Book: Собрание сочинений в четырех томах. Том 3. Песни. Стихотворения



Собрание сочинений в четырех томах. Том 3. Песни. Стихотворения

В. Высоцкий

Собрание сочинений в четырех томах. Том 3.

Купить книгу "Собрание сочинений в четырех томах. Том 3. Песни. Стихотворения" Высоцкий Владимир

СТИХОТВОРЕНИЯ

Пособие для начинающих и законченных халтурщиков

СОРОК ДЕВЯТЬ

Поэма-песня в сорока девяти днях (сокращенное издание)

Все началось случайно. Люди

оказались один на один с

бушующим океаном…

I

Волна на волну находила,

И вал за валом набегал.

Зиганшин стоял у кормила

И глаз ни на миг не смыкал.

II

Стихия реветь продолжала

И Тихий шумел океан.

Асхана сменил у штурвала

Спокойный Федотов Иван.

III

Суров же ты, климат охотский, —

Уже третий день ураган.

Встает у руля сам Крючковский,

На отдых уходит Иван.

IV

Но вот ослабели пассаты,

И стала спокойней волна,

Вздохнули глубоко солдаты,

А с ними вздохнул старшина.

V

Горючее кончилось раньше,

Так мало – что есть и что пить, —

И юный, но мудрый Зиганшин

Запасы решил разделить.

Дальше следуют много дней

умеренного, затем скудного

и наконец совсем скудного

питания. Но люди бодры,

добры и друг на друга не

обижаются…

ХVIII

Доедена банка консервов

И суп из картошки одной, —

Все меньше здоровья и нервов,

Все больше желанье домой.

ХIХ

Страшнее, ужасней лишенья,

Ни лодки не видно, ни зги, —

И принято было решенье —

И начали есть сапоги.

ХХ

Последнюю съели картошку,

Взглянули друг другу в глаза…

Когда ел Поплавский гармошку,

Крутая скатилась слеза.

…Голод становится невыносимым.

Культмассовая работа не ведется по причине

отсутствия муз. инструментов. Люди ослабли,

но смотрят прямо и друг друга не едят.

ХХХVII

Сердца продолжали работу,

Но реже становится стук.

Спокойный и слабый Федотов

Глодал предпоследний каблук.

ХХХVIII

Вот снова муссон разыгрался,

Вот снова ревет океан.

К штурвалу едва подобрался

Все тот же Зиганшин Асхан.

ХХХIХ

На суше он воин заправский,

И штурман заправский он тут.

Зиганшин, Федотов, Поплавский

Под палубой песни поют.

ХL

Лежали все четверо в лежку,

Ни лодки, ни крошки вокруг.

Зиганшин скрутил козью ножку

Слабевшими пальцами рук.

Есть нечего, пить нечего, курить нечего,

но люди снова бодры. У них второе

дыхание, потом третье, потом

четвертое… Мысли о еде приходят все

чаще, мысли не о еде – все реже. Но все

время – мысль о доме, о родном

подразделении, о хлебе.

ХLVI

Зиганшин крепился, держался,

Бодрил, сам был бледный, как тень,

И то, что сказать собирался,

Сказал лишь на следующий день.

ХLVII

«Друзья!..» Через час: «Дорогие!..»

«Ребята! – еще через час. —

Ведь нас не сломила стихия,

Так голод ли сломит ли нас!

ХLVIII

Забудем про пищу – чего там! —

А вспомним про суперфосфат…»

«Узнать бы, – стал бредить Федотов, —

А что у нас в части едят?»

ХLIХ

И вдруг: не мираж ли, не миф ли —

Какое-то судно идет.

К биноклю все сразу приникли,

А с судна летел вертолет.

Далее все известно из газет: люди здоровы,

едят, пьют, отдыхают

и фотографируются вместе.

Заключение

Окончены все переплеты —

Вновь служат, – что, взял океан? —

Поплавский, Крючковский, Федотов,

А с ними Зиганшин Асхан!

Все отступления в прозе можно рифмовать

по принципам:


океан – Асхан – Иван;

картошку – гармошку – крошку – ножку;


чаще употреблять фамилии героев;


герои должны петь и помнить о доме;


Зиганшин – старший, – его употреблять чаще.


Таким же образом могут быть написаны поэмы

о покорителях Арктики, об экспедиции

в Антарктиде, о жилищном строительстве

и о борьбе против колониализма. Надо только

знать фамилии и иногда читать газеты.

‹1960›

* * *

День на редкость – тепло и не тает, —

Видно, есть у природы ресурс, —

Ну… и, как это часто бывает,

Я ложусь на лирический курс.

Сердце бьется, как будто мертвецки

Пьян я, будто по горло налит:

Просто выпил я шесть по-турецки

Черных кофе, – оно и стучит!

Пить таких не советуют доз, но —

Не советуют даже любить! —

Есть знакомый один – виртуозно

Он докажет, что можно не жить.

Нет, жить можно, жить нужно и – много:

Пить, страдать, ревновать и любить, —

Не тащиться по жизни убого —

А дышать ею, петь ее, пить!

А не то и моргнуть не успеешь —

И пора уже в ящик играть.

Загрустишь, захандришь, пожалеешь —

Но… пора уж на ладан дышать!

Надо так, чтоб когда подытожил

Все, что пройдено, – чтобы сказал:

«Ну а все же неплохо я пожил, —

Пил, любил, ревновал и страдал!»

Нет, а все же природа богаче!

День какой! Что – поэзия? – бред!

… Впрочем, я написал-то иначе

Чем хотел. Что ж, ведь я – не поэт.

‹Конец 1950-х – начало 1960-х›

* * *

Если б я был физически слабым —

Я б морально устойчивым был, —

Ни за что не ходил бы по бабам,

Алкоголю б ни грамма не пил!

Если б был я физически сильным —

Я б тогда – даже думать боюсь! —

Пил бы влагу потоком обильным,

Но… по бабам – ни шагу, клянусь!

Ну а если я средних масштабов —

Что же делать мне, как же мне быть? —

Не могу игнорировать бабов,

Не могу и спиртного не пить!

‹Конец 1950-х – начало 1960-х›

* * *

Про меня говорят: он, конечно, не гений, —

Да, согласен – не мною гордится наш век, —

Интегральных, и даже других, исчислений

Не понять мне – не тот у меня интеллект.

Я однажды сказал: «Океан – как бассейн», —

И меня в этом друг мой не раз упрекал —

Но ведь даже известнейший физик Эйнштейн,

Как и я, относительно все понимал.

И пишу я стихи про одежду на вате, —

И такие!.. Без лести я б вот что сказал:

Как-то раз мой покойный сосед по палате

Встал, подполз ко мне ночью и вслух зарыдал.

Я пишу обо всем: о животных, предметах,

И о людях хотел, втайне женщин любя, —

Но в редакциях так посмотрели на это,

Что – прости меня, Муза, – я бросил тебя!

Говорят, что я скучен, – да, не был я в Ницце, —

Да, в стихах я про воду и пар говорил…

Эх, погиб, жаль, дружище в запое в больнице —

Он бы вспомнил, как я его раз впечатлил!

И теперь я проснулся от длительной спячки,

От кошмарных ночей – ‹и› вот снова дышу, —

Я очнулся от белой-пребелой горячки —

В ожидании следующей снова пишу!

‹Конец 1950-х – начало 1960-х›

* * *

Если нравиться – мало?

Если влюбился – много?

Если б узнать сначала,

Если б узнать надолго!

Где ж ты, фантазия скудная,

Где ж ты, словарный запас!

Милая, нежная, чудная!..

Эх, не влюбиться бы в вас!

‹1961›

* * *

Из-за гор – я не знаю, где горы те, —

Он приехал на белом верблюде,

Он ходил в задыхавшемся городе —

И его там заметили люди.

И людскую толпу бесталанную

С ее жизнью беспечной ‹и› зыбкой

Поразил он спокойною, странною

И такой непонятной улыбкой.

Будто знает он что-то заветное,

Будто слышал он самое вечное,

Будто видел он самое светлое,

Будто чувствовал все бесконечное.

И взбесило толпу ресторанную

С ее жизнью и прочной и зыбкой

То, что он улыбается странною

И такой непонятной улыбкой.

И герои все были развенчаны,

Оказались их мысли преступными,

Оказались красивые женщины

И холодными, и неприступными.

И взмолилась толпа бесталанная —

Эта серая масса бездушная, —

Чтоб сказал он им самое главное,

И открыл он им самое нужное.

И, забыв все отчаянья прежние,

На свое место все стало снова:

Он сказал им три са‹мые› нежные

И давно позабытые ‹слóва›.

‹1961›

* * *

Люди говорили морю: «До свиданья»,

Чтоб приехать вновь они могли —

В воду медь бросали, загадав желанья, —

Я ж бросал тяжелые рубли.

Может, это глупо, может быть – не нужно, —

Мне не жаль их – я ведь не Гобсек.

Ну а вдруг найдет их совершенно чуждый

По мировоззренью человек!

Он нырнет, отыщет, радоваться будет,

Удивляться первых пять минут, —

После злиться будет: «Вот ведь, – скажет, – люди!

Видно, денег куры не клюют».

Будет долго мыслить головою бычьей:

«Пятаки – понятно – это медь.

Ишь – рубли кидают, – завели обычай!

Вот бы гаду в рожу посмотреть!»

Что ж, гляди, товарищ! На, гляди, любуйся!

Только не дождешься, чтоб сказал —

Что я здесь оставил, как хочу вернуться,

И тем боле – что я загадал!

‹1962 или 1963›

* * *

Я не пил, не воровал

Ни штанов, ни денег,

Ни по старой я не знал,

Ни по новой фене.

Запишите мне по глазу,

Если я соврал, —

Падла буду, я ни разу

Грош не своровал!

Мне сказали – торгаши

Как-то там иначе, —

На какие-то гроши

Строют себе дачи.

Ну и я решил податься

К торгашам, клянусь,

Честный я – чего бояться!

Я и не боюсь.

Начал мной ОБХС

Интересоваться, —

А в меня вселился бес —

Очень страшный, братцы:

Раз однажды я малину

Оптом запродал, —

Бес – проклятая скотина —

Половину взял!

Бес недолго всё вершил —

Всё раскрыли скоро, —

Суд – приятное решил

Сделать прокурору.

И послали по Указу —

Где всегда аврал.

Запишите мне по глазу,

Если я соврал!

Я забыл про отчий дом

И про нежность к маме,

И мой срок, как снежный ком,

Обрастал годами.

Я прошу Верховный суд —

Чтоб освободиться, —

Ведь жена и дети ждут

Своего кормильца!..

‹1962 или 1963›

* * *

Давно я понял: жить мы не смогли бы,

И что ушла – все правильно, клянусь, —

А за поклоны к праздникам – спасибо,

И за приветы тоже не сержусь.

А зря заботишься, хотя и пишешь – муж, но,

Как видно, он тебя не балует грошом, —

Так что, скажу за яблоки – не нужно,

А вот за курево и водку – хорошо.

Ты не пиши мне про березы, вербы —

Прошу Христом, не то я враз усну, —

Ведь здесь растут такие, Маша, кедры,

Что вовсе не скучаю за сосну!

Ты пишешь мне про кинофильм «Дорога»

И что народу – тыщами у касс, —

Но ты учти – людей здесь тоже много

И что кино бывает и у нас.

Ну в общем ладно – надзиратель злится,

И я кончаю, – ну всего, бывай!

Твой бывший муж, твой бывший кровопийца.

… А знаешь, Маша, знаешь, – приезжай!

1964

* * *

Я теперь на девок крепкий,

И теперь одною меткой

Я всех баб равняю как одну:

Пусть у ней во лбу семь пядей,

Пусть при полном при параде, —

Встречу бабу – в сторону сверну.

Был я раньше тоже хлипкий —

Провожал я их улыбкой,

Даже, помню, год с одною жил, —

А теперь пройду не глядя —

Мне плевать, что ейный дядя

Раньше где-то в органах служил.

Баб держу я в черном теле,

А чтоб лечь в одну постелю —

Этим меня можно насмешить, —

Даже если умоляет,

Даже в экстренном случае —

Очень меня трудно уложить!

Почему с таким напором

Я воюю с женским полом:

Изучил я их как свой портрет, —

Ведь полвека я – не меньше —

Изучаю этих женщин,

И сейчас мне – восемьдесят лет.

1964

* * *

Там были генеральши, были жены офицеров

И старшины-сверхсрочника жена.

Там хлопало шампанское, там булькала мадера,

Вину от водки тесно было, водке – от вина.

Прошла пора, чтоб вешаться, прошла пора стреляться,

Пришла пора спокойная – как паиньки сидим.

Сегодня пусть начальницы вовсю повеселятся,

А завтра мы начальников вовсю повеселим.

‹1964›

* * *

Есть у всех: у дураков

И у просто жителей

Средь небес и облаков

Ангелы-хранители.

То же имя, что и вам,

Ангелам присвоено:

Если, скажем, я – Иван,

Значит, он – Святой Иван.

У меня есть друг, мозгуем:

Мы с Николкой всё вдвоем —

Мы на пару с ним воруем

И на пару водку пьем.

Я дрожал, а он ходил,

Не дрожа нисколечко, —

Видно, очень Бог любил

Николай Угодничка.

После дня тяжелого,

Ох, завидовал я как:

Твой Святой Никола – во!

Ну а мой Иван – дурак!

Я придумал ход такой,

Чтоб заране причитать:

Мне ж до Бога – далеко,

А ему – рукой подать.

А недавно снилось мне,

И теперь мне кажется:

Николай Угодник – не,

А Иван мой – пьяница.

Но вчера патруль накрыл

И меня, и Коленьку —

Видно, мой-то соблазнил

Николай Угодника.

Вот сиди и ожидай —

Вдруг вы протрезвеете.

Хоть пошли бы к Богу в рай —

Это ж вы умеете.

Нет! Надежды нет на вас,

Сами уж отвертимся,

На похмелку пейте квас, —

Мы на вас не сердимся.

‹1965›

* * *

Смех, веселье, радость —

У него все было,

Но, как говорится, жадность

Фраера сгубила…

У него – и то, и се,

А ему – все мало!

Ну, так и накрылось все,

Ничего не стало.

‹1965›

* * *

Сколько павших бойцов полегло вдоль дорог —

Кто считал, кто считал!..

Сообщается в сводках Информбюро

Лишь про то, сколько враг потерял.

Но не думай, что мы обошлись без потерь —

Просто так, просто так…

Видишь – в поле застыл как подстреленный зверь,

Весь в огне, искалеченный танк!

Где ты, Валя Петров? – что за глупый вопрос?

Ты закрыл своим танком брешь.

Ну а в сводках прочтем: враг потери понес,

Ну а мы – на исходный рубеж.

1965

* * *

Вот и кончился процесс,

Не слыхать овацию —

Без оваций всё и без

Права на кассацию.

Изругали в пух и прах, —

И статья удобная:

С поражением в правах

И тому подобное.

Посмотреть продукцию:

Что в ней там за трещина,

Контр– ли революция,

Анти– ли советчина?

Но сказали твердо: «Нет!

Чтоб ни грамма гласности!»

Сам все знает Комитет

Нашей Безопасности.

Кто кричит: «Ну то-то же!

Поделом, нахлебники!

Так-то, перевертыши!

Эдак-то, наследники!»

«Жили, – скажут, – татями!

Сколько злобы в бестиях!» —

Прочитав с цитатами

Две статьи в «Известиях».

А кто кинет втихаря

Клич про конституцию,

«Что ж, – друзьям шепнет, – зазря

Мёрли в революцию?!.» —

По парадным, по углам

Чуть повольнодумствуют:

«Снова – к старым временам…» —

И опять пойдут в уют.

А Гуревич говорит:

«Непонятно, кто хитрей?

Как же он – антисемит,

Если друг его – еврей?

Может быть, он даже был

Мужества немалого!

Шверубович-то сменил

Имя на Качалова…»

Если это, так сказать,

«Злобные пародии», —

Почему бы не издать

Их у нас на Родине?

И на том поставьте крест!

Ишь, умы колышутся!

В лагерях свободных мест

Поискать – отыщутся.

Есть Совет – они сидят, —

Чтоб «сидели» с пользою,

На счету у них лежат

Суммы грандиозные,

Пусть они получат враз —

Крупный куш обломится,

И валютный наш запас

Оченно пополнится.

‹1966›

* * *

Экспресс Москва-Варшава, тринадцатое место, —

В приметы я не верю – приметы ни при чем:

Ведь я всего до Минска, майор – всего до Бреста,

Толкуем мы с майором, и каждый – о своем.

Я ему про свои неполадки,

Но ему незнакома печаль:

Материально – он в полном порядке,

А морально… Плевать на мораль!

Майор неразговорчив – кончал войну солдатом, —

Но я ему от сердца – и потеплел майор.

Но через час мы оба пошли ругаться матом,

И получился очень конкретный разговор.

Майор чуть-чуть не плакал, что снова уезжает,

Что снова под Берлином еще на целый год:

Ему без этих немцев своих забот хватает, —

Хотя бы воевали, а то – наоборот…

Майор сентиментален – не выдержали нервы:

Жена ведь провожала, – я с нею говорил.

Майор сказал мне после: «Сейчас не сорок первый,

А я – поверишь, парень! – как снова пережил».

1966

* * *

Я – летчик, я – истребитель,

Вылетов шесть на дню.

Хотите, о «мессершмитте»,

О двух «фокке-вульфах» – хотите?…

Ладно, повременю.

Сейчас эскадрилья тяжелых – девятка

Уходит в ночной полет.

Ну а теперь я начну по порядку,

Зачем забегать вперед?

Я ложь отличаю от были —

Положено мне различать.

Мы Брест сегодня отбили.

Вчера же мы Брест бомбили,

А в Бресте – дом мой и мать.

Мы сопровождали тяжелых девятку —

Свои свой же город бомбят!

Но… видите, я не могу по порядку,

Опять забегаю назад.

Теряю я голову редко:

Я – ас, но внизу же Брест!

Один так и содит в отметку!..

Я чуть не нажал на гашетку,

Случайно поймав его в крест.

Но вот отбомбилась тяжелых девятка,

Внизу все, как надо, идет.

Все было, как надо, и скоро посадка,

А я забегаю вперед.

Я – летчик, я – истребитель,

Со мною случилась беда,

Я ночью летал в прикрытье,

Хотите, еще пошлите,

Но – чтобы не знать, куда.

‹1967›

* * *

А меня тут узнают —

Ходят мимо и поют,

За мое здоровье пьют

андоксин.

Я же славы не люблю —

Целый день лежу и сплю,

Спросят: «Что с тобой?» – леплю:

так, мол, сплин.

А ко мне тут пристают:

Почему, мол, ты-то тут,-

Ты ведь был для нас статут

и пример!

Что же им ответить мне? —

Мол, ударился во сне,

Мол, влияние извне,

лик химер…

‹1967›

* * *

Что сегодня мне суды и заседанья —

Мчусь галопом, закусивши удила:

У меня приехал друг из Магадана —

Так какие же тут могут быть дела!

Он привез мне про колымскую столицу

небылицы, —

Ох, чего-то порасскажет он под водку

мне в охотку! —

Может, даже прослезится

долгожданная девица —

Комом в горле ей рассказы про Чукотку.

Не начну сегодня нового романа,

Плюнь в лицо от злости – только вытрусь я:

У меня не каждый день из Магадана

Приезжают мои лучшие друзья.

Спросит он меня, конечно, как ребятки, —

всё в порядке! —

И предложит рюмку водки без опаски —

я в завязке.

А потом споем на пару —

ну конечно, дай гитару!

«Две гитары», или нет – две новых сказки.

Не уйду – пускай решит, что прогадала, —

Ну и что же, что она его ждала:

У меня приехал друг из Магадана —

Попрошу не намекать, – что за дела!

Он приехал не на день – он все успеет, —

он умеет! —

У него на двадцать дней командировка —

правда,

ловко?

Он посмотрит все хоккеи,

поболеет, похудеет, —

У него к большому старту подготовка.

Он стихов привез небось – два чемодана, —

Хорошо, что есть кому его встречать!

У меня приехал друг из Магадана, —

Хорошо, что есть откуда приезжать!

1966

* * *

День-деньской я с тобой, за тобой —

Будто только одна забота,

Будто выследил главное что-то —

То, что снимет тоску как рукой.

Это глупо – ведь кто я такой?!

Ждать меня – никакого резона.

Тебе нужен другой и – покой,

А со мной – неспокойно, бессонно.

Сколько лет ходу нет – в чем секрет?

Может, я невезучий – не знаю!

Как бродяга гуляю по маю,

И прохода мне нет от примет.

Может быть, наложили запрет?

Я на каждом шагу спотыкаюсь:

Видно, сколько шагов – столько бед, —

Вот узнаю в чем дело – покаюсь.

3uмa 1966/67

* * *

Подымайте руки,

в урны суйте

Бюллетени, даже не читав, —

Помереть от скуки!

Голосуйте,

Только, чур, меня не приплюсуйте:

Я не разделяю ваш устав!

‹1967›

ЗАБЫЛИ

Икона висит у них в левом углу —

Наверно, они молокане, —

Лежит мешковина у них на полу,

Затоптанная каблуками.

Кровати да стол – вот и весь их уют, —

И две – в прошлом винные – бочки, —

Я словно попал в инвалидный приют —

Прохожий в крахмальной сорочке.

Мне дали вино – и откуда оно! —

На рубль – два здоровых кувшина, —

А дед – инвалид без зубов и без ног —

Глядел мне просительно в спину.

«Желаю удачи!» – сказал я ему.

«Какая там на хрен удача!»

Мы выпили с ним, посидели в дыму, —

И начал он сразу, и начал!..

«А что, – говорит, – мне дала эта власть

За зубы мои и за ноги!

А дел – до черта, – напиваешься всласть —

И роешь культями дороги.

Эх, были бы ноги – я б больше успел,

Обил бы я больше порогов!

Да толку, я думаю, – дед просипел, —

Да толку б и было немного».

«Что надобно, дед?» – я спросил старика.

«А надобно самую малость:

Чтоб – бог с ним, с ЦК, – но хотя бы ЧК

Судьбою интересовалась…»

‹1967›

* * *

Машины идут, вот еще пронеслась —

Все к цели конечной и четкой,

Быть может, из песни Анчарова – МАЗ,

Груженный каспийской селедкой.

Хожу по дорогам, как нищий с сумой,

С умом экономлю копейку

И силы расходую тоже с умом,

И кутаю крик в телогрейку.

Куда я, зачем? – можно жить, если знать.

И можно – без всякой натуги

Проснуться и встать, если мог бы я спать,

И петь, если б не было вьюги.

‹1966›

* * *

Вы учтите, я раньше был стоиком,

Физзарядкой я – систематически…

А теперь ведь я стал параноиком

И морально слабей, и физически.

Стал подвержен я всяким шатаниям —

И в физическом смысле, и в нравственном,

Расшатал свои нервы и знания,

Приходить стали чаще друзья с вином…

До сих пор я на жизнь не сетовал:

Как приказ на работе – так премия.

Но… связался с гражданкою с этой вот,

Обманувшей меня без зазрения.

… Я женился с завидной поспешностью,

Как когда-то на бабушке – дедушка.

Оказалось со всей достоверностью,

Что она была вовсе не девушка.

Я был жалок, как нищий на паперти, —

Ведь она похвалялась невинностью!

В загсе я увидал в ее паспорте

Два замужества вместе с судимостью.

Я мужей ей простил – ох, наивный я,

А она меня – чарами-путами:

Мол, судимости все за невинные

Операции с овоще-фруктами.

И откуда набрался терпенья я,

Когда мать ее – подлая женщина —

Поселилась к нам без приглашения

И сказала: «Так было обещано!»

Они с мамой отдельно обедают,

Им, наверное, очень удобно тут,

И теперь эти женщины требуют

Разделить мою мебель и комнату.

… И надеюсь я на справедливое

И скорейшее ваше решение.

Я не вспыльчивый, и не трусливый я —

И созревший я для преступления!

‹1967›

* * *

Бывало, Пушкина читал всю ночь до зорь я —

Про дуб зеленый и про цепь златую там.

И вот сейчас я нахожусь у Лукоморья,

Командированный по пушкинским местам.

Мед и пиво предпочел зелью приворотному,

Хоть у Пушкина прочел: «Не попало в рот ему…»

Правда, пиво, как назло,

Горьковато стало,

Все ж не можно, чтоб текло

Прям куда попало!

Работал я на ГЭСах, ТЭЦах и каналах,

Я видел всякое, но тут я онемел:

Зеленый дуб, как есть, был весь в инициалах,

А Коля Волков здесь особо преуспел.

И в поэтических горячих моих жилах,

Разгоряченных после чайной донельзя,

Я начал бешено копаться в старожилах,

Но, видно, выпала мне горькая стезя.

Лежали банки на невидимой дорожке,

А изб на ножках – здесь не видели таких.

Попались две худые мартовские кошки,

Просил попеть, но результатов никаких.

‹1967›

* * *

Запретили все цари всем царевичам

Строго-настрого ходить по Гуревичам,

К Рабиновичам не сметь, то же – к Шифманам, —

Правда, Шифманы нужны лишь для рифмы нам.

В основном же речь идет за Гуревичей —

Царский род ну так и прет к ихней девичьей:

Там три дочки, три сестры, три красавицы —

За царевичей цари опасаются.

И Гуревичи всю жизнь озабочены —

Хоть живьем в гроба ложись из-за доченек!

Не устали бы про них песню петь бы мы,

Но назвали всех троих дочек ведьмами.

И сожгли всех трех – цари – их умеючи, —

И рыдали до зари все царевичи,

Не успел растаять дым от костров еще,

А царевичи пошли к Рабиновичам.

Там три дочки, три сестры, три красавицы —

И опять, опять цари опасаются.

Ну а Шифманы смекнули – и Жмеринку

Вмиг покинули, – махнули в Америку.

‹1967 или 1968›

ЛЕКЦИЯ: СОСТОЯНИЕ СОВРЕМЕННОЙ НАУКИ

Не отдавайте в физики детей,

Из них уже не вырастут Эйнштейны,

Сейчас сплошные кризисы идей —

Все физики на редкость безыдейны.

У математиков еще какой-то сдвиг,

Но он у вас не вызовет улыбок,

Ведь сдвиг намечен по теорье игр,

А также и по линии ошибок.

‹Математики все голову ломают, как замять

грехи,

Кибернетики машины заставляют сочинять

стихи,

А биологи искусственно мечтают про живой

белок,

А филологи все время выясняют, кто такой

был Блок.›

Мы, граждане, привыкли с давних пор,

Что каждая идея – есть идея,

А кто-то там с фамилией Нильс Бор

Сказал, что чем безумней – тем вернее…

Нет, Бор, ты от ответа не уйдешь!

Не стыдно ли ученым называться?

Куда же ты толкаешь молодежь

При помощи таких ассоциаций?!

‹Математики все голову ломают, как замять

грехи,

Кибернетики машины заставляют сочинять

стихи,

А биологи искусственно мечтают про живой

белок,

А филологи все время выясняют, кто такой

был Блок.›

Мы все в себе наследственность несем,

Но ведь обидно, до каких же пор так?

Так много наших ген и хромосом

‹Испорчено в пробирках и ретортах!›

Биологи – у них переполох,

Их итальянцы малость обскакали:

Пока ‹они› у нас растят белок —

Уж те зародыш пестуют в стакане.

‹Математики все голову ломают, как замять

грехи,

Кибернетики машины заставляют сочинять

стихи,

А биологи искусственно мечтают про живой

белок,

А филологи все время выясняют, кто такой

был Блок.›

‹1967›

* * *

Реже, меньше ноют раны:

Четверть века – срок большой, —

Но в виски, как в барабаны,

Бьется память, рвется в бой…

Москвичи писали письма,

Что Москвы врагу не взять.

Наконец разобрались мы,

Что назад уже нельзя.

Нашу почту почтальоны

Доставляли через час, —

Слишком быстро – лучше б годы

Эти письма шли от нас!

Мы как женщин боя ждали,

Врывшись в землю и снега, —

И виновных не искали,

Кроме общего врага.

И не находили места —

Ну скорее, хоть в штыки! —

Отступавшие от Бреста

И сибирские полки.

Ждали часа, ждали мига

Наступленья столько дней! —

Чтоб потом писали в книгах:

«Беспримерно, по своей…»

По своей громадной вере,

По желанью отомстить,

По таким своим потерям,

Что ни вспомнить, ни забыть.

Кто остался с похоронной —

Прочитал: «Ваш муж, наш друг…»

Долго будут по вагонам —

Кто без ног, а кто без рук.

Чем и как, с каких позиций

Оправдаешь тот поход —

Почему мы от границы

Шли назад, а не вперед?

Может быть, считать маневром

(Был в истории такой), —

Только лучше б в сорок первом

Нам не драться под Москвой!

… Помогите, хоть немного,

Оторвите от жены!

Дай вам бог поверить в бога —

Если это бог войны!

‹До 1968›

* * *

Хоть нас в наш век ничем не удивить,

Но к этому мы были не готовы, —

Дельфины научились говорить!

И первой фразой было: «Люди, что вы!»

Ученые схватились за главы,

Воскликнули: «А ну-ка, повторите!»

И снова то же: «Люди, что же вы!»

И дальше: «Люди, что же вы творите!

Вам скоро не пожать своих плодов.

Ну, мы найдем какое избавленье… —

Но ведь у вас есть зуб на муравьев,

И комары у вас на подозренье…»

Сам Лилли в воду спрятал все концы,

Но в прессе – крик про мрачные карти‹ны›,

Что есть среди дельфинов мудрецы,

А есть среди дельфинов хунвейбины.

Вчера я выпил небольшой графин

И, видит бог, на миг свой пост покинул.

И вот один отъявленный дельфин

Вскричал: «Долой общение!» – и сгинул.

Когда ж другой дельфин догнал того

И убеждал отречься от крамолы —

Он ренегатом обозвал его

И в довершение крикнул: «Бык комолый!»

‹1968›

* * *

На острове необитаемом

Тропинки все оттаяли,

Идешь – кругом проталины,

И нету дикарей.

Пришел корвет трехпалубный,

Потрепанный и жалобный.

Команда закричала б: «Мы

Остались поскорей!»

Тут началась истерика:

«Да что вам здесь – Америка?»

Корвет вблизи от берега

На рифы налетел.

И попугая спящего,

Ужасно говорящего,

Усталого, ледащего

Тряхнуло между дел.

Сказали – не поверил бы:

Погибли кости с черепом,

А попугай под берегом

Нашел чудной вигвам.

Но он там, тем не менее,

Собрал все население

И начал обучение

Ужаснейшим словам.

Писать учились углями,

Всегда – словами грубыми,

И вскорости над джунглями

Раздался жуткий вой.

Слова все были зычные,

Сугубо неприличные,

А попугай обычно им:

«А ну-ка, все за мной!»

‹1968›

* * *

Все было не так, как хотелось вначале,

Хоть было все как у людей,

Но вот почему-то подолгу молчали,

И песни для них по-другому звучали,

Но, может, не надо, им так тяжелей…

И нужно чуть-чуть веселей.

Ну пожалуйста!

Нам так хорошо, но куда интересней,

Когда все не так хорошо,

И люди придумали грустные песни,

Со мной ей не скучно, не скучно и мне с ней,

И любят, и хвалят их – песни с душой:

«Пожалуйста, спойте еще!

Ну пожалуйста!»

Со Средневековья подобных идиллий

Не видел никто из людей:

Они друг без друга в кино не ходили,

Они друг у друга часы подводили —

Хитрили, чтоб встретиться им поскорей.

He верите? Что? Для детей?

Ну пожалуйста!

‹1968›

* * *

Где-то там на озере

На новеньком бульдозере

Весь в комбинезоне и в пыли —

Вкалывал он до зари,

Считал, что черви – козыри,

Из грунта выколачивал рубли.

Родственники, братья ли —

Артельщики, старатели, —

Общие задачи, харч и цель.

Кстати ли, некстати ли —

Но план и показатели

Не каждому идут, а на артель.

Говорили старожилы,

Что кругом такие жилы! —

Нападешь на крупный куст

Хватит и на зубы, и на бюст.

Как-то перед зорькою,

Когда все пили горькую,

В головы ударили пары, —

Ведомый пьяной мордою,

Бульдозер ткнулся в твердую

Глыбу весом в тонны полторы.

Как увидел яму-то —

Так и ахнул прямо там, —

Втихаря хотел – да не с руки:

Вот уж вспомнил маму-то!..

Кликнул всех – вот сраму-то! —

Сразу замелькали кулаки.

Как вступили в спор чины —

Все дела испорчены:

«Ты, юнец, – Фернандо де Кортец!»

Через час все скорчены,

Челюсти попорчены,

Бюсты переломаны вконец.

1968

* * *

У Доски, где почетные граждане,

Я стоял больше часа однажды и

Вещи слышал там – очень важные.

«… В самом ихнем тылу,

Под какой-то дырой,

Мы лежали в пылу

Да над самой горой, —

На природе, как в песне – на лоне,

И они у нас как на ладони, —

Я и друг – тот, с которым зимой

Из Сибири сошлись под Москвой.

Раньше оба мы были охотники —

А теперь на нас ватные потники

Да протертые подлокотники!

Я в Сибири всего

Только соболя бил, —

Ну а друг – он того —

На медведя ходил.

Он колпашевский – тоже берлога! —

Ну а я из Выезжего Лога.

И еще (если друг не хитрит):

Белку – в глаз, да в любой, говорит…

Разговор у нас с немцем двухствольчатый:

Кто шевелится – тот и кончатый, —

Будь он лапчатый, перепончатый!

Только спорить любил

Мой сибирский дружок —

Он во всем находил

Свой, невидимый прок, —

Оторвался на миг от прицела

И сказал: «Это мертвое тело —

Бьюсь на пачку махорки с тобой!»

Я взглянул – говорю: «Нет – живой!

Ты его лучше пулей попотчевай.

Я опричь того ставлю хошь чего —

Он усидчивый да улёжчивый!»

Друг от счастья завыл —

Он уверен в себе:

На медведя ходил

Где-то в ихней тайге, —

Он аж вскрикнул (негромко, конечно,

Потому что – светло, не кромешно),

Поглядел еще раз на овраг —

И сказал, что я лапоть и враг.

И еще заявил, что икра у них!

И вообще, мол, любого добра у них!..

И – позарился на мой браунинг.

Я тот браунинг взял

После ходки одной:

Фрица, значит, подмял,

А потом – за спиной…

И за этот мой подвиг геройский

Подарил сам майор Коханойский

Этот браунинг – тот, что со мной,

Он уж очень мне был дорогой!

Но он только на это позарился.

Я и парился, и мытарился…

Если б знал он, как я отоварился!

Я сначала: «Не дам,

Не поддамся тебе!»

А потом: «По рукам!» —

И аж плюнул в злобе.

Ведь не вещи ‹же› – ценные в споре!

Мы сошлись на таком договоре:

Значит, я прикрываю, а тот —

Во весь рост на секунду встает…

Мы еще пять минут погутарили —

По рукам, как положено, вдарили, —

Вроде нá поле – на базаре ли!

Шепчет он: «Коль меня

И в натуре убьют —

Значит, здесь схоронят,

И – чего еще тут…»

Поглядел еще раз вдоль дороги —

И шагнул, как медведь из берлоги, —

И хотя уже стало светло —

Видел я, как сверкнуло стекло.

Я нажал – выстрел был первосортненький,

Хотя «соболь» попался мне вёртненький.

А у ног моих – уже мёртвенький…

Что теперь и наган мне —

Не им воевать.

Но свалился к ногам мне —

Забыл, как и звать, —

На природе, как в песне – на лоне.

И они у нас как на ладони.

… Я потом разговор вспоминал:

Может, правда – он белок стрелял?…

Вот всю жизнь и кручусь я как верченый.

На Доске меня это‹й› зачерчивай!

… Эх, зачем он был недоверчивый!»

‹1968›

* * *

Угадаешь ли сегодня, елки-палки,

Что засядет нам назавтра в черепа?!

Я, к примеру, собираю зажигалки,

Ну а Севка – начал мучать черепах.

Друг мой Колька увлекается Ириной,

Друг мой Юрка бредит верховой ездой,

Друг мой Витька дни проводит под машиной,

Друг мой Левка летом ходит с бородой.

Если я задурю, захандрю —

Зажигалки я вмиг раздарю,

Или выбросить просто могу,

Или одновременно зажгу.

‹1968›

* * *

Как тесто на дрожжах, растут рекорды,

И в перспективе близкой, может быть,

Боксеры разобьют друг другу морды,

И скоро будет не по чему бить.

Прыгун в длину упрыгнет за границу,

А тот, кто будет прыгать в высоту, —

Взлетит – и никогда не приземлится,

Попав в «ТУ-104» на лету.

Возможности спортсмена безграничны,

И футболисты – даже на жаре —

Так станут гармоничны и тактичны,

Что все голы забьют в одной игре.

Сейчас за положенье вне игры – жмут,

А будет: тот, кто вне, тот – молодец,

Штангисты вырвут, вытолкнут и выжмут

Всю сталь, ‹чугун›, железо и ‹свинец›.

Сольются вместе финиши и старты,

Болельщикам задышится легко,

Любители азарта сядут в карты,

Стремясь набрать заветное «очко».

И враз и навсегда поставят маты

Друг другу все гроссмейстеры в момент,

А судьи подадутся в адвокаты, —

Любой экс-чемпион для них клиент.

‹1968›

* * *

Парад-алле! Не видно кресел, мест!

Оркестр шпарил марш – и вдруг,

весь в черном,

Эффектно появился шпрехшталмейстр

И крикнул о сегодняшнем коверном.

Вот на манеже мощный черный слон, —

Он показал им свой нерусский норов.

Я раньше был уверен, будто он —

Главою у зверей и у жонглеров…

Я был не прав: с ним шел холуй с кнутом —

Кормил его, ласкал, лез целоваться

И на ухо шептал ему… О чем?!

В слоне я сразу начал сомневаться.

Потом слон сделал что-то вроде па —

С презреньем, и увéден был куда-то.

И всякая полезла шантрапа —

В лице людей, певиц и акробатов…

Вот выскочили трое молодцов —

Одновременно всех подвергли мукам, —

Но вышел мужичок, из наглецов,

И их убрал со сцены ловким трюком.

Потом, когда там кто-то выжимал

Людей ногами, грудью и руками, —

Тот мужичок весь цирк увеселял

Какой-то непонятностью с шарами.

Он все за что-то брался, что-то клал,

Хватал за все, – я понял: вот работа!

Весь трюк был в том, что он не то хватал —

Наверное, высмеивал кого-то!

Убрав его – он был навеселе, —

Арену занял сонм эквилибристов…

Ну всё, пора кончать парад-алле

Коверных! Дайте туш – даешь артистов!

‹Между 1967 и 1969›

* * *

Я лежу в изоляторе —

Здесь кругом резонаторы, —

Если что-то случается —

Тут же врач появляется.

Здесь врачи – узурпаторы,

Злые как аллигаторы.

Персонал – то есть нянечки —

Запирают в предбанничке.

Что мне север, экваторы,

Что мне бабы-новаторы —

Если в нашем предбанничке

Так свирепствуют нянечки!

Санитары – как авторы, —

Хоть не бегай в театры вы! —

Бьют и вяжут, как веники, —

Правда, мы – шизофреники.

У них лапы косматые,

У них рожи усатые,

И бутылки початые,

Но от нас их попрятали.

‹Между 1967 и 1969›

* * *

У меня долги перед друзьями,

А у них зато – передо мной, —

Но своими странными делами

И они чудят, и я чудной.

Напишите мне письма, ребята,

Подарите мне пару минут —

А не то моя жизнь будет смята

И про вас меньше песен споют.

Вы мосты не жгите за собою,

Вы не рушьте карточных домов, —

Бог с ними совсем, кто рвется к бою

Просто из-за женщин и долгов!

Напишите мне письма, ребята,

Осчастливьте меня хоть чуть-чуть, —

А не то я умру без зарплаты,

Не успев вашей ласки хлебнуть.

‹1969›

* * *

Граждане! Зачем толкаетесь,

На скандал и ссору нарываетесь —

Сесть хотите? дальняя дорога?…

Я вам уступлю, ради бога!

Граждане, даже пьяные,

Все мы – пассажиры постоянные

Все живем, билеты отрываем,

Все – по жизни едем трамваем…

Тесно вам? И зря ругаетесь —

Почему вперед не продвигаетесь?

Каши с вами, видимо, не сваришь…

Никакой я вам не товарищ!

Ноги все прокопытили,

Вон уже дыра в кулак на кителе.

Разбудите этого мужчину —

Он во сне поет матерщину.

Граждане! Жизнь кончается —

Третий круг сойти не получается!

«С вас, товарищ, штраф – рассчитайтесь!..

Нет? Тогда – еще покатайтесь…»

‹Между 1967 и 1969›

* * *

Я уверен как ни разу в жизни,

Это точно,

Что в моем здоровом организме —

Червоточина.

Может, мой никчемный орган – плевра

Может – многие, —

Но лежу я в отделенье невро-

Патологии.

Выдам то, что держится в секрете,

Но – наверное,

Наше населенье на две трети —

Люди нервные.

Эврика! Нашел – вот признак первый,

Мной замеченный:

Те, кто пьют, – у них сплошные нервы

Вместо печени.

Высох ты и бесподобно жилист,

Словно мумия, —

Знай, что твои нервы обнажились

До безумия.

Если ты ругаешь даже тихих

Или ссоришься —

Знай, что эти люди – тоже психи, —

Ох, напорешься!

1969

* * *

Слухи по России верховодят

И со сплетней в терцию поют.

Ну а где-то рядом с ними ходит

Правда, на которую плюют.

‹1969›

* * *

Посмотришь – сразу скажешь: это кит,

А вот дельфин – любитель игр и танцев.

Лицо же человека состоит

Из глаз и незначительных нюансов.

Там: ухо, рот и нос,

Вид и цвет волос,

Челюсть – что в ней – сила или тупость?

Да! Еще вот – лоб,

Чтоб понять без проб:

Этот лоб – с намеком на преступность.

В чужой беде нам разбираться лень:

Дельфин зарезан, и киту несладко.

Не верь, что кто-то там на вид – тюлень, —

Взгляни в глаза – в них, может быть, касатка!

Вот череп на износ —

Нет на нем волос…

Правда, он медлителен, как филин,

А лицо его —

Уши с головой,

С небольшим количеством извилин.

Сегодня оглянулся я назад —

Труба калейдоскопа завертелась, —

Я вспомнил все глаза и каждый взгляд —

И мне пожить вторично захотелось.

Видел я носы,

Бритых и усы,

Щеки, губы, шеи – всё как надо;

Нёба, языки,

Зубы как клыки —

И ни одного прямого взгляда.

Не относя сюда своих друзей,

Своих любимых не подозревая,

Привязанности все я сдам в музей, —

Так будет, если вывезет кривая.

Пусть врет экскурсовод:

«Благородный рот,

Волевой квадратный подбородок…»

Это всё не жизнь —

Это муляжи,

Вплоть до носовых перегородок.

Пусть переводит импозантный гид

Про типы древних римлян и германцев, —

Не знает гид: лицо-то состоит

Из глаз и незначительных нюансов.

1969

* * *

Как-то раз, цитаты Мао прочитав,

Вышли к нам они с большим его портретом.

Мы тогда чуть-чуть нарушили устав…

Остальное вам известно по газетам.

Вспомнилась песня, вспомнился стих —

Словно шепнули мне в ухо:

«Сталин и Мао слушают их», —

Вот почему заваруха.

При поддержке минометного огня

Молча, медленно, как будто на охоту,

Рать китайская бежала на меня, —

Позже выяснилось – численностью в роту.

Вспомнилась песня, вспомнился стих —

Словно шепнули мне в ухо:

«Сталин и Мао слушают их», —

Вот почему заваруха.

Раньше – локти кусать, но не стрелять,

Лучше дома пить сгущенное какао, —

Но сегодня приказали – не пускать, —

Теперь вам шиш – но пасаран, товарищ Мао!

Вспомнилась песня, вспомнился стих —

Словно шепнули мне в ухо:

«Сталин и Мао слушают их», —

Вот почему заваруха.

Раньше я стрелял с колена – на бегу, —

Не привык я просто к медленным решеньям.

Раньше я стрелял по мнимому врагу,

А теперь придется – по живым мишеням.

Вспомнилась песня, вспомнился стих —

Словно шепнули мне в ухо,

«Сталин и Мао слушают их», —

Вот почему заваруха.

Мины падают, и рота так и прет —

Кто как может – по воде, не зная броду…

Что обидно – этот самый миномет

Подарили мы китайскому народу.

Вспомнилась песня, вспомнился стих —

Словно шепнули мне в ухо:

«Сталин и Мао слушают их», —

Вот почему заваруха.

Он давно – великий кормчий – вылезал,

А теперь, не успокоившись на этом,

Наши братья залегли – и дали залп…

Остальное вам известно по газетам.

1969

* * *

Маринка, слушай, милая Маринка,

Кровиночка моя и половинка, —

Ведь если разорвать, то – рупь за сто —

Вторая будет совершать не то!

Маринка, слушай, милая Маринка,

Прекрасная, как детская картинка!

Ну кто сейчас ответит – что есть то?

Ты, только ты, ты можешь – и никто!

Маринка, слушай, милая Маринка,

Далекая, как в сказке Метерлинка,

Ты – птица моя синяя вдали, —

Вот только жаль – ее в раю нашли!

Маринка, слушай, милая Маринка,

Загадочная, как жилище инка,

Идем со мной! Куда-нибудь, идем, —

Мне все равно куда, но мы найдем!

Поэт – и слово долго не стареет —

Сказал: «Россия, Лета, Лорелея», —

Россия – ты, и Лета, где мечты.

Но Лорелея – нет. Ты – это ты!

1969

* * *

Нет рядом никого, как ни дыши.

Давай с тобой организуем встречу!

Марина, ты письмо мне напиши —

По телефону я тебе отвечу.

Пусть будет так, как года два назад,

Пусть встретимся надолго иль навечно,

Пусть наши встречи только наугад,

Хотя ведь ты работаешь, конечно.

Не видел я любой другой руки,

Которая бы так меня ласкала, —

Вот по таким тоскуют моряки, —

Сейчас моя душа затосковала.

Я песен петь не буду никому —

Пусть, может быть, ты этому не рада, —

Я для тебя могу пойти в тюрьму —

Пусть это будет за тебя награда.

Не верь тому, что будут говорить,

Не верю я тому, что люди рады,

‹И› как-нибудь мы будем вместе пить

Любовный вздор и трепетного яда.

‹1969›

* * *

Анатолию Гарагуле



Ну вот и всё! Закончен сон глубокий!

Никто и ничего не разрешает!

Я ухожу отдельный, одинокий

По полю летному, с которого взлетают!

Я посещу надводную обитель,

Что кораблем зовут другие люди.

Мой капитан, мой друг и мой спаситель!

Давай с тобой хоть что-нибудь забудем!

Забудем что-нибудь – мне нужно, можно!

Всё – женщину, с которою знакомы!

Всё помнить – это просто невозможно,

Да это просто и не нужно, – что мы?

‹1969, ноябрь›

* * *

В царстве троллей главный тролль

И гражданин

Был, конечно, сам король —

Только один.

И бывал он, правда, лют —

Часто порол!

Но был жуткий правдолюб

Этот король.

Десять раз за час серчал

Бедный король.

Каждый вечер назначал

Новый пароль.

Своих подданных забил

До одного.

Правда, правду он любил

Больше всего.

Может, правду кто кому

Скажет тайком,

Но королю жестокому —

Нет дураков!

И созвал король – вот смех! —

Конкурс шутов:

Кто сострит удачней всех —

Деньги и штоф.

Что за цель? А в шутке – соль,

Доля правды там.

Правду узнавал король

По мелочам.

Но все больше корчился,

Вскоре – готов!

И плачевно кончился

Конкурс шутов.

‹1969?›

* * *

Я скольжу по коричневой пленке,

Или это красивые сны…

Простыня на постели – в сторонке

Смята комом, огни зажжены.

Или просто погашены свечи…

Я проснусь – липкий пот и знобит, —

Лишь во сне – долгожданные речи,

Лишь во сне яркий факел горит!

И усталым, больным каннибалом,

Что способен лишь сам себя есть,

Я грызу свои руки шакалом:

Это так, это всё, это есть!

Оторвите от сердца аорту, —

Сердце можно давно заменять.

Не послать ли тоску мою к черту…

Оторвите меня от меня!

Путь блестящий наш, смех и загадка —

Вот и время всех бледных времен.

Расплескалась судьба без остатка.

Кто прощает, тот не обречен!

‹Между 1967 и 1970›

* * *

Я все чаще думаю о судьях, —

Я такого не предполагал:

Если обниму ее при людях —

Будет политический скандал!

Будет тон в печати комедийный,

Я представлен буду чудаком, —

Начал целоваться с беспартийной,

А теперь целуюсь – с вожаком!

Трубачи, валяйте – дуйте в трубы

Я еще не сломлен и не сник:

Я в ее лице целую в губы —

Общество «Франс – Юньон Совьетик»!

‹Между 1968 и 1970›

* * *

Бродят

по свету люди

разные,

Грезят

они о чуде —

Будет

или не будет…

Стук —

и в этот вечер

Вдруг

тебя замечу, —

Вот и чудо!

Скачет

по небу всадник-

облако,

Плачет

дождем и градом —

Значит,

на землю надо.

Здесь

чудес немало

Есть —

звезда упала, —

Вот и чудо!

Знаешь,

я с чудесами —

запросто:

Хочешь,

моргни глазами —

Тотчас

под небесами!

Я

заклятье знаю —

Ну,

скажи: «Желаю», —

Вот и чудо!

‹1960-е›

* * *

В плен – приказ – не сдаваться, – они не сдаются

Хоть им никому не иметь орденов.

Только черные вороны стаею вьются

Над трупами наших бойцов.

Бог войны – по цепям на своей колеснице, —

И, в землю уткнувшись, солдаты лежат.

Появились откуда-то белые птицы

Над трупами наших солдат.

После смерти для всех свои птицы найдутся —

Так и белые птицы для наших бойцов,

Ну а вороны – словно над падалью – вьются

Над черной колонной врагов.

‹1960-е›

* * *

Я думал – это всё, без сожаленья,

Уйду – невеждой!

Мою богиню – сон мой и спасенье —

Я жду с надеждой!

Я думал – эти траурные руки

Уйдут в забвенье, —

Предполагал, что эти все докуки —

Без вдохновенья.

Я думал – эти слезы мало стоят

Сейчас, в запарке…

Но понял я – тигрица это стонет, —

Как в зоопарке!

‹1960-е›

* * *

Грезится мне наяву или в бреде,

Как корабли уплывают…

Только своих я не вижу на рейде —

Или они забывают?

Или уходят они в эти страны

Лишь для того, чтобы смыться, —

И возвращаются в наши романы,

Чтоб на секунду забыться;

Чтобы сойти с той закованной спальни —

Слушать ветра в перелесье,

Чтобы похерить весь рейс этот дальний

Вновь оказаться в Одессе…

Слушайте, вы! Ну кого же мы судим

И для чего так поёмся?

Знаете вы, эти грустные люди

Сдохнут – и мы испечемся!

‹1960-е›

* * *

Надо с кем-то рассорить кого-то —

Только с кем и кого?

Надо сделать трагичное что-то —

Только что, для чего?

Надо выстрадать, надо забыться —

Только в чем и зачем?

Надо как-то однажды напиться —

Только с кем, только с кем?

Надо сделать хорошее что-то —

Для кого, для чего?

Это может быть только работа

Для себя самого!

Ну а что для других, что для многих,

Что для лучших друзей?

А для них – земляные дороги

Души моей!

1970

* * *

Тоска немая гложет иногда,

И люди развлекают – все чужие.

Да, люди, создавая города,

Все забывают про дела иные,

Про самых нужных и про близких все‹м›,

Про самых, с кем приятно обращаться,

Про темы, что важнейшие из тем,

И про людей, с которыми общаться.

Мой друг, мой самый друг, мой собеседник,

Прошу тебя, скажи мне что-нибудь!

Давай презрим товарищей соседних

И посторонних, что попали в суть.

‹1970›

* * *

Цыган кричал, коня менял:

«С конем живется вольно.

Не делай из меня меня,

С меня – меня довольно!

Напрасно не расстраивай,

Без пользы не радей…

Я не гожусь в хозяева

Людей и лошадей.

Не совещайся с гадиной,

Беги советов бабских…

Клянусь, что конь не краденый

И – что кровей арабских».

‹1970›

* * *

Вагоны не обедают,

Им перерыва нет.

Вагоны честно бегают

По лучшей из планет.

Вагоны всякие,

Для всех пригодные.

Бывают мягкие,

Международные.

Вагон опрятненький,

В нем нету потненьких,

В нем всё – десятники

И даже сотники.

Ох, степь колышется!

На ней – вагончики.

Из окон слышится:

«Мои лимончики!..»

Лежат на полочке

Мешки-баллончики.

У каждой сволочи

Свои вагончики.

Порвешь животики

На аккуратненьких!

Вон едут сотники

Да на десятниках!

Многосемейные

И просто всякие

Войдут в купейные

И даже в мягкие.

А кто с мешком – иди

По шпалам в ватнике.

Как хошь – пешком иди,

А хошь – в телятнике.

На двери нулики —

Смердят вагончики.

В них едут жулики

И самогонщики.

А вот теплушка та —

Прекрасно, душно в ней, —

На сорок туш скота

И на сто душ людей.

Да в чем загвоздка-то?

Бей их дубиною!

За одного скота —

Двух с половиною.

А ну-ка, кончи-ка,

Гармонь хрипатая!

Вон в тех вагончиках —

Голь перекатная…

Вестимо, тесно тут,

Из пор – сукровица…

Вагоны с рельс сойдут

И остановятся!

‹1970›

* * *

В тайгу

На санях на развалюхах,

В соболях или в треухах —

И богатый, и солидный, и убогий —

Бегут

В неизведанные чащи, —

Кто-то реже, кто-то чаще, —

В волчьи логова, в медвежие берлоги.

Стоят,

Как усталые боксеры,

Вековые гренадеры

В два обхвата, в три обхвата и поболе.

И я

Воздух ем, жую, глотаю, —

Да я только здесь бываю

За решеткой из деревьев – но на воле!

