцать, но существенно позже. Экскурсионный автобус оказался новехонький, с иголочки, и выкрашен в черно-белую полоску, под зебру — даже как-то странно было усаживаться внутрь. Шоссе скоро умалилось до «просто дороги», а потом и до торной тропки — ухабистой, пыльной, запруженной козами и коровами. Как выяснилось, молодой водитель в форменной фуражке имел привычку закладывать крутые виражи в погоне за каждой встречной бездомной собакой и бесшабашно гонять птиц. Так что автобус подпрыгивал и раскачивался; спасибо, что немецкого производства! Путь к пигмеям обещал быть долгим и утомительным. Но — оно того стоит.

— Малявки, стало быть? — Дуг Каткарт с умудренным видом покивал. Про такое только в книжках читаешь. Он и бинокль с собой прихватил.

На сельскохозяйственных выставках всегда бывает пигмей. Отдергивается джутовая занавеска: там он и стоит на низкой табуреточке, полуголый, выпятив пузо, свирепо зыркая по сторонам. Обычно — сжимает в руке копье, украшенное султаном, или три стрелы с костяными наконечниками… Но сельскохозяйственные выставки и такого рода циркачество в Австралии вымирают. Кочевая трейлерная жизнь уже не в моде. Гражданские свободы, вторжения в частную жизнь (отдергивание занавески!), расовые законы, законы об описании товаров и объединенные усилия либералов и церковников даром не прошли.

Чуть раньше возникли вопросы (семантического свойства):

— Наверняка имеется в виду колония, правда?

— Это что-то из жизни прокаженных.

— Тут со всей определенностью сказано: «коллекция пигмеев».

Слово взял Кэддок — и ненавязчиво сместил акценты:

— Пигмей — от латинского pygmaeus. Ростом менее пятидесяти семи дюймов — то есть ста пятидесяти сантиметров. Пигмоиды, разумеется, несколько повыше. Поют песни, изображают пантомимы. О загробной жизни не задумываются.

— Малявки, — снова кивнул Дуг.

Шейла спросила про отравленные стрелы.

Дуг покачал головой.

— В наше время уже нет. Это все в прошлом. Скорее всего, выяснится, что их подкармливает правительство, вроде как аборигенов.

На протяжении всего пути Филип Норт пребывал в приятном оцепенении, глядя в окно на трепещущие травы и смазанные терновые деревья, внезапно разверзшиеся древние овраги и скругленные выветренные холмы — вспоминая иные времена в иных землях. Тут и там струйки дыма выдавали спрятавшуюся под кронами деревушку; на холмах виднелись крытые соломой хижины-мазанки, обожженные солнцем, как сама земля. Здесь водитель избрал иную политику: переключился на нейтралку, направляя автобус вниз по пологим и даже по крутым холмам. Но пока остальные судили да рядили и вцеплялись в опоры впереди стоящего кресла, Норт довольно откинулся назад, погрузившись в отрадную неопределенность. За горами медленно летели громадные птицы и начинались безмолвные леса. Земля изменила цвет на черный, при виде гниющих листьев на обочине пассажиры неуютно поежились. Переключившись на низшую передачу — адажио, — автобус катил по мелодичной тропке, то ныряя в тень, то выныривая в солнечные лучи и, в некотором смысле, дублируя свой собственный полосатый окрас, но постепенно черноты стало больше, чем света; и вот наконец солнце вовсе исчезло, отгородилось плотной кровлей из листьев над головой и позади. Туристы оказались в туннеле из корней и листьев, спутанных, гниющих, сочащихся влагой. Колеса заскользили на рыхлом перегное — и замерли.

В лесу царила тишина; нарушали ее разве что хруст трухлявой ветки, да какой-нибудь несъедобный плод с глухим стуком падал в траву.

Дуг, в бермудах и длинных белых носках (ни дать ни взять сужающийся кверху конус), запрыгал по земле: футболист разогревался.

— Шшш, — шикнула на него жена.

По ощущению лес походил на библиотеку или огромную картинную галерею. Все замечания отпускались разве что шепотом. («Пиявок берегитесь!» — «Кого-кого?») Идя за водителем по еле заметной тропке, Гэрри Атлас пронзительно завопил, изображая Тарзана:

— Оу-ой, оу-ой-ой-ой… ой-ой-ой-ой…

Клич эхом раскатился по чаще.

— Заткнись! — прошипела Саша. — Заткнись! Не смешно.

С ней согласились все, кроме водителя. Нахмурились, заозирались по сторонам, а Гэрри, нимало не смущенный, зашагал дальше.

Тропу по обе стороны обрамляли ровные вертикальные стволы — точно огромные зеленые трубы, бессчетные ряды труб, а еще встречался там некий вид дерева, что порою отращивало на себе волосы — вроде как на человеческой ноге. Чем дальше углублялась группа в чащу, тем плотнее смыкались деревья; они множились в числе и отделялись друг от друга глубокими тенями и длинными лучами света. Теперь туристы вынуждены были идти цепочкой по одному и все чаще протискиваться боком. Леону Кэддоку приходилось тяжко: одной рукой он вцепился в пояс Гвен, другой — прикрывал заряженный фотоаппарат.

Водитель тропу, похоже, знал; но то и дело кто-нибудь засматривался назад — и поскальзывался. Борелли, следуя за Луизой, улыбался: ох, не надевала бы она этих моднючих сандалий на высоких каблуках! А еще сумочку из змеиной кожи с собой прихватила! Высоко над головой верещали и перепрыгивали с ветки на ветку мартышки — словно скользящие призраки. Но группа уже к ним попривыкла и теперь напряженно высматривала пигмеев, хоть одного-единственного, неважно, мужчину или женщину.

— Не следовало мне сюда приезжать, — пробормотал Норт. — Нет, ничего, — заверил он Сашу. — Это я сам с собой разговариваю: всякий вздор несу.

Туристы остановились под огромным деревом, росшим посреди тропы; водитель терпеливо ждал. Борелли указал тростью на глубоко прорезанные, еще влажные буквы:

ДЖЕК О'ТУЛ

ЧЕМПИОН МИРА ПО ТОПОРУ

(АВСТРАЛИЯ)

— Кто-то побывал здесь до нас, — прошептал Атлас, вращая глазами туда-сюда.

Все облегченно рассмеялись. Так бывает, когда в уединенном местечке для пикника в глубинке вдруг найдешь пустую пачку из-под сигарет. Едва ли не в первый раз Саша оглянулась по сторонам — и увидела, как между стволами спикировала вниз разноцветная птица.

— Я разочарована, — надула губки Саша. — Я-то думала, мы в стороне от нахоженных троп.

— Вечно она всем недовольна, — сообщила ее подруга Вайолет.

Водитель ждал; на лбу его и носу проступала испарина.

— Парень был — молодчага, — объяснил Каткарт Саше. — Я своими глазами видел, как Джек О'Тул в один день «сделал» канадца и шведа, обоих сразу. И в придачу — выпендрежника-калифорнийца, который за тридевять земель приехал. С Джеком никто равняться не мог.

Королевская пасхальная выставка, вот что это было: Сидней, 1956 год. О'Тул в белой майке. В белых хлопчатобумажных брюках. В белых пляжных туфлях. Ручищи — что два окорока! Поджарый зад и бока. Рыжий швед, помнится, был стрижен под «ежик» и в дурацкой клетчатой рубашке. Удары быстрые, с коротким размахом; но долго не продержался. Победил О'Тул. На какое-то время его имя стало в Австралии притчей во языцех.

— Кому придет в голову…

— У нас один парень работал, так он Джека лично знал, — продолжал Каткарт. — Говорил, Джек — парень свой в доску. Ничуть не зазнался.

Прижавшись ухом к стволу — так «медвежатник» сейфы взламывает. — Кэддок проследил очертания заглавных букв кончиками пальцев.

— Надпись свежая. И еще лет сто продержится.

— Забавно, — рассмеялся Борелли. — Австралия в самом сердце Африки. Мы столкнулись с самым что ни на есть вероломным империализмом. Как говорится — национальная гордость далеко заведет. И кто бы такого ожидал, доктор?

— Но ведь вырезать надписи на деревьях — это в лучших традициях наших путешественников, — парировал Норт.

— Вы правы! Убедили! — рассмеялся Борелли.

— Ну и чушь же они несут, — откомментировала миссис Каткарт.

Дуг кивнул. Поднес к глазам бинокль и неспешно оглядел деревья. Кэддок шагнул назад и по-быстрому снял несколько кадров.

— Такое чудесное, могучее дерево, — оглянулась через плечо Луиза, когда группа уже стронулась с места. — Как не стыдно.

За мостиком, сплетенным из вьющихся лиан, тропа расширилась и вывела к грубому дольмену, сооруженному из древесных стволов. Джеральд, идущий рядом с водителем, немедленно состроил обиженную гримасу. На поляне стоял приземистый белый дом, строго выдержанный в стиле Баухауз,[14] он же — «коробка», в данном случае — в горизонтальном положении. Между домом и вздымающимися алчными джунглями протянулись ровные, под прямым углом проложенные дорожки и выкошенные лужайки.

Водитель сплюнул и указал на стеклянную дверь.

— Не вижу никаких пигмеев. Там никого нет.

— Скорее похоже на госпиталь в буше… Их здесь, верно, взаперти держат!

— Ну что ж, пошли поглядим на малявок.

— Почему, спрашивается, они ничего не строят в своем этническом стиле? — пожаловался Джеральд. — Каков бы он ни был.

— Баухауз — истинное бедствие, — согласился Норт. — Это унылое безобразие распространилось даже сюда. Вот вам ваш империализм, — обратился он к Борелли. — Колонизация стиля, так, кажется, это называется.

«Коллекция пигмеев», размещенная внутри, немедленно затмила собою вчерашний… э-э… музей. Осмысленной ясностью веяло от ровного кафельного пола, от прямых линий и от естественного света, что струился сквозь гармонично спроектированные окна. Пигмеи — чистенькие, расставлены весьма удачно, зачастую — вписаны в тот или иной исторический контекст. Никаких служителей. Да в них и нужды не было. Каждый экспонат говорил сам за себя; здесь, в сердце первобытного безмолвия, где краем глаза неизменно видишь зеленый лес, каждое высказывание отчего-то обретало новую глубину или акцент — все больше и больше, по нарастающей, по мере того как посетители шли все дальше, шаркая или цокая, в зависимости от обуви, по каменному полу. Аккуратно напечатанные ярлыки — в отличие от Музея ремесел — встряхивали память. Одним словом, на диво отменный образчик ученого попечительства. Низкорослые старички; хотя нет, не все они так уж и стары. Просто иногда человеку средних лет присущи сосредоточенность и отстраненный взгляд глубокого старца!

На невысоких белых подставках, в поразительно знакомых позах, они выставляли напоказ все свои древние благословения — baraka. Многие щеголяли в церемониальных (пурпурных) облачениях. Некоторые — в тропических шлемах. Но подавляющее большинство были в костюмах в тонкую полоску, наглухо застегнутых на все пуговицы, и в рубашках, голубых, как экран телевизора. И где они только нашли столько костюмов? Теперь понятно, отчего здание такой формы: их же здесь бесконечные ряды! Матово-белые, словно сальные, фигуры были снабжены очками и важными газетными номерами и глядели задумчиво, словно перед объективом (Карша из Оттавы[15]), либо завороженно всматривались в некую мистическую точку над горизонтом: воплощение безграничных решимости и оптимизма. Иные — опять-таки большинство — подавались вперед, словно что-то обещая; или, может, нарушая обещания? Как знать. В любом случае, выставленный палец или протянутая для рукопожатия ладонь цеплялись за одежду проходящих мимо туристов. Общее ощущение апелляции к здравому смыслу или похвальбы еще больше усиливалось благодаря фигурам, хорошо известным своим красноречием: рука воздета над головой, словно дирижируя незримым оркестром либо отдавая распоряжения подчиненному. Уинни![16] Ноги широко расставлены, поблескивает золотая цепочка от часов, лиловые щеки пылают (но это жестоко: неужели опять пил?). Молодец, Уинни! «Никогда в жизни…» И бог с ним, с Галлиполи, и с «Лузитанией», и с вторженьицем в Россию, и с золотым стандартом ('25), и с «Бритиш газетт», и с сокрушительными забастовками, и с Дрезденом, и с «полуголым факиром». Великолепный оратор. И остальным тоже сохранили их характерные свойства, более того — высветили еще ярче. Эти их атрибуты, некогда так к себе располагающие, здесь, в изоляции, смотрелись как нелепые придатки: тут — сложенный зонтик, там — трость, несколько крапчатых галстуков (один — «бабочка»), пенсне, собачки-корги, генеральские гольф-клубы, чье-то кресло-качалка, кепи, шляпы-котелки, нюхательный табак, стылые трубки и длинные сигары, усы «щеточкой».

— А вот и Боб!

Брови, двубортный пиджак, разукрашенный орденскими лентами; одна бровь приподнята.

— Не следовало его так выставлять.

— Ну да он таков и был.

— А я думал, он покрупнее.

Некоторые фигуры жили своей жизнью. Ха-ха. Где-то спрятанные заигранные грамзаписи повторяли одно и то же на добром старом новоязе. Причесанные безголовые лица как-то умудрялись кивать и подавать знаки с воображаемых балконов. Президент, откинувшись в кресле и сложив из пальцев некое подобие собора, наговаривал что-то в выпуклый диктофон. Несколько изможденных рук подрагивали над мемуарами. И — деталь практически неизбежная: монархиня в тиаре восседала на белоснежном унитазе, так что глаза ее оказывались на одном уровне с туристами. А что тут, спрашивается, делает вожатый бойскаутов?

На заднем плане маячили всяческие сторонники, анонимные лизоблюды и лакеи, консультанты и советники. Сработанные столь искусно, что комментарии посетителей поневоле сводились к односложным восклицаниям, жестам, кивку или хмурому взгляду, или вот порою чья-нибудь рука указывала на какую-нибудь из второстепенных фигур — истинный шедевр в своем роде.

В конце длинного коридора в маленькой гостиной с мраморным камином и бордовыми обоями хранилась коллекция, по всей видимости, самых ценных аксессуаров — в беспорядке разложенная на дубовом столе. Такие вещицы, как запонки, флакончики с маслом для волос, громкоговорители, были представлены реальными экспонатами, прочие — в виде фотографий либо неких абстракций. При внимательном ближайшем рассмотрении выяснилось, что каждый из предметов либо приклеен, либо привинчен к надежному столу — чтобы, упаси боже, не украли. Лежали тут и дорогие авторучки, и полосатые галстуки, и лосьоны после бритья, и подборка нашивок, эполетов-«омлетов», целое кладбище мундиров, швейцарские носовые платки с монограммами, аперитивы, зубная паста, медали, шарикоподшипники, авторы редакционных статей, красная ковровая дорожка (ну, небольшой фрагментик), флаги и материя для них, панегирики, духовые оркестры, национальные гимны, конституции и прокламации, Туземные республики,[17] рабочие партии (хо-хо-хо!), торжественные церемонии и зловещая темница-колодец, одна штука (в виде оттиска); черный гуталин, разнообразные способы целовать детей, конструкция телевизора, черные лимузины и крепкое мужское рукопожатие.

Группа рассредоточилась вокруг стола. Даже те, что остались равнодушными, вопреки себе склонились над грудой параферналии, внимательно ее рассматривая. Каждый из предметов казался единственным в своем роде и, похоже, принадлежал кому-то конкретному; а будучи совмещены друг с другом, они порождали некий смутный, зато идеальный образ.

— Не хватает только надежного дезодоранта да супруги кандидата, блондинки, желательно с двумя новорожденными младенцами, — хмыкнул Борелли, между тем как группа гуськом потянулась к выходу. — Это такая шутка, не правда ли?

— Наш сэр Роберт был человеком весьма достойным, — решительно отрезала миссис Каткарт.

Остальные растерянно молчали. По пути к последнему залу разочарование и раздражение все сильнее давали о себе знать. Особенно это было видно по мрачной миссис Каткарт, просто-таки кипевшей от злости. Она-то с самого начала не хотела никуда ехать. С одной стороны сквозь ряд окон открывался вид на джунгли, на лианы и густые, пышные заросли — меньше чем на расстоянии вытянутой руки. Медленно помавающие крыльями бабочки смахивали на тропических рыб. Шейла глянула в ту сторону — и всмотрелась повнимательнее. Ей померещилось, будто среди зелени мелькнуло смуглое лицо.

В дальнем конце зала маячила группа молчаливых африканских школьников: они обозрели стену снизу вверх, помотали головами и шеренгой вышли за дверь.

— Слушайте, а это не тот самый парень из гостиницы? — прошептала Саша.

Человек, разглядывающий стену, обернулся.

— Хэлло! — кинулся к нему Дуг; ну как не подойти к соотечественнику-австралийцу! — И что вы об этом скажете? — кивнул он, уравновешивая раздражение умудренным видом.

Остальные читали начертанное на стене обращение — надпись от руки, аккуратным почерком.

ЧТОБЫ ОПИСАТЬ ЭТИ ТИПЫ, ЯЗЫК БЫЛ ВЫВЕРНУТ НАИЗНАНКУ. ЧТО ДО ИХ ПРИНЯТИЯ — НЕ СЛИШКОМ ЛИ МЫ СНИСХОДИТЕЛЬНЫ?

И далее большими, четкими буквами, без единой орфографической ошибки следовало:

Эти ваши психопаты и аристократы, рыцари, претенденты и выскочки, падишахи, саибы, эрцгерцоги, их отпрыски, генерал-губернатор, король с королевой, принцы-консорты, генералиссимусы и адмиралы, плутократы, британский премьер-министр…

Строчки шли выше и ниже, по всей видимости, в беспорядке. Слова приводились не в алфавитном порядке, а словно встраивались в барабанный бой — в ритмы калипсо. Гвен, читая надпись мужу, осознавала это все отчетливее. Итак, все вместе:

…Министры, президент, высокопарные преподобия. Папа Римский, демагоги, канцлеры, действительные члены, жадные до окороков бюргеры, партийные организаторы, господари и лакеи, угодливые панегиристы, Верховный комиссар, дуче, известные ораторы, маньяки, вице-короли, викарии, виконты, платежные средства, губернаторы и колониальные секретари с полномочными представителями, сутенеры, золотая молодежь, депутаты, спикер, непреклонный премьер…

Очень скоро строки уже захлебывались общими терминами и бранью. Большинство так и не дочитали обращение до конца.

…вы, флегматичные деспоты, лизоблюды, диктаторы и кунктаторы, идиоты-пьеро, banya, старшие префекты, бесхребетные империалисты, узурпаторы и предатели, ищейки, педики, свинюги, косоглазые крючкотворы, мажордомы, психованный принц Чарминг, однокашник, улыбчивый маркграф, кацик, плацебо, парень, Джек Потрошитель, братец-кролик, треклятые парвеню, мутиллиды, серебряный Орден Чертополоха, чушь какая, мамамуши, лакеи, проверенная информация, галикрондроиды, книгосжигатели, сатрапы, глисты ханжеские, кадаврические комитеты, колонизаторы, синеглазые кросавчеги, пижоны-аристократы, бедолаги, фанакало, нематоды, ересиархи, пигмеи!

— Это же просто слова. Чего кипятиться-то? — проговорил Атлас уже за дверью.

— Ну почему нужно вечно приплетать политику? — пожаловалась Сашина подруга. — Мы ведь на отдыхе!

— По мне, так жалкое зрелище, — торжественно кивнул Дуг.

Они с превеликим облегчением вышли наружу, постояли, огляделись, не отходя, впрочем, от здания: джунгли подступали со всех сторон. Просека была неширокая — крохотный квадратик дерна. Птичий щебет успокоению отнюдь не способствовал. Все равно что стоять на новехонькой почтовой марке незнакомой, чужой страны — страны, что гордится своим безмолвным белым зодчеством. Филип Норт прошелся вдоль изрезанного края прогалины, подергал за листья и пнул какой-то вьюн; Шейла мысленно запротестовала. Чуть потянешь на себя — тут, чего доброго, весь лес на тебя и обрушится.

Чтобы сфотографировать здание, Кэддок приспособил специальный широкоугольный объектив — и все равно вынужден был как можно дальше откинуться назад и наполовину утонул в джунглях; верная супруга поддерживала его под локти. Атлас остался с остальными, а Борелли вышел на поляну и, опираясь на трость, оглядел архитектурный ансамбль.

— Не все так плохо, как ты думаешь, Джеральд. На самом деле, я бы сказал, дизайн вполне себе радикальный. Не забывай, для этих людей прямые линии — сущее проклятие. Они привыкли к формам конусообразным и закругленным.

— Небось какой-нибудь американец расстарался, — пожал плечами Джеральд.

Хофманн поглядел на часы; Луиза промокнула лоб.

— Бред какой! — прошипела миссис Каткарт. — И стоило тащиться в такую даль…

— Право, пойдем уже, а то прям мурашки по коже, — воззвала Саша. — Где наш водитель?

Норт беседовал с водителем чуть в стороне и обернулся.

— Он говорит, что за лишние несколько шиллингов отвезет нас назад другим путем. Вы согласны?

Achchla, снова сидим, а вокруг — лес; до чего же славно дать отдых ногам, откинуться в кресле; а впереди еще немало живописных пейзажей, и в итоге итогов, с приходом сумерек, — отель с холлом, таким знакомым и родным, и стульями, и горчичного цвета ковром наверху, и горячим душем.

Борелли просунул голову между Хофманнами и откашлялся.

— А вы не чувствуете себя здесь, ну, вроде как слегка умалившимися?

Луиза глянула на него — и рассмеялась.

Хофманн даже головы не повернул.

— Да здесь ничем не лучше, чем в той вчерашней шарашке, как бишь ее там.

По другую сторону от прохода Гэрри объяснял Вайолет:

— Прошу прошения, но Африка просто-напросто не мой кусок радости.

— Это вы про вчерашний Музей ремесел? Мне там понравилось. — Борелли неотрывно глядел на Луизу. — А вам — нет?

— Разумеется, нет! — вновь рассмеялась она.

— Если им нужна иностранная валюта, — произнес Кен Хофманн (еще одна длинная фраза на его счету!), — неправильно они к делу подходят.

— Ну, признайте, что сегодняшний спланирован просто отлично. И впечатление он произвел. Мы уезжаем чуть-чуть другими, нежели приехали. Свое черное дело он сделал: в голове завелся червячок. И ничего тут уже не поделаешь.

Тут Хофманн резко развернулся заодно с другими полюбоваться на несущихся галопом жирафов, и Борелли внимательно пригляделся к соседке.

— Тогда что же вас интересует? — спросил он.

Луиза отвернулась и нахмурилась.

— Зачем вы все усложняете? Мы же всего-навсего в отпуске, — улыбнулась она.

Борелли кивнул и откинулся на сиденье.

Автобус мчался по мышасто-бурой равнине от полудня к закату. Линию горизонта прорывали лишь заросли мимозы и нагромождения валунов. Тут и там на полпути взгляд различат возделанные поля, главным образом сладкого картофеля, кое-где — маиса. Эти четко прочерченные прямоугольники — творение человеческих рук — выглядели здесь явно неуместными. Справа показалась деревня.

— Леон хотел бы сделать несколько фотографий, — внезапно сообщила миссис Кэддок. — Вы не возражаете?

Услужливый Гэрри Атлас хлопнул в ладоши, дважды, громко и резко, привлекая внимание водителя. Тот сбавил скорость.

— Ах! — воскликнула Шейла.

С обочины вспорхнули голуби-клинтухи; один врезался в лобовое стекло. Автобус покатил дальше, к деревне.

— Какие краси-и-вые! — прошептала Саша, выходя. — Вы только гляньте на нее!

Деревенские женщины расселись на корточках вокруг кухонных костров: глянцевые темные тела, бритые головы. Девушка, совсем юная, с огромным животом. Вайолет Хоппер и Луиза Хофманн обе сдвинули на лоб солнцезащитные очки и заинтересованно улыбались, не говоря ни слова. Миссис Каткарт — кому-кому, а этой нахальства не занимать! — подошла и будто ненароком встала рядом с одной из групп. Бледнокожая, с дамской сумочкой; словно бы отягощенная избыточным бременем — тут и лишняя светло-голубая кофта, и солнцезащитные очки, и золотые часы — и собственной плотью, что камуфляжем драпировала первооснову, костяк и череп. Впечатление усугубляли, или даже подчеркивали, забранные наверх волосы: явственно на калиологический[18] лад. Прическа колыхалась из стороны в сторону, точно хрупкий цветок. Напротив, бритые головы селянок — скульптурные, плавно перетекающие в контуры тела — были ближе к первоистокам. И однако ж миссис Каткарт стояла себе где стояла, будто так и надо. Остальные почувствовали себя неловко. Каждый шаг по белесой земле отдавался чуть ли не грохотом.

Луиза наблюдала за Борелли: тот рассматривал девушку. У девушки были полные, волнующие губы; на руке красовался яркий амулет. Ощутив на себе взгляд Борелли, она прикрыла ладошкой рот.

— Я бы остался тут на годик-другой, — сообщил Гэрри Атлас Норту. И многозначительно подтолкнул его локтем. — Что скажешь?

Внезапно Норт шумно откашлялся. Каткарт заглянул в ближайшую круглую хижину: путешествия должны быть познавательны. А миссис Каткарт неодобрительно поморщилась. Не иначе вонью потянуло. Или это грязь так пахнет?

Косоглазые козы наблюдали за происходящим; собаки, покрытые язвами и струпьями, бродили туда-сюда среди черепков. Потрясая деньгами и тыкая пальцем, Хофманн попытался купить у женщины ожерелье, но она только смеялась и оглядывалась на подруг. «Отлично, отлично, вот так, просто замечательно», — приговаривал Кэддок, снимая крупным планом женщин, и детей с раздутыми, точно воздушный шар, животами, и коз, и кухонную утварь, и хижины. И поспешно перезаряжал аппарат в тени — трясущимися от нетерпения руками.

На земле валялись огромные раздавленные насекомые. Сухой ветер расшвырял хрупкие трупики среди хижин. Наклонившись, Норт порылся в пыли, под стать геоманту, и исследовал находку: Locusta migratoria, саранча перелетная. Переднеспинка широкая, срединный киль — желтый с черным (стадная фаза). Типично короткие усики. Интересно, а не происходит ли слово locust (саранча) от слова lobster (лангуст)? А что, очень даже может быть. Здесь саранча — истинное бедствие: была ли? ушла ли? Во многих странах используется в пищу. Компенсация, возмездие.

— Снимите с меня это, кто-нибудь! Быстрее! — завизжала Саша, затыкая уши.

— Кто это сделал? — возмутилась Вайолет.

Гэрри снял длинную саранчу с Сашиного плеча и раздавил каблуком. Деревенские старухи так и зашлись беззубым смехом, только побрякушки зазвенели. Собаки подняли лай, забегали кругами. Туристам показалось, что их одобрили или, по крайней мере, признали — и за такой короткий срок!

Ублаготворенные, Каткарты вернулись к автобусу. Дуг одобрительно ухмыльнулся. Народец — что надо. Кое-кто из женщин встал на ноги, тряся грудями; любопытные детишки облепили металлическую дверь. Водитель завел мотор.

Прежде чем подняться в автобус, миссис Каткарт наклонилась к одному из детей:

— И как же эту малявочку зовут?

Мальчуган ткнул себя в грудь:

— Оксфорд Юниверсити Пресс.

— Она спрашивает, как твое имя, — ободряюще произнес Дуг.

Мальчик кивнул.

— Оксфорд Юниверсити Пресс.

— Очаровательно. Дуг, дай ему монетку. А кем ты хочешь стать, когда вырастешь, милый?

Мальчуган поднял глаза на миссис Каткарт. Водитель принялся разгонять на холостом ходу четырехцилиндровый двигатель.

— Хочу стать туристом.

2

Тяжелый камень; бордюр со скосом. А если не обрезан наискось, тогда кромки сливаются с небесами цвета цемента (пасмурными, стало быть). Водосточные трубы домов, очертания вязов и столбов, контуры носа и лба расплываются в воздухе, ни дать ни взять амеба или оптическая протоплазма — по контрасту с поразительно ясной прозрачностью Южного полушария. Здесь ощущалась несокрушимая устойчивость. Неряшливое величие. Даже сам воздух дышал стариной.

Незыблемость (камень), древнее могущество парламентских мест и госучреждений, каменные персты и голубиный помет: все серое, все придавлено собственной тяжестью и полито дождем.

К порядку, к порядку! Время проложило в городе каналы, зато разгладило английские лица. В автобусе, изнывавшем от респираторных проблем, наша группа постепенно продвигалась к центру, по руслу в обрамлении домов и подстриженных наискось изгородей, что немедленно смыкались позади (африканские джунгли, лабиринт в Хэмптон-Корте); однако ж уже в центре обнаружилось, что никакого «центра» и нет.

А есть что-то еще. Мимо стремительно проносились сверкающие «роллсы»/«бентли», и высокие кебы на дизельном топливе (в высшей степени практично!), и «ягуары», темные «даймлеры» с золотой полоской на боку, нанесенной вручную (терпение: по наследству досталось!), и еще — миниатюрные «трайамфы», труженики-«хиллманы», «морганы» и бессчетные «моррисы» — мили и мили «оксфордов» и «майноров», под стать выровненным рядам домов. Однако ж в то же время Лондон мгновенно развеселил приезжих. Не только крохотными приоконными ящиками для цветов и даблдекерами цвета герани, но и языком — снова родным. Повсюду — осмысленные сообщения. А еще — веселость, подспудная и вместе с тем конкретная, в принятии городских фарватеров и, как следствие, в пешеходной упорядоченности. Сколь облегчают жизнь регулировщики, и «зебры», прочерченные на ровном асфальте, не чета африканской всхолмленности, и нейлоновые рукава английского бобби, из ткани особого, флуоресцирующего цвета (опять-таки в высшей степени практично!). Возможности и, пожалуй, даже вероятности: просто развеселый праздник какой-то.

Но будем держаться фактов. Гостиница размешалась в переоборудованном крыле Британского музея, в районе WC2, изобилующем общественными туалетами и туристскими магазинчиками. Парочки пешеходов сверялись с картами, многие — в нейлоновых куртках с капюшонами и в очках, и с видом оглушенной кефали пялились на указатели. На ступеньках расселись американцы. У входа в гостиницу какой-то кокни продавал увядшие цветы.

Как и весь музей в целом, их крыло, с протяженными, выстеленными линолеумом коридорами, славилось качеством эха. Оснащенные спиральными обогревателями и кремовыми железными койками номера скорее походили на больницу или платоновскую идею больницы, и, по всей видимости, чтобы рассеять нелепое впечатление, каждую комнату украшала цветная индийская миниатюра из запасников музея. Вот только над кроватью у Шейлы почему-то висела эротическая картина гуашью (непальская?): тантрическая пара сплеталась в любовном объятии, а мужчина, опершись на локоть, одновременно прикладывался к медному кальяну. Ванная комната была отделана в белом цвете, повсюду, куда ни глянь, стекло и сеть мелких трещин. Спиральные обогреватели, тоже, верно, далеко не новые, то и дело без предупреждения принимались отхаркиваться. В отдельных номерах этот звук граничил с непристойностью. Поначалу Шейла испуганно отпрянула: стоило ей развесить на просушку полотенце, как батарея завибрировала и принялась жаловаться. Саша и Вайолет, поселившиеся в одном номере, так и сели — и закатились хохотом. Каткарты несколько обиделись. Эта гостиница была оборудована ваннами, а вот душа в ней не было. Джеральд уже ушел, в настроении весьма приподнятом: в Национальную галерею отправился. В Лондоне лицо его и походка изменились до неузнаваемости.

Накатило отрадное чувство свободы: огромный город преподносил себя, словно на блюдечке. Он здесь, он ждет. Можно пойти куда вздумается, куда потянет. Пока весь Лондон вкалывает не покладая рук, они вольны стоять и смотреть: что за роскошное ощущение! В холле между тем собралась стайка японцев: их главный поднимал над головой металлический флажок. Дуг, собравшийся в Австралия-хаус,[19] подтолкнул жену локтем. Ну, япошки ж косоглазые; как тут не посмеяться! Гид между тем закрепил на лацкане крохотный телевизор: если кто отобьется от группы, он краем глаза сразу заметит.

Стоило туристам переступить порог гостиницы — и эффект пунктира, как бы «размывающий» Лондон, многократно усилился. Они тут же затерялись среди колонок и серого шрифта бесконечной газеты вперемешку с полузабытыми фотографиями (Пикадилли-серкус!). Нога то и дело оскальзывалась в сточную канаву, и угол зрения сдвигался; как и в случае с газетой, они предвкушающе заглядывали вперед, одновременно «читая» то, что прямо перед глазами. Рекламу они по большей части пропускали. Они оказывались перед массивными фасадами достопримечательностей, что обычно красуются на первой странице, давая пищу передовицам и броским заголовкам: дома номер 10 и 11, прежнее помещение Министерства иностранных дел, палата общин, замызганный Букингемский дворец («мозоль на глазу», как выразился Борелли)…

А дальше красовались бронзовые врата города, старая шляпа-котелок и скромная сдержанность ожидающих шоферов (заседания правления имеют место у самого тротуара), что наводят на мысль о мнимо спокойном море, и сопутствующих ежедневных приливо-отливных колебаниях биржевых котировок, и крупных сделках (своего рода буйки), объявляемых через стол. Раздел «Театр»: лингвистические софиты, приговоры критиков! А иные, углубляясь все дальше, забредали в новые области и отмечали, как резко меняются планировка и язык. Гарнитуру переключили на гротесковый шрифт жирного начертания; мелкие торговцы заговорили с акцентом кокни. Страницы порою нумеровались мелом. Туристы вступили в раздел «Объявления»; мелкие шрифты впаривали бандажи и чулки, форменную одежду, разобранные кресла, сцепленные вешалки, потерявшие товарный вид одеяла: здесь полагалось читать между строк. Секс-шопы: заказ товаров только по почте. Шуршали листья, точно разрозненные страницы. «Уголок ораторов», Гайд-парк. Из Скотленд-Ярда на полном ходу вылетел «вулзли». Ух ты, класс! Вышло солнышко. Кэддоки остановились, сверились с путеводителем: «Лондон от А до Z» — чем не справочник корректора? Разумеется, кое-кто купился на розничные объявления: здесь была «Обувь», «Акуаскьютум»[20] (курсивом) — плащи-дождевики и ботинки с эластичными вставками, а вот, глядите, «Либертиз», и «Симпсонз» с Пикадилли; Саша указала на «Селфриджез» и потащила за собою Вайолет. Остальные просто побрели дальше куда глаза глядят, точно заблудшие овцы, останавливаясь где попало. Усталость постепенно брала свое, глаза закрывались сами собой. Серая слякоть под ногами казалась переработанной массой из газетной бумаги и слов, отвергнутых фраз, нюансов истории и мнений. Различия размывались и блекли. Лондон — родина точки с запятой; великое хранилище фактов. Каткарты отыскали-таки Австралия-хаус; там стало полегче. Можно посидеть под люстрами и «Брэнгвинами»,[21] полистать свои, австралийские газеты среди родных звуков и смуглых лиц соотечественников.

В тот день в Сент-Джеймсе были побиты несколько мировых рекордов. Хофманны приехали рано — и заняли места, по всей видимости, зарезервированные для арабов. Разумеется, никто им ни слова не сказал, но смышленый аукционист в морковного цвета ботинках и при итонском галстуке явственно воспринимал периодические кивки Хофманна с надменным пренебрежением. Очень скоро пару окружили безмолвные арабы, с ног до головы в белом, и Луиза вновь надела солнцезащитные очки. Благоухающий мускусом ловелас, усевшийся рядом с нею, периодически ронял одну из сандалий и, наклоняясь вперед, поглядывал искоса на соседку, то задевая ее лодыжку, то коленку, так что мысли ее устремлялись в туманные дали: мысли стройной одалиски? Хофманн между тем оглядывался по сторонам, рассматривая висящие одно над другим полотна — некоторые едва не выпадали из своих рам, — а параллельные солнечные лучи одевали великосветского оболтуса на кафедре ореолом, столь любезным сердцу голландских мастеров.

Первым с молотка пошло одно из ранних изображений рога изобилия, холст, масло, примерно три ярда в длину; картина настолько потемнела — лак ли тому причиной или недосмотр, — что казалась почти монохромной. Торг вели неспешно. Аукционист бормотал привычные банальности: «Да право, одна только позолоченная рама столько стоит…» Рекорд был побит — по мере того, как сосед Луизы лениво поднимал палец; но он слишком замешкался, засмотревшись на даму, и картина досталась бангладешскому бизнесмену из первого ряда.

Хофманн положил глаз на главное из абстрактных полотен, длинное, горизонтальное, сплошные прямые линии; Америка, ок. 1964 года. В нем тоже было добрых три ярда в длину, а в высоту — едва ли восемнадцать дюймов наберется. И эта картина была почти монохромна: грубое полотно исчертили упорядоченные серые штрихи. Они словно расплывались, утрачивали четкость очертаний, точно фраза или движение на лондонских улицах, шум которого смутно доносился снаружи.

Хофманн задался целью заполучить этот лот; вот он вступил в торг — выражение лица у него сделалось точь-в-точь как у капризного мальчишки. Луиза наблюдала. Он хмурился — и кивал: коротко, упрямо. Над его верхней губой выступили прозрачные шарики испарины. Когда пять цифр побили мировой рекорд, установленный схожим полотном, он словно бы дрогнул. Отвел взгляд от кафедры, опустил вниз, посмотрел направо. Надо думать, обиделся. Луиза оглянулась: ее сосед вновь поднял искрящийся кольцами палец. Она коснулась его ногой, удержала — и жарко вспыхнула. Это еще что такое? Араб широко усмехнулся. Луиза отодвинула ногу.

Повисла напряженная тишина. А они — они оказались в ее эпицентре.

— Солнце, — жарко шептал Кен, — картина наша. Я ее отыграл. Ну разве не прелесть? Это для тебя. Я ее купил только ради тебя.

Дилер с безупречно зачесанными волосами развернулся к ним.

— Прошу прошения, но мы тут вообще-то делом заняты. По крайней мере, кое-кто пытается работать. — И тут же, заметив араба, внезапно просиял улыбкой. — Прошу прощения…

Уже выйдя из здания и оказавшись на тротуаре, Хофманн то и дело похлопывал затянутыми в перчатку руками и качал головой, глядя на неудобочитаемую медную табличку с названием внушительного здания аукциона. Он уже представлял про себя, как новообретенный шедевр впишется в его коллекцию. Луиза погрузилась в молчание. Хофманн закивал — словно бы самому себе:

— Превосходно. Просто превосходно. А я вам скажу, лучшей картины нет во всей Австралии. Ничего подобного в стране не найдется. Эй, послушай, пойдем со мной!

Он завладел рукой жены.

Даже на Олд-Бонд-стрит они выделялись на общем фоне — что за великолепная пара! Оба — нарядные, элегантные, лучатся здоровьем, наслаждаются заслуженным отпуском. Оба — в шерстяных, наглухо застегнутых пальто.

И хотя в еще одной сумочке «Картье» Луиза вовсе не нуждалась, он решительно вошел в магазин и купил-таки ей новую — из серой змеиной кожи. Нечто совершенно особенное. Если посмотреть под определенным углом при дневном свете, то обнаруживалось, что мозаика чешуек повторяет — совершенно случайно, разумеется, — узор десятифунтовой банкноты. Вроде фотографии — неважного качества, но вполне отчетливой. Покойный Чарльз Дарвин, многозначительно откашлялся управляющий, несомненно, остался бы весьма доволен. Необычная штучка, да? Ну и цена соответствующая. Музей естественной истории проявлял интерес…

Хофманн попросил пересыпать содержимое старой Луизиной сумочки в новую, а Луизе предложил вернуться в отель и пропустить по рюмочке.

— Ты как, не против? Точно не возражаешь?

Луиза отвернулась.

— А вообще чего бы тебе хотелось?

Она застыла на месте, размышляя про себя. И — сама неопределенность, под стать контурам Лондона, — побрела за мужем.


Шейла Стэндиш отправилась в Уимблдон — первая добралась до спортивных страниц — и уже возвращалась назад: черный кеб ножом рассекал улицы. В Уимблдоне жила ее тетушка; всякий раз, бывая в Лондоне, Шейла первым делом заезжала туда. Сколько же финалов на центральном корте посмотрели они вместе? На протяжении шестидесятых самые долгие охи-вздохи и самые пронзительные женские взвизги, сопровождающие трансляции теннисных турниров, доносились от этих двух болельщиц, восседавших на лучших местах. А одиночные мужские первенства! — сколько сил они выпивали, зато обсуждались — взахлеб! У тетушки были тощие ноги и загорелая шея. За последнее время она как-то разом постарела, и два сезона подряд Шейла пропускала Уимблдон, хотя всегда предвкушала встречу с тетей. На сей раз, когда водитель уже отыскал нужную улицу, Шейла внезапно велела ему ехать дальше, к «Уимблдону» — к кортам за углом.

Сейчас корты пустовали, зато снаружи чередой выстроились туристские автобусы. У входа для спортсменов какой-то ушлый кокни вручил загорелым американцам желтую ракетку с порванными струнами, отбежал назад и — «Замри, парень. Готово!» — сделал снимок-другой. Рядом его напарник устроил под навесом маленькую выставку: тут и знаменитые теннисные мячи, тут и прочие ценные экспонаты — изгвазданные в хлорофилле парусиновые туфли, чешский противосолнечный козырек, ранние суспензории и спортивные шорты с оборочками — все они некогда принадлежали великим. Музея миниатюрнее Шейла в жизни не видела — и вряд ли увидит. Толпа туристов терпеливо ждала, выстроившись в очередь; Шейла прошлась немного вдоль ограды стадиона. Заметила в мокрой траве несколько позабытых мячей — точно пушечные ядра; и вздрогнула, рассмотрев испещрившие бетон граффити, по большей части непристойного содержания — «ТЕННИС: БЬЕМ ПО ШАРАМ» — разноцветными мелками и аэрозолями. Среди лимериков, одиноких признаний и телефонных номеров отчетливо выделялась одна надпись. Профессионально нанесенная аэрозольной краской по шаблону, она повторялась снова и снова:

АВСТРАЛИЙЦЫ РУЛЯТ

Ничего обсценного. Зачастую это — чистая правда. Шейла поулыбалась этой мысли. Ведь иначе «Австралия» в таком необъятном месте, как Лондон, просто-напросто затеряется.

Позади нее раздался мужской голос:

— И кто б ожидал?..

Глаза и мозг Шейлы едва не вышли из строя. Она обернулась.

— Африка, верно? Ведь только позавчера. Ну надо ж! Как там звался наш дрянной отельчик-то?

— «Сафари интернешнл»… — Шейла растерянно нахмурилась.

— Да чтоб мне провалиться, — продолжал высокий незнакомец, — будет о чем домой написать.

Какие у него мощные, поросшие волосами запястья; и костяшки пальцев такие по-мужски крепкие…

Благодарение судьбе, они уже возвращались обратно к толпе. Ему было под сорок — высокий, с правильными чертами. Спросил, как ее зовут.

— Ну и откуда ты, Шейла?

— Из Сиднея.

— Или Сидней, или буш, третьего не дано, — захохотал он. — Так, Шейла?

Шейла улыбнулась.

— Слушай, а ты что сейчас делаешь? Может, по чашечке чая выпьем? Тут наверняка какая-нить забегаловка сыщется…

Глянув на собеседника искоса, Шейла решила, что он, надо думать, родом из провинции, да верно провинциалом и остался; пожалуй, можно было бы поболтать. И тут же посмотрела на часы — скорее в силу привычки:

— Не могу. Боюсь, что никак не могу.

— Ладненько. Без проблем.

С сигаретой в зубах он картинно сощурился в облаке дыма и записал адрес ее гостиницы.

— Вот и молодчина! Я тебя разыщу, Шейла. До встречи!

Звали его Хэммерсли. Фрэнк Хэммерсли.

Шейла отправилась к тете. В гостиницу она вернулась, по-прежнему кусая губы, растерянная, сбитая с толку. Окрестных пейзажей она почитай что не замечала. Темнело. Язык у Фрэнка Хэммерсли подвешен что надо. И сам высокий такой, добротная древесина, крепкая. Костюм большого размера, лицо и плечи — сплошь прямые линии. Ботинки темно-коричневые, даже не ботинки — испещренные морщинами башмаки. По ним-то она поначалу и заключила, что собеседник из провинции. А ведь могла бы и спросить напрямую! Он бы наверняка ответил. Разговорился бы, как пить дать. Он ведь позвонит, и ей придется взять трубку. Он сказал, что позвонит. А она… она не знает.

Водитель был в матерчатой кепке. На шее — жировые складки, точно горизонтальные ножевые надрезы. Грузный здоровяк; не такой основательный, как Фрэнк Хэммерсли. Переезжая реку, он обернулся к пассажирке.

— Вот туточки копы сцапали Кристи,[22] ну, маньяка-убийцу. Вон там… вон, вон.

Одной рукой управляя рулем, другой шофер указал в нужном направлении. И покачал головой.

— Ужасть что за тип. Скольких же девиц он порешил-то? А ведь я, чего доброго, мимо него проезжал — в тот самый день. Работал тут неподалеку. Аккурат в сезон туманов. Ведь не так давно дело было. Иностранцы до сих пор просят им дом показать. Десятый номер…

Шейла наклонила голову, изображая вежливое внимание.

Какое-то турагентство проводит экскурсию по дому Кристи — Христос милосердный! — вечером, по понедельникам. Можно в шкафы заглянуть, и в старую ванную, а на каминной полке его очки лежат — уродливые такие, госбюджетные. Кое-где половицы подняты — смотри не хочу. Это все для приезжих ирландцев да шотландцев. Ну и туристы порою захаживают — все больше лягушатники. Вот и американцы о нем наслышаны.

Шейла порылась в кармане в поисках мелких денег.

— Вообще-то мне про музей только рассказывали, — сообщил водитель через плечо. — Сам я там не бывал.

В довершение бед Шейла еще не привыкла к здешней валюте. В этой стране полагалось давать водителям на чай, не скупясь, но высыпанная ею горсть мелочи, не считая африканских монет, чего доброго, оказалась чересчур.

Хофманны были в гостиной: слушали рассказ Джеральда Уайтхеда, который так и не снял плащ-дождевик. Они приветственно кивнули вбежавшей Шейле; Джеральд как ни в чем не бывало продолжал:

— Сперва я просто глазам своим не поверил. Но куда ни пойду — везде они.

— Жалость какая.

— А что случилось? — полюбопытствовала Шейла.

— Не пропустить ли нам по стаканчику? — улыбнулся Хофманн. — По крайней мере, у нас день удался.

Нация, остров, столица фактов. Черно-белые полутона сместились с улиц в помещения. Кто-то заметил, что ныне — 156-я годовщина изобретения Ньепсом[23] фотографии; причем именно эта и никакая другая годовщина соответствует излюбленной (номер 1!) установке диафрагмы — f 5.6. И это еще не все! Если поменять цифры 56 местами, получится 65 — ровно шестьдесят пять лет назад Оскар Барнак[24] в Германии создал первую 35-миллиметровую фотокамеру! Фотография — и кто же это сказал? — это народное искусство индустриальной эпохи. В главных музеях Лондона в честь такого события проходят тематические выставки.

В Национальной галерее подлинники шедевров эпохи Возрождения заменены на рентгеновские снимки. На расстоянии разницы не видно. Тем более что увеличенные фотографии вставлены в вычурные рамы. Это судебные эксперты с цокольного этажа расстарались. «Подлинные» намерения художников, такие иллюзорные, равно как и устрашающие первоначальные ошибки в композиции и перспективе, иллюстрировались разъяснительными надписями и стрелками-указателями. Видимость никогда не соответствует действительности, везде — «двойное дно». Качество фотографии развеяло иллюзию. Великие мастера эпохи Ренессанса, как выясняется, мучились теми же сомнениями, той же неуверенностью, что и среднестатистический любитель, малюющий картинки по выходным.

В музее было не протолкнуться. Группы фотографов по-хозяйски расхаживали взад-вперед. В придачу к дорогостоящему, мотающемуся туда-сюда на ремнях оборудованию (запрет на фотосъемку был временно снят) они демонстрировали торжество и понимание — всем своим видом. Оживленно беседовали, разбившись на группы; повернувшись спиной к «полотнам», представлялись, осматривали соседское снаряжение. Со времен своего зарождения фотография ушла далеко вперед.

Пока Джеральд проталкивался к выходу, у тротуара притормаживали еще автобусы, в том числе один постоянный даблдекер, выкрашенный в кассетно-желтый цвет; из них высаживались все новые и новые фотографы — энтузиасты, прилетевшие из Америки и Японии, и каждый инстинктивно вскидывал глаза вверх, к небу. Не счесть, сколько немцев запечатлели на снимках уши разъяренного Джеральда!

Национальную портретную галерею за углом осаждали толпы ничуть не меньшие. Здесь устроили впечатляющую историческую выставку. В специально затемненных залах на местах привычных полотен висели портреты маслом фотографов-первопроходцев. Портреты маслом — фотографов? Иные скажут: что за причудливая ирония судьбы! Повод серьезно призадуматься. Портреты маслом… кого? Другие — сами фотографы — усмотрели в том высший, пусть и запоздалый, комплимент. Как гласила дерзкая сноска в роскошном каталоге: бывало ли прежде, чтобы лик фотографа оправляли в сусальное золото и окаймляли искусственной вьюнковой гирляндой? А таких там набралось под сорок. Их чудом разыскали, раскопали в самых неожиданных местах. Многие прежде почитай что и не выставлялись на свет божий.

Здесь были представлены великолепные в своей реалистичности изображения Дагера, Тальбота, Лартига, Рейландера, Джулии Камерон[25] и так далее; загадочный овальный портрет Манжена; Льюис Кэрролл — набросок на миллиметровой бумаге, выполненный явно детской рукой. Из Америки поступила раритетная смазанная зарисовка Марея[26] спускающегося вниз по лестнице, а также и Брэйди[27] — рисунок углем, за авторством индейцем-чероки. Здесь же были представлены несколько работ двадцатого века, где художники пользовались фотоаппаратом (Сальвадор Дали, Энди Уорхол[28]), а завершало экспозицию потрясающее, насмешливо-ироническое полотно в духе французского аристократа Пикабии[29] — «Портрет фотокамеры» (ок. 1917 г.).

Но можно ли считать фотографию искусством?

Отважную попытку раз и навсегда прояснить этот вопрос предприняли в обширной галерее Хейуарда на противоположном берегу реки. Плакаты и афиши возвещали о непрерывном концептуальном шоу: о боксерских матчах между художниками и фотографами. Из Европы и через всю Атлантику примчались «большие шишки». Пока что все до единого раунды выигрывали художники, хотя каждый из них записывался на видеопленку — что фотографическая фракция посчитала своей безоговорочной победой. Нескольких фотографов обвинили в жульничестве. Ученик безумного Идвирда Майбриджа[30] настаивал, чтобы ему позволили схватиться с противниками нагишом. В сумерках имела место «перестрелка» между воинственными командами «поляроидников».

Джеральд на другой берег не пошел, поленился. Он возвратился в гостиницу — изрядно озадаченный.

— А как насчет галереи Тейт? — сочувственно осведомился Хофманн. В Тейте выставлялась превосходная коллекция абстрактных «полосатых» картин, куда он твердо намеревался наведаться.

— Зря только время потратите. Мне рассказывали, что вместо картин как таковых — вообразите себе только! — отыскали объекты и панорамы как таковые. И тщательно их отфотографировали — понимаете? — ну, чтобы люди видели, как оно все было на самом деле. Так что в Тейте ни черта нет, одни только цветные слайды — сплошные французские каналы, стога сена, прудики с лилиями, яблоки, плетеные кресла да балерины; и бог знает что еще. Говорят, одного фотографа аж на Гаити ради такого дела заслали. — Джеральд свесил руки между коленями. — Куда катится мир?..

Шейле тут же стало его жаль; она всегда болезненно отзывалась на чужие огорчения. Джеральд допил сухой херес и заказал еще один.

— Ну так что там сейчас в Тейте? — полюбопытствовал Хофманн.

Присоединившийся к группе Борелли уставился вниз, на ковер, потыкал носком ботинка в изображение короны.

— Импрессионизм, кубизм, сюрреализм, футуризм, абстрактный экспрессионизм и туризм — все они взаимосвязаны. Я вот задумываюсь: а существует ли одно без другого?

Ах да, еще меркантилизм, вот о чем забывать не следует: две транснациональные компании, «Кодак» и «Крафт корпорейшн», совместно спонсируют европейский фотоконкурс на тему питания: «Скажи „Изюм!“».

Хофманн обернулся к Борелли.

— Если они о туризме радеют, так не с того конца взялись. Должен признаться, удивляют меня британцы: и как они только такое допускают! Обычно музеи у них на высоте. Просто не знаю, что и думать.

— Целиком и полностью с вами согласен, — кротко отозвался Джеральд.

Кэддок с размаху налетел на стул. Следом за ним шла Гвен.

— А, всем привет, — проговорил Кэддок знакомым монотонным голосом, нащупывая край стойки. — Мы с женой только что из Национальной галереи. Замечательная выставка — ничего лучше в жизни своей не видел.

Кэддок проговаривал основные факты; остальные вежливо молчали. Джеральд, скрипя зубами, глядел в пол.

— Леон просто обожает свою фотокамеру, — прошептала Гвен Шейле.

— Слышь, — выпрямился Гэрри Атлас, — а кто-нибудь в Имперском военном музее был? Давненько я мечтал туда наведаться. Хотелось своими глазами на настоящий «Спитфайр»[31] глянуть. Я ж «Спитти» отродясь не видел. А там одни только аэроснимки — последствия бомбежки, как разные там громадины бац, и всмятку — главным образом времен Второй мировой. Госссподи, вы б видели Хиросиму! Ни хибары не осталось. А еще там штук шесть разных фотопулеметов показывают.

Там же можно было ознакомиться с фотоисторией маскировки; послушать дискуссию о плоскости аэроснимка; посмотреть подборку отретушированных газетных фотографий с подписями, иллюстрирующую искусство пропаганды и кинохроники сороковых годов.

— Эх, а видели бы вы ту убойную фотку, где пуля разносит в клочья яблоко! Потрясная штука. Надо отдать янки должное.

— Гвен, возьми на заметку. Это где было?

Остальные заинтересовались, но в меру.

С тех пор как они здесь, прославленный город Лондон словно бы являл собою один сплошной фотомонтаж. И уже ощущалось нечто устаревшее в столь подробно задокументированной фактографии при одном только взгляде, да что там! — при одной только мысли. В отличие от живописи фотография не существует вне времени. Она напрямую зависит от смерти. Эти забавные старомодные одежды на фотографиях прежних премьер-министров с Даунинг-стрит напоминали зрителям о прошлом — и о скоротечности настоящего. Фотография — то же, что меланхолия. В гулких залах Лондонского университета шел семинар под председательством какого-то австрийца «Философия и фотография: в чем отличие?»: «Йа бы сказал фот што: перфая оснофана на логике, фторая — на негатифе».

Посочувствовав Джеральду, Борелли предположил, будто бессчетные сонмы фотографов обычно приезжают из тех стран, что сходным образом помешаны на гольфе: например, из Америки и Японии. Эти люди фотографируют, дабы продемонстрировать свою свободу и напомнить себе и другим о работе, что обусловливает досуг. Вооруженному фотокамерой фотографу нравится чувствовать свое превосходство перед зрителем. Знакомые сцены, продолжал Борелли, обретают значимость и контекст благодаря тому, что фотограф помещает на заднем плане «напарника», обычно — жену. Впоследствии тем самым подтверждается не только то, что «я там был», но — «я видел».

— Позвольте, позвольте! — запротестовал Кэддок.

Луиза весело рассмеялась.

Миссис Каткарт доковыляла до газетного киоска — посмотреть открытки. Дуг согласно закивал:

— Верно, верно.

Гэрри Атлас заказал еще напитков, да чтоб со льда, а не эту тепловатую мочу.

Вспомнив про Уимблдон, Шейла рассказала, как она нежданно-негаданно столкнулась с тем австралийцем, что они видели в Африке. И жарко покраснела.

— Стало быть, Лондон — место не такое уж и унылое, — ободряюще улыбнулся Борелли. — Увы, для некоторых из нас, как вы уже слышали, он именно таков. — Борелли скорбно приложил руку к сердцу; и даже нытик Джеральд не сдержал смеха.

Борелли, похоже, ничто не заботило: о времени он не задумывался. Однако под взглядом Луизы Хофманн он умолк и уставился в пол. Искоса глянув на часы, Хофманн взял Луизу под руку.

Они уже выходили, когда Каткарт откашлялся и поведал Гэрри про фотографии в Австралия-хаусе. Развешаны на специальных картонных стендах в холле; небезынтересная выставка — тут и столбы старых изгородей, и побеленные стены стригальни, и подборка затейливых ворот со всего красновато-бурого провинциального захолустья.

— Ну надо ж! Звучит классно, — с умудренным видом покивал Гэрри.

Каткарт почмокал губами.

— Я вам вот что скажу. Начинаешь по-настоящему ценить старушку-родину.


Тем вечером они отправились в театр, все при параде, хотя кое-кто перепутал билеты. В опере Кэддоки разделяли ложу с Луизой; они тихонько сидели позади нее, а Борелли ерзал туда-сюда, то и дело задевая ее измятым рукавом пиджака. Она не знала, что и сказать. Когда путешественники болтали промеж себя в гостинице, ей казалось, он вроде бы искоса на нее поглядывал и снова задавал вопрос-другой, словно бы специально для нее. А теперь вот, похоже, не замечает. Да и с какой бы, собственно, стати? Так что Луиза, вытянув шею, сосредоточилась на сценическом действе, дабы никто, боже упаси, не догадался о ее мыслях. Она чинно сложила руки на программке, сцепив пальцы в форме буквы «Т».

— Какие изумительные декорации, — ни с того ни с сего прошептала она.

Борелли резко выпрямился.

— Может, пропустим по стаканчику? — Он обернулся и к Кэддокам. — Я, например, не против.

Луиза огляделась. В ложах напротив зрители застыли неподвижно, не сводя глаз со сцены. Накрахмаленные манишки и бледные асимметричные лица выделялись пятнами света; драгоценности и очки тускло поблескивали в темноте; тут и там равноотстоящие розовато-лиловые звезды (контактные линзы?) посверкивали, как лисьи глаза, в луче прожектора. Луиза уже не глядела на дебелую певицу-сопрано, что от натуги аж приподнялась на цыпочки. Она подперла рукой щеку. Закусила верхнюю губу. Для зрительской аудитории, частью которой она являлась, это — развлечение в конце рабочего дня. Моды сменились, но в затемненном зале эта сцена в точности повторяла то же, что происходило каждым вечером семьдесят, если не все сто лет назад. Мужчины и женщины, разодетые в пух и прах, просиживали в тех же самых креслах до конца каждого действия, поглощенные оперой: как же, «выход в свет». Их давным-давно уже нет; все они умерли. Вот и нынешняя публика, эти мужчины и женщины, со временем уйдут; на их место придут другие. А сейчас они завороженно слушают, иные даже вперед подались, позабыв обо всем на свете.

Эта безликая смена жизни и удовольствия захватила Луизу — и не отпускала. Накатило чувство собственной обособленности и неуместности: бездетное тело, задрапированное в нарядные одежды, вброшено в мир на краткий срок. Даже удовольствие казалось бессмысленным. Когда зажегся свет, ей вдруг отчаянно потребовалось остаться одной. Кэддоки, пробормотав что-то, вышли из ложи.

Луизе захотелось отвернуться.

— Ну не занятно ли, если призадуматься, — прошептал Борелли. Сгорбившись в кресле, он взмахнул рукой. — Занятно, что такого рода место построено специально для того, чтобы вежливые незнакомцы, чужие друг другу, сидели рядышком и смотрели спектакль в исполнении других незнакомцев. А поглядите, как именно оно построено: зал богато изукрашен — едва ли не до гротеска. Без украшательств — никак. Кому охота пялиться на голые стены? Эта роскошная отделка говорит: вы вышли в свет, вы развлекаетесь. На один вечер вы перенеслись в иной, особый мир. Или, по крайней мере, примерно что-то такое чувствуете.

Высокие стены — с каннелюрами, балюстрадами и витыми колоннами — задрапированы бархатом, украшены выпяченными кариатидами. Потолок — пастельного оттенка купол, словно вывернутый наизнанку лимон из гипса, украшенный крохотными лампочками.

Борелли сидел как сидел, сгорбившись.

— Интересно, а существуют ли в других культурах вот такие прихотливо отделанные, обособленные места? Все так странно. Вы не находите? Сам я сюда бы никогда не пришел, если бы не путешествовал.

Луиза искоса глянула на соседа. Его рассуждения витали вокруг нее, и вверх, и вниз, словно бы ища лазейку. Они были смутно созвучны ее собственным мыслям, хотя и не вполне.

— Отчасти ради этого мы и путешествуем. Туризм «ужимает» время и события. — Борелли рассмеялся своим же словам. — В каком-то смысле мы продлеваем себе жизнь. По крайней мере, примерно так туристу порою кажется.

— У вас в запасе столько всяких теорий. — Она уже собиралась добавить: «Да только что в них проку-то?» — но вовремя оглянулась на собеседника. — Вы очень устали сегодня; и так бледны.

Борелли сел прямо.

— Вы правы.

Она нечаянно задела ногой бокал, опрокинув джин-тоник. Этого ей хватило: Луиза расплакалась. Просто не сдержала слез; ну что ты тут будешь делать!

Борелли наклонился совсем близко.

— Извините. Я не хотел…

— Вашей вины здесь нет… Я не знаю…

Ночь, пустота, расстояния… И она сама — такая незначительная…

Его ладонь легла на ее плечо.

— Шш! Вы должны быть счастливы. Взгляните на себя как бы со стороны. Вы — на отдыхе. Вы развлекаетесь. Так ведь говорят, правда?

— Это все мой муж придумал, не я. В смысле, уехать вдвоем подальше от дома. Нет, я не против, но идея была его. У нас с ним не ладится.

— Значит, Луиза, вам от этой поездки совсем невесело?

— А вот и весело — правда весело! — внезапно улыбнулась она.

Возвратились Кэддоки.

Достав круглое зеркальце, Луиза подправила макияж и рассказала Борелли про «полосатую» картину, купленную Кеном на «Кристи». Тот покивал, не сводя с нее глаз. Между ними свесился край джутовой шали Гвен. Улыбаясь в темноте, Гвен спросила, не поменяется ли кто-нибудь из них местами, чтобы Леон смог сфотографировать последнее действие.


Какой холодный день выдался во вторник — согласно ожиданиям. И в придачу ветер — неодолимым потоком. Он просачивался в уши, леденил мозг, стекал вниз по открытой шее, взрезал подбородки и декольте. Вскорости он отыскал промоины в брюках; проник в запретные пределы. Туристы переходили Темзу: по какому же, собственно, из лондонских мостов? За день возможно было прогуляться по всем девяти. Норт взял на себя функцию экскурсовода. У него была карта и пара крепких ботинок. Холод его явно взбодрил. Помимо всего прочего, он подметил, что английские бродяги ошиваются у мостов и все — неизменно в шарфах (как правило, в красных). А еще казалось, будто большая часть населения либо заблудилась, либо пытается установить свое местонахождение: Саша и Вайолет всякий раз разражались смехом при виде очередной пары, склонившейся над картой в миниатюрной легковушке, либо при виде очередного полицейского, указующего направление сощуренному пешеходу. Какой-то полковник сверялся с компасом цвета хаки. Водители такси орали на замешкавшихся коллег. Почитай что с рождения Норт обладал необыкновенной сноровкой складывать карты. Ему приносили карты, чтобы он сложил их как надо. Именно любовь к картам, глобусам и атласам много лет назад привела его окольным путем в мир зоологии. Столько карт изучил он в свое время, что даже одевался, сам того не сознавая, в приглушенно-пастельные цвета картографии: желтые плисовые брюки (6000–9000 футов над уровнем моря), трикотажную темно-бордовую куртку (антарктическая тундра), «вайелловую» рубашку[32] персикового цвета (менее одного дюйма осадков в год); а красная крапинка на шерстяном галстуке наводила на мысль о государственных границах либо о «населении свыше 500 человек на квадратную милю».

Туристы присели отдохнуть в «Старосветском кафе». Сашин носик горел огнем. Вайолет закурила.

— Один мой коллега в Сиднее коллекционировал железнодорожные станции, — рассказывал Норт. — Он уверял, будто лучше его коллекции во всем Южном полушарии не сыщется. Безусловно, в молодости Джек изрядно попутешествовал. Так, например, он может похвастаться старым дрезденским вокзалом и несколькими японскими; сейчас они уничтожены. Джек всегда умудрялся повернуть разговор так, чтобы всплыла его «коллекция». И уж тогда просто удержу не знал.

Норт тихо рассмеялся. Саша с подругой обе заинтересованно слушали.

— В его коллекции числились самые жаркие станции мира, самые протяженные, самые широкие. Есть даже одна круглая. Он частенько упоминает вокзал Муссолини в Риме: вы про такой знаете? Гигантский мраморный мавзолей. И одна моделька припрятана, из тех, что строились в Германии для концлагерей… Но должен сказать, что остальные — чертовски завлекательны. Есть вокзальчик высоко в Гималаях, совсем крохотный, свежим чайным листом пахнет; а бразильские пропитаны ароматом кофе. Моя неизменная любимица — станция в Занзибаре. Джек рассказывает, там всегда жарко и благоухает гвоздикой.

Прихлебывая чай, Норт состроил гримаску.

— Кстати, вспомнилось. Дома он много лет подряд пытается воспроизвести чай и кофе привокзальных буфетов, да только достичь нужной водянистости у него, хоть убей, не получается. Так о чем это я? Что еще у него есть? А, знаменитая нью-йоркская станция, построенная под небоскребом, и еще мексиканская, внутри собора. Флиндерс-стрит,[33] Амритсар, Эдинбург, Рангун… На Филиппинах вокзал отстроен целиком и полностью из тростника — тростниковые стены, тростниковые сиденья. Был один, как страшный сон… не помню где. Проржавевший насквозь. Платформа, скамейки, даже билетная касса, если верить Джеку, — все было сделано из старых рельсов. Пассажиры всегда уходили с вокзала с порыжевшими ладонями. Но Джек — он такой же, как все коллекционеры. Больше всего он гордится раритетами. Есть у него один вокзал, куда поезда всегда приходят раньше положенного; и латиноамериканские станции, подвешенные на тросах, и еще одна, близ Северного полярного круга, где платформа сделана из ледяных глыб и каждую ночь возводится заново: прозрачная станция. Стоящая коллекция, одно слово. Но кажется, я вас совершенно уболтал; вы уж извините.

— Нет-нет, рассказывайте! Какой невероятно интересный человек!

— Чудаки — они такие, это точно, — добавила Вайолет, затягиваясь сигаретой. Скользящая тень даблдекера захлестнула ее плечи, лицо и шею.

Норт откашлялся.

— Так вот, правительства он предпочитает с уклоном в «левизну», потому что у них якобы остается больше времени для вокзалов. Его любимый художник — это, разумеется, бельгиец Дельво,[34] и еще есть такой немецкий коллажист, он железнодорожные билеты в работе использует. Что до книг, для него существуют только те, где развязка наступает на вокзале. Ну, знаете, «Анна Каренина», «На Финляндский вокзал»,[35] такого рода вещи. Особенно высоко он ценил тоненькую чешскую книжечку, «Поезда особого назначения»,[36] и еще английскую — за авторством Джона Уэйна — называется «Малое небо»:[37] и там и там действие развивается исключительно внутри вокзалов. Это я вам рассказываю только потому, что Джек чуть ли не силком заставил меня их прочесть.

Вайолет наморщила нос.

— Представляете, каково жить с таким человеком? Одержимый, одно слово.

— А я бы сказала, это даже забавно, — рассмеялась Саша.

Глянув на Норта, она заметила, что один из его манжетов отвернут и нитка свисает.

— Одержимый, что правда, то правда; с другой стороны, я же рассказал вам только о «железнодорожной» стороне его характера. Сдается мне, таких, как он, газеты называют «неисправимый романтик». Он совершенно безобиден, кроток и мил. Такие люди — своего рода противоядие; сдается мне, мы бы без них с ума сошли. Как бы то ни было, страсть к коллекционированию — это ключевая черта рода человеческого. Все мы в каком-то смысле сродни птице-шалашнице.[38]

— Вы с ним близкие друзья? — полюбопытствовала Саша.

— Прежде я очень часто с ним виделся!

— Мне бы хотелось с ним познакомиться.

— Саша, зачем?!

Норт улыбнулся; от уголков его глаз синусоидальными проекциями разбежались морщинки.

— Да пожалуйста, если угодно; но только он мой ровесник. Он вам в дедушки годится. А не пойти ли нам? По-моему, пора.

И снова, и снова все то же: согбенные над картами фигуры. На предпоследнем мосту они заметили бегущую трусцой чету Кэддоков: Кэддок придерживал жену под локоть.

— Привет! — помахала им Саша. — А мы только что…

— Леон забыл в поезде экспонометр. Кто-нибудь знает, где тут бюро находок? Такси в этот час не поймаешь.

Между тем под мостом проплыл туристский паром. Пассажиры запрокинули головы и защелкали фотоаппаратами: засняли всех пятерых за разговором на лондонском мосту!

— Раньше оно было во-он там. Идти недалеко, но путь довольно хитрый. — Норт обернулся к своим спутницам. — Может, ну его, последний мост?

— Я пойду с вами, — объявила Саша.

Бюро находилось в буром здании старой железнодорожной станции, закрывшейся из-за инфляции.

Саша прижалась к Норту.

— Сдается мне, у вашего друга, как бишь его там, этой в коллекции нет.

Норт погладил бороду.

— Я и сам ничего такого не припоминаю.

Бюро находок смахивало на маленький захолустный музей, организованный энтузиастом-любителем. Находки, как гласила табличка внутри, размещались за стойкой, на столах и полках, на удобном расстоянии друг от друга, и все — снабжены разборчивыми ярлыками. А еще там были специальные «скворечники»: для потерявшихся голубей, объяснил служитель Норту. Удивиться впору, сколько их; некоторые — с иностранными метками на лапках.

Пока Кэддоки деловито заполняли бланк, служитель поманил остальных за стойку.

— Многие из находок здесь уже целую вечность хранятся. — Служитель указал на белое велосипедное колесо, соединенное с ручным насосом. — Эта штука еще до меня тут была, — кивнул он, сверяясь с красной этикеткой. — Тысяча девятьсот тринадцатый год. Кое-что наверняка имеет большую ценность.

Старые, изъеденные патиной монеты; недоставленные письма с редкими марками; викторианские игрушки; пыльные бутылки портвейна; первый том «À la recherche du temps perdu»[39] издания 1913 года в «вулвортсовском» пакете.

Уже одна только коллекция забытого багажа служила хорошей иллюстрацией того, как меняется отношение к путешествию в сторону все большей демократичности. Служитель горько жаловался на нехватку персонала, на отсутствие систематического каталога. Не так давно хранилище обнаружили социологи — и опубликовали небезынтересные выводы. В одном конце шкалы находилась ковровая сумка с монограммой «Рис Джеффрис», забытая в поезде однажды утром в начале двадцатых; в другом, более современном конце оказались невостребованные парусиновые сумки с клапаном, замызганные, открытые — такими охотно пользуется и от таких избавляется международная армия закаленных безбилетников, пассажиров автобуса, автостопщиков и прочая мелкая сошка.

А между ними, посредине — допотопные чемоданы и эмалево-скобяная продукция, неизбежные «гладстоны» и так называемые портманто из обтянутого шелком картона («порт» — сокращение от английского porter, носильщик — куда они все подевались-то? Manteau — с французского, свободная верхняя женская одежда). Были картонные саквояжи, аргентинские, из прошитой кожи, или классические модели из папье-маше… пластик, винил, тайваньская искусственная кожа… висячая сумка, вроде примитивной подушки с веревочными ручками… снова — последствия инфляции. И везде тяжким грузом — незримые вещи. Проржавевшие замки, секретные коды, ремни, бечевки, кожаные застежки не позволяли чемоданам и сумкам распахнуться. На боках и спереди красовались ностальгические коллажи из таможенных меловых отметин и пароходных бирок: корабли эти давно развалились, а иные, чего доброго, покоились глубоко на дне морском. Словом, пожилому человеку было о чем задуматься. У служителя была широкая честная челюсть; нижняя губа многозначительно оттопыривалась, являя взгляду пеньки зубов, десны и золотой проблеск слева. Глазки — маленькие, красные. Смахивал он скорее на кладбищенского сторожа.

Служитель указал на тяжелые дорожные сумки на пластиковых колесиках: с такими путешествуют старики, юные девушки и «бостонские брамины».[40] Норт обнаружил брисбенский ранец; все рассмеялись. Этот-то как сюда попал?

Пока что самым интересным «лотом» стал самодельный плексигласовый ящичек: внутри, среди грязных рубашек и нижнего белья, «плавали» три-четыре банки копченой селедки.

Вайолет, актриса до мозга костей, примерила цилиндр и прошлась водевильной походочкой взад-вперед.

Норт поулыбался, но, подобно служителю, глядел как-то подавленно.

— А вот тут у нас горелка взломщика, — сообщил служитель Норту. — По крайней мере, нам так кажется. За такими штуками хозяева обычно не возвращаются. А выбросить все равно нельзя.

Он перевернул мотоциклетный шлем и продемонстрировал тонюсенькую трещинку.

— Найден близ железнодорожного перекрестка в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году. Его и переслали сюда. А в глубине хранятся пакеты с фруктами и бараньей вырезкой. Все гниет; уже непонятно, что где. Но выбрасывать что-либо нам категорически запрещено. Чушь собачья, одно слово. Я спрашиваю сотрудников: а кто, собственно, имеет право-то?

Среди прочих находок обнаружился небольшой метеорит, размером с баскетбольный мяч, и ледоруб с выжженной на ручке надписью «ЭРВИН».

Здесь, по крайней мере, в отличие от музея можно было взять экспонат в руки и рассмотреть его со всех сторон (хотя сдвинуть с места метеорит можно было разве что втроем). Каждый предмет казался сродни повседневной жизни обычных людей; более того, был неразрывно с нею связан. Здесь пресловутый разрыв между художником и растерянным зрителем резко сокращался, если не перекрывался вовсе. Эти предметы, пусть и чужеродные, были завораживающе реальны.

— А зонтов у нас что-то около восьмисот двадцати, — сообщил служитель, высморкавшись.

Гвен и Леон Кэддок синхронно дотронулись до его локтя.

— Мы заполнили бланк.

— Минуточку.

Он почесал локоть.

— Ну вот, мысль потерял.

Служитель обернулся к Норту, своему почти что ровеснику: этот, по крайней мере, похоже, искренне заинтересован.

— А чего удивительного-то? — Он снова почесал локоть. — Я слыхал, добытчики асбеста страдают каким-то особым легочным заболеванием. Вообразите, каково это — целыми днями разбирать потерянное имущество! Эффект, разумеется, сказывается. Я заметил, что постоянно что-нибудь да теряю: телефонные номера, перочинный ножик, бумажник. Теряю всякое представление о времени, теряю память. Это место все соки выпивает. Я то и дело теряю сотрудников. Я вам даже точную дату рождения жены не назову, если спросите.

— Все мы не молодеем, — утешил его Норт. И обеспокоенно нахмурился.

Он не так давно потерял жену; утрата эта ширилась и растекалась неустранимым белым пятном.

Балансируя на одной ноге, Кэддок нетерпеливо дожидался своего экспонометра; он слышал, как перешептываются и пересмеиваются Саша с Вайолет.

— Парень, что работал здесь до меня, Уайт по фамилии, в конце концов повадился «забывать» вещи в поездах, чтобы посмотреть, а вернутся ли они как «находки», — вспоминал служитель. — Вот это его, бедняги, дождевик. Прошу прощения, о чем мы говорили?

Норт уже его не слушал.

Что, если время состоит из разрозненных осколков — какие-то теряются, какие-то подчас складываются в подобие орнамента, прежде чем умалиться до крохотной точки? Возможно, с возрастом эти фрагменты расходятся все дальше, зазоры между ними все шире: руки и ноги проваливаются в зазоры и отчаянно пытаются ухватиться хоть за что-нибудь.

Из-за клеток с канарейками и нагромождения тросточек послышалось сдавленное хихиканье. Это была Саша.

— Я свою потеряла шесть лет назад, в Сент-Кильде, ну, ты помнишь когда — под Новый год. Я еще слышала, как часы бьют. По пьяни, не иначе. Боже, ну и упырь же он был!

Лучшая подруга хрипло рассмеялась.

— Оглядись по сторонам, малышка, глядишь, и отыщешь!

— Да пусть забирают, мне не жалко!

— Сплавили, и слава богу, верно, Саша?

Обе расхохотались.

Норт поджал было губы, но улыбки не сдержал. Они ведь еще кое-что добавили к сказанному.

— Говорите, говорите!

Тут внимание к себе вновь привлекли Кэддоки.

Служитель держал заполненные бланки на расстоянии вытянутой руки.

— Для начала, позвольте мне показать этим людям все остальное. У вас есть фотография вашего экспонометра? Нет? Ну, тогда…

— Что за нелепость!

— Я отлично знаю, как он выглядит, — отрезал Кэддок.

— Леон, позволь, я сама.

Служитель, отвернувшись, распахнул металлическую дверь. И подмигнул Норту.

— Гляньте-ка сюда!

Они прошли внутрь.

— Вы попугаев видели? Вон там, в глубине? — прошептала Саша.

Норт покачал головой.

Кэддок замыкал шествие, бурча что-то себе под нос.

Здесь, в пристройке балочной конструкции, размещался целый английский вокзал — по всей видимости, один из тех, что сгинули в ходе безжалостной модернизации шестидесятых. Каждый составной элемент, каждый фрагмент тяжелого оборудования помещался более-менее на прежнем месте — более-менее, да не совсем — билетная касса, платформа, скамейки, часы с римскими цифрами, буфет, — так что углы и пропорции были неуловимо смещены, особым образом ужаты, и, конечно же, все эти незакрепленные предметы устрашали своей неустойчивостью. Гости замешкались, отпрянули назад. Повсюду лежал тонкий слой пыли.

Кэддок словно клещами вцепился в локоть служителя. Тот стряхнул с себя его руку.

— Этот ваш приятель-коллекционер, как бы он на такое отреагировал? — промолвила Вайолет.

— В высшей степени интересное зрелище, — кивнул Норт. — Надо будет обязательно ему рассказать.

Ржавеющая, шаткая громада уже угнездилась в сознании Норта. Вот и Кэддок, сходным образом, хотя и витая где-то далеко, решил воспользоваться фотоаппаратом: снимок можно будет пустить по рукам в доказательство, что они здесь побывали.

— Об этой находке мы не трубим на перекрестках; о потере никто еще не заявлял. И кому попало, разным встречным-поперечным я ее не показываю. — Служитель побренчал ключами. — Но иностранные туристы — дело другое.

— Уфф, прям мороз по коже, — прошептала Саша. — А у вас — нет?

Норт нагнулся поближе рассмотреть птиц: североафриканские волнистые астрильды, серые попугаи (Psittacus enthacias), в том числе — чучело ракетохвостого, благородный попугай и розовый какаду с запада Нового Южного Уэльса. Клетки содержались в чистоте; воды было вдоволь.

Уже у самого выхода Кэддоки остановились. Сперва Гвен, затем Леон указали на полку с фотооборудованием. Служитель резко обернулся.

— Давайте забирайте, все что есть. Явились не запылились — и не угодишь на них! Теперь, надеюсь, вы довольны? А теперь уходите, все!

Автомобили, огни, автобусы, световые сигналы, пешеходы яркими вспышками либо с грохотом проносились мимо: коллаж «внахлест». В иные моменты улица погружалась во тьму.

— С вами все в порядке? — пригляделись спутники к Кэддокам.

— Я так перетрусила! — рассмеялась Саша.

— Уже девятый час!

За столом в гостинице оставались только Каткарты, заказавшие себе еще чаю.

— Хэлло, — приветствовал их Дуг.

Тяжело рухнув на стул и истекая потом, Кэддок поведал о злоключениях дня. Не следовало ему давать слова: он дословно цитировал соответствующие разделы из закона о государственной службе.

— Верно, все верно, — прогундосил Дуг. — Англичашки горазды нос задирать. Мы с этим не раз сталкивались.

Норт сидел молча, изучая собственные ладони. Затем вытряхнул из пузырька таблетку.

— У вас Н20 не найдется? — спросил он у пробегающей мимо официантки. Вместе с энтеровиоформом он принимал крохотные таблетки хинина до и после еды — как контрмеру, учитывая состояние лондонских подземных трубопроводов. Ну сами рассудите: «Некоторым трубам уж не первая сотня лет пошла. Внутри небось облупились да растрескались. Так что не говорите мне, будто здесь чисто».

— Туалеты у них не ахти, — отметила миссис Каткарт, подравнивая пилочкой ногти. — Мы своим мылом пользуемся.

Чего она, то есть они, ненавидели всей душою, так это неопрятность. А чем дальше от дома, тем проблема вставала острее. Некоторым странам не помешала бы хорошая уборка. А эта ужасная вонища! Вот взять хоть Африку! Это многое говорит и о самом месте, и о его прогрессе, и о его надеждах на будущее.

Ах да, согласно последнему отчету Министерства по вопросам охраны окружающей среды, в Лондоне мух меньше, нежели в любом другом регионе Англии. В газетах все подробно прописано. Например: в среднестатистической лондонской квартире летом наличествует лишь 0,9 мухи в день. В Восточной Англии показатель — 5,7, самый высокий по стране! А теперь сравните эти цифры с Восточной Африкой! (Как насчет Алис-Спрингс?[41]) А метод подсчета очень даже прост: хорошее зрение, сосредоточенность, терпение. По всей стране в комнатах сидели наблюдатели, вооружившись карандашом и бумагой, и отмечали галочкой пролетающих мух. Да, признавали авторы отчета, многие мухи очень похожи друг на друга. И тем не менее промышленность извлечет из результатов немалую пользу, особенно для производителей аэрозолей.

Еще новости (вкратце): ДВАДЦАТЬ ЧЕЛОВЕК ПОСТРАДАЛИ В РЕЗУЛЬТАТЕ ВЗРЫВА НА ФАБРИКЕ СИФОНОВ ДЛЯ СОДОВОЙ ВОДЫ. «Более двадцати человек увезены в больницу в шоковом состоянии и с ожогами… На значительном расстоянии от взрыва окна разбились вдребезги». В газетах опубликовали аэроснимки разгромленной фабрики и бригадира: Л. Уиндхэм, 42, с характерным прищуром и заклеенным лейкопластырем носом. НОВОРОЖДЕННЫЙ БРОШЕН В МОРЕ; МАТЬ СМОТРИТ С БЕРЕГА. К месту событий кинулись репортеры. С крупноформатных газетных листов глядел гордый отец — гиппопотам Граучо, любимец публики из лондонского зоопарка (подпись под снимком: «Как насчет сигары, Граучо?»). БЕЗРАБОТИЦА ИДЕТ В РОСТ. Все как дома, никакой разницы, только в существительных ощущается некая отчужденность. Эти английские новости особого значения не имели: такие далекие, такие фрагментарные. Австралия? И слова-то такого не найдешь, даже на страницах с биржевыми сводками, мать их за ногу, заметил Гэрри Атлас. Австралия все равно что не существует. Только в Австралия-хаусе да промеж них Австралия обретала форму, естественным образом врастала в голоса и лица и в знакомые страницы их собственных газет. Но здесь? «УСОПШИЙ» СТУДЕНТ ЗАГОВОРИЛ. Любопытненько, эзотеричненько. Бильярдный стол, необходимый для понимания устойчивости и стабильности империи, вновь с нами! Парламент принимает невнятные, неактуальные законы. Ожидается кратковременное похолодание.

— Улыбочку, пожалуйста! — внезапно потребовала Саша.

Ей пришлось нагнуться и прошептать то же самое, прежде чем Норт поднял голову. Мысли его витали где-то далеко.

— Вот так-то лучше, — просияла Саша, поддергивая бретельку. — Не забывайте: вы с нами.


Задернув занавески и включив лампу в форме бутыли — лампа время от времени мигала и вспыхивала, — Шейла сидела в четырех стенах. В комнате потеплело — и ощущалась некая интимная влажность, сразу заметная тем, кто захаживал проверить, все ли с Шейлой в порядке. Она казалась чуть-чуть более «дерганой», чем обычно; и, по мнению заглянувшей в гости миссис Каткарт, взгляд ее все чаще блуждал в пространстве, скользя то по наличнику, то по выключателю.

Возможно, впрочем, причиной тому было подавляющее присутствие миссис Каткарт, которая, широко расставив ноги, утвердилась посреди комнаты.

— У меня тут куча всяких недоделанных дел, — запинаясь, пробормотала Шейла: рядом с телефоном веером легли открытки.

— Как хорошо, что напомнили! — воскликнула миссис Каткарт. Открытки и небесно-голубые авиаписьма… они с Дугом с головой ушли в «загул», так что она никому ни строчки не черкнула, а ведь надо!

Шейла пребывала во взвешенном состоянии, балансировала между четырьмя углами комнаты: куба, загроможденного всяким хламом. А затем — затем ее словно просеяли сквозь сито; сперва ее пробудила к жизни лампа-заика, потом, нежданно-негаданно, отхаркивающиеся трубы обогревателя, и — издалека, через равные промежутки времени, под стать железнодорожному расписанию — легкая вулканическая дрожь, передающаяся от пола через подошвы ног, как если бы одна из подземных линий пролегала точно под ее комнатой (а что, вполне возможно!). Сами по себе эти вибрации были не лишены приятности; сочетание всех трех факторов — необычно и даже не особо раздражало. Оно затушевывало пустоту комнаты. Шейла разложила вещи по своему вкусу, не так, как две ее соседки напротив — точно тайфун пронесся. Она уже с ними виделась: те откуда-то возвращались. Молоденькая полногрудая Саша вечно дурачилась, но по-доброму, без злого умысла, — Шейла поневоле улыбнулась. Все трое переглянулись — и без слов поняли друг друга. Мужчин поблизости не наблюдалось. Саша двинулась к двери, комично виляя задом, состроила сладострастную гримаску, побренчала ключами чуть ниже шеи, уронила связку на пол.

Вайолет изобразила праведное возмущение, толкнула ее локтем, расхохоталась:

— Ах ты курва!

— «Энто у тебя пушка в кармане или ты просто рад меня видеть?» — пропела Саша.

Они боролись, отпихивали друг друга, пытаясь отпереть дверь; они развлекались вовсю. Шейла улыбнулась.

Все остальные взяли билеты на скачки в Аскот и пребывали в приподнятом настроении; даже Джеральд, который решил съездить прокатиться, как сам он выразился, и Филип Норт, на скачках никогда не бывавший. За завтраком Шейла от души наслаждалась застольной предваряющей нервозностью, своеобразной заразительной шутливостью, но отрицательно покачала головой. Она вновь решила остаться в номере. Повезло ей. Темные лошадки королевы пришли седьмой, второй и последней. Гэрри поднялся до семидесяти фунтов — до того, как пошел дождь и вывели «грязекопов» — лошадей, что показывают лучшие результаты на мокрой дорожке. То-то он вскипел! «Ободрали как липку», — повторял он, качая головой. Ну да, дорожка тяжелая, но вы только посмотрите, как по-дурацки эти траханые английские жокеи в седле сидят — высоко, как корова на заборе. Глаза б мои не глядели. «Эмоциональные калеки, боятся излишней близости к лошади», — предположил Борелли. Все посмеялись над флегматичными, медлительными комментаторами. Что скачки в разгаре, так сразу и не догадаешься.

Неизбежно напрашивались сравнения, и недостатка в них не было. Во всяком случае, определение — одно из мерил опыта.

Для Джеральда мчащиеся во весь опор лошади были неотделимы от изображений гнедых меринов с их удлиненными пропорциями на английских полотнах девятнадцатого века. Он вытягивал шею и наслаждался зрелищем куда больше, нежели сам от себя ожидал. Но тут вклинился Кэддок.

— Лошадиные ноги на картинах прорисованы неправильно. Вечная проблема живописи.

Джеральд покраснел. Обычно он быстро срывался в споре на крик.

— Я тут поснимал немного. — Кэддок постучал по телеобъективу. — Эти фотографии докажут и вам, и любому другому, если вам интересно, что ноги лошади оказываются в воздухе все четыре одновременно. Сдается мне, в этом и заключается одна из проблем искусства, — подвел итог Кэддок. — Искусство упускает истину.

— То есть, по-вашему, — резко откликнулся Джеральд, — все мы страдаем своего рода визуальной слепотой?

— Вот именно.

Группа устала, однако дара речи до поры не утратила.

— Ну вот, по крайней мере, на ипподроме мы побывали! — торжественно отметил Дуг.

Один только Кен Хофманн (ему посчастливилось выиграть) сидел в обычной своей позе, сложив руки и разглядывая лепной потолок.

— А я вам чего скажу, — внезапно возвестил Гэрри с набитым ртом и защелкал пальцами. — Я тут этого нашего приятеля из Африки видел, как бишь его. Ну, помните, из гостиницы.

— А я видел надписи на перилах — «ФАР ЛЭП» и «КУБОК МЕЛЬБУРНА»;[42] хулиганы какие-то нацарапали, — встрял Норт.

— Фрэнк Ньюмен? — предположил Дуг.

— Кажется, его зовут Хэммерсли, — поправила Шейла. И покраснела.

Перегнувшись через стол наполнить ее бокал. Гэрри Атлас успел еще и рассмешить Вайолет какой-то шуткой. Затем дал ей прикурить: щелкнул «Зиппо», вновь захлопнул крышку, убрал зажигалку в боковой карман. Уселся поудобнее.

— Что за муха тебя укусила?

Саша улыбалась Вайолет. Прочие женщины в большинстве своем не сводили с нее глаз. Она выдохнула дым и обернулась к Гэрри.

— Полагаю, курить мне дозволено, нет?

— Ну-у-у… — подняла брови Саша.

Сидящий рядом с ней Филип Норт вежливо выслушивал мнение Кэддока насчет светочувствительности нитрата серебра.

Гэрри решил сострить:

— Да право, она же совершеннолетняя. Вайолет, а сколько вам, собственно?

Тычок в живот не был особенно сильным. Гэрри сложился вдвое, изображая приступ кашля. Вайолет встретилась глазами с Сашей.

— Солнышко, помнишь все мои сигаретные рекламы? Я ведь дымлю как паровоз.

— Да-да, ты настоящий профи, — улыбнулась Саша.

С дальнего конца донесся хриплый шепот Дуга:

— Я так и знал, что где-то ее уже видел.

Для Шейлы разговор этот опять был из серии тех, что обычно ведут промеж себя другие люди. Сама она отчего-то телевизор почти не смотрела.

Возвратившись в комнату, Шейла схватила пару открыток. И торопливо нацарапала:

«„Харродз“[43] все тот же, атмосфера чудесная, погода немножко прохладная, иногда дождь. Должна бежать. Завтра едем за город смотреть…»

Она прошлась по комнате. Отряхнула юбку. Достала паспорт, села; на фотографии лицо серьезное и удивленное. Полистала; на каждую страницу — по одной стране. Склонив голову набок, пригляделась к некоторым штемпелям о въезде. А ведь паспорт-то почти заполнен!

Снаружи было темно, рокочущий город пульсировал движением. Сквозь зазор между занавесками Шейла различала противоположную стену на расстоянии пятнадцати ярдов, тяжеловесную пожарную лестницу (только глянешь — голова тут же и закружится!) и прямо напротив — освещенное окно, в точности такое, как ее собственное. Вот тебе и занавески! — мимо окна скользнул силуэт. Вернулся на прежнее место; замер. Узнаваемая женская фигура: волосы подобраны кверху, а теперь вот распущены по плечам, маленькие груди — почти как у Шейлы. Рука похлопывает по бедру: условленный сигнал? Торопливость, нетерпение, нервозность. Справа, стягивая рубашку через голову, появился мужчина — и глядите-ка, между бедер у него торчит, указуя вверх, нечто настойчивое, требовательное. Тени разом слились; эта штука словно приподняла женщину вверх; лица их сблизились. Ее нога обвилась вокруг его бедра. Раскачиваясь и подскакивая, они поспешно удалились от окна.

Шейла подождала еще немного, но больше ничего не произошло. Свет погас.


— Бог ты мой, как я ненавижу туристов! — сетовал Джеральд. — От них сплошной беспорядок. Ничего настоящего не осталось. Они загородили все, что было. Толпятся целыми стадами, щелкают треклятыми фотиками. Причем большинство понятия не имеют, на что глазеть.

Группа обменяла дождевики на пластмассовые номерки; их гладкая матовая поверхность и сам ритуал напомнили Норту о его первых поездках в Африку, о пыли и удаляющихся стадах слонов. Но нет: они в Старом Свете. Стеклянные вставки в потолке воспроизводили что-то вроде стандартного храмового освещения, побуждая запрокинуть голову. Вдоль двух стен псевдоегипетские фрески иллюстрировали победоносное шествие прогресса, с акцентом на инструменты викторианской экспансии (секстант и паровой двигатель), а мраморный пол был украшен абстрактными символами — мозаикой великих уравнений.

— Паршиво мне тут, — признался Джеральд, открывая музейный путеводитель. — Лондон здорово изменился с тех пор, как я был здесь в последний раз. Сплошное разочарование.

— Где мы? — спросил Норт.

— Нам туда, — указал Джеральд.

Психологи, неврологи и психиатры, шарлатаны и даже мозольные операторы настойчиво утверждают, что «лево» означает прошлое и индивидуальные характеристики, а «право» — будущее.

Право — вот они и топают по травертину; Джеральд то и дело сдвигает роговые очки обратно на нос. В этом музее проблемы со свободным местом не было — благодаря либо удачному дизайну, либо продуманной расстановке экспонатов.

— Я обычно бываю там, где нет туристов, — в местах, покамест не изгаженных. Однако на нынешней стадии уже и размеры страны и города — отнюдь не защита. Ну, знаете, как толпы вливаются внутрь, заполоняют все помещение — и задают самые что ни на есть кретинские вопросы. Венецию уже погубили. Что ж, это их привилегия, да только подлинность культуры почитай что не установишь. Даже местные меняются до неузнаваемости. И разумеется, цены взлетают до небес. И все же туристам всегда потакают. Вот что меня бесит. На неделе у меня прямо разлитие желчи от всего от этого приключилось. Не раз и не два мне казалось, что я физически болен; голова раскалывалась на кусочки. А ведь когда-то я любил Лондон. И весь остальной мир летит в тартарары заодно с ним.

— Да уж.

— Ну, вот вам ваш Музей наук,[44] — с горечью констатировал Джеральд.

Чтобы добраться до главного зала, визитерам, по всей видимости, следовало сперва войти в этот фанерный «филиал», заводской сборки прихожую. Первый в мире музей в Александрии как раз и был музеем наук. Норт отдернул лиловый занавес. Джеральд, поспешая следом, врезался в него.

Глаза постепенно привыкали к темноте. В непроглядно-черном воздухе переливалась система голограмм с наиболее значимыми уравнениями века, производя неизгладимое впечатление элегантности и перспективности открытия. «Начертанные» словно бы мелом в невесомости, трехмерные уравнения повисали в пространстве точно звезды; помещение, что-то вроде диффузионной камеры, являло собою беспредельную вселенную знаков и знания. Можно было пройти сквозь этот концентрат человеческих знаний; или, скорее, знание проходило сквозь визитеров. На самом деле так оно и было задумано. Но Филип Норт не смог — или не захотел. Там, во мраке, стоя обеими ногами на полу, он вдруг почувствовал, будто балансирует на краю пропасти; стен не было, одна только бесконечность и текучая относительность: восстановление в небытии. Движение к чему-то… но к чему же? Что, если эти утонченные вычисления существуют только в воздухе? Система знаний, оплот математики были насквозь прозрачны. Возникло давящее ощущение собственной незначительности — в сочетании с гордостью; слабая надежда, неуловимый отблеск. «Упс!» Это он слишком далеко подался вперед? Головокружение; Норт вцепился в руку Джеральда. Оба — абсолютно вертикальны. Он дотронулся до боковой стены, выкрашенной черной краской. Удивительно. Протянул руку, провел ею сквозь ближайшую формулу Рамануджама[45] (1.10) — (1.13).

— Что ж, весьма примечательно. Хотя мне этого не понять, — отметил Норт вслух.

Над формулой, среди альфа-частиц, парили самые первые записи об интегральном исчислении и о квантах. Числа в прекрасном состоянии; теории множеств. На уровне пояса мелкий каллиграфический почерк Винера[46] открывал миру кибернетику; следом выплывало новое измерение кварков. Структура ДНК, словно бы вытравленная кислотой. Ну конечно же! Формулы нуклеотидов! Мерцающие символы производят явственный резонанс. Они стояли и наблюдали — в полном одиночестве. Где-то далеко, в углу, стояла Периодическая система химических элементов — прислоненная к стене или, может статься, на подпорках: просто доска — или партитура симфонии?

И тут Джеральду зачем-то понадобилось заявить из темноты, что наука «противоестественна».

— Как бишь его там, Джеймс Борелли — вот кого здесь не хватает! Он атеист до мозга костей; по крайней мере, так говорит.

Для Норта зоология воплощала в себе телесность. Это существительное включало в себя все пушистое, а также термитов и экскременты. А здесь выставлялась на обозрение безукоризненная ясность металлов. Джеральд, сощурившись, глянул на Норта — и затоптался на месте.

— Так мы ж всего-навсего бедные, непонятые дилетанты. Ладно, ладно, ни шанса у нас нет…

— Да, пожалуй.

По мере того как Джеральд медленно пробирался вперед, на шее у него появилась трафаретная надпись: E = mc2 — и перетекла на щеки и зубы, стоило ему повернуться. Филип Норт не сдержал смеха: до чего занятно!

В следующем зале было темно. Еще одна прихожая?

— Нет, только не фотография! — застонал Джеральд.

На основе ранних гравюр и картин маслом, а также и фотографий вторая голографическая система воссоздала полную комнату полутоновых бюстов знаменитых ученых (все — важные шишки в науке; вот Лейбниц, а вот — златовласка Ньютон) вплоть до настоящего времени — хотя закончила довольно рано, на самом докторе Габоре[47] (лысоватый, в очках, с благостным видом). Комната казалась битком набитой: все равно что стоять в толпе глазеющих призраков. Эти совершают свои открытия еще в молодости, зато доживают до почтенных лет. Вот почему Норт простоял там так долго, безуспешно пытаясь идентифицировать портреты. Уже снаружи, в главном зале, Джеральд тяжко вздохнул:

— Если честно, то скучища смертная.

— Неужто? Даже в первой комнате? Вам правда было неинтересно?

Джеральд помотал головой.

— Взять в толк не могу, чего вам неймется. В этом отношении я солидарен с большинством людей. Наука меня не трогает — ну вот нисколько. Вообще-то я считаю, что ее здорово переоценивают.

— По правде сказать, я сменил дисциплину, — признался Филип Норт. — В определенном смысле так оно и есть. Мне бы хотелось на какое-то время отойти от моего поля деятельности. Пусть полежит под паром, так сказать. А вот это меня интересует как новая область. Смежная с зоологией и в то же время почти ей противоположная; как сказали бы наши друзья-американцы, «совершенно другой коленкор». Омерзительное выражение.

— А не поздновато ли? — сухо осведомился Джеральд.

— Ну, притворяться, будто мне все понятно, я не стану… — Тут взгляд его сделался сосредоточенным, устремился куда-то вперед. — Сколько я ни бывал в Лондоне, а в Музей науки так ни разу и не зашел! Своего рода слепота.

Уайтхед мрачно нахмурился. Прямо перед ними красовалась коллекция мозгов — не каких-нибудь там заурядных, а великих мозгов, в стеклянных банках, наглухо закрытых крышками и зажимами из нержавеющей стали. Банки тонули в сумеречном свете; на каждой — аккуратный ярлычок. А вот и главное сокровище — мозг Эйнштейна. На полу прямо перед ним линолеум заметно истерт. А махонький-то! Если не считать небольшой выпуклости в лобной доле — заметить ее возможно, только присев на корточки, — мозг неотличим от любых других, здесь представленных: украинского ракетчика или блестящего французского биохимика (IQ равен 149, умер в 23 года). Может, в них весу больше? Как знать. Поскольку все мозги выглядели одинаково, первым побуждением было прочесть этикетку, а затем заглянуть внутрь. Тогда и только тогда начинало казаться, будто серое вещество полудюжины математиков кишит смазанными цифрами и символами, что толкаются и теснятся, стремясь пере множиться. А вот еще кембриджский астроном (возведен в звание рыцаря); мозг его смахивает на дряблый метеор. Три жалостных мозга детей-вундеркиндов: даже не громадины-кочаны, так, небольшие дыньки.

— Ни тебе великих поэтов, ни художников — нет-нет, еще чего! — пожаловался Джеральд. — Вот об этом я и говорил.

— Зоологов я тоже ни одного не вижу, — откликнулся Норт, обводя витрину взглядом. — Что ж, мы, зоологи, всегда в тени…

А вот превосходная модель выдающегося английского мозга — возможно, величайшего из всех (сэр Исаак, опять вы!) — из пластилина и воска; эффектная, почти как настоящая. Эта, предназначенная для дилетантов и школьников, помешалась рядом с мозгом слона, в четыре раза крупнее ньютоновского, но, если верить подробной схеме, безнадежно неполноценного.

Несколько мозгов приводились в действие!

К тем, что у окна, применялся слабый (?) электрошок. Если попасть в нужную точку, удивительный замурованный орган вздрагивал, доказывая, что мозг — это «извитый сгусток нервной системы». Воспроизвести речь пока что не удалось; зато поглядите, на одном мигают цветные огоньки, ни дать ни взять глаза. Еще один, погруженный в формалиновую ванну, вырабатывал пузырьки (мысли?). Норт отпрянул; Джеральд пощелкал переключателями. Мозг решал простейшие арифметические задачи; потенциальные стимуляторы науки. Что, если подсоединить эти мозги к громкоговорителям? Услышим ли мы, как они кричат от боли?

Норт откашлялся. Наука ставила мириады вопросов, не давая ответов.

Теперь Норт с Джеральдом сосредоточились на спазматической партии в шахматы между мозгом некоего франко-американского гроссмейстера (никаких имен, пожалуйста!) — и предположительно (если верить надписи) мозгом Леонардо да Винчи. Оба хорошо сохранились. От колб отходили разноцветные проволочки. Первый — не мозг ученого в строгом смысле этого слова — обладал тем не менее научным складом ума и сохранил немало былой элегантности и дерзости. Второй никогда не играл прежде, но справлялся неплохо, поскольку вовремя произвел рокировку. Серолицый служитель, восседая на стуле, приглядывал за игрой и манипулировал таймером.

Джеральд со скучающим видом обернулся к Норту.

Группа южноамериканцев вломилась в зал не в ту дверь — хором загомонив, они обступили «шахматистов». Иные отошли к колбам и принялись подзывать друзей.

Джеральду с Филипом Нортом пришлось к выходу проталкиваться. Норт отстраненно глядел в пространство. Он бы предпочел остаться, побродить по музею в свое удовольствие, посидеть в кафешке, и так — до самого вечера. Металлические углы и грани, резкие, острые, — альтернатива неопределенной округлости плоти. Но Джеральд, морща нос и недовольно бурча, в следующем зале не задержался.

— Вот вам ваша великая идея. Вот она, здесь, — указал он и уронил руку. — Подумать только, что великий музей прославляет эту штуковину, выставляет ее в интересном свете. Что за чудо техники, восклицают люди. И ни слова о ее пагубности. Как это симптоматично! Вульгарная, лицемерная эпоха! Вы приглядитесь хорошенько: великий «уравнитель», поставленный на службу толпе, обесценивающий ценности. Прошу прощения. Оставайтесь, если хотите. А меня наизнанку выворачивает.

Частично (артистично) собранные воедино фрагменты самого первого турбореактивного двигателя сэра Фрэнка Уиттла[48] — того самого, что развалился на части, чуть не обезглавив своего конструктора. Тут же, на собственном поддоне, высился центрифужный монстр с трансатлантического воздушного лайнера — в безупречном рабочем состоянии.


…Вторник. Нынче — четверг. Придержите лошадей. Что же это было?.. Несколько воскресений растянулись — и миновали. Беда — или прелесть — в том, что каждое утро припахивало «воскресеньем»: открытость финала, подкрашенная вероятностями — или пустотой. Но стоило выйти наружу — и ситуация выправлялась. Итак, утро. Пятница; ну, слава богу! День капал и сочился влагой; туристы доели гренки. Снаружи улицу заполонили офисные служащие — по пять, по шесть в линию, они проходили насквозь, точно идущие контрмаршем войска, а из-под земли, из метро, появлялись все новые: резко замирали на мгновение перед пеленой сверкающих капель, изливающихся в сточные канавы, и шли дальше — на фоне дыма, вибрации и деловитости пробуждающегося большого города; грузовики, фургоны, почта, тачки — утренняя доставка, в оркестровке полиции. Все это происходило снаружи, пока туристы болтали за завтраком: звон вилок и посуды радовал слух.

Подняв глаза от заляпанной скатерти, Филип Норт посочувствовал Джеральду — Джеральду с его изборожденным морщинами лбом. И предложил ему еще чашку. Невелик труд — но Уайтхед благодарно заморгал. Завтрак как завтрак, в обычном ключе. В финале Дуг Каткарт, на миг скосив глаза, проглотил таблетку — своего рода страховой полис; а Гэрри откинулся назад, заложив руку за голову, и принялся выпускать кольца сигаретного дыма.

Когда в десять они загрузились в микроавтобус, Вайолет проявила себя с неожиданной стороны. И сторона эта несла на себе явственную печать одного из генеалогических обществ.

Вайолет села рядом с Гэрри Атласом — соседа напрочь проигнорировав.

— Звезды, — обернулась она, — звезды говорят, что сегодня — благоприятный для путешествий день.

— Ну, слава богу, — пробормотал Хофманн.

— Есть ли среди нас Весы? — вопросила Вайолет.

— Ох, только не это! — Борелли прикрыл глаза ладонью. — Только не звезды, пожалуйста!

— Вайолет совсем чокнутая. Помешалась на астрологии и бог знает еще на чем, — шепнула Саша на ухо Норту.

Вечно я вожу киви, да гребаных оззи, да кануков,[49] — хрипло подал голос водитель.

За последний год возник целый бум: жители колониальной глубинки вдруг разом захотели узнать о своем происхождении и соприкоснуться с древней почвой. Они наезжали толпами. Жизнь, она как-то осмысленнее становится, если докопаться до корней; причем речь идет не только о месте и стране, откуда ты родом. Предки — они чьих чресел плод, каторжников или вице-адмиралов? Генеалогические общества объединялись в воюющие фракции и вели международные рекламные кампании, хотя большинство сходилось на том, что более прочих заслуживает доверия леди Памела Хант-Гиббонс. Ее проспекты, отпечатанные на лимонного цвета «туалетной бумаге», распространялись повсюду.

СОСТАВЛЕНИЕ И НОТАРИАЛЬНОЕ ЗАВЕРЕНИЕ РОДОСЛОВНЫХ

ИЗУЧЕНИЕ И ИЗГОТОВЛЕНИЕ ГЕРБОВ

ГЕНЕАЛОГИИ

ПАРИКИ


Пожалуй, невозможно подсчитать точное число людей, что в наш век, с его неограниченными возможностями разнообразить досуг, открыли для себя захватывающее времяпрепровождение — изучение семейной истории; однако число их со всей очевидностью стремительно растет! Немного найдется интеллектуальных развлечений, что пробуждают такой бурный энтузиазм, дарят чувство глубокой удовлетворенности достигнутым и радость от возможности поделиться своим знанием с родными и близкими! И в придачу — удовольствие познакомиться с родственными душами из иных сословий, найти новых друзей за пределами своего профессионального круга и даже — будем честны! — социального класса, насладиться общением, обменяться идеями. Новообращенные поймут, о чем я…

Зеленые листья, трава, бледно-зеленые воды, длинные водоросли в ручьях — а если присесть, то разглядишь, что столбы и камни внизу поросли мхом. А деревья — все одеты в яркую, переливчатую зелень. Туристы то и дело разражались восторженными восклицаниями и указывали пальцем, однако не все. Как он ласкает глаз, этот пастельный цвет затянувшихся каникул! Они шли; с деревьев падали яблоки. Для завершения картины, в самом конце проулка показался коттедж леди Памелы — домик с соломенной крышей.

— Класс какой! — искренне восхитился Дуг. — Будет о чем домой написать.

Домик словно сошел с открытки или календаря.

— Хризантемы цветут. — Миссис Каткарт качнула подбородком в нужном направлении.

А Кэддок уже выскочил из микроавтобуса и заметался по саду, то и дело наступая на клумбы, — выискивал подходящий ракурс. Вайолет, на цыпочках прокравшаяся вперед — отыскать леди Памелу, вместо того заплутала в лабиринте высоких, по пояс, лавандовых изгородей, что неизменно уводили ее прочь от сводчатых окон. Вот вам — зеленая архитектура во всей красе. Если глядеть сверху, безупречно подстриженные изгороди образовывали архисложный герб и девиз (Nosce te[50]) семейства леди Памелы; хотя Вайолет, находясь внизу, на земле, о том и не подозревала. Она посмеялась над собой; затем покраснела. Ощущая на себе взгляды спутников, она остро осознавала, какой бестолковщиной выглядит.

— Сюда. Идите сюда! Это вы — Вайолет Хоппер? — раздался женский голос.

В комнате с низкими дубовыми стропилами обнаружилась восседающая за мольбертом седовласая дама. Рядом с ней лежали кисти из верблюжьего волоса и стояла банка с мутной водой. А у окна — набор карандашей «Дервент», полнехонький — ни дать ни взять разноцветные органные трубы. Художница надела поверх вязаной кофты нейлоновые нарукавники — и, будучи истинной леди, не отложила кисти и даже головы не повернула, когда гости толпой ввалились в комнату. Настоящее приключение! На всех креслах — кремовые салфеточки; а Джеральд залюбовался развешанным по стенам фарфором: по большей части тут были английские тарелки, английские собачки и чашечки, все — высочайшего качества; и несколько ранних гравюр на стали — головокружительные африканские и новозеландские водопады. На полу высилась стопка картонных папок, перевязанных розовыми ленточками — точно в адвокатской конторе. Над очагом — «Завещания и их местонахождение»[51] (четвертое издание) и «Завещания: где их искать?», а между ними вклинились «Купер-Крик» и «Происхождение видов», издание «Эвримен». Дама высморкалась.

— Добрый день, я — Памела Хант-Гиббонс. Присаживайтесь. Не толпитесь вокруг.

Сощурившись на картину, она поболтала кисточкой в банке.

Дуг откашлялся.

— А у вас кровля не протекает?

Леди Памела словно не услышала. Она снова поболтала кисточкой в банке; воспользовавшись паузой, кое-кто из гостей оглядел потолок. Художница рисовала только водопады и ничего больше — за последние тридцать с чем-то лет. Тут же, прислоненная к дивану, стояла пачка акварелей. Художница в жизни не покидала Англии и не видела больших водопадов; она полагалась лишь на чужие рассказы да на воображение, а по мере того, как воображение иссякало, принялась рисовать суррогаты. Практически то же самое, говорила она себе, только в уменьшенном масштабе. Она стояла на своем, эта последняя вортисистка.[52] Переполненная дождевой водой канава, вода, вытекающая сквозь отверстие ванны, стремительный водоворот при спуске унитаза — вот какие сюжеты она выбирала. Объемный живот свидетельствовал о проведенных за мольбертом годах. У нее были голубые глаза и неопрятные седые волосы. Из носа, длинного и покрасневшего, непрестанно текло («Автопортрет с двумя водопадами»), но, надо отдать ей должное, она вполне к себе располагала. Не какая-нибудь там чванная ханжа.

— Терпеть не могу пруды и любые формы косности. Столкновение сперматозоида и яйцеклетки — все равно что вращение Земли. Да вы сами почувствуйте. Именно это нас на плаву и поддерживает. Мне семьдесят шесть. По-прежнему — в добром здравии. Естественный отбор косности чужд; ничего косного нет в том, как корни дерев раздвигают почву, словно пальцы. Страшно жаль, что мне так и не посчастливилось оказаться под муссонным ветром. Ощущения, должно быть, сногсшибательные. Говорят, ступени, и переулки, и камни — все превращается в один сокрушающий поток. — Художница промокнула нос бумажной салфеткой. — И в смешение молекул. Кто тут Борелли, Джеймс Борелли?

Прислонившись к камину, он поднял трость. Хозяйка, должно быть, заметила тень на стене.

— Бор-элли… Боюсь, вы в этой группе — «третий лишний». Я ничего про вас не нашла — а искала долго и дотошно. Похоже, ваши предки на землю нашего острова не ступали.

— Заглядывали проездом, — улыбнулся Борелли. — Мы ведь родом из дальних краев.

— Итальянцы, — прошептала миссис Каткарт.

— Джеймс — нормальный парень, — вступился Дуг.

— По всей видимости, они занимались зернопогрузчиками, пассажирскими лифтами и торговали пером. Ровно в этой последовательности. Успех, за ним — крах. Выгодное приобретение для Австралии в пору эмиграционного бума. — Он коротко поклонился.

— Ха-ха, — вставил Гэрри Атлас.

Видно было невооруженным глазом, как свыклись туристы друг с другом: шутка ли, каждый не возражал, чтобы остальные послушали про его прошлое; и не просто не возражал — радовался! Гости молча ждали; леди Памела выбрала новую кисточку.

— Атлас. По происхождению — шотландцы. Были стеклодувами в Глазго. В тысяча семьсот двадцать шестом году Дэвид Эдуард женился на девушке из эдинбургских Бартоломью — высоко залетел, так сказать. Бартоломью владели небольшой винокурней.

Атлас, ухмыляясь, огляделся по сторонам.

— В тысяча семьсот девяностом году Кларенс Атлас был переправлен морем в Землю Ван Димена.

Все посмеялись заодно с Гэрри.

— За человекоубийство, — докончила леди Памела. — А что было после Тасмании, полагаю, вы и сами знаете. Бурное у вас прошлое.

— Фамилия Каткарт довольно широко распространена в области Ренфру и реки Карт. Как явствует из второй составляющей, это были уборщики, чистильщики. Возможно, именно поэтому вы и стали таможенником. Ваши предки в большинстве своем графства не покидали. Многие живут там и по сей день, а вот с вами вышло иначе. Думается, руки у вас запятнаны.

Дуг серьезно кивнул.

— Я привожу данные в алфавитном порядке и вкратце. Для каждого из вас я подготовила по распечатке, можете забрать их с собой. Я слышала, многие любят вставлять их в рамочки и вешать на стену.

Люди порою недоумевали, обращая внимание на непривычно гладкие губы Хофманна и цвет лица. Теперь все разъяснилось.

— Ваша история начинается во времена германского завоевания и грабежей в четырехсотом году нашей эры. Тогдашние времена — полная неразбериха, невероятно усложняет дело. К началу шестнадцатого века вы уже настолько ассимилировались, что имя практически исчезло. Мне казалось, я за призраком охочусь. Однако несколько ваших Хофманнов отыскались в Лондоне среди торговцев в Голдерс-Грин, а кое-кто переселился в Америку. Я едва не потеряла вас снова. Но мужчины вашей семьи, по всей видимости, были народ упорный. Род продолжался. Один из Хофманнов с острова Уайт женился и эмигрировал в Австралию незадолго до Второй мировой. Почему — выяснить не удалось. Двое детей. Один из них — ваш прадед Уолтер. У вас дети есть?

Хофманн покачал головой.

— Луиза, с вашей стороны, — бросила леди Памела через плечо, — числятся Холлистеры из Мидлсекса.

— Ну надо же! — хихикнула Луиза.

— Вы знаете, что значит «Холлистер»? — нахмурился Борелли.

— Нет, расскажите!

— Лучше не надо, — отозвался Борелли, поймав взгляд ее мужа.

— Вайолет про себя уже все знает, — возвысила голос седовласая дама. — Верно, милая? Мы с Вайолет переписывались.

— Нет-нет, расскажите! — закричали все. — Мы тоже хотим послушать.

Вайолет исполнила изящное антраша; все зааплодировали.

— Акробаты, танцоры. Придворные музыканты. Валлийцы с примесью французской крови — это со стороны Палашей.

Снова взрыв смеха.

— Один из Хопперов принял смерть в битве при Ватерлоо: может, как раз от Палаша? А еще я в родстве с капитаном парусного клипера. Несколько Хопперов прославились в Америке, если я не ошибаюсь. — Вайолет вздернула подбородок и переключилась на акцент кокни. — Сдается мне, я — последняя из Хопперов; других в целом свете не осталось.

Леди Памела рассмеялась журчащим смехом — так вода течет по камням.

— Вайолет, вы забыли про вашу прапрабабку.

— О, суфражистка Молли! Она даже в тюрягу пару раз загремела.

— Суфражистка? — переспросил Гэрри.

— Вот-вот, так и заруби себе на носу, австралийский медведь, — поддразнила Саша.

— А что, Вайолет, скольких остолопов-мужей вы пережили?

— О, штуки четыре. На сегодняшний день.

— В ней столько жизни! — строго объявила леди Памела.

Миссис Каткарт глубоко вдохнула через нос.

Кэддок, Леон. Из рода могучих шведов (викингов в рогатых шлемах?), из упрямого племени морских бродяг. Каким-то образом пережили битву при Гастингсе. Обратились к земледелию, к церкви и к трудовой этике. Один из них, Эрик, породнился с Уилрайтами — дочери там все с длинными волосами цвета льна. Второго ребенка назвали Леоном. Подросший мальчик полюбил колеса со спицами, фланжировочные машины, «искусственный гром»; изобрел увлажнитель воздуха с термостатом — очень скоро на него перешли все текстильные фабрики центральных графств. Пока что Леон — единственный из Кэддоков, кому удалось прославиться. В текстильном мире он — мировая знаменитость. Этот Леон в последний момент женился на Энн, урожденной Бьюли (Bewley изначально означало «красивое место»; Дарем). Уже в зрелые годы он быстро разорился — в результате какой-то там авантюры в Северной Америке. В 1874 году покончил жизнь самоубийством. Его единственный сын женился на девушке из рода Истменов и в двадцать с чем-то лет вернулся в Англию (в Ланкашир). Их сын сперва отправился в сырую Калькутту, затем осел в Мельбурне — в год создания Федерации. На протяжении многих поколений проклятием Кэддоков были поздние браки и бездетность: тонкие ниточки рвались, словно рыхлая пряжа. У последней четы Кэддоков детей не было; имени суждено кануть во тьму. А Леон Кэддок как ни в чем не бывало фотографировал себе и фотографировал.

Остальные молча дослушали тупиковую историю до конца. Кэддок, устроившись в кресле, глядел прямо перед собою: никакой озабоченности он не выказал. Гвен, угнездившаяся на цветастом подлокотнике, заерзала, приоткрыла рот; от внимания прочих это не укрылось. В наступившей тишине леди Памела придвинулась к картине совсем близко, едва не ткнувшись в нее носом. А затем поплевала на платок и оттерла пятнышко мизинцем.

— Филип-Спенсер-Норт.

— Доктор, — добавила Саша.

— Пра-а-вда? О, как интересно. Атавизм — явление загадочное и вместе с тем такое понятное. Имя Нортов весьма прославлено в области земельных реформ, в науке, в медицине и так далее. Наследственные черты в высшей степени четко выражены. Прослеживаются далеко в прошлое — чистая работа! Вы — потомок графа Гилфорда. Многие Норты могут сказать о себе то же; как правило, все они в родстве по боковой линии. Я знавала вашего двоюродного дедушку, Эдмунда.

В приглушенном гуле звучало почтение — и вместе с тем удивление. Норт поскреб в затылке. Склонив массивную голову набок, Джеральд смотрел на Норта новым взглядом.

Леди Памела рассмеялась булькающим, словно вода в унитазе, смехом — как оно и пристало лондонской домовладелице:

— Эдмунд был настоящим джентльменом, только сумасшедшим, как мартовский заяц. Я вам такого могла бы порассказать!

Она отложила кисточку и впервые обернулась к гостям.

Да, глаза у нее голубые — пугающе голубые. От них вниз отходили притоки; такой тип эрозии скорее характерен для белой кожи в тропиках — для старческих рук в Индии; еще один канал или водовод обозначился у нее прямо под носом. Лицо было миниатюрное: веки, щеки и подбородок обвисли, но общей своей энергичностью уравновешивали растущий животик.

Леди Памела впилась глазами в Джеральда Уайтхеда.

— Смею вас уверить, вы из Нортов! У меня есть где-то фотография: старина Эдмунд на пони, — если вам интересно. Представители семьи в большинстве своем служили в колониях, но возвращались сюда в надежде отличиться.

Задребезжала посуда, обрывая нить рассуждений. Все, кроме леди Памелы, обернулись к двери. Бодрый старикан, без пиджака, зато в гвардейском галстуке, вкатил сервировочный столик.

— Привет! Как там наша знатуха имен, что?

Леди Памела оправила юбку.

— Ох, Рэгги, да уймись ты! — Она обернулась к дамам. — Мой муженек малость не в себе, как, впрочем, и вся семейка. В какой-то момент с каждым из нас солнечный удар приключается. Между прочим, его родовое имя четко указывает на происхождение.

Сэр Реджинальд просиял до ушей.

— У Пэмми предки — фламандцы; да она вам, наверное, рассказывала. Поэтому у нее постоянно из носа течет.

Гэрри расхохотался — аж кусок печенья изо рта выпал.

— Рэгги, отвали!

Леди Памела глянула на часы.

— У меня в двенадцать следующая группа — полный автобус!

— Чудесный чай. — Миссис Каткарт отставила чашку. Не так-то оно просто — по-быстрому сообразить, что сказать, чем заполнить паузу. Остальные глядели удивленно и как-то растерянно.

Леди Памела справилась с ворохом бумаг и вернулась к картине.

— Осталось еще двое. Верно?

Вайолет обвела взглядом комнату.

— Сдается мне, трое.

Боже, что за идиллическое место! В ветвях щебечут ласточки; полупрозрачные на свет, шелестящие под ветром листья накладываются на буроватую зелень пологих возделанных склонов.

Леди Памела высморкалась и зашелестела бумагами.

— Шейла Стэндиш у меня расписана как по нотам. Генеалогия четкая, добротная; с сельскими жителями оно всегда так. Консервативны, тяжелы на подъем. Однако ж есть у меня для вас и сюрприз. Хм… Жители Глостера, Ланкашира, вот вы кто; с небольшой примесью шотландской крови, привнесенной однажды ночью в самом начале девятнадцатого века. Собственно, фамилия Стэндиш означает «надежный загон».

— Знаю, — отозвалась Шейла, не вполне понимая, к чему клонит леди Памела. — Мы испокон веков фермерствовали. Отец мне об этом твердил неустанно.

— В середине тысяча восьмисотых Хью Стэндиш снялся с насиженного места близ Котсуолдских холмов — на диво плодородные края — и обосновался в Новой Голландии.[53] Я права?

Шейла кивнула. Вид у нее был встревоженный.

— Имела место семейная ссора — по тем временам дело нередкое. Хью Стэндиш был процветающим тори, заядлым охотником и все такое; имел множество арендаторов. Один из представителей семьи породнился с семьей Бартоломью, известными чартистами. Когда проталкивали в жизнь так называемые реформы, Хью сопротивлялся изо всех сил, по крайней мере пытался; а когда не преуспел — просто распродал все, что было. И с родней больше до самой смерти не общался. Бросил жену. Он был из числа тех редких людей, для кого гордость важнее собственности.

Гэрри Атлас резко выпрямился.

— Но ведь Бартоломью…

— Верно. Это один из ваших родственников, из Эдинбурга. Сюрприз, сюрприз! Или вы оба знали?..

Гэрри широко усмехнулся Шейле. Шейла отвернулась, покраснела. Остальные глядели на них, словно на новобрачных.

— Черт меня подери!

— Разве не мило? — фыркнула Вайолет.

— Господи милосердный! Нет, ну каково! — Гэрри потряс головой.

— Прямо даже не знаю, — пробормотала Шейла. — Мы такие разные… далеки друг от друга, как два полюса.

Гэрри рассмеялся не вовсе лишенным дружелюбия смехом.

— Малая толика инцеста еще никому не вредила… э-э… Шейлочка? — сострил он, раскачиваясь взад-вперед.

Шейла, окончательно смешавшись, улыбалась как заведенная.

Леди Памела промокнула салфеткой губы.

— Это табу, так и зарубите себе на носу. И довольно шуточек. Ежели обнаруживаешь такое в родословной, черным по белому, — испытываешь настоящий шок, — призналась она. — Тут же начинаешь перепроверять — и отшатываешься, потрясенный чудовищностью содеянного. Генеалогическое древо прочитывается как роман-эпопея, местами приправленная фарсом. Если иметь перед глазами всю информацию, дело только за воображением. Воображение и любовь — вот все, что нужно. А со страниц нисходит трагедия. Когда я была помоложе, мне случалось и расплакаться. Кроме того, — добавила леди Памела, — случаи инцеста крайне затрудняют нам работу.

Откинувшись к спинке стула, склонив голову набок, она созерцала полотно. Затем выбрала кисточку поменьше и взялась за Сашу.

— Уиксы происходят — или отпадают, если угодно! — от пиктов и кельтов. Ваше наследие — это бессчетные барменши и одышливые, настойчивые трактирщики; знаю я этот типаж. Я вижу семейные черты в ваших ресницах и некоторой пухлости пальцев. Я и раньше подмечала, как вы пьете чай. Затем Уиксы смешались с ирландскими лошадниками и торфокопателями; один женился на старшей дочери Бордмена. Эдуард Бордмен — вам, возможно, известно — вписан в историю мелким шрифтом как первый из жителей Дублина, обзаведшийся велосипедом с накачиваемыми шинами. Его дочка, Джойс Бордмен, однажды вечером проехалась на велосипеде по Грейт-Брунсвик-стрит — «без рук» и с сигаретой. Будь я мужчиной, уж я бы перед этаким вольным духом не устояла! Малая толика ирландской крови — ценное достояние. Так о чем это я?