1970

* * *

Нараспашку – при любой погоде,

Босиком хожу по лужам и росе…

Даже конь мой иноходью ходит,

Это значит – úначе, чем все.

Я иду в строю всегда не в ногу,

Столько раз уже обруган старшиной!

Шаг я прибавляю понемногу —

И весь строй сбивается на мой.

Мой кумир – на рынке зазывалы:

Каждый хвалит только свой товар вразвес.

Из меня не выйдет запевалы —

Я пою с мелодией вразрез.

Знаю, мне когда-то будет лихо;

Мне б заранее могильную плиту,

На табличке: «Говорите тихо!»

Я второго слова не прочту.

Из двух зол – из темноты и света —

Люди часто выбирают темноту.

Мне с любимой наплевать на это —

Мы гуляем только на свету!

‹1970›

* * *

Я тут подвиг совершил —

Два пожара потушил, —

Про меня в газете напечатали.

И вчера ко мне припер

Вдруг японский репортер —

Обещает кучу всякой всячины.

«Мы, – говорит, – организм ваш

Изучим до йот,

Мы запишем баш на баш

Наследственный ваш код».

Но ни за какие иены

Я не продам свои гены,

Ни за какие хоромы

Не уступлю хромосомы!

Он мне «Сони» предлагал,

Джиу-джитсою стращал,

Диапозитивы мне прокручивал, —

Думал, он пробьет мне брешь —

Чайный домик, полный гейш, —

Ничего не выдумали лучшего!

Досидел до ужина —

Бросает его в пот.

«Очень, – говорит, – он нужен нам —

Наследственный ваш код».

Но ни за какие иены

Я не продам свои гены,

Ни за какие хоромы

Не уступлю хромосомы!

Хоть японец желтолиц —

У него шикарный блиц:

«Дай хоть фотографией порадую!»

Я не дал: а вдруг он врет? —

Вон с газеты пусть берет —

Там я схожий с ихнею микадою.

Я спросил его в упор:

«А ну, – говорю, – ответь,

Код мой нужен, репортер,

Не для забавы ведь?…»

Но ни за какие иены

Я не продам свои гены,

Ни за какие хоромы

Не уступлю хромосомы!

Он решил, что победил, —

Сразу карты мне открыл, —

Разговор пошел без накомарников:

«Код ваш нужен сей же час —

Будем мы учить по вас

Всех японских нашенских пожарников».

Эх, неопытный народ!

Где до наших вам!

Лучше этот самый код

Я своим отдам!

‹Между 1966 и 1971›

* * *

Приехал в Монако

какой-то вояка,

Зашел в казино и спустил капитал, —

И внутренний голос

воскликнул, расстроясь:

«Эх, елки-моталки, – опять проиграл!»

Банкрот заорал: «Кто это сказал?!»

Крупье безучастно плечами пожал,

Швейцар ему выход в момент указал,

Тот в глаз ему дал, – ну, в общем, скандал.

А он все кричал: «Кто ‹это› сказал?!

Мне этот же голос число подсказал!..» —

Стрельнул себе в рот – и тотчас замолчал.

Не стало бедняги, и жаль капитал.

‹Между 1966 и 1971›

* * *

Вот я выпиваю,

потом засыпаю,

Потом просыпаюсь попить натощак, —

И вот замечаю:

не хочется чаю,

А в крайнем случáе – желаю коньяк.

Всегда по субботам

мне в баню охота,

Но нет – я иду соображать на троих…

Тут врали ребяты,

что – есть телепаты.

И даже читали в газете про их.

А я их рассказу

поверил не сразу, —

Сперва я женился – и вспомнил, ей-ей:

Чтоб как у людей я

желаю жить с нею, —

Ан нет – все выходит не как у людей!

У них есть агенты

и порпациенты —

Агенты не знаю державы какой, —

У них инструменты —

магнитные ленты,

И нас они делают левой ногой.

Обидно, однако, —

вчера была драка:

Подрались – обнялись, – гляжу, пронесло.

А áгент внушает:

«Добей – разрешаю!»

Добил… Вот уже восемь суток прошло.

Мне эта забава

совсем не по нраву:

Пусть гнусности мне перестанут внушать!

Кончайте калечить

людям кажный вечер

И дайте возможность самим поступать!

‹Между 1966 и 1971›

* * *

Сколько великих выбыло!

Их выбивали нож и отрава…

Что же, на право выбора

Каждый имеет право.

‹1971›

* * *

В восторге я! Душа поет!

Противоборцы перемерли,

И подсознанье выдает

Общеприемлемые перлы.

А наша первая пластинка —

Неужто ли заезжена?

Ну что мы делаем, Маринка!

Ведь жизнь – одна, одна, одна!

Мне тридцать три – висят на шее.

Пластинка Дэвиса снята.

Хочу в тебе, в бою, в траншее —

Погибнуть в возрасте Христа.

А ты – одна ты виновата

В рожденье собственных детей!

Люблю тебя любовью брата,

А может быть – еще сильней!

‹1971›

* * *

Отпишите мне в Сибирь, я в Сибири!

Лоб стеною прошиби в этом мире!

Отпишите мне письмо до зарплаты,

Чтоб прочесть его я смог до питья-то.

У меня теперь режим номер первый —

Хоть убей, хоть завяжи! – очень скверный.

У меня теперь дела ох в упадке,

То ли пепел, то ль зола, всё в порядке.

Не ходите вы ко мне, это мало,

Мне достаточно вполне персонала.

Напишите мне письмо поправдивей,

Чтоб я снова стал с умом, нерадивый.

Мне дают с утра яйцо, даже всмятку,

Не поят меня винцом за десятку,

Есть дают одно дерьмо – для диеты…

Напишите ж мне письмо не про это.

‹1971›

* * *

Ядовит и зол, ну словно кобра, я —

У меня больничнейший режим.

Сделай-ка такое дело доброе —

Нервы мне мои перевяжи.

У меня ужасная компания —

Кресло, телефон и туалет…

Это же такое испытание,

Мука и… другого слова нет.

Загнан я, как кабаны, как гончей лось,

И терплю, и мучаюсь во сне.

У меня похмелие не кончилось —

У меня похмелие вдвойне.

У меня похмелье от сознания,

Будто я так много пропустил…

Это же моральное страдание!

Вынести его не хватит сил.

Так что ты уж сделай дело доброе,

Так что ты уж сделай что-нибудь.

А не то – воткну себе под ребра я

Нож. И всё, и будет кончен путь!

‹1971›

* * *

«Я б тоже согласился на полет,

Чтоб приобресть благá по возвращенье! —

Так кто-то говорил. – Да, им везет!..»

Так что ж он скажет о таком везенье?

Корабль «Союз» и станция «Салют»,

И Смерть – в конце, и Реквием – в итоге…

«СССР» – да, так передают

Четыре буквы – смысл их дороги.

И если Он живет на небеси,

И кто-то вдруг поднял у входа полог

Его шатра. Быть может, он взбесил Всевышнего.

Кто б ни был – космонавт или астролог…

Для скорби в этом мире нет границ,

Ах, если б им не быть для ликованья!

И безгранична скорбь всех стран и лиц,

И это – дань всемирного признанья…

‹1971›

* * *

Жизнь оборвет мою водитель-ротозей.

Мой труп из морга не востребует никто.

Возьмут мой череп в краеведческий музей,

Скелет пойдет на домино или в лото.

Ну всё, решил – попью чайку да и помру:

Невмоготу свою никчемность превозмочь.

Нет, лучше пусть все это будет поутру,

А то – лежи, пока не хватятся, всю ночь.

В музее будут объегоривать народ,

Хотя народу это, в общем, все равно.

Мне глаз указкою проткнет экскурсовод

И скажет: «Вот недостающее звено».

Иль в виде фишек принесут меня на сквер,

Перетряхнут, перевернут наоборот,

И, сделав «рыбу», может быть, пенсионер

Меня впервые добрым словом помянет.

Я шел по жизни, как обычный пешеход,

Я, чтоб успеть, всегда вставал в такую рань…

Кто говорит, что уважал меня, – тот врет.

Одна… себя не уважающая пьянь.

‹1971›

* * *

В голове моей тучи безумных идей —

Нет на свете преград для талантов!

Я под брюхом привыкших теснить лошадей

Миновал верховых лейтенантов.

… Разъярялась толпа, напрягалась толпа,

Нарывалась толпа на заслоны —

И тогда становилась толпа на попа,

Извергая проклятья и стоны.

Дома я раздражителен, резок и груб, —

Домочадцы б мои поразились,

Увидав, как я плакал, взобравшись на круп, —

Контролеры – и те прослезились.

Столько было в тот миг в моем взгляде на мир

Безотчетной отчаянной прыти,

Что, гарцуя на сером коне, командир

Удивленно сказал: «Пропустите!»

Он, растрогавшись, поднял коня на дыбы —

Аж нога ускользнула из стремя.

Я пожал ему ногу, как руку судьбы, —

Ах, живем мы в прекрасное время!

Серый конь мне прощально хвостом помахал,

Я пошел – предо мной расступились;

Ну а мой командир – на концерт поскакал

Музыканта с фамилией Гилельс.

Я свободное место легко разыскал

После вялой незлой перебранки, —

Всё не сгонят – не то что когда посещал

Пресловутый Театр на Таганке.

Тесно здесь, но тепло – вряд ли я простужусь,

Здесь единство рядов – в полной мере!

Вот уже я за термосом чьим-то тянусь —

В нем напиток «кровавая Мэри».

Вот сплоченность-то где, вот уж где коллектив,

Вот отдача где и напряженье!

Все болеют за нас – никого супротив, —

Монолит – без симптомов броженья!

Меня можно спокойно от дел отстранить —

Робок я перед сильными, каюсь, —

Но нельзя меня силою остановить,

Если я на футбол прорываюсь!

1971

* * *

Может быть, моряком по призванию

Был поэт Руставели Шота…

По швартовому расписанию

Занимает команда места.

Кто-то подал строителям мудрый совет —

Создавать поэтический флот.

И теперь Руставели – не просто поэт,

«Руставели» – большой теплоход.

А поэта бы уболтало бы,

И в три бала бы он померк,

А теперь гляди с верхней палубы

Черный корпус его, белый верх.

Непохожих поэтов сравнить нелегко,

В разный срок отдавали концы

Руставели с Шевченко и Пушкин с Франко…

А на море они – близнецы.

О далеких странах мечтали и

Вот не дожили – очень жаль!..

И «Шевченко» теперь – близ Италии,

А «Франко» идет в Монреаль.

‹1971›

* * *

С общей суммой шестьсот пятьдесят килограмм

Я недавно вернулся из Штатов,

Но проблемы бежали за мной по пятам,

Вслед за ростом моих результатов.

Пытаются противники

Рекорды повторить…

Ах! Я такой спортивненький,

Что страшно говорить.

Но супруга, с мамашей своею впотьмах

Пошептавшись, сказала, белея:

«Ты отъелся на американских харчах

И на вид стал еще тяжелее!

Мне с соседями стало невмочь говорить,

Вот на кухне натерпишься сраму!

Ты же можешь меня невзначай придавить

И мою престарелую маму».

Как же это попроще сказать им двоим,

Чтоб дошло до жены и до мамы, —

Что пропорционально рекордам моим

Вырастают мои килограммы?

Может, грубо сказал (так бывает со мной,

Когда я чрезвычайно отчаюсь):

«Я тебя как-нибудь обойду стороной,

Но за мамину жизнь не ручаюсь».

И шныряют по рынку супруга и мать,

И корзины в руках – словно гири…

Ох, боюсь, что придется мне дни коротать

С самой сильною женщиной в мире.

«Хорошо, – говорю, – прекращаю разбег,

Начинаю сидеть на диете».

Но супруге приятно, что я – человек

Самый сильный на нашей планете.

Мне полтонны – не вес, я уже к семистам

Подбираюсь и требую пищи,

А она говорит: «Что ты возишься там?!

Через год, – говорит, – чтоб до тыщи!»

Тут опять парадокс, план жены моей смел,

Ультиматум поставлен мне твердый —

Чтоб свой собственный вес подымать я не смел,

Но еще – чтобы я бил рекорды.

И с мамашей они мне устроили пост,

И моя худоба процветала,

Штангу я в трех попытках ронял на помост.

Проиграл я, но этого мало.

Я с позором едва притащился домой,

И жена из-за двери сказала,

Что ей муторно жить с проигравшим со мной,

И мамаша ее поддержала.

Бил, но дверь не сломалась, сломалась семья.

Я полночи стоял у порога

И ушел. Да, тяжелая доля моя,

Тяжелее, чем штанга – намного!

‹1971›

* * *

Свечи потушите, вырубите звук,

Дайте темноты и тишины глоток,

Или отыщите понадежней сук,

Иль поглубже вбейте под карниз гвоздок.

Билеты лишние стреляйте на ходу:

Я на публичное повешенье иду,

Иду не зрителем и не помешанным —

Иду действительно, чтоб быть повешенным,

Без палача (палач освистан) —

Иду кончать самоубийством.

‹1972›

* * *

По воде, на колесах, в седле, меж горбов и в вагоне,

Утром, днем, по ночам, вечерами, в погоду и без

Кто за делом большим, кто за крупной добычей – в погони

Отправляемся мы ‹судьбам наперекор›, всем советам вразрез.

И наши щеки жгут пощечинами ветры,

Горбы на спины нам наваливает снег…

‹Но впереди – рубли длиною в километры

И крупные дела величиною в век›.

За окном и за нашими душами света не стало,

И вне наших касаний повсюду исчезло тепло.

На земле дуют ветры, за окнами похолодало,

Всё, что грело, светило, теперь в темноту утекло.

И вот нас бьют в лицо пощечинами ветры

И жены от обид не поднимают век!

Но впереди – рубли длиною в километры

И крупные дела величиною в век.

Как чужую гримасу надел и чужую одежду,

Или в шкуру чужую на время я вдруг перелез?

До и после, в течение, вместо, во время и между —

Поступаю с тех пор просьбам наперекор и советам вразрез.

Мне щеки обожгли пощечины и ветры,

Я взламываю лед, плыву в пролив Певек!

Ах, где же вы, рубли длиною в километры?…

Всё вместо них дела величиною в век.

‹1972›

ЕНГИБАРОВУ – ОТ ЗРИТЕЛЕЙ

Шут был вор: он воровал минуты —

Грустные минуты, тут и там, —

Грим, парик, другие атрибуты

Этот шут дарил другим шутам.

В светлом цирке между номерами

Незаметно, тихо, налегке

Появлялся клоун между нами.

В иногда дурацком колпаке.

Зритель наш шутами избалован —

Жаждет смеха он, тряхнув мошной,

И кричит: «Да разве это клоун!

Если клоун – должен быть смешной!»

Вот и мы… Пока мы вслух ворчали:

«Вышел на арену – так смеши!» —

Он у нас тем временем печали

Вынимал тихонько из души.

Мы опять в сомненье – век двадцатый:

Цирк у нас, конечно, мировой, —

Клоун, правда, слишком мрачноватый —

Невеселый клоун, не живой.

Ну а он, как будто в воду канув,

Вдруг при свете, нагло, в две руки

Крал тоску из внутренних карманов

Наших душ, одетых в пиджаки.

Мы потом смеялись обалдело,

Хлопали, ладони раздробя.

Он смешного ничего не делал, —

Горе наше брал он на себя.

Только – балагуря, тараторя —

Все грустнее становился мим:

Потому что груз чужого горя

По привычке он считал своим.

Тяжелы печали, ощутимы —

Шут сгибался в световом кольце, —

Делались всё горше пантомимы,

И морщины – глубже на лице.

Но тревоги наши и невзгоды

Он горстями выгребал из нас —

Будто обезболивал нам роды, —

А себе – защиты не припас.

Мы теперь без боли хохотали,

Весело по нашим временам:

Ах, как нас приятно обокрали —

Взяли то, что так мешало нам!

Время! И, разбив себе колени,

Уходил он, думая свое.

Рыжий воцарился на арене,

Да и за пределами ее.

Злое наше вынес добрый гений

За кулисы – вот нам и смешно.

Вдруг – весь рой украденных мгновений

В нем сосредоточился в одно.

В сотнях тысяч ламп погасли свечи.

Барабана дробь – и тишина…

Слишком много он взвалил на плечи

Нашего – и сломана спина.

Зрители – и люди между ними —

Думали: вот пьяница упал…

Шут в своей последней пантомиме

Заигрался – и переиграл.

Он застыл – не где-то, не за морем —

Возле нас, как бы прилег, устав, —

Первый клоун захлебнулся горем,

Просто сил своих не рассчитав.

Я шагал вперед неутомимо,

Но успев склониться перед ним.

Этот трюк – уже не пантомима:

Смерть была – царица пантомим!

Этот вор, с коленей срезав путы,

По ночам не угонял коней.

Умер шут. Он воровал минуты —

Грустные минуты у людей.

Многие из нас бахвальства ради

Не давались: проживем и так!

Шут тогда подкрадывался сзади

Тихо и бесшумно – на руках…

Сгинул, канул он – как ветер сдунул!

Или это шутка чудака?…

Только я колпак ему – придумал, —

Этот клоун был без колпака.

1972

* * *

Он вышел – зал взбесился на мгновенье.

Пришла в согласье инструментов рать,

Пал пианист на стул и мановенья

Волшебной трости начал ожидать.

Два первых ряда отделяли ленты —

Для свиты, для вельмож и короля.

Лениво пререкались инструменты,

За первой скрипкой повторяя: «ля».

Настраивались нехотя и хитро,

Друг друга зная издавна до йот.

Поскрипывали старые пюпитры,

На плечи принимая груды нот.

Стоял рояль на возвышенье в центре,

Как черный раб, покорный злой судьбе.

Он знал, что будет главным на концерте,

Он взгляды всех приковывал к себе.

И, смутно отражаясь в черном теле,

Как два соглядатая, изнутри,

Из черной лакированной панели

Следили за маэстро фонари.

В холодном чреве вены струн набухли —

В них звук томился, пауза долга…

И взмыла вверх рояля крышка – будто

Танцовщица разделась донага.

Рука маэстро над землей застыла,

И пианист подавленно притих,

Клавиатура пальцы ощутила

И поддалась настойчивости их.

Минор мажору портил настроенье,

А тот его упрямо повышал,

Басовый ключ, спасая положенье,

Гармониями ссору заглушал,

У нот шел спор о смысле интервала,

И вот одноголосия жрецы

Кричали: «В унисоне – все начала!

В октаве – все начала и концы!»

И возмущались грубые бемоли,

Негодовал изломанный диез:

Зачем, зачем вульгарные триоли

Врываются в изящный экосез?

Низы стремились выбиться в икары,

В верха – их вечно манит высота,

Но мудрые и трезвые бекары

Всех возвращали на свои места.

Склоняясь к пульту, как к военным картам,

Войсками дирижер повелевал,

Своим резервам – терциям и квартам —

Смертельные приказы отдавал.

И черный лак потрескался от боли,

Взвились смычки штыками над толпой

И, не жалея сил и канифоли,

Осуществили смычку со струной.

Тонули мягко клавиши вселенной,

Решив, что их ласкают, а не бьют.

Подумать только: для ленивой левой

Шопен писал Двенадцатый этюд!

Тончали струны под смычком, дымились,

Медь плавилась на сомкнутых губах,

Ударные на мир ожесточились —

У них в руках звучал жестоко Бах.

Уже над грифом пальцы коченели,

На чьей-то деке трещина, как нить:

Так много звука из виолончели

Отверстия не в силах пропустить.

Как кулаки в сумбурной дикой драке,

Взлетали вверх манжеты в темноте,

Какие-то таинственные знаки

Концы смычков чертили в пустоте.

И, зубы клавиш обнажив в улыбке,

Рояль смотрел, как он его терзал,

И слезы пролились из первой скрипки

И незаметно затопили зал.

Рояль терпел побои, лез из кожи,

Звучала в нем, дрожала в нем мольба,

Но господин, не замечая дрожи,

Красиво мучал черного раба.

Вот разошлись смычковые, картинно

Виновников маэстро наказал

И с пятой вольты слил всех воедино.

Он продолжал нашествие на зал.

‹1972›

МОЙ ГАМЛЕТ

Я только малость объясню в стихе —

На все я не имею полномочий…

Я был зачат как нужно, во грехе —

В поту и в нервах первой брачной ночи.

Я знал, что, отрываясь от земли, —

Чем выше мы, тем жестче и суровей;

Я шел спокойно прямо в короли

И вел себя наследным принцем крови.

Я знал – все будет так, как я хочу,

Я не бывал внакладе и в уроне,

Мои друзья по школе и мечу

Служили мне, как их отцы – короне.

Не думал я над тем, что говорю,

И с легкостью слова бросал на ветер, —

Мне верили и так как главарю

Все высокопоставленные дети.

Пугались нас ночные сторожа,

Как оспою, болело время нами.

Я спал на кожах, мясо ел с ножа

И злую лошадь мучил стременами.

Я знал – мне будет сказано: «Царуй!» —

Клеймо на лбу мне рок с рожденья выжег.

И я пьянел среди чеканных сбруй,

Был терпелив к насилью слов и книжек.

Я улыбаться мог одним лишь ртом,

А тайный взгляд, когда он зол и горек,

Умел скрывать, воспитанный шутом, —

Шут мертв теперь: «Аминь!» Бедняга Йорик!..

Но отказался я от дележа

Наград, добычи, славы, привилегий:

Вдруг стало жаль мне мертвого пажа,

Я объезжал зеленые побеги…

Я позабыл охотничий азарт,

Возненавидел и борзых, и гончих,

Я от подранка гнал коня назад

И плетью бил загонщиков и ловчих.

Я видел – наши игры с каждым днем

Всё больше походили на бесчинства, —

В проточных водах по ночам, тайком

Я отмывался от дневного свинства.

Я прозревал, глупея с каждым днем,

Я прозевал домашние интриги.

Не нравился мне век, и люди в нем

Не нравились, – и я зарылся в книги.

Мой мозг, до знаний жадный как паук,

Все постигал: недвижность и движенье, —

Но толка нет от мыслей и наук,

Когда повсюду – им опроверженье.

С друзьями детства перетерлась нить,

Нить Ариадны оказалась схемой.

Я бился над словами «быть, не быть»,

Как над неразрешимою дилеммой.

Но вечно, вечно плещет море бед, —

В него мы стрелы мечем – в сито просо,

Отсеивая призрачный ответ

От вычурного этого вопроса.

Зов предков слыша сквозь затихший гул.

Пошел на зов, – сомненья крались с тылу,

Груз тяжких дум наверх меня тянул,

А крылья плоти вниз влекли, в могилу.

В непрочный сплав меня спаяли дни —

Едва застыв, он начал расползаться.

Я пролил кровь, как все – и, как они,

Я не сумел от мести отказаться.

А мой подъем пред смертью – есть провал.

Офелия! Я тленья не приемлю.

Но я себя убийством уравнял

С тем, с кем я лег в одну и ту же землю.

Я Гамлет, я насилье презирал,

Я наплевал на датскую корону, —

Но в их глазах – за трон я глотку рвал

И убивал соперника по трону.

Но гениальный всплеск похож на бред,

В рожденье смерть проглядывает косо.

А мы всё ставим каверзный ответ

И не находим нужного вопроса.

1972

РЕВОЛЮЦИЯ В ТЮМЕНИ

В нас вера есть, и не в одних богов!..

Нам нефть из недр не поднесут на блюдце.

Освобожденье от земных оков

Есть цель несоциальных революций.

В болото входит бур, как в масло нож.

Владыка тьмы, мы примем отреченье!

Земле мы кровь пускаем – ну и что ж, —

А это ей приносит облегченье.

Под визг лебедок и под вой сирен

Мы ждем – мы не созрели для оваций, —

Но близок час великих перемен

И революционных ситуаций!

В борьбе у нас нет классовых врагов —

Лишь гул подземных нефтяных течений, —

Но есть сопротивление пластов,

И есть, есть ломка старых представлений.

Пока здесь вышки как бамбук росли,

Мы вдруг познали истину простую:

Что мы нашли не нефть – а соль земли,

И раскусили эту соль земную.

Болит кора Земли, и пульс возрос,

Боль нестерпима, силы на исходе, —

И нефть в утробе призывает – «SOS»,

Вся исходя тоскою по свободе.

Мы разглядели, различили боль

Сквозь меди блеск и через запах розы, —

Ведь это не поваренная соль,

А это – человечьи пот и слезы.

Пробились буры, бездну вскрыл алмаз —

И нефть из скважин бьет фонтаном мысли, —

Становится энергиею масс —

В прямом и тоже в переносном смысле.

Угар победы, пламя не угробь,

И ритма не глуши, копытный дробот!..

Излишки нефти стравливали в Обь,

Пока не проложили нефтепровод.

Но что поделать, если льет из жерл

Мощнее всех источников овечьих,

И что за революция – без жертв,

К тому же здесь еще – без человечьих?

Пусть скажут, что сужу я с кондачка,

Но мысль меня такая поразила:

Теория «великого скачка»

В Тюмени подтвержденье получила.

И пусть мои стихи верны на треть,

Пусть уличен я в слабом разуменье,

Но нефть – свободна, – не могу не петь

Про эту революцию в Тюмени!

1972

Я К ВАМ ПИШУ

Спасибо вам, мои корреспонденты —

Все те, кому ответить я не смог, —

Рабочие, узбеки и студенты —

Все, кто писал мне письма, – дай вам бог!

Дай бог вам жизни две

И друга одного,

И света в голове,

И доброго всего!

Найдя стократно вытертые ленты,

Вы хрип мой разбирали по слогам.

Так дай же бог, мои корреспонденты,

И сил в руках, да и удачи вам!

Вот пишут – голос мой не одинаков:

То хриплый, то надрывный, то глухой.

И просит население бараков:

«Володя, ты не пой за упокой!»

Но что поделать, если я не звóнок, —

Звенят другие – я хриплю слова.

Обилие некачественных пленок

Вредит мне даже больше, чем молва.

Вот спрашивают: «Попадал ли в плен ты?»

Нет, не бывал – не воевал ни дня!

Спасибо вам, мои корреспонденты,

Что вы неверно поняли меня!

Друзья мои – жаль, что не боевые —

От моря, от станка и от сохи, —

Спасибо вам за присланные – злые

И даже неудачные стихи.

Вот я читаю: «Вышел ты из моды.

Сгинь, сатана, изыди, хриплый бес!

Как глупо, что не месяцы, а годы

Тебя превозносили до небес!»

Еще письмо: «Вы умерли от водки!»

Да, правда, умер, – но потом воскрес.

«А каковы доходы ваши все-таки?

За песню трешник – вы же просто Крез!»

За письма высочайшего пошиба:

Идите, мол, на Темзу и на Нил, —

Спасибо, люди добрые, спасибо,

Что не жалели ночи и чернил!

Но только я уже бывал на Темзе,

Собакою на Сене восседал.

Я не грублю, но отвечаю тем же, —

А писем до конца не дочитал.

И ваши похвалы, и комплименты,

Авансы мне – не отфутболю я:

От ваших строк, мои корреспонденты,

Прямеет путь и сохнет колея.

Сержанты, моряки, интеллигенты, —

Простите, что не каждому ответ:

Я вам пишу, мои корреспонденты,

Ночами песни – вот уж десять лет!

1973

* * *

Я бодрствую, но вещий сон мне снится.

Пилюли пью – надеюсь, что усну.

Не привыкать глотать мне горькую слюну:

Организации, инстанции и лица

Мне объявили явную войну —

За то, что я нарушил тишину,

За то, что я хриплю на всю страну,

Затем, чтоб доказать – я в колесе не спица,

За то, что мне неймется, и за то, что мне не спится,

За то, что в передачах заграница

Передает блатную старину,

Считая своим долгом извиниться:

«Мы сами, без согласья…» – Ну и ну!

За что еще? Быть может, за жену —

Что, мол, не мог на нашей подданной жениться,

Что, мол, упрямо лезу в капстрану

И очень не хочу идти ко дну,

Что песню написал, и не одну,

Про то, как мы когда-то били фрица,

Про рядового, что на дзот валится,

А сам – ни сном ни духом про войну.

Кричат, что я у них украл луну

И что-нибудь еще украсть не премину.

И небылицу догоняет небылица.

Не спится мне… Ну как же мне не спиться!

Нет, не сопьюсь – я руку протяну

И завещание крестом перечеркну,

И сам я не забуду осениться,

И песню напишу, и не одну,

И в песне я кого-то прокляну,

Но в пояс не забуду поклониться

Всем тем, кто написал, чтоб я не смел ложиться!

Пусть даже горькую пилюлю заглотну.

‹1973›

* * *

Жил-был один чудак —

Он как-то раз, весной,

Сказал чуть-чуть не так —

И стал невыездной.

А может, что-то спел не то

По молодости лет,

А может, выпил два по сто

С кем выпивать не след.

Он письма отправлял —

Простым и заказным,

И не подозревал,

Что стал невыездным.

Да и не собирался он

На выезд никуда —

К друзьям лишь ездил на поклон

В другие города.

На сплетни он махнул

Свободною рукой, —

Сидел и в ус не дул

Чудак невыездной.

С ним вежливы, на вы везде,

Без спущенных забрал,

Подписку о невыезде

Никто с него не брал.

Он в карточной игре

Не гнался за игрой —

Всегда без козырей

И вечно без одной.

И жил он по пословице:

Хоть эта мысль не та —

Всё скоро обеззлобится

И встанет на места.

И он пером скрипел —

То злее, то добрей, —

Писал себе и пел.

Про всяческих зверей:

Что, мол, сбежал гиппопотам

С Египта в Сомали —

Хотел обосноваться там,

Да высох на мели.

Но строки те прочлись

Кому-то поутру —

И, видимо, пришлись

С утра не по нутру.

Должно быть, между строк прочли,

Что бегемот – не тот,

Что Сомали – не Сомали,

Что всё наоборот.

Прочли, от сих до всех

Разрыв и перерыв,

Закрыли это в сейф,

И все – на перерыв.

Чудак пил кофе натощак —

Такой же заводной, —

Но для кого-то был чудак

Уже невыездной.

… Пришла пора – а то

Он век бы не узнал,

Что он совсем не то,

За что себя считал.

И, после нескольких атак,

В июльский летний зной

Ему сказали: «Ты, чудак,

Давно невыездной!»

Другой бы, может, и запúл —

А он махнул рукой:

«Что я, – когда и Пушкин был

Всю жизнь невыездной!»

1973

* * *

Как во городе во главном,

Как известно – златоглавом,

В белокаменных палатах,

Знаменитых на весь свет,

Выразители эпохи —

Лицедеи – скоморохи,

У кого дела неплохи, —

Собралися на банкет.

Для веселья есть причина:

Ну, во-первых – дармовщина,

Во-вторых – любой мужчина

Может даму пригласить

И, потискав, даму эту

По паркету весть к буфету

И без денег – по билету

Накормить и напоить.

И стоят в дверном проеме

На великом том приеме

На дежурстве, как на стреме,

Тридцать три богатыря, —

Им потеха – где шумиха:

Там ребята эти лихо

Крутят рученьки, но – тихо:

Ничего не говоря.

Но ханыга, прощелыга,

Забулдыга и сквалыга —

От монгольского от ига

К нам в наследство перешли, —

И они входящим – в спину —

Хором, враз: «Даешь Мазину,

Дармовую лососину

И Мишеля Пиколи!»

… В кабаке старинном «Каме»

Парень кушал с мужиками, —

Все ворочали мозгами —

Кто хорош, а кто и плох.

А когда кабак закрыли,

Все решили: недопили, —

И трезвейшего снабдили,

Чтоб чего-то приволок.

Парень этот для начала

Чуть пошастал у вокзала —

Там милиция терзала

Сердобольных шоферов, —

Он рванул тогда накатом

К белокаменным палатам —

Прямо в лапы к тем ребятам, —

По мосту, что через ров.

Под дверьми все непролазней —

Как у лобного на казни,

Но толпа побезобразней —

Вся колышется, гудёт, —

Не прорвешься, хоть ты тресни!

Но узнал один ровесник:

«Это тот, который – песни, —

Пропустите, пусть идет!»

«Не толкайте – не подвинусь!

Думал он: а вдруг навынос

Не дадут – вот будет минус!..

Ах – красотка на пути!

Но ‹Ивану› не до крали, —

Лишь бы только торговали,

Лишь бы дали, лишь бы дали!

Время – два без десяти.

У буфета всё нехитро:

«Пять “четверок”, два поллитра!

Эй, мамаша, что сердита?

Сдачи можешь не давать!..»

Повернулся – а средь зала

Краля эта танцевала:

Вся блестела, вся сияла, —

Как звезда – ни дать ни взять!

И – упали из-под мышек

Две «больших» и пять «малышек»

(Жалко, жалко ребятишек —

Тех, что бросил он в беде), —

И осколки как из улья

Разлетелись – и под стулья.

А пред ним мелькала тулья

Золотая на звезде.

Он за воздухом – к балконам, —

Поздно! Вырвались со звоном

И из сердца по салонам

Покатились клапана…

И, назло другим принцессам,

Та – взглянула с интересом, —

Хоть она, писала пресса,

Хороша, но холодна.

Одуревшие от рвенья,

Рвались к месту преступленья

Люди плотного сложенья,

Засучивши рукава, —

Но не сделалось скандала:

Всё кругом затанцевало —

Знать, скандала не желала

Предрассветная Москва.

И заморские ехидны

Говорили: «Ах, как стыдно!

Это просто несолидно,

Глупо так себя держать!..»

Только негр на эту новость

Укусил себя за ноготь —

В Конго принято, должно быть,

Так восторги выражать…

Оказал ему услугу

И оркестр с перепугу,

И толкнуло их друг к другу —

Говорят, что сквозняком…

И ушли они, не тронув

Любопытных микрофонов,

Так как не было талонов

Спрыснуть встречу коньяком.

… Говорят, живут же люди

В этом самом Голливуде

И в Париже!.. Но – не будем:

Пусть болтают куркули!

Кстати, те, с кем я был в «Каме»,

Оказались мужиками:

Не махали кулаками —

Улыбнулись и ушли.

И пошли летать в столице

Нежилые небылицы:

Молодицы – не девицы —

Словно деньгами сорят, —

В подворотнях, где потише,

И в мансардах, возле крыши,

И в местах еще повыше

Разговоры говорят.

1973

* * *

Марине В.



Люблю тебя сейчас,

не тайно – напоказ, —

Не после и не до в лучах твоих сгораю;

Навзрыд или смеясь,

но я люблю сейчас,

А в прошлом – не хочу, а в будущем – не знаю.

В прошедшем – «я любил» —

печальнее могил,

Все нежное во мне бескрылит и стреножит, —

Хотя поэт поэтов говорил:

«Я вас любил: любовь еще, быть может…»

Так говорят о брошенном, отцветшем,

И в этом жалость есть и снисходительность,

Как к свергнутому с трона королю,

Есть в этом сожаленье об ушедшем,

Стремленье, где утеряна стремительность,

И как бы недоверье к «я люблю».

Люблю тебя теперь —

без пятен, без потерь.

Мой век стоит сейчас– я вен не перережу!

Во время, в продолжение, теперь —

Я прошлым не дышу и будущим не брежу.

Приду и вброд, и вплавь

к тебе – хоть обезглавь,

С цепями на ногах и с гирями по пуду, —

Ты только по ошибке не заставь,

Чтоб после «я люблю» добавил я «и буду».

Есть горечь в этом «буду», как ни странно,

Подделанная подпись, червоточина

И лаз для отступленья про запас,

Бесцветный яд на самом дне стакана

И, словно настоящему пощечина, —

Сомненье в том, что «я люблю» сейчас.

Смотрю французский сон

с обилием времен.

Где в будущем – не так, и в прошлом – по-

другому.

К позорному столбу я пригвожден,

К барьеру вызван я – языковому.

Ах, разность в языках, —

не положенье – крах!

Но выход мы вдвоем поищем – и обрящем.

Люблю тебя и в сложных временах —

И в будущем, и в прошлом настоящем!

1973

‹ИЗ ДОРОЖНОГО ДНЕВНИКА›

I. Из дорожного дневника

Ожидание длилось,

а проводы были недолги —

Пожелали друзья:

«В добрый путь! Чтобы – всё без помех!»

И четыре страны

предо мной расстелили дороги,

И четыре границы

шлагбаумы подняли вверх.

Тени голых берез

добровольно легли под колеса,

Залоснилось шоссе

и штыком заострилось вдали.

Вечный смертник – комар

разбивался у самого носа,

Превращая стекло

лобовое

в картину Дали.

Сколько смелых мазков

на причудливом мертвом покрове,

Сколько серых мозгов

и комарьих раздавленных плевр!

Вот взорвался один,

до отвала напившийся крови,

Ярко-красным пятном

завершая дорожный шедевр.

И сумбурные мысли,

лениво стучавшие в темя,

Устремились в пробой —

ну попробуй-ка останови!

И в машину ко мне

постучало просительно время, —

Я впустил это время,

замешенное на крови.

И сейчас же в кабину

глаза из бинтов заглянули

И спросили: «Куда ты?

На запад?

Вертайся назад!..»

Я ответить не смог —

по обшивке царапнули пули

Я услышал: «Ложись! Берегись!

Проскочили!

Бомбят!»

Этот первый налет

оказался не так чтобы очень:

Схоронили кого-то,

прикрыв его кипой газет,

Вышли чьи-то фигуры —

назад, на шоссе – из обочин,

Как лет тридцать спустя,

на машину мою поглазеть.

И исчезло шоссе —

мой единственно верный фарватер,

Только – елей стволы

без обрубленных минами крон.

Бестелесный поток

обтекал не спеша радиатор.

Я за сутки пути

не продвинулся ни на микрон.

Я уснул за рулем —

я давно разомлел до зевоты, —

Ущипнуть себя зá ухо

или глаза протереть?!

В кресле рядом с собой

я увидел сержанта пехоты:

«Ишь, трофейная пакость, – сказал он, —

удобно сидеть!..»

Мы поели с сержантом

домашних котлет и редиски,

Он опять удивился:

откуда такое в войну?!

«Я, браток, – говорит, —

восемь дней как позавтракал в Минске.

Ну, спасибо! Езжай!

Будет время – опять загляну…»

Он ушел на восток

со своим поредевшим отрядом,

Снова мирное время

в кабину вошло сквозь броню.

Это время глядело

единственной женщиной рядом,

И она мне сказала:

«Устал! Отдохни – я сменю!»

Всё в порядке, на месте, —

мы едем к границе, нас двое.

Тридцать лет отделяет

от только что виденных встреч.

Вот забегали щетки,

отмыли стекло лобовое, —

Мы увидели знаки,

что призваны предостеречь.

Кроме редких ухабов,

ничто на войну не похоже, —

Только лес – молодой,

да сквозь снова налипшую грязь

Два огромных штыка

полоснули морозом по коже,

Остриями – по-мирному —

кверху,

а не накренясь.

Здесь, на трассе прямой,

мне, не знавшему пуль,

показалось,

Что и я где-то здесь

довоевывал невдалеке, —

Потому для меня

и шоссе словно штык заострялось,

И лохмотия свастик

болтались на этом штыке.

II. Солнечные пятна, или Пятна на солнце

Шар огненный всё просквозил,

Всё перепек, перепалил,

И как груженый лимузин

За полдень он перевалил, —

Но где-то там – в зените был

(Он для того и плыл туда),

Другие головы кружил,

Сжигал другие города.

Еще асфальт не растопило

И не позолотило крыш,

Еще светило солнце лишь

В одну худую светосилу,

Еще стыдились нищеты

Поля без всходов, лес без тени,

Еще тумана лоскуты

Ложились сыростью в колени, —

Но диск на тонкую черту

От горизонта отделило, —

Меня же фраза посетила:

«Не ясен свет, когда светило

Лишь набирает высоту».

Пока гигант еще на взлете,

Пока лишь начат марафон,

Пока он только устремлен

К зениту, к пику, к верхней ноте,

И вряд ли астроном-старик

Определит: на Солнце – буря, —

Мы можем всласть глазеть на лик,

Разинув рты и глаз не щуря.

И нам, разиням, на потребу

Уверенно восходит он, —

Зачем спешить к зениту Фебу?

Ведь он один бежит по небу —

Без конкурентов – марафон!

Но вот – зенит. Глядеть противно

И больно, и нельзя без слез,

Но мы – очки себе на нос

И смотрим, смотрим неотрывно,

Задравши головы, как псы,

Всё больше жмурясь, скаля зубы, —

И нам мерещатся усы —

И мы пугаемся, – грозу бы!

Должно быть, древний гунн Аттила

Был тоже солнышком палим, —

И вот при взгляде на светило

Его внезапно осенило —

И он избрал похожий грим.

Всем нам известные уроды

(Уродам имя легион)

С доисторических времен

Уроки брали у природы, —

Им апогеи не претили

И, глядя вверх до слепоты,

Они искали на светиле

Себе подобные черты.

И если б ведало светило,

Кому в пример встает оно, —

Оно б затмилось и застыло,

Оно бы бег остановило

Внезапно, как стоп-кадр в кино.

Вон, наблюдая втихомолку

Сквозь закопченное стекло —

Когда особо припекло, —

Один узрел на лике челку.

А там – другой пустился в пляс,

На солнечном кровоподтеке

Увидев щели узких глаз

И никотиновые щеки…

Взошла Луна, – вы крепко спите.

Для вас – светило тоже спит, —

Но где-нибудь оно в зените

(Круговорот, как ни пляшите) —

И там палит, и там слепит!..

III. Дороги… Дороги…

Ах, дороги узкие —

Вкось, наперерез, —

Версты белорусские —

С ухабами и без!

Как орехи грецкие

Щелкаю я их, —

Говорят, немецкие —

Гладко, напрямик…

Там, говорят, дороги – ряда пó три

И нет дощечек с «Ахтунг!» или «Хальт!».

Ну что же – мы прокатимся, посмотрим,

Понюхаем – не порох, а асфальт.

Горочки пологие —

Я их щелк да щелк!

Но в душе, как в логове,

Затаился волк.

Ату, колеса гончие!

Целюсь под обрез —

С волком этим кончу я

На отметке «Брест».

Я там напьюсь водички из колодца

И покажу отметки в паспортах.

Потом мне пограничник улыбнется,

Узнав, должно быть, или – просто так…

После всякой зауми

Вроде «кто таков?» —

Как взвились шлагбаумы

Вверх, до облаков!

Взял товарищ в кителе

Снимок для жены —

И… только нас и видели

С нашей стороны!

Я попаду в Париж, в Варшаву, в Ниццу!

Они – рукой подать – наискосок…

Так я впервые пересек границу

И чьи-то там сомнения пресёк.

Ах, дороги скользкие —

Вот и ваш черед, —

Деревеньки польские —

Стрелочки вперед;

Телеги под навесами,

Булыжник-чешуя…

По-польски ни бельмеса мы —

Ни жена, ни я!

Потосковав о ломте, о стакане,

Остановились где-то наугад, —

И я сказал по-русски: «Прошу, пани!»

И получилось точно и впопад!

Ах, еда дорожная

Из немногих блюд!

Ем неосторожно я

Всё, что подают.

Напоследок – сладкое,

Стало быть – кончай!

И на их хербатку я

Дую, как на чай.

А панночка пощелкала на счетах

(Всё как у нас – зачем туристы врут!

И я, прикинув разницу валют,

Ей отсчитал не помню сколько злотых

И проворчал: «По-божески дерут»…

Где же песни-здравицы, —

Ну-ка, подавай! —

Польские красавицы,

Для туристов – рай?

Рядом на поляночке

Души нараспах —

Веселились панночки

С граблями в руках.

«Да, побывала Польша в самом пекле, —

Сказал старик – и лошадей распряг… —

Красавицы-полячки не поблекли —

А сгинули в немецких лагерях…»

Лемеха въедаются

В землю, как каблук,

Пеплы попадаются

До сих пор под плуг.

Память вдруг разрытая —

Неживой укор:

Жизни недожитые —

Для колосьев корм.

В мозгу моем, который вдруг сдавило

Как обручем, – но так его, дави! —

Варшавское восстание кровило,

Захлебываясь в собственной крови…

Дрались – худо-бедно ли,

А наши корпуса —

В пригороде медлили

Целых два часа.

В марш-бросок, в атаку ли —

Рвались как один, —

И танкисты плакали

На броню машин…

Военный эпизод – давно преданье,

В историю ушел, порос быльем —

Но не забыто это опозданье,

Коль скоро мы заспорили о нем.

Почему же медлили

Наши корпуса?

Почему обедали

Эти два часа?

Потому что танками,

Мокрыми от слез,

Англичанам с янками

Мы утерли нос!

А может быть, разведка оплошала —

Не доложила?… Что теперь гадать!

Но вот сейчас читаю я: «Варшава» —

И еду, и хочу не опоздать!

1973

* * *

Лес ушел, и обзор расширяется,

Вот и здания проявляются,

Тени их под колеса кидаются

И остаться в живых ухитряются.

Перекресточки – скорость сбрасывайте!

Паны, здравствуйте! Пани, здравствуйте!

И такие, кому не до братства, те —

Тоже здравствуйте, тоже здравствуйте!

Я клоню свою голову шалую

Пред Варшавою, пред Варшавою.

К центру – «просто» – стремлюсь, поспешаю я,

Понимаю, дивлюсь, что в Варшаве я.

Вот она – многопослевоенная,

Несравненная, несравненная!

Не сровняли с землей, оглашенные,

Потому она и несравненная.

И порядочек здесь караулится:

Указатели – скоро улица.

Пред старушкой пришлось мне ссутулиться:

Выясняю, чтоб не обмишулиться.

А по-польски – познания хилые,

А старушка мне: «Прямо, милые!» —

И по-нашему засеменила, и

Повторяла опять: «Прямо, милые…»

…Хитрованская Речь Посполитая,

Польша панская, Польша битая,

Не единожды кровью умытая,

На Восток и на Запад сердитая,

Не ушедшая в область предания,

До свидания, до свидания!

И Варшава – мечта моя давняя,

‹До свидания, до свидания!›

‹1973›

* * *

Когда я отпою и отыграю,

Где кончу я, на чем – не угадать?

Но лишь одно наверное я знаю:

Мне будет не хотеться умирать!

Посажен на литую цепь почета,

И звенья славы мне не по зубам…

Эй, кто стучит в дубовые ворота

Костяшками по кованым скобам!..

Ответа нет, – но там стоят, я знаю,

Кому не так страшны цепные псы.

Но вот над изгородью замечаю

Знакомый серп отточенной косы…

Я перетру серебряный ошейник

И золотую цепь перегрызу.

Перемахну забор, ворвусь в репейник,

Порву бока – и выбегу в грозу!

1973

* * *

Вот в плащах, подобных плащ-палаткам, —

Кто решил ‹в› такое одевать! —

Чтоб не стать останками, остатком —

Люди начинают колдовать.

Девушка под поезд – все бывает, —

Тут уж – истери не истери, —

И реаниматор причитает:

«Милая, хорошая, умри!

Что ты будешь делать, век больная,

Если б даже я чего и смог?!

И нужна ли ты кому такая —

Без всего, и без обеих ног!»

Выглядел он жутко и космато,

Он старался – за нее дышать, —

Потому что врач-реаниматор —

Это значит: должен оживлять!

… Мне не спится и не может спаться —

Не затем, что в мире столько бед:

Просто очень трудно оклематься —

Трудно, так сказать, реаниматься,

Чтоб писать поэмы, а не бред.

Я – из хирургических отсеков,

Из полузапретных катакомб,

Там, где оживляют человеков, —

Если вы слыхали о таком.

Нет подобных боен на корриде —

Фору дам, да даже сотню фор…

Только постарайтесь в странном виде

Не ходить на красный светофор!

1973

* * *

Мы без этих машин – словно птицы без крыл, —

Пуще зелья нас приворожила

Пара сот лошадиных сил

И, должно быть, нечистая сила.

Нас обходит по трассе легко мелкота —

Нам обгоны, конечно, обидны, —

Но на них мы глядим свысока – суета

У подножия нашей кабины.

И нам, трехосным,

Тяжелым на подъем

И в переносном

Смысле, и в прямом,

Обычно надо позарез,

И вечно времени в обрез, —

Оно понятно – это дальний рейс.

В этих рейсах сиденье – то стол, то лежак,

А напарник приходится братом.

Просыпаемся на виражах —

На том свете почти

правым скатом.

Говорят – все конечные пункты земли

Нам маячат большими деньгами,

Говорят – километры длиною в рубли

Расстилаются следом за нами.

Не часто с душем

Конечный этот пункт, —

Моторы глушим —

И плашмя на грунт.

Пусть говорят – мы за рулем

За длинным гонимся рублем, —

Да, это тоже! Только суть не в нем.

На равнинах поем, на подъемах – ревем, —

Шоферов нам еще, шоферов нам!

Потому что – кто только за длинным рублем,

Тот сойдет на участке неровном.

Полным баком клянусь, если он не пробит, —

Тех, кто сядет на нашу галеру,

Приведем мы и в божеский вид,

И, конечно, в шоферскую веру.

Земля нам пухом,

Когда на ней лежим

Полдня под брюхом —

Что-то ворожим.

Мы не шагаем по росе —

Все наши оси, тонны все

В дугу сгибают мокрое шоссе.

На колесах наш дом, стол и кров – за рулем,

Это надо учитывать в сметах.

Мы друг с другом расчеты ведем

Кратким сном в придорожных кюветах.

Чехарда длинных дней – то лучей, то теней…

А в ночные часы перехода

Перед нами бежит без сигнальных огней

Шоферская лихая свобода.

Сиди и грейся —

Болтает, как в седле…

Без дальних рейсов —

Нет жизни на земле!

Кто на себе поставил крест,

Кто сел за руль как под арест —

Тот не способен на далекий рейс.

1973

* * *

Я скачу позади на полслова,

На нерезвом коне, без щита, —

Я похож не на ратника злого,

А скорее – на злого шута.

Бывало, вырывался я на корпус,

Уверенно, как сам великий князь,

Клонясь вперед – не падая, не горбясь,

А именно намеренно клонясь.

Но из седла меня однажды выбили —

Копьем поддели, сбоку подскакав, —

И надо мной, лежащим, лошадь вздыбили,

И надругались, плетью приласкав.

Рядом всадники с гиканьем диким

Копья целили в месиво тел.

Ах дурак я, что с князем великим

Поравняться в осанке хотел!

Меня на поле битвы не ищите —

Я отстранен от всяких ратных дел, —

Кольчугу унесли – я беззащитен

Для зуботычин, дротиков и стрел.

Зазубрен мой топор, и руки скручены,

Ложусь на сбитый наскоро настил,

Пожизненно до битвы недопущенный

За то, что раз бестактность допустил.

Назван я перед ратью двуликим —

И топтать меня можно, и сечь.

Но взойдет и над князем великим

Окровавленный кованый меч!..

Встаю я, отряхаюсь от навоза,

Худые руки сторожу кручу,

Беру коня плохого из обоза,

Кромсаю ребра – и вперед скачу.

Влечу я в битву звонкую да манкую —

Я не могу, чтоб это без меня, —

И поступлюсь я княжеской осанкою,

И если надо – то сойду с коня!

1973

Я НЕ УСПЕЛ

(Тоска по романтике)

Болтаюсь сам в себе, как камень в торбе,

И силюсь разорваться на куски,

Придав своей тоске значенье скорби,

Но сохранив загадочность тоски…

Свет Новый не единожды открыт,

А Старый весь разбили на квадраты,

К ногам упали тайны пирамид,

К чертям пошли гусары и пираты.

Пришла пора всезнающих невежд,

Все выстроено в стройные шеренги,

За новые идеи платят деньги —

И больше нет на «эврику» надежд.

Все мои скалы ветры гладко выбрили —

Я опоздал ломать себя на них;

Всё золото мое в Клондайке выбрали,

Мой черный флаг в безветрии поник.

Под илом сгнили сказочные струги,

И могикан последних замели,

Мои контрабандистские фелюги

Худые ребра сушат на мели.

Висят кинжалы добрые в углу

Так плотно в ножнах, что не втиснусь между.

Смоленый плот – последнюю надежду —

Волна в щепы разбила об скалу.

Вон из рядов мои партнеры выбыли

У них сбылись гаданья и мечты:

Все крупные очки они повыбили —

И за собою подожгли мосты.

Азартных игр теперь наперечет.

Авантюристы всех мастей и рангов

По прериям пасут домашний скот —

Там кони пародируют мустангов.

И состоялись все мои дуэли,

Где б я почел участие за честь.

Там вызвать и явиться – всё успели,

Всё предпочли, что можно предпочесть.

Спокойно обошлись без нашей помощи

Все те, кто дело сделали мое, —

И по щекам отхлестанные сволочи

Бессовестно ушли в небытиё.

Я не успел произнести: «К барьеру!» —

А я за залп в Дантеса все отдам.

Что мне осталось – разве красть химеру

С туманного собора Нотр-Дам?!

В других веках, годах и месяцах

Все женщины мои отжить успели, —

Позанимали все мои постели,

Где б я хотел любить – и так, и в снах.

Захвачены все мои одра смертные —

Будь это снег, трава иль простыня,

Заплаканные сестры милосердия

В госпиталях обмыли не меня.

Мои друзья ушли сквозь решето —

Им всем досталась Лета или Прана, —

Естественною смертию – никто,

Все – противоестественно и рано.

Иные жизнь закончили свою —

Не осознав вины, не скинув платья, —

И, выкрикнув хвалу, а не проклятья,

Беззлобно чашу выпили сию.

Другие – знали, ведали и прочее, —

Но все они на взлете, в нужный год —

Отплавали, отпели, отпророчили…

Я не успел – я прозевал свой взлет.

1973

* * *

Все ‹с› себя снимаю – слишком душно, —

За погодой следую послушно, —

Но

все долой – нельзя ж!

Значит, за погодой не угнаться:

Дальше невозможно раздеваться, —

Да,

это же не пляж!

Что-то с нашей модой стало ныне:

Потеснили макси снова мини —

Вновь,

вновь переворот!

Право, мне за модой не угнаться —

Дальше невозможно ‹одеваться›,

Но —

и наоборот!

Скучно каждый вечер слушать речи:

У меня за вечер по две встречи, —

Тот

и другой – не прост.

Трудно часто переодеваться —

Значит, мне приходится стараться, —

Вот,

вот ведь в чем вопрос!

‹1973›

НАБАТ

Вот в набат забили:

Или в праздник, или —

Надвигается, как встарь,

чума!

Заглушая лиру,

Звон идет по миру, —

Может быть, сошел звонарь

с ума!

Следом за тем погребальным набатом

Страх овладеет сестрою и братом,

Съежимся мы

под ногами чумы,

Пусть уступая гробам и солдатам.

Нет, звонарь не болен:

Слышно с колоколен,

Как печатает шаги

судьба.

Догорают угли

Там, где были джунгли;

Тупо топчут сапоги

хлеба.

Выход один беднякам и богатым:

Смерть —

это самый бесстрастный анатом.

Все мы равны

перед ликом войны,

Только привычней чуть-чуть азиатам.

Не в леса одета

Бедная планета,

Нет – огнем согрета мать-

Земля!

А когда остынет —

Станет мир пустыней,

Вновь придется начинать

с нуля.

Всех нас зовут зазывалы из пекла —

Выпить на празднике пыли и пепла,

Потанцевать с одноглазым циклопом,

Понаблюдать за всемирным потопом.

Не во сне все это,

Это близко где-то —

Запах тленья, черный дым

и гарь.

Звон все глуше: видно,

Сверху лучше видно —

Стал от ужаса седым

звонарь.

Бей же, звонарь, разбуди полусонных,

Предупреди беззаботных влюбленных,

Что хорошо будет в мире сожженном

Лишь мертвецам и еще нерожденным!

‹1973›

НИТЬ АРИАДНЫ

Миф этот в детстве каждый прочел —

черт побери! —

Парень один к счастью прошел

сквозь лабиринт.

Кто-то хотел парня убить, —

видно, со зла, —

Но царская дочь путеводную нить

парню дала…

С древним сюжетом

Знаком – не один ты.

В городе этом —

Сплошь лабиринты:

Трудно дышать,

Не отыскать

воздух и свет…

И у меня дело неладно:

Я потерял нить Ариадны!

Словно в час пик,

Всюду тупик —

выхода нет!

Древний герой ниточку ту

крепко держал:

И слепоту, и немоту —

все испытал;

И духоту, и черноту

жадно глотал.

И долго руками одну пустоту

парень хватал.

Сколько их бьется,

Людей одиноких,

В душных колодцах

Улиц глубоких!

Я тороплюсь,

В горло вцеплюсь —

вырву ответ!

Слышится смех: зря вы спешите,

Поздно! У всех порваны нити!

Хаос, возня…

И у меня —

выхода нет!

Злобный король в этой стране

повелевал,

Бык Минотавр ждал в тишине —

и убивал.

Лишь одному это дано —

смерть миновать:

Только одно, только одно —

нить не порвать!

Кончилось лето,

Зима на подходе,

Люди одеты

Не по погоде, —

Видно, подолгу

Ищут без толку

слабый просвет.

Холодно – пусть! Всё заберите…

Я задохнусь здесь, в лабиринте:

Наверняка:

Из тупика

выхода нет!

Древним затея их удалась —

ну и дела!

Нитка любви не порвалась,

не подвела.

Свет впереди! Именно там

хрупкий ледок:

Легок герой, – а Минотавр —

с голода сдох!

Здесь, в лабиринте,

Мечутся люди:

Рядом – смотрите! —

Жертвы и судьи, —

Здесь в темноте.

Эти и те

чествуют ночь.

Крики и вопли – всё без вниманья!..

Я не желаю в эту компанью!

Кто меня ждет,

Знаю – придет,

выведет прочь.

Только пришла бы,

Только нашла бы —

И поняла бы:

Нитка ослабла…

Да, так и есть:

Ты уже здесь —

будет и свет!

Руки сцепились до миллиметра,

Всё – мы уходим к свету и ветру, —

Прямо сквозь тьму,

Где – одному

выхода нет!..

1973

* * *

Не впадай ни в тоску, ни в азарт ты

Даже в самой невинной игре,

Не давай заглянуть в свои карты

И до срока не сбрось козырей.

Отключи посторонние звуки

И следи, чтоб не прятал глаза,

Чтоб держал он на скатерти руки

И не смог передернуть туза.

Никогда не тянись за деньгами.

Если ж ты, проигравши, поник —

Как у Пушкина в «Пиковой даме»,

Ты останешься с дамою пик.

Если ж ты у судьбы не в любимцах —

Сбрось очки и закончи на том,

Крикни: «Карты на стол, проходимцы!» —

И уйди с отрешенным лицом.

‹Между 1967 и 1974›

* * *

Не гуди без меры,

без причины, —

Милиционеры

из машины

Врут

аж до хрипоты, —

Подлецам

сигнальте не сигнальте —

Пол-лица

впечаталось в асфальте, —

Тут

не до красоты.

По пути – обильные

проулки, —

Все автомобильные

прогулки

Впредь

надо запретить.

Ну а на моем

на мотоцикле

Тесно вчетвером,

но мы привыкли,

Хоть

трудно тормозить.

Крошка-мотороллер —

он прекрасен, —

Пешеход доволен, —

но опасен —

МАЗ

или «пылесос».

Я на пешеходов

не в обиде,

Но враги народа

в пьяном виде —

Раз! —

и под колесо.

Мотороллер – что ж,

он на излете

Очень был похож

на вертолетик, —

Ух,

и фасон с кого!

Побежать

и запатентовать бы, —

Но бежать

нельзя – лежать до свадьбы

У

Склифосовского!

‹Между 1967 и 1974›

* * *

Водой наполненные горсти

Ко рту спешили поднести —

Впрок пили воду черногорцы,

И жили впрок – до тридцати.

А умирать почетно было

Средь пуль и матовых клинков,

И уносить с собой в могилу

Двух-трех врагов, двух-трех врагов.

Пока курок в ружье не стерся,

Стрелял и с седел, и с колен, —

И в плен не брали черногорца —

Он просто не сдавался в плен.

А им прожить хотелось дó ста,

До жизни жадным, – век с лихвой,

В краю, где гор и неба вдосталь,

И моря тоже – с головой:

Шесть сотен тысяч равных порций

Воды живой в одной горсти…

Но проживали черногорцы

Свой долгий век – до тридцати.

И жены их водой помянут;

И прячут их детей в горах

До той поры, пока не станут

Держать оружие в руках.

Беззвучно надевали траур,

И заливали очаги,

И молча лили слезы в трáву,

Чтоб не услышали враги.

Чернели женщины от горя,

Как плодородная земля, —

За ними вслед чернели горы,

Себя огнем испепеля.

То было истинное мщенье —

Бессмысленно себя не жгут:

Людей и гор самосожженье —

Как несогласие и бунт.

И пять веков – как божьи кары,

Как мести сына за отца —

Пылали горные пожары

И черногорские сердца.

Цари менялись, царедворцы,

Но смерть в бою – всегда в чести,

Не уважали черногорцы

Проживших больше тридцати.

1974

* * *

Я был завсегдатáем всех пивных —

Меня не приглашали на банкеты:

Я там горчицу вмазывал в паркеты,

Гасил окурки в рыбных заливных

И слезы лил в пожарские котлеты.

Я не был тверд, но не был мягкотел, —

Семья пожить хотела без урода:

В ней все – кто от сохи, кто из народа, —

И покатился ‹я›, и полетел

По жизни от привода до привода.

А в общем что – иду – нормальный ход,

Ногам легко, свободен путь и руки, —

Типичный люмпен, если по науке,

А по уму – обычный обормот,

Нигде никем не взятый на поруки.

Недавно опочили старики —

Большевики с двенадцатого года, —

Уж так подтасовалася колода:

Они – во гроб, я – вышел в вожаки, —

Как выходец из нашего народа!

У нас отцы – кто дуб, кто вяз, кто кедр, —

Охотно мы вставляем их в анкеты,

И много нас – и хватки мы, и метки, —

Мы бдим, едим, других растим из недр,

Предельно сокращая пятилетки.

Я мажу джем на черную икру,

Маячат мне и близости, и дали, —

На жиже – не на гуще мне гадали, —

Я из народа вышел поутру —

И не вернусь, хоть мне и предлагали.

‹1974 или 1975›

* * *

Не однажды встречал на пути подлецов,

Но один мне особо запал —

Он коварно швырнул горсть махорки в лицо,

Нож в живот – и пропал.

Я здоровый, я выжил, не верил хирург,

Ну а я веру в нем возродил,

Не отыщешь таких и в Америке рук —

Я его не забыл.

Я поставил мечту свою на тормоза,

Встречи ждал и до мести дожил.

Не швырнул ему, правда, махорку в глаза,

Но потом закурил.

Никогда с удовольствием я не встречал

Откровенных таких подлецов.

Но теперь я доволен: ах, как он лежал,

Не дыша, среди дров!

‹1975›

* * *

Вы были у Беллы?

Мы были у Беллы —

Убили у Беллы

День белый, день целый:

И пели мы Белле,

Молчали мы Белле,

Уйти не хотели,

Как утром с постели.

И если вы слишком душой огрубели —

Идите смягчиться не к водке, а к Белле.

И если вам что-то под горло подкатит —

У Беллы и боли, и нежности хватит.

‹1975›

* * *

Препинаний и букв чародей,

Лиходей непечатного слова

Трал украл для волшебного лова

Рифм и наоборотных идей.

Мы, неуклюжие, мы, горемычные,

Идем и падаем по всей России…

Придут другие, еще лиричнее,

Но это будут – не мы, другие.

Автогонщик, бурлак и ковбой,

Презирающий гладь плоскогорий,

В мир реальнейших фантасмагорий

Первым в связке ведешь за собой!

Стонешь ты эти горькие личные,

В мире лучшие строки! Какие? —

Придут другие, еще лиричнее,

Но это будут – не мы – другие.

Пришли дотошные «немыдругие»,

Они – хорошие, стихи – плохие.

‹1975›

* * *

Рты подъездов, уши арок и глаза оконных рам

Со светящимися лампами-зрачками…

Все дневные пассажиры, все мои клиенты – там, —

Все, кто ездит на такси, а значит – с нами.

Смешно, конечно, говорить,

Но очень даже может быть,

Но мы знакомы с вами.

Нет, не по работе…

А не знакомы – дайте срок, —

На мой зеленый огонек

Зайдете, зайдете!

Круглый руль, но и «баранка» – тоже круглое словцо,

Хорошо, когда запаска не дырява, —

То раскручиваем влево мы Садовое кольцо,

То Бульварное закручиваем вправо.

И ветер гаснет на стекле,

Рукам привычно на руле,

И расстоянье счетчик меряет деньгами,

А мы – как всадники в седле, —

Мы редко ходим по земле

Своими ногами.

Лысый скат – так что не видно от протектора следа, —

Сдать в наварку – и хоть завтра жми до Крыма.

Так что лысина на скате – поправимая беда, —

На душе она – почти неисправима.

Бывают лысые душой, —

Недавно сел один такой.

«Кидаю сверху, – говорит, – спешу – не видишь?»

Мол, не обижу. Что ж, сидай,

Но только сверху не кидай —

Обидишь, обидишь!

Тот рассказывает утром про удачное вчера,

А другой – про трудный день, – сидит усталый…

Мы – удобные попутчики, таксисты-шофера, —

Собеседники мы – профессионалы.

Бывает, ногу сломит черт,

А вам скорей – аэропорт, —

Зеленым светом мы как чудом света бредим.

Мой пассажир, ты рано сник, —

У нас час пик, а не тупик, —

Садитесь, поедем!

Мы случайные советчики, творцы летучих фраз, —

Вы нас спрашивали – мы вам отвечали.

Мы – лихие собеседники веселья, но подчас

Мы – надежные молчальники печали.

Нас почитают, почитай,

Почти хранителями тайн —

Нам правду громко говорят, пусть это тайна, —

Нам некому – и смысла нет —

Потом выбалтывать секрет,

Хотя бы случайно.

… Я ступаю по нехоженой проезжей полосе

Не колесною резиною, а кожей, —

Злюсь, конечно, на таксистов – не умеют ездить все, —

Осторожно – я неопытный прохожий!

Вот кто-то там таксиста ждет,

Но я сегодня – пешеход, —

А то подвез бы: «Сядь, – сказал бы, – человече!»

Вы все зайдете – дайте срок —

На мой зеленый огонек, —

До скорой, до встречи!

‹Начало 1970-х›

* * *

Что-то брюхо-то поджалось-то —

Нутро почти виднó?

Ты нарисуй, пожалуйста,

Что прочим не дано.

Пусть вертит нам судья вола

Логично, делово:

Де, пьянь – она от Дьявола,

А трезвь – от Самого.

Начнет похмельный тиф трясти —

Претерпим муки те!

Равны же в Антихристе

Мы, братья во Христе…

‹1975?›

* * *

Я прожил целый день в миру

Потустороннем

И бодро крикнул поутру:

«Кого схороним?»

Ответ мне был угрюм и тих:

«Все – блажь, бравада.

Кого схороним?! – Нет таких!..»

Ну и не надо.

Не стану дважды я просить,

Манить провалом.

Там, кстати, выпить-закусить —

Всего навалом.

Я и сейчас затосковал,

Хоть час оттуда.

Вот где уж истинный провал,

Ну просто чудо.

Я сам шальной и кочевой,

А побожился:

Вернусь, мол, ждите, ничего,

Что я зажился.

Так снова предлагаю вам,

Пока не поздно:

Хотите ли ко всем чертям,

Где кровь венозна

И льет из вены, как река,

А не водица.

Тем, у кого она жидка,

Там не годится.

И там не нужно ни гроша,

Хоть век поститься,

Живет там праведна душа,

Не тяготится.

Там вход живучим воспрещен

Как посторонним,

Не выдержу, спрошу еще:

«Кого схороним?»

Зову туда, где благодать

И нет предела.

Никто не хочет умирать —

Такое дело.

Скажи-кось, милый человек,

Я, может, спутал:

Какой сегодня нынче век,

Какая смута?

Я сам вообще-то костромской,

А мать – из Крыма.

Так если бунт у вас какой,

Тогда я – мимо.

А если нет, тогда еще

Всего два слова.

У нас там траур запрещен,

Нет, честно слово!

А там порядок – первый класс,

Глядеть приятно.

И наказание сейчас —

Прогнать обратно.

И отношение ко мне —

Ну как к пройдохе.

Все стали умники вдвойне

К концу эпохи.

Ну я согласен – поглядим

Спектакль – и тронем.

Ведь никого же не съедим,

А так… схороним.

Ну почему же все того…

Как в рот набрали?

Там встретились – кто и кого

Тогда забрали.

И Сам – с звездою на груди —

Там тих и скромен, —

Таких, как он, там – пруд пруди!

Кого схороним?

Кто задается – в лак его,

Чтоб – хрен отпарить!

Там этот, с трубкой… Как его?

Забыл – вот память!

У нас границ полно навесть:

Беги – не тронем,

Тут, может быть, евреи есть?

Кого схороним?

В двадцатом веке я, эва!

Да ну-с вас к шутам!

Мне нужно в номер двадцать два —

Вот черт попутал!

‹1975›

* * *

Склоны жизни прямые до жути —

Прямо пологие:

Он один – а жена в институте

Травматологии.

Если б склоны пологие – туго:

К крутизне мы – привычные,

А у нас ситуации с другом

Аналогичные.

А у друга ведь день рожденья —

Надо же праздновать!

Как избавиться от настроенья

Безобразного?

И не вижу я средства иного —

Плыть по течению…

И напиться нам до прямого

Ума помрачения!

‹1975›

* * *

Мы с мастером по велоспорту Галею

С восьмого класса – неразлейвода.

Страна величиною с Португалию

Велосипеду с Галей – ерунда.

Она к тому же все же мне – жена,

Но кукиш тычет в рожу мне же: на,

Мол, ты блюди квартиру,

Мол, я ездой по миру

Избалована и изнежена.

Значит, завтра – в Париж, говоришь…

А на сколько? А, на десять дней!

Вот везухи: Галине – Париж,

А сестре ее Наде – Сидней.

Артисту за игру уже в фойе – хвала.

Ах, лучше раньше, нежели поздней.

Вот Галя за медалями поехала,

А Надю проманежили в Сидней.

Кабы была бы Надя не сестра —

Тогда б вставать не надо мне с утра:

Я б разлюлил малины

В отсутствии Галины,

Коньяк бы пил на уровне ситра.

‹Значит, завтра – в Париж, говоришь…

А на сколько? А, на десять дней!

Вот везухи: Галине – в Париж,

А сестре ее Наде – Сидней.›

Сам, впрочем, занимаюсь авторалли я,

Гоняю «ИЖ» – и бел, и сер, и беж.

И мне порой маячила Австралия,

Но семьями не ездят за рубеж.

Так отгуляй же, Галя, за двоих —

Ну их совсем – врунов или лгуних!

Вовсю педаля, Галя,

Не прозевай Пигаля —

Потом расскажешь, как там что у них!

Так какой он, Париж, говоришь?

Как не видела? Десять же дней!

Да рекорды ты там покоришь —

Ты вокруг погляди пожадней!

‹1975›

* * *

Позвольте, значит, доложить,

господин генерал:

Тот, кто должен был нас кормить —

сукин сын, черт побрал!

Потери наши велики,

господин генерал,

Казармы наши далеки,

господин генерал.

Солдаты – мамины сынки,

их на штурм не поднять.

Так что, выходит, не с руки —

отступать-наступать.

‹1976›

* * *

Растревожили в логове старое зло,

Близоруко взглянуло оно на восток.

Вот поднялся шатун и пошел тяжело —

Как положено зверю – свиреп и жесток.

Так подняли вас в новый крестовый поход,

И крестов намалевано вдоволь.

Что вам надо в стране, где никто вас не ждет,

Что ответите будущим вдовам?

Так послушай, солдат! Не ходи убивать —

Будешь кровью богат, будешь локти кусать!

За развалины школ, за сиротский приют

Вам осиновый кол меж лопаток вобьют.

Будет в школах пять лет недобор, старина, —

Ты отсутствовал долго, прибавил смертей,

А твоя, в те года молодая, жена

Не рожала детей.

Неизвестно, получишь ли рыцарский крест,

Но другой – на могилу над Волгой – готов.

Бог не выдаст? Свинья же, быть может, и съест, —

Раз крестовый поход – значит, много крестов.

Только ваши – подобье раздвоенных жал,

Все вранье – вы пришли без эмоций!

Гроб Господень не здесь – он лежит где лежал,

И креста на вас нет, крестоносцы.

Но, хотя миновало немало веков,

Видно, не убывало у вас дураков!

Вас прогонят, пленят, ну а если убьют —

Неуютным, солдат, будет вечный приют.

‹Будет в школах пять лет недобор, старина, —

Ты отсутствовал долго, прибавил смертей,

А твоя, в те года молодая, жена

Не рожала детей.›

Зря колосья и травы вы топчете тут,

Скоро кто-то из вас станет чахлым кустом,

Ваши сбитые наспех кресты прорастут

И настанет покой, только слишком потом.

Вы ушли от друзей, от семей, от невест —

Не за пищей птенцам желторотым.

И не нужен железный оплавленный крест

Будет будущим вашим сиротам.

Возвращайся назад, чей-то сын и отец!

Убиенный солдат – это только мертвец.

Если выживешь – тысячам свежих могил

Как потом объяснишь, для чего приходил?

‹Будет в школах пять лет недобор, старина, —

Ты отсутствовал долго, прибавил смертей,

А твоя, в те года молодая, жена

Не рожала детей.›

‹1976›

* * *

Я вам расскажу про то, что будет,

Вам такие приоткрою дали!..

Пусть меня историки осудят

За непонимание спирали.

Возвратятся на свои на круги

Ураганы поздно или рано,

И, как сыромятные подпруги,

Льды затянут брюхо океану.

Черные, лиловые, цветные

Сны придут и тяжко смежат веки, —

Вот тогда вы, добрые и злые,

Станете счастливыми навеки.

Это будет так и не иначе,

Не скажу когда, но знаю – будет.

Если плачут северные люди,

Значит, скоро южные заплачут.

И тогда не орды чингисханов,

И не сабель звон, не конский топот —

Миллиарды выпитых стаканов

Эту землю грешную затопят.

‹1976›

* * *

Ах, откуда у меня грубые замашки?!

Походи с мое, поди даже не пешком…

Меня мама родила в сахарной рубашке,

Подпоясала меня красным ремешком.

Дак откуда у меня хмурое надбровье?

От каких таких причин белые вихры?

Мне папаша подарил бычее здоровье

И в головушку вложил не «хухры-мухры».

Начинал мытье мое с Сандуновских бань я, —

Вместе с потом выгонял злое недобро.

Годен – в смысле чистоты и образованья,

Тут и голос должен быть – чисто серебро.

Пел бы ясно я тогда, пел бы я про шали,

Пел бы я про самое главное для всех,

Все б со мной здоровкались, все бы мне прощали,

Но не дал Бог голоса – нету, как на грех!

Но воспеть-то хочется, да хотя бы шали,

Да хотя бы самое главное и то!

И кричал со всхрипом я – люди не дышали,

И никто не морщился, право же, никто!

От ко‹го› же сон такой, да вранье да хаянье!

Я всегда имел в виду мужиков, не дам.

Вы же слушали меня, затаив дыханье,

И теперь ханыжите, – только я не дам.

Был раб Божий, нес свой крест, были у раба вши.

Отрубили голову – испугались вшей.

Да поплакав, разошлись, солоно хлебавши,

И детишек не забыв вытолкать взашей.

‹1976›

* * *

… Когда я óб стену разбил лицо и члены

И все, что только было можно, произнес,

Вдруг – сзади тихое шептанье раздалось:

«Я умоляю вас, пока не трожьте вены.

При ваших нервах и при вашей худобе

Не лучше ль – чаю? Или – огненный напиток…

Чем учинять членовредительство себе —

Оставьте что-нибудь нетронутым для пыток».

Он сказал мне: «Приляг,

Успокойся, не плачь!»

Он сказал: «Я не врач —

Я твой верный палач.

Уж не за полночь – за три, —

Давай отдохнем:

Нам ведь все-таки завтра

Работать вдвоем…»

Чем черт не шутит – может, правда выпить чаю,

Раз дело приняло подобный оборот?

«Но только, знаете, весь ваш палачий род

Я, как вы можете представить, презираю!»

Он попросил: «Не трожьте грязное белье,

Я сам к палачеству пристрастья не питаю.

Но вы войдите в положение мое:

Я здесь на службе состою, я здесь пытаю.

Молчаливо, прости,

Счет веду головам.

Ваш удел – не ахти,

Но завидую вам.

Право, я не шучу —

Я смотрю делово:

Говори – что хочу,

Обзывай хоть кого…»

Он был обсыпан белой перхотью как содой,

Он говорил, сморкаясь в старое пальто:

«Приговоренный обладает как никто

Свободой слова – то есть подлинной свободой».

И я избавился от острой неприязни

И посочувствовал дурной его судьбе.

Спросил он: «Как ведете вы себя на казни?»

И я ответил: «Вероятно, так себе…

Ах, прощенья прошу, —

Важно знать палачу,

Что когда я вишу —

Я ногами сучу.

Кстати, надо б сперва,

Чтоб у плахи мели, —

Чтоб, упавши, глава

Не валялась в пыли».

Чай закипел, положен сахар по две ложки.

«Спасибо…» – «Что вы! Не извольте возражать

Вам скрутят ноги, чтоб сученья избежать.

А грязи нет – у нас ковровые дорожки».

«Ах, да неужто ли подобное возможно!»

От умиленья я всплакнул и лег ничком, —

Потрогав шею мне легко и осторожно,

Он одобрительно поцокал языком.

Он шепнул: «Ни гугу!

Здесь кругом – стукачи.

Чем смогу – помогу,

Только ты не молчи.

Стану ноги пилить —

Можешь ересь болтать, —

Чтобы казнь отдалить,

Буду дальше пытать».

Не ночь пред казнью – а души отдохновенье, —

А я уже дождаться утра не могу.

Когда он станет жечь меня и гнуть в дугу,

Я крикну весело: «Остановись, мгновенье!»

И можно музыку заказывать при этом —

Чтоб стоны с воплями остались на губах, —

Я, признаюсь, питаю слабость к менуэтам.

Но есть в коллекции у них и Оффенбах.

«Будет больно – поплачь,

Если невмоготу», —

Намекнул мне палач.

«Хорошо, я учту».

Подбодрил меня он,

Правда, сам загрустил:

«Помнят тех, кто казнен,

А не тех, кто казнил».

Развлек меня про гильотину анекдотом,

Назвав ее карикатурой на топор.

«Как много миру дал голов французский двор!» —

И посочувствовал убитым гугенотам.

Жалел о том, что кол в России упразднен,

Был оживлен и сыпал датами привычно.

Он знал доподлинно – кто, где и как казнен,

И горевал о тех, над кем работал лично.

«Раньше, – он говорил, —

Я дровишки рубил, —

Я и стриг, я и брил,

И с ружьишком ходил,

Тратил пыл в пустоту

И губил свой талант, —

А на этом посту —

Повернулось на лад».

Некстати вспомнил дату смерти Пугачева,

Рубил – должно быть, для наглядности – рукой;

А в то же время знать не знал, кто он такой,

Невелико образованье палачово.

Парок над чаем тонкой змейкой извивался.

Он дул на воду, грея руки о стекло, —

Об инквизиции с почтеньем отозвался

И об опричниках – особенно тепло.

Мы гоняли чаи, —

Вдруг палач зарыдал:

Дескать, жертвы мои —

Все идут на скандал.

«Ах вы тяжкие дни,

Палачова стерня!

Ну за что же они

Ненавидят меня!»

Он мне поведал назначенье инструментов, —

Всё так нестрашно, и палач – как добрый врач.

«Но на работе до поры все это прячь,

Чтоб понапрасну не нервировать клиентов.

Бывает, только его в чувство приведешь,

Водой окатишь и поставишь Оффенбаха —

А он примерится, когда ты подойдешь,

Возьмет и плюнет, – и испорчена рубаха!

Накричали речей

Мы за клан палачей,

Мы за всех палачей

Пили чай – чай ничей.

Я совсем обалдел,

Чуть не лопнул крича —

Я орал: «Кто посмел

Обижать палача!..»

… Смежила веки мне предсмертная усталость,

Уже светало – наше время истекло.

Но мне хотя бы перед смертью повезло:

Такую ночь провел – не каждому досталось!

Он пожелал мне доброй ночи на прощанье,

Согнал назойливую муху мне с плеча…

Как жаль – недолго мне хранить воспоминанье

И образ доброго, чуднóго палача!

1977

* * *

Упрямо я стремлюсь ко дну —

Дыханье рвется, давит уши…

Зачем иду на глубину —

Чем плохо было мне на суше?

Там, на земле, – и стол, и дом,

Там – я и пел, и надрывался;

Я плавал все же – хоть с трудом,

Но на поверхности держался.

Линяют страсти под луной

В обыденной воздушной жиже, —

А я вплываю в мир иной:

Тем невозвратнее – чем ниже.

Дышу я непривычно – ртом.

Среда бурлит – плевать на среду!

Я погружаюсь, и притом —

Быстрее, в пику Архимеду.

Я потерял ориентир, —

Но вспомнил сказки, сны и мифы:

Я открываю новый мир,

Пройдя коралловые рифы.

Коралловые города…

В них многорыбно, но – не шумно:

Нема подводная среда,

И многоцветна, и разумна.

Где ты, чудовищная мгла,

Которой матери стращают?

Светло – хотя ни факелá,

Ни солнца

мглу не освещают!

Все гениальное и не-

Допонятое – всплеск и шалость —

Спаслось и скрылось в глубине, —

Все, что гналось и запрещалось.

Дай бог, я все же дотяну —

Не дам им долго залежаться! —

И я вгребаюсь в глубину,

И – все труднее погружаться.

Под черепом – могильный звон,

Давленье мне хребет ломает,

Вода выталкивает вон,

И глубина не принимает.

Я снял с острогой карабин,

Но камень взял – не обессудьте, —

Чтобы добраться до глубин,

До тех пластов, до самой сути.

Я бросил нож – не нужен он:

Там нет врагов, там все мы – люди,

Там каждый, кто вооружен, —

Нелеп и глуп, как вошь на блюде.

Сравнюсь с тобой, подводный гриб,

Забудем и чины, и ранги, —

Мы снова превратились в рыб,

И наши жабры – акваланги.

Нептун – ныряльщик с бородой,

Ответь и облегчи мне душу:

Зачем простились мы с водой,

Предпочитая влаге – сушу?

Меня сомненья, черт возьми,

Давно буравами сверлили:

Зачем мы сделались людьми?

Зачем потом заговорили?

Зачем, живя на четырех,

Мы встали, распрямивши спины?

Затем – и это видит Бог, —

Чтоб взять каменья и дубины!

Мы умудрились много знать,

Повсюду мест наделать лобных.

И предавать, и распинать,

И брать на крюк себе подобных!

И я намеренно тону,

Зову: «Спасите наши души!»

И если я не дотяну —

Друзья мои, бегите с суши!

Назад – не к горю и беде,

Назад и вглубь – но не ко гробу,

Назад – к прибежищу, к воде,

Назад – в извечную утробу!

Похлопал по плечу трепанг,

Признав во мне свою породу, —

И я – выплевываю шланг

И в легкие пускаю воду!..

Сомкните стройные ряды.

Покрепче закупорьте уши:

Ушел один – в том нет беды, —

Но я приду по ваши души!

1977

* * *

Здравствуй, «Юность», это я,

Аня Чепурная, —

Я ровесница твоя,

То есть молодая.

То есть, мама говорит,

Внука не желая:

Рано больно, дескать, стыд,

Будто не жила я.

Моя мама – инвалид:

Получила травму, —

Потому благоволит

Больше к божью храму.

Любит лазать по хорам,

Лаять тоже стала, —

Но она в науки храм

Тоже забегала.

Не бросай читать письмо,

«Юность» дорогая!

Врач мамашу, если б смог,

Излечил от лая.

Ты подумала, де, вот

Встанет спозаранка

И строчит, и шлет, и шлет

Письма, – хулиганка.

Нет, я правда в первый раз —

О себе и Мите.

Слезы капают из глаз, —

Извините – будет грязь —

И письмо дочтите!

Я ж живая – вот реву, —

Вам-то все – повтор, но

Я же грежу наяву:

Как дойдет письмо в Москву —

Станет мне просторно.

А отца радикулит

Гнет горизонтально,

Он – военный инвалид.

Так что все нормально.

Есть дедуля-ветошь Тит —

Говорит пространно,

Вас дедуня свято чтит;

Всё от бога, говорит,

Или от экрана.

Не бросай меня одну

И откликнись, «Юность»!

Мне – хоть щас на глубину!

Ну куда я ткнусь! Да ну!

Ну куда я сунусь!

Нет, я лучше – от и до,

Что и как случилось:

Здесь гадючее гнездо,

«Юность», получилось.

Защити (тогда мы их!

Живо шею свертим)

Нас – двоих друзей твоих, —

А не то тут смерть им.

Митя – это… как сказать?…

Это – я с которым!

В общем, стала я гулять

С Митей-комбайнером.

Жар валил от наших тел

(Образно, конечно), —

Он по-честному хотел —

Это я, – он аж вспотел,

Я была беспечна.

Это было жарким днем,

Посреди ухаба…

«Юность», мы с тобой поймем —

Ты же тоже баба!

Да и хоть бы между льдин —

Все равно б случилось:

Я – шатенка, он – блондин,

Я одна – и он один, —

Я же с ним училась!

Зря мы это, Митя, зря, —

Но ведь кровь-то бродит…

Как – не помню: три хмыря,

Словно три богатыря, —

Колька верховодит.

Защитили наготу

И прикрылись наспех, —

А уж те орут: «Ату!» —

Поднимают на смех.

Смех – забава для парней —

Страшное оружье, —

Ну а здесь еще страшней —

Если до замужья!

Наготу преодолев,

Срам прикрыв рукою,

Митя был как правда лев, —

Колька ржет, зовет за хлев

Словно с «б» со мною…

Дальше – больше: он закрыл

Митину одежду,

Двух дружков своих пустил…

И пришли сто сорок рыл

С деревень и между.

… Вот люблю ли я его?

Передай три слова

(И не бойся ничего:

Заживет – и снова…), —

Слова – надо же вот, a! —

Или знак хотя бы!..

В общем, ниже живота.

Догадайся, живо! Так

Мы же обе – бабы.

Нет, боюсь, что не поймешь!

Но я – истый друг вам.

Ты конвертик надорвешь,

Левый угол отогнешь —

Будет там по буквам!

‹До 1977›

* * *

Я дышал синевой,

Белый пар выдыхал, —

Он летел, становясь облаками.

Снег скрипел подо мной

Поскрипев, затихал, —

А сугробы прилечь завлекали.

И звенела тоска, что в безрадостной песне поется:

Как ямщик замерзал в той глухой незнакомой степи, —

Усыпив, ямщика заморозило желтое солнце,

И никто не сказал: шевелись, подымайся, не спи!

Все стоит на Руси,

До макушек в снегу.

Полз, катился, чтоб не провалиться, —

Сохрани и спаси,

Дай веселья в пургу,

Дай не лечь, не уснуть, не забыться!

Тот ямщик-чудодей бросил кнут и – куда ему деться! —

Помянул он Христа, ошалев от заснеженных верст…

Он, хлеща лошадей, мог бы этим немного согреться, —

Ну а он в доброте их жалел и не бил – и замерз.

Отраженье свое

Увидал в полынье —

И взяла меня оторопь: в пору б

Оборвать житие —

Я по грудь во вранье,

Да и сам-то я кто, – надо в прорубь!

Вьюги стонут, поют, – кто же выстоит, выдержит стужу!

В прорубь надо да в омут, – но сам, а не руки сложа.

Пар валит изо рта – эк душа моя рвется наружу, —

Выйдет вся – схороните, зарежусь – снимите с ножа!

Снег кружит над землей,

Над страною моей,

Мягко стелет, в запой зазывает.

Ах, ямщик удалой —

Пьет и хлещет коней!

А непьяный ямщик – замерзает.

‹Между 1970 и 1977›

* * *

Вот она, вот она —

Наших душ глубина,

В ней два сердца плывут как одно, —

Пора занавесить окно.

Пусть в нашем прошлом будут рыться после люди

странные,

И пусть сочтут они, что стоит все его приданое, —

Давно назначена цена

И за обоих внесена —

Одна любовь, любовь одна.

Холодна, холодна

Голых стен белизна, —

Но два сердца стучат как одно,

И греют, и – настежь окно.

Но перестал дарить цветы он просто так, не к случаю.

Любую женщину в кафе теперь считает лучшею.

И улыбается она

Случайным людям у окна,

И привыкает засыпать одна.

‹Между 1970 и 1978›

* * *

Давно, в эпоху мрачного язычества,

Огонь горел исправно, без помех, —

А нынче, в век сплошного электричества,

Шабашник – самый главный человек.

Нам внушают про проводку,

А нам слышится – про водку;

Нам толкуют про тройник,

А мы слышим: «на троих».

Клиент, тряхни своим загашником

И что нас трое – не забудь, —

Даешь отъявленным шабашникам

Чинить электро-что-нибудь!

У нас теперь и опыт есть, и знание,

За нами невозможно усмотреть, —

Нарочно можем сделать замыкание,

Чтоб без работы долго не сидеть.

И мы – необходимая инстанция,

Нужны как выключателя щелчок, —

Вам кажется: шалит электростанция —

А это мы поставили жучок!

«Шабашэлектро» наш нарубит дров еще,

С ним вместе —

дружный смежный «Шабашгаз»,

Шабашник – унизительное прозвище,

Но – что-то не обходится без нас!

‹Между 1970 и 1978›

* * *

Мы воспитаны в презренье к воровству

И еще к употребленью алкоголя,

В безразличье к иностранному родству,

В поклоненье ко всесилию контроля.

Вот география,

А вот органика:

У них там – мафия,

У нас – пока никак.

У нас – балет, у нас – заводы и икра,

У нас – прелестные курорты и надои,

«Аэрофлот», Толстой, арбузы, танкера

И в бронзе отлитые разные герои.

Потом, позвольте-ка,

Ведь там – побоище!

У них – эротика,

У нас – не то еще.

На миллионы, миллиарды киловатт

В душе людей поднялись наши настроенья, —

И каждый, скажем, китобой или домкрат

Дает нам прибыль всесоюзного значенья.

Вот цифры выпивших,

Больная психика…

У них же – хиппи же,

У нас – мерси пока.

Да что, товарищи, молчать про капитал,

Который Маркс еще клеймил в известной книге!

У них – напалм, а тут – банкет, а тут – накал

И незначительные личные интриги.

Там – Джонни с Джимами

Всенаплевающе

Дымят машинами,

Тут – нет пока еще.

Куда идем, чему завидуем подчас!

Свобода слова вся пропахла нафталином!

Я кончил, все. Когда я говорил «у нас» —

Имел себя в виду, а я – завмагазином.

Не надо нам уже

Всех тех, кто хаяли, —

Я еду к бабушке —

Она в Израиле.

‹Между 1970 и 1978›

* * *

Много во мне маминого,

Папино – сокрыто, —

Я из века каменного,

Из палеолита!

Но, по многим отзывам.

Я – умный и не злой,

То есть в веке бронзовом

Стою одной ногой.

Наше племя ропщет, смея

Вслух ругать порядки;

В первобытном обществе я

Вижу недостатки, —

Просто вопиющие —

Довлеют и грозят, —

Далеко идущие —

На тыщу лет назад!

Собралась, умывшись чисто,

Во поле элита:

Думали, как выйти из то-

Го палеолита.

Под кустами ириса

Все попередрались, —

Не договорилися,

А так и разбрелись…

Завели старейшины – а

Нам они примеры —

По две, по три женщины, по

Две, по три пещеры.

Жены крепко заперты

На цепи да замки —

А на Крайнем Западе

Открыты бардаки!

Перед соплеменниками

Вовсе не стесняясь,

Бродят люди с вениками,

Матерно ругаясь.

Дрянь в огонь из бака льют —

Надыбали уют, —

Ухают и крякают,

Хихикают и пьют!

Между поколениями

Ссоры возникают,

Жертвоприношениями

Злоупотребляют:

Ходишь – озираешься,

Ловишь каждый взгляд, —

Малость зазеваешься —

Уже тебя едят!

Люди понимающие —

Ездят на горбатых,

На горбу катающие —

Грезят о зарплатах.

Счастливы горбатые,

По тропочкам несясь:

Бедные, богатые —

У них, а не у нас!

Продали подряд все сразу

Племенам соседним,

Воинов гноят образо-

Ваньем этим средним.

От повальной грамоты —

Сплошная благодать!

Поглядели мамонты —

И стали вымирать…

Дети все – с царапинами

И одеты куце, —

Топорами папиными

День и ночь секутся.

Скоро эра кончится —

Набалуетесь всласть!

В будущее хочется?

Да как туда попасть!..

Колдуны пророчили: де,

Будет все попозже, —

За камнями очереди,

За костями – тоже.

От былой от вольности

Давно простыл и след:

Хвать тебя за волосы, —

И глядь – тебя и нет!

Притворились добренькими, —

Многих прочь услали,

И пещеры ковриками

Пышными устлали.

Мы стоим, нас трое, нам —

Бутылку коньяку…

Тишь в благоустроенном

Каменном веку.

… Встреться мне, молю я исто,

Во поле Айлита —

Забери меня ты из то-

Го палеолита!

Ведь, по многим отзывам,

Я – умный и не злой, —

То есть в веке бронзовом

Стою одной ногой.

‹Между1970 и 1978›

* * *

Я первый смерил жизнь обратным счетом —

Я буду беспристрастен и правдив:

Сначала кожа выстрелила потом

И задымилась, поры разрядив.

Я затаился, и затих, и замер, —

Мне показалось – я вернулся вдруг

В бездушье безвоздушных барокамер

И в замкнутые петли центрифуг.

Сейчас я стану недвижим и грузен,

И погружен в молчанье, а пока —

Меха и горны всех газетных кузен

Раздуют это дело на века.

Хлестнула память мне кнутом по нервам —

В ней каждый образ был неповторим…

Вот мой дублер, который мог быть первым,

Который смог впервые стать вторым.

Пока что на него не тратят шрифта, —

Запас заглавных букв – на одного.

Мы с ним вдвоем прошли весь путь до лифта,

Но дальше я поднялся без него…

Вот тот, который прочертил орбиту,

При мне его в лицо не знал никто, —

Все мыслимое было им открыто

И брошено горстями в решето…

И словно из-за дымовой завесы

Друзей явились лица и семьи, —

Они все скоро на страницах прессы

Расскажут биографии свои.

Их всех, с кем вел я доброе соседство,

Свидетелями выведут на суд, —

Обычное мое, босое детство

Обуют и в скрижали занесут…

Чудное слово «Пуск!» – подобье вопля —

Возникло и нависло надо мной, —

Недобро, глухо заворчали сопла

И сплюнули расплавленной слюной.

И вихрем чувств пожар души задуло,

И я не смел – или забыл – дышать.

Планета напоследок притянула.

Прижала, не желая отпускать.

Она вцепилась удесятеренно, —

Глаза, казалось, вышли из орбит,

И правый глаз впервые удивленно

Взглянул на левый, веком не прикрыт.

Мне рот заткнул – не помню, крик ли, кляп ли, —

Я рос из кресла, как с корнями пень.

Вот сожрала все топливо до капли

И отвалилась первая ступень.

Там, подо мной, сирены голосили,

Не знаю – хороня или храня,

А здесь надсадно двигатели взвыли

И из объятий вырвали меня.

Приборы на земле угомонились,

Вновь чередом своим пошла весна,

Глаза мои на место возвратились,

Исчезли перегрузки, – тишина…

Эксперимент вошел в другую фазу, —

Пульс начал реже в датчики стучать.

Я в ночь влетел – минуя вечер, сразу, —

И получил команду отдыхать.

И неуютно сделалось в эфире,

Но Левитан ворвался в тесный зал

И отчеканил громко: «Первый в мире…» —

И про меня хорошее сказал.

Я шлем скафандра положил на локоть,

Изрек про самочувствие свое.

Пришла такая приторная легкость,

Что даже затошнило от нее.

Шнур микрофона словно в петлю свился

Стучали в ребра легкие, звеня.

Я на мгновенье сердцем подавился —

Оно застряло в горле у меня.

Я отдал рапорт весело – на совесть,

Разборчиво и очень делово.

Я думал: вот она и невесомость —

Я вешу нуль – так мало, ничего!

Но я не ведал в этот час полета,

Шутя над невесомостью чудной,

Что от нее кровавой будет рвота

И костный кальций вымоет с мочой…

‹Между 1970 и 1978

* * *

Проделав брешь в затишье,

Весна идет в штыки,

И высунули крыши

Из снега языки.

Голодная до драки

Оскалилась весна, —

Как с языка собаки,

Стекает с крыш слюна.

Весенние армии жаждут успеха,

Все ясно, и стрелы на карте прямы,

И воины в легких небесных доспехах

Врубаются в белые рати зимы.

Но рано веселиться:

Сам зимний генерал

Никак своих позиций

Без боя не сдавал.

Тайком под белым флагом

Он собирал войска —

И вдруг ударил с фланга

Мороз исподтишка.

И битва идет с переменным успехом:

Где свет и ручьи – где поземка и мгла,

И воины в легких небесных доспехах

С потерями вышли назад из котла.

Морозу удирать бы —

А он впадает в раж:

Играет с вьюгой свадьбу, —

Не свадьбу – а шабаш!

Окно скрипит фрамугой

– То ветер перебрал, —

Но он напрасно с вьюгой

Победу пировал!

А в зимнем тылу говорят об успехах,

И наглые сводки приходят из тьмы, —

Но воины в легких небесных доспехах

Врубаются клиньями в царство зимы.

Откуда что берется —

Сжимается без слов

Рука тепла и солнца

На горле холодов.

Не совершиться чуду:

Снег виден лишь в тылах —

Войска зимы повсюду

Бросают белый флаг.

И дальше на север идет наступленье —

Запела вода, пробуждаясь от сна, —

Весна неизбежна – ну как обновленье,

И необходима, как – просто весна.

Кто славно жил в морозы,

Те не снимают шуб, —

Но ржаво льются слезы

Из водосточных труб.

Но только грош им, нищим,

В базарный день цена —

На эту землю свыше

Ниспослана весна…

…Два слова войскам: несмотря на успехи,

Не прячьте в чулан или в старый комод

Небесные легкие ваши доспехи —

Они пригодятся еще через год!

‹Между 1970 и 1978›

* * *

Вот я вошел, и дверь прикрыл,

И показал бумаги,

И так толково объяснил,

Зачем приехал в лагерь.

Начальник – как уключина, —

Скрипит – и ни в какую!

«В кино мне роль поручена, —

Опять ему толкую, —

И вот для изучения —

Такое ремесло —

Имею направление!

Дошло теперь?» – «Дошло!

Вот это мы приветствуем, —

Чтоб было как с копирки,

Вам хорошо б – под следствием

Полгодика в Бутырке!

Чтоб ощутить затылочком,

Что чуть не расстреляли,

Потом – по пересылочкам, —

Тогда бы вы сыграли!..»

Внушаю бедолаге я

Настойчиво, с трудом:

«Мне нужно прямо с лагеря —

Не бывши под судом!»

«Да вы ведь знать не знаете,

За что вас осудили, —

Права со мной качаете —

А вас еще не брили!»

«Побреют – рожа сплющена! —

Но все познать желаю,

А что уже упущено —

Талантом наверстаю!»

«Да что за околесица, —

Опять он возражать, —

Пять лет в четыре месяца —

Экстерном, так сказать!..»

Он даже шаркнул мне ногой —

Для секретарши Светы:

«У нас, товарищ дорогой,

Не университеты!

У нас не выйдет с кондачка,

Из ничего – конфетка:

Здесь – от звонка и до звонка.

У нас не пятилетка!

Так что давай-ка ты валяй —

Какой с артиста толк! —

У нас своих хоть отбавляй», —

Сказал он и умолк.

Я снова вынул пук бумаг,

Ору до хрипа в глотке:

Мол, не имеешь права, враг, —

Мы здесь не в околотке!

Мол, я начальству доложу, —

Оно, мол, разберется!..

Я стервенею, в роль вхожу,

А он, гляжу, – сдается.

Я в раже, удержа мне нет,

Бумагами трясу:

«Мне некогда сидеть пять лет —

Премьера на носу!»

‹Между 1970 и 1978›

* * *

«Не бросать», «Не топтать» —

Это можно понять!

Или, там, «Не сорить», —

Это что говорить!

«Без звонка не входить» —

Хорошо, так и быть, —

Я нормальные не

Уважаю вполне.

Но когда это не —

Приносить-распивать, —

Это не не по мне —

Не могу принимать!

Вот мы делаем вид

За проклятым «козлом»:

Друг костяшкой стучит —

Мол, играем – не пьем.

А красиво ль – втроем

Разливать под столом?

Или лучше – втроем

Лезть с бутылкою в дом?

Ну а дома жена —

Не стоит на ногах, —

И не знает она

О подкожных деньгах.

Если с ночи – молчи,

Не шуми, не греми,

Не кричи, не стучи,

Пригляди за детьми!..

Где уж тут пировать:

По стакану – и в путь, —

А начнешь шуровать —

Разобьешь что-нибудь.

И соседка опять —

«Алкоголик!» – орет, —

А начнешь возражать —

Участковый придет.

Он, пострел, все успел

Вон составится акт:

Нецензурно, мол, пел.

Так и так, так и так:

Съел кастрюлю с гусем.

У соседки лег спать, —

И еще – то да се,

Набежит суток пять.

Так и может все быть

Если расшифровать

Это «Не приносить»,

Это «Не распивать».

Я встаю ровно в шесть

Это надо учесть, —

До без четверти пять

У станка мне стоять.

Засосу я кваску

Иногда в перерыв —

И обратно к станку,

Даже не покурив.

И точу я в тоске

Шпинделя да фрезы, —

Ну а на языке —

Вкус соленой слезы.

Покурить, например…

Но нельзя прерывать, —

И мелькает в уме

Моя бедная «мать».

Дома я свежий лук

На закуску крошу,

Забываюсь – и вслух

Это произношу.

И глядит мне сосед —

И его ребятня —

Укоризненно вслед,

Осуждая меня.

‹Между 1970 и 1978›

* * *

Стареем, брат, ты говоришь.

Вон кончен он, недлинный

Старинный рейс Москва – Париж, —

Теперь уже старинный.

И наменяли стюардесс

И там и здесь, и там и здесь —

И у французов, и у нас, —

Но козырь – черва и сейчас!

Стареют все – и ловелас,

И Дон-Жуан, и Греи.

И не садятся в первый класс

Сбежавшие евреи.

Стюардов больше не берут,

А отбирают – и в Бейрут.

Никто теперь не полетит:

Что там – Бог знает и простит…

Стареем, брат, седеем, брат, —

Дела идут, как в Польше.

Уже из Токио летят.

Одиннадцать – не больше.

Уже в Париже неуют:

Уже и там витрины бьют,

Уже и там давно не рай,

А как везде – передний край.

Стареем, брат, – а старикам

Здоровье кто утроит?

А с элеронами рукам

Работать и не стоит.

И отправляют нас, седых,

На отдых – то есть бьют под дых!

И все же этот фюзеляж —

Пока что наш, пока что наш…

‹Между 1973 и 1978›

* * *

Муру на блюде

доедаю подчистую.

Глядите, люди,

как я смело протестую!

Хоть я икаю,

но твердею, как Спаситель, —

И попадаю

за идею в вытрезвитель.

Вот заиграла музыка для всех —

И стар и млад, приученный к порядку,

Всеобщую танцуют физзарядку, —

Но я рублю сплеча, как дровосек:

Играют танго – я иду вприсядку.

Объявлен рыбный день – о чем грустим!

Хек с маслом в глотку – и молчим, как рыбы.

Не унывай: хек – семге побратим…

Наступит птичий день – мы полетим,

А упадем – так спирту на ушибы!

‹Между 1976 и 1978›

* * *

В Азии, в Европе ли

Родился озноб —

Только даже в опере

Кашляют взахлеб.

Не поймешь, откуда дрожь – страх ли это, грипп ли:

Духовые дуют врозь, струнные – урчат,

Дирижера кашель бьет, тенора охрипли,

Баритоны запили, ‹и› басы молчат.

Раньше было в опере

Складно, по уму, —

И хоть хору хлопали —

А теперь кому?!

Не берет верхних нот и сопрано-меццо,

У колоратурного не бельканто – бред, —

Цены резко снизились – до рубля за место, —

Словом, все понизилось и сошло на нет.

Сквозняками в опере

Дует, валит с ног,

Как во чистом во поле

Ветер-ветерок.

Партии проиграны, песенки отпеты.

Партитура съежилась, ‹и› софит погас,

Развалились арии, разошлись дуэты,

Баритон – без бархата, без металла – бас.

Что ни делай – всё старо, —

Гулок зал и пуст.

Тенорово серебро

Вытекло из уст.

Тенор в арье Ленского заорал: «Полундра!» —

Буйное похмелье ли, просто ли заскок?

Дирижера Вилькина мрачный бас-профундо

Чуть едва не до смерти струнами засек.

‹До 1978›

* * *

Мажорный светофор, трехцветье, трио,

Палитро-партитура цвето-нот.

Но где же он, мой «голубой период»?

Мой «голубой период» не придет!

Представьте, черный цвет невидим глазу,

Все то, что мы считаем черным, – серо,

Мы черноты не видели ни разу —

Лишь серость пробивает атмосферу.

И ультрафиолет, и инфракрасный,

Ну, словом, все что чересчур – не видно, —

Они, как правосудье, беспристрастны,

В них все равны, прозрачны, стекловидны.

И только красный, желтый цвет – бесспорны,

Зеленый – тоже: зелень в хлорофилле, —

Поэтому трехцветны светофоры

‹Для всех› – кто пеш и кто в автомобиле.

Три этих цвета – в каждом организме,

В любом мозгу – как яркий отпечаток, —

Есть, правда, отклоненье в дальтонизме,

Но дальтонизм – порок и недостаток.

Трехцветны музы – но как будто серы,

А «инфра-ультра» – как всегда, в загоне, —

Гуляют на свободе полумеры,

И «псевдо» ходят как воры в законе.

Всё в трех цветах нашло отображенье —

Лишь изредка меняется порядок.

Три цвета избавляют от броженья —

Незыблемы, как три ряда трехрядок.

‹До 1978›

* * *

Возвратятся на свои на круги

Ураганы поздно или рано,

И, как сыромятные подпруги,

Льды затянут брюхо океана.

Словно наговоры и наветы,

Землю обволакивают вьюги, —

Дуют, дуют северные ветры,

Превращаясь в южные на юге.

Упадут огромной силы токи

Со стальной коломенской версты —

И высоковольтные потоки

Станут током низкой частоты.

И взовьются бесом у антенны,

И, пройдя сквозь омы, – на реле

До того ослабнут постепенно,

Что лови их стрелкой на шкале.

… В скрипе, стуке, скрежете и гуде

Слышно, как клевещут и судачат.

Если плачут северные люди —

Значит, скоро южные заплачут.

‹До 1978›

* * *

У профессиональных игроков

Любая масть ложится перед червой, —

Так век двадцатый – лучший из веков —

Как шлюха упадет под двадцать первый.

Я думаю – ученые наврали —

Прокол у них в теории, порез:

Развитие идет не по спирали,

А вкривь и вкось, вразнос, наперерез.

‹До 1978›

I

Часов, минут, секунд – нули, —

Сердца с часами сверьте:

Объявлен праздник всей земли —

День без единой смерти!

Вход в рай забили впопыхах,

Ворота ада – на засове, —

Без оговорок и условий

Все согласовано в верхах.

Ликуй и веселись, народ!

Никто от родов не умрет,

И от болезней в собственной постели.

На целый день отступит мрак,

На целый день задержат рак,

На целый день придержат душу в теле.

И если где – резня теперь, —

Ножи держать тупыми!

А если бой, то – без потерь,

Расстрел – так холостыми.

Нельзя и с именем Его

Свинцу отвешивать поклонов.

Во имя жизни миллионов

Не будет смерти одного!

И ни за чёрта самого,

Ни за себя – ни за кого

Никто нигде не обнажит кинжалов.

Никто навечно не уснет,

И не взойдет на эшафот

За торжество добра и идеалов.