Леди Памела склонилась над бумагами, ища нужную страницу. Саша оглянулась на Вайолет. Подруга прикрывала рот ладонью.

— Как же замысловато прошлое управляет настоящим! Глубина вашего выреза нынче утром — результат неких действий и поступков несколько поколений назад, возможно как раз велосипедной эскапады Джойс Бордмен. Она стала матерью шестерых детей.

Ну вот, дошли до тысяча девятисотого года. Несколько Уиксов и по сей день живут в Родезии. Одного покалечил бешеный лев. Но ваша линия, в силу неведомых причин, сосредоточилась на острове Мэн: вот взять Патрика Фредерика Уикса, рабочего на подрезке вершин и веток. Не кто иной, как он, заключил контракт с правительством Квинсленда, добрался до места морем, едва ли не в тот же день был укушен бешеной змеей и умер…

— Тайпан — самая ядовитая из змей, — перебил Кэддок.

— А я думал…

— А еще у нас водится самый смертоносный из пауков.

— Черный воронковый паук?

— Именно.

— Здесь мы читаем разве что про ваших акул-людоедов, — чопорно проговорила леди Памела. — Должна признаться, прелюбопытные создания.

Всем разом захотелось рассказать ей о своей далекой, пустынной стране: про залитые светом бурые просторы, про сухие ветки и мелколесье, про нагретые солнцем камни и соломенного цвета траву. По протяженной, полого-волнистой кромке Австралии разливается синева, на равных расстояниях отмеченная белыми вспышками.

— Наше место не здесь. Вы этого разве не чувствуете? — поинтересовался Борелли у Норта. — Ну, то есть разве вы не замечаете, как эта страна мнет и увечит наши лица и руки? И я отнюдь не про климат. Мы здесь чужие. Здесь наш удел — безнадежность и обреченность.

— Среднестатистический австралиец даже кенгуру никогда не видел, — отозвался Норт.

— Какое красивое слово… — подхватила леди Памела. — Ну разве не прелесть?

— Туземное, — сообщил Кэддок.

Леди Памела разом собралась с мыслями. И обернулась к Джеральду. Он беспокойно заерзал.

— Стало быть, вы — Уайтхед? Забавно… — Она вновь уткнулась в свои бумаги. — Что ж, тогда вы, похоже, последний.

Джеральд переводил взгляд с пола на потолок и обратно.

— Вы, Джеральд Уайтхед, ведете свое происхождение от молчаливых каменщиков, адептов древнего искусства — вырезания горгулий. Что до горгульевой стороны, тут с доказательствами туго. Речь идет о Йоркшире шестнадцатого века. В толк не могу взять, с какой стати мастера столь блестящие остались безымянными. Один из двоюродных братьев был епископом чего-то там. Вывод сам напрашивается.

Вот откуда его наследственные красные уши и кустистые брови. Жесткие волосы Джеральда тронула седина; здесь, в тесной комнатушке английского коттеджа внезапно показалось, будто голова его припорошена каменным крошевом.

— Работа у вас непыльная, хотя, сдается мне, ногти по-прежнему широкие. В ту пору, надо отметить, эти ваши каменщики еще не звались Уайтхедами, отнюдь. Это были Бредины и Раунтри. Нежданно-негаданно, в силу неведомых причин, оба семейства породили целую ораву миссионеров и монахинь-сиделок. Они послушно разъезжались по свету нести слово Божие цветным обитателям Китая и Африки… и в наши колонии тоже.

— А мы ведь были в Африке — каких-то несколько недель назад, — вклинилась Саша.

Старушка помолчала, отложила кисть.

— Водопад Виктория!

При этой мысли глаза ее затуманились.

Джеральду пришлось откашляться.

— Так или иначе, в числе Раунтри, спасавших души в Китае, была юная Мэри — еще одна Христова невеста, надо думать. И тут приключился атавистический выверт: где-то около тысяча восемьсот девяностого, за пределами Гуандуна, она заболела лейкозом — страшное дело! Бедная девушка. Вы только представьте себе! Наверное, она думала, что отмечена Господом. В этом уязвимом состоянии она уступила исканиям пятидесятилетнего владельца чайной плантации. Звали его Уайтхедом. Забавная ирония судьбы, не так ли?

— Я и понятия ни о чем таком не имел, — признался Джеральд.

— Двое их сыновей получили образование в Англии. Гарольд, как мне удалось выяснить, славился в Оксфорде своей коллекцией экслибрисов и старинных Библий. Второй юный Уайтхед женился на родственнице Джона Хантера. Помните, был такой человек в восемнадцатом веке, хотел, чтобы его заморозили заживо и оттаивали раз в сто лет?

Даже Джеральд не сдержал смеха.

— Это тоже мой предок? — с интересом полюбопытствовал он.

— Ради всего святого, мы бы тебе и так сказали! — завопил Гэрри.

Но Джеральд слушал не его, а леди Памелу.

— Нет, вы ведете происхождение от Гарольда. После Оксфорда он работал на очень хорошей мармеладной фабрике, а потом — в крупной чайной компании. В начале тысяча девятисотых его послали в Австралию главным дегустатором. С тех пор Уайтхеды и пустили корни в стране антиподов. Сейчас их, должно быть, изрядное количество.

Подобно дегустатору чая в преддверии выбраковки, Джеральд чуть скривился и состроил гримасу.

— Я с родственниками не вижусь. Изо всех сил стараюсь с ними не пересекаться. Терпеть не могу своих дядюшек и их всезнаек-отпрысков. Семейные сборища вгоняют меня в депрессию. Вот, например, один из дядюшек любит трещать пальцами. Другой как завидит девушку, так и норовит ее ущипнуть, — а окружающие считают старого козла душкой. Все мы чем-то неуловимо схожи. В одной комнате с этим балагуром и с новорожденным младенцем просто-таки страшно делается. По крайней мере, мне. По той же причине я терпеть не могу залы вылета в аэропортах и железнодорожные платформы. Толпы людей, схожие лица, одни и те же неприличные слабости; поневоле вспомнишь о смерти или что-то в этом роде.

На двадцать секунд повисло молчание. Леди Памела не сводила глаз с мольберта. Джеральд опустил взгляд на свои руки, жарко покраснел — и принялся яростно раскачиваться на каблуках.

— Мне вас жаль, — громко и отчетливо произнесла миссис Каткарт. — Семья — это все, что у нас есть. Вот погодите, состаритесь — поймете, — зловеще докончила она.

Дуг затоптался на месте.

— Да честное ж слово, парень в чем-то прав.

— Я вас понимаю, — проговорила Луиза. — Все мы по большей части родню не жалуем.

Остальные как по команде повернулись к ней. Вот вам и еще реплика!

Леди Памела, похоже, сосредоточилась на коробке с кистями: порылась внутри, погромыхала содержимым. Развернулась к гостям и, не глядя на них, дала понять, что больше их не держит.

— Довольны? Надеюсь, вы получили столько же удовольствия, сколько и я. Теперь вы все друг про друга знаете, как есть, без прикрас — со всеми, как говорится, бородавками. Я дала вам ваших предков. А они, в свою очередь, расскажут вам о потомках. Понятно? Смекнули? Отлично. Просто замечательно. Пока-пока. Счастливого пути. Вайолет? Ты где, моя милая? Пришли мне открытку.

— Непременно!

Открытку с Ниагарским водопадом.

Пока они загружались в автобус, махая хозяйке (миссис Каткарт: «Большой оригинал эта Памела»; Гвен Кэддок: «А мне она не понравилась»), подкатил следующий, из дверей высыпала целая группа — все высоченные, большеротые, в анораках, и глазами хлопают. Как есть новозеландцы. Киви. Пока-пока!


Джеймс Борелли между тем навестил дядю: живую легенду, можно сказать — топ-топ-топ, тук-тук (следы ботинок, взмахи трости). По всей видимости, есть разница между родственным визитом дома — и в далекой чужой стране. Ощущение такое, словно приходишь засвидетельствовать свое почтение: одно дело — турист, другое — знакомый экспатрианта. Гектора Винсента Фрэнка затянуло в стремительный водоворот 1939-го, что ныне предстает в крапчатом черном-белом цвете, в клубах дыма над разгромленными нефтеперерабатывающими заводами. Но зачем по сей день сидеть в четырех стенах в нетопленой комнатушке в Сохо? Ему было шестьдесят четыре, все зубы на месте, тощий, кожа до кости, сплошь острые углы (колени, локти, нос), как в буквах «L» и «К»: распрямляясь, он пощелкивал и полязгивал, точно складная линейка плотника. До дома доходили самые разные слухи, но дядя Гектор так и не женился. Брился он опасной бритвой, подправляя ее на кожаном ремне: дурной знак!

Борелли поднялся по лестнице над бутербродной.

Почти тотчас же ему пришлось заговорить громче, чем обычно. На противоположной стороне улицы, примерно на той же высоте, вибрировал грохотом стриптиз-бар: пульсация нарастала и затихала; нечто подобное вскорости началось и за смежной стеной, под аккомпанемент топота и свистков. Как только один источник шума смолкал, тут же «включался» второй. В придачу в тесной комнатушке дядины лицо и плечи омывал неаппетитный красновато-коричневый отсвет от мигающей неоновой вывески напротив: «У ФРЕДДИ — ШОУ ЧТО НАДО!»

— Думается мне, в аду оно примерно так же, — прокомментировал дядя.

Он лежал в постели.

Борелли повесил трость на спинку стула.

— У меня тоже такая есть. Дай-ка глянуть. Похожи — один в один, если не ошибаюсь. Занятно… Ну, как поживаешь-то?

Борелли присел на стул.

— Да неплохо.

— Вижу. Истинный стоик. А как там моя прелестная сестри-и-ца? Когда ж это она в последний раз приезжала? Шесть лет назад? Ну, как мать-то?

Австралийский акцент по-прежнему ощущался. Слова, внезапно выдохшись, повисали в воздухе. Или, как казалось Борелли, выскакивали из ниоткуда, подавая знаки. Едва различимая гнусавость никуда не делась: ветер пустыни «смазывал» английскую скороговорку.

Такого рода голосовые настройки необходимы, чтобы сбавить треклятую скорость слов на широких просторах пустынной «А'стральи». Иначе слова путешествуют слишком быстро. Сходная речевая «смазанность» развилась в Соединенных Штатах Америки. По контрасту кажется, будто британцы произносят звуки столь отчетливо, чтобы постичь влажность, изгороди, отсыревшие стены и проулки, равно как и бессчетные слова, которыми пользовались их предшественники…

— Явная вероятность, — кивнул дядя. — Я шел примерно в том же направлении. Не берусь утверждать, что из этого следует, будто великие умы мыслят сходным образом, но нас же не световые годы разделяют. Всегда любопытно обнаружить, что кто-то думает примерно так же, как и ты. С другой стороны, мы с тобой — родная кровь.

Действительно: мелкие черты напротив словно драпировали лицо матери Борелли; маска, что тут и там смялась и утратила форму. Нижние веки и шея сделались дряблыми. Смутно ощущаемая властная сила заключалась в фамильной лобной кости, в ее ширине и покатости. Наследственные тени вокруг глаз делали старикана похожим на настороженного орла, а матери Борелли придавали вид скорбно-побитый. По мере того как текли минуты, проявлялись и другие мелкие «улики».

В профиль дядин нос был в точности как у Борелли. А на затылке топорщились два-три некогда темных завитка.

— Ты давно в постели?

— Вот уж многие годы.

— Я имею в виду, сегодня.

— Это мой рабочий стол, — зевнул маститый старец. — Я увяз по уши. И чем больше раскапываю, тем больше запутываюсь. Кажется, совсем близко подобрался, только протяни руку, и тут, фью! — ты еще дальше, чем был. То и дело открываются новые грани. Усердие и настойчивость — вот все, что нужно. Никакого тебе роздыху, никаких выходных. Одна работа.

По правде сказать, на постели валялось несколько девчачьих журналов, и тут же — «Анатомия меланхолии»[54] и новый арабский словарь с вытисненными на обложке полумесяцами цвета слоновой кости. Рядом лежал красного цвета томик в мягкой обложке: «Новая теория зрительного восприятия» Дана; по иронии судьбы, из него торчала лупа. И еще — Коран, и блокноты, и клочки зеленой бумаги; а у подушки — латунный бинокль.

Борелли взял в руки «Тысячу и одну ночь» — и отложил в сторону.

— Я тут с группой. Эта штука наводит меня на мысль об Африке. Мы сперва там побывали. Группа ничего себе. До каннибализма пока дело не дошло.

— И куда же эта ваша группа направится дальше?

— В Америку.

— В многажды оклеветанную Америку, — откомментировал дядя.

Борелли прошелся по комнате. Без трости он слегка прихрамывал.

— Мы все в солнцезащитных очках и при фотоаппаратах. Наверное, ничем не отличаемся от любой другой группы. Но кто знает, о чем мы думаем? Я вот хотел у тебя спросить: что следовало бы посмотреть в Лондоне, если бы выбирать пришлось что-то одно?

Борелли замешкался у окна, и — Господи милосердный! — напротив стояла нагая женщина. Причесывалась. Груди — маленькие, белые. Из-за пустого наружного ящика из-под гераней ноги ее казались короткими и толстыми. А за окном этажом выше прошла рыжая девица: из одежды на ней не было ничего, кроме черного лифчика. Завидев Борелли, она остановилась, широко расставила ноги, помахала. Борелли отпрянул. Но его уже заприметили и остальные, включая пышногрудых близняшек за одним из окон и знойную вест-индийскую красотку этажом ниже и двумя окнами левее. Поверхность неказистого строеньица словно ожила: нежные кариатиды призывно махали, завлекали, поддразнивали. Ну иди сюда, иди!

— Не понимаю я этого, — рассуждал дядя. — Оставаясь на одном и том же месте, повидаешь больше, в миллион раз больше. Самое великое и самое малое, худшее и лучшее, самое высокое, самое дорогое… Такие вопросы подсказаны удаленностью и пустотой. А когда и впрямь видишь что-то исключительное или редкое, думаешь, что уже испытал нечто подобное. Разумеется, на самом деле это неправда; наоборот. Между прочим, на этой улице жили Карл Маркс и Казанова де Сенгальт. Не вместе, разумеется.

Вновь усевшись на стул, Борелли то и дело поглядывал на окно.

А дядя все качал головой.

— Самодовольная, зажравшаяся страна. Худые, вытянутые лица и обобщения — это все ваша работа. Туристы — естественное следствие, не более. Уж больно вы требовательны.

— В контексте путешествия, — взмахнул руками Борелли, — нельзя не принимать во внимание временной фактор. Мы, то есть путешественники, живем и действуем в сконцентрированном, «ненастоящем» времени. Для нас даже время суммируется.

Неплохо. Он глянул на собеседника, ожидая реакции, потом встряхнул головой и рассмеялся. Какая, в сущности, разница!

Дядя, точно Марат в ванне, откинулся на подушки.

— Глянь-ка, под кроватью ли мои носки. Если нет, то это серьезно.

С гвоздя в стене он снял пальто, наследие вооруженных сил. На стене остались его очертания: серое пятно более светлого оттенка, как если бы стену распылили из пульверизатора вокруг. Верх его пижамы сиял гарибальдийски-красным цветом; дядя завязал галстук, добавил шарф и берет и словно по волшебству превратился из пенсионера, прикованного к постели в пустой комнатушке, в дебелого живчика с острым взглядом и чистой, как у ребенка, кожей.

На улице его узнавали продавцы-киоскеры и разодетые в меха девицы — окликали, махали рукой. Всем без исключения он представлял своего племянника, заставил Борелли повернуть голову, демонстрируя смутное сходство, и рассказывал, как оба они, сами того не зная, пользовались одинаковыми тростями.

Борелли указал куда-то мимо дядиного подбородка.

— Что такое?

Забавно: у светофора ждал грузовик, в кузове которого ехали целых два светофора. А вот еще молодая женщина — хромает на одну ногу. Хорошенькая; но обратите внимание, как искалеченная нога изменила рисунок рта: оттянула один угол вниз. Образовалась глубокая складка — посредством удаленного воздействия.

Дядя кивнул. Борелли склонил голову набок, прислушиваясь.

— Одно понял я про себя, после многолетних ученых изысканий: с женщинами мы ведем себя иначе. Ты скажешь, это всем и каждому известно. Но ведь странное явление, если задуматься! С женщинами мы либо вычитаем, либо умножаем наши недостатки.

Борелли понимающе пожал плечами.

— И что с того?

Железное ядро пробило насквозь опустевшее здание; высокая стена рухнула точнехонько под прямым углом, как во времена Второй мировой.

— Не притворяйся дураком! Подумай, как меняется твое поведение! Оценив его — оценив фальшь и обман, — ты определяешь собственный характер. Да, порою результаты неутешительны. Я хочу сказать, что, если ты только дашь себе труд, ты узнаешь о себе от женщин куда больше, чем от мужчин. С ними совсем не вредно пообщаться подольше.

Новые регионы, новые перекрестки.

Автобус опустел. Они подождали у магазина зонтиков, пересели на следующий.

И все это время, сквозь смену света и тени, Борелли слушал, порою задавая вопрос-другой. И гадал про себя, куда они едут. Во времена мирового кризиса в Англии взлетают до небес продажи удочек. Сравните английский шезлонг с французской железной скамьей. Мягкая, уступчивая — эта парусиновая разновидность как бы очерчивает форму национального характера; вторая же не позволяет сидящему забыться; кованое железо провоцирует, есть в нем нечто театральное. Табуретка в американском баре подразумевает: я-ненадолго, мне-уже-пора: вот таковы же и сборные, вертикальные американские города. Мародерствующие армии победителей уничтожают музыкальные инструменты, но сохраняют зеркала. Лондон — зримое свидетельство этой странной эволюции городов: экспансия рода человеческого инстинктивно устремлена на Запад, а Восток остается в нищете, засыхает на корню. Может ли такое быть, что наша физиогномия формируется главным образом во время сна? Недовольные гримасы, улыбки, надежды, созданные сном, оставляют неизгладимый след. Всему есть свое объяснение.

Заглянув за протяженную стену, Борелли увидел ряды обшарпанных дирижаблей, уложенных торец к торцу, — пригородные подлодки, что пойдут в металлолом и утиль. Дядя подал знак; оба вышли из автобуса, прошли вдоль дирижаблевой стены еще несколько сотен ярдов. Уродливая старушенция толкала плетеную коляску с овощами; отвалилось колесо — но дядя с племянником об этом так никогда и не узнали.

— А какой у тебя паспорт? — полюбопытствовал Борелли.

— Что-что?

— Ну, я так понимаю, ты уже изрядно англизировался. То есть домой ты ни разу не возвращался, верно?

— Я же тебе объяснял, я не верю в карты, противоестественные границы и прочую чепуху. По мне, так каталоги улиц вообще не к добру. Путешествую я исключительно здесь и нигде более. — Он постучал себя по лбу.

— Хорошо тебе говорить; ты-то уже везде побывал.

Они свернули к маленькой церкви. На доске объявлений рекламировались мастер-классы по каратэ и кунфу. Витражные окна, хоть и забранные проржавевшей сеткой, по большей части разбиты.

Старый Гектор повел его за церковь, туда, где все заросло травой выше колен. Здесь обнаружилось заброшенное кладбище. В одной из типично викторианских могил упокоились некий торговец и его супруга: из каждого надгробия словно бы вырастали мраморные руки — и соединялись в воздухе.

Борелли обернулся.

— Зримое воплощение вечной любви. Думаешь, мне бы неплохо найти себе подружку?

Опираясь на трость, дядя стоял одной ногой в могиле. Он не ответил ни словом.

Следующее надгробие представляло собою громадный, воспроизведенный во всех подробностях саксофон. Голубиный помет за многие годы растекся и отвердел, превратившись в нечто вроде воска Россо, и центр тяжести инструмента сместился, как у саксофона, найденного в Хиросиме.

— Мне необходимо хобби, верно?

— Ты весь на нервах. Иначе зачем бы тебе тратить столько сил, выставляя себя дураком? Сколько бы ты ни мотался по свету и по новомодным гостиничным номерам, конец один — смерть. Путешествие лишь оттягивает финал.

Борелли потыкал тростью вокруг, задумчиво присвистнул.

— Ну, не знаю. Не совсем так…

Дядя последовал за ним, оставляя позади треснувшее надгробие отцеубийцы. До сих пор самую внушительную из могил загораживал спрутообразный дуб, а теперь вот она наконец открылась взгляду на фоне бокового заграждения. Ощущение было такое, словно нежданно-негаданно наткнулся на исток Нила.

Здесь стояла огромная палатка, выгоревшая, повидавшая виды, под стать штакетнику забора: палатка путешественника. Стояла совершенно неподвижно, в отличие от привычных палаток, потому что была целиком железобетонной. Высокая, в человеческий рост. Изображалась она чуть приоткрытой, но за «клапаном» взгляд не различал ничего, кроме черного непроницаемого камня. Ее основательная прочность словно бы излучала силу. Тишина завораживала. Над козырьком спереди кто-то укрепил мусульманскую звезду.

— Могила Бертона,[55] — выдохнул дядя у самого плеча Борелли. — Ну, ты знаешь, переводчика «Благоуханного сада».

Медленно обойдя вокруг палатки, Борелли постучал по ней костяшками пальцев.

— Похожа на каменную птицу.

— Вроде того, — кивнул Гектор. — Она неподвижна, непоколебима — и вместе с тем памятник великому путешественнику. Вот тебе парадокс, из тех, что не забываются. Поразмысли о нем на досуге.

— Странно слышать такое от тебя, — обернулся Борелли. — Ты же презираешь туристов.

Дядя сдержанно улыбнулся.

— Я всегда говорил «путешественник», не «турист». Бертон изучал литературы и языки, религии, фауну, реки и женщин, и много всего другого, о чем мы понятия не имеем. Это — наглядный урок. В те времена никто не щеголял в темных очках. А вы способны только охать да ахать: «Потрясающе!», «Великолепно!»

Борелли нередко затруднялся с подбором слов для описания эмоций, особенно когда путешествовал. Когда же слова наконец срывались с языка, он порою чувствовал себя полным дураком. Слова казались неживыми, безжизненными.

— Мне частенько случается разволноваться — и ляпнуть что-нибудь, не подумав.

— Возможно, это одно из проявлений усталости.

— Я понимаю, о чем ты, — отозвался Борелли. — Я хочу сказать, когда фотографируешь, ощущение такое, словно с проблемой ты справился. Наверное, это одно из внешних преимуществ. Техническая грамотность: для путешествий просто идеально. — Борелли отошел немного от палатки и покачал головой. — Но вот вам отличное испытание. На фотографии, тем более черно-белой, памятник ничем не будет отличаться от настоящей палатки.

Дядя расплылся в ухмылке. В фотографии он толком не разбирался.

— Боюсь, мне надо отлить, — поморщился Борелли.

— Ричард Бертон отличался широтою взглядов.

Дядя с племянником помочились под палатку, каждый — со своей стороны.

— Мы — прямо как псы, — вслух отметил Борелли. — Ну, то есть однажды сюда возвратимся.

Его спутник помотал головой.

— Об этом месте знают очень немногие.

Однако Борелли обратил внимание, что на бетонной поверхности проступили какие-то слова: моча словно послужила катализатором. Слова обрели четкость — и застыли.

КАП. КУК

БЕРК И УИЛЛЗ[56]

УДЕЛАЛИ БЕРТОНА

А с другой стороны, мелкими буквами, приписка: «АВСТРАЛИЙСКАЯ АРМЕЙСКАЯ ОБУВЬ».

Борелли искоса глянул на дядю.

— Что такое?

— Ничего. Пустяки. Ты в порядке?

За весь долгий зигзагообразный путь до центра Лондона они почти не разговаривали; каждый размышлял о своем; хотя после того, как Борелли упомянул о непостижимости женщин (дядя лишь отмахнулся: все, дескать, глупости!), они немного порассуждали о психологии военной формы. Что до дяди, тот все удивлялся, как это некоторые мусульмане позволяют хоронить себя в богато украшенных, но безымянных могилах; ложатся в землю, так сказать, анонимно. Нейтронные звезды, обнаруженные в открытом космосе, обладают огромной плотностью. Если верить отчетам, одна чайная ложка такого вещества весила бы несколько тысяч тонн. Борелли упомянул и об этом. Очевидно, по ассоциации с Бертоновой палаткой.


Явившись посмотреть старинный особняк, Дуг с женой не смогли пробиться сквозь завесу плюща. Они встали перед тем местом, где ожидаешь обнаружить дверь, и раздвинули листья. Миссис Каткарт отошла на шаг и вздернула бюст, под стать осанистому особняку.

— Эй, там! — крикнула она.

Дуг провел языком по зубам. У таких особняков порою дверь бывает сзади. Они обошли дом кругом (что заняло некоторое время), нарочито не понижая голоса. Миссис Каткарт сохраняла мрачно-почтительный вид. Даже медленно панорамируя немецким биноклем, Дуг так и не смог обнаружить ни входа, ни какой-либо подсказки. А совершив еще несколько обходов, они вовсе запутались, где тут фасад, а где — задняя сторона. «Дом» превратился в безликий курган высотой по меньшей мере в два этажа, по форме — ни дать ни взять каравай, бурлящий жизнью, сочащийся влагой, в буквальном смысле трепещущий листвою под легким ветерком. Острые углы и карнизы, манориальные прямые линии давным-давно «придушены». О присутствии человека свидетельствовали разве что серебристая телеантенна с одной стороны да дым над невидимой трубой. Шесть выпуклостей по верху «кровли» с равным успехом могли оказаться водосточными желобами или мансардными крышами: поди знай! Но справедливости ради стоило отметить, что и победоносные лозы сделались столь же бесформенны и косны, как и здание под ними. В верхней своей части они словно страдали артритом — лохматые, безумные; они изгибались, выкручивались, пожирали сами себя. Дальше-то пути не было: вот вам и пиррова победа.

Из вежливости Дуг пригласил с собой Кэддоков, но помощи от них было немного. Едва особняк открылся взглядам в полную величину, Кэддок тотчас же вколотил треногу в топкую лужайку на переднем плане, а Гвен пришлось направлять его по заросшим сорняками тропам. Он уже успел раз споткнуться о декоративный столбик коновязи. Еще возможно было различить смутные очертания великолепного образчика английского ландшафтного дизайна — как обломки кораблекрушения при отливе.

Кэддоку пришла в голову идея поснимать дом с разных ракурсов: он тараторил как заведенный и то и дело спотыкался о бордюры.

— Интересно, сколько у нее комнат? Это ведь многооконный георгианский особняк, я так понимаю?

Гвен, затенив глаза ладонью, послушно подсчитывала.

Кэддок перезарядил фотокамеру, сдунул пылинку с объектива и принялся разглагольствовать про средневековые налоги на окна и про то, как дворянство изворачивалось, закладывая окна кирпичами.

— Аристократы старой закваски, пожалуй, были отнюдь не так глупы, — возвестил он.

Идея осмотра принадлежала не Дугу. Любые старинные здания, даже самые высоченные, самые что ни на есть почитаемые соборы оставляли его равнодушным: кто видел один, тот видел их все. Он расхаживал по ним с абсолютно каменным лицом. Чего ждать-то? Просто-напросто старые стены. Однако ж против долга не попрешь. Он первый признавал: раз уж ты оказался в Англии, придется посмотреть. Тем более что дома спросят.

Дуг сверился с путеводителем. Да, именно этот особняк рекомендован для посещения: вот, черным по белому.

За домом они набрели на коллекцию барочных купален для птиц и солнечных часов, расставленных тут и там в прихотливом беспорядке, — их тут было до сотни и даже больше, а еще — дикие розы размером с выставочную капусту (Челсийская цветочная выставка, 1927), увитые зеленью беседки и декоративные воротца, застывшие на оксидированных петлях; и планчатые деревянные садовые скамеечки, и каменные сиденья с разводами мха, устланные многослойным ковром гниющих листьев. В общем и целом сад оставлял ощущение утонченности и покоя. Почва — мох и мульча — мягко пружинила под ногами. Дуг то и дело проваливался в кучи сухих листьев. В глубине сада послышались голоса; незваные гости нырнули под прикрытие покосившейся перголы. Миссис Каткарт, наделенная острым зрением, стиснула локоть Дуга. На расстоянии крикетной дорожки, не более, компания нудистов играла в бадминтон и в чехарду. Прочие вальяжно развалились в шезлонгах либо играли в шашки близ изысканно застоявшегося бассейна: декоративный херувимчик в центре извергал из себя зеленую жидкость — можно подумать, беднягу тошнило. Нудисты, по большей части преклонных лет, грузные, раскрасневшиеся, словно бы думать не думали о мировой политике. Дут поднес к глазам бинокль, но был резко, прямо-таки рывком одернут — жена не дремала. И туристы поспешно отступили — ретировались в Лондон, причем миссис Каткарт глядела еще более мрачно и решительно.

И однако ж владело ими странное чувство удовлетворенности. Даже это — своего рода опыт. Будет о чем рассказать людям; а ведь смысл путешествий ровно в этом!

В гостинице выяснилось, что Вайолет с Сашей ушли куда-то и до сих пор не вернулись. Дело было уже к вечеру. С сигаретой во рту, удерживая в ручищах четыре баночки «Бренди энд джин», Гэрри умудрился-таки постучаться в номер XIV. И, не дожидаясь ответа, вошел.

— Как жизнь, Шейлочка? Классно, классно. Слушай, у тебя тут из окна не вид, а все полтора. — Он отошел к столу, вскрыл одну из жестянок. — А где ты очки прячешь?.. Эта новость давеча — словно гром средь ясного неба, э? Как тебе оно? И кто бы мог подумать, что мы… — он схватился за живот и рыгнул, — в родстве? Вот ведь гребаное совпадение!

Беспомощно моргая, то и дело натыкаясь на мебель. Шейла не знала, куда присесть, не говоря уж о том, куда смотреть или что говорить. Гость вальяжно откинулся назад, опершись на локти; шорты предательски взбугрились в паху. Первые четыре пуговицы рубашки расстегнуты: своего рода каньон, цвета пустыни Симпсона.[57] А Шейла балансировала на самом краешке, в противоположном конце, рядом с подушкой. Номера, они такие тесные! А она — босиком.

Гэрри поднял бокал.

— Ага, шок был — не приведи боже.

— Я весьма удивилась, — сдержанно призналась Шейла. — Занятный казус.

Он стукнул себя кулаком в грудь.

— Да шансы небось тысяча к одному. Будет о чем домой написать.

— О, я уже и написала, — промолвила Шейла.

— Я на предмет открыток как есть лох, — признался Гэрри. Он приподнялся, снова наполнил бокалы. — Господи, Шейла! Да у тебя тут этой хрени тысячи и тысячи! Ты что, собираешься послать их все?

Для вящего эффекта он открыл рот и закатил глаза. Шейла не сдержала улыбки.

— Люди привыкли; этого от меня ждут. Я ж постоянно в разъездах. Если открыток не последует, они начнут волноваться. А ведь есть еще малыши: дети обожают открытки.

— Вечно на ходу? Полно, пора и честь знать.

— Нет, я люблю путешествовать. Вернусь из этого тура — и сразу в следующий. Подумываю о Персии: наверное, туда и направлюсь.

— Да ты шутишь!

— Я дома почти не живу; во всяком случае, теперь. Дядя прозвал меня: Перпетуум-мобиле.

Гэрри хлопнул себя по колену.

— Ха-ха-ха! Классно сказал. Клевый чувак твой дядька.

— Дядя Мильтон — он такой. — Шейла нахмурилась.

Гэрри выпрямился.

— А скажем, сколько раз ты уже бывала здесь?

— В Англии? — Шейла пожала плечами.

Гэрри понемногу встревожился.

— Но послушай, ты так и не ответила почему. Ну то есть почему ты все время в разъездах?

Дни в деревянном доме сумеречны и сухи; крытая жестью крыша и ветряная мельница поскрипывают на жаре в унисон; в воздухе, далеко и близко, плывет вороний грай; а вдалеке — пологие холмы, и пастбища, и мерцающий отсвет.

— Не знаю; должно быть, я так привыкла, мне нравится. Люблю быть в группе, люблю общаться. Есть на что посмотреть; с людьми интересными знакомишься. Приятно быть среди людей.

Бокал ее накренился; Шейла опустила глаза вниз, к лодыжкам. Ноги у нее были прямые, гладкие.

— Да, верно; твоя семья — сплошь фермеры.

Шейла кивнула.

Внезапно Гэрри расхохотался и встряхнул головой.

— Много знавал я забавных шейлочек в свое время.

— О, дядя мой тоже так всегда говорит.

— Ну да, мы ж родня, сразу видно, что так. Да не заморачивайся, Шейла, ты у нас аппетитненькая, что твой кексик с цукатами.

Плечи ее дрогнули.

— Не знаю, зачем я вам обо всем об этом рассказываю…

Гэрри подсел поближе, неспешно наполнил ее бокал.

— Нам есть что отпраздновать. Пей до дна.

Он непринужденно перегнулся через стол, чтобы затушить сигарету, и ненароком задел ее локоть. И — чмокнул в щеку.

— Ну вот, — добродушно произнес он. — Дай-ка рассмотрим тебя как следует. Очки — долой. Поглядим, насколько мы в родстве. Не слабо! Потрясающе, правда. Слушай, я не шучу. А ты не думала когда-нибудь о контактных линзах? Эй, что с тобой?

Шейла дрожала всем телом.

Но Атлас решительно отобрал у нее очки. И оглядел комнату.

— Госссподи, прям как бутылки из-под молока.

Шейла упорно глядела в пол.

— Слушай, мне они точно не подходят, держу пари, что нет. — Он зашарил вокруг и трагически завопил: — Шейла? — (Вот дурында выискался!) — Шейла, не бросай меня, Шейла! Ты где-то прячешься! Где же ты, где?

Он приближался — ни дать ни взять Леон Кэддок, — и Шейла подняла глаза, уже готовая улыбнуться. Она решилась. Он нарочно врезался в кресло — и опрокинулся на постель.

Чистая правда: без этих двух отражающих дисков она выглядит такой свеженькой, такой милой — лакомый кусочек, одним словом.

А до него уже меньше ярда, он щурится, суетится, вытянул руки — словно дирижер, требующий тишины.

— Шейла? Ты спряталась? Где ты?

Ее очки балансировали у него на носу: все ради нее! Скрестив ноги, она откинулась назад — и расхохоталась без удержу.

И тут… он прикоснулся к ней.

— Аххххххххххххх!

Она вскрикнула: его руки шарили по ее плечам, по выгнутой шее; она опрокинулась на спину, принялась уворачиваться, а ладони уже мяли ей грудь, каждую — по очереди, постепенно замедляясь. Хрустнула пуговица.

— Ага-а-а-а! Поймал!..

Гэрри сел, снял очки.

Шейла снова стала самой собою — сконфуженной и нервозной. Заерзала на месте. Оправила юбку.

— Эй, да не надевай ты их. Ты классно выглядишь без очков. Я ж тебе сказал. Во всяком случае, на мой вкус.

— Не знаю, не думаю, — пробормотала Шейла.

Она подошла к зеркалу, сравнила, как оно — с очками и без очков, повертела головой направо-налево, внезапно нахмурилась.

— Может, дело в оправе… — И вдруг резко отвернулась. — Уродина!

Подробно рассмотрев тантрическую миниатюру над кроватью, Гэрри откинулся назад и принялся перебирать Шейлины открытки. По крайней мере, между новообретенными родственниками установилась своего рода близость.

Шейла снова надела очки.

— Что, выпивона больше не осталось? — полюбопытствовал Гэрри, хотя знал ответ заранее. Он глянул на часы. — Черт, мне пора.

Шейла заморгала так часто, что Атлас едва не проглядел улыбку. Впрочем, он явно опережал события.

— Яичница и бекон, джин и тоник — толстый и тонкий. Это мы, Шейл. Ты не согласна, нет? — И, уже выходя, он одарил ее братским шлепком: шмяк!


Маленькие захолустные музеи порою содержат в себе неиссякаемые залежи всякой всячины: разнообразные мелочи, пустяки и безделушки, ради которых стоит и отклониться от пути. Любитель натыкается на какой-нибудь экспонат или целую тему и очень скоро становится маньяком классификаций (тот бледный датчанин с систематическим каталогом этикеток от консервированных сардин; как же его звали-то?). Сараи соединяют с гаражами; к домам пристраиваются флигели; спешно откупают и перестраивают заброшенные склады, одеоны и опустевшие церкви. Вот вам — всеподчиняющее стремление к определенности, желание загнать предмет в угол. Даже если оно и не сбудется, результаты порой оказываются весьма впечатляющими: труд длиною в жизнь, упорядоченное рвение ученого. Проигнорировать такое никак нельзя. А то, что на заре дней казалось сущим барахлом, со временем обретает ценность — и для других в том числе. Почти неизбежно такие собиратели имеют завышенное мнение о своей коллекции — и они тоже в некотором роде слепцы. Всю коллекцию завещают маленькому городишке, или большому городу, или убитой горем вдове — вместе с сопутствующими проблемами размещения, сохранения, освещения, страховки и охраны. Такие дарители неизбежно добавляют условие: «указанные экспонаты в полном составе должны находиться под одной крышей, на благо всех и каждого» (коллекция лопат и заступов Патрика Хилла в Новом Орлеане; или взять опять же Музей усов в Праге). Как правило, где-нибудь на городской окраине торчит скверно намалеванный указатель; а смотрителем оказывается мрачный тип без галстука, которого оторвали от ланча или от заслуженного сна.

В путеводителе название «Музей рифленого железа» казалось разговорным обозначением самого здания — его формы, размера и цвета; и кто бы поручился, что за интересные сюрпризы таятся внутри? Собственно, когда туристы наконец отыскали музей в глубине Восточного Йоркшира, оказалось, что строение поразительно смахивает на знакомую стригальню: длинное, приземистое, традиционно некрашеное, стены и крыша — из оцинкованного железа. Музей возвышался над вересковой пустошью; и то и другое — лишь силуэтное изображение: пустошь — ни дать ни взять серый бархан, уходящий вдаль на полмили, а перед входом (тоже из рифленого железа, как, собственно, и все здание) торчит один-единственный чахлый снежный эвкалипт, Е. pauciflora, — надо думать, посажен там ради тени. ЩЕЛК! Кэддок увековечил картину. Полуторамиллионнодолларовый (долларовый?) музей располагал великолепной коллекцией рифленого железа: тут были в подробностях представлены его история, использование, злоупотребление. Многие экспонаты имели необычную историю, обладали особой значимостью. Вход — платный (за серебряную монету).

— Мистер Сесил Лэнг, — сообщил представитель музея, юноша в рубашке апаш, с зачесанными на прямой пробор волосами. — Мистер Сесил Лэнг провел молодость на золотых приисках, хм, в Западной Австралии. Сколотил немалое состояние; к слову сказать, подружился с Гербертом Гувером — тот работал на прииске инженером.

— Как, с американским президентом? — удивился Хофманн.

Всезнайка Кэддок, разумеется, не подкачал.

— В начале тысяча девятисотых Герберт Гувер побывал в Калгурли.

— Надо же! — обратился Кен Хофманн к жене. — А я и не знал.

Но Луиза, скрестив руки, глядела на Борелли.

— Гувер побывал там дважды, — добавил Кэддок, — и гостил достаточно долго.

Они стояли в конце протяженного зала, столь же функционального — и столь же характерного, — как сарай для стрижки овец. Голые железные стены. На грубых столах в солнечном свете разложены разнообразные предметы — беспорядочно, точно в ожидании систематизатора. На расстоянии они по большей части тоже казались серыми. У крайних столов ошивалось еще несколько посетителей.

Гид взмахнул рукой.

— На Сесила Лэнга, хм, тамошняя целина произвела неизгладимое впечатление. Равнина Нулларбор и все такое. Вы ведь австралийцы? Тогда вы поймете, о чем я. Он всегда говорил — прошу прощения, — вот где жопу-то накачаешь! Ха-ха. Да, так прямо и говорил.

Гид оглянулся на миссис Каткарт — и покраснел. Такие загорают моментально.

— Он был вроде Родса[58] — простой парень, с характером что динамо-машина. Он-то и создал этот траст, своего рода мемориал, хм-хм. И место сам лично выбирал. В стороне от наезженных путей; да, добираться сюда не вполне удобно, но это — часть замысла. Все — как в Австралии. Я, кстати, его внук.

— Как вас зовут?

— Уэйн.

— Продолжайте, Уэйн, — велела миссис Каткарт.

— Так вот, как я уже сказал, тамошние методы — все на скорую руку, грубо, но эффективно — Сесила Лэнга весьма впечатлили. Простая, практичная жизнь произвела на него целительный эффект. Да, он был под впечатлением — под неизгладимым впечатлением. И наш музей — это памятник тамошнему, хм-хм, качеству жизни.

— Правильно! — похвалил Дуг.

Они прошли чуть вперед.

На гипсе «парижского» глобуса были обозначены области наиболее активного использования рифленого железа. Тут и там торчали похожие на жесть фрагменты — миниатюрные города, сосредоточенные почти целиком и полностью в Южном полушарии. Рифленое железо широко использовалось на побережье Китая и по всей Восточной Африке, равно как и в отдельных регионах Южной Америки. Весьма высокие показатели демонстрировала также Новая Зеландия. Но Австралия, Новая Голландия, Земля Ван Димена — этот белый континент совсем посерел от кусочков металла — весь, даже так называемая мертвая точка (вся истыканная рифленым железом, в конечном счете — признаком жизни). Значительные скопления наблюдались также вокруг северных городов и сел и целые россыпи — на западных золотых приисках Лэнга.

У первого столика, на котором лежал кусок оцинкованного железа, гид совершил пируэт — и перешел на оксбриджский речитатив:

— За отдельные редкие экспонаты он платил несусветные деньги: ну конечно, стоило ублюдкам пронюхать, что покупатель — сам Сесил Лэнг, как цены вырастали вчетверо. В наши дни таких превосходных образчиков уже не достанешь. Австралийское правительство, как и правительства многих других стран, не позволяет вывозить национальное достояние за пределы страны. Это-то мы понимаем. Как бы то ни было, у нас уже есть почти все, что нужно. Не хотите ли приобрести наши каталоги — или, может, позже?

Все взгляды обратились к столику. Шейла стояла совсем рядом с Гэрри; тот обнимал за талию Вайолет.

— У нас такая на гараже стоит и на боковом заграждении, — сообщил Дуг. — Надежная штука, не жалуюсь. Хотя потяжелее этой.

— Четырнадцатый номер, — подсказал Кэддок.

— Да что это такое-то? — вопросил Джеральд Уайтхед.

Неровной формы лист, покрашен серебрянкой, мелкобороздчатый, и вдоль трех краев — отверстия под заклепку. Необычный образчик, что и говорить.

Уэйн прыснул.

— Поневоле задумаешься, верно? Должен признаться, что даже здесь мы склонны забывать, что этот материал используется не только в строительстве — на кровлю там и все такое. На самом деле это — фрагмент фюзеляжа первого самолета «Qantas».[59]

— Avro пятьсот четыре-К, тысяча девятьсот двадцатый, — сообщил Кэддок и тотчас же сделал два снимка (увы, в кадр попали только шея и расчесанная шевелюра гида).

— Чертовски хорошая авиакомпания, — встрял Дуг.

— Вот вам пожалуйста, убедительная иллюстрация того, что так потрясло мистера Лэнга: рифленое железо адаптируется — да, адаптируется — правильное слово! — к целому ряду, хм, разнообразных целей и задач. Оно постоянно самоусовершенствуется. — Гэрри Атлас пожал плечами; молоденький гид откашлялся. — Нашим временам и нашей эпохе его, к превеликому сожалению, остро недостает.

На фотографии цвета сепии изображались девятеро рабочих — в шортах, тельняшках и сапогах: они стояли на железном листе между двумя пивными бочками. Лист самую малость прогибался — дюйма на четыре.

— Еще о пользе рифления, — без особой необходимости указал Уэйн. — Когда ровную поверхность делают гофрированной — взять, например, монококовую конструкцию гоночных автомобилей, и самолетов, и самого обыкновенного яйца, — ее крепость и прочность умножаются едва ли не впятеро. Сколько, по-вашему, весят эти рабочие? Одному Господу ведомо. Разумеется, фактор износостойкости немало поспособствовал популярности рифленого железа.

— Обожаю старые фотографии, — шепнула Луиза Борелли, — а вы?

Кэддок не вполне понял, о чем речь, однако счел своим долгом вмешаться.

— Первые фотографы — они сродни археологам.

— Самолет из рифленого железа… — Борелли все еще прокручивал в голове эту мысль. — Чистой воды мужской шовинизм, верно? — ответил он Луизе. — Воплощение примитивной, грубой силы — вот что такое это рифленое железо. Вам оно вряд ли интересно, так?

Борелли внимательно наблюдал за ней: лицо его напоминало каменную маску. Улыбнувшись медленной улыбкой, Луиза повернула голову, демонстрируя профиль.

— Обратите внимание на картинную раму, — продолжал между тем гид. — Видите спаянные углы? Рама приобретена на аукционе в Брисбене, в тысяча девятьсот пятидесятых годах. И снова перед нами — наглядная иллюстрация практичной деловитости тех, кто привык иметь дело с рифленым железом. Жене скотовода захотелось оправить в раму какую-то картину, может, даже старый календарь. И они воспользовались привычным материалом, который всегда под рукой.

Гэрри Атлас закурил сигарету, со щелчком закрыл «Зиппо», подмигнул Шейле. Остальные тоже заметили: либо она купила новую помаду — либо щедро, не жалея, воспользовалась прежней. И ей это не шло.

Посетители переместились к следующему длинному столу. Вайолет и остальные подняли глаза к потолку и нахмурились.

— Дождь никак пошел? — осведомилась миссис Каткарт (она-то вверх не посмотрела). — Льет и льет, беда прямо. Утро-то было ясное.

Молоденький гид искоса глянул на посетителей, широко усмехнулся и, не сдержавшись, расхохотался в голос, от избытка чувств хлопая себя по бедру. Казалось, на крышу тонкой струйкой высыпается груз гравия — убаюкивая своим перестуком.

— Это магнитофонная запись, — объяснил он. — Отличная работа? Звук просто потрясающий.

«Дождь» усилился; гид повысил голос — теперь ему приходилось едва ли не кричать.

— Должен признаться, сам я под жестяной крышей никогда не спал — к вящему своему стыду, — но сдается мне, ощущения просто незабываемые. Я прав?

Кое-кто согласно покивал, не сводя с него глаз.

— Когда Сесил Лэнг вернулся в Англию, он заменил совершенно исправную соломенную кровлю на рифленое железо, чтобы в свое удовольствие нежиться в постели во время дождя. «Антиподный грохот» — вот как он это называл. Представляю себе, сколько воспоминаний будил в нем этот звук!

— Ммм… — кивнули один-двое, живо нарисовав себе эту картину.

— А где он жил-то? — полюбопытствовал Джеральд.

— О, у него был чудесный коттеджик в Озерном крае. И тут такой скандал поднялся — настоящее светопреставление! Национальный трест[60] потребовал восстановить соломенную кровлю.

— Ублюдки, — откомментировал Гэрри.

— Да во многих лучших наших домах крыша из…

Гид предостерегающе поднял лилейно-белую руку.

— Послушайте, кто-кто, а я с вами стопроцентно согласен. И наш музей — превосходная тому иллюстрация. Кровельный отдел — один из самых богатых.

Ряд листов, поставленных вдоль стеньг вертикально на равном расстоянии друг от друга, демонстрировал могущество ржавчины и/или боевые характеристики оцинкованного железа. Первый — сверкающий аргентин (новехонький образец); далее — он же, но померкший до тускло серого спустя двенадцать месяцев; вот — лист, усеянный оранжевыми «веснушками»; следующий — в разводах цвета пива; и так далее — до целиком и полностью красно-коричневого листа, местами потемневшего; а последний — шелушащийся, коричневый, покрытый нездоровой коростой. Благодаря спрятанной мошной лампе было видно: лист испещрен светящимися точками — крохотными, с булавочную головку, отверстиями.

— Техника. Скука смертная, — отвернулся Джеральд.

— Сельская идиллия, — прошептал Норт, обращаясь к Борелли.

— Индуисты говорят, все живет своей жизнью. Наверняка и рифленое железо тоже.

Один только Хофманн подошел к листам вплотную, ткнул в один из них пальцем.

— Похоже на современную американскую живопись. Луиза, глянь вот на этот — в точности Олицки,[61] которого мы упустили, ты не находишь?

Гид откашлялся.

— В Оксфордском словаре слово corrosive, «коррозийный», идет непосредственно перед corrugated, «рифленый». Простое совпадение? Нам так не кажется. Ассоциация эта отражает саму правду жизни.

Вот — образцы, взятые в городе и в деревне; на море и под снегом, в тропическом лесу и ниже уровня моря; и — гордость музея! — из насквозь пропесоченного, блеклого буша. На каждом — аккуратные ярлычки с датами.

Саша задала вопрос.

Гид покачал головой.

— Нет, пока еще не был. Разумеется, хм, это — один из моих честолюбивых замыслов: съездить в Австрию и, как ни странно, в Югославию. — И, указав на нужный экспонат другим, улыбнулся: — По-прежнему на кровельную тематику.

На столе, под углом в сорок пять градусов, стоял грубо вырезанный прямоугольник выгоревшего красного цвета. Рядом аккуратными буквами значилось: «ПОЖАЛУЙСТА, ПОТРОГАЙТЕ».

— Бррр! — взвизгнула Саша.

Гид, улыбаясь, оглядел собравшихся.

Гэрри и прочие, отсмеявшись, столпились вокруг.


«ПРИВЕЗЕНО ИЗ КАЛГУРЛИ, ЛЕТО 1932 ГОДА, — пояснял ярлычок. — ТИПИЧНАЯ ЖЕЛЕЗНАЯ КРЫША. ПОСТОЯННАЯ ТЕМПЕРАТУРА ПОДДЕРЖИВАЕТСЯ С МОМЕНТА ПЕРЕМЕЩЕНИЯ И ПО СЕЙ ДЕНЬ (ДВАДЦАТЬ ЧЕТЫРЕ ЧАСА В СУТКИ) ПОСРЕДСТВОМ ЭЛЕКТРИЧЕСТВА И ТЕРМОСТАТА. ЭКСПОНАТ ДАЕТ НЕКОТОРОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ОБ УСЛОВИЯХ, В КОТОРЫХ ЖИВУТ ДРУГИЕ ЛЮДИ».


— Дотроньтесь, ну дотроньтесь же! — восклицала Саша, посасывая мизинец. — Точно раскаленное железо! — Обиженно глянув на Филипа Норта, который улыбался краем губ, она ухватила его за руку.

— Сесил Лэнг в таких условиях работал, — откомментировал гид. — Сущий ад, что и говорить.

— Да ладно заливать-то!

— Чистая правда.

— Когда я родила Гленис, жара стояла под сто семь градусов.[62] Помнишь, Дуг?

— Это не железо, — внезапно поправил Кэддок: он снова слегка недопонял. — Если быть совсем точными, это — малоуглеродистая сталь.

— Думаю, вы правы, — обернулся к нему гид. — Уже само название заключает в себе очаровательный элемент абсурда.

— Сразу видно: у парня котелок варит, — откомментировал Гэрри. — Да вы на него только гляньте.

— Шш, — одернула его Вайолет.

Здесь висели крупноформатные фотографии знакомых зданий. Гид деликатно отступил в сторону. При всей широте спектра архитектурных стилей, каждое строение венчала крыша из рифленого железа. Здесь было все — фабрики и сараи, склады, украшенные цитатами Общества архитекторов («Нечасто материал используется столь…»), трамвайные депо, тракторный гараж, трибуна провинциального ипподрома, скотобойни (в прошлом — арены массовых убийств). И снова — ключевая мысль заключалась в том, чтобы подчеркнуть исключительную приспособляемость металла: «шоб дело делалось». Господи, а вот и собор — с великолепной звонницей, и башенками, и множеством стрельчатых витражных окон — и тоже крыт рифленым железом. Бракосочетание старого мира с прагматичным новым; и однако ж ржавеющее железо отчего-то неважно сочеталось с идеей божественности. Аборигенские хижины, разлетевшиеся по окраинам городов под воздействием некоей центробежной силы, использовали его же — в сочетании с расплющенными банками из-под керосина. («Бедняжки!» — вздохнула Саша.) Несколько видов правительственных зданий штатов: сперва — величавый гранитный фасад, а рядом — снимок с высоты птичьего полета: железная крыша! Университетские библиотеки и консерватории — таковы же. Туристы молча разглядывали фотографии.

Другое дело — дома, приветные, старинные, просторные усадьбы: здесь железо было на своем месте. Убывающие прямые линии рифления как бы заостряли перспективу крыши, порою даже искажали: сглаживали ее, выравнивали, придавали четкости; выгибаясь, они образовывали протяженные веранды — а в каменных стенах французские окна открывались навстречу западному ветру. Что за веранды: сплошные охи и ахи.

— Я вам что скажу: в сравнении с ними английские особняки, что мы повидали, — воистину жалкое зрелище!

Джеральд фыркнул.

— Я лучше помолчу, — шепнул он Норту.

— О! — небрежно обронила Шейла. — Да тут и наш дом есть.

Все разом остановились.

Шейла указала на нужную фотографию: просторный, приземистый особняк — каменный, затененный, величественный. Роскошнее всех прочих, вместе взятых.

— Ка-а-ак кла-а-асно! — присвистнул Гэрри.

— Шейла, право, что за чудесная усадьба!

Все разом обернулись к гиду; все наперебой хотели показать ему фотографию. Пусть своими глазами посмотрит! Но он уже подошел и сам — словно инстинктивно что-то почувствовал.

— Как вам оно? — осведомился Гэрри, выдвигая челюсть.

Юнец внимательно изучил фотографию — и кивнул.

— Значит, вы — дочь скотовода? Миленькое местечко. Вы их вроде бы дворами называете, если не ошибаюсь? Прекрасный образчик кровельного материала!

— Госсссподи! — простонал Гэрри.

— Это ведь фамильное достояние? — полюбопытствовал Уэйн.

— У меня есть управляющий. И еще я с дядей договорилась; он теперь там живет.

— Как мило, — вздохнула Саша.

Гэрри обернулся к собеседникам, демонстрируя изрядную осведомленность.

— Вообще-то она там почитай что не бывает. Правда, Шейла?

Не следовало ему так говорить. Шейла замялась.

— Я очень люблю старый дом, но там так тихо.

— Могу забрать, — хищно заявила Вайолет.

Все засмеялись. Шейла, как это для нее свойственно, испуганно заозиралась по сторонам.

— Пройдемте же дальше.

Посетители стронулись с места, но что-то неуловимо изменилось. Они расслабились, заговорили промеж себя. Приятно было думать, что Шейла — из их группы. Гэрри держался с развязной фамильярностью доброго старого друга семьи. Прочим тоже хотелось задать ей вопрос-другой. Гиду несколько раз приходилось умолкнуть на полуслове, чтобы привлечь их внимание.

— Хм-хм. Так вот. А теперь посмотрим, как этот металл, удивительное произведение рук человеческих, направлял и обуздывал исторические силы своего времени.

— Боже, — вклинилась миссис Каткарт, не большая любительница новомодных идей, — о чем это он?

Благодаря рифленому железу все почувствовали себя раскованнее, более того — испытали своеобразное чувство превосходства. Юный Уэйн вынужден был «закрутить гайки».

— Я, разумеется, имею в виду Вторую мировую войну, — громко, едва ли не срываясь на крик, объявил гид и указал на стол. — Как благодаря железу фашизм не захлестнул всего мира?

Хороший вопрос. На то, чтобы осмыслить представленный на столе экспонат, потребовалась от силы секунда.

— Рифленое железо сыграло ключевую роль в обороне Австралии. Тысячи квадратных ярдов кровельного железа были раскрашены в маскировочные тона — вот так, — расписаны ведущими художниками того времени. Многие крыши — даже с автографами. Вот такой лист, — гид ткнул пальцем в угол гигантского оливково-зеленого и бурого произведения абстрактного искусства, — сам по себе стоит бешеных денег. Все они, разумеется, составляют часть искусственного пейзажа. Коллекционеры и беспринципные дельцы посрывали крыши со старинных зданий — главным образом, в окрестностях Дарвина — и оправили их в золоченые рамы. Вот на этом — инициалы «Р. Д., 1943». Хранитель музея считает, что это либо Драйсдейл, либо Рой Далгарно.[63]

— Не знаю никакого Далгарно, — заинтересованно вклинился Хофманн. — Драйсдейл — это тот, который написал «Жену гуртовщика».

— Именно, — улыбнулся молоденький гид.

Внезапно он подался вперед — и выругался.

— Ради всего святого! Кто это сделал? Здесь побывал какой-то вандал.

— На нас не смотрите! — Гэрри поднял вверх руки.

— Причем сегодня, — объявил Уэйн, проводя пальцами по оскверненному фрагменту. — Я уж вижу.

В глаза туристам бросилась свежая надпись: теперь, когда гид привлек к ней внимание. По левому краю кто-то процарапал заглавными буквами: «ВНР[64] — НАДЕЖНЫ КАК ГВОЗДИ!»

Борелли расхохотался.

Когда Гвен зачитала надпись мужу, тот не задержался с комментарием:

— Ах да, это наша компания по производству стали, третья по значимости в Южном полушарии. Они и рифленое железо производят.

— Я брал их акции, когда они шли ниже пяти долларов, — сообщил Каткарт Норту, поддергивая шорты. И коротко, самодовольно поджал губы, демонстрируя два ряда зубов. Норт не произнес ни слова.

— Я так скажу: компания чертовски классная, — вмешался Гэрри. — По всем стандартам.

Хофманн, задержавшись напротив раскрашенного листа, серьезно толковал о чем-то с Луизой: верно, решал, а не приобрести ли им этакую диковинку.

Гид продолжил рассказ — не сводя глаз с нескольких посетителей, переместившихся в самый конец зала. Целое семейство в одинаковых рыже-коричневых полупальто оккупировало повозку из рифленого железа: лазили туда-сюда — англичане, что с них взять! Любопытный факт (гнул свое гид): в ходе войны листы железа сбрасывали с самолетов, чтобы сбить с толку вражеские радары. Смертельный трюк, если не над водой. Еще один любопытный факт (менее известный): по приблизительным подсчетам, у антиподов наберется больше листов рифленого железа, чем — вы представляете! — чем баранов-мериносов! А есть ли на свете другая такая нация — гид указал на стеклянную витрину, — на чьих банкнотах гордо красуются строения из рифленого железа? Исследования показали: нет!

Дальше обнаружился лист, весь покоробившийся, перекрученный, изодранный, скомканный — ни дать ни взять носовой платок невротика: кровельный лист, обнаруженный на окраине северного городишки после разрушительного циклона.

— Вот вам еще одна иллюстрация беспрецедентной гибкости металла — если иллюстрации тут вообще нужны.

И гид заторопился к следующему столику.

— А вот здесь — прелюбопытный экспонат, хм, довольно-таки зловещий.

Те, кто оказался в передних рядах, вытянули шеи, разглядывая горизонтально лежащий лист. Некоторые склонили головы набок, пытаясь понять, что с ним не так. Если не считать нескольких вмятин вдоль передней кромки, казалось, лист и в употреблении-то не был.

Все вопросительно обернулись к гиду.

Тот указал пальцем.

— Вот здесь, снизу, вдоль края. Засохшая кровь, видите? И волосы прилипли. Лист сорвало с крыши — и погиб велосипедист, тасманийский почтальон.

Гэрри тихо присвистнул.

Все завороженно уставились на экспонат.

— Честный трудяга, отец пятерых детей. Ему отрубило голову. Ветреный день выдался в Хобарте, — добавил гид.

— Эх, бедняга!

Иные удрученно поцокали языками.

Склонившись над табличкой, гид зачитал пояснение, сразу после подписи: «ЛИСТ-УБИЙЦА!»

— «Несчастный случай. Мистер Клем Эмери ехал на своем красном велосипеде — и был убит на месте. Смерть настигла его нежданно-негаданно, как гром среди ясного неба. Не застрахован. Не воцерковлен. Тридцать первое марта тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года».

— Похоже, рифленое железо еще далеко от совершенства, — прошептал Норт Джеральду.

С немалым облегчением все переместились к некрашеному водосборнику с его цилиндрической поверхностью, бороздчатой, холодной на ощупь. Традиционный конусообразный верх, тугой медный кран. Чтобы определить уровень воды, достаточно простучать сбоку.

Дуг поднял эмалированную кружку.

— Старая, добрая дождевая водица — с ней ничего в сравнение не идет. У нас дома тоже такой водосборник стоит.

— Правда? — полюбопытствовал англичанин, отводя взгляд.

— А вы все молчите, — обратилась Луиза к Борелли. Кен, заложив руки за спину, куда-то отошел.

— Я глубоко потрясен. Не знаю почему. Пройдет со временем.

— Помню, дома у нас был водосборник, — рассказывала Вайолет Шейле. Прежде они едва ли двумя словами перемолвились. — Он стоял под шпалерой, и из крана, помнится, все пауки-серебрянки выползали.

А Саша присоединилась к Норту с Джеральдом Уайтхедом и искоса поглядывала то на одного, то на другого. Впервые Джеральд зашелся хохотом: аж лицо и уши покраснели. «Вот теперь нам только рыжих муравьев да пары-тройки тысяч мух не хватало!» — пошутил незадолго до того Норт.

— Нет!

Позади водосборника внезапно раздался грохот — а затем жестяное дребезжание, словно кто-то брал ноты на расстроенном ксилофоне. Кэддок стоял на четвереньках — турист неуклюжий! Камера болталась на ремне.

— Да ради всего святого! Отчего за ним никто не присмотрит?

Оставив Гвен поднимать Кэддока на ноги, гид собрал рассыпавшиеся по бетонному полу ножи и вилки из рифленого железа, вновь установил разборный столик на козлах. Выпрямился, с раскрасневшимся лицом, заново «накрыл» стол.

— Ну-с, продолжим. Я в любом случае как раз собирался сюда перейти. С пострадавшим все в порядке? Вдали от цивилизации нужно было обходиться тем, что есть. Комфортные бытовые мелочи требуют изобретательности. Австралийцы — народ упрямый, прочно стоящий на земле. Мы видели, как это отражено в вашей архитектуре. Один рудокоп, хм, своими руками смастерил столовый набор из рифленого железа — в подарок жене на серебряную свадьбу.

Норт повертел в руках одну из вилок.

— Вот теперь мы знаем, что имел в виду Оскар Уайльд в пьесе «Как важно быть серьезным». Замечательное произведение! Ха-ха! Помните, Сесил и говорит Алджернону: «Вам едва ли понадобятся галстуки. Ведь дядя Джек отправляет вас в Австралию».[65]

— Честное слово, мы там не в лесной глуши живем, — негромко проговорил Гэрри.

Туристы неловко затоптались на месте. Повисло молчание.

— Вот именно, — надулся Дуг.

— Не знаю, не знаю, — протянул Борелли. — Как насчет галстука из рифленого железа?

Гэрри отложил нож и резко развернулся.

— Вы никак хаять родину вздумали? Ну и чем вам плоха Австралия-то?