И запылают сто костров —

Не жечь, а греть нам спины.

И будет много катастроф,

А жертвы – ни единой.

И, отвалившись от стола,

Никто не лопнет от обжорства.

И падать будут из притворства

От выстрелов из-за угла.

Ну а за кем недоглядят,

Того нещадно оживят —

Натрут его, взъерошат, взъерепенят:

Есть спецотряд из тех ребят,

Что мертвеца растеребят, —

Они на день случайности отменят.

Забудьте мстить и ревновать!

Убийцы, пыл умерьте!

Бить можно, но – не убивать,

Душить, но – не до смерти.

В проем оконный не стремись —

Не засти, слазь и будь мужчиной! —

Для всех устранены причины,

От коих можно прыгать вниз.

Слюнтяи, висельники, тли —

Мы всех вас вынем из петли,

Еще дышащих, тепленьких,

в исподнем.

Под топорами палачей

Не упадет главы ничьей —

Приема нынче нет в раю господнем!

II

… И пробил час – и день возник, —

Как взрыв, как ослепленье!

То тут, то там взвивался крик:

«Остановись, мгновенье!»

И лился с неба нежный свет,

И хоры ангельские пели, —

И люди быстро обнаглели:

Твори что хочешь – смерти нет!

Иной – до смерти выпивал,

Но жил, подлец, не умирал,

Другой —

в пролеты прыгал всяко-разно,

А третьего душил сосед,

А тот – его, – ну, словом, все

Добро и зло творили безнаказно.

И тот, кто никогда не знал

Ни драк, ни ссор, ни споров, —

Тот поднимать свой голос стал,

Как колья от заборов.

Он торопливо вынимал

Из мокрых мостовых булыжник, —

А прежде он был – тихий книжник

И зло с насильем презирал.

Кругом никто не умирал, —

И тот, кто раньше понимал

Смерть как награду или избавленье,

Тот бить стремился наповал, —

А сам при этом напевал,

Что, дескать, помнит чудное мгновенье.

Ученый мир – так весь воспрял, —

И врач, науки ради,

На людях яды проверял —

И без противоядий!

Вон там устроила погром —

Должно быть, хунта или клика, —

Но все от мала до велика

Живут – все кончилось добром.

Самоубийц – числом до ста —

Сгоняли танками с моста,

Повесившихся скопом оживляли.

Фортуну – вон из колеса…

Да, день без смерти удался! —

Застрельщики, ликуя, пировали.

… Но вдруг глашатай весть разнес

Уже к концу банкета,

Что торжество не удалось:

Что кто-то умер где-то —

В тишайшем уголке земли,

Где спят и страсти, и стихии, —

Реаниматоры лихие

Туда добраться не смогли.

Кто смог дерзнуть, кто смел посметь?!

И как уговорил он смерть?

Ей дали взятку —

смерть не на работе.

Недоглядели, хоть реви, —

Он взял да умер от любви —

На взлете умер он, на верхней ноте!

‹До 1978›

* * *

Дурацкий сон, как кистенем,

Избил нещадно.

Невнятно выглядел я в нем

И неприглядно.

Во сне – ‹и› лгал, и предавал,

И льстил легко я…

А я ‹и› не подозревал

В себе такое!

… Еще – сжимал я кулаки

И бил с натугой, —

Но мягкой кистию руки,

А не упругой…

Тускнело сновиденье, но

Опять являлось:

Смыкал я веки – и оно

Возобновлялось!

… Я не шагал, а семенил

На ровном брусе,

Ни разу ногу не сменил —

Трусил и трусил.

Я перед сильным лебезил,

Пред злобным – гнулся…

И сам себе я мерзок был

Но не проснулся.

Да это бред – я свой же стон

Слыхал сквозь дрему!

Но – это мне приснился он,

А не другому.

Очнулся я – ‹и› разобрал

Обрывок стона,

И с болью веки разодрал —

Но облегченно.

И сон повис на потолке —

И распластался…

Сон – в руку ли? И вот в руке

Вопрос остался.

Я вымыл руки – он в спине

Холодной дрожью!

… Что было правдою во сне,

Что было ложью?

Коль этот сон – виденье мне, —

Еще везенье!

Но – если было мне во сне

Ясновиденье?!

Сон – отраженье мыслей дня?

Нет, быть не может!

Но вспомню – и всего меня

Перекорежит.

А после скажут: «Он вполне

Всё знал и ведал!..» —

Мне будет мерзко, как во сне,

В котором предал.

Или – в костер! Вдруг нет во мне

Шагнуть к костру сил, —

Мне будет стыдно, как во сне,

В котором струсил.

Но скажут мне: «Пой в унисон —

Жми что есть духу!..» —

И я пойму: вот это сон,

Который в руку!

* * *

Зарыты в нашу память на века

И даты, и события, и лица,

А память – как колодец глубока:

Попробуй заглянуть – наверняка

Лицо и то неясно отразится.

Разглядеть, что истинно, что ложно,

Может только беспристрастный суд:

Осторожно с прошлым, осторожно —

Не разбейте глиняный сосуд!

Иногда как-то вдруг вспоминается

Из войны пара фраз —

Например, что сапер ошибается

Только раз.

Одни его лениво ворошат,

Другие неохотно вспоминают,

А третьи – даже помнить не хотят,

И прошлое лежит, как старый клад,

Который никогда не раскопают.

И поток годов унес с границы

Стрелки – указатели пути, —

Очень просто в прошлом заблудиться —

И назад дороги не найти.

Иногда как-то вдруг вспоминается

Из войны пара фраз —

Например, что сапер ошибается

Только раз.

С налета не вини – повремени:

Есть у людей на всё свои причины —

Не скрыть, а позабыть хотят они, —

Ведь в толще лет еще лежат в тени

Забытые заржавленные мины.

В минном поле прошлого копаться —

Лучше без ошибок, – потому

Что на минном поле ошибаться

Просто абсолютно ни к чему.

Иногда как-то вдруг вспоминается

Из войны пара фраз —

Например, что сапер ошибается

Только раз.

Один толчок – и стрелки побегут, —

А нервы у людей не из каната, —

И будет взрыв, и перетрется жгут…

Но, может, мину вовремя найдут

И извлекут до взрыва детонатор!

Спит земля спокойно под цветами,

Но когда находят мины в ней —

Их берут умелыми руками

И взрывают дальше от людей.

Иногда как-то вдруг вспоминается

Из войны пара фраз —

Например, что сапер ошибается

Только раз.

‹До 1978›

ОСТОРОЖНО, ГРИЗЛИ!

Михаилу Шемякину

с огромной любовью и пониманием

Однажды я, накушавшись от пуза,

Дурной и красный, словно из парилки,

По кабакам в беспамятстве кружа,

Очнулся на коленях у француза, —

Я из его тарелки ел без вилки —

И тем француза резал без ножа.

Кричал я: «Друг! За что боролись?!» – Он

Не разделял со мной моих сомнений, —

Он был напуган, смят и потрясен

И пробовал согнать меня с коленей.

Не тут-то было! Я сидел надежно,

Обняв его за тоненькую шею,

Смяв оба его лацкана в руке, —

Шептал ему: «Ах, как неосторожно:

Тебе б зарыться, спрятаться в траншею —

А ты рискуешь в русском кабаке!»

Он тушевался, а его жена

Прошла легко сквозь все перипетии, —

Еще бы – с ними пил сам Сатана! —

Но добрый, ибо родом из России.

Француз страдал от недопониманья,

Взывал ко всем: к жене, к официантам, —

Жизнь для него пошла наоборот.

Цыгане висли, скрипками шаманя,

И вымогали мзду не по талантам, —

А я совал рагу французу в рот.

И я вопил: «Отец мой имярек —

Герой, а я тут с падалью якшаюсь!» —

И восемьдесят девять человек

Кивали в такт, со мною соглашаясь.

Калигулу ли, Канта ли, Катулла,

Пикассо ли?! – кого еще, не знаю, —

Европа предлагает невпопад.

Меня куда бы пьянка ни метнула —

Я свой Санкт-Петербург не променяю

На вкупе всё, хоть он и – Ленинград.

В мне одному немую тишину

Я убежал до ужаса тверезый.

Навеки потеряв свою жену,

В углу сидел француз, роняя слезы.

Я ощутил намеренье благое —

Сварганить крылья из цыганской шали,

Крылатым стать и недоступным стать, —

Мои друзья – пьянющие изгои —

Меня хватали за руки, мешали, —

Никто не знал, что я умел летать.

Через «пежо» я прыгнул на Faubourg

И приобрел повторное звучанье, —

На ноте до завыл Санкт-Петербург —

А это означало: до свиданья!

Мне б – по моим мечтам – в каменоломню:

Так много сил, что всё перетаскаю, —

Таскал в России – грыжа подтвердит.

Да знали б вы, что я совсем не помню,

Кого я бью по пьянке и ласкаю,

И что плевать хотел на interdite.

Да, я рисую, трачусь и кучу,

Я даже чуть избыл привычку лени,

… Я потому французский не учу —

Чтоб мне они не сели на колени.

25 июля 1978 г., в самолете

* * *

Пародии делает он под тебя,

О будущем бредя, о прошлом скорбя,

Журит по-хорошему, вроде любя,

С улыбкой поет непременно,

А кажется, будто поет под себя —

И делает одновременно.

Про росы, про плесы, про медкупоросы,

Там – осыпи, осы, мороз и торосы,

И сосны, и SOSы, и соски, и косы,

Усы, эскимосы и злостные боссы.

А в Подольске – раздолье:

Ив Монтан он – и только!

Есть ведь и горькая доля,

А есть горькая долька.

Тогда его зритель подольский

Возлюбит зимою и летом,

А вот полуостров наш Кольский

Весьма потеряет на этом.

Настолько он весь романтичный,

Что нечего и пародировать,

Но он мне в душе симпатичен,

[Я б смог] его перефразировать.

Нет свободной минуты и, кстати,

Спать не может‹он› не от кошмаров,

Потому что он‹все› время тратит

На подсчеты моих гонораров.

‹1978›

* * *

Мы бдительны – мы тайн не разболтаем, —

Они в надежных жилистых руках,

К тому же этих тайн мы знать не знаем —

Мы умникам секреты доверяем, —

А мы, даст бог, походим в дураках.

Успехи взвесить – нету разновесов, —

Успехи есть, а разновесов нет, —

Они весомы – и крутых замесов.

А мы стоим на страже интересов,

Границ, успехов, мира и планет.

Вчера отметив запуск агрегата,

Сегодня мы героев похмелим,

Еще возьмем по полкило на брата…

Свой интерес мы – побоку, ребята, —

На кой нам свой, и что нам делать с ним?

Мы телевизоров напокупали, —

В шесть – по второй глядели про хоккей,

А в семь – по всем Нью-Йорк передавали, —

Я не видал – мы Якова купали, —

Но там у них, наверное, – о’кей!

Хотя волнуюсь – в голове вопросы:

Как негры там? – а тут детей купай, —

Как там с Ливаном? что там у Сомосы?

Ясир здоров ли? каковы прогнозы?

Как с Картером? на месте ли Китай?

«Какие ордена еще бывают?» —

Послал письмо в программу «Время» я.

Еще полно – так что ж их не вручают?!

Мои детишки просто обожают, —

Когда вручают – плачет вся семья.

‹1978›

* * *

Я спокоен – он мне все поведал.

«Не таись», – велел. И я скажу.

Кто меня обидел или предал —

Покарает тот, кому служу.

Не знаю как – ножом ли под ребро,

Или сгорит их дом и все добро,

Или сместят, сомнут, лишат свободы,

Когда – опять не знаю, – через годы

Или теперь, а может быть – уже…

Судьбу не обойти на вираже

И на кривой на вашей не объехать,

Напропалую тоже не протечь.

А я? Я – что! Спокоен я, по мне – хоть

Побей вас камни, град или картечь.

‹1978›

* * *

Слева бесы, справа бесы.

Нет, по новой мне налей!

Эти – с нар, а те – из кресел, —

Не поймешь, какие злей.

И куда, в какие дали,

На какой еще маршрут

Нас с тобою эти врали

По этапу поведут?

Ну а нам что остается?

Дескать, горе не беда?

Пей, дружище, если пьется, —

Все – пустыми невода.

Что искать нам в этой жизни?

Править к пристани какой?

Ну-ка, солнце, ярче брызни!

Со святыми упокой…

‹1979›

* * *

Михаилу Шемякину

под впечатлением от серии «Чрево»

И кто вы суть? Безликие кликуши?

Куда грядете – в Мекку ли, в Мессины?

Модели ли влачите к Монпарнасу?

Кровавы ваши спины, словно туши,

И туши – как ободранные спины, —

И ребра в ребра вам – и нету спасу.

Ударил ток, скотину оглоуша,

Обмякла плоть на плоскости картины

И тяжко пала мяснику на плечи.

На ум, на кисть творцу попала туша —

И дюжие согбенные детины,

Вершащие дела нечеловечьи.

Кончал палач – дела его ужасны,

А дальше те, кто гаже, ниже, плоше,

Таскали жертвы после гильотины:

Безглазны, безголовы и безгласны

И, кажется, бессутны тушеноши,

Как бы катками вмяты в суть картины.

Так кто вы суть, загубленные души?

Куда спешите, полуобразины?

Вас не разъять – едины обе массы.

Суть Сутина – «Спасите наши туши!»

Вы ляжете, заколотые в спины,

И Урка слижет с ваших лиц гримасу.

Я ротозей – но вот не сплю ночами, —

В глаза бы вам взглянуть из-за картины!..

Неймется мне, шуту и лоботрясу, —

Сдается мне, хлестали вас бичами?!

Вы крест несли – и ободрали спины?!

И ребра в ребра вам – и нету спасу.

‹Между 1977 и 1979›

* * *

Давайте я спою вам в подражанье радиолам

Глухим знакомым тембром из-за тупой иглы —

Пластиночкой «на ребрах» в оформленье невеселом,

Какими торговали пацаны из-под полы.

Ну, например, о лете, которо‹го не будет›,

Ну, например, о доме, что быстро догорел,

Ну, например, о брате, которого осудят,

О мальчике, которому – расстрел.

Сидят больные легкие в грудной и тесной клетке —

Рентгеновские снимки – смерть на черно-белом фоне, —

Разбалтывают пленочки о трудной пятилетке,

А продлевают жизнь себе – вертясь на патефоне.

‹Между 1977 и 1979›

* * *

Куда все делось и откуда что берется —

Одновременно два вопроса не решить.

Абрашка Фукс у Ривочки пасется:

Одна осталась – и пригрела поца, —

Он на себя ее заставил шить.

Ах, времена и эти… как их… нравы! —

‹На› древнем римском это «темпора, о морес», —

Брильянты вынуты из их оправы,

По всей Одессе тут и там канавы, —

Для русских – цимес, для еврейских – цорес.

Кто с тихим вздохом вспомянет: «Ах, да!» —

И душу господу подарит, вспоминая

Тот удивительный момент, когда

На Дерибасовской открылася пивная?!

Забыть нельзя, а если вспомнить – это мука!

Я на Привозе встретил Мишку – что за тон!

Я предложил: «Поговорим за Дюка!»

«Поговорим, – ответил мне гадюка, —

Но за того, который Эллингтон».

Ну что с того, что он одет весь в норке,

Что скоро едет, что последний сдал анализ,

Что он уже одной ногой в Нью-Йорке! —

Ведь было время – мы у Каца Борки

Почти что с Мишком этим не кивались.

‹1979›

* * *

В белье ‹плотной› вязки,

В буденновке ноской,

Овеянной, кстати,

Гражданской войной,

Я не на Аляске

И не с эскимоской —

Лежу я в кровати

С ‹холодной› женой.

Идет моей Наде —

В плетеной рогоже,

В фуфайке веселой,

В китайском плаще, —

И в этом наряде

Она мне дороже

Любой полуголой,

А голой – вообще.

Не нашел сатана денька —

Всей зимы ему мало,

Так напакостил в праздник точь-в-точь!

Не тяни же ты, Наденька,

На себя одеяло

В новогоднюю ночь!

Тьфу в нас, недоёных, —

Чего мы гундосим!

Соседу ‹навесил› —

Согреться чуток.

В центральных районах

В квартире – плюс восемь,

На кухне – плюс десять,

Палас – как каток.

Сожгем мы в духовке

Венгерские стулья

И финское кресло

С арабским столом.

Где надо – мы ловки,

Всё прем к себе в улья, —

А ну, интересно,

Пойдем напролом?

‹1979›

* * *

Меня опять ударило в озноб,

Грохочет сердце, словно в бочке камень,

Во мне живет мохнатый злобный жлоб

С мозолистыми цепкими руками.

Когда, мою заметив маету,

Друзья бормочут: «Снова загуляет», —

Мне тесно с ним, мне с ним невмоготу!

Он кислород вместо меня хватает.

Он не двойник и не второе Я —

Все объясненья выглядят дурацки, —

Он плоть и кровь, дурная кровь моя, —

Такое не приснится и Стругацким.

Он ждет, когда закончу свой виток —

Моей рукою выведет он строчку,

И стану я расчетлив и жесток,

И всех продам – гуртом и в одиночку.

Я оправданья вовсе не ищу,

Пусть жизнь уходит, ускользает, тает, —

Но я себе мгновенья не прощу —

Когда меня он вдруг одолевает.

Но я собрал еще остаток сил, —

Теперь его не вывезет кривая:

Я в глотку, в вены яд себе вгоняю —

Пусть жрет, пусть сдохнет, – я перехитрил!

‹1979›

* * *

Я верю в нашу общую звезду,

Хотя давно за нею не следим мы, —

Наш поезд с рельс сходил на всем ходу —

Мы всё же оставались невредимы.

Бил самосвал машину нашу в лоб,

Но знали мы, что ищем и обрящем,

И мы ни разу не сходили в гроб,

Где нет надежды всем в него сходящим.

Катастрофы, паденья, – но между —

Мы взлетали туда, где тепло,

Просто ты не теряла надежду,

Мне же – с верою очень везло.

Да и теперь, когда вдвоем летим,

Пускай на ненадежных самолетах, —

Нам гасят свет и создают интим,

Нам и мотор поет на низких нотах.

Бывали «ТУ» и «ИЛы», «ЯКи», «АН», —

Я верил, что в Париже, в Барнауле —

Мы сядем, – если ж рухнем в океан —

Двоих не съесть и голубой акуле!

Все мы смертны – и люди смеются:

Не дождутся и вас города!

Я же знал: все кругом разобьются,

Мы ж с тобой – ни за что никогда!

Мне кажется такое по плечу —

Что смертным не под силу столько прыти:

Что на лету тебя я подхвачу —

И вместе мы спланируем в Таити.

И если заболеет кто из нас

Какой-нибудь болезнею смертельной —

Она уйдет, – хоть искрами из глаз,

Хоть стонами и рвотою похмельной.

Пусть в районе Мэзона-Лаффитта

Упадет злополучный «Скайлаб»

И судьба всех обманет – финита, —

Нас она обмануть не смогла б!

1979

* * *

Мне скулы от досады сводит:

Мне кажется который год,

Что там, где я, – там жизнь проходит,

А там, где нет меня, – идет.

А дальше – больше, – каждый день я

Стал слышать злые голоса:

«Где ты – там только наважденье,

Где нет тебя – всё чудеса.

Ты только ждешь и догоняешь,

Врешь и боишься не успеть,

Смеешься меньше ты, и, знаешь,

Ты стал разучиваться петь!

Как дым твои ресурсы тают,

И сам швыряешь всё подряд, —

Зачем?! Где ты – там не летают,

А там, где нет тебя, – парят».

Я верю крику, вою, лаю,

Но все-таки, друзей любя,

Дразнить врагов я не кончаю,

С собой в побеге от себя.

Живу, не ожидаю чуда,

Но пухнут жилы от стыда, —

Я каждый раз хочу отсюда

Сбежать куда-нибудь туда…

Хоть все пропой, протарабань я,

Хоть всем хоть голым покажись —

Пустое все, – здесь – прозябанье,

А где-то там – такая жизнь!..

Фартило мне, Земля вертелась.

И, взявши пары три белья,

Я – шасть! – и там. Но вмиг хотелось

Назад, откуда прибыл я.

1979

* * *

Мой черный человек в костюме сером —

Он был министром, домуправом, офицером, —

Как злобный клоун, он менял личины

И бил под дых, внезапно, без причины.

И, улыбаясь, мне ломали крылья,

Мой хрип порой похожим был на вой, —

И я немел от боли и бессилья,

И лишь шептал: «Спасибо, что – живой».

Я суеверен был, искал приметы,

Что, мол, пройдет, терпи, всё ерунда…

Я даже прорывался в кабинеты

И зарекался: «Больше – никогда!»

Вокруг меня кликуши голосили:

«В Париж мотает, словно мы – в Тюмень, —

Пора такого выгнать из России!

Давно пора, – видать, начальству лень!»

Судачили про дачу и зарплату:

Мол, денег – прорва, по ночам кую.

Я всё отдам – берите без доплаты

Трехкомнатную камеру мою.

И мне давали добрые советы,

Чуть свысока похлопав по плечу,

Мои друзья – известные поэты:

«Не стоит рифмовать “кричу – торчу”».

И лопнула во мне терпенья жила —

И я со смертью перешел на ты, —

Она давно возле меня кружила,

Побаивалась только хрипоты.

Я от суда скрываться не намерен,

Коль призовут – отвечу на вопрос,

Я до секунд всю жизнь свою измерил —

И худо-бедно, но тащил свой воз.

Но знаю я, что лживо, а что свято, —

Я понял это все-таки давно.

Мой путь один, всего один, ребята, —

Мне выбора, по счастью, не дано.

‹1979 или 1980›

* * *

Я никогда не верил в миражи,

В грядущий рай не ладил чемодана, —

Учителей сожрало море лжи —

И выплюнуло возле Магадана.

И я не отличался от невежд,

А если отличался – очень мало,

Занозы не оставил Будапешт,

А Прага сердце мне не разорвала.

А мы шумели в жизни и на сцене:

Мы путаники, мальчики пока, —

Но скоро нас заметят и оценят.

Эй! Против кто?

Намнем ему бока!

Но мы умели чувствовать опасность

Задолго до начала холодов,

С бесстыдством шлюхи приходила ясность —

И души запирала на засов.

И нас хотя расстрелы не косили,

Но жили мы поднять не смея глаз, —

Мы тоже дети страшных лет России,

Безвременье вливало водку в нас.

‹1979 или 1980›

* * *

А мы живем в мертвящей пустоте, —

Попробуй надави – так брызнет гноем, —

И страх мертвящий заглушаем воем —

И те, что первые, и люди, что в хвосте.

И обязательные жертвоприношенья,

Отцами нашими воспетые не раз,

Печать поставили на наше поколенье —

Лишили разума, и памяти, и глаз.

‹1979 или 1980›

* * *

Под деньгами на кону

(Как взгляну – слюну сглотну)

Жизнь моя, – и не смекну,

Для чего играю.

Просто ставить по рублю —

Надоело, не люблю, —

Проиграю – пропылю

На коне по раю.

Проскачу в канун Великого поста

Не по враждебному – ‹по› ангельскому стану, —

Пред очами удивленными Христа

Предстану.

В кровь ли губы окуну

Или вдруг шагну к окну —

Из окна в асфальт нырну, —

Ангел крылья сложит —

Пожалеет на лету:

Прыг со мною в темноту —

Клумбу мягкую в цвету

Под меня подложит.

Смерть крадется сзади – ну

Словно фрайер на бану, —

Я в живот ее пырну —

Сгорбится в поклоне.

Я – в бега, но сатану

Не обманешь – ну и ну! —

Глядь – я в синем во Дону

Остудил ладони!

Кубок полон – по вину

Кровь пятном, и – ну и ну! —

Не идет он‹а› ко дну, —

Выпьешь или струсишь?

Только-только пригубил —

Вмиг все те, кого сгубил,

Подняли что было сил

Шухер или хипеш.

‹1979 или 1980›

* * *

В одной державе, с населеньем… —

Но это, впрочем, все равно, —

Других держав с опереженьем,

Всё пользовалось уваженьем —

Что может только пить вино.

Царь в той державе был без лоску —

Небрит, небрежен, как и мы;

Стрельнет, коль надо, папироску, —

Ну, словом, свой, ну, словом, в доску, —

И этим бередил умы.

Он был племянником при дяде,

Пред тем как злобный дар не пить

Порвал гнилую жизни нить —

В могилу дядю свел. Но пить

Наш царь не смел при дяде-гаде.

Когда иные чужеземцы,

Инако мыслящие нам

(Кто – исповедуя ислам,

А кто – по глупости, как немцы),

К нам приезжали по делам —

С грехом, конечно, пополам

Домой обратно уезжали, —

Их поражал не шум, не гам

И не броженье по столам,

А то, что бывший царь наш – хам

И что его не уважали.

И у него, конечно, дочка —

Уже на выданье – была

Хорошая – в нефрите почка,

Так как с рождения пила.

А царь старался, бедолага,

Добыть ей пьяницу в мужья:

Он пьянство почитал за благо, —

Нежней отцов не знаю я.

Бутылку принесет, бывало:

«Дочурка! На, хоть ты хлебни!»

А та кричит: «С утра – ни-ни!» —

Она с утра не принимала,

Или комедию ломала, —

А что ломать – когда одни!

«Пей, вербочка моя, ракитка,

Наследная прямая дочь!

Да знала б ты, какая пытка —

С народом вместе пить не мочь!

Мне б зятя – даже не на зависть, —

Найди мне зятюшку, найди! —

Пусть он, как тот трусливый заяц,

Не похмеляется, мерзавец,

Пусть пьет с полудня, – выходи!

Пойми мои отцовы муки,

Ведь я волнуюся не зря,

‹Что› эти трезвые гадюки

Всегда – тайком и втихаря!

Я нажил все, я нажил грыжу,

Неся мой груз, мое дитя.

Ох, если я тебя увижу

С одним из этих! – так обижу!..

Убью, быть может, не хотя! —

Во как ‹я› трезвых ненавижу!»

Как утро – вся держава в бане, —

Отпарка шла без выходных.

Любил наш царь всю пьянь на пьяни,

Всех наших доблестных ханыг.

От трезвых он – как от проказы:

Как встретит – так бежит от них, —

Он втайне издавал приказы,

Все – в пользу бедных и хмельных.

На стенах лозунги висели —

По центру, а не где-нибудь:

«Виват загулы и веселье!

Долой трезвеющую нудь!»

Сугубо и давно не пьющих —

Кого куда, – кого – в острог.

Особо – принципы имущих.

Сам – в силу власти – пить не мог.

Но трезвые сбирали силы,

Пока мы пили натощак, —

Но наши верные кутилы

Нам доносили – где и как.

На митинг против перегара

Сберутся, – мы их хвать в кольцо —

И ну гурьбой дышать в лицо,

А то – брандспойт, а в нем водяра!

Как хулиганили, орали —

Не произнесть в оригинале, —

Ну, трезвая шпана, – кошмар!

Но мы их все ‹же› разогнали

И отстояли перегар.

А в это время трезвь сплотилась

Вокруг кого-то одного, —

Уже отважились на вылаз —

Секретно, тихо, делово.

И шли они не на банкеты,

А на работу, – им на страх

У входа пьяные пикеты

Едва держались на ногах.

А вечерами – по два, по три —

Уже решились выползать:

Сидит, не пьет – и нагло смотрит!

… Царю был очень нужен зять.

Явился зять как по заказу —

Ну, я скажу вам, – о-го-го!

Он эту трезвую заразу

Стал истреблять везде и сразу,

А при дворе – первей всего.

Ура! Их силы резко тают —

Уж к главарю мы тянем нить:

Увидят бритого – хватают

И – принудительно лечить!

Сначала – доза алкоголя,

Но – чтоб не причинить вреда.

Сопротивленье – ерунда:

Пять суток – и сломалась воля, —

Сам медсестричку кличет: «Оля!..» —

Он наш – и раз и навсегда.

Да он из ангелов из сущих, —

Кто ж он – зятек?… Ба! Вот те на!

Он – это сам глава непьющих,

Испробовавший вкус вина.

‹Между 1970 и 1980›

* * *

По речке жизни плавал честный грека,

И утонул, а может – рак настиг.

При греке заложили человека —

И грека заложил за воротник.

В нем добрая заложена основа —

Он оттого и начал поддавать, —

«Закладывать» – обычнейшее слово,

А в то же время значит – «предавать».

Или еще пример такого рода:

Из-за происхождения взлетел, —

Он вышел из глубинки, из народа,

И возвращаться очень не хотел.

Глотал упреки и зевал от скуки,

Что оторвался от народа – знал, —

Но «оторвался» – это по науке,

А по жаргону это – «убежал».

‹Между 1970 и 1980›

* * *

Новые левые – мальчики бравые

С красными флагами буйной оравою,

Чем вас так манят серпы да молоты?

Может, подкурены вы и подколоты?!

Слушаю полубезумных ораторов:

«Экспроприация экспроприаторов…»

Вижу портреты над клубами пара —

Мао, Дзержинский и Че Гевара.

Не [разобраться], где левые, правые…

Знаю, что власть – это дело кровавое.

Что же, [валяйте] затычками в дырках,

Вам бы полгодика, только в Бутырках!

Не суетитесь, мадам переводчица,

[Я не спою], мне сегодня не хочется!

И не надеюсь, что я переспорю их.

Могу подарить лишь учебник истории.

‹1979›

* * *

Мог бы быть я при теще, при тесте,

Только их и в живых уже нет.

А Париж? Что Париж! Он на месте.

Он уже восхвалён и воспет.

Он стоит как стоял, он и будет стоять,

Если только опять не начнут шутковать,

Ибо шутка в себе ох как много таит.

А пока что Париж как стоял, так стоит.

‹1980›

* * *

Однако втягивать живот

Полезно, только больно.

Ну! Вот и все! Вот так-то вот!

И этого довольно.

А ну! Сомкнуть ряды и рты!

А ну, втяните животы!

А у кого они пусты —

Ремни к последней дырке!

Ну как такое описать

Или еще отдать в печать?

Но, даже если разорвать, —

Осталось на копирке:

‹Однако втягивать живот

Полезно, только больно.

Ну! Вот и все! Вот так-то вот!

И этого довольно

Вообще такие времена

Не попадают в письмена,

Но в этот век печать вольна —

Льет воду из колодца.

Товарищ мой (он чей-то зять)

Такое б мог порассказать

Для дела… Жгут в печи печать,

Но слово остается:

‹Однако втягивать живот

Полезно, только больно.

Ну! Вот и все! Вот так-то вот!

И этого довольно

‹1980›

* * *

‹В стае диких гусей был «второй».

Он всегда вырывался вперед,

Гуси дико орали: «Стань в строй!»

И опять продолжали полет.

А однажды за Красной Горой,

Где тепло и уютно от тел,

[Понял] вдруг этот самый «второй»,

Что вторым больше быть не хотел:

Все равно – там и тут

Непременно убьют,

Потому что вторых узнают.

А кругом гоготали: «Герой!

Всех нас выстрелы ждут вдалеке.

Да пойми ты, что каждый второй

Обречен в косяке!»

Бой в Крыму: все в дыму, взят и Крым.

Дробь оставшихся не достает.

Каждый первый над каждым вторым

Непременные слезы прольет.

Мечут дробью стволы, как икрой,

Поубавилось сторожевых,

Пал вожак, только каждый второй

В этом деле остался в живых.

Это он, е-мое,

Стал на место свое,

Стал вперед, во главу, в острие.

Если счетом считать – сто на сто! —

И крои не крои – тот же крой:

«Каждый первый» не скажет никто,

Только – «каждый второй».›

… Все мощнее машу: взмах – и крик

Начался и застыл в кадыке!

Там, внизу, всех нас – первых, вторых —

Злые псы подбирали в реке.

Может быть, оттого, пес побрал,

Я нарочно дразнил остальных,

Что во «первых» я с жизнью играл,

И летать не хотел во «вторых»…

Впрочем, я – о гусях:

Гусь истек и иссяк —

Тот, который сбивал весь косяк.

И кого из себя ты не строй —

На спасение шансы малы:

Хоть он первый, хоть двадцать второй —

Попадет под стволы.

‹1980›

* * *

Общаюсь с тишиной я,

Боюсь глаза поднять,

Про самое смешное

Стараюсь вспоминать.

Врачи чуть-чуть поахали:

«Как? Залпом? Восемьсот?…»

От смеха ли, от страха ли —

Всего меня трясет.

Теперь я – капля в море,

Я – кадр в немом кино.

И двери на запоре —

А все-таки смешно.

Воспоминанья кружатся

Как комариный рой,

А мне смешно до ужаса:

Мой ужас – геморрой.

Виденья всё теснее —

Страшат величиной:

То с нею я – то с нею, —

Смешно, иначе – ной!

Не сплю – здоровье бычее,

Витаю там и тут,

Смеюсь до неприличия,

И жду – сейчас войдут…

Халат закончил опись

И взвился – бел, крылат.

«Да что же вы смеетесь?» —

Спросил меня халат.

Но ухмыляюсь грязно я

И – с маху на кровать.

Природа смеха – разная, —

Мою вам не понять.

Жизнь – алфавит: я где-то

Уже в «це-че-ше-ще», —

Уйду я в это лето

В малиновом плаще.

Но придержусь рукою я

В конце за букву «я» —

‹Еще› побеспокою я! —

Сжимаю руку я.

Со мной смеются складки

В малиновом плаще.

С покойных взятки гладки, —

Смеялся я – вообще.

Смешно мне в голом виде лить

На голого ушат, —

А если вы обиделись —

То я не виноват.

Палата – не помеха,

Похмелье – ерунда, —

И было мне до смеха —

Везде, на всё, всегда!

Часы тихонько тикали —

Сюсюкали: сю-сю…

Вы – втихаря хихикали,

А я – давно вовсю!

1980

* * *

Жан, Жак, Гийом, Густав —

Нормальные французы, —

Немного подлатав

Расползшиеся узы,

Бесцветные, как моль,

Разинув рты без кляпа,

Орут: «Виват, Жан-Поль,

Наш драгоценный папа!»

Настороже, как лось,

Наш папа, уши – чутки.

Откуда что взялось —

Флажки, плакаты, дудки?

Страшась гореть в аду,

Поют на верхней ноте.

«А ну-ка, ниспаду

Я к ним на вертолете!»

«Есть риск! – предупредил

Пилот там, на экране, —

Ведь шлепнулся один

Не вовремя в Иране».

«Смелее! В облака,

Брат мой, ведь я в сутане,

А смерть – она пока

Еще в Афганистане!» —

И он разгладил шелк

Там, где помялась лента,

И вскоре снизошел

До нас, до президента.

Есть папа, но была

Когда-то божья мама.

Впервые весела

Химера Нотр-Дама.

Людским химер не мерь —

Висит язык, как жало.

Внутри ж ее теперь

Чего-то дребезжало.

Ей был смешон и вид

Толпы – плащи да блузки…

Ан, папа говорит

Прекрасно по-французски.

Поедет в Лувр, «Куполь»

И, может быть, в Сорбонну,

Ведь папа наш, Жан-Поль,

Сегодня рад любому.

Но начеку был зав

Отделом протокола:

Химере не сказав

Ни слова никакого,

Он вышел. Я не дам

Гроша теперь за папу.

Химеры Нотр-Дам,

Опять сосите лапу!

‹1980›

* * *

Неужто здесь сошелся клином свет,

Верней, клинком ошибочных возмезди[й]…

И было мне неполных двадцать лет,

Когда меня зарезали в подъезде.

Он скалился открыто – не хитро,

Он делал вид, что не намерен драться,

[И в‹д›руг] – ножом под нижнее ребро

И вон – не вынув, чтоб не зама[ра]ться.

Да будет выть-то! Ты не виновата —

Обманут я улыбкой и добром.

Метнулся в подворотню луч заката

И спрятался за мусорным ведром…

Еще спасибо, что стою не в луже,

И лезвие продвинулось чуть глубже,

И стукнула о кафель рукоять,

Но падаю – уже не устоять.

‹1980›

ДВЕ ПРОСЬБЫ

М. Шемякину – другу и брату —

посвящен сей полуэкспромт

Мне снятся крысы, хоботы и черти. Я

Гоню их прочь, стеная и браня.

Но вместо них я вижу виночерпия —

Он шепчет: «Выход есть. К исходу дня —

Вина! И прекратится толкотня,

Виденья схлынут, сердце и предсердие

Отпустит, и расплавится броня!»

Я – снова я, и вы теперь мне верьте, – я

Немногого прошу взамен бессмертия —

Широкий тракт, холст, друга да коня;

Прошу покорно, голову склоня,

Побойтесь Бога, если не меня, —

Не плачьте вслед, во имя Милосердия!

Чту Фауста ли, Дориана Грея ли,

Но чтобы душу дьяволу – ни-ни!

Зачем цыганки мне гадать затеяли?

День смерти уточнили мне они…

Ты эту дату, Боже, сохрани, —

Не отмечай в своем календаре, или

В последний миг возьми и измени,

Чтоб я не ждал, чтоб вороны не реяли

И чтобы агнцы жалобно не блеяли,

Чтоб люди не хихикали в тени, —

От них от всех, о Боже, охрани —

Скорее, ибо душу мне они

Сомненьями и страхами засеяли!

Париж, 1 июня 1980 г.

* * *

Михаилу Шемякину —

чьим другом посчастливилось быть мне

Как зайдешь в бистро-столовку,

По пивку ударишь —

Вспоминай всегда про Вовку:

Где, мол, друг-товарищ!

‹А› в лицо – трехстопным матом,

Можешь – хоть до драки, —

Про себя же помни: братом

Вовчик был Шемяке.

Баба, как наседка, квохчет

(Не было печали!), —

Вспоминай! Быть может, Вовчик —

«Поминай как звали».

М. Chemiakin – всегда, везде Шемякин, —

А посему французский не учи!..

Как хороши, как свежи были маки,

Из коих смерть схимичили врачи.

Мишка! Милый! Брат мой Мишка!

Разрази нас гром! —

Поживем еще, братишка,

Po-gi-viom!

1980

* * *

И снизу лед, и сверху – маюсь между, —

Пробить ли верх иль пробуравить низ?

Конечно – всплыть и не терять надежду,

А там – за дело в ожиданье виз.

Лед надо мною, надломись и тресни!

Я весь в поту, как пахарь от сохи.

Вернусь к тебе, как корабли из песни,

Всё помня, даже старые стихи.

Мне меньше полувека – сорок с лишним, —

Я жив, тобой и господом храним.

Мне есть что спеть, представ перед всевышним,

Мне есть чем оправдаться перед ним.

1980

ПЕСНИ ДЛЯ ТЕАТРА И КИНО

«ДЕСЯТЬ ДНЕЙ, КОТОРЫЕ ПОТРЯСЛИ МИР»

* * *

В куски

Разлетелася корона,

Нет державы, нету трона, —

Жизнь, Россия и законы —

Всё к чертям!

И мы —

Словно загнанные в норы,

Словно пойманные воры, —

Только – кровь одна с позором

Пополам.

И нам

Ни черта не разобраться,

С кем порвать и с кем остаться,

Кто за нас, кого бояться.

Где пути, куда податься —

Не понять!

Где дух? Где честь? Где стыд?!

Где свои, а где чужие,

Как до этого дожили,

Неужели на Россию

Нам плевать?!

Позор

Всем, кому покой дороже,

Всем, кого сомненье гложет —

Может он или не может

Убивать!

Сигнал! —

И по-волчьи, и по-бычьи,

И – как коршун на добычу, —

Только воронов покличем

Пировать.

Эй, вы!

Где былая ваша твердость?

Где былая наша гордость?

Отдыхать сегодня – подлость!

Пистолет сжимает твердая рука.

Конец! Всему конец!

Все разбилось, поломалось, —

Нам осталась только малость —

Только выстрелить в висок иль во врага.

1965

* * *

Войны и голодухи натерпелися мы всласть,

Наслушались, наелись уверений, —

И шлепнули царя, а после – временную власть, —

Потому что кончилось их время.

А если кто-то где-нибудь надеется на что,

Так мы тому заметим между прочим:

Обратно ваше время не вернется ни за что —

Мы как-нибудь об этом похлопочем.

Навовсе не ко времени вся временная власть —

Отныне власть советская над всеми.

Которые тут временные – слазь!

А ну-ка слазь! Кончилось ваше время!

1965

* * *

Всю Россию до границы

Царь наш кровью затопил,

А жену свою – царицу

Колька Гришке уступил.

За нескладуху-неладуху —

Сочинителю по уху!

Сочинитель – это я,

А часового бить нельзя!

1965

«ПОСЛЕДНИЙ ЖУЛИК»

* * *

Здравствуйте,

Наши добрые зрители,

Наши строгие критики!

Вы увидите фильм

Про последнего самого жулика.

Жулики —

Это люди нечестные, —

Они делают пакости,

И за это их держат в домах,

Называемых тюрьмами.

Тюрьмы —

Это крепкие здания,

Окна, двери – с решетками, —

На них лучше смотреть,

Лучше только смотреть на них.

Этот фильм —

Не напутствие юношам,

А тем более девушкам, —

Это,

Это просто игра,

Вот такая игра.

Жулики

Иногда нам встречаются, —

Правда, реже значительно,

Реже, чем при царе

Или, скажем, в Америке.

Этот фильм

Не считайте решением:

Все в нем – шутка и вымысел, —

Это,

Это просто игра,

Вот такая игра.

1966

* * *

Здесь сидел ты, Валет,

Тебе счастия нет,

Тебе карта всегда не в цвет.

Наши общие дни

Ты в душе сохрани

И за карты меня извини!

На воле теперь вы меня забываете,

Вы порасползлись все по семьям в дома,

Мои товарищи, по старой памяти

Я с вами веду разговор по душам.

1966

О ВКУСАХ НЕ СПОРЯТ

О вкусах не спорят: есть тысяча мнений —

Я этот закон на себе испытал, —

Ведь даже Эйнштейн, физический гений,

Весьма относительно все понимал.

Оделся по моде, как требует век, —

Вы скажете сами:

«Да это же просто другой человек!»

А я – тот же самый.

Вот уж действительно

Все относительно, —

Все-все, все.

Набедренный пояс из шкуры пантеры, —

О да, неприлично, согласен, ей-ей,

Но так одевались все до нашей эры,

А до нашей эры – им было видней.

Оделся по моде как в каменный век —

Вы скажете сами:

«Да это же просто другой человек!»

А я – тот же самый.

Вот уж действительно

Все относительно, —

Все-все, все.

Оденусь как рыцарь я после турнира —

Знакомые вряд ли узнают меня, —

И крикну, как Ричард я в драме Шекспира:

«Коня мне! Полцарства даю за коня!»

Но вот усмехнется и скажет сквозь смех

Ценитель упрямый:

«Да это же просто другой человек!»

А я – тот же самый.

Вот уж действительно

Все относительно, —

Все-все, все.

Вот трость, канотье – я из нэпа, – похоже?

Не надо оваций – к чему лишний шум?

Ах, в этом костюме узнали, – ну что же,

Тогда я одену последний костюм.

Долой канотье, вместо тросточки – стек, —

И шепчутся дамы:

«Да это же просто другой человек!»

А я – тот же самый.

Будьте же бдительны:

Все относительно —

Все-все, все!

1966

* * *

Вот что:

Жизнь прекрасна, товарищи,

И она удивительна,

И она коротка,

Это самое-самое главное.

Этого

В фильме прямо не сказано, —

Может, вы не заметили

И решили, что не было

Самого-самого главного?

Может быть,

В самом деле и не было

Было только желание, —

Значит,

Значит, это для вас

Будет в следующий раз.

И вот что:

Человек человечеству —

Друг, товарищ и брат у нас,

Друг, товарищ и брат, —

Это самое-самое главное.

Труд нас

Должен облагораживать, —

Он из всех из нас делает

Настоящих людей, —

Это самое-самое главное.

Правда вот,

В фильме этого не было

Было только желание, —

Значит,

Значит, это для вас

Будет в следующий раз.

Мир наш —

Колыбель человечества,

Но не век находиться нам

В колыбели своей, —

Циолковский сказал еще.

Скоро

Даже звезды далекие

Человечество сделает

Достояньем людей, —

Это самое-самое главное.

Этого

В фильме прямо не сказано —

Было только желание, —

Значит,

Значит, это для вас

Будет в следующий раз.

1966

«САША-САШЕНЬКА»

ПЕСНЯ-СКАЗКА О СТАРОМ ДОМЕ НА НОВОМ АРБАТЕ

Стоял тот дом, всем жителям знакомый,

Его еще Наполеон застал, —

Но вот его назначили для слома,

Жильцы давно уехали из дома,

Но дом пока стоял…

Холодно, холодно, холодно в доме.

Парадное давно не открывалось,

Мальчишки окна выбили уже,

И штукатурка всюду осыпалась, —

Но что-то в этом доме оставалось

На третьем этаже…

Ахало, охало, ухало в доме.

И дети часто жаловались маме

И обходили дом тот стороной, —

Объединясь с соседними дворами,

Вооружась лопатами, ломами,

Вошли туда гурьбой

Дворники, дворники, дворники тихо.

Они стоят и недоумевают,

Назад спешат, боязни не тая:

Вдруг там Наполеонов дух витает!

А может, это просто слуховая

Галлюцинация?…

Боязно, боязно, боязно дворникам.

Но наконец приказ о доме вышел,

И вот рабочий – тот, что дом ломал,

Ударил с маху гирею по крыше,

А после клялся, будто бы услышал,

Как кто-то застонал

Жалобно, жалобно, жалобно в доме.

… От страха дети больше не трясутся:

Нет дома, что два века простоял,

И скоро здесь по плану реконструкций

Ввысь этажей десятки вознесутся —

Бетон, стекло, металл…

Весело, здорово, красочно будет…

1966

* * *

Дорога, дорога – счета нет шагам,

И не знаешь, где конец пути, —

По дороге мы идем по, разным сторонам

И не можем ее перейти.

Улыбнись мне хоть как-нибудь взглядом,

Улыбнись – я напротив, я рядом.

Побегу на красный свет, – оштрафуют – не беда, —

Только ты подскажи мне – когда.

Улыбка, улыбка – для кого она?

Ведь как я ее никто не ждет.

Я замер и глаза закрыл, открыл – но ты одна,

А я опять прозевал переход.

Улыбнись мне хоть как-нибудь взглядом,

Улыбнись – я напротив, я рядом.

Побегу на красный свет, – оштрафуют – не беда, —

Только ты подскажи мне – когда.

Шагаю, шагаю – кто мне запретит!

И шаги отсчитывают путь.

За тобой готов до бесконечности идти —

Только ты не сверни куда-нибудь.

Улыбнись мне хоть как-нибудь взглядом,

Улыбнись – я напротив, я рядом.

Путь наш долог, но ведь он все же кончится, боюсь, —

Перейди, если я не решусь.

1963, ред. 1966

ПЕСНЯ ПАРНЯ У ОБЕЛИСКА КОСМОНАВТАМ

Вот ведь какая отменная

У обелиска служба, —

Знает, наверное,

Что кругом – весна откровенная.

Он ведь из металла – ему все равно, далеко ты или близко, —

У него забота одна – быть заметным и правильно стоять.

Приходи поскорее на зависть обелиску,

И поторопись: можешь ты насовсем, насовсем опоздать.

Гордая и неизменная

У обелиска поза, —

Жду с нетерпеньем я,

А над ним – покой и Вселенная.

Он ведь из металла – ему все равно, далеко ты или близко, —

У него забота одна – быть заметным и весело сиять.

Если ты опоздаешь на радость обелиску —

Знай, что и ко мне можешь ты насовсем, насовсем опоздать.

Если уйду, не дождусь – не злись:

Просто я не железный, —

Так что поторопись —

Я человек, а не обелиск.

Он ведь из металла – ему все равно, далеко ты или близко,

У него забота одна – быть заметным и олицетворять.

Мне нужна ты сегодня, мне, а не обелиску, —

Так поторопись: можешь ты насовсем, насовсем опоздать.

1966

«ПУГАЧЕВ»

* * *

– Ну что, Кузьма?

– А что, Максим?

– Чего стоймя

Стоим глядим?

– Да вот глядим,

Чего орут, —

Понять хотим,

Про что поют.

Куда ни глянь —

Всё голытьба,

Куда ни плюнь —

Полна изба.

И полн кабак

Нетрезвыми —

Их как собак

Нерезаных.

Кто зол – молчит,

Кто добр – поет.

И слух идет,

Что жив царь Петр!

– Ох, не сносить

Им всем голов!

Пойти спросить

Побольше штоф?!

Кузьма! Андрей!

– Чего, Максим?

– Давай скорей

Сообразим!

И-и-их —

На троих!

– А ну их —

На троих!

– На троих

Так на троих!

– Ну что, Кузьма?

– А что, Максим?

– Чего стоймя

Опять стоим?

– Теперь уж вовсе

Не понять:

И там висять —

И тут висять!

Им только б здесь

Повоевать!

И главный есть —

Емелькой звать!

– Так был же Петр!

– Тот был сперва.

– Нет, не пойдет

У нас стрезва!

– Кузьма!

– Готов!

– Неси-ка штоф!

– И-и-их —

На троих!..

– Подвох!

– Не пойдет!

На трех – не возьмет!

– Чего же ждем —

Давай вдвоем!

А ты, Кузьма,

Стрезва взглянёшь —

И, может статься,

Сам возьмешь.

– Кузьма, Кузьма!

Чего ты там?

Помрешь глядеть!

Ходи-ка к нам!

– Да что ж они —

Как мухи мрут,

Друг дружку бьют,

Калечут, жгут!

Не понять ничего!

Андрей, Максим!

На одного —

Сообразим!

Такой идет

Раздор у них,

Что не возьмет

И на двоих!

– Пугач! Живи!

Давай! Дави!

– А ну его! —

На одного!

– Э-эй, Кузьма!

– Э-эй, Максим!

Эх-ма, эх-ма!

– Что так, Кузьма?

– Да всех их черт

Побрал бы, что ль!

Уж третий штоф —

И хоть бы что!

Пропился весь я

До конца —

А всё трезвее

Мертвеца!

Уже поник —

Такой нарез:

Взгляну на них —

И снова трезв!

– Мы тоже так —

Не плачь, Кузьма, —

Кругом – бардак

И кутерьма!

Ведь до петли

Дойдем мы так —

Уж всё снесли

Давно в кабак!

Но не забыться —

Вот беда!

И не напиться

Никогда!

И это – жисть,

Земной наш рай?!

Нет, хоть ложись

И помирай!

1967

«ИНТЕРВЕНЦИЯ»

ПЕСНЯ САНЬКИ

У моря, у порта

Живет одна девчонка, —

Там моряков до чёрта

Из дальних разных стран,

Загадочных стран.

И все они едва ли

Девчонку эту знали,

Одни не замечали:

Мол, не было печали, —

Ну а другим, кто пьян,

Скорее бы – стакан.

Подруга, блондинка,

Та, что живет у рынка:

Как день – так вечеринка,

Веселье там и смех,

Веселье и смех.

А тихая девчонка,

Хоть петь умела звонко,

К подруге не ходила —

Ей не до песен было, —

Веселье и успех

В почете не у всех.

Манеры, поклоны,

Мегеры и матроны,

Красавчики пижоны —

До них ей далеко,

До них далеко.

Ей не до поцелуев —

Ведь надо бить буржуев!

И надо бить, заметьте,

На всем на белом свете.

И будет всем легко,

И будет всем легко!

1967

ГРОМ ПРОГРЕМЕЛ

Гром прогремел – золяция идет,

Губернский розыск рассылает телеграммы,

Что вся Одесса переполнута з ворами

И что настал критический момент —

И заедает темный элемент.

Не тот расклад – начальники грустят, —

Во всех притонах пьют не вины, а отравы,

Во всем у городе – убийства и облавы, —

Они приказ дают – идти ва-банк

И применить запасный вариант!

Вот мент идет – идет в обход,

Губернский розыск рассылает телеграммы,

Что вся Одесса переполнута з ворами

И что настал критический момент —

И заедает темный элемент.

А им в ответ дают такой совет:

Имейте каплю уваженья к этой драме,

Четыре сбоку – ваших нет в Одессе-маме!

Пусть мент идет, идет себе в обход, —

Расклад не тот – и нумер не пройдет!

1967

* * *

До нашей эры соблюдалось чувство меры,

Потом бандитов называли – «флибустьеры», —

Теперь названье звучное «пират»

Забыли, —

Бить их

И словом оскорбить их

Всякий рад.

Бандит же ближних возлюбил – души не чает,

И если чтой-то им карман отягощает —

Он подойдет к им как интеллигент,

Улыбку

Выжмет —

И облегчает ближних

За момент.

А если ближние начнут сопротивляться,

Излишне нервничать и сильно волноваться

Тогда бандит поступит как бандит:

Он стрельнет

Трижды —

И вмиг приводит ближних

В трупный вид.

А им за это – ни чинов, ни послаблений,

Доходит даже до взаимных оскорблений —

Едва бандит выходит за порог,

Как сразу:

«Стойте!

Невинного не стройте!

Под замок!»

На теле общества есть много паразитов,

Но почемуй-то все стесняются бандитов, —

И с возмущеньем хочется сказать:

«Поверьте, —

Боже,

Бандитов надо тоже

Понимать!»

1967

ПЕСНЯ БРОДСКОГО

Как все, мы веселы бываем и угрюмы,

Но если надо выбирать и выбор труден —

Мы выбираем деревянные костюмы, —

Люди! Люди!

Нам будут долго предлагать не прогадать:

«Ах, – скажут, – что вы! Вы еще не жили!

Вам надо только-только начинать!..» —

Ну а потом предложат: или – или.

Или пляжи, вернисажи, или даже

Пароходы, в них наполненные трюмы,

Экипажи, скачки, рауты, вояжи —

Или просто деревянные костюмы.

И будут веселы они или угрюмы,

И будут в роли злых шутов и добрых судей, —

Но нам предложат деревянные костюмы, —

Люди! Люди!

Нам даже могут предложить и закурить:

«Ах, – вспомнят, – вы ведь долго не курили!

Да вы еще не начинали жить!..» —

Ну а потом предложат: или – или.

Дым папиросы навевает что-то, —

Одна затяжка – веселее думы.

Курить охота! Как курить охота!

Но надо выбрать деревянные костюмы.

И будут вежливы и ласковы настолько —

Предложат жизнь счастливую на блюде, —

Но мы откажемся – и бьют они жестоко,

Люди! Люди! Люди!

1967

«ИВАН МАКАРОВИЧ»

ПИСЬМО

Полчаса до атаки,

Скоро снова – под танки,

Снова слушать разрывов концерт, —

А бойцу молодому

Передали из дому

Небольшой голубой треугольный конверт.

И как будто не здесь ты,

Если – почерк невесты

Или пишут отец твой и мать, —

Но случилось другое —

Видно, зря перед боем

Поспешили солдату письмо передать.

Там стояло сначала:

«Извини, что молчала,

Ждать не буду». – И все, весь листок.

Только снизу – приписка:

«Уезжаю неблизко, —

Ты ж спокойно воюй, и прости, если что».

Вместе с первым разрывом

Парень крикнул тоскливо:

«Почтальон, что ты мне притащил! —

За минуту до смерти

В треугольном конверте

Пулевое ранение я получил».

Он шагнул из траншеи

С автоматом на шее,

Он осколков беречься не стал, —

И в бою над Сурою

Он обнялся с землею,

Только ветер обрывки письма разметал.

1967

«ПОСЛЕДНИЙ ПАРАД»

ПЕСНЯ ГЕРАЩЕНКО

Аппарат и наметанный глаз —

И работа идет эффективно, —

Только я столько знаю про вас,

Что порой мне бывает противно.

Нат Пинкертон – вот с детства мой кумир,

Сравниться с ним теперь никто не может, —

Но он имел такой преступный мир,

Что плохо спится мне, и зависть гложет.

Не скрыться вам, ведь от меня секретов нет.

Мой метод прост: брать всех под подозренье.

Любой преступник оставляет след

И возвращается на место преступленья.

У детективов хмурый вид и мрачный нрав,

Характер наш достоин укоризны, —

Имеем дело с попираньем прав

И только с темной стороною нашей жизни.

Другие люди пьют всем горестям назло,

Гуляют всласть по Ноябрю и Маю, —

Я ж не сижу за праздничным столом —

Хожу кругом и в окна наблюдаю.

«Наш мир – театр» – так говорил Шекспир, —

Я вижу лишь характерные роли:

Тот – негодяй, тот – жулик, тот – вампир, —

И всё, – как Пушкин говорил: «чего же боле?»

Но имя есть – я повторяю как пароль, —

Не верь, что детективы нелюдимы:

Она играет голубую роль,

Мне голубая роль – необходима.

Аппарат и наметанный глаз —

И работа идет эффективно, —

Только я столько знаю про вас,

Что подчас мне бывает противно.

1968

ПЕСНЯ СЕНЕЖИНА

Вот некролог, словно отговорка,

Объяснил смертельный мой исход

Просто: он – помор, она – поморка, —

Это то же, что огонь и лед…

И тогда все поймут, кого потеряли,

И осудят ее – это точно, —

Скажут: «Как он любил! А она…» – и так далее

Вот причина: «Муму» и пощечина.

Будет так – суда и караваны

Проревут про траурную весть,

И запьют от горя капитаны,

И суровей станет Север весь.

И тогда все поймут, кого потеряли,

И осудят ее – это точно, —

Скажут: «Как он любил! А она…» – и так далее.

А причина – «Муму» и пощечина.

И матросы, крепко сжав штурвалы

И судьбу жестоко матеря,

Перестанут уповать на тралы:

Разве тут до сельди – нет меня!

И тогда все поймут, кого потеряли, —

Все осудят ее – это точно, —

Скажут: «Как он любил! А она…» – и так далее.

Вот причина: «Муму» и пощечина.

1968

ПЕСНЯ ПОНЕДЕЛЬНИКА

Понятье «кресло» —

Интересно:

Ведь в креслах отдыхают, —

Так почему же словом «кресло»

Рабочье место

Называют?

Кресло стоит – ангел на нем, бес ли?

Как усидеть мне на своем кресле!

Приятно, если

Сидишь на кресле, —

Оно не возражает.

И выбрать кресло —

Тоже лестно, —

Но чаще – кресло выбирает.

Надо напрячь на ответственном мне слух,

Чтоб поступать соответственно креслу.

1968

«ОПАСНЫЕ ГАСТРОЛИ»

КУПЛЕТЫ БЕНГАЛЬСКОГО

Дамы, господа! Других не вижу здесь.

Блеск, изыск и общество – прелестно!

Сотвори господь хоть пятьдесят Одесс —

Все равно в Одессе будет тесно.

Говорят, что здесь бывала

Королева из Непала

И какой-то крупный лорд из Эдинбурга,

И отсюда много ближе

До Берлина и Парижа,

Чем из даже самого Санкт-Петербурга.

Вот приехал в город меценат и крез —

Весь в деньгах, с задатками повесы, —

Если был он с гонором, так будет – без,

Шаг ступив по улицам Одессы.

Из подробностей пикантных —

Две: мужчин столь элегантных

В целом свете вряд ли встретить бы смогли вы.

Ну а женщины Одессы —

Все скромны, все – поэтессы,

Все умны, а в крайнем случае – красивы.

Грузчики в порту, которым равных нет,

Отдыхают с баснями Крылова.

Если вы чуть-чуть художник и поэт

Вас поймут в Одессе с полуслова.

Нет прохода здесь, клянусь вам,

От любителей искусства,

И об этом много раз писали в прессе.

Если в Англии и в Штатах

Недостаток в меценатах —

Пусть приедут, позаимствуют в Одессе.

Дамы, господа! Я восхищен и смят.

Мадам, месьё! Я счастлив, что таиться!

Леди, джентльмены! Я готов стократ

Умереть и снова здесь родиться.

Всё в Одессе – море, песни,

Порт, бульвар и много лестниц,

Крабы, устрицы, акации, мезон шанте.

Да, наш город процветает,

Но в Одессе не хватает

Самой малости – театра-варьете!

1968

ЦЫГАНСКАЯ ПЕСНЯ

Камнем грусть висит на мне, в омут меня тянет.

Отчего любое слово больно нынче ранит?

Просто где-то рядом встали табором цыгане

И тревожат душу вечерами.

И, как струны, поют тополя.

Ля-ля-ля-ля, ля-ля, ля-ля-ля-ля!

И звенит, как гитара, земля.

Ля-ля-ля-ля, ля-ля, ля-ля-ля-ля!

Утоплю тоску в реке, украду хоть ночь я, —

Там в степи костры горят и пламя меня манит.

Душу и рубаху – эх! – растерзаю в клочья, —

Только пособите мне, цыгане!

Я сегодня пропьюсь до рубля!

Ля-ля-ля-ля, ля-ля, ля-ля-ля-ля!

Пусть поет мне цыганка, шаля.

Ля-ля-ля-ля, ля-ля, ля-ля-ля-ля!

Все уснувшее во мне – струны вновь разбудят,

Все поросшее быльем – да расцветет цветами!

Люди добрые простят, а злые – пусть осудят, —

Я, цыгане, жить останусь с вами!

Ты меня не дождешься, петля!

Ля-ля-ля-ля, ля-ля, ля-ля-ля-ля!

Лейся, песня, как дождь на поля!

Ля-ля-ля-ля, ля-ля, ля-ля-ля-ля!

1968

БАЛЛАДА О ЦВЕТАХ, ДЕРЕВЬЯХ И МИЛЛИОНЕРАХ

В томленье одиноком

В тени – не на виду —

Под неусыпным оком

Цвела она в саду.

Мамá – всегда с друзьями,

Папá от них сбежал,

Зато Каштан ветвями

От взглядов укрывал.

Высоко ль или низко

Каштан над головой, —

Но Роза-гимназистка

Увидела – его.

Нарцисс – цветок воспетый,

Отец его – магнат,

И многих Роз до этой

Вдыхал он аромат.

Он вовсе был не хамом,

Изысканных манер.

Мамá его – гранд-дама,

Папá – миллионер.

Он в детстве был опрыскан —

Не запах, а дурман, —

И Роза-гимназистка

Вступила с ним в роман.

И вот, исчадье ада,

Нарцисс тот, ловелас,

«Иди ко мне из сада!» —

Сказал ей как-то раз.

Когда еще так пелось?!

И Роза, в чем была,

Сказала: «Ах!», зарделась —

И вещи собрала.

И всеми лепестками

Вмиг завладел нахал.

Мама была с друзьями,

Каштан уже опал.

Искала Роза счастья

И не видала, как

Сох от любви и страсти

Почти что зрелый Мак.

Но думала едва ли,

Как душен пошлый цвет, —

Все лепестки опали —

И Розы больше нет.

И в черном чреве Мака

Был траурный покой.

Каштан ужасно плакал,

Когда расцвел весной.

1968

РОМАНС

Было так – я любил и страдал.

Было так – я о ней лишь мечтал.

Я ее видел тайно во сне

Амазонкой на белом коне.

Что мне была вся мудрость скучных книг,

Когда к следам ее губами мог припасть я!

Что с вами было, королева грез моих?

Что с вами стало, мое призрачное счастье?

Наши души купались в весне,

Плыли головы наши в огне.

И печаль, с ней и боль – далеки,

И казалось – не будет тоски.

Ну а теперь – хоть саван ей готовь, —

Смеюсь сквозь слезы я и плачу без причины.

Вам вечным холодом и льдом сковало кровь

От страха жить и от предчувствия кончины.

Понял я – больше песен не петь,

Понял я – больше снов не смотреть.

Дни тянулись с ней нитями лжи,

С нею были одни миражи.

Я жгу остатки праздничных одежд,

Я струны рву, освобождаясь от дурмана, —

Мне не служить рабом у призрачных надежд,

Не поклоняться больше идолам обмана!

1968

«ОДИН ИЗ НАС»

* * *

Бросьте скуку, как корку арбузную,

Небо ясное, легкие сны.

Парень лошадь имел и судьбу свою —

Интересную – до войны.

Да, на войне как на войне,

А до войны как до войны, —

Везде, по всей вселенной.

Он лихо ездил на коне

В конце весны, в конце весны —

Последней, довоенной.

Но туманы уже по росе плелись,

Град прошел по полям и мечтам, —

Для того чтобы тучи рассеялись,

Парень нужен был именно там.

Там – на войне как на войне,

А до войны как до войны, —

Везде, по всей вселенной.

Он лихо ездил на коне

В конце весны, в конце весны —

Последней, довоенной.

1969

РОМАНС

Она была чиста, как снег зимой.

В грязь – соболя, – иди по ним по праву.

Но вот мне руки жжет ея письмо —

Я узнаю мучительную правду…

Не ведал я: смиренье – только маска

И маскарад закончится сейчас, —

Да, в этот раз я потерпел фиаско —

Надеюсь, это был последний раз.

Подумал я: дни сочтены мои,

Дурная кровь в мои проникла вены, —

Я сжал письмо как голову змеи —

Сквозь пальцы просочился яд измены.

Не ведать мне страданий и агоний, —

Мне встречный ветер слезы оботрет.

Моих коней обида не нагонит,

Моих следов метель не заметет.

Итак, я оставляю позади,

Под этим серым неприглядным небом,

Дурман фиалок, наготу гвоздик

И слезы вперемешку с талым снегом.

Москва слезам не верит и слезинкам,

И не намерен больше я рыдать, —

Спешу навстречу новым поединкам —

И, как всегда, намерен побеждать!

1970

ТАНГО

Как счастье зыбко!..

Опять ошибка:

Его улыбка,

Потом – бокал на стол.

В нем откровенно

Погасла пена;

А он надменно

Простился и ушел.

Хрустальным звоном

Бокалы стонут.

Судьба с поклоном

Проходит стороной.

Грустно вино мерцало,

Пусто на сердце стало,

Скрипки смеялись надо мной…

Впервые это со мной:

В игре азартной судьбой,

Казалось, счастье выпало и мне —

На миг пригрезился он,

Проник волшебником в сон, —

И вспыхнул яркий свет в моем окне.

Но счастье зыбко —

Опять ошибка!

Его улыбка,

Потом – бокал на стол, —

В бокале, тленна,

Погасла пена;

А он надменно

Простился – и ушел.

Хрустальным звоном

Бокалы стонут.

Бесцеремонно он

Прервал мой сон.

Вино мерцало…

А я рыдала.

Скрипки рыдали в унисон.

1970

«ЖИВОЙ»

* * *

Видно, острая заноза

В душу врезалась ему, —

Только зря ушел с колхоза —

Хуже будет одному.

Ведь его не село

До такого довело.

* * *

Воронкý бы власть – любого

Он бы прятал в «воронки»,

А особенно – Живого, —

Только руки коротки!

Черный Ворон, что ты вьешься

Над Живою головой?

Пашка-Ворон, зря смеешься:

Лисапед еще не твой!

Как бы через село

Пашку вспять не понесло!

* * *

Мотяков, твой громкий голос

Не навек, не на года, —

Этот голос – тонкий волос, —

Лопнет враз и навсегда!

Уж как наше село

И не то еще снесло!

* * *

Петя Долгий в сельсовете —

Как Господь на небеси, —

Хорошо бы эти Пети

Долго жили на Руси!

Ну а в наше село

Гузенкова занесло.

* * *

Больно Федька загордился,

Больно требовательный стал:

Ангел с неба появился —

Он и ангела прогнал!

Ходит в наше село

Ангел редко, как назло!

* * *

Эй, кому бока намяли?

Кто там ходит без рогов?

Мотякова обломали, —

Стал комолый Мотяков!

Так бежал через село —

Потерял аж два кило!

* * *

Без людей да без получки

До чего, Фомич, дойдешь?!

Так и знай – дойдешь до ручки,

С горя горькую запьешь!

Знает наше село,

Что с такими-то было!

* * *

Настрадался в одиночку.

Закрутился блудный сын, —

То ль судьбе он влепит точк‹у›

То ль судьба – в лопатки клин.

Что ни делал – как назло,

Завертело, замело.

* * *

Колос вырос из побега

Всем невзгодам супротив.

Он помыкался, побегал —

И вернулся в коллектив.

Уж как наше село

Снова члена обрело!

* * *

Хватит роги ломать, как коровам,

Перевинчивать, перегибать, —

А не то, Гузенков с Мотяковым,

Мы покажем вам кузькину мать!

‹1971›

«ЧЕРНЫЙ ПРИНЦ»

* * *

Неужели мы заперты в замкнутый круг?

Неужели спасет только чудо?

У меня в этот день все валилось из рук

И не к счастию билась посуда.

Ну пожалуйста, не уезжай

Насовсем, – постарайся вернуться!

Осторожно: не резко бокалы сближай, —

Разобьются!

Рассвело! Стало ясно: уйдешь по росе, —

Вижу я, что не можешь иначе,

Что всегда лишь в конце длинных рельс и шоссе

Гнезда вьют эти птицы удачи.

Но, пожалуйста, не уезжай

Насовсем, – постарайся вернуться!

Осторожно: не резко бокалы сближай, —

Разобьются!

Не сожгу кораблей, не гореть и мостам, —

Мне бы только набраться терпенья!

Но… хотелось бы мне, чтобы здесь, а не там

Обитало твое вдохновенье.

Ты, пожалуйста, не уезжай

Насовсем, – постарайся вернуться!

Осторожно: не резко бокалы сближай

Разобьются!

‹1972›

«НЕОБЫЧАЙНЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ НА ВОЛЖСКОМ ПАРОХОДЕ»

ПЕСНЯ О ВОЛГЕ

Как по Волге-матушке, по реке-кормилице —

Всё суда с товарами, струги да ладьи, —

И не надорвалася, и не притомилася:

Ноша не тяжелая – корабли свои.

Вниз по Волге плавая,

Прохожу пороги я

И гляжу на правые

Берега пологие:

Там камыш шевелится,

Поперек ломается, —

Справа – берег стелется,

Слева подымается.

Волга песни слышала хлеще, чем «Дубинушка», —

Вся вода исхлестана пулями врагов, —

И плыла по Матушке наша кровь-кровинушка,

Стыла бурой пеною возле берегов.

Долго в воды пресные

Лили слезы строгие

Берега отвесные,

Берега пологие —

Плакали, измызганы

Острыми подковами,

Но теперь зализаны

Злые раны волнами.

Что-то с вами сделалось, города старинные,

В коих – стены древние, на холмах кремли, —

Словно пробудилися молодцы былинные

И – числом несметные – встали из земли.

Лапами грабастая,

Корабли стараются —

Тянут баржи с Каспия,

Тянут – надрываются,

Тянут – не оглянутся, —

И на версты многие

За крутыми тянутся

Берега пологие.

1973

ПОСАДКА

– Мест не хватит – уж больно вы ловки, —

Ну откудва такие взялись!

Что вы прете!

– Да мы по путевке!

– По путевке? Пожалуйста! Плиз!..

Вы ж не туристы и не иностранцы —

Вам не проникнуть на наш пароход!

Что у вас?

– Песни и новые танцы, —

Этим товарам нельзя залежаться —

Столько людей с нетерпеньем их ждет!

– Ну куда вы спешите, ей-бога, —

Словно зельем каким опились!

– Мне местечко заказывал Гоголь.

– Сам Максимыч? Пожалуйста! Плиз!..

Вы ж не туристы, не иностранцы

И не резиновый наш пароход!

Что у вас?

– Песни и новые танцы, —

Этим товарам нельзя залежаться —

Столько людей с нетерпеньем их ждет!

– Мест не будет! Броня остается!

Ожидается важный турист.

– Для рабочего класса найдется?

– Это точно! Пожалуйста! Плиз!..

Не работяги вы, не иностранцы —

Вам не проникнуть на наш пароход!

Что у вас?

– Песни и новые танцы, —

Этим товарам нельзя залежаться —

Столько людей с нетерпеньем их ждет!

– Нет названья для вашей прослойки, —

Зря вы, барышни, здесь собрались!

– Для крестьянства остались две койки?

– Есть крестьянство!

– Пожалуйста! Плиз!..

– Это шутке подобно – без шуток, —

Песни, танцы в пути задержать!

Без еды проживешь – сорок суток,

А без музыки – вряд ли и пять.

– Вы ж не туристы и не иностранцы, —

Укомплектованный наш пароход!

Что у вас?

– Песни и новые танцы, —

Этим товарам нельзя залежаться —

Столько людей с нетерпеньем их ждет!

– Вот народ упрямый —

Всё с нахрапу!

Ладно, лезьте прямо

Вверх по трапу, —

С вами будет веселее путь

И – лучше с музыкой тонуть!

1973

КУПЛЕТЫ ГУСЕВА

Я на виду – и действием, и взглядом

Я выдаю присутствие свое.

Нат Пинкертон и Шерлок Холмс – старье!

Спокойно спите, люди: Гусев рядом!

Мой метод прост: сажусь на хвост и не слезаю.

Преступник – это на здоровом теле прыщик, —

И я мерзавцу о себе напоминаю:

Я здесь, я вот он, – на то я сыщик!

Волнуются преступники,

Что сыщик не безлик, —

И оставляют, субчики,

Следочки на приступочке,

Шифровочки на тумбочке, —

Достаточно улик.

Работу строю по системе четкой:

Я не скрываюсь, не слежу тайком, —

И пострадавший будет с кошельком,

Ну а преступник – будет за решеткой.

Идет преступник на отчаянные трюки,

Ничем не брезгует, на подкуп тратит тыщи, —

Но я ему заламываю руки:

Я здесь, я вот он, – на то я сыщик!

Волнуются преступнички,

Что сыщик не безлик, —

И оставляют, субчики,

Следочки на приступочке,

Шифровочки на тумбочке, —

Достаточно улик.

Вот я иду уверенной походкой:

Пусть знает враг – я в план его проник!

Конец один – преступник за решеткой:

Его сам Гусев взял за воротник!

1973

КОЛЫБЕЛЬНАЯ ХОПКИНСОНА

Спи, дитя! Май беби, бай!

Много сил скопи!

Ду ю вонт ту слип? Отдыхай.

Улыбнись – и спи!

Колыбельной заглушён

Посторонний гул.

Пусть тебе приснится сон,

Что весь мир уснул.

Мир внизу, и ты над ним

В сладком сне паришь:

Вот Москва, древний Рим

И ночной Париж.

И с тобою в унисон

Голоса поют, —

Правда, это только сон,

А во сне – растут.

Может быть, все может быть:

Ты когда-нибудь

Наяву повторить

Сможешь этот путь.

Над землею полетишь

Выше крыш и крон, —

А пока ты крепко спи,

Досмотри свой сон!

1973

ДУЭТ РАЗЛУЧЕННЫХ

Дорога сломала степь напополам,

И неясно, где конец пути, —

По дороге мы идем по разным сторонам

И не можем ее перейти.

Сколько зим этот путь продлится?

Кто-то должен рискнуть – решиться…

Надо нам поговорить, перекресток недалек, —

Перейди, если мне невдомек!

Дорога, дорога поперек земли —

Поперек судьбы глубокий след, —

Многие уже себе попутчиков нашли

Ненадолго, а спутников – нет.

Промелькнет как беда ухмылка,

Разведет навсегда развилка…

Где же нужные слова, кто же первый их найдет?

Я опять прозевал переход.

Река! – избавленье послано двоим, —

Стоит только руку протянуть…

Но опять, опять на разных палубах стоим, —

Подскажите же нам что-нибудь!

Волжский ветер, хмельной и вязкий,

Шепчет в души одной подсказкой:

Время мало – торопись и не жди конца пути, —

Кто же первый рискнет перейти?!

1963, ред. 1973

ЧЕ-ЧЕТ-КА

Все, что тривиально,

И все, что банально,

Что равно и прямо

Пропорционально —

Все это корежит

Чечетка, калечит,

Нам нервы тревожит

Чёт-нечет, чёт-нечет!

В забитые уши

Врывается четко,

В сонливые души —

Лихая чечетка.

В чечеточный спринт

Не берем тех, кто сыт, мы!

Чёт-нечет, чёт-нечет —

Ломаются ритмы!

Брэк:

барабан, тамтам, трещотка —

Где

полагается – там чечетка.

Брак

не встречается, темп рвет и мечет

Брэк!..

Чёт-нечет!

Жжет

нам подошвы, потолок трепещет!

Чёт!..

Нечет!

Эй, кто там грозит мне!

Эй, кто мне перечит,

В замедленном ритме

О чем-то лепечет?!

Сейчас перестанет —

Его изувечит

Ритмический танец, —

Чёт-нечет, чёт-нечет!

Кровь гонит по жилам

Не крепкая водка —

Всех заворожила

Шальная чечетка.

Замолкни, гитара, —

Мурашки до жути!

На чёт – два удара, —

И чем чёт не шутит!

Брэк:

барабан, тамтам, трещотка —

Где

полагается – там чечетка.

Брак

не встречается, темп рвет и мечет

Брэк!..

Чёт-нечет!

Жжет

нам подошвы, потолок трепещет!

Чёт!..

Нечет!

Спасайся кто может!

А кто обезножет —

Утешься, – твой час

В ритме правильном прожит!

Под брэк, человече,

Расправятся плечи

И сон обеспечит —

Чёт-нечет, чёт-нечет!

Изменится ваша

Осанка, походка, —

Вам тоже, папаша,

Полезна чечетка!

Не против кадрили

Мы проголосуем —

Но в пику могиле

Чечетку станцуем!

Брэк:

барабан, тамтам, трещотка —

Где

полагается – там чечетка.

Брак

не встречается, темп рвет и мечет

Брэк!..

Чёт-нечет!

Жжет

нам подошвы, потолок трепещет!

Чёт!..

Нечет!

1973

РОМАНС МИССИС РЕБУС

Реет

над темно-синей волной

неприметная стайка.

Грустно,

но у меня в этой стае попутчиков нет —

Низко

лечу отдельно от всех,

одинокая чайка, —

И скользит подо мной

Спутник преданный мой —

белый мой силуэт.

Но слабеет, слабеет крыло —

Я снижаюсь все ниже и ниже, —

Я уже отраженья не вижу —

Море тиною заволокло.

Неужели никто не придет,

Чтобы рядом лететь с белой птицей?

Неужели никто не решится —

Неужели никто не спасет?

Силы

оставят тело мое —

и в соленую пыль я

Брошу

свой обессиленный и исстрадавшийся труп.

Крылья

уже над самой водой,

мои бедные крылья!

Ветер ветреный, злой

Лишь играет со мной,

беспощаден и груб.

Неужели никто не придет,

Чтобы рядом лететь с белой птицей?

Неужели никто не решится —

Неужели никто не спасет?

Бьется сердце под левым плечом,

Я спускаюсь все ниже и ниже,

Но уже я спасителя вижу —

Это ангел с заветным ключом.

Ветер!

Скрипач безумный, пропой,

на прощанье сыграй нам!

Скоро

погаснет солнце – и спутник мой станет незрим.

Чайка

влетит в пучину навек —

к неразгаданным тайнам, —

Я в себе растворюсь,

Я навеки сольюсь

с силуэтом своим.

Но слабеет, слабеет крыло —

Я снижаюсь все ниже и ниже, —

Я уже отраженья не вижу —

Море тиною заволокло.

Бьется сердце под левым плечом,

Я спускаюсь все ниже и ниже,

Но уже я спасителя вижу —

Это ангел с заветным ключом.

1973

ДУЭТ ШУРЫ И ЛИВЕРОВСКОГО

– Богиня! Афродита!

Или что-то в этом роде!

Ах, жизнь моя разбита

прямо здесь на пароходе!

Склоню от восхищенья я

пред красотой такою

Дрожащие колени я

с дрожащей головою!

– Ну что он ходит как тень —

Твердит одну дребедень!

– Возьми себе мое трепещущее сердце!

– Нас не возьмешь на авось —

На кой мне сердце сдалось!

– Тогда – экзотику и страсти де-ля-

Перца!

– Какая де-ля-Перца —

да о чем вы говорите?

Богиню надо вам? —

так и идите к Афродите!

Вас тянет на экзотику —

тогда сидите дома…

А кто это – экзотика?

Я с нею незнакома.

– Я вас, синьора, зову

В волшебный сон наяву

И предлагаю состояние и сердце, —

Пойдем навстречу мечтам!..

– А кем вы служите там?

– Я – вице-консул Мигуэлла-де-ля-Перца!

– Я не бегу от факта,

только вот какое дело:

Я с консулами как-то

раньше дела не имела.

А вдруг не пустят к вам в страну

и вынесут решенье

Послать куда подальше, ну

а консула – в три шеи!

– Не сомневайтесь, мадам!

Я всех продам, все отдам —

И распахнется перед нами рая дверца.

Я вас одену, мадам,

Почти как Еву Адам

В стране волшебной Мигуэлла-де-ля-Перца.

– Вы милый, но – пройдоха!

А меня принарядите —

И будет просто плохо

этой вашей Афродите!

Но я не верю посулам:

я брошу всё на свете —

А вдруг жена у консула

и даже хуже – дети!

– Ах, что вы, милая мисс!..

– Но-но, спокойно, уймись!

– Я напишу для вас симфонию и скерцо.

Удача вас родила!..

– Ах, черт! Была не была!

Валяйте, – едем в Мигуэллу-делу-Перца!

1973

«БЕГСТВО МИСТЕРА МАК-КИНЛИ»

БАЛЛАДА О МАЛЕНЬКОМ ЧЕЛОВЕКЕ

Погода славная,

а это главное,

И мне на ум пришла идейка презабавная, —

Но не о господе

и не о космосе —

Все эти новости уже обрыдли до смерти.

Сказку, миф, фантасмагорию

Пропою вам с хором ли, один ли, —

Слушайте забавную историю

Некоего мистера Мак-Кинли —

Не супермена, не ковбоя, не хавбека,

А просто маленького, просто человека.

Кто он такой – герой ли, сукин сын ли —

Наш симпатичный господин Мак-Кинли, —

Валяйте выводы, составьте мнение

В конце рассказа в меру разумения.

Ну что, договорились? Если так —

Привет! Буэнос диас! Гутен таг!

Ночуешь в спаленках

в обоях аленьких

И телевиденье глядишь для самых маленьких.

С утра полчасика

займет гимнастика —

Прыжки, гримасы, отжимание от пластика.

И трясешься ты в автобусе,

На педали жмешь, гремя костями, —

Сколько вас на нашем тесном глобусе

Весело работает локтями!

Как наркоманы – кокаин и как больные,

В заторах нюхаешь ты газы выхлопные.

Но строен ты – от суеты худеют,

Бодреют духом, телом здоровеют.

Через собратьев ты переступаешь,

Но успеваешь, все же успеваешь

Знакомым огрызнуться на ходу:

«Салют! День добрый! Хау ду ю ду!»

Для созидания

в коробки-здания

Ты заползаешь, как в загоны на заклание.

В поту и рвении,

в самозабвении

Ты создаешь, творишь и рушишь в озарении.

Люди, власти не имущие!

Кто-то вас со злого перепою,

Маленькие, но и всемогущие,

Окрестил безликою толпою.

Будь вы на поле, у станка, в конторе, в классе, —

Но вы причислены к какой-то серой массе.

И в перерыв – в час подлинной свободы

Вы наскоро жуете бутерброды, —

Что ж, эти сэндвичи – предметы сбыта.

Итак, приятного вам аппетита!

Нелегкий век стоит перед тобой,

И все же – гутен морген, дорогой!

Дела семейные,

платки нашейные,

И пояса, и чудеса галантерейные, —

Цена кусается,

жена ласкается, —

Махнуть рукою – да рука не подымается.

Цену вежливо и тоненько

Пропищит волшебник-трикотажник, —

Ты с невозмутимостью покойника

Наизнанку вывернешь бумажник.

Все ваши будни да и праздники – морозны,

И вы с женою, как на кладбище, серьезны.

С холодных стен с огромного плаката

На вас глядят веселые ребята,

И улыбаются во всех витринах

Отцы семейств в штанах и лимузинах.

Откормленные люди на щитах

Приветствуют по-братски – гутен таг!

Откуда денежка?

Куда ты денешься?

Тебе полвека, друг, а ты еще надеешься?

Не жди от ближнего —

моли всевышнего, —

Уж он всегда тебе пошлет ребенка лишнего!

Трое, четверо и шестеро…

Вы, конечно, любите сыночков!

Мировое детское нашествие

Бестий, сорванцов и ангелочков!

Ты улыбаешься обложкам и нарядам,

Но твердо веришь: удивительное рядом.

Не верь, старик, что мы за все в ответе,

Что где-то дети гибнут – те, не эти:

Чуть-чуть задуматься – хоть вниз с обрыва, —

А жить-то надо, надо жить красиво!

Передохни, расслабься – перекур!

Гуд дэй, дружище! Пламенный бонжур!

Ах, люди странные,

пустокарманные,

Вы, постоянные клиенты ресторанные, —

Мошны бездонные,

стомиллионные —

Вы наполняете, вы, толпы стадионные!

И ничто без вас не крутится —

Армии, правители и судьи.

Но у сильных в горле, словно устрица,

Вы скользите, маленькие люди!

И так о маленьком пекутся человеке,

Что забывают лишний ноль вписать на чеке.

Ваш кандидат – а в прошлом он лабазник —

Вам иногда устраивает праздник, —

И не безлики вы, и вы – не тени,

Коль надо в урны бросить бюллетени!

А «маленький!» – хорошее словцо, —

Кто скажет так – ты плюнь ему в лицо, —

Пусть это слово будет не в ходу!

Привет, Мак-Кинли! Хау ду ю ду!

1973

БАЛЛАДА О КОКИЛЬОНЕ

Жил-был

учитель скромный Кокильон,

Любил

наукой баловаться он.

Земной поклон – за то, что он

Был в химию влюблен,

И по ночам

над чем-то там

Химичил Кокильон.

Но, мученик науки, гоним и обездолен,

Всегда в глазах толпы он – алхимик-шарлатан, —

И из любимой школы в два счета был уволен,

Верней – в три шеи выгнан, непонятый титан.

Титан

лабораторию держал

И там

творил и мыслил, и дерзал.

За просто так – не за мильон —

В двухсуточный бульон

Швырнуть сумел

все, что имел,

Великий Кокильон.

Да мы бы забросали каменьями Ньютона,

Мы б за такое дело измазали в смоле!

Но случай не позволил плевать на Кокильона:

Однажды в адской смеси заквасилось желе.

Бульон

изобретателя потряс, —

Был он —

ничто: не жидкость и не газ.

И был смущен и потрясен,

И даже удивлен.

«Эге! Ха-ха!

О эврика!» —

Воскликнул Кокильон.

Три дня он развлекался игрой на пианино,

На самом дне в сухом вине он истину искал…

Вдруг произнес он внятно: «Какая чертовщина!..» —

И твердою походкою он к дому зашагал.

Он днем

был склонен к мыслям и мечтам,

Но в нем

кипели страсти по ночам.

И вот, на поиск устремлен,

Мечтой испепелен,

В один момент

в эксперимент

Включился Кокильон.

Душа его просила и плоть его хотела

До истины добраться, до цели и до дна, —

Проверить состоянье таинственного тела —

Узнать, что он такое: оно или она.

Но был

и в этом опыте изъян:

Забыл

фанатик намертво про кран.

В погоне за открытьем он

Был слишком воспален —

И миг настал,

когда нажал

На крантик Кокильон.

И закричал, безумный: «Да это же – коллоид!

Не жидкость это, братцы, – коллоидальный газ!»

Вот так, блеснув в науке, как в небе астероид,

Взорвался – и в шипенье безвременно угас.

И вот

так в этом газе и лежит,

Народ

его открытьем дорожит.

Но он не мертв – он усыплен, —

Разбужен будет он

Через века.

Дремли пока,

Великий Кокильон.

А мы, склонив колени, глядим благоговейно, —

Таких, как он, немного – четыре на мильон:

Возьмем Ньютона, Бора и старика Эйнштейна —

Вот три великих мужа, – четвертый – Кокильон!

1973

МАРШ ФУТБОЛЬНОЙ КОМАНДЫ «МЕДВЕДЕЙ»

Когда лакают

Святые свой нектар и шерри-бренди —

И валятся на травку и под стол, —

Тогда играют

Никем непобедимые «медведи»

В кровавый, дикий, подлинный футбол.

В тиски медвежие

Попасть к нам – не резон,

Но те же наши лапы – нежные

Для наших милых девочек и жен.

Нам выпадает карта —

От травмы до инфаркта.

Но выпадает карта —

Мы ангелы азарта!

Вперед к победе!

Соперники растоптаны и жалки —

Мы проучили, воспитали их.

Но вот «медведи»

Приобретают свежие фиалки —

И навещают в госпитале их.

Тиски медвежие

Не выдержит иной,

A в общем мы – ребята нежные

С пробитою, но светлой головой.

Нам выпадает карта —

От травмы до инфаркта.

Мы ожидаем фарта,

Мы – дьяволы азарта!

А нам – забили!

Не унывают смелые «медведи» —

Они не знают на поле проблем!

А на могиле

Все наши Мэри, Дороти и Сэди

Потоки слез прольют в помятый шлем.

В тиски медвежие

К нам попадет любой,

А впрочем, мы – ребята нежные

С травмированной детскою душой.

Нам выпадает карта —

От травмы до инфаркта.

Мы ожидаем фарта,

Мы – ангелы азарта!

И пусть святые,

Пресытившись едой и женским полом,

На настоящих идолов глядят, —

«Медведи» злые

Невероятным, бешеным футболом

Божественные взоры усладят.

Тиски медвежие

Смыкаются, визжат…

Спасите наши души нежные —

Нетронутые души медвежат!

1973

БАЛЛАДА О МАНЕКЕНАХ

Семь дней усталый старый Бог

В запале, в зашоре, в запаре

Творил убогий наш лубок

И каждой твари по паре.

Ему творить – потеха, —

И вот себе взамен

Бог создал человека

Как пробный манекен.

Идея эта не нова

И не обхаяна никем —

Я докажу как дважды два:

Адам – был первый манекен.

А мы – ошметки хромосом,

Огрызки божественных генов, —

Идем проторенным путем —

И создаем манекенов.

Лишенные надежды

Без мук родить – живых,

Рядим в свои одежды

Бездушных кукол восковых.

Ругать меня повремени,

А оглянись по сторонам:

Хоть нам подобные они,

Но не живут подобно нам.

Твой нос расплюснут на стекле,

Глазеешь – и ломит в затылке, —

А там – сидят они в тепле

И скалят зубы в ухмылке.

Вон тот кретин в халате

Смеется над тобой:

Мол, жив еще, приятель!

Доволен ли судьбой?

Гляди – красотка, – чем плоха:

Загар – и патлы до колен!

Ее – закутанный в меха —

Ласкает томный манекен.

Их жизнь и вправду хороша:

Их холят, лелеют и греют,

Они не тратят ни гроша

И плюс к тому не стареют.

Пусть лупят по башке нам,

Толкают нас и бьют, —

Но куклам-манекенам

Мы создали уют.

Они так вежливы – взгляни!

Их не волнует ни черта.

И жизнерадостны они,

И нам, безумным, не чета.

Он никогда не одинок —

В салоне, в постели, в бильярдной, —

Невозмутимый словно йог,

Галантный и элегантный.

Хочу такого плена —

Свобода мне не впрок!

Я вместо манекена

Хочу прожить денек!

На манекенские паи

Согласен, даже на пари.

В приятный круг его семьи

Желаю, черт меня дери!

Я предлагаю смелый план

Возможных сезонных обменов:

Мы, люди, – в их бездушный клан,

А вместо нас – манекенов.

Но я готов поклясться,

Что где-нибудь заест, —

Они не согласятся

На перемену мест.

Из них, конечно, ни один

Нам не уступит свой уют —

Из этих солнечных витрин

Они без боя не уйдут.

Сдается мне, они хитрят —

И, тайно расправивши члены,

Когда живые люди спят,

Выходят в ночь манекены.

Машины выгоняют —

И мчат так, что – держись!

Бузят и прожигают

Свою ночную жизнь.

Такие подвиги творят,

Что мы за год не натворим,

Но возвращаются назад, —

Ах, как завидую я им!

Мы скачем, скачем вверх и вниз,

Кропаем и клеим на стенах

Наш главный лозунг и девиз:

«Забота о манекенах».

Недавно был – читали? —

Налет на магазин, —

В них сколько ни стреляли —

Не умер ни один.

Его налогом не согнуть,

Не сдвинуть повышеньем цен…

Счастливый путь, счастливый путь!

Будь счастлив, мистер манекен!

Но, как индусы, мы живем

Надеждою смертных и тленных,

Что если завтра мы умрем —

Воскреснем вновь в манекенах.

Так что не хнычь, ребята, —

Наш день еще придет, —

Храните, люди, свято

Весь манекенский род!

Болезни в нас обострены —

Уже не станем мы никем…

Грядет надежда всей страны —

Здоровый, крепкий манекен!

1973

ПЕСНЯ БИЛЛА СИГГЕРА

Вот это да! Вот это да!

Сквозь мрак и вечность-решето

Из зала Страшного суда

Явилось то – не знаю что.

Играйте туш!

Быть может, он —

Умерший муж

Несчастных жен,

Больных детей

Больной отец,

Благих вестей

Шальной гонец!

Вот это да! Вот это да!

Спустился к нам – не знаем кто, —

Как снег на голову, сюда

Упал тайком – инкогнито!

Но кто же он —

Хитрец и лгун?

Или – шпион,

Или колдун?

Каких дворцов

Он господин,

Каких отцов

Заблудший сын?

Вот это да! Вот это да!

И я спросил, как он рискнул —

Из ниоткуда в никуда

Перешагнул, перешагнул?

Он мне: «Внемли!» —

И я внимал,

Что он с земли

Вчера сбежал,

Решил: нырну

Я в гладь и тишь, —

Но в тишину

Без денег – шиш!

Мол, прошмыгну

Как мышь, как вошь, —

Но в тишину

Не прошмыгнешь!

Вот это да! Вот это да!

Он повидал печальный край, —

В аду – бардак и лабуда, —

И он опять – в наш грешный рай.

Итак, оттуда

Он удрал,

Его Иуда

Обыграл —

И в «тридцать три»,

И в «сто одно».

Смотри! Смотри!

Он видел дно!

Он видел ад,

Но сделал он

Свой шаг назад —

И воскрешен!

Вот это да! Вот это да!

Прошу любить – играйте марш!

Мак-Кинли – маг, суперзвезда,

Мессия наш, мессия наш!

Владыка тьмы

Его отверг,

Но примем мы —

Он человек!

Душ не губил

Сей славный муж,

Самоубий-

Ство – просто чушь!

Хоть это де-

Шево и враз —

Не проведешь

Его и нас!

Вот это да! Вот это да!

Вскричал петух, и пробил час!

Мак-Кинли – бог, суперзвезда, —

Он среди нас, он среди нас!

Он рассудил,

Что вечность – хлам, —

И запылил

На свалку к нам.

Он даже спьяну

Не дурил,

Марихуану

Не курил.

И мы хотим

Отдать концы, —

Мы бегством мстим —

Мы беглецы!

Вот это да! Вот это да!

1973

МИСТЕРИЯ ХИППИ

Мы рвем – и не найти концов.

Не выдаст черт, не съест свинья.

Мы – сыновья своих отцов,

Но – блудные мы сыновья.

Приспичило и припекло —

Мы не вернемся, видит бог,

Ни государству под крыло,

Ни под покров, ни на порог.

Вранье —

ваше вечное усердие!

Вранье —

безупречное житье!

Гнилье —

ваше сердце и предсердие!

Наследство – к черту: все, что ваше, – не мое!

К черту сброшена обуза —

Узы мы свели на нуль:

Нет у мамы карапуза,

Нет ни колледжа, ни вуза,

Нету крошек у папуль.

Довольно выпустили пуль

И кое-где и кое-кто

Из наших дорогих папуль —

На всю катушку, на все сто!

Довольно тискали вы краль

От января до января,

Нам ваша скотская мораль

От фонаря – до фонаря!

Долой —

ваши песни, ваши повести!

Долой —

ваш алтарь и аналой!

Долой —

угрызенья вашей совести!

Все ваши сказки богомерзкие – долой!

Выжимайте деньги в раже,

Только – стряпайте без нас

Ваши купли и продажи:

Нам – до рвоты ваши даже

Умиленье и экстаз!

Среди заросших пустырей

Наш дом – без стен, без крыши – кров, —

Мы – как изгои средь людей,

Пришельцы из других миров.

Уж лучше – где-нибудь ишачь,

Чтоб пóтом с кровью пропотеть,

Чем вашим воздухом дышать,

Богатством вашим богатеть.

Плевать

нам на ваши суеверия!

Кромсать

все, что ваше, проклинать!

Как знать,

что нам взять взамен неверия?

Но наши дети это точно будут знать!

Прорицатели, гадалки

Напророчили бедлам, —

Ну а мы уже на свалке —

В колесо фортуны палки

Ставим с горем пополам.

Так идите к нам, Мак-Кинли,

В наш разгневанный содом!

Вы и сам – не блудный сын ли?

Будет больше нас, Мак-Кинли!

Нет? Мы сами к вам придем!

1973

БАЛЛАДА ОБ ОРУЖИИ

По миру люди маленькие носятся, живут себе в рассрочку, —

Плохие и хорошие, гуртом и в одиночку.

Хороших знаю хуже я —

У них, должно быть, – крылья!

С плохими – даже дружен я,

Они хотят оружия,

Оружия, оружия

насилья!

Большие люди – туз и крез —

Имеют страсть к ракетам,

А маленьким – что делать без

Оружья в мире этом?

Гляди – вот тот ханыга —

В кармане денег нет,

Но есть в кармане фига —

Взведенный пистолет.

Мечтает он об ужине

Уже с утра и днем,

А пиджачок обуженный —

Топорщится на нем.

И с ним пройдусь охотно я

Под вечер налегке,

Смыкая пальцы потные

На спусковом крючке.

Я целеустремленный, деловитый,

Подкуренный, подколотый, подпитый!

Эй, что вы на меня уставились – я вроде не калека!

Мне горло промочить – и я сойду за человека.

Сходитесь, неуклюжие,

Со мной травить баланду, —

И сразу после ужина

Спою вам про оружие,

Оружие, оружие

балладу!

Большой игрок, хоть ростом гном, —

Сражается в картишки,

Блефуют крупно в основном

Ва-банк большие шишки.

И балуются бомбою, —

У нас такого нет,

К тому ж мы – люди скромные:

Нам нужен пистолет.

И вот в кармане – купленный

Обычный пистолет

И острый, как облупленный

Знакомый всем – стилет.

Снуют людишки в ужасе

По правой стороне,

А мы во всеоружасе

Шагаем по стране.

Под дуло попадающие лица,

Лицом к стене! Стоять! Не шевелиться!

Напрасно, парень, за забвеньем ты шаришь по аптекам, —

Купи себе хотя б топор – и станешь человеком!

Весь вывернусь наружу я —

И голенькую правду

Спою других не хуже я

Про милое оружие,

Оружие, оружие

балладу!

Купить белье нательное?

Да чёрта ли вам в нем!

Купите – огнестрельное, —

Направо за углом.

Ну, начинайте! Ну же!

Стрелять учитесь все!

В газетах про оружье —

На каждой полосе.

Вот сладенько под ложечкой,

Вот горько на душе:

Ухлопали художничка

За фунт папье-маше.

Ату! Стреляйте досыту —

В людей, щенков, котят, —

Продажу, слава господу,

Нескоро запретят!

Пока оружье здесь не под запретом,

Не бойтесь – всё в порядке в мире этом!

Не страшно без оружия – зубастой барракуде,

Большой и без оружия – большой, нам в утешенье,

А маленькие люди – без оружия не люди:

Все маленькие люди без оружия – мишени.

Большие – лупят по слонам,

Гоняются за тиграми,

А мне, а вам – куда уж нам

Шутить такими играми!

Пускай большими сферами —

Большие люди занимаются, —

Один уже играл с «пантерами»,

Другие – доиграются…

У нас в кармане «пушечка» —

Малюсенькая, новая, —

И нам земля – подушечка,

Подстилочка пуховая.

Кровь жидкая, болотная

Пульсирует в виске,

Синеют пальцы потные

На спусковом крючке.

Мы, маленькие люди, – на обществе прореха.

Но если вы посмотрите на нас со стороны —

За узкими плечами небольшого человека

Стоят понуро, хмуро дуры – две больших войны.

«Коль тих и скромен – не убьют» —

Всё домыслы досужие, —

У нас недаром продают

Любезное оружие!

А тут еще норд-ост подул —

Цена установилась сходная, —

У нас, благодаренье господу,

Страна пока свободная!

Ах, эта жизнь грошовая,

Как пыль, – подуй, и нет! —

Поштучная, дешевая —

Дешевле сигарет.

И рвется жизнь-чудачка,

Как тонкий волосок, —

Одно нажатье пальчика

На спусковой крючок!

Пока легка покупка – мы все в порядке с вами,

Нам жизнь отнять – как плюнуть, – нас учили воевать!

Кругом и без войны – война, а с голыми руками —

Ни пригрозить, ни пригвоздить, ни самолет угнать!

Для пуль – все досягаемы, —

Ни черта нет, ни бога им,

И мы себе стреляем и

Мы никого не трогаем.

Стрельбе, азарту все цвета,

Все возрасты покорны:

И стар, и млад, и тот, и та,

И – желтый, белый, черный.

Опять сосет под ложечкой.

Привычнее уже

Убийца на обложечке,

Девулька в неглиже.

Наш мир кишит неудачниками

С топориками в руке

И мальчиками с пальчиками

На спусковом крючке!

1973

БАЛЛАДА ОБ УХОДЕ В РАЙ

Вот твой билет, вот твой вагон —

Всё в лучшем виде, – одному тебе дано

В цветном раю увидеть сон —

Трехвековое непрерывное кино.

Всё позади, – уже сняты

Все отпечатки, контрабанды не берем;

Как херувим, стерилен ты,

А класс второй – не высший класс, зато – с бельем.

Вот и сбывается все, что пророчится:

Уходит поезд в небеса – счастливый путь!

Ах, как нам хочется, как всем нам хочется

Не умереть, а именно – уснуть!

Земной перрон! Не унывай!

И не кричи – для наших воплей он оглох.

Один из нас поехал в рай, —

Он встретит Бога там – ведь есть, наверно, Бог!

Ты передай ему привет,

А позабудешь – ничего, переживем:

Осталось нам немного лет,

Мы пошустрим – и, как положено, умрем.

Вот и сбывается все, что пророчится:

Уходит поезд в небеса – счастливый путь!

Ах, как нам хочется, как всем нам хочется

Не умереть, а именно – уснуть!

Не всем дано поспать в раю,

Но кое-что мы здесь успеем натворить:

Подраться, спеть, – вот я – пою,

Другие – любят, третьи – думают любить.

Уйдут, как мы, в ничто без сна

И сыновья, и внуки внуков в трех веках…

Не дай господь, чтобы – война, —

А то мы правнуков оставим в дураках!

Вот и сбывается все, что пророчится:

Уходит поезд в небеса – счастливый путь!

Ах, как нам хочется, как всем нам хочется

Не умереть, а именно – уснуть!

Тебе плевать и хоть бы хны:

Лежишь, миляга, принимаешь вечный кайф, —

И нет забот, и нет вины, —

Ты – молодчина, это место подыскав.

… Разбудит вас какой-то тип

И впустит в мир, где в прошлом – войны, вонь и рак,

Где побежден гонконгский грипп, —

На всем готовеньком ты счастлив ли, дурак?!

Вот и сбывается все, что пророчится:

Уходит поезд в небеса – счастливый путь!

Ах, как нам хочется, как всем нам хочется

Не умереть, а именно – уснуть!

Итак, прощай, – звенит звонок!

Счастливый путь! Храни тебя от всяких бед!

А если там и вправду – Бог,

Ты все же вспомни – передай ему привет!

1973

«ЕДИНСТВЕННАЯ ДОРОГА»

ПЕСНЯ СОЛОДОВА

В дорогу – живо! Или – в гроб ложись!

Да, выбор небогатый перед нами.

Нас обрекли на медленную жизнь —

Мы к ней для верности прикованы цепями.

А кое-кто поверил второпях —

Поверил без оглядки, бестолково, —

Но разве это жизнь – когда в цепях,

Но разве это выбор – если скован!

Коварна нам оказанная милость —

Как зелье полоумных ворожих:

Смерть от своих – за камнем притаилась,

И сзади – тоже смерть, но от чужих.

Душа застыла, тело затекло,

И мы молчим, как подставные пешки,

А в лобовое грязное стекло

Глядит и скалится позор в кривой усмешке.

И если бы оковы разломать —

Тогда бы мы и горло перегрызли

Тому, кто догадался приковать

Нас узами цепей к хваленой жизни.

Неужто мы надеемся на что-то?!

А может быть, нам цепь не по зубам?

Зачем стучимся в райские ворота

Костяшками по кованым скобам?

Нам предложили выход из войны,

Но вот какую заломили цену:

Мы к долгой жизни приговорены

Через вину, через позор, через измену!

Но стоит ли и жизнь такой цены?!

Дорога не окончена – спокойно! —

И в стороне от той, большой войны

Еще возможно умереть достойно.

И рано нас равнять с болотной слизью —

Мы гнезд себе на гнили не совьем!

Мы не умрем мучительною жизнью —

Мы лучше верной смертью оживем!

1973

* * *

Если где-то в глухой неспокойной ночи

Ты споткнулся и ходишь по краю —

Не таись, не молчи, до меня докричи! —

Я твой голос услышу, узнаю!

Если с пулей в груди ты лежишь в спелой ржи —

Потерпи: я спешу – и усталости ноги не чуют!

Мы вернемся туда, где и воздух и травы врачуют, —

Только ты не умри, только кровь удержи!..

Если конь под тобой, ты домчи, доскачи —

Конь дорогу отыщет буланый —

В те края, где всегда бьют живые ключи,

И они исцелят твои раны!

Где же ты – взаперти или в долгом пути?

На каких ты сейчас перепутиях и перекрестках?

Может быть, ты устал, приуныл, заблудился в трех соснах

И не можешь обратно дорогу найти?…

Здесь такой чистоты из-под снега ручьи —

Не найдешь, не придумаешь краше!

Здесь цветы, и кусты, и деревья – ничьи,

Стоит нам захотеть – будут наши!

Если трудно идешь – по колени в грязи

Да по острым камням, босиком по воде по студеной, —

Пропыленный, обветренный, дымный, огнем опалённый —

Хоть какой, – доберись, добреди, доползи!..

1974

«ИВАН ДА МАРЬЯ»

СКОМОРОХИ НА ЯРМАРКЕ

Эй, народ честной, незадачливый!

Ай вы купчики да служивый люд!

Живо к городу поворачивай —

Там не зря в набат с колоколен бьют!

Все ряды уже с утра

позахвачены —

Уйма всякого добра,

всякой всячины:

Там точильные круги —

точат лясы,

Там лихие сапоги —

самоплясы.

Тагарга-матагарга,

Во столице ярмарка —

Сказочно-реальная,

Цветомузыкальная!

Богачи и голь перекатная, —

Покупатели – все, однако, вы,

И хоть ярмарка не бесплатная,

Раз в году вы все одинаковы!

За едою в закрома

спозараночка

Скатерть сбегает сама —

самобраночка, —

Кто не схочет есть и пить,

тем – изнанка:

Тех начнет сама бранить

самобранка.

Тагарга-матагарга,

Во какая ярмарка:

Праздничная, вольная,

Белохлебосольная!

Вона шапочки-невидимочки —

Кто наденет их – станет барином.

Леденцы во рту – словно льдиночки,

И Жар-птица есть в виде жареном!

Прилетали год назад

Гуси-Лебеди —

А теперь они лежат

на столе, гляди!

Эй, слезайте с облучка,

добры люди,

Да из Белого Бычка

ешьте студень!

Тагарга-матагарга,

Всем богата ярмарка!

Вон орехи рядышком —

С изумрудным ядрышком!

Скоморохи здесь – все хорошие,

Скачут-прыгают через палочку.

Прибауточки скоморошие, —

Смех и грех от них – все вповалочку!

По традиции, как встарь,

вплавь и волоком

Привезли царь-самовар,

как Царь-колокол, —

Скороварный самовар —

он на торфе

Вам на выбор сварит вар

или кофе.

Тагарга-матагарга,

Удалая ярмарка —

С плясунами резвыми,

Большей частью трезвыми!

Вон Балда пришел, поработать чтоб:

Без работы он киснет-квасится.

Тут как тут и Поп – толоконный лоб,

Но Балда ему – кукиш с маслицем!

Разновесые весы —

проторгуешься!