Шейла внезапно жарко вспыхнула: к столику подошел высокий, статный мужчина.

— Посмотрите, кто здесь! — закричал Дуг. — Привет! Вы как раз вовремя.

— Что стряслось? — Завидев Шейлу, Хэммерсли картинно хлопнул по лбу ладонью. Ответил что-то Дугу — и поспешил к ней. — Духовно растем никак? Тебя ведь Шейлой кличут, верно? Ух, придержи-ка эту улыбку! Вот так, молодчина. Я бы тебя за милю узнал. Просто с именами у меня туго, вот и все.

Молоденький гид-англичанин вынужден был хлопнуть в ладоши и откашляться. Группа рассредоточилась. Распалась на фракции: заинтересованные и не слишком. Нахмурившись, гид словно бы размышлял: может, плохой из него рассказчик? Вновь перехватив инициативу, он громко, непринужденно осведомился:

— Есть тут музыкально одаренные?

Ответа не последовало. Все взгляды обратились на него. Пробормотав что-то себе под нос, он потянулся за следующим экспонатом. Экспонат этот был прикован к столу цепочкой; пришлось отпирать замок. Юнец долго бряцал ключом — и наконец торжественно продемонстрировал собравшимся серую самодельную скрипку.

— Мистер Лэнг привез ее с собой. Это — его первое приобретение. Вы, возможно, скажете, что до класса Страдивари она не дотягивает, однако тон, хм, весьма недурственный.

Уперев скрипку в плечо, он поднял руку.

— Тишина, пожалуйста.

И сыграл несколько нот.

…Котелок закипал;

он ждал-пождал да напевал:

Кто пойдет со мною…[66]

— Замечательно! — зааплодировали все.

— Весьма любопытная конструкция, — отметил Норт, подавшись вперед.

Саша рассмеялась беспричинным смехом.

Остальные сдержанно поулыбались и покивали — из уважения либо пытаясь сгладить неловкость.

Следующим номером прозвучало «Боже, храни королеву», и Кэддок непроизвольно встал по стойке «смирно».

Вид у скрипки был настолько упрямый и решительный, что некоторые с трудом сдерживали смех: возможно, следствие нервозного восхищения.

А вот Дугу было явно не по себе. Краем глаза приглядывая за гидом, он шепнул Хэммерсли, не разжимая губ:

— Как вам это место?

— По мне, так стыд и срам. С землей бы его сровнять.

— Вот и я о том же, — буркнул Дуг, обводя взглядом стены.

К ним присоединились Гэрри Атлас с Вайолет. Осталось еще каких-то два-три столика.

— Сюда, — поманил Уэйн, вытягивая шею: ни дать ни взять страус эму. На подмышках проступили влажные пятна, словно лакмусовая реакция. Он тараторил все быстрее и сбивчивее, явно разволновавшись не на шутку.

— Дворовый сортир смотреть будем? — расхохотался Гэрри. — Я так сразу и подумал: он, родимый!

Отчего-то мысль о дворовом сортире разом привела его в хорошее настроение. Он широко усмехался и переглядывался с прочими. Те понимающе улыбались в ответ — из уважительной симпатии.

— А зачем он здесь? — осведомилась миссис Каткарт.

Гид нахмурился. Указал на жестяную крышу, расшатавшуюся под ветром, на иззубренные рифленые стены в зеленых и тусклых кирпично-красных разводах. Краска местами облупилась. Деревянная дверца закрывалась с помощью наброшенной на гвоздь проволочной петли.

— Когда его доставили, мы думали, это будка для сторожа… — молоденький англичанин даже икнул при этой мысли, — пока дверь не открыли. Мы никогда в жизни, хм, ваших уборных не видели. Разумеется, все пришли в полный восторг.

Господи, да он еще и в нос говорит!

— Так что теперь мы знаем, откуда взялось выражение «холодный дом».

— X… в железо, пока горячо, — подсказал Гэрри.

— Ха-ха-ха! Ей-ей, отлично сказано! Надо бы записать. — Гид потряс головой, приоткрыл рот — как если бы ему что-то в глаз попало — и вытащил блокнот. — «X… в железо…»

— Вот такой мы грубый народ, — подвел итог Норт. — Мужланы неотесанные.

Кэддок то и дело отбивался от группы, совершая вылазки — то туда, то сюда, то вбок, а то и вперед. Вот он нащупал фотовспышку — и направился прямиком в будку.

— Таков уж наш удел, — пожала плечами Вайолет. — Хотя есть и свои преимущества.

— У чего именно?

— У нашего провинциального обаяния. Весь мир над нами смеется — а это куда как непросто.

— Если греческую цивилизацию оценивать по руинам ионических колонн, то наша измеряется рифленым железом, — встрял Джеральд Уайтхед.

— Эй, охолоньте! К чему это вы клоните?

— По крайней мере, мы нос не задираем. В отличие от других стран, — подала голос миссис Каткарт.

— Вот именно, — кивнул Хэммерсли бок о бок с Гэрри. — Послушайте, нам стыдиться нечего. Эти ваши россказни по большей части — бред сивой кобылы. По крайней мере, мы — дело делаем.

— Так весь музей — он ровно про это, — вклинился Джеральд. — Мы дело делаем — и будь что будет.

— И что тут не так?

— Мы не дураки. Мы пустяками не занимаемся, — сообщил Борелли Луизе с таким непробиваемо-серьезным лицом, что она не сдержала смеха.

Но гид не слушал. Он как раз обнаружил на стенке уборной нацарапанную надпись:

АВСТР. — ВЕЛИЧАЙШИЕ В МИРЕ ЗАПАСЫ ЖЕЛЕЗНОЙ РУДЫ.

— Паразиты! Хулиганы! Типичные австралийцы!

И гид, увлекая за собою группу, поспешно прошел мимо массивной деревенской Библии под «защитной» обложкой из рифленого железа и с медным замком; мимо подборки охряных фотографий — продуваемые всеми ветрами железные листы, громоздящиеся на первом плане сногсшибательных пустынных ландшафтов; мимо примечательной фигуры — вырезанный из железа и выкрашенный в синий цвет силуэт полицейского — поставленный, чтобы обдурить автомобилистов, в каком-то занюханном городишке за Большим Водоразделом.

У последнего экспоната гид, прежде чем заговорить, глянул на часы. Все подняли глаза — и, как по команде, нахмурились. Десять огромных черно-белых снимков: листы рифленого железа крупным планом? Поставленные горизонтально, все — одного размера; неотличимые друг от друга.

— Достойное завершение. Именно то, что нужно, — объявил гид. — Вы думаете, это — фотографии рифленого листового железа? На самом деле, — гид улыбнулся краем губ и обернулся к группе, — это лбы австралийцев, заснятые крупным планом — абсолютно произвольно. Должно быть, это все одиночество и ваш суровый климат, слепящий свет и мухи и удаленность от всего прочего мира, от подмоги и поддержки, — вот откуда у мужчин — и, Господи милосердный, у женщин тоже: вот это — машинистка из Дарвина, двадцати двух лет, — вечно нахмуренный вид. Изборожденный морщинами лоб. Вернувшись спустя каких-то семь лет, Сесил Лэнг выглядел точно так же. А теперь, верно, это выражение лица закрепилось у антиподов в генах. Таким образом, рифленое железо соответствует австралийской психике. Вот оно как.

Гид коротко кивнул. Обсуждать это утверждение было уже некогда.

Хмуря брови, толкаясь, все выбрались наружу — навстречу железному небу цвета старой кровли, навстречу падающим каплям. Одни завопили, другие зашикали. Опять эта английская погода! В этой части Англии морось, похоже, вообще никогда не прекращается.


— Хочу мир посмотреть. Вот и все.

— Господи, да чего в том дурного-то?

— А как насчет вас?

— На месте не сидится; в прошлом году на Бали скатались. И скажу вам, оно того стоило.

Эти гребаные живописные пляжи, как же, как же!

— Захотелось поразвеяться, отдохнуть как следует.

— Нам про Англию и разные такие места все уши прожужжали. Ну, мы и подумали: да гори оно все синим пламенем, съездим да посмотрим. Все знакомые здесь уже побывали. Поглядим, из-за чего все на ушах стоят.

— Отпуск за длительную службу.[67]

— Дети выросли. Гленис, старшенькая, в июне замуж вышла.

— А у меня в загашнике деньжат поднакопилось.

Дело понятное.


Джеральд обернулся к Борелли.

— Должно быть, это невыносимо — чувствовать, что никогда не сможешь никуда выбраться, даже если захочешь. Я бы, наверное, с ума сошел. Вот меня всегда тянуло уехать. А в последнее время кошмары мучают: снится, будто я умер и меня хоронят под камнем в чужой стране. Не понимаю, к чему бы это!


— После всего, что мы видели, осознаешь, как нам чертовски повезло, — объявил Дуг, отставляя стакан.


— Я уже побывала в большинстве стран, везде, кроме Тибета. Но, как выяснилось, всегда находится что-то новенькое; что-то, что я в прошлый раз упустила.

Да, это верно.

— Перпетуум-мобиле, а, Шейлочка?

Некоторым людям доверять нельзя. Мужчинам, в частности.

Рано или поздно тебя непременно предадут. Этак непринужденно, легко, как нечего делать — раз, и ударят.


— Эйфелева башня была закончена в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году, — рассказывал Кэддок. — Тот же самый конструктор работал над статуей Свободы.

— Может, и на них посмотреть доведется…

Именно.

— А я бы предпочла Ниагарский водопад. Говорят, это нечто потрясающее.


— Спасибо Леону. — Все обернулись к Гвен. — Ему хотелось всласть пофотографировать. Ну, как видите. И сама идея группы нам пришлась по душе. Мы считаем, группа у нас подобралась очень приятная.

— Я вам вот что скажу: в Сингапур ни за что не ездите, — встрял Гэрри. — Меня там просто наизнанку выворачиваю.

— Я слышал, это идеально чистый город.

— А в моем путеводителе написано иначе.

— Не могу не отметить, что в самых экзотических местах грязь обычно царит жуткая. Помните эту смердящую Африку?

— Вот уж куда ездить вообще не стоило. Мне там было ужас до чего неуютно.

Гэрри рыгнул.

— А ну, не лапай!

— Одно скажу, — продолжал Гэрри, наполняя очередной стакан. Не рассчитал: пиво перелилось через край. — Ихнее пиво — не мой кусок радости. Вы такую водянистую дрянь пили когда-нибудь? Я слыхал, что все так, да только не верил.

Вайолет скорчила гримаску.

— Ой-ой! Вечно ты жалуешься.

— Да иди ты!..

Луиза улыбнулась широкой улыбкой балерины.

— Больше всего на свете я люблю путешествовать. Теряешь ощущение времени. Знакомишься с самыми разными людьми.

— А у вас не складывается впечатления, что вдалеке от родных мест, в огромном городе вроде этого, можно делать много всего такого, на что обычно не отважишься? — предположил Борелли. — Мы — анонимны, мы — обособлены. Порой мне кажется, что со мной просто не может случиться ничего дурного; я волен поступать так, как вздумается.

Луиза наблюдала за ним поверх стакана.

— То есть я хочу сказать…

— Где бы я ни находилась, я везде остаюсь самой собой, — твердо отчеканила миссис Каткарт. Она всегда подозревала худшее.


Они утратили ощущение времени. Они и смотрелись, и чувствовали себя отъединенными от основной части населения — как бы на отшибе. Их стулья образовывали замкнутый круг, регулярно разрываемый резвым официантом, который припадал на одну ногу — и мог в синих пальцах одной руки унести целых шесть стаканов.

— Сто лет не была в хорошем театре! — объясняла Вайолет.

Рядом с нею Кен Хофманн созерцал пятнышко на потолке, барабаня пальцами по губам. Однако ж с ответом он не замедлил:

— За меня сборщик налогов платит.

— Кен! Тебе же так хотелось посмотреть на картины и музеи!

— Да, но были и другие причины, если потрудишься вспомнить. — И пояснил остальным: — Моя жена страдает провалами в памяти. А может, притворяется. Есть и другие причины поехать за тридевять земель, в частности налоги; ну да не буду смущать Луизу. Уж я такой; верно, жена?

— А вот и профессор! Присаживайтесь, присаживайтесь. Мы как раз о вас говорили. Мы про вас все знаем.

Ха-ха.

— Ничего подобного, — поспешила успокоить его Саша. — Где вас носило? Я вам и место заняла.


Согласно документации по безопасности, броская южноамериканская авиакомпания P*** N*** («Только без имен, пожалуйста!») снова возглавила список в градации количества катастроф на километр. Цифры выглядели просто устрашающе. Седьмой год подряд! P*** N*** попыталась замолчать информацию. Не преуспев, стала ссылаться на особые погодные условия над Андами, великолепный полуденный свет, на область распространения кондоров и низкое качество москитной сетки в некоторых городах промежуточной посадки. Возможно, все они и впрямь внесли свой вклад, но повсеместно признавалось, что картину искажают иные факторы — в отрасли именуемые «невидимыми».

Компания Р*** N*** начинала как мелкий перевозчик: камни для столичных музеев, тропические рыбки, малость кокаина — когда инверсионного следа никто в глаза не видел, а сама мысль о реактивном двигателе и звуковом барьере вызывала разве что смех. Примерно тогда Р*** N*** рано добилась устойчивой рентабельности благодаря чартерным услугам в поисках пропавшего исследователя полковника Фосетта.[68] Сегодня деловые связи компании куда более загадочны. Главных держателей акций выявить непросто. Как это ни странно для коммерческой авиакомпании, ее маршруты насквозь прагматичны и могут меняться от часа к часу по прихоти дирекции любо пилотов. Те столкновения в воздухе, что форсировали годовые показатели, приключились, когда «Дуглас», принадлежащий P*** N*** вышел на линию полета другой компании. А те, кто питает нездоровый интерес к делам Центрального разведовательного управления, ссылаются на зашкаливающее количество воздушных взрывов. Согласно диким, до сих пор неподтвержденным слухам, среди обломков крушения близ боливийской границы обнаружен корпус самолета, битком набитый пристегнутыми солдатами. Американскими солдатами.

Пилоты, работающие на такую авиакомпанию, отчего-то пользуются бешеным успехом у женщин. Они щеголяют в шелковых шарфах, поляроидных солнцезащитных очках и выработали этакую особую, самодовольно-небрежную походку, под стать героям «Битвы за Англию».[69] Эта надменная элита трудовых ресурсов компании заклеймила пассажирские страхи как «буржуазный пережиток». Но статистика катастроф выглядела и впрямь серьезно; куда как серьезно! Последующее уменьшение доли рынка и неуклонное падение рентабельности компании заставили вмешаться отдел по связям с общественностью. Главной «золотой жилой» оставался трансатлантический перелет.

За завтраком Гвен Кэддок промолвила (своим размеренным, «вегетарианским» голосом — все уж и позабыли, как он звучит):

— Прежде чем вы уйдете… — Она сочла, что, возможно, всем будет небезынтересно. — Нынче утром здесь, в гостинице, состоится одно мероприятие…

В этом-то и состоит прелесть путешествий: можно, повинуясь внезапному порыву, свернуть налево, а не направо, либо затормозить на месте и вызвать затор, либо с разгону налететь на местных, что торопятся мимо — туда, куда им действительно надо. При этом осознании лица туристов разгладились, обрели некую спокойную невозмутимость. Фланеры, путешественники, дилетанты…

— Кроме того, звезды рекомендуют мне сегодня оставаться дома, — задумчиво, без улыбки, протянула Гвен. Скрестив руки на груди, она кончиками пальцев натянула на плечи шаль.

— А вы тоже понимаете в звездах? — Вайолет подалась вперед. — А вы кто по гороскопу?

— Вы, я вижу, Скорпион, — отозвалась Гвен. — Я права?

И пересказала спутникам то, что узнала от портье: из горной деревушки Эквадора самолетом доставили стопятидесятилетнего старика. Идея состоит в том, что аура его фантастического долголетия, возможно, перейдет и на Р*** N***, нейтрализовав ее репутацию авиакомпании-«смертника»: смелый, изобретательный ход со стороны отдела по связям с общественностью. Пресс-конференция начнется ровно в одиннадцать. Ожидаются представители от «Бритиш медикал джорнал» и других печатных изданий, а также радио и телевидение.

— Мне всегда казалось, что проблема долгожительства нас всех касается, — проговорила Гвен, никогда не отличавшаяся оригинальностью. — Мы все не прочь продлить себе жизнь.

— Как вы правы!

— «Долгожительство»? — переспросила Шейла, нахмурив брови.

Мясо и сахар — долой! Да здравствует грубая пища — отруби и крупы! Холодные ванны и эзотерические упражнения, масла и мази; убить годы и годы на то, чтобы прожить лишний день.

— Сто пятьдесят лет? Невероятно! Да правда ли это?

— Весьма любопытно, — кивнул Дуг. — С удовольствием засмотрю старикана.

Так что все вернулись в столовую к одиннадцати. Перед возвышением в двадцать — тридцать рядов выстроились стулья, точно на лекции Фабианского общества или на собрании противников вивисекции.

На возвышении стояли два стула, карточный столик, на нем — традиционный графин с водой. Группа заняла первые два ряда по обе стороны от Гвен Кэддок. Та чинно сложила руки на коленях.

Прочие долготерпением не отличались.

— Уже двадцать минут двенадцатого, — прошептал Джеральд.

Туристы заерзали на месте, оглянулись назад. Стулья позади были пусты.

— Жутковатая она дама. — Саша кивком указала на Гвен Кэддок. — Вы не согласны? Молчит целыми днями, ни словечка от нее не добьешься.

— Что? — вздрогнул Норт. Он находился… за много миль отсюда.

Но тут с левой стороны, с трудом волоча ноги, вышел древний старец. Директор по связям с общественностью поддерживал его под руку. Все притихли. Поднимаясь на возвышение, старик приподнял трясущуюся ногу в два раза выше, чем надо. Осознав ошибку, остановился, попробовал снова — на сей раз успешнее. Все завороженно разглядывали его голову. Сплошь темные вмятины и прожилки — обломок древней скалы, — и кое-где жидкие волосенки пучками топорщатся. На нем была рубашка из джутовой ткани и веревочные сандалии. Спокойный человек, невозмутимый; отсюда и медлительность. Он, похоже, не замечал ни зрителей, ни окружающей обстановки. Опустившись наконец на стул, он издал старческий вздох — вот так жизнь уходит понемногу из лопнувшей воздушной подушки.

— Ух ты! — во всеуслышание охнула Гвен.

Представитель авиакомпании остался на ногах.

— Леди и джентльмены, представители прессы… — и он просиял улыбкой.

Превосходные зубы! Тонкие, точно прорисованные, усики, измятый кремовый костюм, галстук в цветочек.

— Мы немного запоздали…

Он оглянулся на старика и покачал головой.

— В лифте Хосе Руис Карпио решил было, что снова находится на борту нашего реактивного «Дугласа». Мне пришлось его разубедить. За всю свою жизнь он ни разу не покидал родной деревни. Он смотрит по сторонам — и глазам своим не верит. Впрочем, если задуматься, поездка в лифте — тот же трансконтинентальный перелет в миниатюре: разгон, плавное движение, мягкая посадка. Я говорю исключительно о нашей компании. Вы как полагаете?.. А все остальное… да черт бы с ним. Но вам, наверное, хочется послушать Хосе Руиса. Эй, сеньор! Вам понравился перелет?

Старик опустил голову на грудь.

— Наш гость устал. Извините.

Из внутреннего кармана директор извлек маленький шприц. Шейла отвернулась; он приподнял руку старика и сделал укол.

Директор заговорил об «астрономическом» возрасте Хосе Руиса, о его деревне в провинции Лоха в Эквадоре; о тамошних туманных долинах и ровных температурах. Средняя продолжительность жизни там — 114,6 года. И ведь она продолжает расти! Одна из теорий объясняет это полным отсутствием наручных и настенных часов. Предполагается, что организм воспринимает и осмысливает тиканье; наш обмен веществ как бы «встраивается» в это механическое, искусственное время. В деревне Хосе Руиса звуки времени подменяются неумолчным рокотом горных вод — вод, что увлекают за собою душу из тела, по мере того как сердце гонит по жилам кровь.

В целом чертовски интересная оказалась речь!

Зрители оглянулись на фигуру рядом. Старик постепенно пробуждался к жизни.

— А откуда нам знать, что ему действительно сто пятьдесят? — полюбопытствовал доктор Норт.

Хороший вопрос. (С тем же успехом ему может быть девяносто или сто.)

— Ах, какое упущение! Вот, пожалуйста.

Директор раздал ксерокопии свидетельства о рождении.

— Как вы наверняка заметили, сегодня у нашего гостя день рождения. На сегодня у нас запланирована небольшая вечеринка: хотим показать ему, что такое настоящая жизнь. Прожил он, безусловно, долго, но как много всего упустил! А потом мы доставим его обратно домой. Верно, друг Хосе Руис?

Старик вскинул руки и издал хриплый крик. Это Кэддок заполз на четвереньках под стол и, медленно приподняв голову, нацелил фотокамеру.

Успокоив старика взмахом руки и шипящей фразой на испанском, пиарщик повернулся к зрителям и покачал головой.

— С ним все в порядке. Он решил, это пулемет. Он со средствами массовой информации в жизни не сталкивался.

Директор задержал улыбку на пять-шесть секунд. Кэддок сделал еще один снимок. Превосходные зубы!

Старик забормотал что-то себе под нос.

— Амиго! Сколько, говоришь, тебе лет? — воззвал Гэрри Атлас, проникаясь духом происходящего.

Пиарщик перевел вопрос.

Голос у старика оказался на удивление глубоким и звучным:

— Сто сорок девять лет и семь раз по две недели.

— А что говорит об этом современная наука? — поинтересовался Джеральд у Норта. — А?

Директор по связям с общественностью объяснял что-то, а может, извинялся:

— У него в деревне никто не понимает английского, и электричества там тоже нет…

Он улыбнулся, приглашая аудиторию задавать еще вопросы, а «свидетель» между тем дорвался до его сигарет: одну засунул за ухо и еще горсть — в карман рубашки.

— На какие-нибудь болезни жалуется? — выкрикнул Каткарт, прожженный журнал юга.

Старик нахмурился — преобразившись до неузнаваемости — и приставил ладонь к уху.

— Болезни! Le duele algo?[70] — прокричат директор по связям с общественностью прямо в лабиринт пресловутого уха.

Старик пожат плечами и что-то прокашлял. Выпустил струйку дыма, внимательно изучил сигарету со всех сторон.

— Он говорит, нет. Говорит, чувствует себя, как новорожденный младенец. Это неправда. У него проблемы со слухом и ноги подгибаются. Вы же видели его ноги! Не хотите ли сделать снимок-другой? А еще у него одышка. Бедолага на ладан дышит. В терминах воздушных грузоперевозок он — то же самое, что какая-нибудь хрупкая фамильная ценность: старинный портрет маслом на осыпающемся холсте в расшатавшейся раме за разбитым стеклом.

Гвен, записывающая что-то в блокнотике, подняла глаза.

— Как вам удалось дожить до таких лет?

Но это же вопрос без отве… Тут вновь зазвучал звучный, низкий голос:

— Каждое утро, просыпаясь, я вынужден вспоминать, кто я такой и все, что произошло, прежде чем браться за что-то новое. Иначе я не могу быть уверен, кто я есть. Понимаете? Я бы просто потерялся.

Все уважительно покивали. Повисло долгое молчание. Первым нарушил тишину Борелли.

— Чему вы научились в общем и целом?

— Истины не существует, — последовал ответ. — Видимость обманчива. Католики живут дольше язычников. А я вот без табачка не могу жить. Гуси зимой улетают. Умирать труднее, чем вы думаете…

Приступ ужасного кашля, глубинного, основательного, оборвал его на полуслове. Невидимая прежде рука вынырнула из рукава рубашки и смачно похлопала по груди. Представитель авиакомпании внимательно наблюдал за стариком; развитием событий пиарщик был явно доволен.

— Следующий вопрос, пожалуйста.

На сей раз голос подала Луиза:

— Спросите у него, что его особенно заинтересовало в Европе.

Слово «Европа» старик уловил. Утирая глаза, он обернулся к распорядителю.

— Место, где вы сейчас, — объяснил пиарщик, — Ев-ро-па.

Старик обвел взглядом зал и кивнул. Представитель авиакомпании пожал плечами, начал переводить:

— О, наш гость говорит, ночное небо здесь другое. Звезд не так много. Говорит, воздух здесь как бы мельче. А луна теплее, чем солнце. — Он переспросил что-то по-испански и вновь обернулся к аудитории. — Ночи здесь теплые.

Все заулыбались, закивали.

Старик, не обращая на зрителей ни малейшего внимания, прикурил следующую сигарету и продолжил:

— А еще вода в ванне. Там, где я живу, вода уходит прямиком в дырку.

Гэрри Атлас расхохотался.

— Похоже, он точнехонько на экваторе живет, — пробормотал Норт.

Напоследок пиарщик задал вопрос-другой о перелете: как кормили, достаточно ли пространства для ног, вежливы ли стюардессы. Но Хосе Руис уже устал. На глазах у зрителей взгляд его утратил осмысленность. Он словно растерялся. Улыбаясь аудитории, пиарщик продолжал разглагольствовать. Внезапно старик перегнулся через столик — как если бы только что заметил чинно скрещенные ноги Гвен. В лице его отразилось удивление — и замешательство; они проступали все ярче, все отчетливее. Старик попытался заговорить — пока пиарщик упоенно жонглировал статистическими данными, — изо рта его вывалился толстый язык. Саша пронзительно вскрикнула; остальные указали пальцами. Руки старика словно дирижировали далекими оркестрами, сшибая по пути и графин, и стаканы. Голова глухо ударилась о стол.

Представитель авиакомпании нагнулся, оттянул стопятидесятилетнему патриарху веко. Пощупал пульс.

— Черт! — выругался он, туша сигарету.

3

Подремывая, листая журналы, перешептываясь, они пересекли океан, точно альбатрос или ворона, удерживаемые в воздухе благодаря третьему закону, действию/ противодействию, бойлевскому[71] расширению газов, Маховым[72] испытаниям в аэродинамической трубе поверхностей Харгрейва,[73] точно выверенному поперечному углу крыла (на дворе — век усовершенствований!), радиолокации, импульсным шумам, а также известным прочности и сопротивлению титана и магния. Древние мореплаватели со скрипом пролагали путь через безбрежные просторы на деревянных судах, след их смывала следующая же волна — она же порою его и обрывала. Океан — это самоочевидно огромная глубина, осязаемая плотность и протяженность, взбаламученный сплав олова со свинцом, и тут и там — гребень волны, да грузовой пароход тяжело тащится своим курсом, процарапывая поверхность. Устроившись в удобных креслах среди латиноамериканских пастелей, туристы ощущали безысходность необъятности: они сделались рассеянны (как это утомительно!) и погрузились в грезы. Они отводили взгляды, смотрели куда-то в сторону. Кое-кто налегал на алкоголь, отпускал дурацкие шутки. Наглядно отследить продвижение можно было только по супрематической[74] тени внизу, что, вобрав в себя их всех, катилась по водным просторам со скоростью 650 миль в час (и выше). И даже так — сравнивать было не с чем. Пассажиры задремывали, просыпались, глядели вниз — и видели все ту же маринистскую серую гладь — бескрайнюю, почти не меняющуюся. Удивлялись про себя и — отворачивались.

Бездонные каньоны внизу, водорослевые кущи, течения, и мигрирующие против течения стаи рыб, и незримые киты; и, глубоко на дне, остовы затонувших кораблей, и скользкие, склизкие «улицы» Атлантики. Самолет пролетел над так называемой котловиной Зеленого Мыса — над хребтами и зонами разлома. Пересек пунктирный тропик Рака. Краски посветлели: ближе к вечеру все сделалось зеленым, а вдали, на северо-востоке, показалось несколько белых островков. Тут все бросились к окнам и принялись возбужденно указывать пальцем. Журналы «Тайм» и «Экономист» и единственный номер «Стерна» (замечен Луизой, присвоен Хофманном) в твердом переплете авиакомпании были тут же забыты; Филип Норт захлопнул триллер под названием «Двойная спираль» и положил книгу на соседнее сиденье. На протяжении всего полета в креслах напротив Гэрри и Вайолет Хоппер просидели две стюардессы. Гэрри громко требовал выпивку и был пару-тройку раз выдворен за порог кухни. Теперь они глядели в одно и то же окно, едва не соприкасаясь головами. Завидев землю, Вайолет скабрезно, по-мужски, присвистнула. Не стоило ей столько пить. Миссис Каткарт подтолкнула локтем Дуга. Тот посмотрел вниз, туда, куда она указывала, и расплылся в ухмылке. Заулыбались почти все — и Шейла, и Гвен Кэддок.

Подводная лодка, приписанная к флоту одной из маленьких, со всех сторон окруженных сушей латиноамериканских стран, поднялась на поверхность после учений и теперь лежала на воде, длинная, смертоносная, черно-матовая. Белокожие ныряльщики прыгали вниз прямо с боевой рубки, вспенивая морскую гладь. Остальные вальяжно загорали на носу. Ну да, до экватора-то уже рукой подать. Вода небось теплющая.

Самолет заложил вираж и пошел вниз; те, кто сидел у окна, со смехом обернулись друг к другу.

— Тили-тили, трали-вали! — завопила Вайолет.

Это была авиакомпания Р*** N***, рейс 2213. По подсказке Гвен Кэддок пересел к правому борту, нацелил телеобъектив — и замер в ожидании.

— Пожалуй, вам не стоит этого видеть, — прошептал Борелли Луизе. — Зажмурьтесь, быстро!

Гэрри хрипло расхохотался.

Да вы только посмотрите на это! Вот туда, вниз!

Купальщики замахали из воды; один дал «задний ход». Одни мулаты, куда ни глянь. На сигарообразной палубе они либо перекатились с одного боку на другой, либо поднялись на ноги, затеняя глаза рукой. Самолет пролетел совсем низко, захлестнув их своей тенью. Какой-то ушлый морячок затанцевал на месте, задрав вверх член. Должно быть, самолет резко взвыл: матросы, как по команде, заткнули уши, а рыжий боцман, балансирующий на краю боевой рубки, прыгнул — и смачно ударился животом о воду. Тела — хе-хе-хекс! — разлетелись во всех направлениях.

— Помереть со смеху можно! — завопил Гэрри, утирая глаза. И обернулся к остальным. — Черт, чудом ведь не врезались!

Пассажирам удалось разглядеть часы-браслет, личные знаки, блестящие белые зубы, бледные полукружия ягодиц, болтающиеся яйца (авиакомпания Р*** N***, рейс 2213).

Они все еще обсуждали недавнее происшествие, уже расцвечивая его новыми подробностями, когда впереди показалась земля: самолет медленно спланировал над явственно непроходимыми джунглями, порождением Амазонки в той же мере, что и языки, и рак, и природные мифы, и анаконды там, внизу. Тут и там к небу поднимались одинокие струйки дыма. Уже под вечер самолет совершил посадку в Кито — с опозданием, разумеется.

— Кито, — повторила Луиза. — Какое прелестное название.

— Угу, блин, — отозвалась Вайолет, слегка пошатываясь и закатывая глаза. — Кито. — Она попыталась раскурить сигарету «Benson & Hedges» — и уронила одолженную у Гэрри зажигалку.

Индеец-уборщик, подметавший пол в терминале, нагнулся подобрать зажигалку. У него были маленькие глазки и широкие скулы.

— Дай сюда! — закричала Вайолет. — Сейчас же! Спасибо.

Она прикурила; индеец не сводил с нее глаз. Вайолет затянулась — и процитировала какой-то свой рекламный ролик:

— Вкус что надо… длина что надо… да-да, дружо-ок!

И — актриса до мозга костей! — она поцокала языком, ни дать ни взять лошадь на галопе.

А затем обвела глазами зал ожидания.

— Стало быть, это и есть Кито?

Норт откашлялся.

— Вайолет, — негромко предостерегла Саша.

Таможенники прекратили работу — и не спускали с нее глаз.

Гэрри ухватил ее под локоть.

— Да ладно тебе, ладно. Пойдем-ка.

— Отвали! — Она резко высвободилась.

— Ради всего святого, что за муха ее укусила?

— Это все ты виноват, черт тебя дери! — прошипела Саша. И взяла подругу под руку. — Ты ее не знаешь. Ты вообще ничего не знаешь. Извините, — обратилась она к таможеннику, воинственно вздернув подбородок. — У вас тут дамская комната есть?

Он пожал плечами. Таможенники кушали бананы.

— Donde están los retretes?[75] — подоспел на помощь Джеральд.

Капитан жестом указал на дверь — и вытряхнул все содержимое из сумки Борелли.

Гэрри — растерянный, с красными глазами — мыкался неподалеку, не зная, куда себя деть. Он повернулся было к Филипу Норту, но тот беседовал с Хофманном и Джеральдом Уайтхедом.

У стойки Луиза заметила Борелли.

— Прохладно тут как-то для экватора…

— Мы находимся на высоте девяти тысяч футов, — не задержался с разъяснением Кэддок, стоявший сзади. — Это вторая по высоте над уровнем моря столица мира.

Луиза вскинула глаза на Борелли.

Как всегда, в гладком лице его ощущалась некая отстраненность — словно он только что проснулся или недавно оправился от болезни. Не обращая внимания на свои вещи, разбросанные по стойке, он кивнул.

— Вы совершенно верно подметили. Quito — «Кито», или «Квито», — очень благозвучное название. Должно быть, все дело в букве «Q». Я всегда считал ее форму самой соблазнительной во всем алфавите. Есть в ней нечто женственное. Вам так не кажется? Когда мы произносим «Q» — «квинтет», «кворум», губы сами собою складываются для поцелуя. Сдается мне, буква «Q» способна украсить любое слово — и на вид, и на слух.

— Квазар, квартсекстаккорд, — подхватил Дуг.

— Какой-какой сексаккорд? — ухмыльнулся Хофманн.

Луиза притихла. Ей так хотелось поговорить с Борелли один на один.

Ее муж и Борелли меряли друг друга взглядами. Хофманн улыбался.

— Вам виднее, — отозвался Борелли. — Квалифицировать не берусь.

— А ты что скажешь? — не отступался от жены Хофманн. — Мы тут опять про секс.

Луиза завороженно наблюдала за губами Борелли. Когда он обдумывал какую-либо гипотезу, обычно вслух, он поджимал губы. Иногда закрывал один глаз. Как если бы непрестанно размышлял о букве «Q».

— А, секс, — откликнулась Луиза. — Не то чтобы я стала употреблять это слово в повседневной речи. Но ничего дурного в нем нет. Слово как слово, даже не ругательное. Как бы то ни было, специалист у нас тут ты, — мстительно сощурилась она.

Борелли прижмурил один глаз.

— Q — это зачатие, оплодотворенное лоно. Вот такая у меня ассоциация. Я бы сказал, квинтэссенция вечной женственности.

— До чего же он милый! — воскликнула Луиза, оборачиваясь к мужу. — Ну почему ты не такой?

Борелли поспешно вернулся к стойке. Таможенники уже запихивали его вещи обратно в сумку.

Топонимов, начинающихся на Q-U, в Латинской Америке наберется, пожалуй, больше, чем в целом мире, вместе взятом. Следующими по счету идут арабские страны — включая мусульманский Афганистан. Но арабские топонимы букву «U» зачастую не используют. Так что карта пестрит названиями вроде: Qishn, Qom, Qasr Amij, Qafor: о, эти окутанные тайной топонимы! Встречаются среди них и четырехугольные. И конечно, Коран (пишется — Qu'ran), как же без него! А еще поразительное количество Q-топонимов содержится в телефонной книге острова Мэн.

— Очень интересно. — Борелли отвернулся от стойки. — Возможно, именно поэтому в Латинской Америке так часты землетрясения — вся проблема в квазиустойчивости! Что первично — слово или явление?

— Ха-ха-ха, ну да! Вопрос всех времен и народов: курица или яйцо? — закивал сзади Кэддок.

Повисло неловкое молчание. Борелли-то имел в виду нечто совсем другое.

— Леон столько всего знает, — встревоженно заверила Гвен, переводя взгляд с четы Хофманн на Борелли.

Знал он и впрямь много; ну так и полет был длинным. В настоящий момент он объяснял, как именно Эквадор получил свое название от экватора, местной достопримечательности, а слушатели разглядывали терминал. Эти здания абсолютно одинаковы по всему миру — своего рода архитектурное эсперанто, как если бы проектировал их один и тот же зацикленный на рентабельности дизайнер (завидный контракт!); впрочем, в Кито терминал характерно благоухал жареным кофе и серой. Новоприбывшим, что дожидались рядом с багажом, очень скоро осточертели настенные плакаты с изображениями ягуара, тапира, цепкохвостого медведя-кинкажу (обитателя древесных крон), разнообразных попугаев ара и коллажа из кухонных горшков. Гринго, приезжайте в Эквадор! Но сумеет ли здешняя инфраструктура выдержать наплыв туристов, тем паче сварливых старикашек с Севера, эту высшую касту, оснащенную слуховыми аппаратами и очками в причудливых оправах? Страна-то нищая. Население: каких-то шесть миллионов. Изрядный процент приходится на квартеронов и самбо. Футбол, коррида, скачки.

— Послушайте, чего там застряли-то? — подал голос Джеральд.

Сельскохозяйственная экономика: кофе, бананы. Обширные плантации, владеют которыми метисы, городские жители, расположены в часовом поясе лениво-медлительном, упадочном, где техники почитай что и в заводе нет — ни звуков, ни силуэтов. Столица застыла в сонной неподвижности — или затаилась? Там растет карлюдовика; волокна этого дерева идут на панамы — целые леса панам, теней и сумрака. Индеец, опершийся на метлу, уже собрал в совок с полдюжины банановых шкурок.

Что есть сравнение?

— Мне казалось, после Лондона про очереди можно будет позабыть.

Гэрри, положив локти на стойку, встревоженно оглядывался на дверь, за которой исчезла Вайолет. Таможенник, не сводя с него глаз, попробовал пальцем его лосьон после бритья. Все — при пистолетах. Один, в замызганном воротничке и со скорбными глазами, поддел линейкой пару кружевных трусиков. Сдвинув солнцезащитные очки на лоб, Гэрри ухмыльнулся было — этак заговорщицки, дескать: ну, ты ж мужик или где. Но таможенник разом пресек такие вольности.

— Мы тут люди приличные! — рыкнул он. — Понятно?

Еще бы не понять! Всем своим видом демонстрируя негодование — нельзя ж иначе! — Гэрри уставился в пол и медленно покачал головой. Взросшие в рамках иной системы, таможенники посчитали это свидетельством раскаяния. И просияли.

Остальные уже заметили на стене огромные часы. Давно сломанные. Чтобы не вводить в заблуждение путешественников, что пересекли несколько часовых поясов, стрелки были изничтожены — замотаны тряпками и клейкой лентой, так что время словно обнищало или, по словам Борелли, сделалось недужным калекой, — время, известный мастер «переводить стрелки».

— А ведь я не помню, какое сегодня число, — осознала Шейла.

Все разом заулыбались: они тоже потеряли счет дням.

— Боже, ну и помойка, — буркнул Гэрри, присоединяясь к группе вместе с Вайолет.

Руки у него тряслись, отчего ощущение неуравновешенности еще более усиливалось. Он засунул руки в карманы, но тотчас же вытащил и поскреб шею. Таможенники в своей кричаще-яркой униформе изрядно смахивали на генералов.


Столица Эквадора лежит словно в горсти — частично поднимаясь вверх по склону; ярусы глинобитных домишек чудом удерживаются на месте и не соскальзывают только благодаря церквям: словно плотина, подпирают их церкви, и развалины церковных стен, и площади тут и там — горизонтальные свободные пространства, есть где дух перевести. Кито — размером с Аделаиду, такой Аделаида была когда-то; и, сродни этому набожному городу, улицы его прочерчены на манер бумаги-миллиметровки. Порядок, везде порядок! В Кито улицы решительно вклинивались в ландшафт, изрезанный оврагами и обрывистыми quebradas.[76] Как если бы испанцы твердо вознамерились навязать свою волю изменчивым стихиям, невзирая ни на что, точно иезуиты, вколачивающие Откровение в уши обкуренных индейцев. Склон, застроенный домишками и исчерченный ущельями, примыкал к вулкану Пичинча. Извержение вулкана пришлось на 1666 год, тогда же, когда случился Великий лондонский пожар, а Ньютон обосновал теорию цвета. Но были там и другие вулканы — приманка для туристов. Кито ими со всех сторон окружен. Настоящий вулканический амфитеатр! Белые башни церквей обозначились силуэтами на фоне их темных конусов и дымовых туч: как напоминание об огне и кипятке, на кои неизменно указывала задрапированная в стихарь рука с городских амвонов. Даже на площадях пальмы с ананасоподобными стволами извергали из себя пучки зубчатых листьев, затем поникали висячими полукружиями, издалека — ни дать ни взять брызги темного металла, своего рода декоративные фонтаны.

А еще было замечено, что архитектура католиков по сути своей — вулканообразна (ее еще называют торжеством барокко). Она изливалась безумствующим потоком — тут и скопления резных деревянных дверей и портиков, и многоярусные цоколи для множества (бессчетного множества!) оптимистичных крылатых статуй и семисторонних фонтанов, и площадь Независимости, и газоны в четверть круга, и четырехугольные дворы, заросшие чернокорнем, Господи милосердный, зеленые купола и звонницы, увенчанные замысловатыми флюгерами, а дворцов сколько, а монастырей сколько, и стены, выложенные гипнотическими комбинациями кирпичей, ключи свода и знаменитые колокола, все — заказано и форсировано сумасшедшими иезуитами, с учетом погоды (то есть вулканов). Здания и колонны мельтешили, мелькали перед глазами; а жители оставались невозмутимо-спокойны.

Каково это — спать и совокупляться у подножия и в окружении вулканов? Неудивительно, что в Эквадоре утешаются печальной музыкой.

Допотопные американские авто — «хадсоны» и «де сото», брошенные давно сбежавшими эмигрантами, шипели, свистели, время от времени выпускали пар. Эти седаны наводили на мысль о сороковых годах и о «Сэтердей ивнинг пост», как если бы недавнее прошлое все еще лежало впереди. Дома в испанском стиле похвалялись железными узорчатыми решетками в дверях и укромными садиками.

Поселились туристы в гостинице «Атауальпа», у самой реки. Регистратор за стойкой сперва воззрился на лацканы Хофманна, припорошенные сигаретным пеплом, а затем — на темный пиджак Кэддока со следами перхоти. А потом украдкой оглянулся на Пичинчу.


После чая миссис Каткарт отписала домой:

«Кто бы мог подумать! Мы с вашим папой на экваторе — и в свитерах! Как мне рассказывали, это потому, что гостиница расположена выше, чем Косцюшко,[77] — просто не верится! Виды здесь потрясающие. Специфически острая пища. Мостовые — булыжные».

Должно быть, перелет через несколько часовых поясов дал-таки о себе знать. Дуг пошел спать и даже зубы не почистил…

Вайолет к чаю не спустилась, зато с утра первым делом заняла место на переднем сиденье автобуса. На эту первую экскурсию она надела солнцезащитные очки и шубку из кенгуриного меха. Гэрри угрюмо устроился за несколько рядов от нее, затем пересел еще дальше, к Шейле. У нее на коленях лежал путеводитель, оставшийся с прошлой поездки.

— Вам не холодно? — воскликнула Луиза. — Вы на него только гляньте!

По проходу шел Борелли — в своей неизменной хлопчатобумажной экс-армейской куртке.

— Разве мы не в тропиках?

— И да и нет, — отозвался Норт. Как всегда, выезжая на прогулку, группа пребывала в прекрасном расположении духа.

В силу неведомых причин Норт уселся рядом с Дугом Каткартом. Автобус стронулся — и оба вцепились в опору переднего сиденья.

— Хорошо выспались? — полюбопытствовал Дуг. Ему досталось место у окна.

— Не жалуюсь.

Он несколько раз просыпался и смотрел на часы. Шторы не были задернуты; он различал в окне на фоне светлеющего неба темный силуэт Пичинчи — и думал об умершей жене.

Видавший виды «пегасо», набирая скорость, катил по булыжной мостовой, распугивая пешеходов громадой корпуса и могучим гудком. Женщины поспешно оттаскивали в сторону детей и тяжелые корзины: здесь, как и в Африке, люди предпочитали ходить не по тротуарам.

Перед глазами, проносясь мимо, мелькали странные слова — слова, никак не связанные с образами:


Ностальгия

Фрагменты, фрагменты… Среди безучастных лиц, что задерживались, отвлекшись от дел насущных, в нескольких футах за окнами. Чей-то плевок растекался коричневым соком вниз по стеклу рядом с Сашей. Никто и внимания не обратил. К тому времени автобус внезапно вырвался на белый простор одной из площадей; водитель, сгорбившись и растопырив локти, отпустил сцепление, взревели цилиндры, народ на остановке синхронно приподнялся было с каменной скамьи — и медленно осел снова: это они туристический автобус с муниципальным перепутали. Смотрите-ка, женщины на реке стирают — прямо как в «National Geographic». Окна, вибрируя, самопроизвольно опускались вниз, смеша пассажиров. Две-три пепельницы вывалились из спинок кресел: туда им и дорога!

На окраине города замаячили лачуги скваттеров — живописные оползни из жести, картона и дерюги. Миссис Каткарт характерно прищелкнула языком. Индейцев-то, индейцев сколько! Саша обернулась и одарила спутников широкой улыбкой: видали, вон индианка пошла — в шляпе-котелке! И еще одна, и еще!

Вайолет Хоппер закурила.

— Глядите в оба, тут мартышки водятся, — посоветовал доктор Норт.

Туристы завертели головами на манер игуаны, высматривая, не мелькнет ли где серая тень.

За следующим поворотом показалась бальсовая[78] рощица. Вереница индейцев орудовала мотыгами под стать рабам-илотам. Вот, значит, откуда берется бальса? А сейчас для чего она используется? Автобус повернул снова, и еще раз, и еще. Легкое, шелковистое марево струилось в оврагах сквозь колосящуюся траву, растекалось по дороге, точно пары над сухим льдом либо туманные скульптуры. Водитель выругался, сбавил скорость, громко засигналил. Кто-то указал пальцем вверх, в ясный солнечный свет: шотландские сосны и разнообразные зерновые стеганым одеялом одевали вершины гор. Зазвучали подобающие случаю эпитеты: «потрясающе», «умопомрачительно», «великолепно».

— Мы едем кружным путем, — сообщил Джеральд. — От города до экватора всего-то пятнадцать миль.

— Да здесь прямо музей деревьев и посевов, — откликнулся Норт. — Можно откинуться в кресле и наслаждаться видами.

— Угу, — отозвался Дуг с той же интонацией, с какой разговаривал по телефону. — Угу, такое непременно надо своими глазами увидеть!

Вообще-то смотрел он не «своими глазами», а в бинокль. Кэддок перебрался назад — заснять тающий вдалеке вид.

Филип Норт указал Каткарту на очередную плантацию:

— Думается мне, ваши таблетки ровнехонько отсюда!

— Что? Где?

— Это хинные деревья.

— А, добрый старый хинин! И кто бы мог подумать!

Согруппники уже попривыкли друг к другу, однако, по существу, не сблизились: разговаривали отрывочными «выплесками», ограничивались главным образом комментариями — роняли их, точно карты на стол. Слушая краем уха, собеседник обычно кивал в ответ — и дрейфовал по касательной, делился познаниями, рассказывал какой-нибудь только что пришедший в голову анекдот, совершенно неуместный, зато — из собственного опыта; своего рода заготовка-противовес. Так беседуют промеж себя кочевники.

Что-то навело Дуга на мысль о гвоздике.

Да, конечно; он на днях по телевизору видел документашку про гвоздику. Крайне интересно. Гвоздика растет в Занзибаре. Минуточку… или в Танзании? Ну, не суть важно; где-то в Африке. Такое странноватое дерево. Гвоздику собирают вручную и высушивают прямо на дорожках. Вроде бы это целая индустрия с мультимиллионным оборотом.

До Норта со всех сторон доносились комментарии. Краткие, обрывочные замечания:

— Да это же…

— Гляньте-ка на…

И снова Дуг, болтает себе по-эквадорски:

— Один мой хороший приятель в Мельбурне…

Норт кивнул.

Автобус сбавил скорость и притормозил у шлагбаума, раскрашенного на манер стойки ворот. Карабинер в шинели заглянул в автобус, заговорил с водителем. И остался ждать у двери, веточкой ковыряя в зубах и строя рожи одна другой краше.

Не оборачиваясь, водитель прокричал пассажирам что-то по-испански.

Джеральд прошел к нему и, театрально жестикулируя, обрушил на водителя лавину вопросов. Тот лишь пожал плечами.

Сдвинув очки обратно на нос, Джеральд перевел:

— Бакшиша требует. Не водитель, нет, а вон тот его очаровательный друг. Я практически уверен, никакого права у него нет.

— Ну разумеется, нет!

— Какая разница! Мы ж не обеднеем, — промолвил Борелли, обращаясь к задним рядам.

Автобус захлестнуло раздражение. Все равно как усталость на пустой желудок.

— Не в том дело. Это вопрос принципа!

— Вот из-за таких, как вы, улицы кишмя кишат нищими и такого рода негодяями, — обрушилась на него Гвен с неожиданной озлобленностью. — Вы их поощряете!

— Терпеть не могу вымогательства!

— Точно! Ничего ему не дадим!

— Скажите ему: нет!

— Тогда я очень сомневаюсь, что мы проедем дальше, — напрямую сообщил Борелли. — Здесь это, я так понимаю, неоспоримая данность, местный обычай.

Водитель оперся локтями о руль, обсуждение полностью игнорируя. Джеральд задал еще вопрос.

— Он говорит, двадцать сукре.[79] Это сколько ж получается? По два с носа. Идет?

— Похоже, выбора у нас нет.

— Точно так же и в прошлый мой приезд было. — Шейла улыбнулась Гэрри. — У меня есть мелочь, если вам нужно.

Но Гэрри все возмущался.

— Все они тут — вор на воре, мошенник на мошеннике. Неудивительно, что страна летит в тартарары!

Через несколько ярдов автобус остановился.

Дуг потер руки и огляделся.

— До чего приятно ноги размять!

Каменные скамейки, киоски… Целые семьи расселись на земле на хлопчатобумажных ковриках. Излюбленное место для пикника!

— А зачем тогда ограда из колючей проволоки и все такое? — спросила Саша.

— Потому что это наша главная статья дохода, — пояснил какой-то эквадорец. Он стоял рядом и не спускал с туристов глаз. Темные, расчесанные волосы; неплохой английский.

Проигнорировав незнакомца, группа зашагала к экватору.

Металлическая перекладина, поднятая примерно на фут над землей, тянулась относительно по прямой над голой землей долины и вверх по холму, насколько хватаю глаз, — она-то и обозначала собою четкую границу полушарий. Перекладина, по всей видимости, была из нержавеющей стали — либо это бессчетные желающие прикоснуться к «экватору» отполировали ее до блеска.

— Два пива, пожалуйста, — возгласил Гэрри, поставив на перекладину ногу.

Кое-кто засмеялся. Однако ж все скорее задумались о форме Земли. Ощущение было такое, что Земля начинается именно здесь — и расходится массивными, тяжеловесными изгибами в обе стороны. А вот вам и наглядная иллюстрация: бетонные сиденья стоят в нескольких дюймах друг от друга, муж и жена передают друг другу термос с какао; муж, естественно, в Северном полушарии, со шляпой-панамой на коленях, а супруга — в Южном.

Стояли там и детские горки. За пару секунд дети и даже взрослые лихо скатывались из Северного полушария в Южное.

Кэддок споткнулся об экватор.

Он маневрировал, выбирая ракурс поудачнее — поснимать на цветные слайды, и теперь, представив себя со стороны — ногой застрял в экваторе! — закричал, чтобы кто-нибудь его по-быстрому сфоткал. В подтверждение того, что он своими глазами видел экватор: неопровержимое доказательство, что и говорить!

— Небольшая справка. В полдень здесь не бывает тени. — Эквадорец увязался за ними по пятам. — Без тени выжить невозможно. Сюда приезжают на пикник, но все попытки заселить эту область потерпели крах.

На столбе крепилось зеркальце. Луиза Хофманн машинально поправила прическу. И улыбнулась, когда Борелли отметил, что ее лицо отражается в обоих полушариях.

— Остановись, мгновенье! — Вайолет, стоявшая рядом с ней, хрипло и вместе с тем понимающе рассмеялась.

По другую сторону стоял специальный почтовый ящик. Если у туристов имелись при себе письма, можно было отправить их отсюда, смеха ради. (Круглая марка, разделенная горизонтальной пунктирной линией: ЭКВАТОР, ЭКВАДОР.)

— Леди и джентльмены, прошу вас, сюда, — позвал Борелли.

Местный согласно закивал.

— Сюда всякий день съезжаются ученые — со всех концов света. Наблюдают. Подтверждают гипотезу.

Луиза подошла к Борелли.

— Вы нам это и хотели показать?

Он кивнул и отвернулся.

— Филип, полюбуйтесь-ка.

Высокая пластиковая ширма образовывала что-то вроде светонепроницаемой будки поперек экватора. Борелли раздвинул створки. Там обнаружилась самая что ни на есть стандартная белая ванна на чугунных ножках. Ванна с решетчатой мыльницей и кирпичного цвета пробкой на цепочке. Здесь, под открытым небом, поставленная в направлении длины экватора, ванна выглядела на диво неуместно — и даже нелепо. При ближайшем рассмотрении оказалось, что громоздкая ванна крепится на двух коротеньких трамвайных рельсах, установленных под прямым углом к экватору. Одним легким движением руки ванну можно было сдвинуть в Северное полушарие либо в Южное (где она и находилась в данный момент) — либо выкатить прямо на экватор.

— Прошу прощения, прошу прощения.

Навязчивый местный протолкался в первый ряд, окатив соседей густым запахом масла для волос.

— Это еще откуда? Ай-ай-ай! — поцокал он языком.

Он покрутил в руках маску и трубку. Наружу вывалился прямоугольный, надписанный от руки ярлык на веревочке.

— Niños,[80] — пробурчал он, оглядываясь по сторонам.

Должно быть, бедняга страдал дальнозоркостью: сощурившись, он рассматривал ярлык и так и этак, держа его на расстоянии вытянутой руки. Даже те, кто стоял сзади, без труда разобрали надпись:

БОЛЬШОЙ БАРЬЕРНЫЙ РИФ[81]

Гвен шепотом зачитала ее мужу.

— А что это значит? — полюбопытствовал эквадорский надоеда. Его брезгливая гримаса путешественникам с самого начала не понравилась.

— Самый протяженный коралловый риф мира, одно из чудес света, — объяснил ему Кэддок. — Его длина — тысяча двести пятьдесят миль.

— Все равно не понимаю.

Он отшвырнул резиновые причиндалы в сторону.

— Прошу прощения, продолжаем демонстрацию. Por aquí. Por allá.[82]

— Отлично. Давайте-ка посмотрим, — пригласил Борелли.

Да это настоящая лаборатория под открытым небом! По всей видимости, сюда толпами стекались Фомы неверующие, эмпирики, последние приверженцы вортицизма. В Южном полушарии вода вытекает из ванны, закручиваясь вихрем по часовой стрелке, под стать времени. Видите?

— Прям как дома, — согласилась Саша.

Вновь наполнив ванну, Борелли передвинул ее в Северное полушарие. А здесь вода вытекала… против часовой стрелки.

Группа разразилась восторженными криками. А ведь тот старикан в Лондоне чистую правду сказал!

— Здорово!

— Еще, пожалуйста! — рассмеялась Саша.

— Ага-а! — протянул Борелли. — Теперь мы переходим к самому важному эксперименту. Я прав, доктор?

Норт скрестил руки на груди.

— Ближе к делу!

Установив ванну точно по линии экватора, Борелли выдернул затычку резким рывком — так заводят газонокосилку — и для вящего эффекта изобразил фанфары. Обнимая друг друга за плечи, туристы ждали… Вода уходила прямиком в дырку. Никакого водоворота.

Борелли поклонился.

— Еще! — потребовала Саша.

— Американо? — спросил местный.

Все его проигнорировали, а когда снова обернулись — он уже исчез.

— Да приглядите за ним! — Это Кэддок едва не полетел вверх тормашками, нацеливая свой «Pentax» на фокусничающее отверстие.

— Прелюбопытно, прелюбопытно. Весьма необычно.

Даже Шейла, которая видела это не в первый раз, глядела сосредоточенно-задумчиво.

— Если задуматься, так все логично, — отметил Хофманн.

— Уже ради одного только этого стоило ехать, — возгласил Дуг, похлопывая себя по животу и отворачиваясь. — Такие штуки здорово расширяют кругозор.

Они прошлись вдоль экватора, заложив руки за спину. За ними следом увязалось с полдюжины торговцев в пончо, предлагая сувенирные открывалки и спиралевидные броши. А еще — пресс-папье из местного горного хрусталя: легкое движение запястья — и над достопримечательностью, как ни парадоксально, поднималась настоящая снежная буря. Вайолет принялась торговаться за брелок с очаровательной миниатюрной затычкой для ванны на спиральной пружине, чистое серебро, сеньора; остальные наблюдали, забавляясь от души, или, как миссис Каткарт, рванули прямиком к киоску. Миссис Каткарт отоварилась — накупила целый ворох открыток, в цвете изображавших пресловутый феномен: вода утекает в отверстие, не создавая воронки.

Место было замечательное. Вытолкнутые вверх вулканическими силами, горы напротив отливали в тени зеленоватой чернотой. Освещенным оставалось лишь небольшое плато с его киосками. Самую высокую из гор, прямо по курсу, оплела свежепрочерченная линия блестящих столбов и проводов — точно задранная коленка пленника в стране Лилипутии, которому не дают подняться. Налетал разреженный, колкий ветерок.

Один только Хофманн вернулся к ванне. Раздвинул ширму, встал поудобнее, помочился в дырку — уперев руки в боки, воплощенное великолепие.

— Ого-го!

От неожиданности Хофманн забрызгал ботинки.

— Прошу прощения, — пробормотал он.

— А я-то думал, это индеец какой-нибудь. Там у въезда есть сортир, вы разве не видели?

— Да мне захотелось эту штуковину опробовать. Она ж все равно здесь стоит.

Фрэнк Хэммерсли рассмеялся.

— Убедили.

Широкоплечий, спокойный, невозмутимый. Силен как бык. И здоровье — позавидуешь.

Хофманн покончил с делом.

— Уф, так-то лучше!

— Должно быть, маршрут у нас сходный.

— Вероятно. Ну да мы-то никуда не торопимся. Неспешное такое путешествие. А вы тут по делу? Деньгу небось зашибаете?

При желании Хофманн вполне мог изъясняться с интонациями дружелюбного дантиста.

— Где-то подзаработаешь, где-то потеряешь, — отделался банальностью Хэммерсли. Поставил ногу на край ванны, пошарил в кармане, ища сигареты.

Засигналил автобус.

Хофманн поспешно застегнул ширинку.

— О'кей, — помахал Хэммерсли. — Увидимся.

Хофманн затрусил к автобусу, а Хэммерсли убрал ногу с края ванны — и огляделся в поисках маски и трубки.


Приметные вехи, смутно запомнившиеся либо замеченные краем глаза и тут же забытые, возникали снова, встраивались в пейзаж, обеспечивая ключ к другим фрагментам. Ничем не примечательные, однако ж запавшие в душу углы улиц (почему?); главная площадь с ее фонтанами; колоннады, гнетущий епископский дворец; широкие, затененные аллеи и виллы известных хинологов; пальма, растущая под характерным углом, — все они утвердились и стали данностью. А привычность будила в душе непонятную грусть — как запыленные фасады зданий. Этот вечный «бьюик» 48 года со снятыми колесами, крылья которого исписаны лозунгами аграрной реформы, — тут и смотреть-то не на что. Всего лишь арматура, вросшая в землю напротив кожгалантереи и шита сигаретной рекламы. Целые окраины и площади поменьше так и остались «белыми пятнами»: их никто и никогда не увидит. Обычно туристы выходили на главную площадь по узкой улочке справа. А уже оттуда через сводчатые галереи расходились в разные стороны. Площадь воплощала в себе весомость авторитета. Позади, в переулке, кто-то обнаружил индейский рынок — шумный, многолюдный, но со всей очевидностью безопасный.

При столь схематичных границах обретенная туристами уверенность была весьма зыбкой: осознание свободы передвижения, не более. Они слонялись поодиночке или группами, любопытство уводило их в закоулки и незнакомые тупики, где рыночный гомон и площадной шум разом смолкали. Скопление сувенирных лавок напротив гостиницы, поблекшая желтая надпись на здании, архиепископский дворец, уличная подсветка, протянутая на темных проводах между зданиями, пористый нос нервозного регистратора за стойкой — все это создавало определенное ощущение от города, от размаха застройки под названием «Кито». На самом-то деле знали туристы всего ничего.

Те, кто, подобно Борелли, предпочитал местный люд музеям и сакральным барельефам, хотя Джеральд Уайтхед пытался объяснить, что это в сущности одно и то же, — искали ответа в лицах, что наплывали крупным планом — и скользили мимо. Лица эти чем-то неуловимо отличались от австралийцев и от англичан. Близкие — и вместе с тем невообразимо далекие. И мысли у них этакие вкрадчиво-обтекаемые. Женщины избегали его взглядов. Однажды (один-единственный раз) Борелли забрел в какой-то проулок, и местные оборвыши принялись швыряться камнями; он помахал рукой и засеменил назад. Что это значило? Почему они так? В нескольких кварталах оттуда Филип Норт, разглядывая ржавые клетки с попугаями, потерял бумажник с чеками и фотографией покойной жены, восседающей на садовой скамеечке.

— Не повезло; ну да в путешествиях всякое бывает, — посочувствовал Гэрри.

И рассказал, как они с Кеном Хофманном откололись от девиц, пошли поглазеть на петушиный бой — и впервые натолкнулись посреди улицы на трупак. Представляете? А народ толпился вокруг да пялился во все глаза.

— А вы бы что делали?

— Мы подумали было, это петухи дерутся.

— А там — нате вам, здрасте! — покойничек, — подтвердил Хофманн. — Ну, мы скорее назад.

А еще развлечения ради оба наваксили ботинки у чистильщика обуви.

— Вы еще не пробовали, нет? — Гэрри картинно выставит вперед ногу. — Каково? А забавно так! Старикашка небось добрых десять минут щеткой возюкал. Верно, Кен?

Чем только люди не зарабатывают на хлеб насущный!

Туристы кивали; сличали записи.

— А мы заблудились, — рассказывала Саша, — пришлось такси брать. Слушайте, а двадцать сукре — это сколько? Так я и думала. — Она обернулась к Вайолет. — Нас облапошили.

Вдоль тротуара и вокруг столбов на корточках расселись целые семейства, поедая собачьи, ну, или кошачьи консервы. Здесь конкурировали между собою марки: «Майти Дог», «Кал-Кан», «Джо-Бо», «Перк», «Пусс-н-бутс», «Чанг-Вэгон» и «Вэг». Мать — далеко не Джоконда, зато в роскошной шерстяной шали — впихивала липкие кусочки прямо в рот чумазому сынишке.