В скороходики-часы —

не обуешься!

Скороходы-сапоги

не залапьте!

А для стужи да пурги —

лучше лапти.

Тагарга-матагарга,

Что за чудо ярмарка —

Звонкая, несонная,

Нетрадиционная!

Вон Емелюшка Щуку мнет в руке —

Щуке быть ухой, вкусным варевом.

Черномор Кота продает в мешке —

Слишком много Кот разговаривал.

Говорил он без тычка

без задорины —

Все мы сказками слегка

объегорены.

Не скупись, не стой, народ,

за ценою:

Продается с цепью Кот

золотою!

Тагарга-матагарга,

Упоенье – ярмарка, —

Общее, повальное,

Эмоциональное!

Будет смехом-то рвать животики!

Кто отважится, разохотится

Да на коврике-самолетике

Не откажется, а прокотится?!

Разрешите сделать вам

примечание:

Никаких воздушных ям

и качания, —

Ковролетчики вчера

ночь не спали —

Пыль из этого ковра

выбивали.

Тагарга-матагарга,

Удалася ярмарка!

Тагарга-матагарга,

Хорошо бы – надолго!

Здесь река течет – вся молочная,

Берега над ней – сплошь кисельные

Мы вобьем во дно сваи прочные,

Запрудим ее – дело дельное!

Запрудили мы реку —

это плохо ли?! —

На кисельном берегу

пляж отгрохали.

Но купаться нам пока

нету смысла,

Потому – у нас река

вся прокисла!

Тагарга-матагарга,

Не в обиде ярмарка —

Хочь залейся нашею

Кислой простоквашею!

Мы беду-напасть подожжем огнем.

Распрямим хребты втрое сложенным,

Меду хмельного до краев нальем

Всем скучающим и скукоженным!

Много тыщ имеет кто —

тратьте тыщи те:

Даже то – не знаю что —

здесь отыщете!

Коль на ярмарку пришли —

так гуляйте, —

Неразменные рубли

разменяйте!

Тагарга-матагарга,

Для веселых ярмарка!

Подходи, подваливай,

Сахари, присаливай!

1974

СВАДЕБНАЯ

Ты, звонарь-пономарь, не кемарь,

Звонкий колокол раскочегаривай!

Ты очнись, встрепенись, гармонист,

Переливами щедро одаривай!

Мы беду навек спровадили,

В грудь ей вбили кол осиновый.

Перебор сегодня – свадебный,

Звон над городом – малиновый.

Эй, гармошечка, дразни,

Не спеши, подманивай!

Главный колокол, звони,

Маленький – подзванивай!

Крикуны, певуны, плясуны!

Оглашенные, неугомонные!

Нынче пир, буйный пир на весь мир,

Все – желанные, все – приглашенные!

Как на ярмарочной площади

Вы веселие обрящете,

Там и горло прополощете,

Там споете да попляшете!

Не серчай, а получай

Чашу полновесную!

Подходи да привечай

Жениха с невестою!

Топочи, хлопочи, хохочи!

Хороводы води развеселые!

По бокам, по углам – к старикам

Разойдись, недоёные, квелые!

Поздравляй, да с пониманием,

За застольною беседою —

Со счастливым сочетанием

Да с законною победою!

Наша свадьба – не конец

Дельцу пустяковому:

Делу доброму – венец,

Да начало – новому!

1974

ВЫЕЗД СОЛОВЬЯ-РАЗБОЙНИКА

– Как да во лесу дремучем

По сырым дуплам да сучьям

И по норам по барсучьим

Мы скучаем и канючим.

Так зачем сидим мы сиднем,

Скуку да тоску наводим?

Ну-кася, ребята, выйдем,

Весело поколобродим!

Мы – ребята битые,

Тертые, ученые,

Во болотах мытые.

В омутах моченые.

Как да во лесу дремучем

Что-нибудь да отчубучим,

Добра молодца прищучим,

И пограбим, и помучим!

Воду во реке замутим,

Пугал на кустах навесим,

Пакостных шутих нашутим,

Весело покуролесим!

Водяные, лешие,

Души забубённые!

Ваше дело – пешие,

Наше дело – конные.

– Первый Соловей в округе,

Я гуляю бесшабашно.

У меня такие слуги,

Что и самому мне страшно.

К оборотням не привыкну —

До того хитры, ребятки!

Да и сам я – свистну, гикну —

Аж душа уходит в пятки!

Не боюсь тоски-муры,

Если есть русалочки!

Выходи, кикиморы, —

Поиграем в салочки!

– Ты не жди, купец, подмоги

Мы из чащи повылазим

Да и на большой дороге

Вволюшку побезобразим!

Ну-ка, рукава засучим,

Путника во тьме прижучим,

Свалим – и в песке зыбучем

Пропесочим и проучим!

Зря на нас клевещете,

Умники речистые:

Не сродни мы нечисти —

Наша совесть чистая!

1974

СЕРЕНАДА СОЛОВЬЯ РАЗБОЙНИКА

Выходи, я тебе посвищу серенаду!

Кто тебе серенаду еще посвистит?

Сутки кряду могу – до упаду, —

Если муза меня посетит.

Я пока еще только шутю и шалю —

Я пока на себя не похож:

Я обиду терплю, но когда я вспылю —

Я дворец подпилю, подпалю, развалю,

Если ты на балкон не придешь!

Ты отвечай мне прямо-откровенно —

Разбойничую душу не трави!..

О, выйди, выйди, выйди, Аграфена,

Послушать серенаду о любви!

Ей-ей-ей, трали-вали!

Кабы красна девица жила в полуподвале,

Я б тогда на корточки

Приседал у форточки, —

Мы бы до утра проворковали!

Во лесных кладовых моих – уйма товара,

Два уютных дупла, три пенечка гнилых…

Чем же я тебе, Груня, не пара,

Чем я, Феня, тебе не жених?!

Так тебя я люблю, что ночами не сплю,

Сохну с горя у всех на виду.

Вон и голос сорвал – и хриплю, и сиплю.

Ох, я дров нарублю – я себя погублю, —

Но тебя украду, уведу!

Я женихов твоих – через колено!

Я папе твоему попорчу кровь!

О выйди, выйди, выйди, Аграфена, —

О не губи разбойничью любовь!

Ей-ей-ей, трали-вали!

Кабы красна девица жила в полуподвале,

Я б тогда на корточки

Приседал у форточки, —

Мы бы до утра проворковали!

Так давай, Аграфенушка, свадьбу назначим, —

Я – нечистая сила, но с чистой душой!

Я к чертям, извините, собачьим

Для тебя позабуду разбой!

Я и трелью зальюсь, и подарок куплю,

Всех дружков приведу на поклон;

Я тебя пропою, я тебя прокормлю,

Нам ребята на свадьбу дадут по рублю, —

Только ты выходи на балкон!

Ответь всерьез, прошу проникновенно,

Ведь знают соловьи, что «се ля ви».

Так выйди, елки-палки, Аграфена, —

Не дай погаснуть пламенной любви!

Во темечке моем да во височке —

Одна мечта: что выйдет красота, —

Привстану я на цыпочки-мысочки

И поцелую в сахарны уста!

Ей-ей-ей, трали-вали!

Кабы красна девица жила в полуподвале,

Я б тогда на корточки

Приседал у форточки, —

Мы бы до утра проворковали!

1974

* * *

Если в этот скорбный час

спустим рукава —

Соловей освищет нас

и пойдет молва:

Дескать, силой царский трон

все скудней,

Ел, мол, мало каши он,

Евстигней.

Кто же все же уймет шайку-лейку,

Кто на подвиги ратны горазд,

Царь тому дорогую шубейку

От щедрот своих царских отдаст!

Если кровь у кого горяча —

Саблей бей, пикой лихо коли.

Царь дарует вам шубу с плеча

Из естественной выхухоли!

Торопись указ зачесть,

изданный не зря!

Кто заступится за честь

батюшки-царя?

Кто разбойника уймет —

Соловья, —

К государю попадет

в сыновья!

Кто оружьем побьет образину,

Кто проучит его кулаком,

Тот от царства возьмет половину,

Ну а дочку – дак всю целиком!

Сей указ – без обману-коварства.

За печатью, как в сказке, точь-в-точь.

В бой – за восемь шестнадцатых царства

Да за целую царскую дочь!

1974

СОЛДАТСКАЯ ПЕСНЯ

I. Грустная

На голом на плацу, на вахтпараде,

В казарме, на часах – все дни подряд

Безвестный, не представленный к награде,

Справляет службу ратную солдат.

И какие бы ни дули

Ураганные ветра,

Он – в дозоре, в карауле

От утра и до утра.

«Напра!.. Нале!..

В ружье! На пле!..

Бегом – в расположение!»

А я пою:

Ать-два, ать-два,

Живем мы однова,

А тяжело в учении —

Легко в бою!

Если ломит враг – бабы слезы льют, —

Ядра к пушечкам подтаскивай!

Я пред боем – тих, я в атаке – лют,

Ну а после боя – ласковый.

Меня гоняют до седьмого пота —

Всяк может младшим чином помыкать, —

Но все-таки центральные ворота

Солдату поручают охранять.

Как бы в рог его ни гнули,

Распрямится снова он.

Штык – дурак и дуры – пули, —

Ежели солдат умен.

«В штыки! К но-ги!

Равняйсь! Беги!

Ползком – в расположение!»

А я пою:

«Коли! Руби!»

Ту би ор нот ту би, —

Но тяжело в учении —

Легко в бою!

Если враг бежит и гремит салют —

Зелена вина подтаскивай!

Я пред боем – тих, я в атаке – лют,

Ну а после боя – ласковый.

II. Походная

Ну чем же мы, солдатики, повинны,

Что наши пушки не зачехлены?!

Пока враги не бросили дубины,

Не обойтись без драки и войны.

Я бы пушки и мортиры

Никогда не заряжал,

Не ходил бы даже в тиры —

Детям елки наряжал.

Но вот как раз

Пришел приказ

Идти на усмирение,

И я пою,

Как и всегда,

Что горе – не беда, —

Но тяжело в учении,

Да и в бою.

Раззудись, плечо, если наших бьют!

Сбитых, сваленных – оттаскивай!

Я пред боем – тих, я в атаке – лют,

Ну а после боя – ласковый!

1974

СОЛДАТ С ПОБЕДОЮ

Ни пуха ни пера

касатику —

Желали мы вчера

солдатику, —

И он не сплоховал

нисколечко —

Обратно в лес прогнал

разбойничка!

От нашего жилья

спровадил Соловья, —

Над нами супостат

не властвует!

Из бедного житья —

да в царские зятья!

Да здравствует солдат!

Да здравствует!

Ни пуха ни пера

касатику!

Всеобщее ура

солдатику!

Геройский совершил

поступочек!

Корону защитил,

заступничек!

От нашего жилья

спровадил Соловья, —

Над нами супостат

не властвует!

Из бедного житья —

да в царские зятья!

Да здравствует солдат!

Да здравствует!

1974

КУПЛЕТЫ КАССИРА И КАЗНЧЕЯ

Когда пуста казна,

Тогда страна бедна,

И если грянет война,

Так всем настанет хана.

Но если казна полна,

То может лопнуть она, —

А если лопнет казна,

Так всем нам грош цена.

Ну а наша профессия —

Изнутри и извне

Сохранять равновесие

В этой самой казне.

Мы – дружки закадычные,

Любим хвать и похвать, —

Сядем в карты играть.

– Только чур на наличные!

– Только чур мухлевать!

– Вот я – смотритель касс,

Я вроде – кассоглаз,

Хотя за мной-то как раз

И нужен бы глаз да глаз.

– А я забыл, кто я.

Звук злата все звончей.

Казна – известно чья?

А я – так казначей?!

Мы долги полной платою

Отдаем целиком,

Подгребаем лопатою

И горстями гребем.

Нас понять захотите ли —

Двух друзей-горемык? —

He хотим мы тюрьмы:

Мы же не расхитители —

Уравнители мы.

У нас болит спина,

По швам трещит казна, —

Играем без отдыха-сна —

И будет казна спасена.

Легко, без кутерьмы,

Когда придут нас брать,

Дойдем мы до тюрьмы —

Туда рукой подать.

Это наша профессия —

Изнутри и извне

Сохранять равновесие

В этой самой казне.

Нас понять захотите ли —

Двух друзей-горемык? —

Не хотим мы тюрьмы:

Мы же не расхитители —

Уравнители мы.

1974

КУПЛЕТЫ НЕЧИСТОЙ СИЛЫ

– Я – Баба Яга,

Вот и вся недолга,

Я езжу в немазаной ступе.

Я к русскому духу не очень строга:

Люблю его… сваренным в супе.

Ох, надоело по лесу гонять,

Зелье я переварила…

– Нет, чтой-то стала совсем изменять

Наша нечистая сила!

– Добрый день! Добрый тень!

Я дак Оборотень, —

Неловко вчерась обернулся:

Хотел превратиться в дырявый плетень,

Да вот посередке запнулся.

Кто я теперь – самому не понять, —

Эк меня, братцы, скривило!..

– Нет, чтой-то стала совсем изменять

Наша нечистая сила!

– Я – старый больной

Озорной Водяной,

Но мне надоела квартира:

Лежу под корягой, простуженный, злой,

А в омуте – мокро и сыро.

Вижу намедни – утопленник. Хвать!

А он меня – пяткой по рылу!..

– Нет, перестали совсем уважать

Нашу нечистую силу!

– Такие дела:

Лешачиха со зла,

Лишив меня лешевелюры,

Вчера из дупла на мороз прогнала —

У ей с Водяным шуры-муры.

Со свету стали совсем изживать —

Прост-таки гонят в могилу…

– Нет, перестали совсем уважать

Нашу нечистую силу!

1974

СОЛДАТ И ПРИВИДЕНИЕ

– Во груди душа словно ерзает,

Сердце в ней горит будто свечка.

И в судьбе – как в ружье: то затвор заест,

То в плечо отдаст, то – осечка.

Ах ты долюшка несчастливая, —

Воля царская – несправедливая!

– Я – привидение,

Я – призрак, но

Я от сидения

Давно больно.

Темница тесная,

Везде сквозит, —

Хоть бестелесно я,

А все ж – знобит.

Может, кто-нибудь обидится,

Но я, право, не шучу:

Испугать, в углу привидеться —

Совершенно не хочу.

Жаль, что вдруг тебя казнят, —

Ты с душой хорошею.

Можешь запросто, солдат,

Звать меня Тимошею.

1974

ПЕСНЯ МАРЬИ

Отчего не бросилась, Марьюшка, в реку ты,

Что же не замолкла-то навсегда ты,

Как забрали милого в рекруты, в рекруты,

Как ушел твой суженый во солдаты?!

Я слезами горькими горницу вымою

И на годы долгие дверь закрою,

Наклонюсь над озером ивою, ивою —

Высмотрю, как в зеркале, – что с тобою.

Травушка-муравушка – сочная, мятная —

Без тебя ломается, ветры дуют…

Долюшка солдатская – ратная, ратная:

Что как пули грудь твою не минуют?!

Тропочку глубокую протопчу по полю

И венок свой свадебный впрок совью,

Длинну косу девичью – до полу, до полу —

Сберегу для милого – с проседью.

Вот возьмут кольцо мое с белого блюдица,

Хоровод завертится грустно в нем, —

Пусть мое гадание сбудется, сбудется:

Пусть вернется суженый вешним днем!

Пой как прежде весело, идучи к дому, ты,

Тихим словом ласковым утешай.

А житье невестино – омуты, омуты…

Дожидает Марьюшка – поспешай!

1974

ИВАН ДА МАРЬЯ

Вот пришла лиха беда —

Уж ворота отворяют, —

Значит, пробил час, когда

Бабьи слезы высыхают.

Значит, больше места нет

Ни утехам, ни нарядам.

Коль семь бед – один ответ, —

Так пускай до лучших лет

Наши беды будут рядом.

Не сдержать меня уговорами.

Верю свято я – не в него ли?

Пусть над ним кружат черны вороны,

Но он дорог мне и в неволе.

Понаехали сваты,

Словно на смех, для потехи, —

Ах, шуты они, шуты:

Не бывать тому вовеки.

Где им знать: поют кругом,

Да прослышала сама я,

Как в году невесть каком

Стали вдруг одним цветком

Два цветка – Иван да Марья.

Путь-дороженька – та ли, эта ли, —

Во кромешной тьме, с мукой-болью,

В пекло ль самое, на край света ли,

Приведи к нему, хоть в неволю.

Ветры добрые, тайком

Прокрадитесь во темницу —

Пусть узнает он о том,

Что душа к нему стремится.

Сердцем пусть не упадет

И не думает худого,

Пусть надеется и ждет —

Помощь Марьина придет

Скоро-скоро, верно слово.

Пусть не сетует, пусть не мается,

Ведь не зря цветок в чистом поле

Нашим именем называется —

Так цвести ему и в неволе!

1974

ЧАСТУШКИ

– Подходи, народ, смелее —

Слушай, переспрашивай!

Мы споем про Евстигнея —

Государя нашего.

Вы себе представьте сцену,

Как папаша Евстигней

Дочь – царевну Аграфену

Хочет сплавить поскорей.

Но не получается —

Царевна не сплавляется!

Как-то ехал царь из леса,

Весело, спокойненько, —

Вдруг услышал свист балбеса

Соловья-разбойника.

С той поры царя корежит,

Словно кость застряла в ём:

Пальцы в рот себе заложит —

Хочет свистнуть Соловьем!

Надо с этим бой начать,

А то начнет разбойничать!

Царь – ни шагу из квартиры,

А друзья-приятели —

Казначеи и кассиры —

Полказны растратили.

Ох! Враги пришли к палатам —

Окна все повыбили, —

Евстигней перед солдатом

Гнется в три погибели.

Стелется, старается,

В лепешку расшибается!

Как сорвался царь с цепочки —

Цыкает да шикает, —

Он с утра на нервной почве

Семечки шабрыкает.

Царь солдата ухайдакал:

То – не то, и это – нет, —

Значит, царь – эксплуататор,

Настоящий дармоед.

Потому он злобится,

Что с ним никто не водится!

Все мы знаем Евстигнея,

Петею воспетого, —

Правда, Петя – не умнее

Евстигнея этого.

Лизоблюд придворный наспех

Сочинил царю стихи —

Получилось курам на смех,

Мухи дохнут от тоски.

А царь доволен, значится, —

Того гляди расплачется!

– Царь наш батюшка в почете,

Добрый он и знающий,

Ну а вы себя ведете

Крайне вызывающе!

Царь о подданных печется

От зари и до зари!

– Вот когда он испечется —

Мы посмотрим, что внутри!

Как он ни куражится,

Там вряд ли что окажется!

– Послужили мы, и хватит —

Бюллетень гоните нам, —

Да и денег мало платят

Нам, телохранителям!

– А с меня вода как с гуся, —

Щас как выйду на пустырь,

От престола отрекуся,

Заточуся в монастырь!

– Вот царь-батюшка загнул —

Чуть не до смерти пугнул!

Перестал дурачиться,

А начал фордыбачиться!

1974

«ОДИНОЖДЫ ОДИН»

ПЕСНЯ ВАНИ У МАРИИ

Я полмира почти через злые бои

Прошагал и прополз с батальоном,

А обратно меня за заслуги мои

Санитарным везли эшелоном.

Подвезли на родимый порог —

На полуторке к самому дому, —

Я стоял и немел, а над крышей дымок

Подымался совсем по-другому.

Окна словно боялись в глаза мне взглянуть,

И хозяйка не рада солдату

Не припала в слезах на могучую грудь,

А руками всплеснула – и в хату.

И залаяли псы на цепях,

Я шагнул в полутемные сени —

За чужое за что-то запнулся в сенях,

Дверь рванул – подкосились колени.

Там сидел за столом, да на месте моем

Неприветливый новый хозяин —

И фуфайка на нем, и хозяйка при нем, —

Потому я и псами облаян.

Это значит, пока под огнем

Я спешил, ни минуты не весел,

Он все вещи в дому переставил моем

И по-своему всё перевесил.

Мы ходили под богом, под богом войны —

Артиллерия нас накрывала.

Но смертельная рана нашла со спины

И изменою в сердце застряла.

Я себя в пояснице согнул,

Силу воли позвал на подмогу:

«Извините, товарищи, что завернул

По ошибке к чужому порогу…»

Дескать, мир да любовь вам, да хлеба на стол,

Чтоб согласье по дому ходило…

Ну а он даже ухом в ответ не повел:

Вроде так и положено было.

Зашатался некрашеный пол,

Я не хлопнул дверьми, как когда-то, —

Только окна раскрылись, когда я ушел,

И взглянули мне вслед виновато…

1974

ПЕСНЯ О ЧЕРНОМ И БЕЛОМ ЛЕБЕДЯХ

Ах! В поднебесье летал

Лебедь черный, младой да проворный.

Ах! Да от лёта устал —

Одинокий, да смелый, да гордый.

Ах! Да снижаться он стал

С высоты со своей лебединой.

Ах! Два крыла распластал —

Нет уж сил и на взмах на единый.

Ай не зря гармонь пиликает —

Ваня песенку мурлыкает, —

С уваженьем да с почтением.

Да, конечно, со значением.

Ах! На крутом берегу,

Словно снег среди лета, не тая,

Ах! На зеленом лугу —

Лебединая белая стая.

Ах! Да не зря он кружил,

Да и снизился он понапрасну:

Ах! Он от стаи отбил

Лебедь белую саму прекрасну.

Ай вы добры люди-граждане,

Вы б лебедушку уважили —

Затянули бы протяжную

Про красу ее лебяжую.

Ох! Да и слов не сыскать,

Вот и голос дрожит неумелый.

Ох! Другу дружка под стать —

Лебедь черный да лебеди белой, —

Ах! Собралися в полет

Оба-двое крылатые вместе.

Ах! Расступися, народ,

Поклонись жениху и невесте!

Ай спасибо, люди-граждане,

Что невестушку уважили,

Жениха не забываете

Да обоих привечаете!

1974

ВЕЛИЧАЛЬНАЯ ОТЦУ

Ай не стойте в гордыне —

Подходите к крыльцу,

А и вы, молодые,

Поклонитесь отцу!

Он сердитый да строгий, —

Как сподлобья взглянёт,

Так вы кланяйтесь в ноги —

Может, он отойдет.

Вам отцу поклониться —

Тоже труд небольшой, —

Он лицом просветлится,

Помягчает душой.

Вы с того начинайте

И потом до конца

Во всю жизнь привечайте

Дорогого отца!

1974

ЧАСТУШКИ К СВАДЬБЕ

Не сгрызть меня —

Невеста я!

Эх жизнь моя

Интересная!

Кружи-ворожи!

Кто стесняется?!

Подол придержи, —

Поднимается!

И в девках мне

Было весело,

А все ж любовь

Перевесила!

Кружи-ворожи!

Кто стесняется?!

Подол придержи, —

Поднимается!

Сноха лиха,

Да и кума лихая, —

Учат жить меня,

А я – сама такая!

1974

СТУДЕНЧЕСКАЯ ПЕСНЯ

Кто старше нас на четверть века, тот

Уже постиг и близости и дали.

Им повезло – и кровь, и дым, и пот

Они понюхали, хлебнули, повидали, —

Прошли через бригаду или взвод.

И ехали в теплушках – не в тепле —

На стройки, на фронты и на рабфаки.

Они ходили в людях по земле

И – в штыковые жесткие атаки.

То время эшелонное прошло —

В плацкартных едем, травим анекдоты…

Мы не ходили – шашки наголо,

В отчаянье не падали на доты.

Но все-таки традиция живет:

Взяты не все вершины и преграды, —

Не потому ли летом каждый год

Идем в студенческие стройотряды —

И сверх программы мы сдаем зачет.

Песок в глазах, в одежде и в зубах —

Мы против ветра держим путь на тракте.

На дивногорских каменных столбах

Хребты себе ломаем и характер.

Мы гнемся в три погибели – ну что ж,

Такой уж ветер… Только, друг, ты знаешь, —

Зато ничем нас после не согнешь,

Зато нас на равнине не сломаешь!

1974

ЧАСТУШКИ

Гули-гули-гуленьки,

Девоньки-девуленьки,

Вы оставьте мне на память,

В сердце загогулинки.

Не гляди, что я сердит, —

По тебе же сохну-то.

Я не с фронта инвалид —

Я любовью трёкнутый.

Выходите к Ванечке,

Манечки-матанечки!

Что стоите как старушки —

Божьи одуванчики!

Милый мой – каменотес,

Сильный он да ласковый, —

Он мне с Англии привез

Лифчик пенопластовый.

Здеся мода отстает,

Вот у нас в Австралии

Очень в моде этот год

В три обхвата талии.

Уж не знаю я, как тут,

А, к примеру, в Дании

Девок в загсы волокут

При втором свидании.

Я не знаю, как у вас,

А у нас во Франции

Замуж можно десять раз,

Все – без регистрации.

Ой, табань, табань, табань,

А то в берег врежемся!

Не вставай в такую рань —

Давай еще понежимся!

Без ушка иголочка

Оля, Ольга, Олечка,

Поднеси-ка инвалиду

Столько да полстолечка!

На пути, на перепутье

Молодуху сватал дед.

Сперва думали, что шутит, —

Оказалося, что нет.

Мой миленок всё допил

Дочиста и допьяна, —

Потому и наступил

В мире кризис топливный.

Ты не ной, не ной, не ной:

Это ж кризис – нефтяной, —

Надо больше опасаться,

Что наступит – спиртовой.

Гляну я, одна семья

На таком воскреснике —

Все друг другу кумовья

Али даже крестники.

1974

ГРУСТНАЯ ПЕСНЯ О ВАНЕЧКЕ

Зря ты, Ванечка, бредешь

Вдоль оврага:

На пути – каменья сплошь, —

Резвы ножки обобьешь,

Бедолага!

Тело в эдакой ходьбе

Ты измучил,

А и, кажется, себе

Сам наскучил.

Стал на беглого похож

Аль на странничка, —

Может, сядешь – отдохнешь,

Ваня-Ванечка?!

Ваня!

Что, Ванюша, путь трудней?

Хворь напала?

Вьется тропка меж корней,

До конца пройти по ней —

Жизни мало!

Славно, коль судьбу узнал

Распрекрасну, —

Ну а вдруг коней загнал

Понапрасну?!

Али вольное житье

Слаще пряничка?

Ах ты горюшко мое,

Ваня-Ванечка!

Ваня!

Ходют слухи, будто сник

Да бедуешь,

Кудри сбросил, – как без них?

Сыт ли ты или привык —

Голодуешь?

Хорошо ли бобылем

Да без крова?

Это, Ваня, не путем,

Непутево!

Горемычный мой, дошел

Ты до краюшка!

Тополь твой уже отцвел,

Ваня-Ванюшка!

Ваня!

1974

ПЕСНЯ ВАНИ ПЕРЕД СТУДЕНТАМИ

Эх, недаром говорится:

Мастер дела не боится, —

Пусть боится дело это

Ваню – мастера паркета!

Не берись, коль не умеешь,

Не умеючи – не трожь,

Не подмажешь – не поедешь,

А подмажешь – упадешь!

Даже в этой пятилетке

На полу играют детки, —

Проливают детки слезы

От какой-нибудь занозы.

Пусть елозят наши дети,

Пусть играются в юлу

На натертом на паркете —

На надраенном полу.

Говорят, забудут скоро

Люди званье полотера, —

В наше время это мненье —

Роковое заблужденье.

Посреди родной эпохи

Ты на щетках попляши, —

С женским полом шутки плохи,

А с натертым – хороши!

1974

«АЛИСА В СТРАНЕ ЧУДЕС»

ПЕСНЯ КЭРРОЛЛА

Этот рассказ мы с загадки начнем —

Даже Алиса ответит едва ли:

Что остается от сказки потом —

После того, как ее рассказали?

Где, например, волшебный рожок,

Добрая фея куда улетела?

А? Э-э!.. Так-то, дружок,

В этом-то все и дело.

Они не испаряются, они не растворяются,

Рассказанные в сказке, промелькнувшие во сне:

В Страну Чудес волшебную они переселяются, —

Мы их, конечно, встретим в этой сказочной стране…

Много неясного в странной стране —

Можно запутаться и заблудиться, —

Даже мурашки бегут по спине,

Если представить, что может случиться!

Вдруг будет пропасть – и нужен прыжок?

Струсишь ли сразу? Прыгнешь ли смело?

А? Э-э!.. Так-то, дружок,

В этом-то все и дело.

Добро и зло в Стране Чудес – как и везде – встречаются,

Но только здесь они живут на разных берегах.

Здесь по дорогам разные истории скитаются

И бегают фантазии на тоненьких ногах…

Ну и последнее: хочется мне,

Чтобы всегда меня вы узнавали, —

Буду я птицей в волшебной стране —

«Птица Додо» меня дети прозвали.

Даже Алисе моей невдомек,

Как упакуюсь я в птичее тело.

А? Э-э!.. Так-то, дружок,

В этом-то все и дело.

И не такие странности в Стране Чудес случаются!

В ней нет границ, не нужно плыть, бежать или лететь

Попасть туда не сложно, никому не запрещается, —

В ней можно оказаться – стоит только захотеть.

… Не обрывается сказка концом.

Помнишь, тебя мы спросили в начале:

Что остается от сказки потом —

После того, как ее рассказали?

Может, не все, даже съев пирожок,

Наша Алиса во сне разглядела.

А? Э-э!.. Так-то, дружок,

В этом-то все и дело.

И если кто-то снова вдруг проникнуть попытается

В Страну Чудес волшебную в красивом добром сне, —

Тот даже то, что кажется, что только представляется,

Найдет в своей загадочной и сказочной стране.

ПЕСНЯ АЛИСЫ

Я страшно скучаю, я просто без сил.

И мысли приходят – маня, беспокоя, —

Чтоб кто-то куда-то меня пригласил

И там я увидела что-то такое!..

Но что именно – право, не знаю.

Все советуют наперебой:

«Почитай», – я сажусь и читаю,

«Поиграй», – ну, я с кошкой играю, —

Все равно я ужасно скучаю!

Сэр! Возьмите Алису с собой!

Мне так бы хотелось, хотелось бы мне

Когда-нибудь, как-нибудь выйти из дому —

И вдруг оказаться вверху, в глубине,

Внутри и снаружи, – где все по-другому!

Но что именно – право, не знаю.

Все советуют наперебой:

«Почитай», – ну, я с кошкой играю,

«Поиграй», – я сажусь и читаю, —

Все равно я ужасно скучаю!

Сэр! Возьмите Алису с собой!

Пусть дома поднимется переполох,

И пусть наказанье грозит – я согласна, —

Глаза закрываю, считаю до трех…

Что будет, что будет! Волнуюсь ужасно!

Но что именно – право, не знаю.

Все смешалось в полуденный зной:

Почитать? – я сажусь и играю,

Поиграть? – ну, я с кошкой читаю, —

Все равно я скучать ужасаю!

Сэр! Возьмите Алису с собой!

ДОДО, АЛИСА И БЕЛЫЙ КРОЛИК

– Эй, кто там крикнул «ай-ай-ай»?

– Ну я! Я – Кролик Белый.

– Опять спешишь?

– Прости, Додо, – так много важных дел!

У нас в Стране Чудес попробуй что-то не доделай…

Вот и ношусь я взад-вперед как заяц угорелый, —

За два кило пути я на два метра похудел.

Зачем, зачем, сограждане, зачем я Кролик – белый?!

Когда бы был я серым – я б не бегал, а сидел.

Все ждут меня, зовут меня – и всем визиты делай,

А я не в силах отказать: я страшно мягкотелый, —

Установить бы кроликам какой-нибудь предел!..

– Но почему дрожите вы? И почему вы – белый?

– Да потому что – ай-ай-ай! – таков уж мой удел.

Ах, как опаздываю я – почти что на день целый!

Бегу, бегу!..

– Но, говорят, он в детстве не был белый,

Но опоздать боялся – и от страха поседел.

МАРШ АНТИПОДОВ

Когда провалишься сквозь землю от стыда

Иль поклянешься:

«Провалиться мне на месте!» —

Без всяких трудностей ты попадешь сюда,

А мы уж встретим по закону, честь по чести.

Мы – антиподы, мы здесь живем!

У нас тут – антиординаты.

Стоим на пятках твердо мы и на своем, —

Кто не на пятках, те – антипяты!

Но почему-то, прилетая впопыхах,

На головах стоят разини и растяпы,

И даже пробуют ходить на головах

Антиребята, антимамы, антипапы…

Мы – антиподы, мы здесь живем!

У нас тут антиординаты.

Стоим на пятках твердо мы и на своем,

И кто не с нами, те – антипяты!

ПАДЕНИЕ АЛИСЫ

Догонит ли в воздухе – или шалишь —

Летучая кошка летучую мышь,

Собака летучая – кошку летучую?…

Зачем я себя этой глупостью мучаю?!

А раньше я думала, стоя над кручею:

Ах, как бы мне сделаться тучей летучею!

Ну вот я и стала летучею тучею,

Ну вот и решаю по этому случаю:

Догонит ли в воздухе – или шалишь —

Летучая кошка летучую мышь?…

ПРО МЭРИ ЭНН

Толстушка Мэри Энн была:

Так много ела и пила,

Что еле-еле проходила в двери.

То прямо на ходу спала,

То плакала и плакала,

А то визжала, как пила,

Ленивейшая в целом мире Мэри.

Чтоб слопать всё, для Мэри Энн

Едва хватало перемен.

Спала на парте Мэри

Весь день, по крайней мере, —

В берлогах так медведи спят

и сонные тетери.

С ней у доски всегда беда:

Ни бе ни ме, ни нет ни да,

По сто ошибок делала в примере.

Но знала Мэри Энн всегда —

Кто где, кто с кем и кто куда, —

Ох ябеда, ох ябеда —

Противнейшая в целом мире Мэри!

Но в голове без перемен

У Мэри Энн, у Мэри Энн.

И если пела Мэри,

То все кругом немели, —

Слух музыкальный у нее —

как у глухой тетери.

ПЕСНЯ АЛИСЫ ПРО ЦИФРЫ

I

Все должны до одного

Числа знать до цифры пять, —

Ну хотя бы для того,

Чтоб отметки различать.

Кто-то там домой пришел

И глаза поднять боится:

Это – раз, это – кол,

Это – единица.

За порог ступил едва,

А ему – головомойка, —

Значит – пара, это – два,

Или просто двойка.

Эх, раз, еще раз!

Голова одна у нас,

Ну а в этой голове —

Уха два и мысли две, —

Вот и дразнится народ

И смеется глухо:

«Посмотрите – вот идет

Голова – два уха!»

II

Хорошо смотреть вперед!

Но сначала нужно знать

Правильный начальный счет:

Раз, два, три, четыре, пять…

Отвечаешь кое-как,

У доски вздыхая тяжко, —

И трояк, и трояк —

С минусом, с натяжкой!

Стих читаешь наизусть,

Но чуть-чуть скороговорка —

Хлоп! – четыре, – ну и пусть!

Твердая четверка!

Эх, раз, два, три!

Побежали на пари,

Обогнали трояка

На четыре метрика!

Вот четверочник бежит —

Быстро, легче пуха, —

Сзади троечник сопит,

Голова – три уха!..

III

До мильона далеко,

Но сначала нужно знать

То, что просто и легко:

Раз, два, три, четыре, пять…

Есть пятерка – да не та,

Коль на черточку подвинусь, —

И черта – не черта:

Это просто минус.

Я же минусов боюсь

И исправить тороплюсь их, —

Зачеркну – и выйдет плюс:

Крестик – это плюсик.

Эх, раз, еще раз!

Есть пятерочка у нас.

Рук – две, ног – две,

Много мыслей в голове!

И не дразнится народ —

Не хватает духа,

И никто не обзовет

«Голова – два уха».

IV. Путаница Алисы

Все должны до одного

Крепко спать до цифры пять, —

Ну хотя бы для того,

Чтоб отмычки различать.

Кто-то там домой пришел

И глаза бонять поднится, —

Это очень хорошо,

Это – единица!

За порог ступил едва,

А ему – головопорка, —

Значит, вверх ногами два,

Твердая пятерка!

Эх, пять, три, раз!

Голова один у нас,

Ну а в этом голове —

Рота два и уха две.

С толку голову собьет

Только оплеуха.

На пяти ногах идет

Голова – два уха.

Болова,

Холова,

Долова – два уха.

В МОРЕ СЛЕЗ

Слезливое море вокруг разлилось,

И вот принимаю я слезную ванну, —

Должно быть, по морю из собственных слез

Плыву к Слезовитому я океану.

Растеряешься здесь поневоле —

Со стихией один на один!

Может, зря

Проходили мы в школе,

Что моря —

Из поваренной соли…

Хоть бы льдина попалась мне, что ли,

Или встретился добрый дельфин!..

ПЕСНЯ МЫШИ

Спасите! Спасите! О ужас, о ужас!

Я больше не вынырну, если нырну, —

Немного проплаваю, чуть поднатужась,

Но силы покинут – и я утону.

Вы мне по секрету ответить могли бы:

Я – рыбная мышь или мышная рыба?…

Я тихо лежала в уютной норе,

Читала, мечтала и ела пюре.

И вдруг – это море около,

Как будто кот наплакал, —

Я в нем как мышь промокла,

Продрогла как собака…

Спасите! Спасите! Хочу я, как прежде,

В нору – на диван из сухих камышей!..

Здесь плавают девочки в верхней одежде,

Которые очень не любят мышей.

И так от лодыжек дрожу до ладошек,

А мне говорят про терьеров и кошек!

А вдруг кошкелот на меня нападет,

Решив по ошибке, что я – мышелот!..

Ну вот! Я зубами зацокала

От холода и страха, —

Я здесь как мышь промокла,

Продрогла как собака.

ПЕСНЯ ПОПУГАЯ

Послушайте все – о-го-го! э-ге-гей! —

Меня – Попугая, пирата морей!

Родился я в тыща каком-то году

В банано-лиановой чаще,

Мой папа был папапугай какаду,

Тогда еще не говорящий.

Но вскоре покинул я девственный лес:

Взял в плен меня страшный Фернандо Кортес, —

Он начал на бедного папу кричать,

А папа Фернанде не мог отвечать,

Не мог – не умел – отвечать.

И чтоб отомстить, от зари до зари

Учил я три слова, всего только три, —

Упрямо себя заставлял – повтори:

«Карамба!», «Коррида!» и «Черт побери!»

Послушайте все – о-го-го! э-ге-гей!

Рассказ Попугая – пирата морей!

Нас шторм на обратной дороге застиг,

Мне было особенно трудно, —

Английский фрегат под названием «бриг»

Взял на абордаж наше судно.

Был бой рукопашный три ночи, два дня —

И злые пираты пленили меня, —

Так начал я плавать на разных судах —

В районе экватора, в северных льдах.

На разных пиратских судах.

Давали мне кофе, какао, еду,

Чтоб я их приветствовал: «Хау ду ю ду!»

Но я повторял от зари до зари:

«Карамба!», «Коррида!» и «Черт побери!»

Послушайте все – о-го-го! э-ге-гей! —

Меня – Попугая, пирата морей!

Лет сто я проплавал пиратом – и что ж,

Какой-то матросик пропащий

Продал меня в рабство за ломаный грош, —

А я уже был – говорящий.

Турецкий паша нож сломал пополам,

Когда я сказал ему: «Паша, салам!»

И просто кондрашка хватила пашу,

Когда он узнал, что еще я пишу,

Читаю, пою и пляшу.

Я Индию видел, Китай и Ирак.

Я – инди-и-видум – не попка-дурак.

(Так думают только одни дикари.)

Карамба! Коррида! И – черт побери!

ПЕСЕНКА-ПРЕДСТАВЛЕНИЕ РОБИН ГУСЯ

Я – Робин Гусь, не робкий гусь!

Да, я не трус – но я боюсь,

Что обо мне вы слышать не могли.

Я – славный гусь, хорош я гусь!

Я вам клянусь, я вам клянусь,

Что я из тех гусей, что Рим спасли.

Кстати, я гусь особенный,

Ведь не все гуси – Робины!

ОРЛЕНОК ЭД

«Таких имен в помине нет —

Какой-то бред: орленок Эд!» —

Я слышал это, джентльмены, леди.

Для быстроты, для простоты

Прошу со мною быть на ты —

Зовите Эдом, это вроде Эдди.

Эд – это просто вместо имен:

Эд-гар, Эд-вард, Эд-мон

(Эделаида).

Но Эд – не сокращение,

О нет – не упрощение,

А Эд, прошу прощения, —

Скорее обобщение

Для легкости общения —

Не более, не менее.

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ ОРЛЕНКОМ ЭДОМ АТАКИ ГРИЗЛИ

– Горю от нетерпения

Представить вам явление —

Без преувеличения

Писательницу-гения.

Все, что напишет, вскоре

Прочтете на заборе.

– Сгораю от смущения,

Сомнения, стеснения, —

Примите в знак почтения

Заборные творения.

Все, что рождаю в спорах, —

Читайте на заборах.

СТРАННЫЕ СКАЧКИ

Эй вы, синегубые!

Эй, холодноносые!

Эй вы, стукозубые!

И дыбоволосые!

Эй, мурашкокожаные

Мерзляки, мерзлячки,

Мокрые, скукоженные, —

Начинаем скачки!

Эй, ухнем!

Эй, охнем!

Пусть рухнем —

Зато просохнем!

Все закоченелые,

Слабые и хилые, —

Ну, как угорелые

Побежали, милые!

Полуобмороженная

Пестрая компания,

Выполняй положенное

Самосогревание!

Эй, ухнем!

Эй, охнем!

Пусть рухнем —

Зато просохнем!

Выйдут все в передние —

Задние и средние,

Даже предпоследние

Перейдут в передние!

Всем передвигающимся,

Даже на карачках,

Но вовсю старающимся

Приз положен в скачках!

Эй, ухнем!

Эй, охнем!

Пусть рухнем —

Зато просохнем!

Вам не надо зимних шуб,

Робин Гуси с Эдами,

Коль придете к финишу

С крупными победами!

Мчимся как укушенные,

Весело, согласно,

И стоим просушенные, —

До чего прекрасно!

Ух, встали!

Устали!

А впрок ли?!

Зато просохли!

ПЕСЕНКА ЛЯГУШОНКА ДЖИММИ И ЯЩЕРКИ БИЛЛИ

У Джимми и Билли всего в изобилье —

Давай не зевай, сортируй, собирай!..

И Джимми, и Билли давно позабыли,

Когда собирали такой урожай.

И Джимми, и Билли, конечно, решили

Закапывать яблоки в поте лица.

Расстроенный Билли сказал: «Или – или!

Копай, чтоб закончилась путаница!»

… И Джимми, и Билли друг друга побили.

Ура! Караул! Закопай! Откопай!..

Ан глядь – парники все вокруг подавили.

Хозяин, где яблоки? Ну, отвечай!

У Джимми и Билли всего в изобилье —

Давай не зевай, сортируй, собирай!..

И Джимми, и Билли давно позабыли,

Когда собирали такой урожай!

ПЕСНЯ О ПЛАНАХ

Чтобы не попасть в капкан,

Чтобы в темноте не заблудиться,

Чтобы никогда с пути не сбиться,

Чтобы в нужном месте приземлиться,

приводниться, —

Начерти на карте план.

И шагай и пой беспечно —

Тири-тири-там-там-тирам!..

Встреча обеспечена —

В плане все отмечено

Точно, безупречно

и пунктиром.

Тири-тири-там-там-тирам —

Жирненьким пунктиром…

Если даже есть талант —

Чтобы не нарушить, не расстроить,

Чтобы не разрушить, а построить,

Чтобы увеличиться, удвоить и утроить, —

Нужен очень точный план.

Мы неточный план браним, и

Он ползет по швам – там-тирам…

Дорогие вы мои,

Планы выполнимые,

Рядом с вами мнимые —

пунктиром.

Тири-тири-там-там-тирам —

Тоненьким пунктиром…

Планы не простят обман, —

Если им не дать осуществиться —

Могут эти планы разозлиться

Так, что завтра куколкою станет гусеница, —

Если не нарушить план.

Путаница за разинею

Ходит по пятам – там-тирам, —

Гусеницу Синюю

Назовут гусынею.

Гните свою линию

пунктиром!

Не теряйте – там-там-тира —

Линию пунктира!

ПРИЧИТАНИЯ ГУСЕНИЦЫ

Прошу не путать Гусеницу Синюю

С гусатою гусынею:

Гусыни ни во что не превращаются,

Они гусаются, они кусаются, —

А Гусеница Синяя – не птица

И не гусица, а гусеница!

Мне нужно замереть и притаиться —

Я куколкой стану, —

И в бабочку в итоге превратиться

По плану, по плану.

Ну а планы мнимые —

не мои, не мои,

И невыполнимые —

не мои, не мои, —

Вот осуществимые —

вы мои, вы мои!

ЛЯГУШОНОК

Не зря лягушата сидят —

Посажены дом сторожить.

А главный вопрос лягушат:

Впустить – не впустить?…

А если рискнуть, а если впустить,

То выпустить ли обратно?…

Вопрос посложней, чем «быть иль не быть»,

Решают лягушата.

Квак видите, трудно, ква-ква:

Слова, слова, слова, —

Вопрос этот главный решат

Мудрейшие из лягушат.

ПЕСНЯ ПРО РЕБЕНКА-ПОРОСЕНКА

– Баю-баю-баюшки-баю…

Что за привередливый ребенок!

Будешь вырываться из пеленок —

Я тебя, бай-баюшки, убью!

– До чего же голос тонок, звонок —

Просто баю-баюшки-баю!

Всякий непослушный поросенок

Вырастает в крупную свинью.

– Погибаю, баюшки-баю! —

Дым из барабанных перепонок!

Замолчи, визгливый поросенок, —

Я тебя, бай-баюшки, убью!

– Если поросенком вслух с пеленок

Обзывают, баюшки-баю, —

Даже самый смирненький ребенок

Превратится в будущем – в свинью!

ЧЕШИРСКИЙ КОТ

Прошу запомнить многих, кто теперь со мной знаком:

Чеширский Кот – совсем не тот, что чешет языком;

И вовсе не Чеширский он от слова «чешуя»,

А просто он – волшебный кот, – примерно как и я.

Чем шире рот,

тем чеширей кот,

Хотя обычные коты имеют древний род, —

Но Чеширский Кот —

совсем не тот:

Его нельзя считать за домашний скот!

Улыбчивы, мурлывчивы, со многими на ты

И дружески отзывчивы чеширские коты, —

И у других улыбка, но – такая, да не та!..

Ну так чешите за ухом Чеширского Кота!

МАРТОВСКИЙ ЗАЯЦ

Миледи, зря вы обижаетесь на Зайца!

Он, правда, шутит неумно и огрызается, —

Но он потом так сожалеет и терзается!..

Не обижайтесь же на Мартовского Зайца!

ШЛЯПНИК

Ах, на кого я только шляп не надевал!

Моn Dieu! – с какими головами разговаривал!..

Такие шляпы им на головы напяливал,

Что их врагов разило наповал!

Сорвиголов и оторвиголов видал:

В глазах – огонь, во рту – ругательства и кляпы!..

Но были, правда, среди них такие шляпы,

Что я на них и шляп не надевал…

И на великом короле, и на сатрапе.

И на арапе, и на римском папе, —

На ком угодно шляпы хороши!

Так согласитесь наконец, что дело – в шляпе, —

Но не для головы, а для души!

СОНЯ

Ох, проявите интерес к моей персоне!

Вы, в общем, сами тоже – форменная соня:

Без задних ног уснете – ну-ка добудись, —

Но здесь сплю я – не в свои сони не садись!

ПЕСНЯ ОБ ОБИЖЕННОМ ВРЕМЕНИ

Приподнимем занавес за краешек —

Такая старая тяжелая кулиса:

Вот такое Время было раньше —

Такое ровное, – взгляни, Алиса!

Но… плохо за часами наблюдали

счастливые,

И нарочно Время замедляли

трусливые,

Торопили Время, понукали

крикливые,

Без причины Время убивали

ленивые.

И колеса Времени

Стачивались в трении, —

Все на свете портится от тренья…

И тогда обиделось Время —

И застыли маятники Времени.

И двенадцать в полночь не пробило,

Все ждали полдня – но опять не дождалися, —

Вот какое Время наступило —

Такое нервное, – взгляни, Алиса!

И… на часы испуганно взглянули

счастливые,

Жалобные песни затянули

трусливые,

Рты свои огромные заткнули

болтливые,

Хором зазевали и заснули

ленивые…

Смажь колеса Времени —

Не для первой премии, —

Ему ведь очень больно от тренья.

Обижать не следует Время, —

Плохо и тоскливо жить без Времени.

КОРОЛЕВСКОЕ ШЕСТВИЕ

Мы браво и плотно сомкнули ряды —

Как пули в обойме, как карты в колоде.

Король среди нас – мы горды, —

Мы шествуем бодро при нашем народе!..

Падайте лицами вниз, вниз!

Вам это право дано:

Пред Королем падайте ниц, —

В слякоть и грязь – все равно!..

Нет-нет, у народа не трудная роль:

Упасть на колени – какая проблема?!

За всё отвечает Король,

А коль не Король – ну, тогда Королева!

Падайте лицами вниз, вниз!

Вам это право дано:

Пред Королем падайте ниц, —

В слякоть и грязь – все равно!..

ПЕСНЯ ПРО КРОХЕЙ

Король, что тыщу лет назад

над нами правил,

Привил стране лихой азарт

игры без правил, —

Играть заставил всех графей и герцогей,

Вальтей и дамов – в потрясающий крохей!

Названье крохея – от слова «кроши»,

От слова «кряхти», и «крути», и «круши».

Девиз в этих матчах: «Круши, не жалей!»

Даешь королевский крохей!

‹1973–1975›

«ВООРУЖЕН И ОЧЕНЬ ОПАСЕН»

РАССКАЖИ, ДОРОГОЙ

Расскажи, дорогой,

Что случилось с тобой?

Расскажи, дорогой, не таясь!

Может, все потерял,

Проиграл, прошвырял?

Может, ангел-хранитель не спас?

Или просто устал?

Или поздно стрелял?

Или спутал, бедняга, где верх и где низ?

В рай хотел? Это – верх.

Ах, чудак человек!

Что поделать теперь? Улыбнись!

Сколько славных парней,

загоняя коней,

Рвутся в мир, где не будет ни злобы, ни лжи!

Неужели, чудак,

ты собрался туда?

Что с тобой, дорогой, – расскажи!

Может быть, дорогой,

Ты скакал за судьбой?

Умолял: «Подожди! Оглянись!»

Оглянулась она —

И стара, и страшна, —

Наплевать на нее – улыбнись!

А беду, черт возьми,

Ты запей, задыми —

И еще раз попробуй садись на коня!

Хоть на миг, на чуть-чуть

Ты ее позабудь, —

Обними, если хочешь, меня!

Сколько славных парней,

загоняя коней,

Рвутся в мир, где не будет ни злобы, ни лжи!

Неужели, чудак,

ты собрался туда?

Что с тобой, дорогой, – расскажи!

Притомился – приляг!

Вся земля – для бродяг.

Целый век у тебя впереди.

А прервется твой век —

Там, в земле, человек

Потеснится – давай заходи!

Отдохни – не спеши!

Сбрось всю тяжесть с души —

За удачею лучше идти налегке!

Все богатство души,

Нынче стоит гроши —

Меньше глины и грязи в реке.

Сколько славных парней,

загоняя коней,

Рвутся в мир, где ни злобы, ни лжи – лишь покой

Если, милый чудак,

доберешься туда —

Не забудь обо мне, дорогой!

1976

НЕ ГРУСТИ

Не грусти! —

Забудь за дверью грусть.

Заплати! —

А я развлечь берусь.

Потерпи – уйду ненадолго,

Допою – и сразу вернусь.

Попробуйте забыться,

Не думать о дурном!

Оставьте злые лица

Направо за углом!

Оставьте боли и заботы

своему врагу!

Я в этом охотно

помогу.

Когда вы слишком чинны —

Мы вянем от тоски:

Усталые мужчины —

Плохие… шутники!

Не выпьют лишнего ни йоты,

мало куражу,

Пока я им что-то

не скажу.

Пей вино!

Ах, ты не пьешь вина?

Все равно! —

Я за двоих пьяна.

Так и быть – я завтра забуду,

Что была в тебя влюблена.

Забыли вы морщины

Разгладить на лице —

Они на вас, мужчины, —

Как фрак на мертвеце!

Про наши нежные расчеты

дома – ни гугу!

Я в этом охотно

помогу.

Грешны вы иль невинны —

Какие пустяки!

Усталые мужчины —

Такие… чудаки!

Не скажут лишнего ни йоты,

мало куражу,

Пока я им что-то

не скажу.

Ах, жара!

Какая здесь жара!

Всё – игра,

Вся наша жизнь – игра…

Но в игре бывает удача

И – счастливые номера!

Нет золотой долины —

Всё проигрыш и прах.

А выигрыш, мужчины, —

В отдельных номерах!

Играйте, но не для наживы,

а на весь кураж, —

И номер счастливый

будет ваш!

На нас не пелерины —

Мы бабочки в пыльце, —

Порхаем – а мужчины

Меняются в лице.

Порхайте с нами беззаботно,

словно на лугу!

А я вам охотно

помогу!

1976

ВООРУЖЕН И ОЧЕНЬ ОПАСЕН

Запоминайте!

Приметы – это суета, —

Стреляйте в черного кота,

Но сплюнуть трижды никогда

Не забывайте!

И не дрожите!

Молясь, вы можете всегда

Уйти от Страшного суда, —

А вот от пули, господа,

Не убежите!

Кто там крадется вдоль стены —

Всегда в тени и со спины?

Его шаги едва слышны —

Остерегитесь!

Он врал, что истина в вине,

Кто доверял ему вполне —

Уже упал с ножом в спине, —

Поберегитесь!

За маской не узнать лица,

В глазах – по девять грамм свинца,

Расчет его точен и ясен.

Он не полезет на рожон,

Он до зубов вооружен

И очень, очень опасен!

Не доверяйте

Ему ни тайн своих, ни снов,

Не говорите лишних слов —

Под пули зря своих голов

Не подставляйте!

Гниль и болото

Произвели его на свет;

Неважно, прав ты или нет —

Он в ход пускает пистолет

С пол-оборота.

Он жаден, зол, хитер, труслив,

Когда он пьет – тогда слезлив,

Циничен он и не брезглив:

«Когда и – сколько?»

Сегодня я, а завтра ты, —

Нас уберут без суеты.

Зрачки его черны, пусты —

Как дула кольта.

За маской не узнать лица,

В глазах – по девять грамм свинца,

Расчет его точен и ясен.

Он не полезет на рожон,

Он до зубов вооружен

И очень, очень опасен!

1976

ЖИВУЧИЙ ПАРЕНЬ

Живет живучий парень Барри,

Не вылезая из седла,

По горло он богат долгами,

Но если спросишь, как дела, —

Поглаживая пистолет,

Сквозь зубы процедит небрежно:

«Пока еще законов нет,

То только на него надежда!»

Он кручен-верчен, бит о камни,

Но все в порядке с головой.

Ведь он – живучий парень, Барри:

Глоток воды – и вновь живой!

Он, если нападут на след,

Коня по гриве треплет нежно:

«Погоня, брат. Законов нет —

И только на тебя надежда!»

Ваш дом горит – черно от гари,

И тщетны вопли к небесам:

При чем тут бог – зовите Барри,

Который счеты сводит сам!

Сухим выходит он из бед,

Хоть не всегда суха одежда.

Пока в законах проку нет —

У всех лишь на него надежда!

Да, на руку он скор с врагами,

А другу – словно талисман.

Таков живучий парень Барри —

Полна душа и пуст карман!

Он вовремя найдет ответ,

Коль свару заведет невежда, —

Пока в стране законов нет,

То только на себя надежда!

1976

* * *

Это вовсе не френч канкан,

не френч —

Вас решили в волшебный фонтан

увлечь,

– Все течет, изменяется, бьет —

не плачь!

– Кто в фонтане купается – тот

богач.

Что, приятель, в таком раздрызге,

Отупел, с нищетой смирясь!

Окунайся в черные брызги,

Окунайся в черную грязь!

Копошатся в ней, копошатся —

Наплевать, что мокрей мокриц, —

Все надеются оказаться

В золотом – как сказочный принц.

Не для всяких открыт фонтан —

о нет, —

А для всяких сегодня канкан —

балет.

Куплен этот фонтан с потрохами

весь,

Ну а брызги летят между вами здесь.

А ворота у входа в фонтан —

как пасть, —

Осторожнее: можно в капкан

попасть!

Если дыры в кармане – какой

расчет?!

Ты утонешь в фонтане – другой

всплывет.

1976

* * *

Живу я в лучшем из миров —

Не нужно хижины мне!

Земля – постель, а небо – кров,

Мне стены – лес, могила – ров, —

Мурашки по спине.

Но мне хорошо!

Мне славно жить в стране —

Во рву, на самом дне —

В приятной тишине.

Лучи палят – не надо дров, —

Любой – ко мне заходи!

Вот только жаль – не чинят кров,

А в этом лучшем из миров

Бывают и дожди.

Но мне хорошо!

Не веришь – заходи,

Садись и не зуди, —

Гляди не разбуди!

И все прекрасно – все по мне, —

Хвала богам от меня!

Еще есть дырка на ремне,

Я мог бы ездить на коне —

Да только нет коня.

Но мне хорошо!

Все беды – болтовня.

Я, струнами звеня,

Пою подряд три дня —

Послушайте меня!

1976

«ТУРАНДОТ, ИЛИ КОНГРЕСС ОБЕЛИТЕЛЕЙ»

ПЕСНЯ ГОГЕРА-МОГЕРА

Прохода нет от этих начитанных болванов:

Куда ни плюнь – доценту на шляпу попадешь, —

Позвать бы пару опытных шаманов-ветеранов

И напустить на умников падеж!

Что за дела – не в моде благородство?

И вместо нас – нормальных, от сохи —

Теперь нахально рвутся в руководство

Те, кто умеют сочинять стихи.

На нашу власть – то плачу я, то ржу:

Что может дать она? – по носу даст вам!

Доверьте мне – я поруковожу

Запутавшимся нашим государством!

Кошмарный сон я видел: что без научных знаний

Не соблазнишь красоток – ни девочек, ни дам!

Но я и пару ломаных юаней, будь я проклят,

За эти иксы-игреки не дам!

Недавно мы с одним до ветра вышли

И чуть потолковали у стены —

Так у него был полон рот кровищи,

И интегралов – полные штаны.

С такими далеко ли до беды —

Ведь из-за них мы с вами чахнем в смоге!

Отдайте мне ослабшие бразды —

Я натяну, не будь я Гогер-Могер!

И он нам будет нужен – придушенный очкарик:

Такое нам сварганит! – врагам наступит крах.

Пинг-понг один придумал: хрупкий шарик —

Орешек крепкий в опытных руках!

Искореним любые искривленья

Путем повальной чистки и мытья, —

А перевоспитанье-исправленье —

Без наших ловких рук – галиматья!

Я так решил – он мой, текущий век,

Хоть режьте меня, ешьте и вяжите, —

Я – Гогер-Могер, вольный человек, —

И вы меня, ребята, поддержите!

Не надо нам прироста – нам нужно уменьшенье:

Нам перенаселенье – как гиря на горбе, —

Все это зло идет от женя-шеня —

Ядреный корень, знаю по себе.

Свезем на свалки груды лишних знаний,

Метлой – по деревням и городам!

За тридцать штук серебряных юаней, будь я проклят,

Я Ньютона с Конфуцием продам!

Я тоже не вахлак, не дурачок —

Цитаты знаю я от всех напастей, —

Могу устроить вам такой «скачок»! —

Как только доберусь до высшей власти.

И я устрою вам такой скачок! —

Когда я доберусь до высшей власти.

‹Между 1974 и 1978›

«ЗЕЛЕНЫЙ ФУРГОН»

* * *

Проскакали всю страну

Да пристали кони – буде

Я во синем во Дону

Намочил ладони, люди.

Кровушка спеклася

В сапоге от ран, —

Разрезай, Настасья,

Да бросай в бурьян!

Во какой вояка,

И «Георгий» – вот…

Но опять, однако,

Атаман зовет.

Хватит брюхо набивать!

Бают, да и сам я бачу,

Что спешит из рвани рать

Волю забирать казачью.

Снова кровь прольется?

Вот такая суть:

Воли из колодца

Им не зачерпнуть!

Плачут бабы звонко.

Ну, чего ревем!

Волюшка, Настёнка, —

Это ты да дом.

Вновь скакали по степу

Разом все под атаманом —

То конями на толпу,

То веревкой, то наганом.

Сколько кровь ни льется —

Пресный все лиман.

Нет, хочу – с колодца, —

Слышь-ка, атаман!

Знаю, легче пьется

На тугой карман,

Хорошо живется —

Если атаман.

Есть у атамана зуй,

Ну а под зуём – кобыла…

Нет уж, Настенька, разуй,

Да часок чтоб тихо было!

«Зуй, где речь геройска

Против басурман?

Как тебе без войска?» —

«Худо, атаман!»

А ведерко бьется

Вольно, вкривь и вкось.

Хлопцы, хлопцы, хлопцы, —

Выудил небось!

Справная обновка —

Век ее постыль:

Это не винтовка —

Это мой костыль!

1980

НАШЕ ПРИЗВАНИЕ

ГИМН ШКОЛЕ

Из класса в класс мы вверх пойдем, как по ступеням,

И самым главным будет здесь рабочий класс,

И первым долгом мы, естественно, отменим

Эксплуатацию учителями нас.

Да здравствует новая школа!

Учитель уронит, а ты подними!

Здесь дети обоего пола

Огромными станут людьми!

Мы строим школу, чтобы грызть науку дерзко,

Мы все разрушим изнутри и оживим,

Мы серость выбелим и выскоблим до блеска,

Все теневое перекроем световым!

Так взрасти же нам школу, строитель, —

Для душ наших детских теплицу, парник, —

Где учатся – все, где учитель —

Сам в чем-то еще ученик!

1980

ПОЭМА

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО ПРО ВИТЬКУ КОРАБЛЕВА И ДРУГА ЗАКАДЫЧНОГО ВАНЮ ДЫХОВИЧНОГО

Что случилось с пятым «А»?

Как вам это нравится:

Вера Павловна сама

С ним не может справиться!

От стены к доске летели,

Как снаряды «ФАУ-2»,

То тяжелые портфели,

То обидные слова.

Бой кипел, и в тайных целях

Кто-то партой дверь припер.

Но и драка на портфелях

Не решила этот спор.

Раз такая кутерьма —

Ожидай не то еще!

Что ж случилось с пятым «А»,

Почему побоище?

Догадалась чья-то мама —

Мамы вечно начеку:

«Это проигрыш “Динамо”

В первом круге “Спартаку”».

«Нет, – сказал отец Олега, —

Спорят там наверняка:

Кто допрыгнет без разбега

До дверного косяка»…

И послали в поздний час —

В половине пятого —

Разобраться в этот класс

Пионервожатого.

Пионервожатый Юра

Крик услышал со двора:

«Всех главней – литература!»

А в ответ неслось: «Ура!»

Но сейчас же крикнул кто-то

Из раскрытого окна:

«В век космических полетов

Только техника нужна!»

И решил вожатый вмиг:

Сам был в пятом классе я —

Все понятно, – там у них

Просто разногласия.

Первый голос был обычный —

И не резок, и не груб, —

Это Ваня Дыховичный,

Всем известный книголюб.

Но и голоса второго

Трудно было не узнать —

Только Витьке Кораблеву

Мог такой принадлежать.

Ну, теперь для пап и мам

Все яснее ясного:

Не случилось в пятом «А»

Ничего ужасного.

Ваня – необыкновенный,

Ну такой рассказчик был! —

Что подчас на перемены

Целый класс не выходил.

Языки болтали злые,

Что он слишком толстый, – пусть!

Но зато стихи любые

Ваня шпарил наизусть:

Про Мадрид и про Алтай,

Про отважных конников…

И полкласса, почитай,

Ваниных сторонников.

Ну и Витька тоже в массе

Заимел авторитет:

Сделал Витька в третьем классе

Гидропневмопистолет.

Испытанье за рекою

Он устроил для ребят —

Пистолет стрелял водою

Метров на сто пятьдесят!

И по всем дворам вокруг

Всем дружкам-приятелям

Было лестно, что их друг

Стал изобретателем.

Если Витьке оба глаза

Толстым шарфом завязать,

Он на ощупь может сразу

Два транзистора собрать.

Сконструировал подъемник

В сорок лошадиных сил

И вмонтировал приемник

В холодильник марки «ЗИЛ».

Месяц что-то мастерил

Из кастрюль и провода, —

И однажды подарил

Витька школе – робота!

Что-то Витька в нем напутал:

Всем законам вопреки,

Робот раньше на минуту

На урок давал звонки;

Он еще скользил по полу

И врывался к Витьке в класс…

Деда Витькиного в школу

Вызывали много раз.

«С Витькой мне не совладать —

У него наследственность, —

На него должна влиять

Школьная общественность;

Не кончал я академий —

Вы решайте», – дед сказал…

Кстати, дед и сам в то время

Что-то там изобретал.

… И устроили собранье:

Стали думать и гадать,

Как на Витьку и на Ваню

Целым классом повлиять…

У историка ходил

Ваня в званье лучшего,

В математике он был —

В роли отстающего.

Он – знаток литературы,

Тут четверки – ни одной;

На уроках физкультуры —

Притворялся, что больной.

А на всех соревнованьях:

«Кораблев – вот это да!»

Ну а Дыховичный Ваня

Был болельщиком всегда.

Витька книжек не читал,

Знал стихи – отрывками;

Запинался и писал

С грубыми ошибками.

А однажды на уроке

Сказанул такое он!..

Будто – во Владивостоке

Протекает Волго-Дон.

Путал даты он несносно, —

Сам учитель хохотал.

Но зато молниеносно

Он делил и умножал.

… Шло собранье – шум и гам,

Каждый хорохорится.

Разделились пополам —

Так удобней ссориться.

И девчонки там и тут

Разделились поровну —

И поддерживают ту

И другую сторону.

Раньше в девичьем народе

Наступал быстрее мир —

Тот, кто в классе верховодил,

Тот и был у них кумир.

А сейчас – два флага вьется,

Два пути – куда свернуть?

Два великих полководца,

Два вождя – к кому примкнуть?

В общем – страсти накалились,

Все решилось впопыхах, —

И подруги очутились

Во враждебных лагерях.

Эти хором: «Физкультура!»

Но не сбить им тех никак —

Те кричат: «Литература!»

Эти снова: «Техника!»

«Ванька слаб, – а Витька ловкий,

Сам он робота собрал!»

«А Титов на тренировки

Пушкина с собою брал!»

Им бы так не удалось

Спор решить неделями —

Все собрание дралось

Толстыми портфелями.

Но, услышав про Титова,

Все по партам разошлись, —

После Ваниного слова

Страсти сразу улеглись.

И когда утихла ссора,

Каждый начал понимать,

Что собрались не для спора —

А обоим помогать.

И придумало как быть

Бурное собрание:

Их – друг к другу прикрепить

В целях воспитания.

Витька с Ванею – в чем дело

Не могли никак понять, —

Но собранье так хотело —

Значит, надо выполнять.

«Значит, так – бегом до Химок!» —

Витька Ване приказал.

Ваня зубы сжал, весь вымок,

Но до дому добежал.

И напрасно хохотал

Кораблев над Ванею:

Дома Ваня Витьке дал

Книгу про Испанию.

Было много ссор и шума —

Ни присесть, ни полежать, —

Ведь вначале каждый думал,

Как другого измотать.

Ваня просто чуть не плачет:

То присядь, то подтянись,

То возьми реши задачу,

То приемником займись!..

Но и Витьку он добил

Рыбами и птицами, —

Тот теперь стихи учил

Целыми страницами!..

Как-то Витька Ваню встретил

И решил ему сказать:

«Знаешь, Ванька, я заметил —

Интересно мне читать!»

И ответил Ваня сразу:

«Щупай мышцы на руке!

Я теперь четыре раза

Подтянусь на турнике!

Хорошо, что приобщил

Ты меня к атлетике.

А вчера я получил

“Пять” по арифметике!»

И захохотали оба,

И решили меж собой,

Что они друзья до гроба,

В общем – не разлить водой!

… Может, случай не типичный,

Но во множестве дворов

Есть и Ваня Дыховичный,

Есть и Витька Кораблев.

И таких примеров – тьма, —

Можно в школе справиться…

Вот что было в пятом «А»!

Как вам это нравится?

ПРОЧИТАЙТЕ СНОВА ПРО ВИТЬКУ КОРАБЛЕВА И ДРУГА ЗАКАДЫЧНОГО ВАНЮ ДЫХОВИЧНОГО

У кого одни колы

Двойки догоняют,

Для того каникулы

Мало что меняют.

Погулять нельзя пойти,

На каток – тем паче, —

Можно только взаперти

Чахнуть над задачей.

И обидно, и завидно,

Ведь в окно прекрасно видно,

Как ватага детворы

Кувыркается с горы.

Бац! В окно летит снежок —

И затворник знает:

Там, внизу, его дружок

Знаком вызывает.

Но навряд ли убежит:

Он – в трусах и в тапках,

Да к тому же – сторожит

Бдительная бабка.

И несчастный неудачник

Утыкается в задачник:

Там в бассейны А и Б

Что-то льется по трубе.

Ну а кто был с головой,

У кого все ясно, —

Тот каникулы зимой

Проведет прекрасно.

Вот и Ваня Дыховичный

Кончил четверть не отлично,

Не как первый ученик,

Но – без двоек был дневник.

Да и Витька, друг его,

Хоть бывал он болен,

Кончил четверть ничего, —

Даже дед доволен.

И имели мальчуганы

Интереснейшие планы:

Сделать к сроку… Или нет, —

Это все пока секрет.

Был сарай в углу двора,

Только – вот в чем горе —

Старый дедовский сарай

Вечно на запоре.

Раньше дед в нем проводил

Просто дни и ночи

И, бывало, приходил

Чем-то озабочен.

Не курил и не обедал,

Почему – никто не ведал,

Но, конечно, каждый знал:

Что-то он изобретал.

В своем деле он – артист, —

Знали Витька с Ваней:

Он большой специалист

По окраске тканей.

Правда, деда, говорят,

Кто-то там обидел, —

А почти пять лет назад

Витька в щелку видел:

Как колдун из детской сказки,

Над ведром пахучей краски

Наклонился его дед…

И она меняла цвет!

Но обижен дед, видать,

Не на шутку: сразу

Бросил все – в сарай лет пять

Не ходил ни разу.

Витька спрашивал пять лет —

Где ключи к сараю, —

Но превредный Витькин дед

Отвечал: «Не знаю».

Только в первый день каникул

Дед ключи отдал – и крикнул:

«Краску тронете мою —

Я вас, дьяволы, прибью!»

Это был счастливый день —

День занятий вольных:

Ни звонков, ни перемен,

Никаких контрольных!

Ключ к загадке! Вот сейчас

Распадутся своды…

Это был великий час

В первый день свободы!

Час великих начинаний!

Лучший час для Витьки с Ваней.

Стерли дедовский запрет

«Посторонним входа нет»

И вошли… Вот это да!

Инструментов сколько!

Рельсы, трубки, провода, —

Просто клад, и только!

Вон привязан за ремень

Старый мотоцикл!

В общем – что там! – славный день —

Первый день каникул.

* * *

Витька взял в руки электропилу, —

Он здесь освоился быстро.

Ну а Иван в самом дальнем углу

Видит – большая канистра!

Вспомнили тотчас ужасный запрет,

Переглянулись с опаской:

В этой канистре – сомнения нет —

Деда волшебная краска.

Не удержались, конечно, друзья —

Ведь любопытно! Известно:

Им запретили, а то, что нельзя, —

Это всегда интересно.

Горло канистры с натугой открылось,

Капнули чуть на осколок стекла —

Краска на миг голубым засветилась,

Красным и желтым на землю стекла!

Ясно, ребята разинули рты,

Как языки проглотили, —

И, обомлев от такой красоты,

Витька и Ваня решили,

Чтобы пока не болтать никому

И не показывать виду.

Ваня поклялся, и Витька ему

Все рассказал про обиду.

… Дед как-то отзыв в письме получил:

«Остепениться пора вам!»

Кто-то там где-то там взял и решил —

Детская это забава.

И объявили затею опасной:

Что, мол, не место алхимикам здесь;

Цвет должен быть если красный – так красный,

Желтый – так желтый, без всяких чудес!

Деда жалели: мол, с тем-то свяжитесь —

Вдруг повезет в этот раз!.. Но

Дед разозлился: «Выходит, всю жизнь

Время я тратил напрасно!»…

Что бы сказал он, услышав ребят?…

Ваня воскликнул с волненьем:

«Витька, мы выкрасим свой аппарат

Дедовым изобретеньем!

Всяких людей посмотреть позовем, —

Что унывать втихомолку! —

Гневный протест в “Пионерку” пошлем

Или вообще – в “Комсомолку”!

Так, мол, и так – гениального деда

Странные люди понять не хотят!

Это не только, мол, деда победа!

Вы, мол, взгляните на наш аппарат!..»

Так разошелся, что только держи.

«Ну тебя, Ваня, в болото! —

Витька сказал. – Разложи чертежи

На верстаке для работы!»

Люди, запомните этот момент:

Здесь, в этом старом сарае,

Осуществляется эксперимент —

Вбиты начальные сваи!

Витька и Ваня мудрят над листом,

Полным значков и парабол, —

Этот чертеж превратится потом

В первый межзвездный корабль!

Ну а пока, проявляя смекалку,

Витька Ивану сказал: «Не зевай!..» —

Прямо со стройки бетономешалку

Еле вкатили ребята в сарай.

Нет, не сворована – унесена,

Не беспокойтесь, все цело:

Кончилась стройка, валялась она

Года четыре без дела!

Там – просто кладбище согнутых рельс,

И никому их не жалко, —

Ну а ребятам нужна позарез

Эта бетономешалка.

«Тем, что мешалку мы уволокли, —

Ваня сказал, – этим, право,

Пользу огромную мы принесли

Нашему домоуправу!»

Лозунг у школ вы, конечно, читали:

«Металлолом, пионер, собирай!» —

Вот Витька с Ваней два дня и таскали

Водопроводные трубы в сарай.

Витька маневрами руководил,

Ваня кричал по привычке,

Им целый класс две недели носил

Обыкновенные спички.

Витька головки у них отдирал,

Складывал в ящик отдельно, —

Череп на ящике нарисовал

С надписью: «Очень смертельно!»

Видели все, но не ведал никто,

Что же друзья затевали, —

Знали – они что-то строят, но что —

Этого не понимали.

Боб, голубятник (с ним Витька был в ссоре),

Тот, что в соседнем дворе проживал, —

Целые сутки висел на заборе,

Семечки лузгал и все наблюдал.

Но не понять ничего, хоть убей, —

В щели сарая не видно!

Вдруг они будут гонять голубей? —

Это же жутко обидно!

Если у Борьки возьми отними

То, что – один он гоняет, —

Рухнет вся Борькина власть над людьми,

Слава его полиняет.

Вот и послал он Володьку Сайко

С братом и Жилину Светку,

Чтобы они незаметно, тайком

Осуществили разведку.

Как-то под вечер вся троица тихо

Через забор перелезла, дрожит, —

Жилина Светка, большая трусиха,

Вдруг закричала: «Там что-то горит!»

Правда, у страха глаза велики, —

Вмиг разлетелись как перья

Борькины верные эти дружки —

Не оправдали доверья.

Паника ложной, конечно, была, —

Что же их так испугало?

Просто пятно на осколке стекла

Всеми цветами сверкало.

Борька сказал им секретную речь:

«Надо обдумать, все взвесить, —

Взрослым сказать – они хочут поджечь

Дом восемнадцать дробь десять!»…

Борькин отец ничему не поверил, —

Он в поликлинике фельдшером был, —

Температуру зачем-то померил

И… всю неделю гулять запретил.

Борьку не жалко – ему поделом, —

Вот у Ивана – задача:

Ваня гонялся за круглым стеклом,

Но что ни день – неудача.

Витька сказал: «Хоть костьми всеми ляг!

Лишь за окном проволочка, —

Иллюминатор на всех кораблях

Должен быть круглым, и точка!»

Ваня все бегал, а время все шло

Быстрым, уверенным курсом…

Вдруг обнаружилось это стекло,

Но… в туалете на Курском!

Запрещено его вытащить, но

В Ване сидел комбинатор:

Утром стояло в сарае окно —

Будущий иллюминатор.

Все переборки в бетономешалке

Впаяны крепко, навек,

И установлены кресла-качалки

В верхний, командный, отсек.

Эта мешалка – для многих людей

Только железка, – поэту

И Витьке с Ваней по форме своей

Напоминала ракету.

Раньше в отверстие сверху лилось

Месиво щебня с цементом, —

Ну а стекло прямо впору пришлось,

Стало стекло – элементом.

Все элементы один к одному

Были подогнаны плотно,

Даже замки из оконных фрамуг

Ввинчены в люки добротно.

К люкам – стремянка от самой земли,

А для приборной панели

Девять будильников в дело пошли —

В них циферблаты горели.

Будет ракета – без всяких кавычек, —

Водопроводные трубы под ней

Были заправлены серой от спичек:

Сопла – не трубы – для наших парней.

Правда, чуть было не рухнул весь план:

Вдруг, не спросивши совета,

Витька покрасить хотел космоплан

Краскою серого цвета.

«Чтобы ракета была не видна, —

Мало ли что там! А вдруг там

Встретят нас плохо?!» – Был тверд как стена

Витька – пилот и конструктор…

Словом, возник грандиозный скандал

В дружном у них коллективе.

Дедову краску Иван защищал:

«Дедова краска – красивей!

Мы прилетим, а нам скажут: “Земляне —

На некрасивом таком корабле?

Вот те и на!” – И решат венеряне,

Будто бы – серость одна на Земле…

А возвратимся – директор всех школ,

Может, встречать нас прикатит, —

Мы ему скажем, кто что изобрел, —

Премию дед твой отхватит!»

Доводом этим тотчас убедил

Витьку Иван Дыховичный:

Витька ведь деда, конечно, любил, —

Дед был и вправду отличный.

… Всё! Дело в шляпе! Сверкал аппарат,

Радугой переливался, —

Витька хоть вслух не хватал, но был рад

Тем, что Ивану поддался.

Даже решили труднейший вопрос: как

Крышу поднять, – им строительный кран

Здесь пригодился, но вот в чем загвоздка.

Дело такое. Однажды Иван

Как-то щенка в мастерскую принес

И, привязав на веревку,

Веско сказал: «Для науки – сей пес

С нами пройдет подготовку.

Все же до цели – недели пути, —

Чтоб быть готовым к сюрпризам,

Выясним, как себя будет вести

Этот живой организм!»

Но организм начал лаять, мешать —

Что ему замыслы эти! —

Так что пришлось ему мясо давать,

Чтобы сидел он в ракете.

С ним они вынесли страшные муки:

Завтра лететь, ну а пса не прогнать, —

Он хоть задачу свою для науки

Выполнил, но не хотел вылезать.

Ваня его и конфетой манил, —

Пес был своею судьбою

Очень доволен… Тогда предложил

Витька – взять псину с собою.

Ваня ответил: «Хотелось бы взять —

Пес там, конечно, забава, —

Но его жизнью нельзя рисковать!» —

Нет, мол, морального права.

Доброго дворника дядьку Силая

Уговорили за псом присмотреть, —

Пес от обиды их даже облаял!

Но… что поделаешь – завтра лететь!

* * *

«Слушай, Ваня, хватит спать!

Договаривались в пять —

И корабль межпланетный

Никого не должен ждать!

Все готово: два лимона,

Длинный шнур от телефона,

Компас, спички, много хлеба

И большая карта неба…»

Ваня тут же слез с балкона

И спокойно доложил:

«Видишь – леска из нейлона:

Не порвет и крокодил.

Не забудь о катастрофе,

Предстоит нелегкий путь:

Йод, бинты и черный кофе —

Чтоб в полете не уснуть…»

Витьку разве кто осудит,

Скажет он – как гвоздь вобьет:

«Катастроф в пути не будет —

Лишнего не брать в полет!

И к тому же заметят родители,

Что лекарство и кофе похитили.

А при старте каждый грамм

Будет десять весить там —

И откажут ракетоносители».

«Так! За дело, не зевай!

Что ты тянешь? Отпирай!..»

Вот бесшумно отворили

Старый дедовский сарай.

Ни секунды проволочки —

Все проверено до точки,

Все по плану: третье марта,

Пять пятнадцать – время старта.

Им известно – после пуска

Будет двигатель реветь

И наступит перегрузка, —

Это надо потерпеть.

Перед стартом не до шуток.

Витька первым в люк залез, —

Он не ел почти пять суток:

Пища – тоже лишний вес!

Ну а Ваня Дыховичный

Еле втиснулся, весь взмок, —

Хоть ему свой опыт личный

Витька передал как смог.

Ощущенье у них непривычное,

Но – и дело у них необычное!

Витька взял бортжурнал —

И красиво записал:

«Настроение, в общем, отличное!»

Пристегнулись, а затем:

Десять… Девять… Восемь… Семь…

Ждет корабль, конец проверке

Бортовых его систем.

Время! Вздрогнули антенны,

Задрожали в доме стены,

Что-то вспыхнуло во мраке,

И залаяли собаки.

Ванин папа спал прекрасно, —

Вдруг вскочил, протер глаза:

Что такое – в небе ясно,

А как будто бы – гроза!

Дом от грома содрогнулся,

Стекла в окнах дребезжат, —

Витькин дед – и тот проснулся,

Хоть и был он глуховат.

«Управдома – где б он ни был

Отыскать! Спросить его!..»

Весь квартал глазел на небо,

Но – не видел ничего.

Ванин папа – он страха не чувствует,

Мама Ванина – что-то предчувствует…

Вдруг – о ужас! – Вани нет!

Тут же видит Витькин дед,

Что и Витька в постели отсутствует.

Слышно только «ах!» и «ох!» —

Поднялся переполох, —

Витькин дед от этих «охов»

Окончательно оглох.

… А тем временем в ракете

Их отчаянные дети,

Продырявив атмосферу,

Вышли курсом на Венеру.

И мечтали – если выйдет

Привенериться на ней, —

Сколько там они увидят

Удивительных вещей!..

Например, хотелось Ване —

Если точно прилетят,

Чтобы Ване венеряне

Подарили аппарат.

Аппарат красивый, модный,

Вроде солнечных очков, —

Чтобы с ним читать свободно

На любом из языков!

Он за это расскажет про море им,

И как лазили в сад в Евпатории,

И как Витька там чихнул,

И как сторож их спугнул,

И другие смешные истории.

Ну а Витька, сжав штурвал,

Тоже время не терял, —

Но с закрытыми глазами

Он другое представлял:

… Путь окончен, всё в порядке.

После мягкой их посадки —

Вдруг со всех сторон несутся

К ним летающие блюдца.

И оттуда, словно белки, —

Венеряне! А потом —

На летающей тарелке

Их катают с ветерком.

А в тарелке кто-то ранен, —

Витька сразу все решил:

Самый главный венерянин

Витьке место уступил…

Управлять ему не ново:

Надо? – всё, какой вопрос!

И мгновенно он больного

К поликлинике подвез.

И ему в конце полета

С благодарностью вручен

Вело-мото-кино-фото-

Видеомагнитофон.

Скоро будут смотреть телезрители,

Как на Землю спешат победители,

А когда прилетят,

Их, конечно, простят —

Витькин дед и Ивана родители.

… Но – что это, как понять? —

Кто-то начал к ним стучать, —

И мечтатели в кабине

Разом кончили мечтать.

Быть не может! Неужели —

До Венеры долетели?

Ну а может быть, забылись —

И случайно прилунились?…

Хорошо, что все закрыто.

А снаружи так стучат!..

«Витька, вычисли орбиту

По шкале координат!

Что же это за планета?

Мы ж летели полчаса…

Слышишь, Витька, я ведь где-то

Слышал эти голоса…»

Надо было на что-то решиться им:

Или ждать, или выйти открыться им!..

Вот друзья открыли люк —

И увидели вокруг…

Всех жильцов и сержанта милиции.

Тот сказал: «Какой скандал!

Я такого не видал —

В пять пятнадцать два мальчишки

Разбудили весь квартал!»

И чужие папы-мамы —

Все качали головами.

Ванин папа извинялся,

Витькин дед не появлялся…

Витька думал: в чем же дело?

Что с ракетой – где секрет?

Почему же не взлетела?…

Тут примчался Витькин дед.

Как же Витькин дед ругался!

«Не умеешь – так не сметь!

Коли уж лететь собрался —

Надо было уж лететь!

Как же так, – а голос зычный, —

Почему ты оплошал?…»

Только Ваня Дыховичный

Знал причину и молчал.

Ну а дня через два, после ужина,

Та причина была обнаружена:

Просто Ваня не сказал,

Что с собой он книгу взял —

И ракета была перегружена.

Вот друзья давай решать —

Можно ль Ваню осуждать:

Он ведь взял «Трех мушкетеров» —

Чтоб дорогой дочитать.

Можно спорить, но решить – как?

Благородный парень Витька

После долгих ссор и споров

Стал читать «Трех мушкетеров».

Их девиз – «Назад ни шага!» —

Сразу Витьку покорил.

Д’Артаньян своею шпагой

В пользу Вани спор решил!

Призадумались мальчишки,

Новый сделали расчет —

Чтобы брать такие книжки

Каждый будущий полет.

Разногласия земные

Удалось преодолеть —

Им теперь в места любые

Можно запросто лететь!

Одолеют они – без сомнения —

Лишний вес и Земли притяжение, —

Остается только ждать…

Мы желаем им удач

И счастливого возвращения!

* * *

Началось все в сентябре,

В первый день занятий.

Радость встречи во дворе,

Теснота объятий…

И рассказы: кто – про клёв,

Кто – про диких уток, —

Каждый знал на сто часов

Небылиц и шуток.

Кто-то лето проводил

У себя в квартире,

Но ребятам говорил,

Будто был – в Сибири.

Витька по двору ходил

И с Иваном спорил:

Он в деревне летом был,

А Иван – на море.

Витька не бывал в Крыму,

Но Ивана мучил:

Он доказывал ему,

Что в деревне лучше.

Там его брал дед с собою

На Онегу и в ночное, —

Ну и всякое такое,

Ну и многое другое.

«Что? Охота? Вот мура!

Да пойми, чудак ты! —

Ведь на море – катера,

Ведь на море – яхты!

А в реке – вода не та,

Мелко, – смех и горе!» —

Ваня с пеною у рта

Ратовал за море.

«Там вода – хоть спи на ней! —

Ваня кипятился. —

Я, ей-богу, за пять дней

Плавать научился!

Там ракушки – всяких форм,

И полно кораллов!

Крабы есть, и был там шторм

В девятнадцать баллов!

Там дельфинов – просто жуть! —

Прыгают потешно!» —

Ваня спорил и чуть-чуть

Привирал, конечно.

Оба спорили, кричали —

Чуть звонок не прозевали, —

Но их вовремя прервали —

На занятия позвали.

А потом случилось это:

Раз – и двойка в дневнике…

Рассказать про части света

Витьку вызвали к доске.

Чепуха вопросы были —

Повторенье, так сказать:

Части света проходили

В пятом классе – год назад.

* * *

Отчего сияют лица

Целый день у школьников?

Завтра утром состоится

Зимний кросс в Сокольниках.

Завтра утром в девять тридцать

Состоится, состоится!

Пусть – пурга, буран, мороз, —

Завтра будет зимний кросс!

По секрету и без спросу

И быстрей обычного

Кораблев готовил к кроссу

Ваню Дыховичного.

У физрука Витька выжал

Замечательные лыжи, —

Ровно в семь утра вставал

И дружка тренировал.

Но когда узнала мама

Про соревнования —

Разыгралась дома драма,

Начались страдания:

«Ваня не выносит ветра,

Ну а там – три километра!..» —

Словом, снова шум-скандал.

Ваню папа поддержал.

Он сказал: «Не порти нервы!

Ну при чем же драма тут!

Если Ваня будет первым —

Он получит грамоту.

Все бегут, а он что – рыжий?

Молодец, что встал на лыжи!

Кстати, даже на войне

Были лыжники в цене».

Но у мамы сердце ноет

Каждый раз заранее:

«Ах, да это все дурное

Витькино влияние!

За один последний месяц

Ваня страшно сбавил в весе,

Только грипп он перенес, —

А теперь вот – этот кросс!»

‹1970–1971›

СТИХИ И ПЕСНИ НА СЛУЧАЙ

* * *

Среди планет, среди комет

Улетаем на крыльях фантазии

К другим векам, материкам,

К межпланетным Европам и Азиям.

Ведь скоро будут корабли

Бороздить океаны те вечные,

Чтобы системой мы могли

Межпланетных людей обеспечивать.

Коль будет жизнь среди миров.

Без актеров она не получится.

Актеры все, из всех веков,

У системы искусству научатся.

Всё можем мы предугадать,

Что задумано, это все сбудется!

Пройдут года, но никогда

Станиславского труд не забудется!

‹1957›

Н. М. ВЫСОЦКОЙ ‹О ВЫГЛАЖЕННЫХ БРЮКАХ›

‹1›

Ты вынесла адовы муки!

Шептала проклятья судьбе.

За то, что поглажены брюки,

Большое спасибо тебе.

Некрасов

‹2›

Давно

я красивый

товар ищу!

Насмешки с любой стороны,

Но завтра

совру товарищу —

Скажу,

что купил штаны.

Маяковский

‹3›

Тебе сказал недавно: коли

Есть брюки – надо их стирать!

Уже?! Мерси, чего же боле,

Что я еще могу сказать.

Пушкин

‹4›

Приятно спать и видеть в снах,

Что завтра буду я в штанах.

Высоцкий ‹1958›

П. В. МАССАЛЬСКОМУ – ОДА НА ДЕНЬ ВОЗВРАЩЕНИЯ ИЗ ЯПОНИИ

Расставанье – не потеха:

И рыдать любой хотел…

Но он уехал, он уехал,

А вернее, улетел.

И не слышалось ни смеха

И ни радостных речей.

«Он уехал, он уехал», —

Слезы льются из очей.

И одно нам лишь утеха,

Что недели пролетят,

Что он уехал, он уехал,

Но вернется он назад.

И теперь сказать могу я,

Хоть скоро снова провожать, —

Он вернулся, пусть гриппуя,

Но вернулся он опять.

‹1960›

А. Н. КОМИССАРОВУ – КАК РЕЖИССЕРУ «СВАДЬБЫ» – ОТ НАС, УЧАСТНИКОВ

Принесла случайная молва

Странные, ненужные слова —

Будто прекратился перерыв,

Будто будет «Свадьба» и «Обрыв».

Были вы в японских городах,

Восхищенье видели в глазах —

Там кругом японские глаза,

Там кабуки и будра-кудза.

Но… Это было, было и прошло,

Вас в «ТУ-104» принесло.

Будем «Свадьбу» ставить и играть —

Опыт есть, и нам не привыкать.

Если есть работа, то тогда

Будет с ней и радость и беда.

И мы вам благодарны, как всегда.

‹1960›

‹К ПРЕМЬЕРЕ СПЕКТАКЛЯ «10 ДНЕЙ, КОТОРЫЕ ПОТРЯСЛИ МИР»›

Хотя до Малого и МХАТ-ра

Дойти и ближе, и скорей,

Но зритель рвется в наш театр

Сквозь строй штыков и патрулей.

Пройдя в метро сквозь тьму народа,

Желая отдохнуть душой,

Он непосредственно у входа

Услышит голос трезвый мой.

Несправедливы нам упреки,

Что мы все рушим напролом —

Картиной «Тюрьмы и решетки»

Мы дань Таганке отдаем.

В фойе – большое оживленье:

Куплеты, песни… Зритель – наш!

Ну а агентов Управленья

Патруль отправит в бельэтаж.

Спектакль принят, зритель пронят

И пантомимой, и стрельбой.

Теперь опять не будет брони

И пропусков, само собой.

И может быть, в минуты эти

За наш успех и верный ход

Нектара выпьют на банкете

Вахтангов, Брехт и Мейерхольд.

И мы – хоть нам не много платят —

От них ни в чем не отстаем:

Пусть на амброзию не хватит,

Но на нектар уж мы найдем.

‹1965›

‹К 50-ЛЕТИЮ К. СИМОНОВА›

Прожить полвека – это не пустяк,

Сейчас полвека – это тоже веха!

Подчас полвека ставится спектакль

И пробивать приходится полвека.

Стараясь не ударить в грязь лицом,

Мы Ваших добрых дел не забываем, —

Ведь мы считаем крестным Вас отцом,

А также крестной матерью считаем.

Таганский зритель раньше жил во тьме,

Но… в нашей жизни всякое бывает:

Таганку раньше знали по тюрьме,

Теперь Таганку по театру знают.

Ждем Ваших пьес – ведь Вы же крестный наш,

А крестники без пьес хиреют рано.

Вы помните, во многом это Ваш —

Наш «Добрый человек из Сезуана».

Так пусть же Вас не мучает мигрень,

Уж лучше мы за Вас переболеем

И со штрафной Таганки в этот день

Вас поздравляем с Вашим юбилеем.

И кто бы что бы где ни говорил,

Еще через полвека буду петь я,

Что Симонов здоров и полон сил,

Так значит, не «финита ля комедья»!

‹1965›

‹К 50-ЛЕТИЮ Ю. П. ЛЮБИМОВА›

‹1›

Вставайте, вставайте, вставайте,

Работник с портфелем и без!

Очки на носы надевайте,

Премьера готовится здесь.

Вперед!

Пусть враг

Плюет

В кулак.

Театр наш уже состоялся…

Нам место! Ты, недруг, белей!

И как кое-кто ни старался —

А вот и у нас юбилей.

‹2›

Этот вихрь – местком и все цеха,

Выходные, наш досуг, актив —

Прибирал Любимов всё к рукам

С помощью того же Дупака,

И теперь мы дружный коллектив.

Дышит время у имярека,

Дышит бурно уже полвека,

Время! Правильно! Так держать,

Чтоб так дальше ему дышать!

Юбилеи традиционны,

Но шагаем – не по стопам.

Все театры реакционны,

Если время не дышит там!

‹3›

Я не знаю, зачем, кто виной этой драмы, —

Тот, кто выдумал это – наверное, слеп! —

Чтоб под боком у чудной, спокойнейшей «Камы»

Создавать драматический этот вертеп.

Утомленные зрители, молча кутаясь в шубы,

Жгут костры по ночам, бросив жен и детей,

Только просят билетика посиневшие губы,

Только шепчут таинственно: ‹«Юбилей, юбилей…»›

О, ужасная очередь из тоскующих зрителей!

Тянут руки – и женщина что-то пишет впотьмах…

Мне все это знакомо: я бывал в вытрезвителе —

Там рисуют похожее, только там – на ногах.

И никто не додумался, чтоб работники «Камы»

Оставалися на ночь – замерзавших спасать!

… Но теперь всем известно, кто виной этой драмы:

Это дело Любимова, а его – поздравлять!

‹4›

На Таганке я раньше знал метро и тюрьму,

А теперь здесь – театр, кто дошел,

докумекал?

Проведите, ‹проведите меня к нему —

Я хочу видеть этого человека!›

Будто здесь миллион электрических вольт,

А фантазии свет исходил не отсюда ль?

Слава ему, пусть он не Мейерхольд —

Чернь его любит за буйство и удаль.

Где он, где? Неужель его нет?

Если нет, я не выживу, мамочка!

Это теплое мясо носил скелет

На общипку Борис Иванычу.

Я три года, три года по кинам блуждал,

Но в башку мою мысль засела:

Если он в дали дальние папу послал —

Значит, будет горячее дело.

Он три года, три года пробивался сквозь

тьму,

Прижимая, как хлеб, композиции к векам…

Проведите, пров‹едите меня к нему —›

Я хочу поздравить ‹этого человеках›.

‹1967›

‹К 40-ЛЕТИЮ О. Н. ЕФРЕМОВА›

Вот Вы докатились до сороковых…

Неправда, что жизнь скоротечна:

Ведь Ваш «Современник» – из «Вечно живых»,

А значит, и быть ему – вечно!

На ты не назвать Вас – теперь Вы в летах,

В царях, в королях и в чекистах.

Вы в цвет угадали еще в «Двух цветах»,

Недаром цветы – в «Декабристах»!

Живите по сто и по сто пятьдесят,

Несите свой крест – он тяжелый.

Пусть Вам будет сорок – полвека подряд!

Король оказался не голый.

‹1967›

Н. ГРИЦЮКУ

Мне – не-стрелю и акыну —

Многим в пику, в назиданье,

Подарили Вы картину

Без числа и без названья.

Что на ней? Христос ли, бес ли?

Или мысли из-под спуду?

Но она достойна песни.

Я надеюсь, песни будут.

22 августа 1968

‹К ПЯТИЛЕТИЮ ТЕАТРА НА ТАГАНКЕ›

‹1›

В этот день мне так не повезло —

Я лежу в больнице, как назло,

В этот день все отдыхают,

Пятилетие справляют

И спиртного никогда

В рот не брать торжественно решают.

В этот день не свалится никто,

Правда, Улановский выпьет сто,

Позабыв былые раны,

Сам Дупак нальет стаканы

И расскажет, как всегда,

С юмором про творческие планы.

В этот день – будь счастлив, кто успел!

Ну а я бы в этот день вам спел,

В этот день, забыв про тренья,

Нас поздравит Управленье,

Но «Живого» – никогда,

Враз и навсегда без обсужденья.

‹2›

Идут «Десять дней…» пять лет подряд,

Есть надежда, пойд‹у›т и шестой.

Пригнали на «Мать» целый взвод солдат,

Вот только где «Живой»?

Но голос слышится: «Так-так-так, —

Не ясно только чей, —

Просмотрит каждый ваш спектакль

Комиссия врачей, ткачей и стукачей».

‹3›

«Антимиры» пять лет подряд

Идут, когда все люди спят,

Но не летят в тартарары

Короткие «Антимиры»

[И в сентябри, и в декабри!]

Прекрасно средь ночной поры

Играются «Антимиры», —

И коль артисты упадут —

На смену дети им придут,

Армейский корпус приведут.

Спектакль – час двадцать, только вот

Вдруг появился Мокинпотт…

Эй, Мокинпотт, куда ты прешь?

Но пасаран, едрена вошь,

Едрена вошь, едрена вошь!

‹4›

Вот пятый сезон позади, —

Бис, браво, бис, браво, бис, браво!

Прекрасно, и вдруг – впереди

Канава, канава, канава.

‹Прекрасно, и вдруг – впереди

Канава, канава, канава.›

Пять лет промокают зады,

На сцене то брызнет, то хлынет,

Но выйдет сухим из воды

Наш зам сам возьмет и починит,

Сам зам Улановский туды

Залезет, возьмет и починит.

Бывает, что дым – без огня…

Всё фразы, всё фразы и фразы:

Уже пятый год – раз в три дня

Приказы, приказы, приказы.

‹Уже пятый год – раз в три дня

Приказы, приказы, приказы.›

‹5›

Громкое «фе»

Выражаю я поэту, —

Ведь банкету все нету.

Я сегодня возьму и пойду в кафе.

Послушайте, если банкеты бывают —

Значит, это кому-нибудь нужно,

Значит, это необходимо,

Чтобы каждый вечер

Хоть у кого-нибудь

Был хоть один банкет.

‹6›

Нынче в МУРе всё в порядке —

Вор сидит, дежурный ходит…

Только что это, ребятки,

На Таганке происходит?

На Таганке всё в порядке —

Без единой там накладки:

Пятилео Пятилей

Коллективно отмечают,

Но дежурный докладает:

«В зале вовсе не народ,

А как раз наоборот!»

Что вы, дети, что вы, дети,

[Видно, были вы в буфете!..]

Что вы, дети, ладно, спите!

Протрезвитесь – повторите!

‹7›

Сажусь – боюсь,

На гвоздь наткнусь.

Ложусь – боюсь,

Что заножусь,

Как долго я буду потом

С занозой кровавой биться,

И позой корявой тревожить

Зоркий главрежев глаз?!

Рамзес! Скорей

Поторопись

На юбилей,

Да отоспись!

Гляди, там выпьют целый штоф

Без нас, без русских мужиков!

Чего же ждем,

Скорей идем!

Хоть юбилей, хоть нам и пять,

Пойти, бутыль с собою взять?

И хря – втихаря,

И-их, на троих,

Э-эх, это грех!

У-уф, у-уф,

А завтра «Тартюф»,

А мы не заняты!

‹1969›

‹К ПЯТИЛЕТИЮ ТЕАТРА НА ТАГАНКЕ›

Даёшь пять лет! Ну да! Короткий срок!

Попробуйте допрыгните до МХАТа!

Он просидел все семьдесят – он смог,

Но нам и пять – торжественная дата.

Спасибо! Дали испытать ее,

Хлебнули Горького, глаголят нам, что правы.

Пусть Зине Славиной теперь за «Мать» ее

Вручают орден материнской славы.

И пусть проходит каждый наш спектакль

Под гром оваций ли, под тихий вздох ли,

Но вы должны играть «Мать» вашу так,

Чтоб все отцы от зависти подохли.

Лет через сто, когда снесут театр

И всё кругом, не тронут только «Каму»,

Потомки вспомнят нас, вскричат «Виват!»

За нашего отца и нашу «маму».

‹1969›

‹К 50-ЛЕТИЮ В. ПЛУЧЕКА›

В Москву я вылетаю из Одессы

На лучшем из воздушных кораблей.

Спешу не на пожар я и не на премьеру пьесы —

На всеми долгожданный юбилей.

Мне надо – где сегодня юбиляр

И первый друг «Последнего парада».

В Париже – Жан Габен и Жан Виллар,

Там Ив Монтан, но мне туда не надо.

Я долго за билетами скандалил,

Аэрофлот поставив «на попа».

«Да кто он?» – говорят, я им шепнул – и сразу дали:

«Он постановщик “Бани” и “Клопа”».

Мне надо – где «Женитьба Фигаро»,

В которой много режиссерских штучек.

Я мог бы в «Моссовет» пройти двором,

Но мне не надо – мне туда, где Плучек.

Сегодня сдача пьесы на Таганке,

Но, видно, он волшебник или маг, —

Сегодня две премьеры, значит, в ВТО две пьянки,

И всё же здесь такой переаншлаг.

Сегодня в цирке масса медведей,

И с цирком конкурирует эстрада.

Еще по телевизору хоккей —

Там стон стоит, но мне туда не надо.

Я прилетел – меня не принимают.

Я даже струсил, думаю: беда!

Но… знаете, бывает, и премьеры отменяют,

А юбилеи, к счастью, никогда.

Я Ваш поклонник с некоторых пор,

И низкий Вам поклон за Вашу лиру,

За Ваш неувядаемый юмор,

За Вашу долголетнюю сатиру.

‹1969›

‹В. СМЕХОВУ›

Служили два товарища

В однем и тем полке,

И третьего товарища

Варили в котелке.

Пусть солнце киногения

Не так уж чтоб взошло, —

Твое изображение

Есть в книге, всем назло.

Но вот в умах брожение

И рвение за гения —

Есть в книжице изъян.

Всегда уверен в Вене я:

Его изображения —

Да, наводнят «Экран»!

‹1970›

‹Н. ШАЦКОЙ›

Конец спектакля. Можно напиваться!

И повод есть, и веская причина.

Конечно, тридцать, так сказать, – не двадцать,

Но и не сорок. Поздравляю, Нина!

Твой муж, пожалуй, не обидит мухи,

Твой сын… еще не знаю, может, сможет.

Но я надеюсь, младший Золотухин

И славу, да и счастие умножит.

И да хранит Господь все ваши думки!

Вагон здоровья! Красоты хватает.

Хотелось потянуть тебя за ухо…

Вот всё. Тебя Высоцкий поздравляет.

‹1970›

‹В. ФРИДУ и Ю. ДУНСКОМУ›

У вас всё вместе – и долги, и мненье,

Раздельно разве только саквояж.

Так вот сегодня чей же день рожденья?

Не знаю точно – вероятно, ваш.

Однажды, глядя в щель из-за кулис,

Один актер другому на премьере

Внушал: «Валерий – тот, который лыс,

А Юлий – тот, который не Валерий».

Они, актеры, вот и не смекнули,

Зато любой редактор подтвердит,

Что Дунский – это то же, что и Фрид.

Ну а Валерий – то же, что и Юлий.

Долой дебаты об антагонизме! —

Едины ваши чувства и умы,

Вы крепко прижились в социализме,

Ведь вместо «я» вы говорите «мы».

Две пятилетки северных широт,

Где не вводились в практику зачеты, —

Не день за три, не пятилетка в год,

А десять лет физической работы.

Опроверженьем Ветхого Завета

Един в двух лицах ваш совместный бог.

И ваш дуэт понятен, как лубок,

И хорошо от этого дуэта.

И если жизнь и вправду только школа,

То прожили вы лишь второй семестр,

Пусть дольше ваш дуэт звучит как соло

Под наш негромкий дружеский оркестр!

Вот только каждый выбрать норовит

Под видом хобби разные карьеры:

«О тэмпора», – в актеры вышел Фрид!

А Дунский вышел в коллекционеры!

Я вас люблю – не лгу я ни на йоту.

Ваш искренне, – таким и остаюсь —

Высоцкий, вечный кандидат в Союз,

С надеждой на совместную работу.

За орфографию не отвечаю —

В латыни не силен,

Но – поздравляю, поздравляю!

А за ошибку – миль пардон!

‹1970›

К 50-ЛЕТИЮ ТЕАТРА ИМ. Е. ВАХТАНГОВА›

Шагают актеры в ряд,

Дышат свободно;

Каждый второй – лауреат

Или народный.

Нас тоже манила слава,

Мы в школе учились тогда,

Но, как нам сказал Захава,

Лишь лучших берут сюда!

Для лучших – и мясо из супа,

Для лучших – ролей мешок,

Из лучших составлена труппа, —

Значит, всё хорошо!

Попав в этот сладостный плен,

Бегут из него всё реже.

Уходят из этих стен

Только в главрежи.

И вот начальство на бланке

Печатью скрепило побег:

Отныне пусть на Таганке

Добрый живет человек!

Мы кое-что взять успели

И кое-кого увели.

И вы не осиротели,

А мы – так приобрели.

И… шагают театры в ряд,

Вместе, хоть разных рангов,

В этом во всем виноват

Только Вахтангов.

Другая у нас обитель,

Стезя, или там стерня,

Но спросят вас – говорите,

Как Ксидиас: «Он из меня».

Делитесь с нами наследством, —

Мы хлам не заносим в храм!

Транжирьте, живя не по средствам,

Идет расточительность вам!

С Таганки пришли на Арбат, —

Дождь не помеха.

Празднует старший брат

Ровно полвека.

‹1971›

З. СЛАВИНОЙ›

Ты роли выпекала, как из теста:

Жена и мать, невеста и вдова…

И реки напечатанного текста

В отчаянные вылились слова!

Ах, Славина! Заслуженная Зина!

Кто этот искуситель, этот змей,

Храбрец, хитрец, таинственный мужчина?

Каких земель? Каких таких кровей?

Жена и мать, вдова, невеста – роли!..

Всё дам‹ы› – пик, червей, бубей и треф.

Играй их в жизни все равно по школе:

Правдиво, точно – так, как учит шеф.

‹1972›

‹К ВОСЬМИЛЕТИЮ ТЕАТРА НА ТАГАНКЕ›

Кузькин Федя сам не свой,

Дважды непропущенный,

Мне приснился чуть живой,

Как в вино опущенный.

Сбрил усы, сошел на нет —

Есть с чего расстроиться!..

Но… восемь бед – один ответ,

А бог – он любит троицу.

Эх, раз, еще раз!

«Волги» с «Чайками» у нас!

Дорогих гостей мы встретим

Еще много-много раз!

Удивлю сегодня вас

Вот какою штукою:

Прогрессивный Петер Вайс

Оказался сукою.

Этот Петер – мимо сада,

А в саду растут дубы…

Пусть его «Марата-Сада»

Ставят Белые Столбы.

Не идет «Мокинпот» —

Гинзбург впроголодь живет,

Но кто знает – может, Петер

По другому запоет?

От столицы до границ

Мучают вопросами:

Как остались мы без «Лиц»,

Как остались с носом мы?!