— Монетки у них красивые, — отметила Шейла.

Дуг разложил свою коллекцию на столе.

— Какой курс в банке? Тридцать восемь за доллар? — Он гордо ткнул пальцем в блестящую россыпь. — Пятьдесят три. Кожгалантерею знаете? Есть там один пацан в красной рубашке.

Джеральд повертел в руках одну из монет, затем взял другую: с разросшимся кактусом и ступенчатыми храмами. Откашлялся.

— Это сентаво.

— Что?

— Он вам мексиканские деньги дал.

Все так и покатились со смеху.

Каткарт лихорадочно вытряхивал карманы, сравнивая монеты.

— Отдайте их нищим.

— Я бы купила несколько штук, — вмешалась Шейла. — Подарю знакомым детишкам. Это уже в привычку вошло. — Она обернулась. — Маленькие негодники совсем разбаловались! Если я ничего не привезу, они так и будут канючить.

— Ой, чуть не забыла! — воскликнула Саша. Резко крутнулась, так что груди заходили ходуном, а в следующий миг голос ее донесся уже из-под стола. — Это вам…

И она нахлобучила Норту на голову шляпу-панаму.

— Ух, блин! — пробормотал он, растягивая края большими пальцами. — Ух ты, блин…

Норт снова надвинул панаму на лоб — и разыграл целое представление.

Запрокинув головы, все посмеялись заодно с ним.

— А вам идет, — кивнула Саша. Соски ее призывно напряглись. Она стояла прямо перед ним. — В этой шляпе вы похожи на потрепанного жизнью лентяя.

— Я думал, все и так об этом знают, — отозвался Норт.

Саша уселась рядом с ним.

Гостиница как место встречи: всякий твердо знает, где она находится. Ей раз и навсегда отведено определенное место — где-то в глубинах сознания. Там она и ждет своего часа. Гостиница — законная собственность туриста. Приветливый, просторный вестибюль, и мягкий полумрак, и киоск с миниатюрными колоннами, где выставлены открытки, и карты города, самоучитель «Говорим по-эквадорски», Библии и переплетенные в кожу руководства по ремонту американских автомобилей, снятых с производства десятки лет назад. А еще — кресла с широкими подлокотниками и низкие столики. И аромат универсальной мастики для полов, что используется в отелях повсеместно, и поскрипывающий деревянный лифт, и привычный беспорядок в номерах — повсюду разбросанные вещи, и окно, из которого можно смотреть сверху вниз на внешний, обыденный мир — ощущение такое, будто разглядываешь издалека полотно какого-нибудь соцреалиста.

Норт надумал сходить с утра в зоопарк. Ежели Саша не прочь…

— А мне казалось, вы разочаровались в животных? — отозвалась Саша — и поймала на себе взгляд Вайолет.

— Да, безусловно. Но я подумал, надо же новую шляпу выгулять…

Саша отвернулась, не сдержав улыбки.

— У нас ведь завтра музей.

— Музей вроде бы во второй половине дня.

Дуг и миссис Каткарт, во власти глухого раздражения, собрали и снова придирчиво осмотрели мексиканские монеты — каждую по очереди.

— А Луиза где?

Вайолет обернулась к Джеймсу Борелли.

— Я ее не видел. Наверное, наверху, у себя в номере.

— Кто-нибудь, постучитесь к ним!

— Луиза славная, правда? — робко сказала Шейла. Глядела она неуверенно, но остальные вроде бы согласились.

Они все еще обсуждали Луизу, когда вернулась Гвен Кэддок с коричневым бумажным пакетом в руках.

— А я чего нашла! Сейчас покажу.

Обычно Гвен держалась особняком, из-за Леона. Все не знали, что и думать. Запустив руку в пакет, она пошарила на дне и вытащила за волосы темно-серую голову. Человеческую, размером чуть больше крикетного мяча.

— Нет!

— Ужас какой!

— Я про такие читал. Дайте глянуть.

— Гвен, покажите-ка поближе. Где вы ее раздобыли? Дорогая?

— Осторожнее с ней, пожалуйста. Ради бога, осторожнее.

Гвен не сводила с покупки глаз. Остальные поворачивали ее так и этак, рассматривая со всех сторон. Опасливо ощупывали кончиками пальцев.

— Бедолага! Могу себе вообразить.

— А ноздри-то какие миниатюрные.

Возраст определить так и не удалось, сколько ни приглядывайся.

— Ради бога, уберите эту пакость со стола! — завопила миссис Каткарт. — Меня сейчас стошнит.

И тут Шейла, к вящему изумлению едва ли не всех присутствующих, внезапно расхохоталась. Мало того что неожиданно — так у нее еще и глаза засверкали. Смех поднимался откуда-то из глубин ее горла, бил бурлящим ключом. Может, это все от смущения? В смехе этом было столько неуверенности, что многие даже оглянулись.

— Высушенная голова; такие называются tsantsa, — без запинки отбарабанил Кэддок. — Военный трофей индейцев-дживаро, охотников за головами с верховьев Амазонки.

— Вот это я называю «сложить голову», — подхватил Борелли.

— Что?! Ох, не могу, насмешили! — хохотала Саша.

Все повеселились от души.

Норт вернул голову Гвен.

— Вот вам пожалуйста — зримое подтверждение опасностей психоанализа.

Борелли покатился со смеху, но Шейла уже не хохотала, а вновь глядела во все глаза, открыв рот. Джеральд наклонился поближе.

— В наши дни их делают из козьих шкур и конского волоса. Очередная приманка для туристов.

— Что?! — Дуг резко развернулся.

Джеральд покачал головой.

— Да какая, в сущности, разница?

— Всего за сто тридцать сукре, — рассказывала Гвен.

— А в чем, собственно, дело? — осведомилась миссис Каткарт.

— Не нравится мне этот город, — возвестил Дуг. Он заерзал на стуле. — Местные — они либо психи, либо норовят обобрать тебя как липку. Я ж не дурак.

Наверное, все дело в этом недвижном безмолвии: в нездешней задумчивости, что нависла над миром. И эти тоскливые местные, распевающие на улице яраби…[83] Их даже из бара порою слышно. Что за атмосфера — нереальная, неестественная, даже внутри, в помещении. Шероховатая, рваная. Люди то и дело ушибались плечами — без всякой на то причины. Тьма окутала сдвинутые вместе кубики домов, заполнила пустоты и впадины, слившиеся с горами, что обычно находились слева, изничтожила всю перспективу и чувство направления; даже источники звуков утратили определенность. Лишь несколько отверстий зияли во тьме, некоторые — размытыми скоплениями, как Млечный Путь. Земля стала небом.

Любопытно, что бармен с его скользящим, влажно-ореховым взглядом взмок насквозь ниже линии волос: лоб переливался и поблескивал хрусталиками пота, пока тот не утерся. А ведь здесь, на экваторе, на самом деле не жарко. Климат-то мягкий. Кроме того, из этого парня слова не вытянешь, даже gracias не скажет. На нулевой широте утвердилась всеохватывающая, недвижная тишина. Поры и пульс ширились и нарастали, убывали и сокращались. Почти все легли спать, мучаясь зудом.

В баре Гэрри Атлас расплескал содержимое стакана на чьи-то ботинки из крокодиловой кожи. Да это ж южноамериканский гонщик, Рикардо Монсан!

— А ведь я вас знаю. — Гэрри засунул в зубы сигарету. — Иисусе, вы присаживайтесь! Надо же, как оно бывает. Эй, Хэммерсли! — окликнул он. — Иди-ка сюда. Познакомься с великим Рикардо Монсаном.

Монсан щеголял в традиционном тонком облегающем комбинезоне (огнеупорном), излюбленной одежде международных звезд. На груди его с одной стороны красовалась вышивка: «ФАЙРСТОУН». Сам — лысоватый, фигура на грушу смахивает.

— Иисусе, это ж надо…

Монсан протестующее поднял руку.

— Прошу прощения: дело в том, что моего отца и брата зовут Хесус. Отец живет в Буэнос-Айресе.

Ага, стало быть, звезда по-английски разговаривает!

Монсан кивнул бармену.

— Кстати, вот этого моего хорошего друга тоже зовут Хесус.

Гэрри подмигнул Фрэнку Хэммерсли.

— Да ладно, ладно!

— Помнится, Джек Брэбэм[84] всыпал вам по первое число… минутку, это когда ж было-то? — встрял Хэммерсли. — Ах, ну да! Гран-при США. Как вам это понравилось?

— Этот южноафриканец…

— Брэбэм — австралиец! Он — чемпион мира!

Осушив стакан, Монсан отставил его на стойку.

— Это всем и каждому известно, — настаивал Хэммерсли (аж вены вздулись на шее). — Вы давно ездите-то?

Монсан всем своим видом демонстрировал невозмутимое спокойствие и компетентность, типичные для гонщиков: сперва скользнул взглядом по прочим любителям бурбона, а затем снизу вверх по стене, где углядел вертикальную трещину в форме крокодила.

Но загорелая рука, лежащая подле стакана, заметно дрожала.

Приходится держаться; а что делать?

Гэрри почесал шею — в той самой точке, что обычно бывала зарезервирована для проблем.

— Вы сюда на гонки приехали, или как?

Монсан заморгал.

— Или по пути задержались? Или отдохнуть ненадолго вырвались?

Южноамериканец указал на опустевшие стаканы. Это сколько-то расположило к нему собеседников, хотя понять не помогло.

— Ладненько, лохом побуду я, — отозвался Хэммерсли, изящно меняя тему. — Еще пива, пожалуйста.

— Слушай, — Гэрри, воспользовавшись возможностью, обернулся к нему, — я как раз собирался спросить: а чем ты на жизнь зарабатываешь?

Хэммерсли извлек из бумажника визитку размером со спичечный коробок:


Ностальгия

— Да это по большей части пиар, — объяснил Хэммерсли. — Живу на гребаных чемоданах. Путешествую по свету.

Гэрри кивнул. Он уже сложил в уме два и два.

— Стремительно развивающиеся регионы. Демографический взрыв, увеличение времени. Мяч — у наших ног, главное — понять это. Мы продаем тонны и тонны чертовых теннисных ракеток и суспензориев. Только что выпустили защитный шлем нового типа. Я бы рассказал Монсану, да только парень, похоже, не вспомнит, какой сегодня день. — Хэммерсли рассмеялся. — Налился по самые жабры, ты только глянь.

Монсан удерживал в руках заказанные напитки, но при этом атлетического вида латиноамериканец крепко сжимал его локоть. Монсан высвободился, когда тот с помощью влажного носового платка изобразил эффектный выпад тореадора.

— Это мой старый друг, — объяснил Монсан. — Синоптики предсказывают: оно неизбежно. Прогноз подтвержден. Да будет так.

Гэрри оглянулся на Хэммерсли.

— Вон те, в углу, — все они матадоры. Некоторые здорово сдали. Утратили былую форму. Они, как и я, уже немолоды. Вон и бармен тоже. Вы о великом Порфино Пасе слыхали?

Нет, о великом Порфино Пасе они в жизни не слышали.

— Нервы у него совсем разболтались — ни к черту не годятся. Последняя коррида прошла хуже некуда. — Монсан пронзительно, пьяно рассмеялся. — Для всех нас сезон выдался непростой. И легче не становится. Ну вот мы и стоим прямо у него на пути. Самая легкая вибрация меня в ужас вгоняет — с самого детства. Но ожидание придаст мне сил. Мы — группа. Тринадцать человек. Это испытание. Подобная подготовка необходима для грядущего сезона.

Должно быть, в лице Гэрри отразилось недоумение.

— А, так вы до сих пор землетрясения на себе не испытывали? А я-то подумал, что и вы за тем же самым приехали.

— Иисусе! — выдохнул Гэрри.

Было уже поздно.

Присмотревшись к гладкому лицу Монсана повнимательнее, собеседник поневоле замечал, что нос гонщика повлажнел от пота, а темные клочья волос, торчащие из ушей, увядают и поникают, точно мятлики в пампасах. Верхняя губа легонько подрагивала; движением языка дрожь эту удавалось унять, но она тут же начиналась снова.

— И вы, значит, здесь только ради землетрясения?

— Шокотерапия такая, — подтвердил Монсан.

— Вы с ума сошли!

— А вы кто, собственно, такой? Чего вы испытали-то? Ровным счетом ничего! Ясно? Ни-че-го! Можете считать, что вам повезло. Que suerte?[85] Страдаешь через природу и боль. Становишься сильнее.

— У нас бывают лесные пожары, — попытался втолковать Хэммерсли.

— Живите опасно! Вырывайтесь за пределы! — Монсан топнул привыкшей к тормозу ногой по половице. — Мы находимся аккурат над сейсмическим поясом. Он прямо под нашими ногами проходит. Земля как разверзнется! Просто стоять здесь — и то почти невыносимо. Кто провалится в бездну?

— Только не я, — пробормотал Гэрри, нахмурившись.

До поры до времени вулканы были напрочь позабыты. Пусть себе извергаются в другой раз как-нибудь, на следующий год. Благодарение Господу, есть одна статуя, стратегически расположенная близ Кито. — Пресвятая Дева Кинчская, заступница, ограждающая от землетрясений.

Хэммерсли рыгнул.

— А вот на Австралию всем плевать.

Пошатываясь, с налитой кровью физиономией, Гэрри пялился на Монсана.

Ну да, фобий на свете существует великое множество: акро-, клаустро-, агора- и зоо-. Между прочим, некоторые боятся полуночи и узоров на персидских коврах. В лифтах международных отелей нет кнопки «13».

— Пошли отсюда, — позвал Хэммерсли. — Они ж психи. Вот вы — верите в Санта-Клауса? В том-то и беда этих маленьких стран.

Но Гэрри побрел в угол. Он в жизни не встречал тореадоров, а тут их собралось с дюжину по меньшей мере, все — в плохо подогнанных костюмах; и еще один, в стельку пьяный, валялся на полу.


В номере 217 изысканно украшенная деревянная кровать со скрипом ходила ходуном — волею противоборствующей плоти. Уж таковы эти живописные гостиницы, построенные на рубеже веков: перевязка каменной кладки — в лучших монастырских традициях, зато шпунтовые соединения пола истерлись и растрескались. Тоненькая струйка пыли, точно подрагивающая струна, точно песок в песочных часах, сыпалась на Шейлину подушку. Шейла замерла, чутко вслушиваясь — почти в точности дублируя Луизу, хотя она-то, Шейла, лежала неподвижно — ноги, рот, глаза распахнуты, во рту пересохло, дрейфует, погруженная в грезы, а Луиза выкручивалась, отбивалась, ночная рубашка задралась выше талии… она попыталась было оттолкнуть руки Хофманна. Но он — сильный; всегда таким был. И она принадлежит ему. Свет оставлен включенным, как если бы ее насиловали на глазах у толпы. И она, и Шейла закусили нижнюю губу — в силу разных причин. Луиза с натугой отвернулась; Шейла задрожала всем телом. «Ну, давай же!» Это Хофманн приказал. Шейла, этажом ниже, готова была поручиться, что слышит невнятный шепот. Мужняя рука стиснула ее грудь — и он рывком вошел внутрь; и то и другое словно жило своей жизнью. Луиза расплакалась.

Она всегда плачет.

«Заткнись!» — послышался голос Хофманна.

Расслабься и получи удовольствие.

Правой рукой Шейла выключила ночники; несколько желтых струек просочились сверху и разлиновали ее тело — в «клетку». Она провела рукой по щеке.

— Мне все опостылело, — отчетливо прозвучал Луизин голос. — Это из-за тебя.

— Да что ты говоришь!

У самого изголовья раздался другой шепот:

— Ой, где здесь свет-то? Ради всего святого. Шейла, ты здесь?

Она резко села в постели.

— Привет. Это я.

Перед Шейлой стоял Хэммерсли, высокий, прямоугольный. С развязанным галстуком.

— На ночь надо запираться, Шейл, — пожурил он, поддергивая брюки. — Мало ли какой маньяк заявится. — И некстати осведомился: — Как поживаешь?

У Шейлы слова не шли с языка. Она беспомощно озиралась по сторонам.

А Хэммерсли уже чувствовал себя как долга.

— Номер — в точности как мой. Такое же зеркало, и ванная комната тоже.

— А который, собственно, час? — прошептала Шейла.

— Какая разница, — отмахнулся он. — Живи опасно. — Гость плюхнулся на край постели. — Я вчера прилетел.

— Я уже засыпала. Что тебе надо? За столом кто-то упомянул, что тебя видел.

— Я приехал за тобой, Шейл. Слово чести. По всему миру за тобой гоняюсь.

Шейла потрясенно глядела на него.

— Да ты вся горишь! Открой окно.

— Я ужас какая взлохмаченная, — с трудом выговорила она, снова смутившись.

Движения ее сделались неуклюжими — или это только казалось? — а тело, напротив, обмякло и расслабилось. Надо скорее задать ему какой-нибудь вопрос, отпустить замечание, все, что угодно. Она попыталась сосредоточиться.

— Сними очки, — тихо попросил он. — Не то чтобы они тебе не шли. На самом деле, наоборот. Точно говорю.

Тогда зачем он придвигается? Что задумал? Лицо его было совсем близко. Он выпил лишнего, его костюм пропах табачным дымом, но говорил он уверенно, настойчиво, не спуская с нее глаз.

Не успела она оглянуться, как с нее медленно, неспешно сняли пижамную рубашку («Прям как мужская», — выдохнул он). Шейла вздрогнула, ощутив прикосновение его ладоней, шершавых и грубых, мельком заметила в зеркале свое отражение — глаза и рот; и едва не вскрикнула, когда Хэммерсли легким рывком высвободил ее руки из рукавов. «Ну вот, так…» — хрипло выдохнул он. Груди ее призывно приподнялись. В зеркале Шейла различала его плечо и затылок. Она задышала через рот — тяжело, с усилием; и тут краем глаза увидела, как распахнулась дверь — и комнату заполнил голос Гэрри Атласа.

— На огонек забрел. Есть кто дома-то? Эй…

Хэммерсли встал и откашлялся.

— Ого-о-о-о! Да чтоб мне провалиться! — Атлас, похоже, себя не помнил от удивления. — Прошу прощения! Я вас оставлю!

Он отвернулся от Хэммерсли — и, вздернув подбородок, воззрился на Шейлу. Шейла, лицом к стене, еле уловимо покачивала головой.

Атлас улыбнулся Хэммерсли этак небрежно:

— Ну, ты, старик, не промах!

И зашевелил губами, не произнося более ни слова.

— А как же твои тореадоры? — полюбопытствовал Хэммерсли, прикуривая.

— Да они все на каком-то непонятном языке трепались — сплошь тарабарщина! И текилой ужрались до полной несознанки. Вот я и подумал: навешу-ка добрую старую подругу, нашу Шейлочку. Прихожу — и что же я вижу? Тебя! Вот, значит, почему ты улизнул пораньше? Ушлый ты шельмец, как я погляжу! Думаешь, бабы только о тебе и мечтают?

— Минуточку, — возразил Хэммерсли.

Но Атлас, пошатываясь, уже повернулся к Шейле.

— Он тебе здесь зачем-нибудь нужен? Если нет, так ты только скажи…

— Минутку! — Хэммерсли протестующее поднял руку.

— Слышь, ты вообще не с нами, ты не из нашей компании. Мы — группа. Ясно? Наглец ты, вот ты кто.

Атлас шагнул вперед.

— Ш-ш. Перестаньте!

Они обернулись к Шейле. Голова у нее шла кругом.

— Уходите, пожалуйста. Оба.

Шейла ушла в ванную комнату и затворила дверь.

Хэммерсли и Гэрри Атлас остались стоять на месте, пепеля друг друга взглядами.

— Ммм… — Хэммерсли обеспокоенно нахмурился.

— Ты в дерьме, парень, — небрежно обронил Гэрри. — Пойман с поличным. Как там дома женушка? Детки в порядке? Ну, удачи на следующий раз.

— Да хрен ты с ушами! Чего ты вообще сюда приперся?

Атлас дернул головой в сторону ванной.

— Знаю, знаю, она ничего себе. Не такая зануда, как выглядит. А тебе как, свезло?

Хэммерсли скромно пожал плечами.

— Да ладно, выкладывай!

В обоих карманах у Атласа торчало по банке «Хайнекена».

— Эй, чуть не забыл!

Он вскрыл жестянки, забрызгав зеркало. Пододвинул стул, задрал ноги. Хэммерсли присел на кровать. Они чокнулись банками.

— Удачи на будущее!

Атлас громко заржал.

— Ну, ты ублюдок.

Гэрри коротко рыгнул.

— Шейл, — он крутнулся на стуле, — пивка хочешь? Ты давай выходи.

— Мы не кусаемся. — Хэммерсли подмигнул Гэрри.

Никакого ответа.

— Выйдет, — предсказал Гэрри. — Шейла — девчонка что надо. Просто застенчивая малость.

Путешествия расширяют кругозор. Дальше по коридору Гвен Кэддок шевелила губами: ей снился здоровенный круглый диск, испещренный зарубками, иероглифами и изображениями молодых побегов, — изобретение какого-то местного жреца-майя; это приспособление позволяло восстановить в памяти события за последние триста лет (неурожаи? свадьбы? моровые поветрия?). В номере 219 страдающий бессонницей полуночник вздохнул и разочарованно закрыл Бертонову «Анатомию меланхолии».


Музей привлекает типажи вроде миссионеров либо Старых Мореходов,[86] ослепленных собственным рвением. «Да, но… но…» — вмешивается гид; у него нет времени дослушивать очередного болтуна. А те не отступаются, стоят на своем: взгляд — повлажневший, хватка — крепче щипцов, красноречие — под стать философам-перипатетикам. Иные, как ни странно, достигают желаемого эффекта, изображая скуку, и тем самым повышают статусность искомого объекта. «Некогда он украшал, — излагает всезнайка со скучающим видом, — гробницу такого-то…»

— Этих одержимцев до того «заносит», что под конец они уже и рассказать внятно ничего не могут.

Кто-кто, а Филип Норт с этим типажом был знаком не понаслышке. Вспомнил — и даже заулыбался.

— Нам эти безобидные люди нужны как воздух. Мы должны за них Бога молить.

В зоопарке они с Сашей ходили по пятам за смотрителем с замызганным ведром и львиным ликом (безнадежный случай!), а потом долго наблюдали за еще одним, в птичьем вольере, — тот был бос, руки — что воробьиные лапки, и без умолку разговаривал с орлами.

А знаете, есть еще этот дебелый ирландец, хранитель Музея картошки в Рейкьявике — мировое светило; а в С. — бенгалец-экскурсовод, жует себе бетель весь день напролет под солнышком и сплевывает в сторону струю красного сока (скандинавские туристы отшатываются: «Туберкулез!»), указкой с фаллическим наконечником тыкая в ту или иную деталь примечательных эротических скульптур; а вот еще взять Ватикан и тамошнего болтливого чичероне с вечной улыбкой на губах, продающего оптом и в розницу потрясающие чудеса! Да их там десятки (чичероне с вечными улыбками на губах). Хранители фактов, реестров цивилизации, прелюбопытных обломков, произведений рук человеческих, впоследствии сохраненных и увековеченных.

В Нижнем Кито находился Museo de Piernas,[87] добраться до него можно было только пешком. Путь туда пролегал через каменные мосты, мощеные улочки, новые районы — само по себе ценный опыт. Туристы добрались до места приятно запыхавшиеся.

На ступенях крыльца, в порядке убывания, вальяжно расселись от двадцати до тридцати бездельников. Завидев туристов, они разом смолкли. Вокруг на корточках устроились несколько малолетних чистильщиков обуви («Им в школе полагается быть!» — отметила миссис Каткарт). Мальчишки застучали щетками, забренчали жестянками (гуталин «Киви», экспортное качество), принялись тыкать пальцами в обувь вновь пришедших. «¡Zapatos sucios!»[88]

Должно быть, сработала сигнализация, потому что из вращающихся дверей выскочил директор музея, коротышка на костылях из красного дерева, и заорал что-то на итальянском, то и дело переходя на испанский; оба языка звучали вполне сценично. Одной ноги у него недоставало. Что характерно, коричневый ботинок на второй ноге был надраен до блеска. Пустая брючина обвисала, точно спущенный ветроуказатель на сельском аэродроме, чуть прихваченная над коленом булавками, демонстрируя пустоту и ясный солнечный свет.

А вот костыли… ничего подобного туристы в своих странствиях еще не видели. Инстинкт подсказывал: обязательно надо откомментировать, выказать живой интерес. В конце концов, здесь — Музей ног; это предоставляет посетителям своего рода привилегию. Дуг Каткарт присел на корточки (жена заглядывала ему через плечо) и постучал костяшками пальцев по левому костылю.

— Занятно, занятно, — произнес он весомо, немного в нос. И поднял взгляд на остальных. — Вы приглядитесь хорошенько!

Отрекомендовал.

Оба костыля были покрыты резьбой в стиле одного из барочных монастырей Кито: темное дерево обрело формы мифов и фигур, разъясняющих доктрины католичества. Какой опрятный — да что там, элегантный! — человек этот директор! Сам невысок; красная рубашка пузырем надувается.

Директор держался так естественно и живо, что австралийцы расслабились, стали сами собою. Столпились вокруг, точно знали его вот уже много лет. И, ненавязчиво отводя взгляды, дали директору понять, что он принят и одобрен.

— А-го-сти-нел-ли, — произнес он по слогам свое имя, одарив сияющей улыбкой всех по очереди.

— У нас соседей так зовут. — Миссис К. отпрянула назад; и этот тоже — большой любитель чеснока.

— А как так вышло, что во главе здешнего музея стоит итальянец? — полюбопытствовал Джеральд.

Смех итальянца походил на дребезжание электрического звонка.

— «Стоит»? — Он взмахнул костылем. — Ну насмешили! Ха-ха! — Директор вынужден был прерваться и утереть глаза. — Надо будет запомнить. Директор Museo de Piernas, он не кто иной, как… Scusi.[89] Вы спросите: почему я? Все из-за формы моей страны, Италии; а еще — вспомните-ка историю происхождения обтягивающих брюк. Кроме того, я — римский католик. Самоочевидный выбор.

Луиза, бледная, с красными глазами, проявляла ко всему повышенный интерес; Шейла, сосредоточенная больше обычного, союзнически держалась ближе к ней и то и дело искоса поглядывала в направлении Атласа. Усевшись на корточки, Кэддок старательно пытался взять в фокус костыли. Итальянец заинтересовал всех. Его энергия производила впечатление беспредельного оптимизма.

Хофманн, засунув руки в карманы, кивнул:

— А что случилось с вашей второй ногой?

— По своей собственной инициативе я ее удалил, — произнес директор, глядя в пространство. — Чтобы привлечь внимание к коллекции музея. Оно того стоило.

— Он с нами на короткой ноге, что правда, то правда! — прошептал Гэрри.

Одна только Луиза отозвалась: изобразила улыбку.

На глазах у группы итальянец на диво проворно взлетел вверх по ступеням. И развернулся.

— Вне всякого сомнения, леди и джентльмены, музея более значимого вы в жизни не видели — где бы то ни было. Meraviglioso![90] Вы спросите, почему — Музей ног? Почему ноги — это так важно? Да потому, — выпучив глаза, он по привычке обвел лица слушателей взглядом, точно круговым движением кинокамеры, — потому что ваша нога — это первооснова. И не только туризма. Это — сердце всего человеческого. Квинтэссенция!

Джеральд откашлялся: вопрос иерархии явно требовал обсуждения. Но Агостинелли уже приглашал их внутрь, пропуская дам вперед.

— Принципиально значим, — развивал свою мысль директор уже внутри, — тот славный миг, когда homo sapiens впервые распрямил ноги, оторвал лицо от земли, отделился от приматов и мартышек. Нога — ключ к нашей эволюции. Мы теперь знаем, что человек встал прямо для того, чтобы высказывать свои мысли, чтобы продвигать вперед слова. — Голос итальянца надрывно взмыл вверх и сорвался на фальцет. — Вы задумайтесь об этом! Распрямление ноги поспособствовало развитию языка — главному умению человека! Видите? Видите? Мы этого никогда не забудем. На молитве человек преклоняет колена — мы возвращаемся к земле. Выражаем свою признательность. Колено играет ключевую роль в изъявлении почтения — перед богами, перед королями… иногда перед женщинами. Обычай диктует нам припадать к ногам, целовать ноги. В мечетях и других храмах принято снимать обувь. Иисус шел по воде. Заметьте, не полз, а шел!

Что до этимологии: великое слово know, «знать», происходит от knee, «колено». Об этом гид сообщил в сторону (вроде как примечание мелким шрифтом), понизив голос. Смысл уловили только те, кто стоял в первом ряду, — Хофманны, Джеральд Уайтхед, Борелли.

Повисло молчание. Кто-то нахмурился; кто-то поджал губы.

Туристы прошли мимо восковых и гипсовых слепков коленопреклоненных ног, мимо офорта Бурдона[91] в крапинках ржавчины и картины «Младенец Иисус топчет ногою грех». На стене и под стеклом красовались знаменитые копии Ахиллесовой пяты.

Итальянец бодро ковылял дальше.

— В ступне двадцать шесть костей и тридцать три сустава. Шедевр инженерного искусства, хм, по всем стандартам.

В отличие от прочих гидов он целенаправленно шел вперед, игнорируя отдельные экспонаты. Расставленные по обе стороны, объекты походили на крохотные города и села, поддерживающие широкую дорогу истории. Этот гид изучил предмет вдоль и поперек, знал его как свои пять пальцев.

— Локомоция человека такова, — рассуждал он, словно бы сам с собою, — лево-право, лево-право, сперва одна нога, потом — другая. Человек всегда идет вперед! Мы — храбрецы. Это все, что у нас есть. Понимаете? История — не более чем летопись движений человека. Некогда бегуны доставляли важные послания. Исход войн решала пехота — так было и так будет. Трусы убегают с места событий. А миграции! А беженцы! За последнее время столько всего написано о влиянии стремени на ход истории. А как насчет изобретения подковного гвоздя?

Директор выдержал паузу, чтобы до слушателей дошел весь смысл сказанного.

Они только что миновали бронзовую копию роденовского шедевра, «Идущий». Кто-то нажал кнопку на панели, и нога в натуральную величину, изготовленная инженером Кито из пластмассы, внезапно ожила на столе и принялась расхаживать взад и вперед, стрекоча и поскрипывая: наглядная иллюстрация великого чуда — сухожилий, мышц и путовых суставов. Группа прошла вперед; нога остановилась. А затем принялась отстукивать мелодию в такт вращающемуся диску (78 об/мин.).

Эх, как же приятно возвращаться обратно

Ввечеру с моей крошкой домой…

Экскурсовод Агостинелли уже завернул за угол; слышно было, как он догматически разглагольствует (к фамилии Агостинелли этот глагол замечательно подходил!) о роли стремени в истории. Изобретение восьмого века, стремена произвели настоящую революцию в конных войнах древности. Стало возможным стрелять с седла. Стремя в буквальном смысле слова перекроило карту Европы и Азии. А разве в стремя ставится не нога?

Опираясь на костыли, он закурил сигарету и принялся перекатывать ее во рту, сощурившись на французский лад.

Операционный стол: инструменты для ампутации и хирургическая пила, использованные в ходе Первой мировой войны. Наглядное описание гангрены. Вдоль стены на гвоздях висели разнообразные джодхпуры,[92] обмотки и брюки цвета хаки.

— А взять, например, промышленный переворот! Переворот был бы невозможен без полноценного участия тысяч и тысяч ног. Этих бледных, изможденных ног… бедняков, втоптанных в грязь.

Борелли кивнул: они с гидом поняли друг друга. Директор глазами указал на трость в руках у Борелли.

«Лангеты, и шины, и протезы помогают человеку удержаться на ногах. Протезы — главным образом из полированного дерева, хотя в наши дни предпочтение отдается пластику и алюминию», — гласило небольшое пояснение, пестрящее орфографическими ошибками.

Превосходный образчик античной деревянной культи, как выяснилось при ближайшем рассмотрении, облепили термиты. Ни дать ни взять — опарыши. Рядом стояла китайская модель: чистая слоновая кость, а к голени сзади приклеены миллионы и миллионы человеческих волосков — правдоподобия ради. Гид, в красках рассказывая про штурм Зимнего дворца и про английских солдат, загнанных в море под Дюнкерком, протянул руку и загасил сигарету в круглой пепельнице: как оказалось, из слоновьей таранной кости. Вот вам цивилизация — и ее содержимое.

— На данной стадии вопросы есть? Mi lasci passare, per piacere.[93]

Ибо все уже столпились вокруг бочек, до краев полных невиданной обуви. Девушки завороженно вертели в руках ножные латы, и деревянные башмаки, и изящно вышитые тапочки, охали и ахали над нормандскими сабо, ботинками, пинетками и ботфортами; над бальными туфельками-лодочками и водонепроницаемыми галошами, над плетенными из веревки босоножками, «шпильками», неистребимыми синими «вьетнамками» (одной недоставало), сапогами-веллингтонами и мокасинами, над английскими кедами и над парой сандалий «вьет-конг» из мишленовской покрышки. Большинство — стоптанные, пропыленные, изнутри потемневшие от пота.

Гид Агостинелли искренне радовался столь живому интересу. Тут тебе и возгласы, и мимика: так любители дешевизны толпами стекаются в магазины к открытию ежегодной распродажи. Подошел Борелли, спросил про Италию; Агостинелли лишь кивнул, не сводя глаз с остальных.

— Здесь мы сочли нужным дать небольшой экскурс в историю обуви. Это наследие швейцарского музея обуви «Балли»: все, что было выброшено за ненадобностью. Вы с ним знакомы?

— В Швейцарии мы не были, — покачал головой Борелли.

— Изначально расстояния естественным образом замерялись при помощи ног. — Одноногий гид вспомнил о своих обязанностях. — Вот вам пожалуйста — вселенская гармония. Когда мы бежим, каждый шаг приблизительно равен нашему росту.

Австралийцы вновь потянулись следом за гидом, оглядываясь налево и направо, пока Агостинелли вешал, развернувшись к ним красной спиной; вставить хоть словечко возможным не представлялось. Разгорячившись не на шутку, он каким-то непостижимым образом умудрялся жестикулировать рукой, повисая на костылях; его тенор отражался от потолка, стен и экспонатов и вновь обрушивался на группу.

В стеклянной витрине были выставлены образцы эластичных подвязок и чулок самых разных эпох. И тут же — расплывчатая фотография: мужская рука на изящном женском колене. Саша с трудом сдержала смех.

— Мадам, — Агостинелли приковылял назад, — позвольте мне быть откровенным. Разрешите обратить ваше внимание на очевидное. Выше коленей ваши ноги расширяются — и сходятся в верхней точке. Указуя на что? — Голос его разом охрип. Гид так и ел глазами Сашу. — Ваши ноги, — мягко настаивал он, — указывают снизу вверх на что? — Саша оглянулась на Вайолет и покраснела; Норт не спеша продефилировал к коллекции тростей. — Указывают точнехонько вверх, на самый загадочный, самый сакральный центр тела, саму вашу сущность! — возопил итальянец. — На средоточие самой жизни. Вот почему нас — и я говорю не только за себя — привлекают женские ноги. Мы-то знаем, что нас ждет наверху. Scusi… — Гид нагнулся. — О, лодыжек изящнее, чем ваши, я в жизни не видел. Настоящее музейное качество.

— О чем это он? — Хофманн стоял в задних рядах и ничего не слышал.

Саша оглядывалась в поисках Норта; увы, тот обсуждал с Джеральдом подборку ножек стола, преимущественно латиноамериканских.

— Перед тобой — великое будущее, — съехидничала Вайолет. — Уж эти мне итальянцы; а наш гид — еще и мировое светило в придачу!

— А ведь он во многом прав, — отметил Борелли. — По мне, так гид весьма и весьма неплох, вы не находите?

Обращался он к Шейле, однако та лишь беспомощно щурилась. Ответила стоявшая тут же Луиза:

— Слишком он склонен к теоретизированию. Не все так просто. Сдается мне, мир вообще непросто устроен.

— Для человека на костылях он куда как проворен, — признал Борелли.

— Пожалуй, — внезапно отозвалась Шейла.

Агостинелли уже обрисовал роль ноги в эволюции, в религии, в искусстве. Настенные плакаты иллюстрировали использование этого образа в афоризмах и глубокомысленных лозунгах, пронесенных сквозь века:

ЖИВИ НА ШИРОКУЮ НОГУ!

НОГИ ИЗ ГЛИНЫ!

НИ В ЗУБ НОГОЙ!

СТОЯТЬ НА СВОЕМ.

ШАГ ВПЕРЕД

Такого рода свидетельства служили подтверждением мировосприятия Агостинелли. Вернувшись к истории, он переключился от ортопедии на метафизику — дабы подогреть интерес публики.

— Из какой страны вы родом? — полюбопытствовал гид. — А! — почтительно промолвил он. — Нация путешественников. Вот вы от века не боялись ноги натрудить. Я так понимаю, австралийские туристы по всему земному шару кочуют. Что там говорит статистика? Вы, надо думать, даже американцам с японцами первенства не уступите. А почему? Ваша страна так прекрасна!

— Вот именно, — буркнул Дуг.

Но Агостинелли уже заговорил о подвигах первооткрывателей, путешественников-идеалистов, что прокладывали путь через внутренние пустыни материка, в конце концов оставляя позади себя издыхающего коня или верблюда.

— Пешком, пешочком. Переставляя одну ногу за другой. Вот так ваш континент и осваивали. С юга на север, с востока на запад. О безысходность!

Про первопроходцев директор музея знал на порядок больше своей аудитории.

В придачу к большеголовому Берку и тощему Уиллзу, Эйру, Лейхардту и Воссу он разукрасил картину многими другими знаменитостями: тут и Ричард Бертон, и Спик, и, конечно же, венецианец Поло; естественно, в контексте Южной Америки он вписал сперва Кортеса, затем полковника Фосетта, и Гумбольдта, и Чарльза Дарвина; а потом еще упомянул про упрямых первопроходцев-энтузиастов, что пробивались к Северному и Южному полюсам на плетеных снегоступах. Разве гору Эверест покоряли не пешком? Вот вам несколько славнейших эпизодов из истории рода человеческого. Именно благодаря им карты обретают красочность и трагичность.[94]

Кстати, о выносливости и закатке: несколько человек из группы стояли, поджав одну ногу либо прислонившись к колонне. В лицах читалась отрешенность; Саша хлопала себя сумочкой по ягодицам. Борелли, по крайней мере, мог опереться на трость. Агостинелли, как бы между прочим, упомянул про кузена, живущего на окраине Алис-Спрингс: он, дескать, dodici[95] лет заведует Музеем песка. Кое-кто оживился; о таком музее австралийцы в жизни не слыхивали.

Фотоснимок ноги, якобы самой волосатой во всем Южном полушарии. Ноги по стойке «смирно». Девушки-танцовщицы, выстроившись в линию, синхронно дрыгают ногами в канкане. Прелюбопытные рентгенограммы, на которых видны тонюсенькие трещины и внутренняя структура деформированной стопы.

— И много у вас тут посетителей? — полюбопытствовал Гэрри невзначай.

Директор словно не расслышат. Гэрри склонился над витриной под названием «„Стопа атлета“ (Эпидермофития стопы, tinea interdigitalis!), образчики». Кто-то нацарапал на стекле алмазным стеклорезом: «ГЕРБ ЭЛЛИОТТ, РОН КЛАРК, УОЛТЕР ЛИНДРУМ (АВСТ.) — МИРОВЫЕ РЕКОРДСМЕНЫ».[96] Эффект был потрясающий. Все равно что титры в начале фильма: при виде водных лыж, и мешанины из замызганных баскетбольных кроссовок, футбольных бутсов, щитков для крикета, и поляроидных снимков вывихнутых голеностопных суставов просто невозможно не назвать имена этих спортсменов и не припомнить их великих свершений. Выпрямившись, Гэрри подергал себя за мочку уха и оглянулся. Больше в музее вроде бы ничего и не было. Он обернулся показать находку Шейле — но тут же передумал. Она сосредоточенно слушала Филипа Норта.

Ноги спринтеров на стартовых колодках; голень жокея параллельно лошадиной голени: ха-ха!

Свободнонесущие костыли из красного дерева уже увлекли Агостинелли далеко вперед; его высокий, пронзительный голос звучал откуда-то из-за угла. Туристы переглядывались, многозначительно усмехались. Абсолютно в его стиле! Он вновь вернулся к исконной функции человеческих ног: мы идем вперед, одна нога за другой, день за днем, без остановки. Ноги поддерживают вес тела. Ноги устают раньше рук. «Вы их только пощупайте», — без надобности настаивал он. Таково врожденное упорство человеческое: некий внутренний импульс. В итоге это все, что у нас есть. Наши скудельные ноги.

Бессмысленная опустошенность стерла выражения лиц, разутюжила движения; брови тех, кто постарше, сошлись рифлеными складками; все ощущали тупую тяжесть в ногах. Даже Норт, который большую часть жизни провел, карабкаясь по скалам, натрудил мышцы. Что любопытно, у некоторых — у миссис Каткарт, Вайолет и Джеральда Уайтхеда — еще и настроение с каждой минутой портилось. Пол, похоже, шел немного под уклон; половицы казались жестче железа. Стоило остановиться и терпеливо выждать — и ломота в суставах нарастала до мучительного голода, едкой волной растекалась по всему телу. Разумеется, они сполна прочувствовали свое тело — его пределы в том, что касается веса, и выносливости, и чего угодно еще. Все было в точности так, как объяснял Агостинелли. Они брели дальше, волоча одну ногу за другой — в силу привычки.

Директору-то хорошо: ишь блаженствует на костылях.

Вольготно опираясь на обитые кожей подмышечники, он поджидал отставших — Каткартов, Борелли и Вайолет Хоппер. Большинство туристов к тому времени все, что угодно, отдали бы за пару костылей; и однако ж музей-то сам по себе не из крупных! Агостинелли, похоже, отлично понимал, что посетители устали. Он одарил австралийцев широкой ободряющей улыбкой.

— У меня мигрень начинается, — поставила ему на вид Вайолет.

— Все эти музеи по большей части — об одном и том же, — пожаловался Джеральд.

— Мы почти пришли, почти пришли. Дамы и господа, пожалуйста, обратите внимание вот на этот прелюбопытный наглядный пример. — И директор впервые указал рукой на один из экспонатов.

Туристы стояли совсем рядом, но, видимо, в силу усталости ничего не замечали. На подиуме возвышалась фигура в натуральную величину в простом черном платье; одна рука вытянута — точно у манекена в витрине. Но — гляньте-ка! — на лице в лучах подсветки выступила испарина; мимо пролетел мотылек — и веко непроизвольно дернулось. Женщина — фигура на подиуме — слегка нахмурилась. Седые волосы стянуты на затылке в пучок, лицо изможденное. Директор вышел вперед.

И указал на ее ноги.

Варикозные вены.

Послышались удивленно-сочувственные восклицания — все языки словно бы обкатывали мармеладинки с привкусом ююбы. Туристы качали головами и расступались, пропуская вперед остальных.

Эти вены — что корни баньяна, намертво вросшие в каменную стену и оплетающие стволы соседних дерев. Казалось, ее набухшая, измученная душа вот-вот прорвется наружу и по капле вытечет из ног.

— Как вас зовут, señorita? — вопросил директор от имени посетителей и уставился в пол.

— Фрида, — прозвучал невыразительный голос.

Кэддок между тем уже приладил вспышку и теперь сделал несколько снимков. В группе на него зашикали, но Фрида, похоже, не возражала.

— Фрида, сколько вам лет?

Она ответила.

— Сколько лет вы провели на ногах в качестве официантки?

— Treinta siete años.[97]

— В Мехико, — объяснил Агостинелли.

Все вновь посмотрели на ноги бедной женщины.

— Что примечательно, — пояснил гид, понизив голос, — это не просто застарелые варикозные вены. — Он провел по ним рукой. — Вы, наверное, не слишком хорошо знаете тот регион, так я вам скажу: рисунок вен в точности дублирует главные реки Мексики. Вот здесь, ниже колена, — Агостинелли указал пальцем, — представлен бассейн Рио-Саладо в западной ее части, — И директор двинулся дальше, — Потрясающая находка. Спасибо, Фрида. Настоящее открытие. Я еще не вполне понимаю, что с ним делать.

Туристы тоже в толк взять не могли, к чему все это. Ноги — это абсолютная данность, вот и все.

Однако некоторые сочли нужным заявить о своей позиции. «Я бы на такую работу — ни ногой…» Прозвучало это едва ли не издевательством.

Луиза задержалась последней; она подняла взгляд и посмотрела официантке прямо в лицо.

— Бедняжка.

И обернулась к Борелли. Увиденное погрузило ее в задумчивость — в задумчивость невеселую.

— На улице или на автобусной остановке мы бы, пожалуй, и не заметили ничего, — проговорил он. — Другое дело — здесь.

Зато миссис Каткарт Луизин взгляд всей душой одобрила. Она бы даже кивнула, да только Луиза уже отвернулась, так что в лице миссис Каткарт вновь отразилась мрачноватая решимость. Слава богу, дома такого нет. Образ узловатых, изувеченных ног еще долго стоял у них перед глазами.

И кто же разбил лед, как не Вайолет.

— Я просто с ног валюсь. С нас еще не довольно?

Одобрительно фыркнул один только Гэрри.

Как всегда, словно в финале долгого путешествия, туристы вновь воодушевились, разговорились, несмотря на усталость. Посыпались остроты: верный признак облегчения и предвкушения.

А директор остался тем же, что и был: по-прежнему читал им лекцию, обернувшись через плечо. Вот он завернул за угол.

— Вам все еще кажется, будто он так уж интересен? — осведомилась Луиза у Борелли. И коснулась его плеча. — Ох, какой вы бледный. Вы хорошо себя чувствуете?

Глядела она озабоченно. Она, Луиза, — само спокойствие, округлая, ровная голубизна.

— Ностальгия замучила, — слабо улыбнулся Борелли. — А меланхолия, следствие ностальгии, вызывает бледность, которую частенько принимают за недуг. Эвкалипты, зной и широкое взморье вернут мне необходимый румянец. Все это слишком специфично: гангрена, одно слово.

Он взмахнул тростью, указуя на иллюстрации и гипсовые слепки парнопалых уродцев, незамеченные остальными.

— Не глупите. В чем дело?

Борелли подался вперед. Его словно что-то мучило.

— Луиза, вы… очень славная.

Он коснулся ее щеки.

Луиза помотала головой. Всколыхнулась грудь.

— Зачем вам эта трость?

Она задала вопрос, не глядя вниз. По углу плеча видно было: сейчас Борелли оперся на трость всей тяжестью. В выгоревшей армейской куртке он походил на ветерана Вьетнама, что отдыхает себе на веранде, восстанавливая здоровье. Возраст, кстати, подходящий.

— Да притворство это все. Мне сочувствия не хватает — особенно женского — вот от вас, например, — а не то бы я разом дал задний ход. Правда.

Она отвернулась.

— Не говорите ничего.

— Послушайте…

— Я ничего такого не хочу.

— Послушайте, все, что я болтаю, — глупость несусветная. Вы не обращайте внимания. Должно быть, место здесь такое: все эти ноги — они же часть нас. Наводят на мысли, сами понимаете. Но по мне, так вы гораздо, гораздо интереснее всего, что здесь есть. Пойдемте.

Луиза глядела на него во все глаза. Остальные сгрудились перед картой мира с «пошаговым» изображением воздушных перелетов — маршруты, расчерченные на отдельные отрезки, ноги в руки, как говорится, и вперед! Джеральд как раз указывал на их следующий пункт назначения, на северо-востоке.

— Ур-ра-а! — завопила Вайолет.

Несмотря на усталость, все заулыбались. Подоспели Луиза с Борелли; кое-кто оглянулся и отметил, что оба погружены в задумчивость и явно смущены. А Сашу с Шейлой скорее поразила их отрешенная рассеянность: обе даже не скрывали своего любопытства. Луиза им нравилась.

Хофманн, святая простота, ушел вперед вместе с Каткартом. Оба, впрочем, не обменялись ни словом: один — тонкий и стройный, второй — коренастенький и косолапый. Вот они скользнули взглядом по небольшой библиотеке, посвященной музейной усталости.

— Постойте-ка, — внезапно проговорил Дуг. — Ну, это уже слишком. Прямо и не знаю, что сказать!

И что же это у нас такое в высоких стеклянных сосудах? В мутной жидкости недвижно повисали бледные ноги. Всего — около двадцати; каждая снабжена ярлычком. Все — в пределах видимости главного входа, за которым сиял яркий солнечный свет.

Директор обернулся к посетителям.

Он не выказал ни тени интереса ни к ноге балерины в отсыревшей балетке — а мышцы-то какие изящные! — ни к ноге шахтера из Кентукки (вся в лиловых шрамах и угрях), ни к ноге немецкого гонщика (правой, «тормозной» — пожертвование безутешной вдовы).

Были и еще ноги (каждая — уникальна, одинаковых нет). Девая нога католика; нога толстухи — поистине слоновьих пропорций! Ярлык с надписью «Нога апробированная» туристов несколько озадачил — ведь можно сказать, все ноги, что есть, находились в пробирках! — но дальше мелким шрифтом сообщалось: конечность отнята у парашютиста, что должным образом подтверждено и засвидетельствовано. По-настоящему музеи начали разрастаться после изобретения стекла.

Агостинелли коснулся рукой последних сосудов. Поставленные достаточно близко, они приглашали к сравнению. В первом находилась конечность коммивояжера (гипсовая, как ни печально); рядом — нога эмигранта (характерно мясистая и безволосая) и нога ссыльного — очень на нее похожая, но, при ближайшем рассмотрении, несколько более бледная и исхудалая; и, наконец, как своеобразный итог всего музея, — НОГА ТУРИСТА (АНГЛ.). Жилистая, костистая, бывалая. Толстокожая. Мозолистая. Нога в некотором смысле принадлежала им — а выглядела как старческая.

Нагнувшись к ярлыку, Хофманн прочел вслух имя бывшего владельца конечности: «Овен».

Гэрри, расхохотавшись, отвернулся.

— Недавние пожертвования, — сообщил директор, скользнув взглядом по лодыжкам Вайолет.

Со всей очевидностью, экскурсия подошла к финалу. Темноволосая голова Агостинелли четким силуэтом выделялась на фоне вулкана в обрамлении дверного проема. Какой смысл усмотрит он в ноге туриста? Под каким углом на нее посмотрит?

— А Овен — он еще жив? — нарушил завороженное молчание Дуг.

— Туристы, они всегда улетают восвояси.

Хорошая формулировка (но кто такой этот Овен?).

Из всей коллекции ног туристическая особенно интересна — да что там, далеко затмевает прочие. Уж кому и знать, как не Агостинелли. Не один только его музей — все музеи живут за счет туристов. Задрапированные тканью ноги несут к их порогам тела и умы всех мыслимых габаритов, форм и цветов (улыбочка!). Любознательный (любострастный?) порыв путешественника находит свое выражение в переходах-перебежках от одного места к другому, и полагается наш турист главным образом на ноги. Сравним самую что ни на есть обычную ногу человека рабочего с ногой туриста. Обсудим. Они ведь одинаковые — и притом разные, не так ли? Что-что? Ну да, одно предшествует второму — и второе становится возможным. Обратите внимание: свеженатруженная нога не в силах сбавить темпа и продолжает двигаться словно бы по инерции — побуждаемая внутренней энергией, шагает себе, заполняет минуты, собирается с силой, дабы что-то сделать — или скорее копит ощущение деятельности. По всей видимости, без некоего удовлетворения достигнутым здесь не обойтись. Сравните: вот вам турист, а вот вам — оседлый пляжник. Ноги-то разные!

Что такое турист?

К тому времени вежливое, однако отчетливое нетерпение уже давало о себе знать. Многие головы (в частности, тех, кто славился своей нетерпимостью к умозрительным размышлениям) все чаще оборачивались к открытой двери, за которой ожидали прозрачная ясность и надежная, как скала, солидарность. Итальянец это предвидел. Причиной-то всему (как всегда и везде) — ноги!

Вы только задумайтесь о давлении. Ощутите его! Более чем кто-либо, турист осознает свои пределы, и не только в смысле километража, но еще и пределы понимания и сопротивляемости. Что, устали? Вот вам пожалуйста; сами видите! Это — некий критерий. И тем не менее вы не останавливаетесь. Турист идет вперед, переставляет одну ногу за другой, — либо стоит в очереди. Вы воплощаете в себе весь человеческий опыт. Остановились. Снова вперед. Поиск, вечный поиск. Поиск чего? Неизменно великолепное зрелище. Вы заслуживаете медалей.

А медали подразумевают униформу: уж поверьте здесь латиноамериканцу-католику!

Натужно дыша, директор указал на Борелли, который опирался на трость, на Сашу, на все еще ошеломленную Луизу, на Джеральда, на Вайолет Хоппер: все они непроизвольно застыли на одной ноге в позе африканских фламинго. Агостинелли развел руками.

Последовало краткое рассуждение о музейной усталости. В отличие от большинства главных музеев этот был заботливо преобразован — не для того, чтобы снизить музейную усталость, а, наоборот, чтобы ее усилить. Чтобы заставить посетителей сосредоточиться на ногах! Незаметные уклоны, безликие стены, монохромная цветовая гамма и голые доски ненавязчиво дополняли друг друга. На переоборудование у директора несколько лет ушло. Голос набирал силу, увещевая: учитесь не только у музейных коллекций и у пейзажей, но и у своих собственных двух «ходулей». Они — это вы. Они — своего рода мерило; у них свой язык, своя, так сказать, поступь. Ха-ха.

Директор отрывисто рассмеялся.

— Господи благослови! — внезапно закончил он и уронил руки на костыли — утомленный, обессиленный учитель.

Туристы гуськом потянулись к выходу мимо экскурсовода, осознав внезапно, что искренне к нему прониклись. Коротко кланяясь, Агостинелли пожимал им руки, точно деревенский священник, прощаясь с паствой. Узкий лоб влажно поблескивал после этакой проповеди; возможно, потому он и кланялся? Уходя, австралийцы понимали, что никогда уже сюда не вернутся. Но и забыть не забудут.

Оказавшись снаружи, туристы не сразу сообразили, где они и куда теперь идти. И постояли секунду на белых ступенях, моргая от яркого солнца.

Досужие зеваки по-прежнему ошивались слева и справа, не без интереса поглядывая на группу. Малолетние чистильщики обуви, число которых, впрочем, заметно убавилось, автоматически застучали щетками. Стало зябко.

Кэддок отошел чуть в сторону — право, не мог же он видеть панораму плоских крыш, и густых теней, и совершенно иную рассредоточенность воробьев. Гвен наблюдала за мужем — на самом деле больше из гордости, — как тот задом пятился назад, без посторонней помощи (одна нога выше другой, ноги и растопыренные руки чем-то смахивают на свастику), чтобы сделать снимок: поймать в широкоугольный объектив и тех, кто прижмурился, и тех, кто при сумочке, и красновато-лиловый фон позади. И Агостинелли, запирающего двери.

— Ну что ж, — произнес кто-то (ох уж этот неизменный заполнитель пауз!).

А что произошло потом?

Задрапированная в черный костюм свастика развернулась к толпе на крыльце — и словно слилась с нею; куча-мала из пончо и напряженных, исхудалых лиц, одно — увенчано пропыленным котелком. Что-то пошло не так. Вспышка раздражения. Местные поднялись навстречу чужаку — словно одновременно за веревочки дернули. Кэддок замешался в толпу. Гвен, спотыкаясь, с криком кинулась к нему; Кэддок, разумеется, не мог видеть ни плевка на собственном плече, растекшегося в форме ласточки, ни протянутых к нему рук. В лице его отразилось удивление — а в следующий миг он уже катился по ступеням этаким многоруким клубком, одним локтем неизменно прижимая к себе фотокамеру.

Он же ногу мог сломать!

Гвен с визгом растолкала местных парней. Мальчишки-чистильщики обуви загомонили, засвистели, загромыхали жестянками.

Что до остальных, происходящее разворачивалось перед их глазами как бы в замедленной съемке. Вопреки всякому здравому смыслу. Словно пропасть разверзлась. А они так и остались на другой стороне.

Спустя много лет они еще скажут: «Это что, вот когда мы были в Южной Америке…»

Выкрикивая что-то по-испански, Джеральд бросился к месту событий, перепрыгивая через две ступеньки — а ступеньки-то широкие, поди побегай, тем более вниз. Недоразумение, видать, вышло. «¡Basta! ¿Qué hay?»[98] Вслед за ним, бурно жестикулируя и восклицая, спешили Гэрри Атлас и Борелли: Борелли — как лицо заинтересованное.

Вырвавшись вперед, Гэрри проорал что-то предводителю индейцев.

— Заткнись! — прошипел Джеральд.

— Предоставьте все ему, — подхватил Борелли. — Предоставьте все ему.

Вниз неспешно сошел Кен Хофманн.

— Отвратительное место, — откомментировала Вайолет, подразумевая Эквадор. — Он же ничего дурного не делал.

Джеральд внимательно выслушал болезненно-бледного индейца в первых рядах, успокоительно покивал, обернулся на Кэддока, кивнул снова. Поднял руку ладонью наружу, склонил голову: конечно, разумеется. И толпа, словно управляемая при помощи шкивов и тросов, вновь медленно оттянулась обратно на ступени.

— Ну и какая муха их укусила? — осведомился Гэрри.

Некоторые первобытные народы верят, будто фотоаппарат поражает параличом.

Склонившись над незадачливым фотографом, Гвен отряхивала от пыли его пиджак — своего рода внешнее проявление преданности, поскольку бедолага по-прежнему стоял на четвереньках. Чистильщики сапог захохотали: вот маленькие мерзавцы! Одно из темных окон на глазах у Кэддока разбилось вдребезги.

Он кое-как поднялся на ноги. Вид у него был потрясенный. Его даже пришлось развернуть в нужном направлении. Слышно было, как он бормочет себе под нос:

— Пока я падал, я сам себя сфотографировал. Подождите, я вам такие снимки покажу! История фотографии таких и не знает!

Да ну? Шейла загодя припрятала свой маленький «Instamatic» в сумочку. Все сошли вниз.

— Они нас не тронут, — заверил Дуг. — Мы же всего-навсего туристы.

Вайолет промолвила:

— Я как чувствовала. Неприятная здесь атмосфера. Не думаю, что мы тут желанные гости. — И добавила: — Я здесь ни в чем не уверена.

Группа согласно закивала: да-да, безусловно. Если Южная Америка такова, в ней, конечно, интересно, но… никто не скажет, что очень уж комфортно. В самом воздухе ощущается нечто странное, неспокойное. Арки; строгая геометрия каменных площадей; бесстрастные меднокожие лица; незнакомые статуи. Все такое чужое. Городские часы другое время показывают. Что до дружелюбного директора музея, так он и двери запер.

— Нам пора.

— Все идем медленно, не бежим…

— Этот ублюдок в первом ряду, — тяжело выдохнул Гэрри. — Видели гада? Вот сделай он еще только шаг, уж я бы ему вмазал.

— Пойдем!

Леон потерял крышку объектива.

— Ну и бог бы с ней, — прошептал Норт Гвен. — Задерживаться не стоит; объясните ему.

Гвен взяла мужа под локоть. Потянула. Потащила едва ли не силком. Сперва — преданность, теперь — расплата.

— А казалось бы, эти люди должны бы только радоваться, что их сфотографировали. Они ж все равно баклуши бьют, — громко возвестила она.

Австралийцы потянулись прочь от музея с его площадью. Упрямый фасад скрылся из виду последним. Туристы обернулись — а его и нет; исчез за углом с прихотливой каменной кладкой. Таким он и останется в памяти: здоровенным кавернозным пятном. Со временем он увеличится в размерах, тени сделаются гуще, он будет массивен и сер, однако до странности пуст. А печаль он нагонял уже сейчас. Идти быстрее группа не могла. Кэддок сильно хромал: сперва его поддерживала Гвен, затем Гэрри; остальные убрели вперед.


Город в окружении вулканов: высокие конусы, а по склонам рассыпались в беспорядке кубики домов, создавая в котловине интересный эффект аналитического пространства и формы. Дома-призраки: рука дрогнула либо у фотографа, либо у печатника, и на фотопластинках («Фотогравюра», Кито) образы удвоились и утроились — в том числе и колокольни, и шпицы, и стрелки часов. Которая часть — реальна? Какой край? Тысячи и тысячи красных черепичных крыш умножились в три, в четыре раза; их кроваво-красные чернила растеклись по небу, погубив типично открыточную синеву — эту безупречно прозрачную международную квинтэссенцию небесной сини. Нарисованная шариковой ручкой стрелочка указывала на одну из крыш в отдалении; но слова «НАША ГОСТИНИЦА» нашли иную цель — Museo de Piernas.

«Всем привет!

Тут интересно — вторая по высоте столица мира, вы не знали? — магазинчики, цветные одеяла и люди — газоны — все говорят по-испански — католики — а знаете, мальчики, как будет по-испански „мужчина“? — вам бы вулканы понравились! — поездка ужасно интересная, как я уже говорила — от вас ни слова — никто не пишет. Вы мои шейные платки получили?

С.»

Миссис Каткарт тоже воспользовалась возможностью надписать открытку-другую; пока ждешь в холле в окружении багажа, делать все равно нечего. Она строчила одно и то же послание всем без разбору. «У нас все хорошо» и т. д. Климатические условия. Краткая сводка о взаимосвязи чистоты и кожного пигмента у местных. Сегодня уезжаем. По крайней мере, эти открытки помогут определить точное местоположение путешественников. Получатель глянет на картинку — такую же, как у Шейлы, — и попытается домыслить остальное. Дуг сидел рядом на чемодане; вот он лизнул марку — а ему уже следующую надписанную открытку кидают; эта пара составляла хозяйственную единицу — надомное производство. Дуг — в светло-голубых шортах и трикотажной рубашке; с солнцезащитными очками, прицепленными на карман, — не любил сидеть сложа руки.

Остальные неприкаянно бродили вокруг; мужчины, засунув руки в карманы, рассеянно обводили носком ботинок края чемоданов и узоры на ковре. Даже если автобус и опоздает — не страшно. Луиза, при брошке-полумесяце, сидела в непринужденной позе, по-детски вертя головой и стреляя глазами. Хофманн предпочел походить туда-сюда, избавляясь от осадка этого чужестранного дома с наглухо закрытыми ставнями, а она болтала о том о сем, даже не ожидая, что ей ответят. Странно, как вроде бы тривиальнейшие образы — фрагмент облупившейся стены, поры на чьем-то носу — упрямо бросают вызов ярким достопримечательностям.

А Вайолет, она…

Вайолет курила не столько по привычке, сколько из прагматизма, давая выход агрессии. На ней были огромные солнцезащитные очки; пахла она пудрой. В группе так обычно случается: она оказалась словно бы не у дел. Саша утащила Норта и Джеральда Уайтхеда к выставке: вдоль одной из стен, на длинной полке, выстроились банки с водой примерно на тридцать один литр каждая. В первых банках вода была прозрачнее джина, затем постепенно темнела; в последней плескалась коричневатая жидкость, а на дне скопился добрый дюйм осадка. Любопытная коллекция: пробы воды из реки Амазонки, последовательно взятые через равные промежутки по всей ее длине. Пусть не более десяти ярдов в длину, вереница банок наглядно иллюстрировала протяженность и даже неспешное течение могучей реки. Свеженапечатанный плакат во всю длину — статистика, справка о флоре и фауне на нескольких языках — был подписан Комитетом по туризму Амазонки.

— С тем же успехом это могла быть любая другая река, — пожаловался Джеральд. — Не вижу, в чем тут смысл.

— Да на вас не угодишь! — рассмеялась Саша.

И, взбудораженная обществом двух мужчин и перспективой снова тронуться в путь, крепко притиснула к себе его руку — сплющив податливую грудь. А с Филипом Нортом вечная беда: если ему что-то показать, он ведь всерьез заинтересуется. Сцепив пальцы за спиной, Норт внимательно разглядывал последнюю из банок.

Вайолет наблюдала за ними — и злилась на собственную нетерпимость. Она застыла в стороне — отвесной, темной скалой.

— Вы нынче утром в туалет заходили? — осведомилась она у Хофманна. Тот стоял в нескольких футах поодаль, лицом к ней.

Хофманн долго вглядывался в ее черты, нарочито медля с ответом, но пробиться за солнцезащитные очки так и не смог.

Уголки губ его поползли вверх.

— Ну, ты ублюдок, — сказала она. И выпустила кольцо дыма.

— Я не прислушивался. Так что ты спросила?

— Сегодня у нас в номере в унитазе вода закипела, — вернулась к теме Вайолет. — Не знаю, что и думать…

Хофманн по-прежнему буравил ее взглядом. Все шире расплываясь в улыбке.

Вайолет чуть отвернулась.

Сложив ладони рупором и имитируя аэропортовый громкоговоритель — это эсперанто стабильности, набирающее силу к финалу, — Гэрри Атлас возвестил о прибытии автобуса. Никто не рассмеялся; а ведь в начале путешествия могли бы — из вежливости или просто на всякий случай.

Всем пришлось самим выволакивать свой багаж из холла: вечная песня — наклоняешься, стукаешься коленями, пыжишься изо всех сил. Гвен торжественно несла высушенную голову.

Автобус выжидательно подрагивал; на боку его красовалась эффектная кремовая волна. А мотор между тем «закипал»: вот вам еще один из мелких латиноамериканских парадоксов. Водитель, похоже, нервничал; он резко нажал на педаль газа, а когда машина стронулась с места, оглянулся через плечо на пассажиров и потеребил пальцем усы.

Автобус покатил по узким улицам; австралийцы болтали о том о сем, глядя на знакомые вехи Кито. И тут всполошились собаки. Небо потемнело. Собаки лаяли, метались туда-сюда, по кругу, по улицам и на открытых площадях, а какая-то очумелая дворняга рысила впереди автобуса. Раскукарекались полоумные петухи. Переполошился маленький зоопарк. В воздухе повисло недвижное безмолвие; но много ли увидишь и почувствуешь из автобуса — на ходу, с открытыми окнами, да еще когда мотор тарахтит во всю мочь? Что-то ударило по крыше; побочный результат скорости, надо думать. А что это такое заволакивает треснувшее лобовое стекло: дождь — или пар? По небу зигзагами проносились птицы — целые эскадрильи безумных птиц. Животные, они такие вещи чувствуют. За пределами города овцы, наверное, жмутся по углам загонов. Но овец, равно как и птиц, и ошалевших псов, из автобуса не видать; никто не оглянулся назад, даже Кэддок. Машина уже въехала в кварталы городской бедноты: грязь, вонь, нищета — неудивительно, что водитель прибавляет газу. Похоже, это мотор и всесокрушающая обратная тяга сорвали со стены шаткий балкон — он накренился и стал осыпаться кусок за куском: пыль, дым, обломки остались позади. С грохотом обвалились металлические ставни магазинов. Ставни на первых и вторых этажах распахнулись, захлопали, затрещали. В автобусе туристы кивали, отпускали замечания, выказывали интерес. Южные стены архиепископского дворца обрушились целиком, как есть. С гвоздей, с крючков, со столбов сорвались бесконечно длинные, завешанные бельем веревки. Горшки для варки пошли трещинами; те, что остались неповрежденными, впоследствии «взорвутся» от одного прикосновения. С десяток дорожных карт, сложенных в стопку за противосолнечным козырьком, низверглись водителю на голову. А вот теперь ему пришлось остановиться, дать задний ход и поворачивать вспять. По всей улице валялись бессчетные кувшины и гипсовые девицы: верно, из кузова грузовика высыпались. Массивные уличные фонари раскачивались на проводах. По всему городу трезвонили бронзовые колокола — этот жуткий благовест заставил Вайолет украдкой глянуть на наручные часики. Крохотная минутная стрелка отвалилась. Какой шумный двигатель, какая вибрация! Обрушились еще стены. Где-то курился дым — позади, и повсюду, среди собак мелькали маленькие бегущие фигурки — точно шарики ртути, под стать стремительно отступающим декорациям улиц и знаков; так стирается память. Перекресток дорог рассекла трещина — точно открытку надвое разорвали, своего рода ошибка в фактах; там уже стоял карабинер, светя в глубину фонариком. Вскрылись канализационные трубы (в отличие от банковских сейфов), являя взору бессчетные богатства, затемняя сточные канавы. Фу, какая вонища! Ух ты, осветительный столб медленно вычерчивает кривую, а прежде держался под углом на своих «скрипичных струнах». Прорвало водопроводы; покатились апельсины и миски. Смотрите, а вон несколько индианок сбились в кучу, и все почему-то рыдают. Щебень, обломки, пыль, водяной пар. Уже на выезде из города по левую руку обрушился целый ряд лачуг — стертые временем и скоростью, на краю поля зрения, как часть обшей размытости впечатлений. А южноамериканский гонщик загодя загремел за решетку — за то, что нарезал круги по площади Святого Франциска в «понтиаке» приятеля, носясь за бездомной собакой и разгоняя нищих и старых клуш. Высушенные головы покатились с полок; полки покосились. Расплющенный уличный рынок превратился в цветной ковер: перцы и расколотые дыни все еще вертелись волчком или катались туда-сюда. Какой-то человек лежат ничком. Вверх по стене пробежала трещина — точно крыса. Позади автобуса юркий мотороллер проскользнул за мост — еще один с глаз долой, из сердца вон. Далекие лица сливались друг с другом. Гостиница, очертания главной площади и остов черного «бьюика» исчезли последними. Преждевременные роды, и смерти, и улыбки — о них наши туристы так никогда и не узнали. Город размывался, таял в скорости, постепенно удалялся. Все легло в руинах. Приливная волна реки Амазонки выплеснулась из банок и затопила ковер. Автобус притормозил; туристов пригласили в самолет — в тишину и покой салона. Вылетел рейс вовремя — оставляя Кито под облаком.

4

Есть два полушария — Большее и Меньшее. Первое, то, что выше, все состоит из высоких прямоугольников и стекла, земной поверхности и искристого блеска Андромеды, второе, с его океанами жары и джунглей, — неиссякаемый источник сырья.

Одно — перенасыщено, второе — разреженно.

Все, что только можно себе вообразить, тянется или со скрипом влечется к югу по кривой, заполняя пустоты — к добру или к худу. Антиподы неизменно глядят вверх (затеняя глаза рукой): многоцветная проволока, туго перевитая, заключает в себе энергию магнитного поля. Мошки летят на пламя: не наш ли это случай? Центр тяжести лежит в Северном, или Верхнем, полушарии — с его музеями и переизбытком законов и слов. Для вящей сохранности.

Есть два полушария, левое и правое. В левом, точно насекомые, кишмя кишат слова и уравнения, это — полушарие двигателей и Армстронгов; поспешишь — людей насмешишь. А его напарник — это карта маний, обрывочных фраз, ритмов, образов, хвала Господу. Разделяющая их линия, как и следовало ожидать, смазана. Левое полушарие создало прямой угол, правому ведомо золотое сечение. Всякая палка — о трех концах.

Хлоп-хлоп глазами.

Правое полушарие отвечает за память на лица и флаги.

Черт, для большинства город Нью-Йорк стал истинно религиозным переживанием! Неизменно прозаичный Джеральд Уайтхед решил, что голова кружится от громоздящихся повсюду вокруг прямоугольников. Весь первый день туристы провели на ногах, и теперь у них ныли шеи: стеклянные поверхности словно кренились то туда, то сюда, отраженные облака кружились в водовороте и медленно сползали по наклонной вниз, создавая иллюзию, будто ноги на земле толком не стоят. Пока австралийцы не притерпелись, им приходилось то и дело по-быстрому проверять, в перпендикулярном ли они положении.

— Оп-паньки! Ха-ха! — Все внезапно схватились за руки.

Кэддок, все еще прихрамывавший — подарочек на память от Эквадора! — налетел на паркометр. Ударившись тем самым местом, где всего больнее.

Забавно, что левое, или логическое, полушарие отвечает за резкий рывок руки вверх в порыве эмоций. Человек — марионетка национализма.

Туристы шли по Уолл-стрит, жевали сэндвичи с ветчиной, а Гэрри — хот-дог. Воздевши правую руку в немецком приветствии высших мира сего. Вздернув подбородки, прислушиваясь к комментариям, австралийцы заняли собою весь тротуар.

— Вы только гляньте! Фантастика! — указал Гэрри.

Однако здесь пешеходы неслись как угорелые. Узкие дорожки по краю, зарезервированные для инвалидов или просто тех, кто устал, практически пустовали. В числе бегунов наблюдался порою и президент компании в темном костюме — рысил себе с ланча или мчался сломя голову на важную встречу; были здесь и банкиры, и брокеры, темные лошадки и операторы, экономисты-аналитики, и неизбежные программисты с ассистентами «на буксире», и тьма тьмущая комиссионеров и наемных консультантов — все как один после яблочного пирога. Даже пушечное мясо — мальчики-почтальоны, курьеры, клерки-молодожены — неслись вместе со всеми, пусть и трусцой.

— Жопу подвинь!

— С дороги, кому сказано!

Группе пришлось чуть ли не в дренажную трубу втиснуться. Как того и следовало ожидать, прямо у них на глазах какой-то седовласый маклер в рубашке «хэтуэй» и при незаменимых запонках споткнулся и упал прямо на собственные часы, обронив «Паркер 51» и семейную фотку. Саша шагнула было помочь ему подняться, но он грубо оттолкнул протянутую руку.

— Ну и проваливай! — прошипела она. Как вы с нами, так и мы с вами.

Сумасшедший день на Уолл-стрит. Полицейский велел проходить, не задерживаться. Ну, дело понятное — они ж туристы! Рядом дожидалась еще одна группа — японцы.

Белые облака над головой монетками падали в узкую щель синевы: треугольные, на удивление четкие. Чья-то незримая рука то и дело стирала их загадочным образом, точно поправки на графиках товарооборота. Ландшафт в обрамлении крыш был подписан в правом нижнем углу — «Steinway» (реклама роялей). В другом месте без остановки крутился ролик новостей, сжирая одному Господу ведомо сколько киловатт. «ДАЕШЬ СВОБОДНОЕ ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬСТВО!» — требовали на экране. Да, и еще — мощнейший самолет американской нации захвачен какой-то занюханной азиатской страной с коммунистическим режимом.

— Фантастика! — Гэрри вытянул шею, чтобы лучше видеть, а чужая рука между тем незаметно вытащила у него бумажник.

И над всем — грохот перфораторов. Одни только перфораторы умудрялись заглушать смешанный шум телетайпов, телеграфов, стрекочущих ксероксов, лязгающих кареток тысяч и тысяч электрических пишущих машинок. Нью-Йорк: какое удачное имя! Подобно легендарному кораблю аргонавтов, каждая его часть постепенно менялась, так что для жителей город непрерывно обновлялся — а название и общая концепция оставались прежними. Сносили и отдельные «коробки», и целые кварталы. Вот почему город строился из легких материалов. Маленькие музеи на перекрестках хранили память о том, как выглядел прежде тот или иной район.

Упоительное ощущение! Австралийцы чувствовали себя дома — и вместе с тем не дома. После Эквадора Джеральд вновь отступил в тень, а Гэрри, Дуг Каткарт и Хофманн выдвинулись на первый план.

— Хэлло! — Дуг неторопливо заступил дорогу прохожему. — Мы ищем Эмпайр-стейт-билдинг.[99]

Дуг всю жизнь мечтал увидеть небоскреб своими глазами.

— Ничем не могу помочь. Я из Австралии.

— Эгей! — воскликнул Дуг. Так ведь и они оттуда же! Вот это совпадение!

Но прохожий, не сбавляя шага, уже исчез. Песочного цвета волосы, загорелая шея…

— Может, в ООН работает? — догадался Кэддок.

Следующий сощурил и без того узкие глаза, огляделся и предположил, что Эмпайр-стейт-билдинг снесли.

— А разве нет? — Впрочем, он тут же добавил, что сам нездешний, из Мельбурна.

Да город битком набит австралийцами, включая целую команду лучников! Тут тебе и экспортеры с массивными запонками и торчащими во все стороны авторучками, и газетчики, и дипломаты — да-да, а еще сиднейские художники пытаются прорваться в абстрактный экспрессионизм, и какой-то черномазый приехал за лицензией на производство и продажу в США трещоток и бумерангов. А не далее как на той неделе в «Уолдорфе»[100] обосновались премьер-министр и его клика.

— Готов поспорить на пару долларов, что он здесь, — шепнул Гэрри Шейле.

Та смущенно заморгала.

— Кто, прошу прошения?..

— Как же, как же, высокий, смуглый красавец… Ну, тот пьянчуга — ты знаешь, о ком я. Да шучу я, Шейлочка, шучу. Нормальный он парень.

Глаза ее расширились, она закусила губу.

Пока Каткарты упорно разыскивали хоть одного американца (а повстречали двух дам из Ларгз-Бей, Южная Австралия), слово взял Кэддок. Эмпайр-стейт-билдинг отнюдь не является самым высоким зданием мира. Есть какое-то новое здание, повыше. Он назвал точные цифры. Все покивали, но что это меняет? — австралийцам все равно не терпелось поглядеть на Эмпайр-стейт. Пока Кэддок вещал — темные очки, темный костюм, — щедрые американцы бросали центы в его протянутую ладонь.


В правой руке статуя Свободы держит факел. В факеле помещается двенадцать человек. Сперва поднимаешься по лестнице внутри лучевой артерии. Высота самой руки — сорок два фута. Незыблемость антропометрических данных подорвал некто Л. К.: человеку под силу всунуть голову и даже, возможно, плечи в ноздри статуи. Нос (греческий) — пяти футов в длину. Расстояние между глаз — около трех футов, вы только представьте себе: целый ярд в поперечнике. Кен Хофманн мог бы в подробностях рассказать о ее зубах. В академических сферах про объем ее груди стыдливо молчат, ну да вы и сами догадаетесь. Büstenhalter[101] ей со всей очевидностью необходим. А вообразите себе только размеры ее (…)! В общем и целом статуя весит четыреста пятьдесят тысяч фунтов. Медь использована в трехстах секциях.

— Сегодня эта штуковина целое состояние стоит, — сообщил Хофманн, вспоминая Лондонскую биржу металлов. От сандалий до самого кончика пламени — сто пятьдесят два фута. Сущее безумие; притом прескучное.

А в факеле помещается всего-то двенадцать человек.

— Ничего, я подожду здесь, — успокоила Вайолет. Она скрестила руки на груди. — Еще ступенькой выше, и меня стошнит.

— Вай-олет! — рассмеялась Саша; она-то веселилась от души.

Сейчас австралийцы находились в полой голове. Все направились выше, внутрь руки; а Вайолет оперлась тонким локтем о бортик. Шаги и болтовня эхом отзывались позади нее и затихали в отдалении. Пустота расширилась — стала состоянием души. Далеко внизу переливалось и мерцало глубокое море; на его фоне — красный танкер; над водой и туманом поднимался Манхэттен, как скопище далеких могил.

Она не то уловила, не то почувствовала за спиною какое-то движение. Вайолет обернулась — на талию ее легла рука, такая опытная и знающая.

— Я подумал, лучше видом понаслаждаюсь. — Хофманн глядел мимо нее. — Чего доброго, упустил чего-нибудь.

— Маловероятно.

— Ну-с, и что же мы тут видим?

— Вот — корабль. Вот — Нью-Йорк. А вот это — чайки.

По-прежнему глядя мимо нее, Хофманн улыбнулся.

— Ясненько.

И крепче сжал ее талию.

— Эти небоскребы изрядно смахивают на моляры. Вы не находите?

Вайолет, как всегда в таких ситуациях, поискала сигареты.

— Вечно я забываю, что вы — дантист.

Она рассмеялась. Вывернулась — но настырная рука удержала ее за локоть. Притянула ближе.

— Не пора ли вам наверх, к своей маленькой женушке? — небрежно бросила Вайолет.

Хофманн не ответил. Первый раз промахнувшись, на второй нашел ее губы. Навалился всей тяжестью. Вайолет, притиснутая к парапету, «сломалась»: спина тонкая, гибкая. Вторая его рука неспешно двинулась дальше — время и место позволяли; нащупала грудь. Густой туман одевал город.

— Что вы себе позволяете! — отшутилась Вайолет. Голос шел откуда-то из глубины горла.

А почему бы ей?.. Порою легкомыслие мужчин отпугивает.

Но, оглянувшись через плечо, Хофманн продолжал наседать: словно докапывался все глубже. Надавил со всей силой, плоть к плоти. Она вскрикнула.

— Что?

— Все хорошо, — пробормотала она. Его колено приглашающе ткнулось ей в ноги; ноги послушно раздвинулись. Либерийский нефтяной танкер исчез из виду.

Дальше — больше; Хофманн нашептывал разные слова — ей, конечно, ей, ведь никого другого рядом не было; непристойности, ругательства.

Ну что ж, у Вайолет губы тугие, панцирь — крепкий.

Она с силой отпихнула Хофманна назад; на секунду тот беспомощно заморгал. Несколько раз провел языком по зубам. Дантисту, стало быть, не понравилось.

— Довольно, не увлекайся, — отрезала Вайолет.

Не спуская с него глаз.

— Беги-ка наверх, к женушке, — напомнила она. — Та небось заждалась.

Ее маникюр идеально сочетался с насмешливыми солнцезащитными очками.

Неотрывно глядя на нее, Хофманн потеребил лацканы — словно именно они контролировали мимику.

— Что-то долго они не спускаются, — сдержанно заметил он.

— Немногословная натура, — откомментировала Вайолет. — Ну, хоть что-то.

Она коротко рассмеялась; Вайолет умела быть суровой к себе самой.

Губы Хофманна сложились в тонкую решительную складку, по-прежнему бесцветную; лицо превратилось в картонную маску.

Теперь уже Хофманн, искоса наблюдая за ней, еле заметно улыбался.

— Слишком много на себя берешь, — фыркнула Вайолет, защищаясь, теряя почву под ногами. — Тоже мне, умник выискался. — Она пошарила в сумочке, ища сигареты. Жалкое зрелище!

— Кой в чем я разбираюсь, — ухмыльнулся Хофманн.

— Говорите, говорите!

Но Хофманн прав. Вайолет нашла сигарету, горестно закурила, словно его здесь не было. А затем вновь оглядела сверху встающий над водой Манхэттен, арену бесчисленных битв (уж эти молодые актрисы!), и ей стало еще хуже. Впервые Вайолет заулыбалась. Чуть не плача.

А Хофманн смотрел вниз, упершись локтями в парапет. Она протянула руку, погладила его по плечу.

Остальные уже возвращались; путешественники спускались вниз по ступеням. Вот-вот выплеснутся на широкую смотровую площадку.

— А я всегда это говорил, — твердил Гэрри, — голова у женщины пустым-пуста. Ничегошеньки внутри нет. Мы только что своими глазами в этом убедились.

— Ха! Скажете тоже! — запротестовала Луиза.

— Я ему по яйцам врежу, — пообещала Саша. — Сам небось не Родосский мыслитель.

— Чему вы смеетесь? — Она глядела на Норта из тьмы — в резкий солнечный свет. Для Кэддока тесный проем оказался препятствием не из простых.

Саша указала на Вайолет и Кена Хофманна: два четких силуэта на фоне неба; Кен, протянув руку, дает прикурить. Прямо как на картине; и смотрятся очень по-нью-йоркски.

— Так все же, что вас сподвигло на это путешествие? — полюбопытствовала Вайолет.

Хофманн зажег сигарету: вот вам и ответ. Подразумевающий случайность.

Саша держала Норта под локоть.

— Какой чудесный снимок! Прямо как в сигаретной рекламе. Про что же там было-то?

— У меня нет телевизора, — напомнил ей Норт, но послушно уставился на пресловутую пару.

— «Стайвесант»,[102] — предположила Гвен.

— Точно!

«Междунарооодный паспорт…

В мир удовольствий…»

— Вайолет снималась в одном из этих роликов, — доверчиво поведала Саша. — А вы разве не знали?

— Ну, всем понравилось? — обернулась Вайолет. — Как там вид?

Джеральд хохотал. Лицо его словно расплылось вширь от горизонтальных морщинок, а голова подпрыгивала вверх-вниз. Неестественный какой-то смех.

— Там наверху кто-то написал: «ОЗЗИ, ДОМОЙ!» Представляете?

— Вот уж не ожидал, — нахмурился Дуг.

— Все это до того бессмысленно, — прошептал Борелли Луизе. Он уже отвернулся от моря и Манхэттена внизу. — Что-то мы такое странное делаем. Вам не кажется? Ездим в места вроде этого только затем, чтобы…

Вот она, тщета бытия — забрались на головокружительную высоту и лазаем внутри медной головы вверх-вниз… Море — как грязное зеркало. Но Борелли был не из тех, кто долго предается отчаянию; по лицу видно, что мысли его уже приняли иной поворот.

— Вперед, к новому приключению! — воскликнула Саша. И пихнула локтем Вайолет.

А Луиза обернулась к Борелли.


Бесперебойную работу бачка обеспечивают: поплавковая камера, плечо рычага и стержень-толкатель, два клапана, входное-выходное отверстие и три-четыре шплинта из мягкой стали. А еще — сливная цепочка и проволока, с помощью которой она крепится к спусковому механизму; цепочки обычно снабжаются гладким фаллическим деревянным набалдашником или металлической скобкой. Современные бачки — сейчас они правильно называются ватерклозеты — обзавелись хромированным толкателем, что ходит внутри цилиндра: революционное эстетическое усовершенствование! Когда спускаешь, на дне бачка открывается отверстие, высвобождая водяной поток. Поплавок (шарик) повисает в пустоте и тем самым открывает клапан, впуская внутрь новую порцию воды. Поднимаясь вместе с уровнем воды, поплавок постепенно возвращается к горизонтальному положению и наконец отключает воду: ревущий поток сменяется бульканьем, шипением, слабым тонким посвистом — и тишина. Бачок снова готов к действию. Размером с грейпфрут, не больше, поплавки изначально штамповались из обесцвеченной меди; предполагалось, что таким износу нет. Но не раз и не два случалось — особенно в последнее время, главным образом в отелях Венгрии, Латинской Америки и Нидерландов и в конце манхэттенских улиц, — что медный поплавок приходил в негодность. Менеджер, вызванный зачастую в глубокой ночи, мог лишь продемонстрировать ручной метод наполнения бачка: довольно, чтобы свести концы с концами. Встаньте на сиденье; приподнимите крышку бачка; потяните вверх медный поплавок, воспроизводя знакомые булькающие звуки, пока тот не окажется в горизонтальном положении. В Южной Италии и в некоторых городах России «менеджеры» приносят пластиковое ведерко с водой — и считают свою миссию выполненной. В слаборазвитых странах с большим притоком туристов порою отрываются цепочки. Десятки деревянных и пластиковых стульчаков трескаются под ежечасным напором. Даже в недавно построенных гостиницах кнопки спуска имеют привычку застревать. От постоянного использования цилиндр выходит из строя. Истираются клапаны. После целого дня блужданий по базарам и бесконечному музейному паркету так раздражает возвращаться к протекающему или «шепчущему» бачку. Вызываешь менеджера. А сколько гладких, низко посаженных пластиковых бачков прожжены сигаретами — обезображены пятнами цвета человеческих экскрементов? Эффективность туалета от того, возможно, и не страдает, менеджера вызывать нет смысла, но пятна оскорбляют взгляд — как зримое свидетельство людского потока, как густой запах статистики, подобно завалявшимся в комоде булавкам для волос или скользкому обмылку в ванной.

Иные живописные страны, богатые белокаменными постройками и пейзанами в черном, принимают более двенадцати миллионов туристов в год. «Более» — иными словами, двадцать четыре миллиона рук, двадцать четыре миллиона каблуков протирают коридоры, двенадцать миллионов испражнений, регулярных и нерегулярных, с которыми надо что-то делать. Набор клапанов, медных поплавков и самодельных цепочек, стульчаки и проржавевшие, но совершенно необходимые шплинты нуждаются в ремонте, денно и нощно, без перерыва, не говоря уже о загрузке канализационной системы, едва ли не с превышением просчитанного диаметра подземных коммуникаций. А куда ж девается все это дерьмо — вес его и масса?

Кармазинные цветочки на коврах в холлах и на лестницах сминаются под каблуком; ступени соборов истираются в середине; перила шлифуются, полируются до блеска и со временем расшатываются; двенадцать миллионов ладоней скользят по ним, многие — с золотыми и сапфировыми перстнями. На следующий год народу понаедет еще больше. Субподрядчики в таких центрах срывают хороший куш на проверке лифтовых кабелей. Постоянно заменяются трамплины для прыжков в воду над бассейнами, спинки стульев в столовой, подушки и матрасы (измятые множеством сплетенных гладких тел — они ж на отдыхе!), шариковые ручки регистраторов — тысячи и тысячи! — и телефонные шнуры, истрепанные праздными пальцами. Вальяжно упертые локти истирают скатерти, на вертикальной стенке стойки регистрации за один-единственный сезон колени североамериканцев, немцев и новозеландцев способны протереть лак по форме сердечка. Постоянной подгонки и постоянной замены требует та коленчатая пневматическая штуковина, что постоянно закрывает стеклянные двери. Даже зеркала выходят из строя — от такого количества загорелых, нетерпеливых лиц.

Дести бумаги и прямоугольных регистрационных карточек импортируются, чтобы справиться с… как бы получше сказать-то? — с нашествием. Тонны карточек, мили и мили карточек; то же справедливо и о чернилах для шариковых ручек. Не говоря уже о нефтепродуктах (снова иностранная валюта) и дополнительных киловаттах электроэнергии; значит, где-то далеко шахтеры-угольщики отрабатывают под землей внеочередные смены. А туристу еще и кушать подавай, как любому другому. Отчего цены на продукты питания неминуемо поползут вверх. 23,4 процента скоропортящихся продуктов, доставленных в Манхэттен наземным транспортом, съедается туристами; говорят, что на другом острове, в Венеции, расход еще больше — процентов восемьдесят.

— Одному Богу ведомо, зачем мы выбрали эту дыру — нет-нет, я серьезно, — комментировал Джеральд; ну да он и не скрывал своей неприязни к перфораторам Нового Света. Его реальность — это гранит, каррарский мрамор, бронза и дуб: постоянство, этот осадок религии и истории; а в Старом Свете все это зримо, все это — неотъемлемая часть целого. Пока Джеральд говорил, через всю улицу легла конусообразная тень желтой стрелы подъемного крана — и прочертила ковер, точно чертежный циркуль с крутящимся железным шаром на конце.

Регистраторы за стойкой носили жесткие желтые шляпы. Стулья и ковер были покрыты тонким слоем демонтажной пыли. Но откуда бы о том знать самонадеянному турагенту за несколько океанов отсюда? В последнее десятилетие гостиница задыхалась от наплыва посетителей: этот добрый старый фаворит чартерных туров, семинаров и торговых конференций. Ковры и даже половицы под ними совсем истерлись; уборщица и несколько «белых воротничков» дружно тянули и толкали одно из подъемных окон, тщетно пытаясь его открыть. Негритянка пылесосила в углу; на глазах у миссис Каткарт старый мощный «Гувер» испустил дух: его затухающий вой напомнил человеческий вздох. В лучшие времена этот лифт был самым скоростным лифтом Запада; о чем и ныне сообщала медная табличка. Теперь, разукрашенный зеркалами в отпечатках пальцев и рекламками бистро, «Ротари интернешнл»[103] и дюжины местных музеев и парикмахерских, он повисал не иначе как на резинотросах — ездил не спеша, устало, подмигивая цветными лампочками в самый неподходящий момент. После целого дня прогулок или ожидания туристы, естественно, нервничали. Дуг, например, делался болезненно-раздражителен, если слишком долго обходился без душа. Под душ хотелось всем; всем не терпелось поудобнее вытянуть ноги. Входя в номер, Хофманн уже предвкушающее пролистывал свежий «Таймс».

Во всех номерах торцевую стену заменяло тонированное стекло; можно было подойти вплотную, посмотреть вниз, оглядеть ландшафт — сплошь рвущиеся вверх вертикали; фрагмент столицы. Тут и там отдельные секции постепенно заменялись, точно в детском конструкторе. Жемчужный свет, преломляясь в нефтехимикатах, смягчал острые края, одаривал пастельные каньоны пафосом высокой коммерческой драмы и ощущением еще больших — если такое вообще реально! — возможностей. О, эти сложности и градации! На переливы неоновых реклам можно было глазеть часами. В номерах 104 и 109 — у Шейлы и у Хофманна — в ванне обнаружились гладкие обмылки, а Джеральд Уайтхед нашел на подушке волосы.

В номере у Борелли из-под кровати торчал носок «флоршаймовского» ботинка. Борелли отступил назад: в Нью-Йорке возможно всякое! Потыкал тростью; убедился, что ботинок пустой. Присел на край кровати. Такого рода «обломки бытия» всегда повергали его в уныние. Он перевернул находку. Прежде ботинок принадлежал американцу: высокому, крепко сбитому, чуть припадающему на левую ногу. Ботинок был правым. Национализм и стиль обуви — близнецы-братья: американский мужчина предпочитает подошвы, выступающие по периметру, — они создают впечатление или иллюзию плоскостопного, благонамеренного усердия. За океаном английский полуботинок с его рифленым язычком и экстравагантными дырочками шнуровки — изящная и вместе с тем кричащая антитеза спокойной английской архитектуры, зеленых лужаек и сдержанной речевой манеры. Стиль обуви и национализм идут бок о бок. Американцы охотно покупают классические плащи «Берберри», но в идеологически чуждый полуботинок — ни ногой.

— У меня туалету хана, — сообщил он вслух. И воззвал в коридоре: — У кого-нибудь вода есть?

— Мы тут по соседству с вами, — выглянула за дверь Луиза. — Он ведь может пользоваться нашим, правда. Кен?

Кен, примостившийся у окна, вроде бы кивнул, но обернуться — не обернулся.

Было в гостинице нечто, с лихвой искупающее все прочие неудобства, о чем и домой написать не грех. Вместо гидеоновских Библий каждый номер снабжался мощным телескопом. Шестнадцатидюймовые японские рефракторные модели, далеко не из дешевых, крепились на цепи к подоконникам. Постояльцы имели возможность беспрепятственно изучать привычки и обличье местных жителей в непосредственной близости. Конгресс упорно отвергал все поправки на этот счет: использование мощного телескопа являлось конституционным правом каждого индивидуума.

Быстро освоив прибор, члены группы сосредоточились каждый на своих предпочтениях. Все как один намертво прилепились к окну; порою даже двери закрыть забывали. Хофманн и Гэрри Атлас с чуть разных углов рассматривали глубокий вырез платиновой блондинки, что слонялась внизу; потом Хофманн переключился на коричневый многоквартирный дом в соседнем квартале — сомнительный район, что и говорить! — и, медленно панорамируя этаж за этажом, обнаружил там, между пожарной лестницей и сломанной водосточной трубой, четвертое окно по счету… там в кухне мальчишка-почтальон устроился на коленях у домохозяйки. Дебелая бабища поглаживала мальчишку по голове. Ух ты, а теперь вот она…

— Что у тебя там такое? — по обыкновению своему любопытствовала Луиза. — Дай-ка глянуть.

— Ничего.

Окно вдруг выросло до гигантских размеров, все как на ладони: и зубы этой женщины, и вздымающаяся грудь — ишь нашептывает что-то на ухо бедному мальчугану, жадно подавшись вперед, а у того уж и челюсть отвисла, и глаза остекленели. Домохозяйка на минуточку вышла; Хофманн перебрался к другому окну, словно она могла его видеть. На ней была одна только комбинашка. Она выпрямилась — и снова села, взяв мальчишку на колени…

Даже Кэддок устроился у окна: он давал указания Гвен, а та наводила фокус и описывала, что видит. Она начинала любую фразу с: «А вон американец шнурок завязывает… американец с коробками вызывает такси…» — так, как будто сами они были местными. И Кэддок, проводя языком по синеватым губам, кивал, и кивал, и делал потрясные снимки — это уж всенепременно. «Урбанистические зарисовки», или «Большой город», или «Американцы играют». Гэрри между тем переключился на полисмена и не сдержал ухмылки, когда многократно увеличенный красный указательный палец внезапно нырнул в ноздрю и поковырялся там, переключая гримасы, — словно затягивал гайку внутри головы.

Гэрри пошарил вокруг в поисках баночки «Будвайзера» и буркнул себе под нос:

— Грязный ублюдок…

— Дай посмотреть, — требовала Луиза у Хофманна в пятый раз.

— Секундочку.

— Я пойду в соседний номер!

Что еще видел Гэрри в течение последующего часа или около того? Что видели Каткарты? Чернокожий водитель за рулем открытого спортивного автомобиля ждет у светофора, почесывает в паху; седовласый вертолетчик весь вспотел, проводит языком по нижней губе, сажая машину на крышу небоскреба; горничная вся в черном и при передничке вышла на фешенебельный балкон и выплеснула оранжевое содержимое аквариума; пожарники во дворе за станцией играют в покер; балетный класс; парень в клетчатой рубашке упражняется с пистолетом на крыше своего пентхауса — прямо в «яблочко» бьет; слепой нищий покинул свой угол, засел в закусочной и развернул «Уолл-стрит джорнал».

Джеральд провел время не без пользы. К вящему своему удивлению, он то и дело наталкивался на закопченных кариатид, дощечки с названиями и народные орнаменты вперемежку с антаблементами и архитравами особняков из бурого песчаника: все то, что с улицы обычно не видно — или с трудом различимо.

— Что-то тут не так, — нахмурился Борелли в своем окне. — Куда ни гляну, всякий раз вижу женщину, гм, надевающую лифчик. Куда ни гляну!.. Вон пожалуйста, еще одна — в гостиничном окне; прошу любить и жаловать! Красивая, между прочим. Наверное, мне не следует пялиться. Вы встаньте на мое место, — обернулся он к Луизе.

Луиза, непроизвольно коснувшись шеи, смеясь, встретила его взгляд.

— Чего вам бояться-то?

— Надо думать, этот номер как-то странно расположен.

Из каждого номера открывается свой вид; у каждого номера — свой угол зрения.

— Дайте посмотреть; держу пари, со мной такого не случится.

Шелковая юбка легла на джинсовую ткань.

— А вот то, как оно приподнимается — с помощью этих лифчиков, — это обычная практика?

— Ну, мне ют приходится, — отозвалась Луиза, не то чтобы впрямую отвечая на вопрос. И приникла к телескопу.

Ммм; Борелли надолго задумался.

— Вам это не идет, — объявил он, меняя тему. — Совсем не идет.

В ушах ее поблескивали золотые серьги; волосы забраны назад; кожа бледная; на челе разлита печаль.

— Что — не идет? О чем вы?

И поспешно вернулась к телескопу, где скорее слушала, чем говорила.

— Ну, смотреть в эту штуковину. Вам не идет. Не надо вам этого делать.

Но Луиза уже кое-что заметила. Телескоп развернулся почти вертикально.

— А не наша ли Шейла это в парке? Похоже, и впрямь она.

В других номерах ее тоже узнали — и навели резкость. Из каждого номера открывался один и тот же вид, но под разным углом. Пестрый шарф Шейлы и встревоженное выражение лица словно вибрировали, трепетали на ветру. Она почти бежала.

— Она сумочку не взяла, — отметила Луиза.

В номере 105 Саша развернулась навстречу Норту: тот не спеша вошел в открытую дверь. Постучав, разумеется.

— Ой, мы чего в Гарлеме видели — супружескую пару ограбили прямо у нас на глазах!

— Ох, боже, — посетовал Норт, — а я-то всего-навсего хотел показать вам белок: в парке их целое семейство.

— С удовольствием посмотрю! Покажите скорее!

— С каких это пор ты без ума от белочек? — тихо осведомилась Вайолет.

Саша взяла Норта под руку.

— Показывайте белок!

Зоолог с легкостью нашел нужное дерево и шагнул в сторону.

— Ну вот, пожалуйста.

Пока Вайолет наводила резкость, на передний план выехал конь-тяжеловоз Центрального парка, вороной и пузатый; заслонил собою дерево; задрал хвост, испражнился, нагадил, насрал. Вайолет фыркнула в нос: вполне в ее духе; умереть — не встать.

— Какая ты грубая! — Саша оттолкнула ее в сторону.

И заодно с прочими сосредоточила внимание на Шейле.

Внизу Шейла, в своих английских туфельках, сошла с тропы и теперь брела по траве. Дойдя до рощицы, она замялась было, словно передумав. Постояла целую минуту, озираясь по сторонам. А затем преодолела оставшееся расстояние до дерева — несколько шагов, никак не больше. Рядом никого не было. В своем номере, выслеживая белок со своего ракурса — под острым углом, — она углядела справа по периметру знакомую фигуру. Навела резкость: мужчина, спиной к ней, сосредоточенно вырезал что-то на стволе. «ПРИЕЗЖАЙТЕ…» Шейла узнала Фрэнка Хэммерсли — по плечам и шее.

А теперь вокруг — ни души, одно только дерево. Задача Хэммерсли завершена: послание, глубоко врезанное, сочащееся соком, дописано.

ПРИЕЗЖАЙТЕ ПОСМОТРЕТЬ АВСТРАЛИЮ

Послание будет манить и звать на протяжении многих лет. Остальные у себя в номерах прочли — и рассмеялись. Шейла, прикрыв глаза рукой, поглядела вверх, на гостиницу — словно услышала. Гэрри поспешно помахал рукой, но она, конечно же, не могла этого видеть. Шейла отошла, посидела немного на скамейке. Женщина без сумочки выглядит так заброшенно!

— Милая она, — объявила Саша. — Мне Шейла ужасно нравится. А вам?

— Я с ней едва ли словом перемолвился, — признался Норт. — Сдается мне, мы ее совсем не знаем.

— Чокнутая она малость, — отозвалась Вайолет. — Никак не могу ее раскусить. Да и лень, признаться.

Оставаясь на наблюдательных пунктах, австралийцы пронаблюдали несколько дорожных происшествий и «время коктейлей», пока не стемнело, а когда сошлись вместе на ужин, просто-таки бурлили сравнениями, анекдотами и противоречивыми мнениями (точками зрения). Для Дуга все это было старо как мир; он красноречиво погладил висящий на шее бинокль:

— Ха, между прочим, я этим вот уж целую вечность развлекаюсь. Поняли теперь, о чем я?

Миссис Каткарт мудро покивала в знак подтверждения. Дуг всегда изъяснялся весомо.

Сами не зная почему, все были особенно предупредительны к Шейле; настолько, что она вполне могла почувствовать неладное. Приподнятое настроение и дружеское участие — несомненные преимущества групповых туров. Теперь одна только Луиза оказалась не у дел. На протяжении всего разговора она скребла край тарелки. Сидя прямо напротив нее, Джеймс Борелли, отвернувшись (похоже, нарочно), прислушивался к Хофманну и Вайолет Хоппер: они смеялись и перемигивались. На нее он так ни разу и не взглянул. Луиза слушала. Вот теперь он пытается убедить народ, будто телескоп изобрел некий Джиованни Борелли из Пизы; на сей раз Джеральд, не Кэддок, подкреплял рассказ фактами. А виды были столь многочисленны и разнообразны, что группа засела у окон с самого утра, наблюдая ритуалы пробуждения большого города, и большинство предпочли провести в номере весь день.

Солнце проникло сквозь высокие окна и омыло им колени. Было тепло и отрадно; перед туристами открывался мир.

Около десяти интерес сместился к улице внизу. Там бурно спорили автоинспектор в погонах и наглый юнец в лейтенантской форме. Видно было, как на шее у первого набухают мышцы, а у второго на щеке пульсирует легкий тик: говорят, такого рода видовые сигналы — это химическая реакция. Все телескопы замерли: на сцене появился Хофманн, случайный зевака, гладко выбритый, слегка заинтересованный; все телескопы синхронно описали медленную дугу — Хофманн отправился (как он сообщил Луизе) в Музей современного искусства, на большую обзорную выставку абстрактной «полосатой» живописи, собранной со всех уголков мира; такого он ни за что не пропустит. Прямой как штык, одна рука — в заднем кармане. Черт, да он сошел бы за процветающего американца — юриста, например. Оставшись в номере одна, Луиза проводила его глазами, улыбаясь краем губ — но иначе, чем Вайолет Хоппер в нескольких окнах от нее, — голова его непроизвольно дергалась в сторону каждой хорошенькой женщины, а таких встречалось немало.

Вот так Луиза и стала очевидцем предурацкого происшествия. Хофманн вышел в солнечный свет на открытое место, в обрамлении железной ограды, украшенной остриями в виде наконечников стрел. О дальнейшем поведал «Пост»: американский флаг сорвался с алюминиевого шеста и, подхваченный мощными потоками воздуха, затрепетал, заскользил вниз — и в двадцати кварталах от прежнего места обрушился на одинокого австралийского пешехода (Кеннет Хофманн, дантист, проживает в Сиднее), накрыв его словно сачком. Этот флаг, прежде украшавший собою патриотично настроенную корпорацию — или, может, небоскреб, — был раз этак в пять больше обычного; сшитый из искусственного шелка, весил он тем не менее целую тонну. Хофманна сбило с ног. Телескопы тут же увеличили сиюминутное великолепие — переливающиеся звезды и полосы. Все произошло так неожиданно, что кое-кто не сдержал смеха — и лишь с запозданием осознал, что бедняга, чего доброго, задохнется или пострадает под этакой тяжестью. Первой вскрикнула Луиза. Борьба вторглась прямо в номера.

Вокруг пострадавшего уже собралась небольшая толпа, но никто и пальцем не пошевельнул.

— Да вытащите его! Почему никто не чешется?

— Чего только люди не выкинут, лишь бы оказаться в центре внимания, — буркнула себе под нос Вайолет.

Хофманну пришлось сражаться с чудищем в одиночку.

Монстр уступил; сперва из-под складок ткани появилась голова Хофманна — он растерянно моргал, — затем торс. Хофманн встал, кое-как отряхнулся.

— Да с ним все о'кей. Очки разбил, вот и все, — сообщила Вайолет. — А забавно он смотрится без очков.

Толпа подступила ближе.

— Это чё, кино снимают? — выкрикнул какой-то прохожий.

— Слышь, ты чего это вытворяешь-то?

— Вот-вот! Ну и что ты пытаешься доказать?

Хофманн достал из-за отворота носовой платок, чтобы перевязать очки. Посмотрел на флаг сверху вниз.

Желтый грузовик сбавил скорость, припарковался вторым рядом. Наружу выпрыгнули трое парней в заляпанных грязью сапогах.

— Ну ладно, ты, юморист! Да кто ты вообще такой? Убирай-ка флаг с дороги.

Изумленный Хофманн указал вверх, на небо. В телескоп было видно, как шевелятся его губы.

— С дороги убери, говорят.

— Да это ж киношку снимают, — пояснил кто-то.

К тому времени вокруг Кена Хофманна собралась целая толпа — неровным кругом. Рассмотреть его в телескоп становилось все труднее. Из полудюжины кэддоковских «эктахромных» кадров Хофманн обнаружился только на одном — и то лишь локоть да затылок.

— Его заставляют подобрать флаг, — сообщила Вайолет.

Для одного — задача непосильная; Хофманн загреб сколько смог — но ткань потекла из рук, словно обезумевшая жидкость, а все остальное заходило ходуном, захлопало на ветру. Какой-то нетерпеливый американец толкнул его в спину. Хофманн упал — в прямом смысле слова выпал из поля зрения. Подоспели полицейские машины: сирены, мигалки, люди в синем…

В путешествиях без неприятностей не обойтись: новый опыт, как говорится.

— Не будь вас здесь, ничего подобного не произошло бы, — заметил Борелли, констатируя очевидное — причем этак подчеркнуто.

— Представляете, меня еще спросили, откуда я! — рассмеялся Хофманн. — «Черт, еще один», дескать. Тут-то меня едва не линчевали.

— Мы все видели! Просто слов нет от возмущения!

Шейла обернулась к Луизе.

— А вы разве не испугались? Я бы на вашем месте ужасно перетрусила.

— Вот ему, должно быть, и впрямь было страшно, — отозвалась Луиза.

— В Нью-Йорке и не такое бывает.

— Перед глазами прям полосы пошли, — сухо признался Хофманн.

— И еще звезды, не так ли? — подхватил Кэддок, недослышав.

Вайолет открыла рот и закатила глаза. Насмешив тем самым Луизу.

— А вы где были в разгар нашей маленькой драмы? — полюбопытствовал Борелли у Норта.

— Моя подружка потащила меня аж в Бронкский зоопарк. Я сопротивлялся и отбивался, сколько сил достало.

— Ну спасибочки! — отвернулась Саша. — А еще уверяли, будто отлично провели время!

— Чистая правда, — заверил Норт, подождал, пока девушка сменит гнев на милость. И потрепал ее по колену.

— А мне казалось, вы отреклись от животного мира, — вмешался Джеральд, раскачиваясь на каблуках. — Мне казалось, вы говорили — ведь это были вы, правда? — что переключились на науку. Что, уже разочаровались? Не удивляюсь. Ну да неважно. Мы друг друга поняли. Очередная победа гуманитарных дисциплин. А как сам зоопарк, ничего себе?

Филип Норт глядел на Джеральда, беспомощно моргая. Он чувствовал: Саша глаз с него не спускает.

— О да. С Бронксом все в полном порядке.

— Да полно вам, — парировала Саша. — Кенгуру были просто ужас что такое: изъеденные молью бедолаги. Да вы сами так сказали.

— Меня запросто могли убить, — пожал плечами Хофманн. — Просто животные какие-то, одно слово.

— Ага, надейтесь, как же, — отрезала Вайолет.

Луиза вновь рассмеялась — непривычно резким смехом.

Этот эпизод изрядно оживил их день. Он выделялся — яркий, угловатый — на фоне повседневности; таким он и останется на годы и годы. Мимолетная паника на будущее. А поскольку в некотором смысле в нем участвовали все, согруппники словно сплотились вокруг него, разукрасили его новыми подробностями, присвоили себе. Инцидент как бы суммирован ощущение чужестранности и в то же время их удаленность от местных событий. Вот он каков, заграничный опыт!

Если на то пошло, теперь, когда австралийцы попривыкли к своей гостинице, как глаза привыкают к темноте, она стала для туристов настоящим «центром тяжести». Перед их взором мелькали движения масс, вестники и силы. В декорированных банкетных залах проводились торговые конференции поставщиков гусеничных тракторов, Федерации производителей пластмассовых ведерок, а также собрания Американской ассоциации частных детективов. Высоко на крыше, во вращающемся ресторане, ежегодный сбор устроил Британский гусеничный клуб: и плевать он хотел с высоты на упадок гостиничного сервиса! На двадцать третьем этаже индийский дипломат давал мастер-классы по игре на ситаре. Землисто-бледные сморщенные призраки в темных углах холла и баров на самом-то деле сбежали со Всемирного симпозиума спелеологов. Во внеурочные часы отовсюду доносились вопли и пение. А между тем (как выяснилось благодаря случайности — Борелли обошел гостиницу кругом) разбиралось на части целое гостиничное крыло — и сдавалось на условиях почасовой оплаты объединению альпинистских клубов. Вот, значит, откуда это неумолчное позвякивание, точно кубики льда в бокале мартини: десятки стальных крюков вбивались в перпендикулярную стену; десятки скалолазов повисали и раскачивались на ветру. Да, это был центр — гудящий улей, иначе и не скажешь. Ночами высокая коробка лучилась и переливалась огнями. В лифте женщин приветствовали участники конвенций с пластиковыми именными табличками на лацканах и разнообразные запыхавшиеся типы; приветствовали весьма учтиво, надо отдать им должное. Какой-то комми средних лет с усталым взглядом даже снял шляпу перед Сашей с Вайолет; девицы дерзко фыркнули: «Отвали!»


Рекомендуются:

1. Собачья выставка.

2. Музей полиции. Восточная 20-я улица (бейсбольные биты с закрепленными подковами и т. д. Наглядная иллюстрация криминального потенциала проблемной молодежи).

3. Институт брака.

4. «Униформа: психология неформальности»; выставка в музее Метрополитен.

5. Коллекция редких атласов сердечно-сосудистой системы; библиотека Моргана.

6. Прогулка по Бруклинскому мосту!

7. Выставка межконтинентальных баллистических ракет; фойе IBM-центра, Пятая авеню.


Институт брака. Сохраненный в первозданном виде фрагмент буколического леса в графстве Вестчестер, близ деревеньки с белыми заборами и аккуратными пешеходными переходами (Плезантвилль). С серебристых ветвей облетали листья и рассыпались, словно конфетти, по всей округе: ярко-алые и желто-коричневые; были здесь и нехоженые тропы, и тернистые куши, и неожиданные топкие болотца, и крохотные ручейки, словно струящиеся слезы. Пронизанные светом стволы застыли в неподвижности, точно ноги терпеливых мужчин. Здешние угодья — в самый раз для брака: идиллические, завораживающе плодородные. Над головой с криками пролетела пара гусей. Чудо, да и только!

Институт представлял собою крепость. Издалека она напоминала свадебный торт — благодаря изобилию лепнины, лилейно-белым занавескам и колоннадам (возможно, архитектурный дизайн был выбран неслучайно). Но хотя в основе своей твердыня оставалась незыблемой, на поверхности наблюдались следы разрушения, причем не только по причине климата, как чешуйки ржавчины; сказывались тут и время, и птичий помет. Вокруг здания высился забор из колючей проволоки. Подойдя ближе, австралийцы заметили веревку для сушки белья; через забор переговаривались две женщины. У толстухи волосы были перехвачены шарфом; подруга ее щеголяла в фартуке. Тропа пролегала совсем рядом; опять-таки, возможно, что и преднамеренно. Ибо когда посетители приблизились на расстояние нескольких ярдов, те, что шли впереди, внезапно указали пальцем: женщины оказались на удивление правдоподобными манекенами, безупречно расположенными и раскрашенными, — сочетанием дерева и пластмассы. Саша протянула руку и потрепала кукольные ресницы одной из кумушек; Кэддок инстинктивно схватился за фотоаппарат.

Все еще обсуждая искусно сделанные манекены, австралийцы дошли до входа в институт. Рядом с калиткой обнаружился небольшой загон; внутри в смертельной схватке сошлись два северных оленя — рога металлически лязгали с хронометрической регулярностью; слышалось шумное фырканье, напрягались мускулистые ляжки, от разгоряченных тел валил пар; кусочки рогов то и дело отлетали в воздух. Туристы завороженно наблюдали.

— За самку дерутся, — откашлялся Норт. — Пойдемте.

Но от его слов интерес группы лишь распалился. Все прильнули к забору.

— Хочу посмотреть, кто победит! — воскликнула Саша. И обернулась к Норту.

— Они так весь день напролет могут биться. Процесс такой. Один неминуемо должен проиграть. Чего доброго, даже погибнуть.

— Выживает сильнейший, — пояснил Гэрри.

— «Происхождение видов», — туманно добавил Кэддок.

— Идиоты треклятые эти мужики! — буркнула Вайолет. — Одни проблемы от них. Вы только гляньте на придурков!

Норт со смехом толкнул калитку.

— Мы выйдем, драка будет еще в самом разгаре, помяните мое слово.

Следуя за Нортом, согруппники оглянулись на сцепившихся, всхрапывающих самцов.

— Эх, вот кабы из-за меня кто-нибудь подрался! — прошептала Саша. — Шейла, а вы что скажете? Например, на мечах!

— Ну, наверное. — Она робко оглянулась на Сашу. — Только чтобы никто не пострадал.

— Опыт подсказывает, что без пострадавших не обходится, — вклинилась в разговор Вайолет. — Впрочем, это мое личное мнение.

Кэддоки были уже у двери, раскланивались и расшаркивались с директором института, американкой — рыжей девицей сорока с чем-то лет, разодетой в бахромчатую мини-юбочку, белую ковбойскую шляпу-стетсон, и при лассо. В низком декольте колыхалась веснушчатая желеобразная грудь; коленки отливали синевой.

— О, хэл-лоу, — просияла она. — Добро пожа-а-ловать в институт.

Мужчинам пришлось протискиваться мимо нее.

— Хэлло, — кивнул Дуг. Жена решительно потащила его дальше.

— А это еще зачем? — Гэрри указал на лассо.

— Проходите, не задерживайтесь, пожалуйста.

Группу оставили дожидаться в холле, украшенном композициями из сухих цветов, что встретили полное одобрение в глазах миссис Каткарт. Из соседнего зала доносилось уютное гудение домашнего пылесоса. На стене висела вышивка по канве на новоанглийский лад, оправленная в рамочку: «ДОМ, МИЛЫЙ ДОМ».

— Ага, тут у нас и мальчики, и девочки, я вижу. Незамужние-неженатики есть?

Шейла непроизвольно подняла руку.

— Ну и на черта ей занадобилось эту канитель разводить? — прошептала Вайолет.

Луиза подняла руку. Луиза, обычно такая послушная и кроткая.

— О, вот я как раз без мужа.

— Мне страшно жаль, — посочувствовала экскурсовод. — Мне так жаль это слышать.

— Да нет, он всего лишь ушел полюбоваться абстрактной живописью. Этот вид современного искусства его всегда занимал. Я-то не возражаю, — улыбнулась Луиза.

— А где старина Борелли? — не подумав, брякнул Гэрри. Все уже привыкли видеть их вдвоем, поглощенных беседой.

— Он не верит в институты. Говорит, ему это неинтересно. Я звала его с нами, но он подался куда-то еще.

Гул пылесоса сменила приглушенная запись органной музыки. Словно в церкви аудиторию «разогревали».

Все выжидательно глядели на рыжую американку. Та подбоченилась: ни дать ни взять хищная птица.

— Ладно, о'кей, не буду болтать попусту. Оно все равно что ворчать да пилить: кошмар, да и только. Так, чего доброго, и хорошего мужчину отпугнешь. — Фразы перемежались легкими, обрывистыми смешками. — Я составлю вам компанию, идет? Думаю, так для всех лучше будет. Правда, денек выдался роскошный?

Как всегда, Джеральд Уайтхед держался с краю и похрустывал покрасневшими костяшками пальцев — костяшками явно холостяцкими. И в Институт брака, и в Америку как таковую Джеральд потащился заодно с прочими; умыв руки, так сказать. Америка была не его идеей, а Институт брака символизировал худшие ее крайности. Сам он предпочел бы находиться где-нибудь еще. Например, в Вене; или, скажем, в мощеной Флоренции; в Европе, где часы показывают римское время. Европа приглашала к размышлению; он позволял себе неспешно дрейфовать по течению, особняком от всех.

Джеральд поднял было руку сдвинуть очки на нос, как вдруг — фью-ю-ють! — с шорохом взлетела и упала петля, задергалась, закрутилась на запястье, точно метательное кольцо; и не успел тот толком понять, что происходит, не успел и пальцем пошевелить, как его потащило точно в объятия рыжеволосой девицы-экскурсовода.

— Поймала! — воскликнула она.

Все захохотали, засвистели, присоединяясь к общему хору; даже Шейла, к вящему своему удивлению. Джеральд покраснел; девица развязала лассо.

— Ну вот, все уже хорошо…

Джеральд потер запястье.

— Я вас не обожгла, нет? — спросила она; вся — воплощенная заботливость.

Остальные утирали слезы: ха-ха-ха, хи-хи-хи.

— Пустяки, — пробормотал Джеральд.

— Так вот, значит, оно зачем? — переспросила Саша. — Никогда не подумала бы. Ну разве она не умница? — И, обернувшись к Норту, одарила его насмешливой улыбкой.

— Есть и другие способы, — напомнила подруге Вайолет, — кому и знать, как не тебе.

— Послушайте, где вы, ради всего святого, научились управляться с этой штукой? — полюбопытствовал Дуг.

— Это ж смертоносное оружие! — завопил Гэрри Атлас.

Не обращая на них внимания или делая вид, что не обращает, экскурсовод завладела рукой Джеральда.

— Итак, вы со мной. Все сюда.

И снова туристы заухмылялись, стали показывать пальцем. У Джеральда даже загривок и уши покраснели. Прямо игра какая-то.

Экспонаты были скомпонованы, как в любом другом институте: небольшие зальчики, привычные этажерки и стеклянные витрины (горизонтальные и вертикальные), подсветка, фотографии.

Для начала, ничего необычного в браке нет. Брачные обряды и последующая обывательская рутина наблюдаемы даже в колониях муравьев. Рыжая девица по большей части молчала; вот разве что влажно нашептывала что-то Джеральду. Мысль доводилась до сознания посредством фотографий и научных формулировок со стрелочками.

Так тема рассматривалась в перспективе.

В витринах на разумном расстоянии друг от друга выставлялась всякая всячина, задействованная в ритуале ухаживания, — сухие букетики, медальоны, образчики витиеватых комплиментов, театральные программки и тому подобное. Обещания, обещания! Как это все знакомо — и вместе с тем миссис Каткарт, и Шейла, и Луиза — да что там, даже Вайолет Хоппер! — выказывали самый живой интерес. Здесь рыжей девице пришлось вмешаться: Гэрри принялся рассказывать про «офигенно потрясный мальчишник» в Бендиго: все ужрались в драбадан, «и тут мы хвать жениха и…» — ну конечно, высмеять институт легче легкого…

— О'кей, о'кей, — он поднял руки, — хватит меня пилить.

Коридор, пролегавший между предметами мебели, неизбежным атрибутом европейского ухаживания — диваном в цветочных узорах, ореховыми тет-а-тетками в форме буквы «S», неприветливыми задними сиденьями подержанных автомобилей, — был так узок, что сам собою ненавязчиво вынудил посетителей идти парами. Большинство даже не осознали, как это произошло.

Из подвешенной на ремне почтовой сумки высыпался ворох писем — многие надушены, одно — на французском. Наглядная иллюстрация потребности облечь непростые чувства в слова! Несколько цидулок были развернуты и разглажены утюгом — для удобства прочтения. Целые пачки перевязаны розовыми ленточками. Изымите стопки деловой переписки — и подавляющее количество почты составят любовные письма.

— Уверена: выражение «тонны любви» зародилось именно здесь, — промолвила рыжая девица, многозначительно уставившись на Гэрри, на случай если тот опять вздумает дурачиться. — И думается мне, это просто чудесно, вы не согласны?

Гвен и Луиза склонились над письмами.

— Известно ли вам, — встрял Кэддок, — что Франция — единственная страна, в которой нет авиапочты?

— А вы когда-нибудь писали кому-нибудь стихи? — поинтересовалась Саша у Филипа Норта.

— Стихи? Господи милосердный, да еще сколько! Я даже счет потерял.

— Скажите правду, — мягко настаивала Саша. — Мне хочется знать.

— Неловко оно как-то, — вздохнула миссис Каткарт.

— А кандалы у вас тут есть? — смущенно рассмеялся Дуг.

Брак — это стихийная сила. Подспудная, светлая и темная, розово-белая и серая, неодолимая в своем росте и хватке. Связующая и обязывающая: во всяком случае, так предполагалось. В этом состояла социальная функция брака. Отчасти силы этой убыло; и однако ж двое вполне способны создать резонанс; институт замкнут в кольцо по своей форме и в своей беспомощности. Одна калифорнийская чета писала друг другу письма в стихах каждый день на протяжении тридцати трех лет — живя под одной крышей. Регулярная диета из лжи человеку необходима.

— Все вы слышали выражение «ткань общества» — оно у всех на слуху, верно? Так вот вам эта самая пресловутая ткань. Можете пощупать.

И, на время выпустив руку Джеральда, рыжая девица поймала подол свадебного платья и потерла ткань между пальцами — почти спермообразную в своей тягучей вязкости. На блондинистых манекенах выставлялось с дюжину нарядов, демонстрируя постепенную, почти незаметную глазу смену мод.

Напротив выстроилось равное число каменнолицых женихов. Почетный караул; с виду куда как убедительный. Женщины столпились вокруг, охая и ахая, и серьезно-торжественно сравнивали увиденное со своим собственным «великим днем». Рыжая девица тоже поделилась свадебными воспоминаниями. Все тут же прониклись к экскурсоводу симпатией. В конце концов, она — одна из нас!

— Боюсь, это была ошибка, — посетовал Норт Джеральду. Джеральд держался особняком и глядел в потолок, почесывая шею.

Шагнув вперед, Гэрри протянул руку, пощупал нейлоновый шлейф — и тут же ее отдернул.

— Ой! Больно ж!

Все рассмеялись.

— Так ему и надо, — подвела итог Саша. И обернулась к рыжей девице: — Что вы такое начали рассказывать?

— Да я серьезно! — заорал Гэрри, тыкая пальцем в шлейф.

— Статическое электричество, — привычно разъяснил Кэддок. До сих пор он не сделал ни одной фотографии.

Даже этикетки здесь были напечатаны курсивом, в стиле свадебных приглашений.

Черный и белый, цвета брака, символизируют совместно проведенные двадцать четыре часа в сутки, поделенные на день и ночь. Одетый в черное, муж предрасположен (генетически) к ранней смерти. Со времен Адама белый цвет символизирует размножение, будущее время, полет фантазии, надежду, чистую доску. Но — на белом так заметны пятна! В уникальной инверсии раз и навсегда определенных цветов белая сперма вплывает в ночную черноту лона. А между двумя полюсами лежат серые тона повседневности: постепенно приобретаемое знание, терпимость, оттенки значений. Вот почему цвета брака — черный и белый.

— Как вам оно? — кивнул Дуг. Всякий раз, как его супруга демонстрировала личностный интерес, Дуг просто сиял.

— Да мы тут на целый день застрянем, — вздохнул Норт. По крайней мере, он выказывал терпение.

Дуг просиял и оглянулся.

— Сами понимаете, им это только на пользу. — И покачался на каблуках. — Да-да.

— Если брак настолько «стихиен» и «подспуден», откуда же наше ощущение разобщенности? — демонстративно осведомился Джеральд.

— О, у меня, разумеется, до недавнего времени жена была, — туманно пробормотал Норт.

Теперь посетители стояли лицом к лицу с невестами. Со своими букетиками и при сумочках, смотрелись девушки великолепно — а безмятежно-возвышенное выражение лиц наводило на мысль о причастности к неким сокровенным тайнам. Невесты пребывали в полном согласии.

— Пойдемте. Не стойте здесь на одной ноге, точно цапля, — позвала Саша Норта. Не потрудившись понизить голос. — Да выкажите же хоть каплю интереса.

Она, похоже, еще много чего могла наговорить.

Вайолет и Шейла беседовали промеж себя. Отвечая на вопрос Вайолет, Шейла оглянулась через плечо.

— Никогда об этом не задумывалась… Наверное, да. Если на меня нашелся бы желающий, — добавила она без тени шутки. — Я себя знаю. Со мной ужиться непросто.

Браки по расчету, междинастические браки, браки по сговору (узаконенная проституция?). Смешанные браки и браки вынужденные, «под дулом пистолета», браки между двумя девственниками; иные страшились брака, иные не могли ждать (или дождаться?). Браки между двоюродными и троюродными родственниками. Брак между убийцей и вдовой его жертвы. Фотографии, иллюстрирующие браки между детьми, между великанами и карликами, да-да, конечно, и сиамские близнецы, и нудисты, и старики за восемьдесят, и коммунистические браки. Браки, заключенные в плавании.

Рыжая девица сняла с серебряного подноса защищающий от мух колпак. Внутри обнаружилось что-то вроде куска угля. Все с любопытством вытянули шеи.

— Это один из наших ценнейших экспонатов, — услужливо пояснила экскурсовод.

Все по-прежнему пребывали в замешательстве.

— Джеральд, будь так добр, зачитай надпись вслух.

Джеральд нагнулся поближе; серебряная табличка затуманилась под его дыханием.

Он прочел:

«Королевский свадебный пирог,

Букингемский дворец, февр. 10, 1840».

Джеральд выпрямился.

— Это же королева Виктория, — растолковал мистер Всезнайка — и решил-таки сделать снимок.

Ур-ра!

Между прочим, миссис Каткарт тоже хранила кусок свадебного пирога в запертом буфете. И любовалась им время от времени. В наши дни молодые этому обычаю уже не следуют.

Рыжая девица с интересом прислушивалась. Даже глаз один прикрыла.

Средний возраст вступления в брак — 23,6 года. Двадцать два процента всех ваших браков заключаются в лоне католической церкви. Процент разводов в Австралии растет с путающей быстротой. Уже приблизился к показателям США. И опережает Англию. За последнее десятилетие произошел стремительный поворот от золотых колец к серебряным. В доме верховодит мужчина.

Кэддок шевелил губами: похоже, заучивал наизусть.

— Очень познавательно, — отметил он.

Ритуальное угощение на свадебной церемонии — еще одна универсалия. Да-да, наши антропологи выяснили, что подобная практика существует в самых примитивных сообществах. Снедь всегда бывает приготовлена; обычно это какое-то лакомство: вкусный кусок цементирует общество. Аудитория (аудиторы?) внимательно, с несокрушимой серьезностью наблюдает за обрядом. В конце концов, ведь принято же вознаграждать за хорошо выполненную работу; ведь надо же подкрепиться перед долгим путешествием? Символ признается влюбленной четой и подтверждается старейшинами. То же самое отверстие (жующий рот крупным кадром) — вскоре вберет в себя первый порыв страсти.

В отличие от других институтов здесь внутренние поверхности были окрашены в уютно-пастельные оттенки: розовые, как в спальне, светло-голубые — как вены, сиреневые и тому подобные. По-домашнему отрадные залы таили в себе немало всего интересного. Все равно что по жизни идти.

В аккуратной витрине, пришпиленные булавками, точно бабочки, расположились замызганные и истрепанные брачные свидетельства, сложенные в форме крылышек: намек на всемирную армию печатников, состоящих на службе у института. Но разумеется, ничто не мешало бессовестным мошенникам, как правило — мужчинам, обманывать тщательно отлаженную систему. Ибо та же самая витринка служила как бы прозрачной стрелочкой к примыкающей галерее, посвященной жуликам-многоженцам, — здесь размещались фотографии в профиль и анфас и целые досье, от пола до потолка. Галерея тонула в полумраке и одобрения не вызывала; рыжая девица-гид принялась нетерпеливо постукивать каблучками. Джеральд по-прежнему держался рядом с нею; по крайней мере, он-то не двоеженец. Но такого рода снимки по-своему завораживали. Что за люди становятся двоеженцами? Гэрри поднес ближе зажигалку, точно предприимчивые пастухи, что демонстрируют в пещерах наскальные рисунки с помощью горящих факелов.

Гляньте-ка, большинство — мужчины лет сорока, ну, или немного за пятьдесят, из карманов шариковые ручки торчат; все смотрят прямо, не прячутся. Один курит трубку. И глазки у него маленькие, как у всех остальных. Уже достаточно, чтобы развеять подозрения. Черты лица правильные, крупные, дескать, скрывать нам нечего. На общем фоне выделялся один, с улыбкой до ушей (снимок у самой двери). Лысый как коленка, при галстуке-бабочке в виде пропеллера — исключение среди прочих; по всей видимости, слабоумный. Если не считать гладких лбов, примечательных в людях их возраста, единственное, что выдавало преступников, — это, собственно, отсутствие каких бы то ни было «признаков» — как если бы по лицам их прошлась незримая рука; хотя почему-то у многих подбородки бритвой исцарапаны.

Как самая старшая среди замужних дам, миссис Каткарт облеклась в мантию вождя или выразительницы общих взглядов — и первая нарушила завороженное молчание: сперва шумно втянула сквозь стиснутые зубы слюну и воздух, затем пробормотала: «Негодники! Бездельники!» Остальные по-прежнему внимательно разглядывали фотографии; и миссис Каткарт не выдержала:

— Грязные свиньи! Я бы их всех расстреляла, всех до единого. Сколько ж они горя причиняют!

— Вот им и скажите, — зааплодировал Гэрри. Пока что ему куда как нравилось козырять своим холостяцким статусом. — А по мне, черт подери, их медалью наградить стоит — крестом Виктории! Две или три женщины на одного парня: да от одной и то неприятностей не оберешься! — Он обернулся к Филипу Норту. — И как им оно только удается?

— По собственному опыту судите? — поддразнила Саша, подразумевая, пожалуй, и Норта.

— Опять треклятая феминистка! Проходу от них нет! — парировал Гэрри.

Рыжеволосая гид подошла к нему.

— Почему бы вам не заткнуться? — рявкнула она ему на ухо. — Не смешно. — И обернулась к миссис Каткарт. — Я с вами целиком и полностью согласна.

Некоторые добродушно поулыбались, разряжая обстановку. Туристы разошлись вдоль стен. Едва ли кто-то расслышал, как Вайолет Хоппер прошептала:

— Знавала я одного двоеженца…

Заинтересовалась только Шейла. Она искоса глянула на пол.

— Должно быть, это был… — Но тут же изменила фразу на характерно тупиковый вопрос: — Как его звали?

Какая, в сущности, разница?

— Сдается мне, мужчины по природе своей слабовольны, — заметила Луиза.

А поскольку она почти всегда помалкивала и держалась особняком, все тут же обернулись — все тут же о ней вспомнили.

— А что еще скажешь о человеке, который никак не может решить, что ему надо, или врет внаглую? Интересно, а как они сами себя воспринимают?

Едва ли не все взгляды вновь обратились к Луизе: оно того стоило. Гэрри пошарил в карманах в поисках зажигалки.

— Идемте дальше, — позвала экскурсовод, щелкнув лассо. И подхватила Джеральда под руку, подавая пример остальным. Сзади они смотрелись идеальной парой.

За следующей дверью ждала отрадная перемена: вделанная в длинную стену ярко освещенная копия магазинной витрины. Нечто вроде Тиффани; только здесь на бархатных подставках и на вращающихся стендах поблескивали всевозможные обручальные кольца — без разбору, вперемешку. Приносящие несчастье опалы соседствовали с бриллиантами в сорок карат; и тут же — зеркальные кольца из Пенджаба и ультрамариновая ляпис-лазурь из Афганистана. Медленно вращающееся колесо — чертово колесо в миниатюре — зачерпывало кольца из общей груды и поднимало их наверх; достигнув высшей точки, кольца вновь дождем ссыпались вниз: вот вам и вечный двигатель.

Благодаря хитро установленному стеклу, одновременно разглядывать товар могло больше дюжины посетителей. Впрочем, прилипли к витрине носами и пальцами опять-таки женщины. Надевая на палец кольцо, жених символически воспроизводит священный половой акт. Кэддок, зажатый со всех сторон, мог лишь оглянуться назад поверх причесок.

— Ишь развлекаются, — благостно улыбнулся Дуг, отступая на шаг; он тоже радовался от души и, скрестив руки на груди, подмигнул Норту.

— Да женщины ни о чем другом и не думают, — буркнул Гэрри, демонстративно отходя в сторону. — Не понимаю, что за смысл в таком музее. А ведь небось целое состояние стоит. И зачем все это? Эй, а который, собственно, час?

Филип Норт располагал к себе людей уже одним своим присутствием. Многим нравилось держаться к нему поближе — мало ли, что-нибудь новенькое обсудить или переосмыслить. Норт умел слушать — и оттого всегда казался интересным.

Вайолет Хоппер отошла от витрины. Лицо ее отчасти смягчилось, хотя и не сияло внутренним светом в отличие от прочих.

Норт вежливо кивнул. Прежде они почти не разговаривали.

— Вас трудно удивить, — заметил он, кивая в сторону витрины. Такого рода замечания с Вайолет Хоппер вполне «прокатывали».

— Да, для меня это пройденный этап. В свое время пару раз оно было очень мило; но и тогда — не всегда. Неважно это все, на самом-то деле. А вы ведь были женаты, верно? — Вайолет отвернулась к витрине, к блестящим россыпям. — Саша — моя близкая подруга, — обернулась она к Норту. — Саша мне очень дорога.

Норт обдумал дело со всех сторон — и скользнул взглядом по стеклу.

— Я знаю.

— Разумеется, вы же не слепой, — резко бросила Вайолет.

Мимо, чуть не задев их, прошел Кэддок — на буксире у жены. Вновь обернувшись к Норту, Вайолет захлопала ресницами.

— Я опять влезла не в свое дело, да?

Саша стояла рядом: неслышно возникла словно из ниоткуда.

— Ничуть не бывало, — отозвался Норт.

Брак — это большой бизнес, еще больше, чем туризм. Экономические, политические, климатические спады затрагивают его разве что поверхностно. И речь идет не только о расходах на золото и бриллианты; вы только задумайтесь о свадебных кортежах и шоферах в парадной форме, о лентах и и о затраченном топливе; вспомните о ценах на новые костюмы и свадебные прически, о тоннах рассыпаемого риса и конфетти; а банкеты, а кружки с пивом, а «шампунька»; а стенографы, а фотографы (светочувствительная эмульсия, стоимость серебра); а ремонт обуви для официанток и священников; и, самое главное, — лавины подарков, обычно ширпотреб длительного пользования, зачастую электроприборы; столовые приборы и постельные принадлежности обходятся недешево; кабы не «медовые месяцы», мотели и кожгалантерейная промышленность, уж верно, пришли бы в упадок. Как видим, этими флюидами все секторы экономики пропитаны. Институт брака — топливо капиталистической системы.

Вопросы есть?..

Свахи, брачные агентства, консультанты по вопросам семьи и брака, частные детективы и судебные издержки.

По примеру девицы-экскурсовода Саша шла впереди в паре с Нортом, на глазах у всех держа его под руку, и, наклоняясь, прижималась к нему всей грудью — что еще больше подогревало интерес Саши к экспонатам. Позволяя девушке эти маленькие вольности, Филип Норт, возможно, всего лишь проявлял учтивость; учтивость, делающую ему честь; не исключено, что так. Но миссис Каткарт, по всей видимости, все еще вне себя от самой идеи двоеженства и памятуя о своем старшинстве, неодобрительно цокала языком (в ее времена это зачастую срабатывало) и качала головой, обращаясь ко всем вокруг и ни к кому в отдельности:

— А ведь только-только овдовел! Просто в голове не укладывается!

Андрогинные зоны… брака.

Все обступили рыжую девицу. Они с Джеральдом на пару раздавали распечатки: глоссарий терминов и ласковых прозвищ. Своего рода любовный словарь. Листочек можно было сложить и убрать в карман (или под подушку: как ни странно, у иных партнеров случаются трудности с самовыражением). Существительные и прилагательные, хотя и напечатанные в витиеватом стиле, читались легко. Двусмысленные словечки, невинная ложь, нашептываемые на ушко непристойности для счастливого брака необходимы, не так ли? Неологизмы, включая прозвища, прилипчивые нежности — со всей очевидностью некорректные — и вместе с тем так уместно смотрятся, будучи сведены в алфавитный список! Требуется всеобъемлющий новый язык — исключительно для нужд любви. Сколь можно более интимный.

Поднеся листочек к самым глазам, Саша опробовала несколько терминов на Норте. Однако тому было не до шуток.

— Словарь Кинзи: лексика двадцатого века, — небрежно отмахнулся он. — Господи милосердный, а уж эти-то могли бы и повычеркивать.

— Не будь ханжой, — пожурила Норта Саша и, повисая на его руке, зачитала вслух еще несколько слов. — Да послушай…

В полутемном уголке Шейла затрепетала всем телом: Вайолет по-прежнему держала ее руку в своей — теплую, словно воробышек. Вот она коснулась Шейлиной щеки — так сочувственно, так понимающе. Все произошло нежданно-негаданно: захлестнуло, точно волной. Шейла едва не вскрикнула, едва не расплакалась. Во взгляде Вайолет читалась накопленная за годы мудрость. Она даже не улыбнулась.

Медные кровати, водяные кровати, модели с электроподогревом (сделано в Германии) и пресловутая кровать с пологом на четырех столбиках; и ложе из роз. Были здесь спальники-спарки и раскладушки; и небольшая, но завораживающая коллекция перепачканных матрасов. Простыни в кровавых пятнах с Сицилии, выбранные наугад на следующее утро и сохраненные под стеклом; даже Атлас поморщился; фактографическая история в глазах прочих.

Сашу внезапно одолело любопытство. Желание сопричастия, так сказать.

— А где вы познакомились? — спросила она.

Исполненный сокровенного смысла вопрос взмыл в воздух — и подобно лассо заарканил миссис Каткарт. Впервые согруппники услышали ее смех. Заливистый, неожиданно звонкий — совсем девчачий.

— О, на свадьбе у подруги. Он приехал с приятелями на вонючем мотоцикле. Я еще сказала себе: вот ведь дурацкий коротышка. По мне, так глаза бы мои на него не глядели.

— Как ты была права! — подтолкнул ее локтем Дуг. И подмигнул Саше с Луизой, от души наслаждаясь ситуацией. Все слушали — заинтересованно, одобрительно.

— Он стал мне хорошим мужем. — К миссис Каткарт вновь вернулась ее уверенная решительность. — У нас семья, — просто докончила она. Форма ее губ и челюсти наводила на мысль о финансовых трудностях на раннем этапе.

Саша с Луизой склонили головы, оценивая эхо услышанного. Дуг лишь переводил взгляд с одного согруппника на другого и ухмылялся краем губ.

— Ну вот… все так…

Надо было догонять Джеральда с рыжеволосой девицей. Эти двое миновали уже не один поворот, а несколько. Извилистый коридор, разбитый на неравные промежутки дверьми и альковами, напоминал захолустный отель; пурпурный ковер ложился под ноги. Оглядываясь через плечо на пустой проход, Джеральд откашлялся. С непринужденной легкостью — очевидно, не в первый раз! — американка засунула руку Джеральда себе под вырез, прижала к припудренной груди.

— Вот так. Теперь не замерзнете.

И однако ж в этой части здания было отчетливо жарко — по всей видимости, неспроста. И не одному только Джеральду; остальные тоже жаловались на духоту.

Соски у нее были крупные, шершавые; остальные подоспели только минут через пять.

— Ага, вот вы где! — заорал Гэрри. — Тут они, тут.

— Мы созываем ежегодные конгрессы, — резюмировала рыжая девица, проворно хватаясь за ручку двери. — На них тщательно обсуждаются все аспекты брака до единого.

Экскурсовод толкнула дверь; все вошли.

Тесная комнатушка в мотеле. Зеленый телевизор, шторы задернуты, два чемодана лежат плашмя у зеркала, крышки откинуты. Лампа в углу освещает ведерко с шампанским и…

ЭЙ!

На кровати вдруг бурно завозились.

— Ох, извините. Прошу прощения.

Новобрачные обернулись, замерли в оцепенении.

Бледные ноги, стиснувшие его талию, застыли неподвижно.

Кэддок прянул назад, отдавив Джеральду ногу. Все высыпались в коридор, точно колода карт.

— Да что там такое? — воззвал Гэрри. Он-то ничего не видел.

— Это моя ошибка, — пробормотала рыжеволосая девица, аккуратно затворяя дверь. — Спросите у своих спутников, — улыбнулась она.

И поди знай, это и в самом деле оплошность — или спланированный инцидент.

Губы девицы расплывались в довольной ухмылке: она уже сложила два и два и получила четыре. Гэрри шумно требовал, чтобы его наконец просветили. Ничего святого в мире не осталось!

— Да не заморачивайтесь вы, — отозвалась Луиза. Она невесело размышляла о потревоженной женщине. В темноте ей удалось разглядеть усики новобрачного.

Гэрри не отступался. Вот расскажите ему все — вынь да положь!

— Там был чей-то гостиничный номер, — вздохнула Луиза. — Мы ворвались как к себе домой — а люди там любовью занимаются, — пробормотала она, нахмурившись.

Гэрри хлопнул себя по лбу.

— Вот не повезло парню! — И он принялся медленно проговоривать ее формулировку, точно пробуя на вкус: — Они… любовью… занимались…

— Боже мой, — стремительно развернулась к нему Саша, — ну ты хамло! И когда ты только повзрослеешь?

Ученые утверждают, будто мы по сути своей — не более чем механизмы для передачи собственных генов. Ни больше ни меньше. Так говорят. Институт брака подразумевает, что все куда сложнее.

В следующем зале поснимали чехлы (с помощью Джеральда). Постепенно взгляду предстала классическая нуклеарная семья в час досуга: все стояли на коленях перед камином и играли в «Монополию». Гладколицая мать и отец с отпрысками (мальчик и девочка) сделали бы честь коллекции мадам Тюссо. Воскресный вечер, надо думать. Отец — в самом настоящем свитере, с трубкой в руках. Композиция выглядела так реалистично, что посетители, как оно туристам и полагается, задержались ненадолго, высматривая погрешности.

— Гостиная на пещеру смахивает, — указал Филип Норт. — С костром в центре. Надо лишь убрать весь декор; уж больно он нарочитый какой-то.

Свет камина удерживал семью в кругу приблизительно четырех ярдов в диаметре. Центральное отопление — якобы признак цивилизации — в значительной степени повлияло на распад браков и традиционных семейных ценностей. Благодаря ему члены семьи разбредаются по отдельным комнатам и сидят там в одиночестве. Отсюда — недостача общности, общения, семейного тепла: серьезный повод для беспокойства. Задумайтесь об этом, прежде чем инсталлировать Ц. О.

— Ну, это не наша проблема, — рассмеялся Дуг. — На нашей родине жарко, как на сковородке. Нам вентиляторы нужны.

Жарко, как в преисподней.

— А у нас в гостиной камин! — воскликнула его супруга. И, оглядев прочих женщин, принялась со вкусом рассказывать.

— Парсы, — ни к селу ни к городу вставил Кэддок — и задумался. Собственно, фразу он так и не закончил.

Под колпаком из оргстекла на шаткой подставке горизонтально возлежала жвачно-розовая зубная щетка, точно авангардистская скульптура. Институт справедливо рассматривал ее как ценный трофей — трофей с определенным сексуальным подтекстом: щетка символизировала собою акт соучастия, столь важный для любого европейского брака. Этой щеткой супружеская пара совместно пользовалась на протяжении семнадцати лет (передана в дар четой Надсенов, проживающих по адресу: Торонто, Алгонкин, Дакота-авеню, 31). Щетка свидетельствовала о близости, интимности, падении всех барьеров. Что тут еще можно добавить?

В следующем зале чехлы посрывали без всяких церемоний.

Несколько инвалидных колясок (на первый взгляд, первые безлошадные кареты) немо свидетельствовали: в идеале здоровый супруг тоже оказывается прикован к коляске. Здесь возникла некоторая неловкость; все искоса поглядывали на Гвен Кэддок. А она — она словно бы больше обычною посерьезнела, попритихла.

Общие сигареты, общие банковские счета, общий интерес к спорту, общие хобби и журнальные подписки: ну, это скукотища.

Шейла с Вайолет остались снаружи.

Далее была представлена коллекция грубо обработанных камней, высотой примерно по колено, с дюжину или больше общим счетом. Подкупающие своей простотой или разрозненностью, они распространяли вокруг себя что-то вроде… обязательного безмолвия. И вновь на ум пришли современные скульптуры определенного толка: как бишь назывался тот музей искусств на Западной 53-й улице? Однако ж подобные сравнения столь поверхностны! То были вывезенные с деревенских окраин Северной Индии камни-«сати» — памятники верным и добродетельным вдовам-индускам, которые совершили самосожжение на погребальном костре вместе с телом мужа. Последнее, высшее свидетельство в пользу брака.

Посыпались возражения и комментарии.

— Поверить не могу!

Посетители бродили среди камней, прикасаясь к ним пальцами. Каждый памятник означал чью-то жизнь — вызывал в сознании пугающе-яркие образы. Вайолет зевнула.

— Должно быть, они и впрямь любили своих мужей.

— Такова традиция.

— Нелепость какая. Возмутительно.

Обряд «сати», запрещенный в Индии со времен британского владычества, кое-где практикуется и по сей день. Да-да, согласно надежным свидетельствам. В «Таймс оф Индия» (Бомбей) то и дело появляются сообщения такого рода. И что бы уж вы ни подумали, а только камни эти стали величайшим из памятников супружеской любви. Занятное слою: «супружеский».

— И что на этот счет думает институт? — полюбопытствовал Норт. — По-вашему, это правильно?

— И да и нет, — отвечала рыжеволосая девица. — Сотрудники постарше, те, что придерживаются более традиционных взглядов, — они только «за».

— Глупость какая! — фыркнула Гвен.

— Как бы то ни было, вы задаете вопрос из области этики, — перебил Джеральд.

— Наличие этих экспонатов нас очень радует, — гнула свое экскурсовод, потрепав его по руке. — Такой удивительно наглядный аргумент!

У предпоследней двери туристам ударила в нос отвратительная вонь; те несколько, что осмелились переступить порог, прижали к губам носовые платки. В центре зала стояло самое обыкновенное мусорное ведро. Крышка чуть сдвинута. Тривиальный предмет вдруг обрел странную, зловещую власть.

А смысл во всем этом, а смысл, а смысл…

Кто ведро выносить будет? Вопрос заурядный, это так, однако ж не он ли лежит в самой основе института брака? Неприятные регулярные обязанности способны подорвать самые нежные отношения. Дабы проиллюстрировать проблему, сюда постоянно доставляли собранные где попало гниющие отбросы, включая рыбу.

— Это — палка о двух концах, — сообщила экскурсовод. — Некоторые усматривают здесь своеобразную поэзию: один из способов засвидетельствовать партнеру свою любовь и преданность. Они просто обожают и грязную крышку, и ручку ведра. — Она просияла по-китайски широкой улыбкой. — Я, например, всегда выносила ведро вместо мужа.

— Это мужская обязанность, — встряла миссис Каткарт. — Я никогда не выношу ведра; разве что Дуг болен.

Рыжая американка оглядела остальных и обернулась к последней двери.

Взялась за дверную ручку — и помедлила. Послышались голоса: мужской голос, односложные восклицания. Пронзительный женский голос: рваные фразы. Туристы напрягали слух, но разобрать слова не удавалось. Женщина расплакалась. Мужчина перешел на крик: какая беспомощность! Теперь орали оба; Луиза отвернулась.

— Не выношу такого, — призналась она и доверительно обернулась к Гвен. — Я давно перестала спорить; сдалась. В противном случае это — слишком.

— Ссорами ничего не добьешься, — понимающе кивнула Гвен. — Неуживчивые люди; я бы даже сказала, упрямцы. Мне их порою жалко.

— Да… — Луиза скользнула по ней взглядом. — Да.

— Нам тоже случалось поспорить, — ответил Саше Норт. — Но нечасто; наверное, мы были слишком ленивы.

Саше хотелось знать больше.

Карикатуры на тешу. Ха-ха, вот вам пожалуйста, еще одна универсалия: назойливая, горластая мегера. Четыре проржавевших пояса целомудрия, ок. 1460 года. В одном застрял ключ.

Все вошли в просторный, залитый светом зал. Опираясь на руку Филипа Норта, Саша то и дело указывала пальцем и шепотом комментировала экспонаты, в большинстве случаев без всякой необходимости. Вайолет с Шейлой замыкали шествие; на них никто и внимания не обращал.

К вящему ужасу Джеральда — он состроил Норту гримасу, — стены были увешаны малоформатными фотографиями. Собрали их со всего мира. В верхней части крепились портреты новобрачных, дальше, рядами, по нисходящей — браки, распавшиеся спустя один год, пять лет и десять — так что верхние края снимков складывались в зубчатую гипотенузу.

Через равные промежутки фотографии перемежались небольшими печатными карточками:

ИЗ СУЩЕСТВУЮЩИХ ПРИБЛИЗИТЕЛЬНО СТА МИЛЛИАРДОВ ФОТОГРАФИЙ ЗНАЧИТЕЛЬНЫЙ ПРОЦЕНТ ПРИХОДИТСЯ НА ЛЕТОПИСЬ СЕМЕЙНОЙ ЖИЗНИ, ЧТО ВПОЛНЕ ПРЕДСКАЗУЕМО. ЭТО — ЛУЧШЕЕ, ЧТО СТОИТ УВЕКОВЕЧИВАТЬ, ХОТЯ И НЕ ВСЕГДА.

— Это только подборка, — встряла рыжеволосая американка. Ей приходилось едва ли не орать: посетители разбрелись вдоль протяженных стен. — Остальные — на микрофильмах. По нашим подсчетам, мы располагаем фотографиями практически всех до единого браков мира после тысяча девятьсот пятидесятого года.

Через компьютер «Хоневелл» осуществлялась система поиска: на одной из четырех стен напротив нужного имени загоралась лампочка. В многотысячном «запаснике» отыскивался распавшийся брак: глазом не успеешь моргнуть, как фотография жертвы уже появлялась в нужном ряду, ярко подсвеченная. Кинозвезды пользовались хорошим спросом. В недрах статистики скрывалось немало знаменитых имен. Только Соединенные Штаты, с их ресурсами и решимостью, могли осуществить проект столь грандиозный: о, земля бессчетных обещаний!

Рыжеволосая девица встала за зачехленной клавиатурой и изогнула бровь.

— О'кей, ребята. Есть тут у нас разведенные?

Вайолет Хоппер подняла руку и, забавляясь, наблюдала, как веснушчатые пальцы набирают ее имя. Тут и там загорались лампочки: две, три, нет — четыре! Согруппники засвистели, заулюлюкали.

— Вайолет, — расхохоталась Саша, — ну как не стыдно!

Вайолет, присоединившись к прочим, рассматривала собственные фотографии. Сашу так и тянуло обнять подругу: та развлекалась от души. Одна только миссис Каткарт осталась стоять в центре зала: она цепко ухватила Дуга за рукав, чтоб не рыпался, и дважды тяжко вздохнула.

На фотографиях изображалась Вайолет — щека к щеке с бывшими мужьями; на первой — где лампочка-индикатор указывала на пять прожитых в браке лет — ей было от силы девятнадцать. Совсем девчонка — лицо напряженное и уже грустное. Муж глядел прямо в объектив, а она — чуть в сторону, полуотвернувшись. Занятно, отметила Шейла: трое ее избранников были щекастые, с усиками. Собственно, все ее мужья походили друг на друга.

— Думается мне, я там тоже скоро окажусь, — заметила Луиза. Услышала ее только Гвен Кэддок — и удрученно покачала головой.

— Кто-нибудь еще? — выкликала рыжая экскурсовод, балансируя на одной ноге. — Нет? Ну, тогда назовите любое другое имя. Друга там или родственника. Кто-нибудь хочет компромат на политика?

Шейла, подойдя поближе, прошептала:

— Хэммерсли. Фрэнк Хэммерсли.

Тут же ярко вспыхнули две лампочки.

— Ну и на что он тебе сдался? — спросила Вайолет. — Ты меня слушай.

Но Шейла уже подошла вплотную к стене и, сощурившись, разглядывала Хэммерсли и его первую ошибку молодости — милое личико, передний зуб чуть искривлен. В юности у Фрэнка Хэммерсли уши препотешно торчали в стороны — на деревенский манер.

— От этого типа добра не жди. Уж я-то знаю. Ты меня слушай.

— Но, Вайолет, он был ко мне так добр. Даже представить себе не могу, что он во мне нашел. Что он про себя думает?

Стены расцветились огоньками распавшихся браков: тут и австралийские архитекторы, тут и тетушки-скрытницы, и чьи-то распутные приятели, и Хофманнов родитель. Прошло добрых полчаса, прежде чем рыжая девица закрыла «коммутатор», лишний раз заверив посетителей:

— Забавно, право слово, забавно.

Вообще-то ничего нового во всем этом не было; хотя кое-что, возможно, привели в порядок, подтвердили или даже сдвинули с мертвой точки. Институт брака пребудет вовеки.

— Я даже ничего толком и не пофотографировал, — пожаловался Кэддок.

— Институт брака сюрпризами небогат, — удовлетворенно отметила миссис Каткарт. — А вы чего ждали?

У выхода стояла маленькая переносная часовенка. Здесь можно было по-быстрому обвенчать желающих — буде кто надумает под влиянием момента. Посредством слайдов воссоздавалась подобающая атмосфера для каждой конфессии. А с другой стороны соорудили исповедальню орехового дерева, с пурпурным занавесом и истертой приступкой, — здесь располагалась консультация по вопросам семьи и брака, в противовес общему приятному впечатлению от института.

Но рыжая девица-экскурсовод словно бы ничего не заметила.

— Заходите еще! — говорила она каждому, отвечая на рукопожатие.

Джеральда она смачно чмокнула в шею; тот покраснел до ушей. Один из северных оленей рухнул на колени, но — продолжал бой. Саша повисла на руке у Норта.


На ту пору пришлись первичные выборы; и тогда же в Международном аэропорту Кеннеди разбилась на посадке пресловутая ленивая громадина «джамбо» (тринадцать выживших); комитет инженеров-металлургов выражал озабоченность по поводу волосных трещин вокруг ушей — ушей статуи Свободы («рисковая штука»); в парке Медисон-сквер оспаривалось звание чемпиона мира по боксу в легчайшей весовой категории (выиграл паренек из Ганы, по очкам); снег, слякоть, сырость. Понедельник. Этот день объявили национальным праздником. Забавно, как на улицах и на гигантских прямых авеню Манхэттена разом поубавилось вертикальных фигур, аварий и смысла: теперь почти ничего не защищало от жгуче-холодного ветра с Гудзона. Прямоугольные, вязкие тени; величественное безмолвие; а вон тот отрезок далекой авеню блокирован пологим пригорком. Вайолет Хоппер задумчиво размышляла, точно на сцене: город заставляет человека задуматься о времени, о его неспешной белесой полноте, о том, что люди — не более чем эфемерные разрозненные частицы внутри него. Постепенно нарастающее замешательство дало о себе знать — ведь в кои-то веки туристов ничего не отвлекало. Перегруженность исчезла. Ощущение, близкое к десинхрозу.

Все обратились друг к другу.

— Мы говорить-то толком не умеем. Вы заметили, как изъясняются американцы? Образно и уверенно! Наши фразы короче. Мысли обрываются на полуслове. За разговорами нам словно некомфортно. Не знаю почему. Мы пытаемся глупо сострить даже в ответ на вопрос «Сколько времени?», вы не заметили? Я вот поймала себя на этом не далее как вчера, объясняясь с водителем автобуса.

— «Мы» — это австралийцы?

Борелли кивнул.

— Мы мучаемся неловкостью. Мы далеко не так уверены в себе, как пытаемся казаться. Мы изъясняемся отрывочными фрагментами — либо непозволительно фамильярничаем. Те попытки сострить, о которых вы упомянули, по всей видимости, напрямую связаны с нашим географическим местоположением и пустынным безлюдием нашей земли.

Луиза рассмеялась. Уж этот-то умеет разговаривать; и однако ж так редко засиживается за столом!

— Возможно, — согласился Норт, глядя на Борелли. Саша устроилась рядом.

— Мы не так плохи, — подхватил Дуг. — Знавал я парней, которые и табуретку вусмерть уболтают. — Он обернулся к жене: — Ты ведь Клемма Маккагни за любимым делом видела?

— Сдается мне, остроты поддерживают нас «на плаву». Мы удалены от всего мира, мы практически в изоляции, — продолжал Борелли, — нам здорово нужна поддержка. Вот на помощь и приходят остроты: дескать, не все так плохо. Ощущение такое, будто в Австралии мы все — пациенты в одной палате. В больницах, знаете ли, вечно шутят.

Все дружно расхохотались.

Миссис Каткарт сочла своим долгом развеять ложное впечатление:

— Сэр Роберт Мензис был превосходным оратором.

— Премьер-министр Австралии, — пояснил Кэддок.

Норт обернулся к Борелли.

— Возможно, дело просто в привычке. Почему, например, мужчины и женщины в Париже разговаривают с сигаретой в зубах? А в Индии, когда хотят сказать «да», медленно качают головой из стороны в сторону?

— Ох уж эти французы! С иностранцами они ведут себя просто по-свински, правда?

Джеральд подался вперед.

— Я и насчет американцев на все сто не уверен. Но, как вы верно заметили, язык у них подвешен что надо.

— Так у них же телевидение испокон веков…

— Янки — ребята настоящие. Щедрая душа. Уж здесь вы не поспорите. Великие художники, великие ученые…

— Ну, то есть ушлый народ, что есть, то есть.

— А как насчет канадцев? Вам когда-нибудь встречался интересный канадец?

Сравнения, анекдоты… Джеральд поджал губы.

— Да, я от канадцев не в восторге.

— Ни одного не вспомню, — загадочно обронила Вайолет.

— Вот я всегда терпеть не могла немцев, — призналась Шейла. — Сама не знаю почему.

— Из-за Второй мировой, — подал голос Кэддок.

— Как насчет англичан?

Англичане… Действительно: а как насчет англичан?

— Да ладно, помми[104] — свои люди, чего уж там.

— Во всяком случае, на порядок лучше ирландцев.

— А вы не находите, что англичане малость нос задирают, воображают о себе невесть что?

— Да не больше, чем французы, — парировал Норт.

— Англичане живут на ровном плато, — пояснил Борелли. — На зеленых, возделанных землях. Уютно им там.

— У шотландцев напрочь отсутствует чувство юмора, — подхватил кто-то.

— Кстати, я слышал, что поляки — народ замкнутый и нелюдимый. В Польшу мы ведь не собираемся, нет?

Нет, Польша в списке не значилась.

— Не нравится мне их обувь, — рассмеялась Саша.

— Поляки носят обувь весьма экзотического вида. Русские поддевают носки в сандалии. Голландцы ходят в деревянных башмаках.

— Европейцы!

Мудреный гиперборейский зов одержал верх — не без помощи магнитного полюса. Тяга к холодным металлам, к вычурным оградам бульваров, к гололедице и к гортанным звукам.

Джеральд высказал мнение о том, что испанцы — удивительный народ, но могли быть и лучше.

— А уж итальянцы с греками…

— Против итальянцев ничего не имею.

— Дома они повсюду кишат, куда ни глянь. Даже собственная газета у них есть. Это не в ваш огород камешек! — Дуг внезапно обернулся к Борелли.

— Он не итальянец, — вступилась Луиза.

— На войне они все в штаны наложили, слабаки несчастные, — отозвался Гэрри.

Миссис Каткарт упомянула голландцев.

— Очень чистоплотный народ.

— В точности как швейцарцы, — согласился Кэддок.

— Тогда как насчет шведов?

— Холодные люди!

Социализм и суицид. Синие глаза. Автомобили «вольво».

— Фотоаппараты «Хассельблад», — добавил Кэддок, хотя к нему почитай что никто и не прислушивался.

А как насчет знаменитого трамвая Эйнштейна в городе Берне? Видели ли вы северных оленей на просторах Финляндии?

— Индийцы, — вспоминала Шейла, — какие-то скользкие, словно маслянистые. Должно быть, потому, что живут в тропиках. Мне с ними сложно общаться. И еще у них у всех — усы.

— А мне вот вспомнились африканские негритосы.

— А как насчет япошек? Они-то чем живут? Черт меня подери, если я понимаю, — заметил Дуг.

— Они совсем как китайцы, правда?

— Видели бы вы их в Сингапуре! — Норт отошел к окну.

Кен Хофманн собрался уходить на очередную выставку. Похлопал Луизу по плечу; та кивнула, даже не оборачиваясь: иди, мол.

Кэддок сообщил данные по ВНП Японии и по структуре деревни в рамках корпораций. Упомянул мистера Хонду, продукцию «Никон» и «Кэнон».

— Полагаю, все без исключения жестоко разочаровались в арабах, — промолвила Гвен.

Каткарты слыхали, будто арабы — грязный народ.

— Да, верно; глаза б мои на них не глядели.

— В Египте было интересно… — вступилась Шейла.

Тут появился Гэрри: вернулся с автомобильной выставки, на которой давно мечтал побывать. Он бесцеремонно плюхнулся в кресло Хофманна.

— Наших друзей обокрали подчистую среди бела дня, прямо перед пирамидами!

Рассказывают, что в России надо иметь при себе свои собственные затычки для ванны. В Италии и во Франции горячий душ — большая редкость. Мудрые японцы не верят в названия улиц.

Дуг хлопнул себя по колену.

— Так я ж и говорю: чем больше смотришь вокруг, тем больше убеждаешься: не так уж мы и плохи.

— Я считаю, нам очень повезло, — добавила его супруга. — А люди слишком много болтают.

Вот именно! Все единодушно согласились; все поджали губы.

— У нас есть мы, — просто сказала Гвен.

Чистая правда! Смутно ощущаемая данность: своего рода прибежище; утешение, которое никуда не денется.

Все с удвоенным энтузиазмом закивали. И — тишина. Развивать эту тему вроде бы и некуда.

— Ну что ж, повидали мы несколько стран… — начал было Дуг. И, углядев Гэрри, завопил: — Привет, незнакомец!

Вальяжно развалившись в кресле, Гэрри помахал в ответ.

— Однако, похоже, время ты провел неплохо, — улыбнулся Джеральд.

— Однако спасибо.

Вайолет, вторая слева, тихо хихикнула.

Перегнувшись через стол, Борелли шепнул Луизе:

— В Лондоне я раздобуду для вас одну открытку: думаю, вам понравится. — Просто открытка, ничего особенного; один только Борелли, похоже, понимал, что именно ее порадует.

— Какую такую открытку? Расскажите?

— Рисунок Блейка. «Строитель пирамид» называется. Вот и все. Я про него вспомнил, когда о пирамидах речь зашла. У строителя там совершенно фантастический нос. И название удачное, правда?

Луиза кивнула.

— Я вам напомню.

— А старина Гэрри чем-то недоволен, — заметил Дуг жене.

— Да обломался я по-черному!

О чем речь? Да об автомобильной выставке. Прислушивались далеко не все.

— Все двигатели работают, автомобилей почитай что и не видно — дым коромыслом. Я раскашлялся — не продохнуть. Куртка гарью провоняла. Зато поглядел на «FJ» — в идеальном состоянии машинка, в самой глубине стоит; и еще у них есть настоящий «хартнетт», и еще «эдсел». Вот на что стоило полюбоваться! Все остальное — неуклюжие монстры с американских конвейеров.

— То есть «дюзенберги», «паккарды», «биркеты» с закругленным лобовым стеклом и тому подобное?

— Точняк.

— И что, там целая толпа собралась?

Гэрри поднес ладонь горизонтально к глазам, точно уровень воды показывал.

— Хорошо, что мы с тобой не пошли, — воззвала Саша к Вайолет.

— А по дороге назад умудрился заблудиться в подземке! Думал, тут меня банда черномазых и прирежет! Таким палец в рот не клади.

— Эх… — гнусаво посочувствовал Дуг.

Встав из-за стола, Борелли присоединился к Норту у окна. Доктор, скрестив руки на груди, кивнул. Подоспела и Саша; их стало трое.

Еще несколько дней — и прощай, Америка!

— Время просто летит, — вздохнула Шейла.

Вайолет так и зашлась хохотом.

Солнечный луч скользнул через всю комнату и прочертил застеленный скатертью стол.

Рассуждая о том о сем, Борелли несколько раз оглянулся через плечо на Луизу, но та, по какой-то персональной надобности заглянув в сумочку, ушла к себе в номер. Когда Борелли обернулся, увидел он только опустевший стул.

В кругу новых друзей Шейла явила миру изумительной красоты улыбку. Точно огромная птица покидала клетку: вот так же и улыбка обретала свободу. Губы и ноздри растянулись неправдоподобно широко, брови выгнулись дугой, уши отклонились назад. Улыбка Шейлы никогда не отличалась утонченностью. А теперь вот она порою набирала силу среди всеобщего безмолвия, пока прочие сидели, не говоря ни слова; и тогда все начинали улыбаться — при одном только взгляде на Шейлу.


Такова характерная внутренняя перспектива гостиниц: тихие коридоры и безликие двери. Джеймс Борелли брел по направлению к своему номеру, а позади три смятые столовые салфетки медленно разворачивались, словно по собственной воле. Коридоры были пусты: никаких тебе служителей с тележками, нагруженными постельным бельем и брусками мыла. Свойство света: золотистый, густой и вязкий. Справа и слева основная функция гостиницы — любой гостиницы! — осуществлялась без сучка без задоринки: разбросанные в беспорядке личные вещи путешественников мирно лежали тут и там, дожидаясь, пока вспыхнет свет.

Параферналия как зеркало личности путешественника: на этом докторскую диссертацию можно сделать! В номере 113 бритва с помазком неприкаянно валялись у кровати, а блокнот с шариковой ручкой откочевали в ванную. Из раскоряченной на полу холщовой сумки вывалились запасная куртка цвета хаки (говорят, теперь они — большая редкость) и чистая рубашка (синяя). Вот, в сущности, и все. И никаких тебе, скажем, фотоаппаратов. Поглощенный сразу многим, Борелли путешествовал, в отличие от Филипа Норта, без всяких книг. Занавески отдернуты; номер выглядел противоестественно пустым: переходная точка, как есть. Телескоп болтался на весу, позабыт-позаброшен. Вайолет с Шейлой, не-разлей-вода, задернув шторы, смотрели по дневному телевидению какой-то мюзикл сороковых годов. Борелли побродил взад-вперед, заложив руки за спину, вышел из номера, подошел к следующей двери.

И постучался.

— Луиза?..

Под его прикосновением дверь распахнулась. Она стояла чуть приоткрытой.

— Простите, пожалуйста! Извините…

Должно быть, хозяйка подкралась к двери на цыпочках, порывисто кинулась вперед; сейчас она прикрыла руками грудь — этаким белым иксом. Однако тем самым выставила напоказ все, что ниже, — словно в фокусе. Луиза стояла перед гостем обнаженная.

Отвернувшись, оберегая ее, Борелли дал понять, что уходит. Но замер на полпути. Попытался смотреть только ей в глаза и не иначе, обычно это давалось ему так легко, так естественно, однако его взгляд поневоле стремился — и скользил — все ниже. Какие округлости и впадинки, покатость и полнота, мягкий алебастр, наделенный собственным теплом и светом. Все — здесь, все — перед ним.

Луиза заулыбалась — нервно, краем губ.

— Закройте дверь.

— Что? Ох…

Она опустила руки. Борелли взялся ладонью за подбородок. И закрыл дверь.

Луиза рассмеялась. Шагнула вперед. Все ее тело было теплым и хрупким, благоухающим после ванны.

— Отчего ты дрожишь?

— Мне не следует здесь находиться, — хрипло проговорил он. — Не следует, правда?

— Мы нервничаем, — расхохоталась она. И нараспев добавила: — А не следует.

Время: без десяти четыре; место: Нью-Йорк.

— Дай мне снова взглянуть на тебя, — попросил он.

Луиза шагнула назад. Он прикрыл ладонью глаза: им владели радость и отчаяние.

— Я — хорошенькая?

— О да! — И добавил: — Без всех своих драгоценностей.

Борелли медленно покачал головой; Луиза полуобернулась, рассмеялась негромким горловым смехом.

— Прямо как ты.

Какая она храбрая в своей наготе!.. Эта новообретенная дерзость изумляла его и захлестывала. Луиза сымпровизировала изящный пируэт, но Борелли даже не улыбнулся. Она вновь приблизилась; он нахмурился.

— Я не могу остаться. Ты же знаешь, мне нельзя здесь находиться.

И он привлек Луизу к себе, втянул в складки одежды. Прямо перед его удивленно расширенным глазом на ее шее пульсировала крохотная вертикальная жилка. Серебряный баланс часов, топливопровод двигателя. Это — часть ее; Борелли поцеловал жилку.

— Так-то лучше, так-то оно лучше, — зашептала Луиза, пытаясь развернуться так, чтобы его видеть.

Прямо перед ним привольно раскинулось все то, что она предлагала в дар, то, что вдруг стало таким естественным. Борелли не вполне понимал, что происходит, он нахмурился — и подхватил ее на руки. Покачал было головой — и замер; в коридоре послышались шаги.

Луиза ничего не заметила.

— Ты бы накинула что-нибудь на себя, — прошептал он. — О, любимая. Ну же.

Луиза, похоже, не вслушивалась.

— У тебя есть братья и сестры? — полюбопытствовала она.

Борелли воззрился на нее. Такие вопросы способна задавать только замужняя женщина. Он оглянулся на дверь, на коридор.

— Так есть или нет?

— Нет.

— А родители твои живы?

— Мать жива.

— Бедный мальчик…

— Да при чем здесь это?.. Быстрее, пожалуйста. Оденься. Луиза? Или мне придется уйти.

А Луизе так хотелось потянуть время.

Глядя куда-то в пространство, она несколько раз произнесла его имя. Повторила еще раз — с густым северноавстралийским акцентом. Борелли только головой изумленно качал: как это на нее непохоже! Этот новый Борелли был темноволос, однако бледен; такой серьезный и глаз с нее не сводит. Была в нем некая «зажатость», которую так хотелось снять! Луиза быстро поцеловала его несколько раз — и оперлась подбородком о его плечо.

Под прямым углом к ним, в номере 315, Хофманн балансировал на одной ноге, стягивая носки. Вайолет бросила бедняжку Шейлу заниматься открытками; и пока Хофманн рассказывал про выставку, на которой только что побывал, — прыг-скок, — Вайолет расстегнула лифчик и погляделась в высокое гостиничное зеркало. Слушала она разве что краем уха. Тут же стояли и лежали флакончики духов и пуховки для пудры, всевозможные бумажные салфетки, расчески и овальные розовые крышечки; в воздухе повисала смутно-благоуханная влажность талька. Номер походил на театральную гримерку; те, кто пользовался зеркалом, сменялись в здешнем коротком репертуаре с одинаковой регулярностью.

— А где твоя подружка? — полюбопытствовал Хофманн.

Вайолет выпустила колечко дыма.

— Саша опять усвистела куда-то с этим своим приятелем-доктором.

— Со стариком Нортом? — Хофманн аккуратно сложил рубашку. — Я с ним особо не общаюсь.

— Он нормальный парень, — заверила Вайолет, помедлив — а чего ей еще оставалось делать, будучи обнаженной? — И вовсе не старый. Нет-нет, не сказала бы.

Хофманн не ответил: не хотел наводить ее на ненужные мысли.

Но вот Вайолет обернулась, такая тоненькая и хрупкая в своей наготе, — и расхохоталась от души.

— Да я себе, похоже, негритеночка подцепила!

Гладкие бока и спина Хофманна были покрыты ало-фиолетовыми синяками — от столкновения с флагом.

Она все еще смеялась, когда Хофманн ухватил ее за запястье. Они повалились на кровать, прямо поверх одежды.

— Эй, не так быстро, — задохнулась она, везде и всегда — звезда экрана и сцены. Вайолет свесилась с кровати затушить сигарету. Но Хофманн уже принялся за дело; она вскрикнула.

Одна и та же мягкая музыка транслировалась в каждый из номеров. Когда запись сменилась, Хофманн не спеша прошествовал к себе, чуть дальше по коридору. Мимо прошел Борелли; мужчины коротко раскланялись.


Туристы поделились более-менее на две категории: те, кто хмурился в тишине, пытаясь удержать и вычленить созвездие впечатлений, по большей части никчемных; и те, кто замусоривал тишину словами — любыми, первыми попавшимися, расшатывая и разрушая приблизительную форму вещей. Первые легко узнаваемы. В фойе они ковыряли ковер носками ботинок, словно выискивая мимолетные впечатления у себя под ногами. Остальные — ядро группы — сбились в кучку; головы и голоса характерно подергиваются, и одеты все в светлое. Удивительно, сколь многие перетаптывались на месте или потирали руки. День-то выдался нехолодный. Чтобы убить время, они перебрасывались шутками, остротами, комментариями и отдельными наречиями. Да-да. Взять, например, хоть Гэрри: «Противомоскитные сетки все с собой взяли?» На такого рода реплики отзывались разве что походя, но ценность их оттого не умалялась. Это нормально: так раствор скрепляет кирпичи.

Туристы допивали растворимый кофе — «добрый старый суррогатик» — шутка такая! — и две-три дамы с трудом пытались подступиться к громадным сэндвичам типа «герой». Многие были в пальто, в шубах, в шарфах и все такое прочее; ранний ужин еще более нагнетал атмосферу. Снаружи почти стемнело. Уличное движение свелось к далекому ночному гулу. Дуглас Каткарт резко подышал на бледно-голубые окуляры бинокля и пошарил в кармане, ища носовой платок. У Кэддока зачехленный в кожу телеобъектив был, как всегда, под рукой: в живот упирался.

Подоспел гостиничный туроператор. Щеголеватый такой.

— Все в порядке, парни, — объявил он, глядя на часы. — Ну, в путь-дорогу. Удачи!

Удачи? Это он о чем?

Туроператор, улыбнувшись, смачно хлопнул Джеральда по спине. Американцы, они такие: особо не церемонятся.

Лендроверы — модели с длинной колесной базой — были укомплектованы металлическими лопатами, запасными баночками с соком, подвижными фарами и воротами. Первую машину вел широкогрудый американец с жиденькой серебристой бороденкой и со шрамом на лбу, благоухающий перегаром. Этот разговаривать не разговаривал: только ругался или бурчал что-то на индейском жаргоне — вот ведь грязный ублюдок! Работник лесной охраны, так называемый рейнджер. Второй водитель, его напарник, из машины так и не вышел; лишь впоследствии, когда согруппники сравнивали записи, выяснилось, что он — точная копия первого. Оба были в одинаковых мятых куртках-«сафари», оба экипированы охотничьими ножами в ножнах, патронной обоймой и флягой с водой. В этом смысле они весьма походили на сходным образом экипированные лендроверы.

Отработанное движение руки из окна — вперед, по дуге. Рейнджер выжал подвывающий полный привод, и колонна стронулась с места.

Заповедник находился в самой неожиданной части Нью-Йорка — в центре, на неровной местности, среди заброшенных скамеек, среди кустов, и скалистых образований, и неглубоких оврагов.

На вопросы рейнджер упорно не отвечал.

Так что Филип Норт пояснил Саше:

— Мне рассказывали, будто там водятся лисы, американские зайцы, скунсы и совы. И разумеется, белки.

При этих словах рейнджер зашелся хриплым хохотом и бросил через плечо:

— Слыхал, Чаро? Во дают!

— Точно, бвана.

Чернокожий паренек в шортах цвета хаки, босой, скорчился в задней части машины; чтобы ответить, ему пришлось слегка распрямиться.

Бормоча что-то себе под нос, рейнджер вновь расхохотался — или, скорее, зашипел сквозь зубы. В точности так же тарахтел и двигатель лендровера.

Притиснутая к Норту, Саша вопросительно глянула на него. Тот пожал плечами. Дескать, лучше оставить водителя в покое.

Машины въехали в парк, фары выключили; Вайолет, сидевшей в глубине салона, велели затушить сигарету. Рейнджер осторожно вел машину вперед. Многие деревья уже облетели. Тропа петляла туда-сюда; темные ветви норовили царапнуть по корпусу — и тут же отдергивались. Черные кусты вспучивались, точно валуны; однако ж слева и справа угадывались самые обыкновенные стежки и каменные скамейки. Очень скоро бензиновый гул и гудки угасли, огни окрестных небоскребов почти все канули в темноту. Лендровер свернул в густой подлесок; все внезапно окунулись в листву.

Неожиданно водитель выключил двигатель.

Итак, все тихо. Стоило кому-нибудь шелохнуться — и листва приходила в движение.

Все быстро выбрались из машины и прошли за проводником шагов этак тридцать; все, кроме Кэддока, спотыкались и оступались, а почти неразличимая во тьме черная фигура замыкала шествие, таща под мышками две плетеные корзины, точно два чемодана.

Рейнджер вскарабкался на здоровенный черный дуб — удивительно проворно для человека его габаритов и возраста. Его куртка-«сафари» разошлась на сгибе, явив взгляду «Кольт-45» в кобуре из дубленой кожи. Вайолет с Джеральдом принялись было хихикать и перешептываться, но сверху, из глубины колыхающихся, никнущих ветвей, донесся резкий окрик. Гвен, первая в цепочке, нащупала деревянную лестницу. Дуг принялся подталкивать жену снизу. Хе-хе. Душа компании Гэрри боднул Сашу головой; она велела ему прекратить; прочие, вместо того чтобы смеяться, украдкой озирались по сторонам.

Панельный домик на дереве был так искусно замаскирован, так вписывался в листву, что туристы сами не заметили, как оказались внутри. В лунном свете просматривалась обитая тканью скамья вдоль трех стен; все машинально расселись плечом к плечу.

Наконец наверх взобрался и носильщик с корзинами. Игриво ткнув его в живот, рейнджер затворил дверь.

— Можете разговаривать нормально, только шепотом, — гнусаво протянул он.

В полумраке слышалось его тяжелое дыхание. Рейнджер расположился у прорези, что открывалась на манер окна позади туристов. Вот откуда сквозняком тянет!

Глядя наружу, в темноту, рейнджер пошарил рукой и отыскал специальный выключатель.

— Надо отдать янки должное, — прошептал Гэрри, первым нарушив молчание.

Прямо внизу самого заурядного вида уличный фонарь вспыхнул и неожиданно четко высветил типичное для парка пересечение троп. Картину дополняли скамейка и скособоченная урна; трава вокруг отливала бледно-зеленым. Гонимый ветром газетный лист застрял в основании фонаря. Внутри домика, за специально сконструированными жалюзи, тот же самый свет озарял лица, а стены тонули в тени.

Все заинтересованно оглядывались по сторонам. Гвен Кэддок и Атлас заулыбались: бог весть почему.

— Не нравится мне все это, — прошептала Саша.

— Нас оттуда не видно, — выдохнул рейнджер. Обвел взглядом всю группу, задержавшись на Вайолет, затем на Луизе, и вернулся к окну.

Владельцы фотоаппаратов и биноклей взяли их «на изготовку» — и приготовились ждать.

В учтивой профессиональной беседе с Филипом Нортом речь зашла о преимуществах винтовок крупного калибра (.357). Здесь рейнджер проявил недюжинные познания. Упомянуты были и слон, и африканский муравьед. Односложные впечатления от Африки.

— Мои герои! — зевнула Вайолет. — Как это скучно.

— Тише, женщина.

Рейнджер глянул на часы и отхлебнул из поясной фляги. Вскорости после того носильщик открыл плетеные корзины. До чего славно было закусить бутербродами с ветчиной и дымящимся черным кофе (все включено).

— Вы на рыжих кенгуру когда-нибудь охотились? — Гэрри подался вперед. Вспомнил, типа. Ха-ха. Один его приятель, Билл Смоллкомб, в прошлом году…

— Бвана!

Рейнджер поднял руку, призывая к молчанию.

— Это и есть наша приманка? — осведомился Гэрри, тихо присвистнув.

— Ожидался старикашка на костылях. — Рейнджер глянул на часы. — Так и знал, что он припозднится.

Все поглядели вниз, на женщину в шубке. Молоденькая; расхаживает туда-сюда, точно ждет кого-то. В темноте смутно белело бледное личико.

— Не следовало ей сюда приходить, — продолжал рейнджер на полном серьезе. — Добром не кончится.

— А приманка-то неплоха, — натянуто рассмеялся Гэрри.

— Неподалеку отсюда в сумерках замечена целая шайка. Человек пять; все мужики. Придется ей их отпугнуть, или худо ей придется. Уж шла бы себе дальше.

Рейнджер снова отхлебнул из фляжки и придирчиво оглядел подлесок позади женщины и по обе стороны от нее. Свет фонаря повисал в воздухе желтым, размытым по краям куполом; сотни мотыльков кружили в центре; женщина расхаживала взад и вперед.

— Она все испортит.

— Все, пиши пропало, — проговорил Чаро, поднимаясь на ноги.

— Нет. Подождите.

Все молчали. Бывалые путешественники умеют делать скидки. В тусклом свете Кен Хофманн украдкой поглаживал по шее Вайолет Хоппер. Луиза пожимала руку Борелли.

— Капитализм, свободное предпринимательство по природе своей тяготеют к насилию, — объяснял Борелли Джеральду. — Они зиждутся на власти, скорости и наглядности, зависят от этих трех факторов. Всеми силами поощряются визуальные различия и эгоизм…

— Ну, кто-то же должен победить, — отозвался Кэддок.

— Неудивительно, что изгои автоматически становятся хищниками…

— Выживает сильнейший, таков закон джунглей? — встрял Кэддок с очередной банальностью.

— Это вы не в политику ударились, я надеюсь? — прошептала Луиза.

— Нет, не то чтобы. Это я просто размышляю.

Филип Норт тронул рейнджера за плечо.

— Не следует ли предостеречь ее, ну, окликнуть или что-нибудь в этом роде?

— Нет, это их спугнет.

Памятуя, что это — их последняя ночь в Америке, Каткарты воспользовались возможностью надписать кипу открыток.

— Бвана, — прошептал носильщик.

Женщина остановилась. Обернулась.

— Нет! — крикнула Саша.

— Заткнись! — прошипел рейнджер.

Из полумрака выступили пуэрториканцы, с ног до головы в коже, — вышли этак вальяжно, непринужденно, темные и безмолвные, как тени вокруг. Среди них затесался и один белый. Женщина затравленно заозиралась. Вцепилась в воротник шубы.

— Ишь здоровущие, — выдохнул рейнджер.

Норт потряс рейнджера за плечо. Тот словно не почувствовал: подавшись вперед, он жадно наблюдал за происходящим.

Женщина бросилась бежать. Налетела на одного из громил, упала. Шайка обступила ее тесным кольцом. Опрокинувшись на спину, женщина принялась лягаться; потеряла туфлю. Сперва у нее вырвали сумочку. Она захлебнулась рыданиями.

— Кто-нибудь, да остановите же их! — крикнула Саша. — Что за животные!

Лесничий оттащил ее от окна.

— Ты хотела поехать. Теперь смотри. Женщина совершила ошибку. Природа берет свое. Такова жизнь. — Он обернулся к Норту. — И ты тоже, сядь на место!

Бедная жертва; белые бедра раздвинуты в лунном свете. Шуба распахнулась, платье разорвано по всей длине и вкось. Остальные держали ее за руки. Игра теней многократно умножала этот «союз» — во всей его угловатости и свирепой, сплетенной черноте.

Никто не замечал, что происходит с Шейлой: рот и глаза широко открыты, по телу пробегает дрожь, рожденная жаром, электризующая нервные окончания; внезапно, резким рывком, ноги ее раздвинулись. Шейла с трудом сдержала крик. Несколько человек пытались сохранить отчужденное равнодушие; но большинство прерывисто дышали, качали головой при виде этакого зрелища или смущенно пощелкивали языками.

— Госссподи! — хрипло выпалил Гэрри, выражая чувства большинства. — Животные, как есть животные; вы только гляньте!

Каткарты надписали последнюю открытку и принялись приклеивать марки.

Саша сидела на полу, закрыв лицо руками. Норт ее утешал. Луиза рядом с Борелли плакала, трясла головой.

Их собственное положение казалось туристам слишком уязвимым, исключало вмешательство. Прямо под ними бесновались пятеро, вооруженные свободой азарта и выкидными ножами. По крайней мере, здесь, на дереве, они — на подветренной стороне.

Женщина распростерлась на земле — измученное животное, изувеченный пушистый зверок, растерзанный, измочаленный. Последние двое спорили, чья теперь очередь; она слабо дернула ногой. Высокий белый рухнул на жертву.

Свет разом погас. Воцарилась непроглядная тьма. Смутно различимая фигура рейнджера рванулась с места.

— Кто это сделал? Где вы?

— Мы видели достаточно, — промолвил Борелли.

Голоса на улице то нарастали, то затихали. Затем настала тишина.

— Это не твоя страна, парень. Это мое дело.

— Вы ошибаетесь.

— Вот именно, — поддержал его Норт.

— Мы совсем не этого ждали, — объяснил Джеральд.

— Ах, вы совсем не этого ждали? Ну, вы даете! — Рейнджер пошарил по стене, ища выключатель. — Сейчас врублю свет и набью тебе морду.

— В нашей стране такого не бывает.

— Я тебе морду набью.

Борелли стукнул тростью по подоконнику.

— Свет включится через минуту. Тогда делайте что хотите.

— Отлично сработано. Просто превосходно, — поблагодарил Кэддок, которому Гвен шепотом пересказывала происходящее. — Оно того стоило. Спасибо вам огромное.

Гвен рывком заставила его сесть.

— Мы еще не уходим.

Бормоча себе под нос непристойности, рейнджер толкнул одного, пихнул второго. Рванулся вперед, включил фонарь. Перед глазами все поплыло. Австралийцы заморгали. На земле трепетал белый носовой платок — и более ничего. Все прислушались — и решали, что можно спускаться. Прежде чем возвращаться в гостиницу, Хофманн и прочие по-быстрому осмотрели место события.

5

Что известно о проблеме:

1) Наблюдается потеря аппетита.

2) Политики и бизнесмены обнаружили: возможны сбои на сложных переговорах. Процесс принятия решений под угрозой.

3) Стюардессы жалуются: сбивается менструальный цикл.

4) Нарушать гармоничные ритмы организма — это противоестественно. Идет в противофазе с направлением вращения Земли, не говоря уже о других планетах. С двигателями такого не случается; помнете скоростные самолеты «Пан-Американ», долгий путь морем в Китай, цеппелины, гидросамолеты, салоны-вагоны с мягкой обивкой?

5) Опытным путем доказано: сбой биологических циклов сокращает продолжительность жизни животных.


Город выглядел прежним — запомнившейся беспорядочной громадиной — и однако ж немного другим.

На самом-то деле изменились они сами, пусть самую малость, чуть-чуть. Туристы стояли в очереди на даблдекер в Хитроу. Теперь, принимая как данность объекты длинные и массивные (город как таковой), они отслеживали сопутствующие детали, вечно меняющиеся составляющие, мелкие и яркие, скользящие тут и там фигуры, движение, слова и постепенно зажигающиеся огни.

Перед глазами все плыло — плыло, лаская взгляд. Надо бы собраться, взять себя в руки. Туристы только что вернулись реактивным самолетом; они смотрели на мир словно сквозь стекло, с расстояния, выпали из времени и пространства. Вчера в Нью-Йорке они засиделись допоздна. Город вертикалей отступал в прошлое, надвигался снова, опять отступал. Разговаривать никому не хотелось.

Добрая старая Марбл-Арч[105] — стоит как стояла. Все разом почувствовали себя как дома.

Владеющее туристами неопределенное состояние духа нашло отражение в серой простоте арки: контур ее нечеток; стоило столько сил тратить! Раздражение дало о себе знать, когда все вернулись в Британский музей, в свою гостиницу в заброшенном крыле: Джеральд разумно предположил, что от добра добра не ищут; зачем идти в неизвестность? В прошлый раз гостиница успела стать для них родной и знакомой, ну, то есть неофициально; и все согласились, они уже стали частью этого места. Теперь же, начиная от некогда жовиального усатенького регистратора, который однажды объяснял с помощью схем и графиков, что они с Гвен Кэддок, возможно, родственники, до вест-индских носильщиков, что хлопотали вокруг либо присаживались на чемоданы, никто их не узнал, никто не приветил; а если и узнали, то предпочли скрыть этот факт; а ведь еще — да когда ж это? — три-четыре недели назад они весело болтали, перешучивались, спрашивали дорогу. Все равно что смачная пощечина. Это поставило наших туристов на место, заодно со всеми прочими. Борелли с Джеральдом ощущение собственной неуместности, похоже, не мучило; а остальные сперва притихли, затем вознегодовали и с каждой минутой становились все раздражительнее и брюзгливее. Тон задавали Саша с миссис Каткарт. Теперь, когда австралийцы поосмотрелись, кремового оттенка коридоры и холодные номера показались им «ниже плинтуса» (даже на «бедненько, но чистенько» не тянут!) — вон и у лифтера с грязного манжета свисает длинная нитка, а в прошлый-то раз они его «папашей» звали! Даже нью-йоркский отель, даже с его перфораторами и цепкими скалолазами, и то предпочтительнее!

После перелета здорово взбадривает горячий душ, это же только естественно; но, распаковывая вещи и проводя языком по губам, все вспомнили: эта гостиница оборудована лишь покрытыми стекловидной эмалью ваннами. Однако ж номера постояльцам отвели те же самые, что и в прошлый раз; и все это заметили.


Луиза вспомнила про салон причесок через улицу и устремилась гуда, прихватив с собой остальных женщин: такая целеустремленная группка, накрепко спаянная обшей нарядной веселостью. Ну что ж, на несколько часов они самоустранились из жизни мужчин — пусть, дескать, подождут, так им и надо! Борелли, в частности, громко осведомился, является ли совершение утреннего туалета с помощью себе подобных подспудным ритуалом, совершенно необходимым для жизни племени? Свойственно ли это всем культурам без исключения?

Мужчины обменивались отрывочными комментариями.

— Это что-то вроде репетиции свадьбы? — предложил Норт.

Ну да, и там и там важны соблюдение формальностей и отсутствие конечного результата.

— В процессе женщина проектирует свой воображаемый образ. Вы это имеете в виду?

— Утренний туалет, — хмыкнул Хофманн. Непонятно, с какой стати.

— А как насчет… — Кэддок, путаясь в словах, тем не менее гнул свою линию. — Как насчет животного мира? Вот куда бы я обратился на вашем месте. — И, обернувшись туда, где ожидал обнаружить зоолога Норта, уставился на пустое кресло. Без Гвен он словно терялся; а может, десинхроз сказывался.

— Послушайте, сравнивать людей с животными абсолютно бесполезно. Вы еще павлина сюда приплетите.

— В любом случае не берусь утверждать, что животные помогают друг другу, — заверил Норт Кэддока. — В общем и целом животные вообще ни на кого не полагаются. Их природа и без того разукрасила.

В отсутствие Гвен согруппники не стеснялись смотреть Кэддоку в глаза. Задумчив, мрачен, вечно погружен в себя… Сутулится; шутить вообще не умеет: застрявший на уступе камень, крепко держится за свое место, боится сдвинуться хоть на дюйм. За многие годы он накопил сотни и сотни общеизвестных фактов и ссылок; оброс ими, как ракушками. И теперь торгует ими, удаляя из памяти. Без всех этих сведений он, чего доброго, пропадет вовсе.

— Всему есть свое объяснение. — Борелли развел руками. — Но я не знаю…

— Поверхностные впечатления обманчивы, — улыбнулся Хофманн.

Кое-кто рассмеялся. Борелли, в частности. (Никто не знал, о чем это они.)

— Возможно, это наша вина, — сменил тему Норт. — Они сегодня сказали, миром-де заправляют мужчины. Боюсь, я об этом как-то не задумывался.

— Наша вина? — эхом подхватил Гэрри. До сих пор он жарко спорил о чем-то с Дугом Каткартом. — Послушайте, да они просто обожают прихорашиваться!

Когда, перед самым обедом, женщины торжественно вплыли в двери — сияющие, посвежевшие после прогулки, бурля новостями, мужчины стремительно развернулись им навстречу, разразились подобающими восклицаниями, заговорили совсем иначе. Умудренный опытом Дуг — после тридцати-то лет совместной жизни! — одобрительно присвистнул через всю комнату.

— Ух ты, блеск! Слушай, а ведь здорово получилось! — Своевременность и позитив — наше все. Экономят массу усилий.

Филип Норт и Джеральд, джентльмены старой закалки, разом поднялись на ноги.

— Классно смотритесь, — заверил Гэрри. — Я серьезно.

— А что я говорила? — воззвала миссис Каткарт к Луизе.

— Да чего от них ждать? — фыркнула Вайолет.

— Эй, а что не так-то? — Дуг обиженно нахмурился; Гэрри почесал шею.

Вот ведь глупые мужчины: смотрят выжидательно снизу вверх со своих стульев — ну и физиономии!

— Да объясните ему кто-нибудь!

— Безнадежные вы олухи, вот вы кто, — объявила Саша. И оглянулась на Филипа Норта. — И вот вам лишнее тому подтверждение. Да, мы были в салоне причесок, но со своими волосами ровным счетом ничего не делали.

— Да они слепы как… — начала было Вайолет.

— Послушайте, — заорал Гэрри, — мы, пока вас не было, только про вас и говорили! Правда?

— Не воспринимайте всерьез, — посоветовал Джеральд. Ему было по большому счету все равно.

Миссис Каткарт плюхнулась на стул рядом с Дугом.

— Странное оказалось место; и кто бы ожидал?

Дуг по-прежнему щурился на прическу жены, пытаясь понять, что же это такое он упустил.

— А вы тоже не поняли? — спросила Саша у Норта. — Что значит слово «салон»?

— Это по-французски, — объявил Кэддок.

— Салонами называли когда-то ежегодные выставки живописи в Париже, — сообщил Хофманн.

— Ну, само слово «салон» означает просторную гостиную, если не ошибаюсь, — проговорил Норт. — Сдается мне, сейчас оно изрядно вульгаризировалось.

— В нашем «салоне» через дорогу выставлены разнообразные интересные волосы. Это музей.

Теперь заинтересовался даже Джеральд.

— Ноги просто отваливаются, — пожаловалась миссис Каткарт.

Остальные возбужденно затараторили, перебивая друг друга.

— Мы заплатили за билет сущие пустяки какие-то! — а удовольствие получили огромное! — рассказывала Шейла. — Само слово «волосы» происходит от «полосы» — потому что, по сути дела, это неисчислимое множество тонких полосочек. Так нам рассказали.

— Чушь махровая, — рассмеялся Джеральд.

— Наличие волос имеет под собою научное объяснение: чтобы тело согревать, и все такое, — невозмутимо подхватила Луиза. — И однако ж именно эта часть тела наиболее подвержена изменениям. В большинстве обществ длина волос и вид прически являются индикатором религиозной принадлежности и политических убеждений.

И она потрепала себя по затылку.

Борелли оглянулся на Норта.

— Так мы ж ровно о том же самом и говорили! Почему же вы за нами-то не зашли? Мы тут сидели, дурака валяли, в голове чесали…

— У них были волосы с мужской подмышки и с подмышки гориллы; разницы мы не заметили. То-то мы, девушки, порадовались!

— Да ну вас, право!

Но шутку оценили все; в кои-то веки даже у Кэддока плечи сейсмически заходили ходуном.

— А шерстяной фуфайки старины Самсона[106] там, часом, не представлено?

— Опять же, взять вот леди Годиву,[107] бедняжку…

— Вайолет, а как там звучала пословица, ну, на стене написанная, не помню уж откуда?

— Нет-нет, мы же договорились не цитировать!

— Это персидская пословица, — подсказала Шейла, — «У женщин волос долог, а ум короток».

Ха-ха-ха! Все громко заржали.

— Шейла!

Гэрри смачно шлепнул Вайолет по спине.

— Волосы внушают людям страх, — тихо проговорила Гвен. — Чужие волосы смахнуть непросто.

Фрагментик, не более; но Борелли звонко хлопнул себя ладонью по лбу.

— Неплохо, неплохо. Просто отлично.

— А почему вас так занимают волосы? — тихо осведомилась Луиза.

— Да волосы всех занимают. Мы только о них и думаем!

Опершись о подлокотники их кресел, Джеральд вклинился между этими двумя.

— А Фрейд, между прочим, рассуждая о ткачестве, говорил, будто женщина заплетает свои… гм… лобковые волосы, имитируя отсутствующий… ну, пенис. Во всяком случае, по Фрейду получается так.

— Ну и глупо, — фыркнула Луиза. — Ох уж эти мне дурацкие теории…

— Сам он, конечно же, был лыс как коленка, — встрял Норт.

— Мы в таких теориях не нуждаемся, — отрезала Луиза, разумея женщин.

— А еще там на диаграмме показано, — продолжала Гвен, главным образом ради Леона, — если волосы, состриженные в течение одного дня во всех парикмахерских мира, смести в одну кучу, гора получится выше вершины Канченджанга[108] — представляете? А по пятницам, говорят, и того больше. Ликвидация волос — это серьезная проблема, хотя знают о ней немногие.

— Это развивающаяся индустрия, — кивнул Кэддок, поджимая губы. Его поредевшие баки сбрызнула седина.

Волосы используют при изготовлении подушек и хомутов, приклеивают на кукольные головки; в Гонконге процветает изготовление париков — баснословно прибыльная отрасль! Таковы несколько вариантов решений, предложенные в салоне причесок.

Подробно рассматривались «миф о блондинках» и гормональные проблемы «усатых» женщин — с применением видеооборудования. Трихологи салона собрали превосходную коллекцию избыточных волос, волос коротких и кудрявых, локоны представителей королевского семейства и других важных шишек, тонзуры религиозных одержимцев, фрагменты таинственным образом подпаленных волос; зародышевый пушок — и маслянистые лобковые волосы какой-то кинодивы, от которых дам в дрожь бросило. В небольшом зальчике со стенами телесного цвета были собраны одни только брови («волосяной покров надбровных дуг»), И чьи же это брови? — а) Карла Маркса; б) сэра Роберта Мензиса; в) Распутина.

— А угадайте, сколько волосинок содержится, по приблизительным подсчетам, на голове среднестатистического тридцатилетнего англичанина?

Гвен обернулась к мужу. Мистер Всезнайка в кои-то веки был в замешательстве.

— Восемьсот тысяч триста двадцать с чем-то!

Жутковатые фотографии демонстрировали, как соплеменники насильственно бреют голову провинившемуся: наказание такое, клеймо бесчестия и позора.

— И там ведь не только волосы, — заметила Саша.

Были в коллекции и подержанные расчески, и бритвенные принадлежности самых разных эпох, и отвратительная пудра для волос, и множество никелированных депиляторов, и власяницы, и волосковые клетки, и примеры крутых поворотов на горных дорогах — «на волосок от гибели». А еще там была одна остроумная конструкция — череп на подставке; нажмешь на кнопку и видишь, как под воздействием электрошока волосы встают дыбом.

— А тюрбаны? — полюбопытствовал Кэддок. — Без тюрбанов никак!

Да, конечно; превосходная подборка: восточно-африканские тюрбаны, индийские тюрбаны…

— Никогда не доверяй бородачам. Так меня мама учила, — шепнула Саше Вайолет, искоса глянув на Норта.

Волосы продолжают расти еще несколько часов после смерти: до них сигнал доходит в последнюю очередь.

— Я понятия не имела, что волосы — это так важно, — заметила Луиза. — Мы здорово провели время, правда?

Саша и прочие рассмеялись.

— Надо было и вам пойти, — промолвила Шейла. — Там невероятно интересно.

Социальные факторы, обусловившие пробор на левую сторону. Пузырьки с кожным жиром: полупрозрачные, таинственные. Самые длинные в истории усы (бывший владелец — некий торговец рисом из Пенджаба).

Правда о вшах; краткая история и приблизительная ежедневная масса перхоти. В области перхоти Англия — мировой лидер.

— Весьма познавательно. — Кэддок провел языком по губам, занося факты в память. — А выводы-то из всего этого какие?

Волосы заключают в себе символическое значение, волосы — во многих смыслах зримое мерило; волосы имеют свою собственную историю и обладают немалой властью.

Среди репродукций известных полотен, посвященных волосам, была и «Причесывающаяся женщина».

— За авторством… как бишь его? — Луиза прищелкнула пальцами и впервые за все время обернулась к мужу. — Ну, современный французский живописец…

— Вечно ты все забываешь, — откомментировал Хофманн, невозмутимый, прилизанный — волосок к волоску. — Пабло Пикассо.

— Это все? — Борелли обвел женщин вопросительным взглядом.

— Обожаю подстригать мужчин, — говорила Саша Норту. — Сама не знаю почему. Давайте я вас подстригу. Уж больно вы обросли.

Коллекция первых бутылочек из-под шампуня. Машинки для стрижки волос. Рыжие и альбиносы: жертвы социального остракизма. Мода на длинные волосы среди мужчин в промежуток между двумя мировыми войнами.

Женщины переглянулись.

— Вроде и вправду все. Ничего не забыли?

— Ну кто бы мог подумать? — воскликнула Шейла, просто-таки фонтанируя новообретенными познаниями.

Повышенная популярность волосатых запястий в английской и австралийской литературе.

— Куда ни глянь, везде музеи, — пожаловалась Саша.

— Весь мир — музей, — согласился Джеральд.

Норт и прочие согласно закивали. Все глаза затянулись задумчивой поволокой: размышление, углубление… Зрителя вынуждают погрузиться в себя.

— Музеи — это своего рода микрокосм, — многозначительно добавил Кэддок.

— Точно.

— Да, жаль, я не пошел, — посетовал Борелли.

— Так идти — всего-то через улицу.

Миссис Каткарт разом вернулась с небес на грешную землю.

— Как-то неожиданно все получилось. — Она наклонилась, надела туфли. — Мне же нужно было сделать «химию» и подкраситься.


Мир сам по себе — громадный музей, а в его пределах множество мелких музеев, рукотворных и нерукотворных, символизируют собою общее целое. Сицилийские скалы, галерея Уффици, уголок сада, все они — большой мир в миниатюре. Посмотрите на ночное небо: блистательная выставка в непрерывно изменяющемся музее математической гармонии и насекомых, богов и мифологических героев и сельскохозяйственного оборудования. И каталог этот бесконечен.

Жил-был в дербиширской деревушке один человек, Фредди Расселл (официальное торговое имя); потеряв работу на соседнем гончарном предприятии (памятные и музыкальные кружки), он поправил положение дел тем, что в течение летних месяцев проводил экскурсии по собственному носу — особенной популярностью эти туры пользовались среди туристов Австралазии, а порою и вездесущие североамериканцы заглядывали. На Расселла претендовали мастера перформанса и художники-концептуалисты. Историки искусства вмятых галстуках-бабочках публиковали формалистские статьи, помещая его — просто-таки катапультируя! — на передний край авангарда; манхэттенские дилеры и три величайших современных музея мира предлагали ему престижные моноспектакли, как их теперь называют; но — все напрасно. Расселл предпочитал держаться скромно, в тени; для лавочников, друзей и соседей он так и остался просто Фредом.

Его небольшой особнячок в кошмарном псевдотюдоровском стиле сразу за главной деревенской улицей выделялся среди прочих благодаря желтой зоне «Стоянка запрещена» протяженностью в несколько туристских автобусов. Сейчас, впрочем, в дальнем конце улицы стоял только мотоцикл с закрытой коляской.

Первые несколько минут атмосфера царила официальная. Миссис Расселл в гостиной потирала руки, пространно рассуждала о погоде: ее текуче-плавная речь наводила на мысль о неизбежных дождях; все то и дело кланялись, внимательно вслушивались, рассматривали самодельные украшения, вдыхали запах чужого дома. Миссис Каткарт с первого взгляда прониклась к ней симпатией.

Серо-коричневый занавес разделял гостиную на две части. Перед занавесом в два ряда были расставлены: виниловый диван, потертые кресла, разнородные стулья из столовой и прочая антикварщина.

— Пожалуйста, устраивайтесь поудобнее, — пригласила хозяйка.

Нетерпеливый фотограф в первом ряду едва не касался занавеса коленями. Дуг охотно уселся сзади, рядом с невозмутимыми скептиками, оперся локтем о телевизор. А что, бинокль-то при нем!

— Фред, ты готов? — Миссис Расселл прижалась ухом к занавесу.

Молчание.

— Вот всегда он так, негодник, — улыбнулась она зрителям. — Кто не спрятался, я не виновата! Выходи давай!

И миссис Расселл отдернула занавес.

Расселл лежал на раскладушке лицом вверх, на расстоянии вытянутой руки от первого ряда. Одет опрятно, лет пятидесяти с небольшим, сухощавый, рыжеватые брови, двух-трехдневная щетина цвета соляного куста; но все внимание зрителей тотчас же приковал нос. Сбоку он смотрелся совершенно завораживающе. Нос вздымался над красновато-коричневой кожей и щетиной мощным монолитом… причем немедленно узнаваемым монолитом. Его контуры и пропорции, вплоть до мельчайших деталей, являли собою миниатюрную репродукцию монолита Айерс-рок.[109] Пучки серых волос в ноздрях в точности повторяли сухую растительность, засорившую две пещерки, излюбленный объект фотографов, на продуваемой всеми ветрами северо-восточной оконечности. А поскольку нос этот на румяном лице Расселла казался непомерно тяжелым, едва ли не накладным, впечатление он производил примерно такое же, как и при первом взгляде громадина Айерс-рок — посреди ровной австралийской пустыни. Все восторженно зашептались, глазам своим не веря. Легкая тень улыбки преобразила щеки Рассела — точно ветерок над песком пронесся. Стена позади была окрашена в подобающие лазурные тона: классическое безоблачное небо над «мертвой зоной».

Тяжело, прерывисто дыша, Кэддок проворно сменил телефото на широкоугольный объектив. Остальные нетерпеливо подались вперед.

Итак, начало: леденящее, пугающее присутствие серого, выветрившегося камня, осязаемое и величественное. Таков Айерс-рок по утрам.

Завороженные зрители пододвигались все ближе. У них на глазах цвет «монолита» постепенно менялся, густел до оттенков лилового и до императорского гранатового пурпура, совершенно необычайного для камня. Для достижения пресловутого эффекта Расселл задерживал дыхание: отсюда подобное миражам зыбкое мерцание в течение последних десяти секунд. Ежели остальные части лица тоже расцвечивались сходным образом, под щетиной этого было не видно.

Далее настал черед раскаленного кирпично-красного цвета — в этой своей ипостаси Айерс-рок то и дело изображают в туристских путеводителях. Такой эффект достигался очень просто: Расселл по-быстрому осушил три баночки пива, тихо рыгнув напоследок. Нос полыхнул ярко-алым, почти прозрачным заревом — и таким и остался: Айерс-рок ближе к вечеру.

Все порывисто зааплодировали и стали ждать следующей перемены.

Теперь Расселл устроился поудобнее, словно бы собрался с силами, — и едва заметным движением руки притушил свет. Нос тотчас же приобрел совсем иной оттенок. Теперь он отбрасывал громадную тень.

Повисла долгая, нагнетающая нетерпение пауза. Все неотрывно глядели на нос! Нос потемнел еще больше.

Внезапно в горле Расселла что-то глухо зарокотало, точно гром, из-за занавеса выдвинулась рука в свитере (принадлежащая Расселовой супруге) и окатила ему нос и лицо водой из пластиковой кружки. В середине шестидесятых на Айерс-рок обрушился шквальный ливень, затопив окрестную малгу[110] и песок, заполнив речные русла и впадины. И теперь нос Расселла в точности воспроизвел каскадный эффект: из ноздрей текло, изрытые, ноздреватые стены (теперь — просто серые, незыблемые) курились паром, точно гигантский выброшенный на берег кит.

Потрясающее было зрелище. Зрители снова разразились аплодисментами. В заднем ряду Дуг передал бинокль Джеральду: тот, сощурившись, подался вперед. Дуг готов был поклясться, что различает вырубленные в камне ступени — вон там, чуть левее, — и удирающего от наводнения горного кенгуру. Большинству вспомнились мелодраматические цветные фотографии, что в ту пору обошли весь мир; верно, одна такая и попалась на глаза Расселлу.

Зрители все еще перешептывались и кивали, когда свет вспыхнул снова — и словно бы гораздо ярче, чем прежде.

И вновь на сцене появилась натренированная рука миссис Расселл, на сей раз — дала Расселлу высморкаться.

Прошло десять минут, затем — пятнадцать. Свет явственно сделался ярче. Зрителям даже пришлось затенить глаза рукой. В то же самое время замаскированные батареи отопления и электроодеяло наддали такого жару, что очень скоро собравшиеся в тесной комнатушке расстегнули верхнюю одежду и принялись отмахиваться от несуществующих мух. Теперь нос Расселла был абсолютно сух. Подобно некоему геофизическому лакмусу, подобно самому монолиту Айерс-рок, он регистрировал температуру последовательной сменой пастельных тонов и наконец достиг апогея в оттенке матовой охры — насквозь пропеченной, аборигенной охры. Поверхность под палящими лучами раскалилась так, что едва не обжигала пальцы. Четко очерченный на фоне лазурных стен, «монолит» производил неизгладимое впечатление. Такие цвета могут принадлежать одному только древнему, знойному континенту — их родине. Прошло несколько минут, прежде чем кто-либо дерзнул нарушить молчание. Даже у Джеральда в горле застрял комок.

Расселл впервые приподнялся на локте и слабо улыбнулся. Вид у него был измученный — как у больного лихорадкой в походном шатре. Представление длилось менее часа.

Зрители захлопали в ладоши, поощрительно заулыбались, закричали: «Бис!» Это накатила ностальгия по дому.

Но тут миссис Расселл внесла чай и ламингтоны.[111] Зеленый вязаный чехол для чайника формой напоминал Айерс-рок: возможно, что и непреднамеренно. Расселл присел на край раскладушки.

— В вашей стране я ни разу в жизни не был, — проговорил он срывающимся голосом. — Но очень бы хотел туда съездить.

— О, приезжайте непременно, — отозвалась Луиза.

Расселл поерзал на месте, отхлебнул чаю.

— Как насчет на Айерс-рок полюбоваться? — завопил Гэрри.

— О нет. Нет, это было бы неразумно. Своего рода антиклимакс. Айерс-рок живет у меня в душе, понимаете? Вот здесь. Я… останусь разочарован.

И Расселл взял с блюдца еще один ламингтон.

— Мы никогда в жизни не покидали пределов Англии, — пояснила миссис Расселл. Расправила подол, поставила чашку с блюдцем на пластиковую салфеточку. — Мы совершенно счастливы здесь, в Бакстоне Фред любит давать волю воображению.

— Я, например, прекрасно себе представляю, как выглядит Эйфелева башня, — кивнул Расселл.

— Если на то пошло, немногие из нас видели Айерс-рок своими глазами, — признался Норт. — А есть тут вообще такие, кто видел?

Все пристыженно уставились на ковер. Руку подняла одна только Шейла.

Расселл вздернул нос.

— И вы приехали в этакую даль? А у нас тут всего-то навсего «Брайтон-рок»,[112] — самоуничижительно посетовал он.

Все посмеялись, уткнувшись в чашки.

— Вот вечно он так говорит, — состроила гримаску его жена. — Всякий раз повторяет одно и то же!

Покивав, миссис Каткарт вонзила зубы в ламингтон. Подтверждая тем самым свою духовную близость к хозяйке — своей ровеснице. Расселл с улыбкой поглядел на жену.

Хофманн жарко дышал на сережку Вайолет. По его словам, супруге Расселла предложили на каждом представлении ложиться рядом с мужем, обнажив грудь. Изображая тем самым горы Олга, что находятся в двадцати милях к западу от Айерс-рок. Бюст у нее был самый что ни на есть подходящий, да только миссис Расселл все равно отказалась. У нее-де семья, трое детей, и у тех уже свои дети…

Вайолет чуть чаем не захлебнулась. Пришлось ей покрепче вцепиться в чашку.

— Мы сами уничтожаем все то, на что приезжаем посмотреть, — промолвил Норт. — Порою мне так кажется… — Завуалированный вопрос был адресован Расселлу.

— Он — зоолог, — объяснила Саша.

— Никакая это не скала, — уточнил Кэддок. — Это монолит, так во всех книгах говорится.

К нему никто уже не прислушивался; один только Расселл многозначительно поднял вверх палец:

— Вот именно!

Он впился глазами в Кэддока, оглядел остальных — и нахмурился.

— Одиннадцать сотен футов над уровнем моря; докембрийский период; монолит назван в честь премьер-министра Южной Австралии.

— Этот ваш нос — материальная ценность, — откомментировал кто-то (Хофманн, со второго ряда). — Я бы на вашем месте его застраховал. Представление удалось на славу. Отлично, просто отлично. Боди-арт называется.

— Чего?

Между тем Дуг допил чай.

— Айерс-рок — наша гордость. Один из плюсов в пользу Австралии.

Борелли все еще размышлял о функции путешествий и осмотра достопримечательностей, а Джеральд уже зашелся смехом:

— А взять вот Большой Барьерный риф…

— Ага, а еще что? — подхватил Джеральд.

— Никто не хочет еще чаю?

Но Саша с Нортом уже встали, собираясь уходить. Миссис Каткарт предложила помочь убрать со стола. Мужчины пожали Расселлу руку — и в последний раз полюбовались на его нос. Нос, несомненно, имел успех.

— Поездка того стоила.

— Продолжайте в том же духе.

— Сдается мне, ваш «монолит» даже получше настоящего будет, — похвалил Джеральд.

Дуг шумно вдохнул.

— Пойдемте же, — позвал Гэрри.

Уже в дверях миссис Расселл скрестила руки на груди.

— Вчера был у нас тут один джентльмен из Австралии. Фред, чего он от тебя хотел? Уговаривал попробоваться в кинематографе и на телевидении, так?

— Да-да, «Зона Хэммерсли», Западная Австралия. — Расселл улыбнулся. — Пришлось ему уйти несолоно хлебавши. А ведь он золотые горы предлагал.

— Похоже, этот прохвост снова здесь? — Гэрри шутливо пихнул Шейлу в бок.

— Не знаю, — пробормотала она.

Расселлы помахали им на прощание с крыльца.

— Я бы тут весь день провела! — вздохнула миссис Каткарт.

— Занятные люди, — согласился Дуг. — И ведь слава ему в голову не ударила!

Спектакль поверг туристов в глубокую задумчивость. Они перебирали в уме все те достопримечательности, что еще предстояло осмотреть, а мысли их словно сами собою возвращались к дому.

— Признаться, в какой-то момент мне подумалось, у меня галлюцинации начались! — рассмеялась Луиза.

А это значит…

— Не верьте глазам своим. Все это — часть шоу.

— Да никто из нас скалы Айерс-рок в глаза не видел!

— Шейла видела, — напомнила Вайолет.

— Не думаю, что теперь есть смысл туда ехать, — объявил Кэддок так, словно путешествию их суждено было длиться вечно. — Мы все посмотрели, каков он.

— Но мы и прежде имели о нем некое представление, разве нет? Тогда вообще ни на что смотреть незачем. Картинки-то мы видели.

Шейла развела руками: она-де уже и не знает, что считать «настоящим», после всех этих достопримечательностей. И нервно рассмеялась.

— Да просто парень деньгу сшибить решил; ну и флаг ему в руки.

— По крайней мере, мы задаем вопросы… — вздохнул Борелли.

Австралийцы медленно ехали обратно в Лондон.

Саша, до сих пор молчавшая, подала голос:

— Мне осточертело путешествовать. Домой хочу.

— Саша, не говори так! — вскричала Шейла.

— Ну, так мы уже почти дома. Недолго осталось, — сочувственно улыбнулся Джеральд.

Все разом примолкли. По лицам Каткартов было ясно: они думают о своей улице в Драммойне с добрыми старыми выбеленными телеграфными столбами, с крепко вросшими в землю, прочными формами, выгоревшими красками и зноем; там взросла их семья. Туристы проезжали мимо аккуратных пастбищ и четко размежеванных участков Англии, Британских островов: эту землю возделывали веками. Эта опрятная, окультуренная упорядоченность нагоняла легкую тоску.


В тридцатых годах Дуглас Уильям Гамбли, кавалер ордена Британской империи, кавалер ордена «За верную службу империи», служа генеральным инспектором почтовой службы и телеграфа в Ираке, изобрел и разработал авиаписьмо, или аэрограмму. Гамбли был одним из тех англичан, что, наливаясь помидорно-пурпурным румянцем, трудятся (или трудились) под палящим чужеземным солнцем: базарный шум, косоглазые слуги, вечерний нимбу пани,[113] партия-другая в клубе, грязные курьеры в экзотических лохмотьях — поди вколоти в них хоть сколько-то расторопности! — да мало ли что еще. И так далее. Иные обзаводились «тропическим шлемом». Другие прокладывали себе путь тростью с серебряным набалдашником. Эти люди подавали пример, которому сами же и следовали. Местный образ жизни перенимали немногие. Там, в Ираке, Гамбли насаждал строжайшую дисциплину. А как же иначе?

В Ираке он осознал потребность в «облегченном послании определенного размера и веса». Международные авиауслуги между тем процветали и расширялись с каждым днем. В свете этого Гамбли разработал и отпечатал складную почтовую открытку для авиапочты: иракцы выпустили ее 15 июля 1933 года. Новую форму быстро признали; очень скоро путешественники уже пользовались ею по всему миру.

В 1898 году Дуглас Гамбли находился в Индии: заведовал строительством телеграфной линии от Карачи до Тегерана…

Умер он на острове Уайт в 1973 году, в почтенном возрасте девяноста двух лет.

Авиаписьма (аэрограмма: «авиапочтой», «авиа») таких стран, как Индия и Пакистан, меньше размером, бумага и клей заметно низкого качества. Не все авиаписьма — голубые. В силу одним только им известной причины датчане предпочли чисто белый цвет. Американские авиаписьма — прямоугольные, характерно увесистые, самого что ни на есть целесообразного дизайна. На сегодняшний день аэрограммы освоила и Франция: у французов они небесно-голубые. А британские, маленькие, но, если замерить, длинненькие, они, разумеется, ярко-синие (на таких лучше писать красной ручкой!) — в подражание величественной, почти королевской исторической синеве.


Шагая рядом с Борелли, Луиза готова была в любой момент ухватить его за руку. Веселость (непосредственность) словно бы передалась даже ее развевающимся фалдам. Подавшись вперед, она то и дело оглядывалась на своего спутника и пародийно-сочувственно качала головой: ну да, потешаясь над его несуразными теориями и замечаниями. Казалось, что они двое — против всего мира: прорубаются сквозь неодолимый натиск слов и солдатских лиц. Борелли рассуждал о социальном подтексте гренок, английских гренок; вот он присел на корточки на манер вомбата — завязать шнурок, а она обернулась, воздвиглась над ним и ни с того ни с сего потребовала рассказать ей про трость, «и без дураков, пожалуйста».

— Ах ты, дурочка! — От неожиданности Борелли опрокинулся назад, упершись широкими ладонями в тротуар. — Нашла время спрашивать.

А Луизу словно подменили.

Прохожие замедляли шаг или, по крайней мере, оборачивались.

— Не обращайте внимания, — крикнул Борелли, — она не в своем уме!

— А ну говори! Не отпущу, пока не скажешь! — хохотала Луиза, наступив одной ногой на край его куртки. В жизни не вела она себя так беззаботно. За несколько секунд до того Борелли гордо вышагивал, изображая тамбурмажора.

Борелли замахал тростью, взывая:

— На помощь, на помощь! Я калека, а эта женщина… — И уже к Луизе: — Ну погоди, все дядюшке расскажу. Помогите! — вновь хрипло воззвал он.

— Да прекрати же! — Она закрыла ему ладошкой рот. В своем родном городе они бы так себя вести не стали; Луиза, во всяком случае. Все дело в том, что сейчас они — далеко, наслаждаются собственной анонимностью. — Сам виноват.

— Что? — Он взял Луизу за руку. — Учитывая, что ты меня смутила, и впрямь придется рассказать все как есть. И горе тебе, если проболтаешься!

Они пошли дальше; Луиза не поднимала взгляда.

— Нога тут ни при чем. Мои ноги — в превосходной форме. Это все притворство. Способ привлечь к себе внимание и сочувствие. Некоторые носят руку на перевязи. Я нуждаюсь в жалости.

И Борелли двинулся дальше.

— Между прочим, это трость с вкладной шпагой.

— Это все ты уже мне рассказывал; прямо и не знаю, верить тебе или нет. — Луиза обогнала его на несколько шагов.

— Мой дядя уверял: то, как мы ведем себя с женщинами, выявляет нашу истинную суть. И он был прав. Я врал, потому что ты… ты приводишь меня в замешательство. Кажется, мы сбились с пути.

И Борелли вытащил путеводитель.

Вернулись назад, свернули налево, направо, снова налево, пересекли Дин-стрит. Женщины толкали перед собою плетеные коляски, заполненные цветной капустой (и ничем больше). Уличные музыканты; один — бывший боксер. Лысеющий хипстер на кожаных «платформах» выпрыгнул из такси; под мышкой поблескивают серебристые коробки для кинопленки.

Борелли пытался отвечать на Луизины вопросы про дядю: сколько ему лет, как он выглядит, каков с женщинами; словом, выкладывал всю физическую и географическую подноготную; и почему тот предпочитает жить один, и не просто в Лондоне, но в Сохо. Рассказывая, он держал Луизу за руку. Какой-то бородач блевал в канаву.

— В Сохо и один — это потому что дядя воспринимает себя как экспонат в стеклянной витрине. И придирчиво себя изучает. Прошлый раз он мне сказал, этим-де объясняется его сутулость. И я ему верю. Он сказал, его комната — это, по сути дела, географический центр Лондона. Что-то вроде маленького музея. Углы и линии давят на него со всех сторон, равно как и все население вкупе. И загоняют все глубже «в себя». Как бы то ни было, он говорит, все мы — музейные экземпляры.

— Так вот, значит, от кого вы набрались этих своих вздорных идей? Эй?

Борелли, нахмурившись, отвернулся.

— Я обещал навестить его еще раз. Он — мой родственник по матери.

— Думается, он мне понравится, — промолвила Луиза, размахивая сумочкой.

Подъемный кран испещрил искусственными облаками внешнюю стену кинотеатра.

Как всегда, Борелли не удержался. Он остановился как вкопанный.

— Любопытно видеть, как нормальность… или реальность вещей продолжается помимо наших описаний! Мы тратим время на каталогизацию объектов и животных, на истолкования и объяснения, а они между тем существуют себе, осязаемые и самодостаточные. Чем дольше живу, тем больше удивляюсь. Мы так любим классификации и характеристики. Мы стремимся понять; я, во всяком случае. Но тем самым мы лишь прибавляем что-то к природе вещей; сама природа не меняется.

Луиза покачала головой.

— Нет, я не то имела в виду! Мне так приятно быть с тобой!

Борелли поднял глаза.

— Только после вас.

Они поднялись по лестнице над бутербродной лавкой. Перегнувшись вниз на лестничной площадке. Борелли прочел вывеску напротив:

«У ФРЕДДИ — ШОУ ЧТО НАДО!»

— Прошлый раз я ее не заметил…

И он продолжил. Голос его гулко прокатился под сводами.

— Вы ведь понимаете, о чем я. Все на свете существует помимо описаний, и однако ж описания — это все, на что мы способны. Так мне кажется. И мне это странно. Вот взять, например, музеи…

Борелли постучал тростью в дверь.

Открыла стареющая рыжая тетеха в розовом пеньюаре. Борелли, улыбаясь, заглянул внутрь. Она решительно загородила проход рукой; складки пеньюара распахнулись.

Женщина присмотрелась к Луизе.

— Кого надо?

Борелли оглядел лестничную площадку.

— Это ведь седьмая квартира? Да, седьмая. Я сюда заходил несколько недель назад.

Тетеха скрестила руки на груди.

— Нет, не заходили. Я бы запомнила. — И она вновь воззрилась на Луизу.

— Нет-нет, я не о том! Я к дяде, — поправился Борелли. — Он тут живет.

Женщина расхохоталась.

— В апреле четыре года будет, как я сюда въехала. Никого больше тут нет. Никаких мужиков. У меня, между прочим, имя есть. Флора Бертон меня кличут.

— Но я же помню, — нахмурился Борелли, — вот и перила расшатаны, вот, глядите!

— На моей памяти так всегда было.

И хозяйка устало добавила:

— В жизни своей не видывала перил, которые бы не расшатались.

— Вы сказали, ваша фамилия — Бертон?

— Но вы же не Бертона ищете, так? Вообще-то я здесь всегда, заходите, коли понадоблюсь. — Она улыбнулась — и закашлялась.

— Джеймс, пойдемте, — потянула его за руку Луиза.

— Я заходил сюда всего-то несколько недель назад! — громко запротестовал Борелли. — Дядя был здесь!

— Переехал, наверное, — шепнула Луиза.

Борелли отошел в сторону, пощупал стену, перила.

Все здание казалось каким-то шатким и зыбким.

— Послушайте-ка, — завопила хозяйка от двери, — я тут много лет прожила! И нечего тут выдумывать, ясно? Нечего людей беспокоить. — Голос визгливый, пронзительный; словно у подержанной скрипки.

— Пойдемте же, — звала Луиза, — мы ошиблись адресом.

Борелли поглядел в окно на вывеску «ФРЕДДИ» и вновь поднял глаза наверх. Лестничная площадка опустела. Воцарилась тишина.

— Бедная женщина, — вздохнула Луиза.

Со всех сторон в глаза им ударил блеск хрома и зеркального стекла. На лестнице-то было темно; облупившиеся стены захватаны руками, точно так, как Борелли запомнилось; здание-смертник. Основной цвет внутреннего декора — буро-коричневый. Даже машины, терпеливо поджидавшие у тротуара, выглядели в точности как тогда. Ярко подсвеченная ясность всегда обманчива. Берегитесь!

Луизе пришлось подергать спутника за рукав.

— Ну пойдем же!

Ее мягкая настойчивость подразумевала ошибку.

— Я и матери про него писал. И он приглашал меня заходить снова. У нас так много общего. Улица — та самая. И дом тоже: я помню лестницу.

— Если пройдемся немного, может, мы его на улице повстречаем, — предположила Луиза.

Надо было любой ценой увести его прочь.

— Ну не выдумал же я всего этого…

«А даже если бы и так», — вертелось на языке у Луизы. Она оглядывалась по сторонам в поисках уютного ресторанчика. Необходимо удалить Борелли от былых ошибок.

За стеной выступали смертельно усталые стриптизерши — механически, под музыку-туш. Бизнес есть бизнес. Утро в Лондоне выдалось погожим.


Над дверью вилась прихотливая надпись (резные деревянные буквы обмакнули в типографские чернила):

ЗЕЛЬНЕР И РОЙ ДЖ. БИВ

* Описания, карты *

— Нам сюда, — кивнул Джеральд.

На пружинке подергивался крохотный медный колокольчик в форме запятой. Туристы вошли; колокольчик пришел в движение, растревожив недвижный покой лавки, и трепетал еще долго, точно умирающий на крючке лосось. Не иначе как свидетельствуя о подспудной тревоге, что таилась за мраморной невозмутимостью как умирающего библиофила Зельнера, так и его бесправного младшего партнера Бива (изрядно склонного к блаженному ничегонеделанию). В тихом омуте, как говорится, черти водятся; даже в здешнем высокоученом болотце. Иначе с какой бы стати колокольчик, этот несносный гаденыш, так действовал им на нервы? Возможно, как впоследствии размышлял Норт, звоночек скрашивал им жизнь, дробя пергаментно-желтую размеренность их дней и напоминая о внешнем мире — здесь он, за сводчатым окном, только протяни руку! — о словах и делах, о настоящих поступках. О Зельнере уже немало всего понаписали в научных журналах по всему миру. Рой Бив, перебирающий карты в глубине комнаты, поднял взгляд. Но не старик Зельнер, о нет. Не поднимая головы над рабочим столом, где стопки книг кренились напластованиями сланца, он аннотировал брошюру о фонологии языка суахили. Согревающий электрожилет ограничивал его движения довольно узким радиусом: истертый бордовый шнур вел от розетки к воротнику. Небольшое объявление, набранное полужирным шрифтом «кларендон», гласило: «НЕ ВЫРАЖАТЬСЯ».

— Нам сюда, сюда, — потер руки Джеральд. Похоже, он изрядно гордился своей находкой.

Собранные со всех уголков мира слова сберегались в переплетенных фолиантах, единичных либо в комплектах. Мутно-серый воздух кишмя кишел фосфенами: световыми кругами, что возникают перед глазами при нажатии на глазное яблоко благодаря раздражению сетчатки. «Зельнер и Бив» продавали все мыслимые словари и словотолковники; весь ассортимент Харрапа, все «Ляруссы», в том числе и старые издания; древний Гримм, и Литтре, и новехонький Лангеншейдт; синие тома «Оксфорда» с Приложениями, и тут же — «XX век» Чеймберза, столь популярный среди кроссвордистов; «Уэбстер интернешнл», «Америкен херитидж» и прочие американские выскочки, как иллюстрированные, так и нет. «Зельнер и Бив» держали на складе глоссарии, языковые карты, семантические справочники по англишу, ост-индскому, птидепе, джарману, двойному немецкому[114] и языку плевков. И разумеется, непременный швейцарский разговорник. И любые дерзкие разновидности арго, страйн и Партриджи.[115] На нижней полке прятались словари непристойностей и ругательств, или «сквернословники»; желающим их полистать приходилось нагибаться или устраиваться на корточках [Wowser, сущ. (австр.) — фанатичный пуританин; брюзга; зануда; воинствующий трезвенник].[116]

Лакированные стремянки вели к верхним полкам — астрономические дефиниции, научные термины; лестницы раскладывались буквой «А», веревочные растяжки перекрещивались тугой буквой «X». На полу валялись слова и целые статьи. О слова посетители спотыкались. «Зельнер и Бив» располагали одной из богатейших коллекций собирательных существительных в целом мире. Настоящий скрипторий; сокровищница полиглота.

Словари фамилий, словари «ошибок узуса, произношения и семантики»; длинные полки гнулись под тяжестью исторических принципов. То и дело выплывали «слова-призраки».[117] В тускло освещенном углу томились, покрываясь пылью и плесенью, языки — жертвы энтропии: древнеисландский, кельтский, латинский, занудный древнеанглийский, дикий бурский, воляпюк, зендский язык, язык аборигенов Тасмании, язык навахо и мандаринское наречие. И т. д.

Гигантский кассовый аппарат, антикварный «ремингтон», изрядно смахивал на японскую пишущую машину или на небольшой печатный станок: такой высокий и объемистый, такой черный и исцарапанный, на диво уместный. По обе стороны глянцевитыми рядами выстроились новые, маскулинные языки. Тут и всевозможные канадианизмы, и афро-французский, и вест-индский, и англо-индийский, и упрямый эсперанто, и обновленные неологизмы Америки, такие как «джип», «кока», «напалм», «апартаменты» и «скунс». Лингва франка! В качестве дополнительного товара «Зельнер и Бив» торговали почтовыми ящиками.

Не в состоянии сосредоточиться ни на одной из полок, Джеральд то усаживался на корточки, то метался направо и налево. В кои-то веки он понял Кэддока — как тот, вцепившись в фотокамеру, выплясывает вокруг какой-нибудь небывалой редкости; понял — и уподобился ему.

— Так зачем мы все-таки сюда пришли? — Норт почесал в голове. Он стоял на самой верхотуре, листая «Библию ученого» (1973 год).

— Так у нас дома такого нет, — пожаловался Джеральд. — Это — недостающая часть инфраструктуры. Основная лакуна.

Зельнер за столом откашлялся.

Хранилище слов, подобно линиям на карте, регистрирует и фиксирует бытие сущностей. Внутри лавки, этого склада, господствовала атмосфера безмятежности, как если бы в этих четырех стенах вмещался целый мир и даже все то, что за его пределами; и каждая из его частей была изолирована, идентифицирована и заприходована. Эта классификация базировалась на фактах и известных свойствах. Здесь царили точность и аккуратность. Какой ненавязчивый контраст с хаосом впечатлений, захлестнувших наших туристов! Они блуждали в чаще, а здесь — обрели гавань.

Ску-у-чно! Саша сидела на скользкой кожаной табуретке, скрещивая и вновь распрямляя ноги. Тоска смертная! Несколькими минутами раньше она беззаботно призналась, что всегда считала этимологию каким-то кожным заболеванием, — и привлекла-таки на миг внимание Норта: тот снисходительно потрепал девушку по щеке. Теперь Саша взялась за Бива.

Тяжело спускаясь по стремянке, Норт удовлетворенно улыбался.

— Нам нужен разговорник и хорошая карта — если вы, конечно, соизволите на секунду оторваться от работы.

Джеральд уткнулся в «Словарь архитектурных терминов» (полное издание). Открыв разговорник в красно-белой обложке, Норт провел пальцем сверху вниз, нашел слово «блат»: «Получение желаемого через друзей либо благодаря служебному положению».

— Подойдет. Вполне современная версия.

— Мой друг обожает карты, — доверительно сообщала Саша Рою Биву. — Если бы не я, он бы тут весь день проторчал. А карты складывать трудно? Вы-то, наверное, привыкли?

Бив, прижмурившись, глядел куда-то мимо нее. Саша была примерно одного с ним роста и возраста.

— Послушайте, вам не кажется, что туп воняет какой-то затхлостью? Ну, то есть если с утра до вечера здесь сидеть. А почему вы окно не откроете? Я хочу уйти…

Перегнувшись через стол, Саша ухватила чертежный сорокапятиградусный угольник, потускневший от царапин, и новый справочник, «Стены Пекина». Девушка бессознательно прижалась бедрами к краю стола, прямо перед собеседником. Ох ты господи! Бив разом ударился в рассуждения о пользе карт, включая карты памяти, и о картографии в целом; вдруг ей интересно? Карты — это зримая, проверяемая истина. Карты не изменяют физический мир; составление и даже производство карт — одна из немногих еще сохранившихся достойных профессий.

— Карты, это, безусловно, метафоры. От них никакого вреда. — Бив повторил то же самое еще раз. — Карты созданы в помощь людям. — И он принялся превозносить до небес таинственность карт и даже каталогов улиц.

— Ох, ну ладно, так-то лучше, — согласилась Саша. — Вот теперь вы дело говорите; по мне, так нет ничего скучнее фактов. — Она провела накрашенным ноготочком по гипотенузе. — Моя жизнь, — девушка внезапно отбросила угольник, — это сплошная неразбериха. Наверное, я слишком много переживаю. Но, как ни забавно, ничего особенного в итоге не происходит.

У Бива были волосы апельсинного цвета и лохматый твидовый свитер. Что тут можно сказать, он понятия не имел. Он повертел в руках чертежные лекала — и вновь отложил их на прежнее место.

Подоспели Джеральд Уайтхед и Норт, «умудренные волхвы», очень собою довольные, и, как это водится за путешественниками, выказали самый живой интерес.

Бив вдруг застеснялся своего посиневшего носа и, дабы не чувствовать себя не у дел, расхохотался непонятно над чем.

— А какое у вас тут самое симпатичное слово? — полюбопытствовала Саша, приходя Биву на выручку. — Какое слово — ваше любимое?

Скрипнула спинка стула: Бив откинулся назад. Он не колебался ни секунды:

— «Мостовая»! «Мостовая»! Я часто размышляю об этом слове. Оно даже по звучанию такое ровное, гладкое… И связано с картами.

Мосто-вая.

Зельнер громко фыркнул в своем углу.

— Сдается мне, вы не одиноки в своем предпочтении, — откликнулся Джеральд.

— А мне нравятся слова «веранда» и «бумеранг», — подхватила Саша.

— «Бумеранг» и впрямь звучит приятно. Это слово — в самый раз для путешественника.

Книжный червь порылся в боковом кармане и вытащил книжку в бумажной обложке:

— Послушайте-ка!

— Ну вот, опять он за свое! — пожаловалась Саша Биву.

Норт ласково толкнул ее локтем.

— Да нет, вы послушайте! Какой-то русский считает нас загадочными! — И Норт зачитал вслух: — «При виде Австралии на карте сердце замирает от восторга. Кенгуру, бумеранг!» Вот, на странице сто пятьдесят один.

— Гип-гип-ура! — откликнулась Саша.

Джеральд повернул книгу так, чтобы видеть обложку. Некто Андрей Синявский, он же Абрам Терц.

— Неплохо, а?

— Разумеется, написал он это в исправительно-трудовом лагере. Из обезьянника, так сказать.

— Вы недооцениваете свою страну, — раздался голос.

Все обернулись: Зельнер взирал на посетителей сквозь просвет между двумя стопками книг.

— Слово «кенгуру» завораживало очень многих писателей. «Бумеранг» — в меньшей степени. Эти два слова словно вобрали в себя тайну Австралии: дали и расстояния.

— Вы, наверное, имеете в виду Д. Г. Лоуренса?[118] — почтительно осведомился Джеральд.

— И не только его. Это — пусть незначительное, но вполне ярко выраженное течение в мировой литературе.

— Правда? Продолжайте!

Доктор Норт как раз специализировался на кенгуру, наряду с прочими сумчатыми. Многие его работы, опубликованные в научных журналах, начинались с подходящей цитаты — цитаты с севера.

В частности, кенгуру издавна привлекал французских романистов. Зверь этот совершенно сюрреалистичен: что биологически, что визуально. Само слово исполнено театрального пафоса: последовательность ритмических подъемов и спадов. «Беспощадные кенгуру смеха», — писал молодой Лотреамон;[119] и ведь блестящая метафора! Просто блестящая. На счету у юного Альфреда Жарри[120] не один, но несколько кенгуру: клетка для метасамца! Это существительное выпрыгивает на манер глагола со священных страниц Луи Арагона,[121] Мальро[122] в Китае, Гонкурова[123] «Дневника» — да-да, автор сообщает, будто ел кенгурятину в ходе осады Парижа. А взять Жида,[124] представителя натурализма! В своем дневнике он описывает некий памятник на площади маленькой французской деревушки, украшенный «знакомыми кенгуру». Прусту[125] некий до времени постаревший знакомый внезапно показался чужим и странным, «как кенгуру». А вот еще Тиффож, этот людоед, оседлавший «похожего на кенгуру коня». (Ну да Мишель Турнье[126] и бумеранг умел кидать. Так говорят.) Кенгуру фигурирует в «Жизни» Босуэлла,[127] в «Мельнице на Флоссе»;[128] «Кенгуреныш» — ласковое прозвище в письмах Вирджинии Вулф,[129] ха-ха-ха. А как же звался тот шут гороховый из Ирландии, который на протяжении многих страниц путал кенгуру с женщинами и «хвостами» рубашек? Чем дальше к северу находится писатель от Австралии, тем чаше встречается пресловутое слово. Удаленность обусловливает необычность и желание подчинить себе. Работая в Цюрихе, Джеймс Джойс[130] рекомендовал Kangarooschwanzsuppe. «Кенгуруподобный» — расхожая метафора. Взять, например, описания зайцев у Исака Динесена[131] или, например, юного философа в работе Томаса Манна[132] «У „Пророка“». В своих записных книжках Чехов использовал этот образ при описании беременной женщины с длинной шеей; в романе Эренбурга ретромобиль подскакивает, как кенгуру. Великий Осип Мандельштам задается вопросом о логике кенгуру в Армении. Рассуждая о космосе в своей автобиографии, Владимир Набоков пишет: «Кенгуриной сумке его не вместить». Неплохо, а? Да что там, отлично! В грозу Генри Миллер[133] разоблачался догола и «прыгал как кенгуру», придурок несчастный.

— Синявский, — Зельнер вновь опустил голову, — принадлежит к северной традиции.

— А как же «бумеранг»? — У Норта руки чесались законспектировать услышанное.

— Согласен, слою великолепное. Хотя, насколько мне известно, встречается оно не так часто, как «кенгуру». Возможно, потому, что бумеранг — всего лишь, строго говоря, неодушевленный предмет. Хитро сработанная деревяшка. Но в северной литературе этот образ зажил новой жизнью: европейцы словно окружают вашу страну, чтобы ввести ее в игру, — бумеранг летит, как лассо. Вы становитесь государством-участником:

…L'amour revient en boumerang,

L'amour revient à en vomir le revenant.

— Аполлинер,[134] — кивнул Норт, зоолог и книжный червь.

— Тогда вы наверняка знаете, что слово «бумеранг» использовал и Сэмюэл Беккет,[135] — откликнулся Зельнер, оценив ею интерес. — Использовал при описании одного из своих персонажей, бродяги, который всегда возвращается обратно к отправной точке. По-моему, новелла называется «Дин-дон».

— Обычно он так много не рассуждает, — нахмурился Бив. — Повезло вам.

— Он — душка, — восхитилась Саша, склонив голову набок.

— У Набокова есть один проникновенный рассказ, «Путеводитель по Берлину», так в нем настоящий динго задействован. И, если я не ошибаюсь, в одном из последних его романов персонажу во время сердечного приступа видятся очертания Австралии.

Джеральд рассмеялся, не сдержал улыбки и Зельнер.

— Конрад![136] — подсказал Бив. — Он писал о том, как Австралия выглядит на карте.

Посетители завороженно разглядывали стены, заставленные книгами, дефиниции, нагроможденные от пола до потолка. Здесь хранятся ответы на все вопросы. Зельнер вернулся к работе.

— Мы о вас много наслышаны, — несмело проговорил Джеральд. От почтительности у него даже шея побагровела. — Я просто счастлив с вами познакомиться.

— Мое имя облетело мир? Да, наверное. Я ж тружусь как проклятый. А теперь я очень занят, извините.

И Зельнер вновь уткнулся в книгу.

— С чего это он вдруг разворчался? — рассмеялась Саша.

— Он мне говорит, будущее-де «поджимает», — прошептал Бив. — Но сдается мне, ему порою нравится, как звучат слова. Ему приятно их слышать — после того, как он столько с ними проработал.

Норт купил бедекеровский путеводитель по России издания 1913 года, справочник «Московские улицы» и русский разговорник.

Снаружи ливмя лило: настоящий европейский ливень. И вновь дробились и множились образы, усложняя самые простые воспоминания; а водитель такси, как назло, говорил с гнуснейшим акцентом кокни — ничего хуже они за все свое путешествие еще не слышали.


— Я вам вот что расскажу… — взял слово Кэддок. — Мы видели превосходные газетные фотографии: английские альпинисты на вершине горы Эверест, а еще — тяжелоатлеты, побивающие мировые рекорды. Они могут маленькую английскую легковушку поднять над головой! А еще там выставлены самые скоростные в мире мотоцикл и автомобиль. Они…

— Это еще где? — вскинул глаза Гэрри.

— И спагетти, — подхватила Гвен. — У них и спагетти представлены, потому что они такие длинные. Никогда не знаешь, чего ждать.

— Выставка экстремальностей. — Кэддок развернулся кругом, выискивая Гэрри. — Спонсируется правительством. Очень познавательно; всячески рекомендую.

— Нет уж, спасибочки.

— Скорее уж выставка очевидностей, — поддразнил Хофманн.

— А образчики крайней сдержанности там представлены? — подала голос Вайолет. — Здесь англичанам в целом мире равных нет.

— Да нормальные они ребята, эти англичане, — мягко возразил Джеральд.

— Вижу как наяву, — подхватил Хофманн. — Абстрактная живопись и музыка «2-Tone» в сочетании с коктейлями Молотова. Уж и не знаю, что из них экстремальнее.

— Так и есть, — разочарованно протянула Гвен. — А вы откуда знаете? А нам понравилось.

— Да право! — фыркнул Хофманн. — Не идиоты же мы, в самом деле.

Борелли опять задумчиво притих. Луиза ущипнула его за локоть.

— Я бы всю жизнь вот так путешествовала, каждый божий день. — Шейла выпрямилась на стуле. — Столько всего посмотреть можно!

— Ну а мне оно осточертело. Стоп-вперед, стоп-вперед, вечно одно и то же! — закричала Саша. — Я к такой жизни не привыкла, честное слово, не привыкла! Да никто не привык, если на то пошло.

— Как-то не всегда получается понять, что происходит, — нахмурился Борелли. Норт рассмеялся — Нет-нет, я серьезно! — запротестовал он. — Вот сегодня, например, случился презабавный казус.

— А сколько времени мы уже в пути-то?

— Дайте-ка прикинуть…

Никто так и не сумел вспомнить в точности.

— Как интересно! Саша, послушайте меня. Вы как думаете? — Шейла подалась вперед. Ее пылкая искренность имела в себе нечто от любовной страсти. — Мы повидали много всего такого, чего вы и вообразить не могли. По мне, так все на свете — интересно. Я когда-то мечтала стать стюардессой. Даже справки наводила.

Бывалые путешественники, налетавшие не одну тысячу миль, все обернулись к ней: огромные грустные глаза, восковая бледность, кофта с опаловой брошью — символ иной эпохи. На шее и на лбу проступили до странности блеклые жилки — реки далекой, редко посещаемой страны.

— И ведь группа подобралась такая славная, правда? Куда выше среднего, уж здесь вы мне поверьте. Лучшего и желать нельзя. Хорошие согруппники — это так важно!

И Шейла, без всякой задней мысли, скользнула взглядом по Сашиной ладошке, что покоилась на запястье Норта.

— А много ли вы с этими во всех отношениях замечательными людьми общались впоследствии — вернувшись из очередной поездки?

— Кен! — упрекнула Луиза. И погладила Шейлу по плечу. — Извините его. Он у нас невежа.

— Так порою бывает, когда согруппники перезнакомятся поближе, — бодро отозвалась Шейла. — Люди начинают откровенничать.

И она заморгала, заозиралась по сторонам.

Саша обернулась к Вайолет:

— Что-то ты притихла. А ты что думаешь?

— У меня все о'кей, — пожала плечами та. — Могло быть и хуже.

— Эй, выше нос! — посоветовал кто-то.

— Что? — Джеральд поднял глаза. — О, я задумался обо всем о том, что мы пропустили.

— Но по-настоящему ты никогда не радуешься, — откомментировала Саша. — Я это не в упрек говорю.

— Наверное, нет. Я слишком серьезно все воспринимаю.

Гэрри засвистел какой-то национальный мотивчик — рассеянно и негромко. В середине куплета он пьяно зашатался — и поднял бокал. А затем и слова позабыл.

— Ух ты, смотрите, кто пришел! — завопил Каткарт. — Привет тебе, чужестранец!

Дуг встал — ноги колесом, лицо что дубленая кожа — навстречу смутно знакомой фигуре.

— Эгей, голубчик! — Гэрри протянул руку. — А я думал, ты в Штатах!

— Так я там и был, — непринужденно отозвался Хэммерсли, кивая остальным. — Мне померещилось, отсюда добрый старый национальный гимн донесся. Я и подумал: о, здрасте вам!

— Присоединяйся!

— Да садись уже, ради бога!

Хэммерсли уселся рядом с Шейлой и расстегнул пиджак. Как разительно он выделялся среди группы: он не принадлежал к их числу; он — не турист, он — нечто иное. Естественные ритмы времени, как, скажем, сон, омыли или смягчили лица согруппников. А в рубленых чертах Хэммерсли, в складках его костюма и полосках рубашки, в шелковом галстуке, завязанном виндзорским узлом, читались проблемы успеха и крайних сроков. Со всей очевидностью, этот путешествовал не просто так, а по делу.

— Ну, Шейлочка, как жизнь?

— Ты ему палец в рот не клади! — самозабвенно загомонили все. — Ты с ним, Шейла, поосторожнее!

— Ну ладно вам, ладно! — рассмеялся Хэммерсли. — Дайте парню шанс.

— Я, пожалуй, пойду к себе, — промолвил, поднимаясь, Джеральд Уайтхед.

— Темная лошадка, — пробурчала Вайолет.

— Мы в Англии ненадолго: скоро опять уезжаем, — сказала Шейла Хэммерсли.

— Так вы ж только приехали!

— Туры Кука — они такие, — встрял Борелли. — Но нам нравится.

Луиза коснулась руки Борелли. Тот опять ссутулился в кресле.

— А вот и вы, миссис Каткарт; вы уже вернулись! Ну, как оно?

Судя по ее взгляду, миссис Каткарт, конечно же, заметила, что Луиза нынче разговорчивее обычного.

— У нас с Дугом денек выдался преотвратный.

А всему виной однообразие — плывешь по течению в русле обшарпанных лондонских улиц: знакомые фасады, сырость и грязь.

— Пожалуй, хватит с нас Соединенного Королевства.

— Погоди секундочку, — обратился Хэммерсли к Шейле. — Не убегай.

Бессвязный разговор. Фрагменты.

— Ну, что за сенсация у нас на очереди? — заорал Гэрри. — Еще по рюмочке?

Борелли пожал под столом Луизину руку; Норт и Саша поднялись к себе.


Ночная смена пробиралась на четвереньках по стволу номер три; каска то и дело задевала за потолок. Берт, Вэл, Эдди-бой, Эзра, Кларри, Мик и Лес, все как на подбор — коротышки. Рабочие перебрасывались шутками. Аррррх, эге. (Вот, значит, откуда акцент берется?) Вторая бригада прокладывала рельсы для вагонеток; все подсобляли друг другу, как могли. По скрипу обшивки смутно угадывалось направление к шахте. Электролампы крепились на оптимальном расстоянии друг от друга. Забой, однако, будет освещен ярче, чем греческий полдень. Над головами рабочих политеновая труба диаметром с талию человека обеспечивала постоянный приток прохладного воздуха, а сквозь разрывы и проколы доносилось лабиальное «фсссс» (как в словах «фото», или «философия», или «фырканье»). Вторым источником звука стала нескончаемая капель: вот так прикованный к постели старик давится отсыревшей пищей — и словами. На стенах кирками выбили всяческие непристойности.

Начинаясь от бывшей станции метро в ЕС1, шахта следовала за семнадцатифутовым пластом чистого антрацита, что уводил прямиком на северо-восток, поддерживая Сити — и одновременно подкапываясь под него. Шахта действовала вот уже семь лет. Под Треднидл-стрит и Английским банком она под прямым углом устремилась за недлинной обогащенной частью жилы. А затем свернула на запад: попер