Через восемь лет прошли

Мы, поднаторевшие,

Наши «Лица» сберегли,

Малость постаревшие…

Ну а мы – ‹не› горим,

Мы еще поговорим!

Впрочем, жаль, что наши «Лица»

Не увидит город Рим!

Печь с заслонкой – но гляди —

С не совсем прикрытою:

И маячат впереди

«Мастер с Маргаритою».

Сквозь пургу маячит свет, —

Мы дойдем к родимому,

Ведь всего-то восемь лет

Нашему Любимому!

Выпьем за здоровьице —

Можно нам теперича! —

Юрия Петровича

И Алексан Сергеича!

‹1972›

‹Б. ХМЕЛЬНИЦКОМУ›

Сколько вырвано жал,

Сколько порвано жил!

Свет московский язвил, но терпел.

Год по году бежал,

Жаль, ‹что› тесть не дожил —

Он бы спел, обязательно спел:

«Внученьки, внученьки,

Машенькина масть!

Во хороши рученьки

Дай вам Бог попасть!»

‹1975›

‹ЗАПИСЬ В КНИГЕ ПОЧЕТНЫХ ГОСТЕЙ СЕВЕРОДОНЕЦКА›

Не чопорно и не по-светски —

По-человечески меня

Встречали в Северодонецке

Семнадцать раз в четыре дня.

‹1978, 25 января›

Ю. ЯКОВЛЕВУ К 50-ЛЕТИЮ

Москва. Театр Вахтангова. От Таганки.

Любимцу публики, рампы, руля.

Желаем дома, в лесу и в загранке

Удач, оптимизма, добра и рубля.

Юрий Любимов и его команда.

Ты ровно десять пятилеток в драке,

В бою за роли, время и блага.

Все Яковлевы – вечно забияки:

Еще в войну повелевали «Яки»

И истребляли в воздухе врага!

Дела их – и двояки, и трояки,

Якшаться с ними славно и дружить.

Актеры – ЯКи, самолеты – «Яки»,

И в Азии быки – все те же яки…

Виват всем ЯКам – до ста лет им жить!

Желаем с честью выйти из виража и пьянки,

И пусть тебя минует беда, хула, молва.

ЯК-50, желают тебе друзья с Таганки

Счастливого полета, как «ЯКу-42»!

‹1978›

‹К ПЯТНАДЦАТИЛЕТИЮ ТЕАТРА НА ТАГАНКЕ›

Пятнадцать лет – не дата, так —

Огрызок, недоедок.

Полтинник – да! И четвертак.

А то – ни так ни эдак.

Мы выжили пятнадцать лет.

Вы думали слабо, да?

А так как срока выше нет —

Слобода, брат, слобода!

Пятнадцать – это срок, хоть не на нарах,

Кто был безус – тот стал при бороде.

Мы уцелели при больших пожарах,

При Когане, при взрывах и т. д.

Пятнадцать лет назад такое было!..

Кто всплыл, об утонувших не жалей!

Сегодня мы – и те, кто у кормила,

Могли б совместно справить юбилей.

Сочится жизнь – коричневая жижа…

Забудут нас, как вымершую чудь,

В тринадцать дали нам глоток Парижа, —

Чтобы запоя не было – чуть-чуть.

Мы вновь готовы к творческим альянсам, —

Когда же это станут понимать?

Необходимо ехать к итальянцам,

Заслать им вслед за Папой – нашу «Мать».

«Везет – играй!» – кричим наперебой мы.

Есть для себя патрон, когда тупик.

Но кто-то вытряс пулю из обоймы

И из колоды вынул даму пик.

Любимов наш, Боровский, Альфред Шнитке,

На вас ушаты вылиты воды.

Прохладно вам, промокшие до нитки?

Обсохните – и снова за труды.

Достойным уже розданы медали,

По всем статьям – амнистия окрест.

Нам по статье в «Литературке» дали,

Не орден – чуть не ордер на арест.

Тут одного из наших поманили

Туда, куда не ходят поезда,

Но вновь статью большую применили —

И он теперь не едет никуда.

Директоров мы стали экономить,

Беречь и содержать под колпаком, —

Хоть Коган был неполный Каганович,

Но он не стал неполным Дупаком.

Сперва сменили шило мы на мыло,

Но мыло омрачило нам чело,

Тогда Таганка шило возвратила —

И всё теперь идет куда ни шло.

Даешь, Таганка, сразу: «Или – или!»

С ножом пристали к горлу – как не дать.

Считают, что невинности лишили…

Пусть думают – зачем разубеждать?

А знать бы все наверняка и сразу б,

Заранее предчувствовать беду!

Но все же, сколь ни пробовали на зуб, —

Мы целы на пятнадцатом году.

Талантов – тьма! Созвездие, соцветье…

И многие оправились от ран.

В шестнадцать будет совершеннолетье,

Дадут нам паспорт, может быть, загран.

Всё полосами, все должны меняться —

Окажемся и в белой полосе!

Нам очень скоро будет восемнадцать —

Получим право голоса, как все.

Мы в двадцать пять – даст Бог – сочтем потери,

Напишут дату на кокарде нам,

А дальше можно только к высшей мере,

А если нет – то к высшим орденам.

Придут другие – в драме и в балете,

И в опере опять поставят «Мать»…

Но в пятьдесят – в другом тысячелетье —

Мы будем про пятнадцать вспоминать!

У нас сегодня – для желудков встряска!

Долой сегодня лишний интеллект!

Так разговляйтесь, потому что Пасха,

И пейте за пятнадцать наших лет!

Пятнадцать лет – не дата, так —

Огрызок, недоедок.

Полтинник – да! И четвертак.

А то – ни так – ни эдак.

А мы живем и не горим,

Хотя в огне нет брода,

Чего хотим, то говорим, —

Свобода, брат, свобода!

‹1979›

‹БРАТЬЯМ ВАЙНЕРАМ›

‹I›

Я не спел вам в кино, хоть хотел,

Даже братья меня поддержали:

Там, по книге, мой Глеб где-то пел,

И весь МУР все пять дней протерпел,

Но в Одессе Жеглова зажали.

А теперь запылает моя щека,

А душа – дак замлеет.

Я спою, как из черного ящика,

Что всегда уцелеет.

Генеалоги Вайнеров бьются в тщете, —

Древо рода никто не обхватит.

Кто из них приписал на Царьградском щите:

«Юбилеями правят пока еще те,

Чей он есть, юбилей, и кто платит»?

Первой встрече я был очень рад,

Но держался не запанибрата.

Младший брат был небрит и не брат —

Выражался как древний пират,

Да и старший похож на пирата.

Я пил кофе – еще на цикории,

Не вставляя ни слова,

Ну а Вайнеры-братики спорили

Про характер Жеглова.

В Лувре я – будь я проклят! – попробуй, налей!

А у вас – перепало б и мне там.

Возле этой безрукой – не хошь, а лелей,

Жрать охота, братья, а у вас – юбилей

И, наверно… конечно, с банкетом.

Братья! Кто же вас сможет сломить?

Пусть вы даже не ели от пуза…

Здоровы, а плетете тончайшую нить.

Все читали вас, все, – хорошо б опросить

Членов… нет, – экипажи «Союза».

Я сегодня по «ихнему» радио

Не расслышал за воем

Что-то… «в честь юбилея, Аркадия

Привезли под конвоем…»

Все так буднично, ровно они, бытово.

Мы же все у приемников млеем.

Я ж скажу вам, что ежели это того…

Пусть меня под конвоем везут в ВТО —

С юбилеем, так уж с юбилеем.

Так о чем же я, бишь, или вишь?

Извини – я иду по Аркаде:

МУР и «зря ты душою кривишь» —

Кончен ты! В этом месте, малыш,

В сорок пятом работал Аркадий.

Пусть среди экспонатов окажутся

Эти кресла, подобные стулу.

Если наши музеи откажутся —

Увезу в Гонолулу.

Не сочтите за лесть предложенье мое,

Не сочтите его и капризом,

Что скупиться, ведь тут юбилей, е-мое! —

Все, братьями моими содеянное,

Предлагаю назвать «вайнеризмом»!

‹II›

Граждане, ах, сколько ж я не пел, но не от лени —

Некому: жена – в Париже, все дружки – сидят.

Даже Глеб Жеглов – хоть ботал чуть по новой фене —

Ничего не спел, чудак, пять вечеров подряд.

Хорошо, что в зале нет

Ненаших всех сортов,

Здесь – кто хочет на банкет

Без всяких паспортов.

Расскажу про братиков —

Писателей, соратников,

Про людей такой души,

Что не сыщешь ватников.

Наше телевидение требовало резко:

Выбросить слова «легавый», «мусор» или «мент»,

Поменять на мыло шило, шило – на стамеску,

А ворье переиначить в «чуждый элемент».

Но сказали брат и брат:

«Не! Мы усе спасем.

Мы и сквозь редакторат

Все это пронесем».

Так в ответ подельники,

Скиданув халатики,

Надевали тельники,

А поверх – бушлатики.

Про братьев-разбойников у Шиллера читали,

Про Лаутензаков написал уже Лион,

Про Серапионовых листали Коли, Вали…

Где ж роман про Вайнеров? Их – два на миллион!

Проявив усердие,

Сказали кореша:

«“Эру милосердия”

Можно даже в США».

С них художник Шкатников

Написал бы латников.

Мы же в их лице теряем

Классных медвежатников.

‹III›

Письмо торговца ташкентскими фруктами с Центрального рынка

Жора и Аркадий Вайнер!

Вам – салям алейкум, пусть

Мы знакомы с вами втайне, —

Кодекс знаем наизусть.

Пишут вам семь аксакалов

Гиндукушенской земли,

Потому что семь журналов

Вас на нас перевели.

А во время сбора хлопка

(Кстати, хлопок нынче – шелк)

Наш журнал «Звезда Востока»

Семь страниц для вас нашел.

Всю Москву изъездил в ЗИМе

Самый главный аксакал —

Ни в едином магазине

Ваши книги не сыскал.

Вырвали два старших брата

Все волосья в бороде —

Нету, хоть и много блата

В «Книжной лавке» – и везде.

Я за «Милосердья эру» —

Вот за что спасибо вам! —

Дал две дыни офицеру

И гранатов килограмм.

А в конце телевиденья —

Клятва волосом седым! —

Будем дать за продолженье

Каждый серий восемь дынь.

Чтобы не было заминок

(Любите кюфта-бюзбаш?),

Шлите жен Центральный рынок,

Полглавы – барашка ваш.

Может, это слишком плотски,

Но за песни про тюрьмы

(Пусть споет артист Высоцкий)

Два раз больше платим мы.

Не отыщешь ваши гранки

И в Париже, говорят…

Впрочем, что купить на франки?

Тот же самый виноград.

Мы сегодня вас читаем,

Как абзац – кидает в пот.

Братья, мы вас за – считаем —

Удивительный народ.

Наш праправнук на главбазе —

Там, где деньги – дребедень.

Есть хотите? В этом разе

Приходите каждый день.

А хотелось, чтоб в инязе…

Я готовил крупный куш.

Но… Если был бы жив Ниязи…

Ну а так – какие связи? —

Связи есть Европ и Азий,

Только эти связи чушь.

Вы ведь были на КамАЗе:

Фрукты нет. А в этом разе

Приезжайте Гиндукуш!

‹1980›

Комментарии

Стихотворения

Сорок девять – Русская речь, 1989, № 6.

Произведение написано как литературный текст, в котором пародируются штампы советской прессы и официальной поэзии. Стихотворные строфы сочетаются с прозаическими вставками, применена шуточная нумерация строф от первой до сорок девятой с «пропусками», в конце дается авторский комментарий, раскрывающий пародийную суть текста, такую же роль играет надзаголовок «Пособие для начинающих и законченных халтурщиков».

Поводом для написания «поэмы-песни» послужило реальное событие. В 1960 году четверо советских солдат оказались в открытом океане на барже, которую унесло порывом сильного ветра. После тщетных поисков их объявили пропавшими без вести. Однако младший сержант Асхат Зиганшин, рядовые Анатолий Крючковский, Филипп Поплавский и Иван Федотов сумели выжить и после 49-дневного дрейфа были обнаружены американскими летчиками и взяты на борт американского судна. От предложения остаться в США они отказались. 16 марта глава Советского государства Н. С. Хрущев обратился к героям со следующим посланием:

«Мы гордимся и восхищаемся вашим славным подвигом, который представляет собой яркое проявление мужества и силы духа советских людей в борьбе с силами стихии. Ваш героизм, стойкость и выносливость служат примером безупречного выполнения воинского долга.

Своим подвигом, беспримерной отвагой вы приумножили славу нашей Родины, воспитавшей таких мужественных людей, и советский народ по праву гордится своими отважными и верными сынами.

Желаю вам, дорогие соотечественники, доброго здоровья и скорейшего возвращения на Родину».

Затем последовала торжественная встреча в Москве и длительная пропагандистская кампания – вплоть до 1962 года, когда вышел фильм «Сорок девять дней» по сценарию Г. Бакланова, Ю. Бондарева и В. Тендрякова (режиссер Г. Габай).

Высоцкий сатирически воспроизводит риторику газетных репортажей и очерков, однако в его пародии угаданы и приемы штатных лирических «халтурщиков», которые затем откликнулись на подвиг четырех солдат. Такова песня А. Пахмутовой «И сказки расскажут о вас, и песни о вас споют» на слова С. Гребенникова и Н. Добронравова, появившаяся в том же1960году:

Злился шторм, злился шторм

С каждым днем сильней,

Длился шторм, длился шторм

Сорок девять дней…

Но крепче и бурь, и штормов

Упорство советских людей.

Друзья, вы в сердце у нас!

Грохочет прибой, как салют.

И сказки расскажут о вас,

И песни о вас споют!..

В противовес такого рода лирике возникли молодежные куплеты, по своему шутливому тону близкие к пародии Высоцкого:

Зиганшин-рок, Зиганшин-буги,

Зиганшин сорок дней на юге.

Зиганшин-буги, Зиганшин-рок,

Зиганшин слопал свой сапог.

Сохранились фонограммы двух исполнений автором «песни-поэмы» (1965и1967 гг.) на мелодию песни А. Охрименко, С. Кристи и В. Шрейберга «Я был батальонный разведчик», при этом текст имел следующий вид:

Суров же ты, климат охотский, —

Уже третий день ураган.

Встает у руля сам Крючковский,

На отдых – Федотов Иван.

Стихия реветь продолжала —

И Тихий шумел океан.

Зиганшин стоял у штурвала

И глаз ни на миг не смыкал.

Суровей, ужасней лишенья,

Ни лодки не видно, ни зги, —

И принято было решенье —

И начали есть сапоги.

Последнюю съели картошку,

Взглянули друг другу в глаза…

Когда ел Поплавский гармошку,

Крутая скатилась слеза.

Доедена банка консервов,

И суп из картошки одной, —

Все меньше здоровья и нервов,

Все больше желанье домой.

Сердца продолжали работу,

Но реже становится стук.

Спокойный, но слабый Федотов

Глодал предпоследний каблук.

Лежали все четверо в лежку,

Ни лодки, ни крошки вокруг.

Зиганшин скрутил козью ножку

Слабевшими пальцами рук.

На службе он воин заправский,

И штурман заправский он тут.

Зиганшин, Крючковский, Поплавский

Под палубой песни поют.

Зиганшин крепился, держался,

Бодрил, сам был бледный как тень,

И то, что сказать собирался,

Сказал лишь на следующий день.

«Друзья!..» Через час: «Дорогие!..»

«Ребята! – еще через час. —

Ведь нас не сломила стихия,

Так голод ли сломит ли нас!

Забудем про пищу – чего там! —

А вспомним про наш взвод солдат…»

«Узнать бы, – стал бредить Федотов, —

А что у нас в части едят?»

И вдруг: не мираж ли, не миф ли —

Какое-то судно идет!

К биноклю все сразу приникли,

А с судна летел вертолет.

… Окончены все переплеты —

Вновь служат, – что, взял океан?! —

Крючковский, Поплавский, Федотов,

А с ними Зиганшин Асхан!

«День на редкость – тепло и не тает…» – Соч., т. 2.


«Если б я был физически слабым…» – Соч., т. 2.


«Про меня говорят: он, конечно, не гений…» – Соч., т. 2.


«Если нравиться – мало?…» – Соч., т. 2.


«Из-за гор – я не знаю, где горы те…» – Соч., т.2.


«Люди говорили морю: “До свиданья…”» – Студенческий меридиан, 1989, № 1.


«Я не пил, не воровал…» – Соч., т. 2.

Запишите (жарг.) – от «записать» – побить.


«Давно я понял: жить мы не смогли бы…» – Соч., т. 2.


«Я теперь на девок крепкий…» – Соч., т. 2.


«Там были генеральши, были жены офицеров…» – Собр. соч., т. 1.


«Есть у всех: у дураков…» – Культура, 21 сентября 1991. Печатается по Собр. соч., т. 1, где опубликован также близкий к этому тексту черновой набросок:

И ты, когда спился и сник,

И если головой поник,

Бежишь за отпущеньем, —

Твой ангел просит в этот миг

У Господа прощенье.

У нас – у всех, у всех, у всех,

У всех наземных жителей,

На небе есть – и смех и грех —

Ангелы-хранители.

«Смех, веселье, радость…» – Собр. соч., т. 1.


«Сколько павших бойцов полегло вдоль дорог…» – Советская Россия, 1987, 7 мая.


«Вот и кончился процесс…» – Собр. соч., т. 1. Написано в связи с судебным процессом писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля, проходившим с 10 по 14 февраля 1966 года. За свои произведения, опубликованные на Западе, А. Синявский был осужден на семь лет лагерей, Ю. Даниэль – на пять лет. Процесс сопровождался демагогической пропагандистской кампанией в прессе.

«Перевертыши» – название статьи секретаря Московского отделения Союза писателей Д. Еремина в «Известиях» (13 января 1966).

Наследники – намек на статью критика З. С. Кедриной «Наследники Смердякова» («Литературная газета», 22 января 1966).

Как же он – антисемит, Если друг его – еврей? – в статье Д. Еремина содержался следующий демагогический пассаж: «…Русский по рождению, Андрей Синявский прикрылся именем Абрама Терца. Зачем? Да только с провокационной целью! Публикуя под именем Абрама Терца антисоветские повести и рассказы в зарубежных изданиях, Синявский пытался создать впечатление, будто в нашей стране существует антисемитизм…» (Цена метафоры, или Преступление и наказание Синявского и Даниэля. М., 1990. С. 22–23).

Шверубович-то сменил Имя на Качалова. – Настоящая фамилия знаменитого мхатовского актера В. И. Качалова – Шверубович.


«Экспресс Москва-Варшава, тринадцатое место…» – Соч., т. 2.

Вероятно, вторая строфа по авторскому замыслу была рефреном.


«Я – летчик, я – истребитель…» – Собр. соч., т. 2.


«А меня тут узнают…» – Собр. соч., т. 2.


«Что сегодня мне суды и заседанья…» – Соч., т.2.

Поводом к написанию послужил приезд И. Кохановского в Москву.


«День-деньской я с тобой, за тобой…» – Нерв.


«Подымайте руки…» – Соч., т. 2.

В рукописи стихотворение зачеркнуто.


Забыли – Вагант, 1990, № 1. Печатается по: Соч. т. 2.

Молокане – одна из сект духовных христиан. Возникла в России во второй половине XVIII века. Ее члены отвергают священников и церкви, совершают моления в обычных домах.


«Машины идут, вот еще пронеслась…» – Вагант, 1990, № 12. Печатается по: Собр. соч., т. 1.

…Из песни Анчарова – МАЗ. – Анчаров Михаил Леонидович (1923–1990) – поэт, прозаик, один из классиков бардовской песни, автор «Баллады о МАЗах» (1960–1962).


«Вы учтите, я раньше был стоиком…» – Собр. соч., т. 1.


«Бывало, Пушкина читал всю ночь до зорь я…» – Собр. соч., т. 1.


«Запретили все цари всем царевичам…» Соч., т. 2.


Лекция: состояние современной науки – Собр. соч., т. 1.


«Реже, меньше ноют раны…» – Избранное.


«Хоть нас в наш век ничем не удивить…» – Собр. соч., т. 2.

Лили Джон Каннингэм (1915–2001) – американский ученый-нейрофизиолог, автор книги «Человек и дельфин» (1961, в переводе на русский язык вышла в 1965 году).


«На острове необитаемом…» – Собр. соч., т. 2.


«Все было не так, как хотелось вначале…» – Собр. соч., т. 2.


«Где-то там на озере…» – Соч., т. 2.

Возможно песня была написана для кинофильма «Мой папа – капитан», но не была использована. Первая строфа в измененном виде вошла в «Песню Рябого» из кинофильма «Хозяин тайги» (см. т. 2).


«У Доски, где почетные граждане…» – Сельская молодежь, 1988, № 1.


«Угадаешь ли сегодня, елки-палки…» – Студенческий меридиан, 1989, № 2 (фрагмент). Печатается по: Собр. соч., т. 2.


«Как тесто на дрожжах, растут рекорды…» – Собр. соч., т. 2.


«Парад-алле! Не видно кресел, мест!..» – Избранное.

Шпрехшталмейстр. Правильно: шпрехшталмейстер – в немецком и русском дореволюционном цирке: служащий, ответственный за ход представления.


«Я лежу в изоляторе…» – Соч., т. 2.


«У меня долги перед друзьями…» – Соч., т. 2.


«Граждане! Зачем толкаетесь…» – Поэзия: Вып.50. М., 1988.


«Я уверен как ни разу в жизни…» – Соч., т. 2


«Слухи по России верховодят…» – Собр. соч., т. 2.


«Посмотришь – сразу скажешь: это кит…» – Соч., т. 2.


«Как-то раз, цитаты Мао прочитав…» – Соч., т. 2.

Возможно, заканчивалась повтором второй строфы. «Сталин и Мао слушают их» – измененная цитата из песни В. Мурадели на слова М. Вершинина «Москва – Пекин» («Сталин и Мао слушают нас!»).


«Маринка, слушай, милая Маринка…» – Соч., т. 2.

Обращено к Марине Влади.


«Нет рядом никого, как ни дыши…» – Москва, 1982, № 1.

Обращено к Марине Влади.


«Ну вот и всё! Закончен сон глубокий!..» – Советская библиография, 1991, № 4. Печатается по: Собр. соч., т. 2.


«В царстве троллей главный тролль…» – Собр. соч., т. 2.


«Я скольжу по коричневой пленке…» – Соч., т. 2.


«Я все чаще думаю о судьях…» – Аврора, 1987, № 8.

Вожаком – Марина Влади была членом Французской коммунистической партии и одним из руководителей общества «Франция-СССР».


«Бродят по свету люди разные…» – Соч., т. 2.


«В плен – приказ – не сдаваться, – они не сдаются…» – Соч., т. 2.


«Я думал – это всё, без сожаленья…» – Соч., т. 2.


«Грезится мне наяву или в бреде…» – Соч., т. 2.


«Надо с кем-то рассорить кого-то…» – Соч., т. 2.


«Тоска немая гложет иногда…» – Собр. соч., т. 3. Обращено к другу Высоцкого Давиду Карапетяну (1939–2007). См.: Карапетян Д. Владимир Высоцкий: Между словом и славой. Воспоминания. М., 2002. С. 111–112.


«Цыган кричал, коня менял…» – Собр. соч., т. 2.


«Вагоны всякие…» – Собр. соч., т. 2.


«В тайгу…» – Избранное.


«Нараспашку – при любой погоде…» – Аврора, 1990, № 7. Печатается по: Собр. соч., т. 2. Дальнейшее развитие тема этого стихотворения нашла в песне «Бег иноходца» (см. т. 1).


«Я тут подвиг совершил…» – Соч., т. 2.


«Приехал в Монако…» – Соч., т. 2.


«Вот я выпиваю…» – Соч., т. 2.


«Сколько великих выбыло…» – Собр. соч., т. 2. Возможно, это четверостишие является заготовкой к песне «О фатальных датах и цифрах».


«В восторге я! Душа поет!..» – Соч., т. 2.


«Отпишите мне в Сибирь, я в Сибири!..» – Собр. соч., т. 2.


«Ядовит и зол, ну словно кобра, я…» – Собр. соч., т. 2.


«Я б тоже согласился на полет…» – Вагант, 1991, № 4. Печатается по: Собр. соч., т. 2. Написано в связи с гибелью 30 июня 1971года экипажа космического корабля «Союз-11» в составе Г. Т. Добровольского, В. Н. Волкова и В. И. Пацаева.


«Жизнь оборвет мою водитель-ротозей…» – Вагант, 1991, № 10. Печатается по: Собр. соч., т. 2.


«В голове моей тучи безумных идей…» – Четыре четверти пути.

Гилельс Эмиль Григорьевич (1916–1985) – пианист, народный артист СССР, лауреат многих международных конкурсов.


«Может быть, моряком по призванию…» – Собр. соч., т. 2.


«С общей суммой шестьсот пятьдесят килограмм…» – Вагант, 1991, № 10. Печатается по: Собр. соч., т. 2.


«Свечи потушите, вырубите звук…» – Собр. соч., т. 2.


«По воде, на колесах, в седле, меж горбов и в вагоне…» – Аврора, 1990, № 7. Печатается по: Собр. соч., т. 2.


Енгибарову – от зрителей – В мире книг, 1987, № 7.

Енгибаров Леонид Георгиевич (1935–1972) – цирковой актер, клоун-мим, народный артист Армянской ССР.


«Он вышел – зал взбесился на мгновенье…» – Военные страницы, 1992, № 2. Печатается по: Собр. соч., т. 2.


Мой Гамлет – Литературная Грузия, 1981, № 8.


Революция в Тюмени – Москва, 1982, № 1. Печатается по: Соч., т. 2.


Я к вам пишу – Советский спорт, 1987, 25 января.

Вероятно, вторая строфа была по авторскому замыслу рефреном.


«Я бодрствую, но вещий сон мне снится…» – «Я, конечно, вернусь…». Печатается по: Собр. соч., т. 3.


«Жил-был один чудак…» – Поэзия: Вып.53. М.,1989.


«Как во городе во главном…» – Избранное. Печа-тается по: Соч., т. 2.


«Люблю тебя сейчас…» – Дружба народов, 1981, № 5.

Обращено к Марине Влади.


‹Из дорожного дневника›

Цикл из трех стихотворений, написанных во время первой автомобильной поездки с Мариной Влади во Францию. В подборке, предложенной автором журналу «Аврора», цикл носил общее название «Из дорожного дневника».


I. Из дорожного дневника – День поэзии 1975. М.,1975.

Единственное стихотворение, опубликованное (сокращенным) при жизни автора в книжном издании.


II. Солнечные пятна, или Пятна на солнце – Дружба народов, 1986, № 10.


III. Дороги… дороги… – Знамя, 1988, № 2.

Варшавское восстание – вооруженное выступление 1 августа – 2октября 1944 года в оккупированной немецко-фашистскими войсками Варшаве. Начато командованием Армии Крайовой, действовавшей под руководством польского эмигрантского правительства. Приняло массовый характер, поддержано членами Польской рабочей партии и частями Армии Людовой. Было разгромлено. В ходе Варшавского восстания погибло около двухсот тысяч человек.

Хербатка – herbata (польск.) – чай.


«Лес ушел, и обзор расширяется…» – Избранное. Печатается по: Собр. соч., т. 3. Стихотворение является продолжением цикла «Из дорожного дневника».


«Когда я отпою и отыграю…» – Аврора, 1986, № 9.


«Вот в плащах, подобных плащ-палаткам…» – Соч., т. 2.

В рукописи четвертая строфа расположена в конце стихотворения.


«Мы без этих машин – словно птицы без крыл…» – Нерв.


«Я скачу позади на полслова…» – Дружба народов, 1986, № 10.


Я не успел – Нерв.


«Все с себя снимаю – слишком душно…» – Соч., т. 2.


Набат – Аврора, 1986, № 9.


Нить Ариадны – Клуб и художественная самодеятельность, 1987, № 14.


«Не впадай ни в тоску, ни в азарт ты…» – Нерв.


«Не гуди без меры…» – Соч., т. 2.


«Водой наполненные горсти…» – Соч., т. 2.


«Я был завсегдатаем всех пивных…» – Соч., т. 2.


«Не однажды встречал на пути подлецов…» – Собр. соч., т. 3.


«Вы были у Беллы?…» – Октябрь, 1991, № 6. Печатается по: Собр. соч., т. 3. Из дневника Высоцкого 1975 года.

Белла – Ахмадулина Белла Ахатовна (р.1937) – поэтесса. Отвечая 28 июня1970года на вопросы анкеты, составленной Анатолием Меньшиковым, Высоцкий в пункте «Самый любимый поэт» написал: «Б. Ахмадулина».


«Препинаний и букв чародей…» – Октябрь, 1991, № 6. Печатается по: Собр. соч., т. 3. Из дневника Высоцкого1975года. Обращено к Андрею Вознесенскому, обыгрываются следующие строки из его стихотворения «Прощание с Политехническим» (1962):

Придут другие – еще лиричнее,

Но это будут не вы —

другие.

«Рты подъездов, уши арок и глаза оконных рам…» – Лесная промышленность, 1987, № 6.


«Что-то брюхо-то поджалось-то…» – Собр. соч., т.3. – Вероятно, стихотворение адресовано Михаилу Шемякину.


«Я прожил целый день в миру…» – Избранное. Печатается по: Собр. соч., т. 3.


«Склоны жизни прямые до жути…» – Собр. соч., т.3.


«Мы с мастером по велоспорту Галею…» – Собр. соч., т. 3.


«Позвольте, значит, доложить…» – Собр. соч., т.4.


«Растревожили в логове старое зло…» – Культура, 25 января 1992. Печатается по: Собр. соч., т. 4.


«Я вам расскажу про то, что будет…» – В мире книг, 1987, № 7. Печатается по: Собр. соч., т. 4.


«Ах, откуда у меня грубые замашки?!.» – Избранное. Печатается по: Собр. соч., т. 3.


«… Когда я об стену разбил лицо и члены…» – Избранное.


«Упрямо я стремлюсь ко дну…» – Нерв.


«Здравствуй, “Юность”, это я…» – Соч., т. 2.


«Я дышал синевой…» – Дружба народов, 1982, № 1.

В черновом автографе следующий порядок строф: первая, вторая, четвертая, третья, пятая, седьмая, шестая.


«Вот она, вот она…» – Соч., т. 2.


«Давно, в эпоху мрачного язычества…» – Соч., т.2.

Возможно, вторая и третья строфы по авторскому замыслу были рефреном.


«Мы воспитаны в презренье к воровству…» – Не вышел из боя.


«Много во мне маминого…» – «Я, конечно, вернусь…» В рукописи озаглавлено «Заготовки».


«Я первый смерил жизнь обратным счетом…» – Москва, 1982, № 1.


«Проделав брешь в затишье…» – Нерв.


«Вот я вошел и дверь прикрыл…» – Поэзия: Вып. 53. М., 1989.


«“Не бросать”, “Не топтать”…» – Соч., т. 2.


«Стареем, брат, ты говоришь…» – Соч., т. 2.

Элерон – подвижная часть крыла, служит для управления креном самолета.


«Муру на блюде…» – Соч., т. 2.


«В Азии, в Европе ли…» – Соч., т. 2.


«Мажорный светофор, трехцветье, трио…» – «Я, конечно, вернусь…» М., 1988.


«Возвратятся на свои на круги…» – В мире книг, 1987, № 7.


«У профессиональных игроков…» – Соч., т. 2.


«Часов, минут, секунд – нули…», «…И пробил час – и день возник…» – Избранное.

Нумерация частей содержится в авторской рукописи.


«Дурацкий сон, как кистенем…» – Нерв.


«Зарыты в нашу память на века…» – Нерв.


Осторожно, гризли! – Соч., т. 2.

История создания стихотворения рассказана М. Шемякиным: «Володя посвятил мне стихотворение “Осторожно, гризли!” Что такое – “Осторожно, гризли!”? Странная история! У меня была девушка. Очень симпатичная. И Володя слегка был влюблен в нее – красивая американка, предки – русские, при ней Володя записал “Течет реченька”… Однажды в Америке мы с ней поехали куда-то. Она ведет машину, черный лимузин. Останавливаемся в лесу. Я вышел облегчиться у столба, поднимаю голову, вижу какой-то странный рисунок – голова, похожая на мою – немного, правда, утрированная… Я спрашиваю: “А что это такое здесь?” Она отвечает: “Написано: “Осторожно, гризли!” Я говорю: “Ах, да?!!” И, не закончив дела, – в машину; “Гони дальше!” Я Володьке потом рассказываю – он от смеха падает со скамейки. Так родилось это название».

Через «Пежо» я прыгнул на Faubourg – комментарий М. Шемякина: «“Повторное звучанье”. Faubourg, “пежо” – что это? Крученых? Ничего подобного. Просто Володе я рассказал, как после очередного загула мне показалось, что у меня галлюцинации затягиваются: телефон звонит один раз… нет, три раза; кто-то крикнет в окно, а мне слышится три крика. Я к доктору Бальзанову (о котором тоже когда-нибудь расскажу – гениальный тип!) и говорю ему, что когда я пил в последний раз, мне показалось, что я могу летать – разбежавшись, я перепрыгнул через “пежо” и ударился ухом о столб. Он меня осмотрел и говорит: “Ясно, повреждение барабанной перепонки, а при этом возникает повторное звучание. Это вам на всю жизнь подарок за вашу гулянку”. Потом ярассказал об этом Володе, который интересовался всеми подробностями всегда…»

Таскал в России – грыжа подтвердит. – М. Шемякин: «А грыжа у меня потому, что я надорвался, когда работал грузчиком в “Эрмитаже”».

Faubourg – имеется в виду улица Фобур Сент-Оноре в Париже.

Interdite (фр.) – запрещено.


«Пародии делает он под тебя…» – Собр. соч., т. 3. Написано под впечатлением от пародии А. Хайта на Высоцкого в спектакле Г. Хазанова «Золотой ключик». В этой юмористической пародии черепаха Тортилла поет «голосом Высоцкого»:

Триста лет я в пруду,

Я в воде, как в аду,

Мокрый панцирь прилип как рубаха.

Я по горло в воде,

Ломит тело везде,

Я – простуженная черепаха.

Здесь мой голос охрип,

Здесь свирепствует грипп,

Здесь трясет по ночам лихоманка.

Но, как трону струну

И как песню рвану,

Зарыдает родная Таганка.

(Хайт А. Мелочи жизни. Репертуар для эстрадного концерта. М: Искусство, 1979. С. 53–54).

Из выступления В. С. Высоцкого в ДК «Мир», Дубна, 11 февраля1979года: «Тут недавно мне показывали пародию, которую написал Хайт и которую исполняет этот самый… как его? Как его фамилия?… Этот… Ну он все время вот на артистов… Хазанов. Вот. Он, значит, какую-то исполняет пародию. И я думаю, что быть всеядным, даже работая на эстраде, все-таки нельзя, потому что я такой мерзости за последнее время не читал. Это, знаете, такие сфабрикованные фельетоны, давностью, скажем, лет в десять – в пятнадцать тому назад. И вот только рифмованные. Вот это вот они делают и еще, значит, пытаются голосом артиста, которого они показывают, значит, это исполнять. Это, на мой взгляд, омерзительно. И япоражен, что взрослые люди занимаются такими гадостями. И самое-то удивительное, что редактура, которая это все слушает, она с удовольствием это пропускает, понимаете? Вот. Это тоже симптоматично…»


«Мы бдительны – мы тайн не разболтаем…» – Знамя, 1988, № 2.

Что там у Сомосы? – Сомоса Дебайле, Анастасио (1925–1980), президент Никарагуа в 1967–1972 и в 1974–1979 годах. Продолжал диктаторскую политику отца – А. Сомосы. В июле 1979 года свергнут; заочно приговорен к смертной казни. Убит в Парагвае.

Ясир – Арафат, Ясир (1929–2004), палестинский государственный деятель, глава администрации палестинской автономии с 1994 года, председатель исполкома Организации освобождения Палестины с 1969 года.

Картер Джеймс Эрл (р.1924), американский государственный деятель, 39-й президент США (1977–1981), от Демократической партии. Лауреат Нобелевской премии мира (2002).


«Я спокоен – он мне все поведал…» – В мире книг, 1987, № 7.


«Слева бесы, справа бесы…» – Поэзия и проза.

Ну-ка, солнце, ярче брызни! – первая строка «Спортивного марша» В. Лебедева-Кумача. О перекличке стихотворения с поэмой Галича «Размышления о бегунах на длинные дистанции» (1969) – встатье А. В. Кулагина «Бесы и Моцарт. Пушкинские мотивы в поздней лирике поэта» (Кулагин А. Высоцкий и другие. Сб. статей. М., 2002. С.82). Н. А. Богомолов указывает ритмическую и смысловую связь со стихотворением Блока «Пушкинскому Дому»: Богомолов Н. А. От Пушкина до Кибирова. М., 2004. С. 437–438.


«И кто вы суть? Безликие кликуши?…» – Соч., т.2.

«Чрево» – серия литографий М. Шемякина «Чрево Парижа», изображающая мясников и разделанные туши. Сутин Хаим (1893–1943) – французский художник-экспрессионист, выходец из России, автор картины «Мясная туша» и других полотен на ту же тему.

Урка – кличка собаки М. Шемякина.


«Давайте я спою вам в подражанье радиолам…» – Знамя, 1988, № 2.

В рукописи вторая строфа расположена в конце стихотворения.


«Куда что делось и откуда что берется…» – Соч., т. 2.

Возможно, по авторскому замыслу вторая строфа была рефреном.


«В белье плотной вязки…» – Соч., т. 2.

Возможно, по авторскому замыслу, третья строфа была рефреном.

Как отмечает А. Крылов, время написания стихотворения совпадает с авариями и неполадками в системе теплоснабжения Москвы во время сильных холодов в январе 1979 года.


«Меня опять ударило в озноб…» – Избранное.


«Я верю в нашу общую звезду…» – Соч., т. 2.

Обращено к Марине Влади.

Мэзон-Лаффитт – пригород Парижа, где находится дом М. Влади.


«Мне скулы от досады сводит…» – Соч., т. 2.


«Мой черный человек в костюме сером…» – Аврора, 1988, № 1.


«Я никогда не верил в миражи…» – Огонек, 1988, № 4.

Будапешт – имеется в виду подавление советскими войсками народного выступления против сталинистского режима в Венгрии в 1956году.

Прага – вторжение войск Варшавского договора в Чехословакию в 1968году.


«А мы живем в мертвящей пустоте…» – «Я, конечно, вернусь…» М., 1988.

В рукописи после второй строфы следует строка: «и запах крови, многих веселя…»


«Под деньгами на кону…» – Избранное.

Возможно, по авторскому замыслу вторая строфа была рефреном.

Бан (угол. жарг.) – вокзал.


«В одной державе, с населеньем…» – Соч., т. 2.


«По речке жизни плавал честный грека…» – Соч., т. 2.


«Новые левые – мальчики бравые…» – «Не вышел из боя». Печатается по: Собр. соч., т. 3.

Че Гевара – Эрнесто Че Гевара дела Серна (1928–1967), латиноамериканский революционер, команданте Кубинской революции 1959 года.


«Мог бы быть я при теще, при тесте…» – Соч. в 5 т. М.: Книголюб, 1995, т. 5. Печатается по: Собр. соч., т. 3.


«Однако втягивать живот…» – Соч. в 5 т., т. 5. Печатается по: Собр. соч., т. 3.


«В стае диких гусей был “второй”…» – Соч. в 5 т., т. 5. Печатается по: Собр. соч., т. 3.


«Общаюсь с тишиной я…» – Соч., т. 2.


«Жан, Жак, Гийом, Густав…» – Соч. в 4 т. СПб.: Техноэкс-Россия, 1993. Печатается по: Собр. соч., т. 3.

Жан-Поль, наш драгоценный папа. – Римский папа Иоанн Павел II в 1980 году посетил Францию и 31 мая вел мессу с паперти Собора Парижской Богоматери.


«Неужто здесь сошелся клином свет…» – Студенческий меридиан, 1990, № 12. Печатается по: Собр. соч., т. 3.


Две просьбы – «Нерв».


«Как зайдешь в бистро-столовку…» – Соч., т. 2.


«И снизу лед, и сверху – маюсь между…» – Дружба народов, 1982, № 1.

Обращено к Марине Влади.

ПЕСНИ ДЛЯ ТЕАТРА И КИНО

В этом разделе представлены песни, замысел и содержание которых тесно связаны с сюжетами спектаклей и кинофильмов. Ряд песен, написанных Высоцким для театра и кино, представлен в тт. 1 и 2 настоящего издания (что каждый раз отмечено в комментариях).


Десять дней, которые потрясли мир

Московский театр драмы и комедии на Таганке, 1965.


«В куски разлетелася корона…» – Театральная жизнь, 1986, № 24.

Песня сочинена от имени белых офицеров.


«Войны и голодухи натерпелися мы всласть…» – Собр. соч., т. 2.

Песня сочинена от имени революционных солдат и матросов. Записана со слов А. И. Васильева, актера театра, одного из исполнителей песни в спектакле с 1965 года.


«Всю Россию до границы…» – Соч., т. 2.

Песня часового у Смольного. Записана со слов А. И. Васильева.


Последний жулик

Рижская киностудия, 1966.

Комментарий Высоцкого: «…“Последний жулик” – комедь, в Риге, там играет Губенко. Это, правда, не “Тот, кто раньше с нею был”, но и не гимны и дифирамбы – везде есть своя, Высоцкая червоточина, которую ты любишь и в которой весь смысл и смак…» (Владимир Высоцкий.130песен для кино. М., 1991. С. 59).


«Здравствуйте, наши добрые зрители…» – Соч., т. 2.

В кинофильм вошел иной вариант песни – без второй, третьей и четвертой строф, в следующем виде: после первой строфы было:

Этого

В фильме, может, и не было,

Ну а как будет в будущем —

Это сложный вопрос,

И непросто решить его.

Далее – шестая, пятая строфы и финал:

Трудно нам —

Мы в таком положении:

Ведь последнего жулика

Не встречал до сих пор

Ни один человек.

Помните,

Наши добрые зрители, —

Этот фильм – эксцентрический, —

Значит,

Это только игра, —

Начинаем – пора!

Принадлежность этих строф Высоцкому остается под сомнением.


«Здесь сидел ты, Валет…» – Соч., т. 2.

В кинофильме не исполнялась.


О вкусах не спорят – «Нерв».


«Вот что: жизнь прекрасна, товарищи…» – Собр. соч., т. 2. В кинофильме исполнена без строф с четвертой по шестую. На пластинке «М. Таривердиев. Музыка из кинофильма “Последний жулик”» названа «Финальная песня» и записана без строф с шестой по восьмую.


Саша-Сашенька

«Беларусьфильм», 1966.


Песня-сказка о старом доме на Новом Арбате – Молодежная эстрада, 1987, № 5. Варианты названия – «Сказка про дом на Новом Арбате», «Песня о старом доме» и другие. Музыка М. Таривердиева. Текст был написан для оперы М. Таривердиева «Кто ты?». Комментарий Высоцкого: «Был очень плохой фильм “Саша-Сашенька”, я по недоразумению отдал туда песню. Но песню я люблю, называется она “Песня о старом доме”» (Владимир Высоцкий. 130 песен для кино. М.,1991. С. 65).


«Дорога, дорога – счета нет шагам…» – Соч., т.2.

В кинофильме исполнена на музыку Е. Глебова.


Песня парня у обелиска космонавтам – Соч., т.2.

В кинофильме не была исполнена. В рукописи известна редакция песни («Вот и настал этот час опять…»), не связанная с содержанием фильма.

Пугачев

Московский театр драмы и комедии на Таганке.


«– Ну что, Кузьма?…» – Соч., т. 2.

Комментарий Высоцкого: «Начинается спектакль с того, что на сцене стоит плаха. Выходят два шута в колпаках, сделанных из бумаги, и втыкают в плаху два топора. Под колоколами стоят три мужика, которые не могут понять, что происходит, и поют… Потом выясняется, что “на троих не пойдет, на троих не возьмет…” Потом: надо пить на одного, потому что не берет одна. Эти стихи для них я написал. Так что я и туда приложил лапу». В черновом автографе зачеркнуты строфы с третьей по шестую, одиннадцатая, с семнадцатой по двадцатую, с двадцать пятой по двадцать восьмую. В спектакле исполнялся сокращенный вариант.


Интервенция

«Ленфильм», 1968 (1987).


Песня Саньки – Сб. Песня-87. Вып. 9. Л., 1987.

Музыка С. Слонимского. В кинофильме не была исполнена.


Гром прогремел – «Я куплет допою…»

В кинофильме звучит на музыку С. Слонимского. Высоцкому принадлежит авторство второй и четвертой строфы. На одном из машинописных вариантов против первой и третьей строф есть авторская пометка: «народное».


«До нашей эры соблюдалось чувство меры…» – «Я куплет допою…»

В кинофильме не была исполнена.


Песня Бродского – Сб. Песня-87. Вып. 9. Л., 1987. Вариант названия – «О деревянных костюмах».

В кинофильме звучит на музыку С. Слонимского. Комментарий Высоцкого: «К фильму “Интервенция” написана песня “О деревянных костюмах”. В этой пьесе был такой монолог, когда Бродский говорит о том, что “мы не выживем, утром наденем деревянные костюмы и сойдем в землю. Полковник, который нас допрашивает, будет очень ласков, предложит все блага взамен на то, чтобы мы выдали своих товарищей. Но мы должны от этого отказаться и выбрать деревянные костюмы”. Вместо этого длинного монолога написана песня» (Владимир Высоцкий. Монологи со сцены. Харьков, 2000. С. 13).


Иван Макарович

«Беларусьфильм», 1968.


Письмо – Советская Россия, 1980, 19 октября. Вариант названия – «Полчаса до атаки».

Стилизация под военную песню. Комментарий Высоцкого: «Для фильма “Иван Макарович” я написал песню “Полчаса до атаки”. Эту песню в фильме поет мальчик под аккомпанемент гармошки. Мы этот эпизод снимали под Минском, на базаре. И мальчишка пел эту песню. Женщины, которые продавали молоко, сметану – они все плакали. Они вспоминали то время. Ведь в Белоруссии погиб каждый четвертый человек» (Владимир Высоцкий. Монологи со сцены. Харьков, 2000. С. 30). В кинофильме не была использована. Исполнялась автором во время кинопробы к кинофильму «Вторая попытка Виктора Крохина».


Последний парад

Московский театр сатиры, 1968.

По предложению А. Штейна песни были написаны непосредственно для пьесы еще до постановки спектакля. Опубликованы в кн.: ШтейнА. Последний парад. М., 1969. В пьесу вошли также песни, написанные ранее: «При всякой погоде…» (т. 1, с. 135), «Один музыкант объяснил мне пространно…» (т. 1, с. 137) «Корабли постоят – и ложатся на курс…» (т.1, с. 158), «Моя цыганская» (т. 1, с. 210), «Москва – Одесса» (т. 1, с. 212), «Утренняя гимнастика» (т. 1, с. 232).


Песня Геращенко – Соч., т. 2.

Все известные авторские фонограммы начинались второй строфой, а первая повторялась в качестве рефрена.

Песня Сенежина – Соч., т. 2.

«Муму» – рассказ И. Тургенева, который упоминается в пьесе.


Песня Понедельника – Соч., т. 2.

Ни в пьесе, ни в спектакле не была использована.


Опасные гастроли

Одесская киностудия, 1969.


Куплеты Бенгальского – Стихи и песни.

В первоначальном варианте вместо пятой строфы было:


Пушкин – величайший на земле поэт —

Бросил все и начал жить в Одессе, —

Проживи он здесь еще хоть пару лет —

Кто б тогда услышал о Дантесе?!


«Мезон шантэ» (фр.) – кафешантан.


Цыганская песня – «Я куплет допою…»

В кинофильме исполнялась на музыку А. Билаша.


Баллада о цветах, деревьях и миллионерах – «Якуплет допою…»

Шансонетка.


Романс («Было так – я любил и страдал…») – «Я куплет допою…»

В кинофильме исполнена на музыку А. Билаша без первой и второй строф.


Один из нас

Мосфильм, 1970.


«Бросьте скуку, как корку арбузную…» – Советская Россия, 1987, 8 мая.

В кинофильме не была исполнена.


Романс («Она была чиста, как снег зимой…») – «Нерв».

Стилизация под старинный романс. Фрагмент песни исполнялся в спектакле «Преступление и наказание» Московского театра драмы и комедии на Таганке, 1979.


Танго – Соч., т. 2.

В кинофильме первая и четвертая строфы звучат в более поздней, по-видимому, редакции. На первую строфу наложен диалог действующих лиц, поэтому текст не расшифрован. Четвертая строфа звучит в таком виде:

Но счастье зыбко —

Опять ошибка, —

И наша дружба уже не горяча.

И снова стужа

Метелью кружит —

Твоя улыбка гаснет как свеча.

Живой

Московский театр драмы и комедии на Таганке, 1968 (1989).


«Видно, острая заноза…» – Соч., т. 2.

Частушки. В спектакле исполнены не были. В рукописи есть авторские пометки о месте расположения частушек в спектакле: первая и вторая строфы – «На уход из колхоза»; с третьей по пятую – «После велосипеда»; шестая и седьмая – «После исполкома»; восьмая и девятая – «Пете Долгому»; десятая и одиннадцатая – «После ангела»; двенадцатая и тринадцатая – «После снятия Мотякова»; четырнадцатая и пятнадцатая – «После рыбалки»; шестнадцатая и семнадцатая – «Когда Живой упал»; восемнадцатая и девятнадцатая – «Тогда и я там! Берите меня!».

Комолый – безрогий.


Черный принц

Мосфильм, 1973.


«Неужели мы заперты в замкнутый круг?…» – Соч., т. 2.


Необычайные приключения на волжском пароходе

Ленинградский государственный театр имени Ленинского комсомола, 1973 (1984).

Песни написаны в 1973 году специально для постановки в этом театре комедии К. Ласкари по одноименной повести А. Н. Толстого (композитор Г. Фиртич). Спектакль должен был называться «Авангардисты», но тогда замысел осуществить не удалось. Тогда же, в 1973 году, Высоцкий и Ласкари с участием Фиртича напели песни для фонограммы, текст которой отличается от текста в беловых автографах.


Песня о Волге – «Нерв».

Рефрен спектакля. Название имеет лишь в беловом автографе. Исполнялась Высоцким на собственную мелодию.


Посадка – Соч., т. 2.


Куплеты Гусева – Соч., т. 2.


Колыбельная Хопкинсона – Соч., т. 2.


Дуэт разлученных – Соч., т. 2.


Че-чет-ка – Соч., т. 2.


Романс миссис Ребус – Соч., т. 2.


Дуэт Шуры и Ливеровского – Соч., т. 2.


Бегство мистера Мак-Кинли

Мосфильм, 1975.

Комментарий Высоцкого, сделанный до окончания работы над фильмом: «Это про “их” жизнь. Это фантастическая история про бегство из этой жизни. В сальваторий на глубине триста метров за большие деньги продают места. А потом, через много сотен лет, людей оживляют. Герой этого фильма все время пытается попасть в сальваторий, но у него нет денег. В этот фильм я написал несколько баллад. Баллады для меня довольно странные. Я много времени на это угробил, потому что “про них” я никогда не писал ничего. Я всегда писал про нас. Там пришлось на каких-то других вещах работать, но не узнаваемых, а просто на человеческих чувствах. Я там играю Автора фильма и пою песни. Этот человек все время появляется, споет и уходит. Очень хорошая роль…»

А после премьеры Высоцкий рассказывал: «Написал музыку. Работал очень много с оркестровщиками, с музыкантами. Работа была проделана очень большая даже для меня, хотя я пишу много песен… Сложился киноматериал. Мои песни в него не вписывались. Получилось совсем другое кино, чем то, которое должно быть сначала. Ни черта никаких баллад нет. Осталось с гулькин нос, какие-то полторы песни, и те – непонятно откуда взялись. Маленький эпизод. Люди, которые любят мои песни, хотят их послушать, уходят разочарованными. По разным причинам убираются песни из кино. В данном случае они ушли потому, что я написал песни трагические, нервные, на последнем дыхании. А материал получился раздумчивый, длинный, на мой взгляд, даже скучноватый. Кино убрать нельзя – денег много затрачено, а песни – можно. Раз ножницами – и нету… А задумки у нас были интересные. Была, например, целая сцена на пустыре хиппи. Я написал целую маленькую отжатую оперу, где пытался выразить философию этого движения. Она была исполнена с хором. Это была молитва хиппи, как заклинание» (Владимир Высоцкий. Монологи со сцены. Харьков, 2000. С. 36–37).

Семь из девяти написанных к кинофильму баллад (кроме «Баллады о Кокильоне» и «Прерванного полета») созданы по мотивам прозаических текстов режиссера М. Швейцера, содержащихся в режиссерском сценарии.


Баллада о маленьком человеке – Избранное.

В кинофильме не была исполнена.


Баллада о Кокильоне – «Я куплет допою…»

В кинофильме не была исполнена.


Марш футбольной команды «Медведей» – «Я куплет допою…»

В кинофильме не была исполнена.


Баллада о манекенах – Избранное.

В кинофильме прозвучал сокращенный вариант песни на музыку А. Кальварского, содержащий строфы с первой по пятую, двенадцатую, с шестнадцатой по восемнадцатую, двадцать четвертую, причем пятая строфа имела следующий вид:

Не так мы, парень, глупы,

Чтоб наряжать живых, —

Мы обряжаем трупы

И кукол восковых.

Песня Билла Сиггера – «Я куплет допою…»

В кинофильме не была использована. В концертных исполнениях имела различные сокращения.


Мистерия хиппи – Избранное.

В кинофильме не была использована.


Баллада об оружии – Избранное.

В кинофильме не была использована.


Баллада об уходе в рай – Избранное.

В кинофильме звучал сокращенный вариант без седьмой, девятой и десятой строф.


Единственная дорога

«Мосфильм» и «Филмски студио Титоград» (СФРЮ), 1974.

Комментарий Высоцкого: «Я снимался в картине советско-югославского производства. Называется она “Единственная дорога”. В сорок четвертом году немецкий танковый парк в Германии стоял без горючего. Шла колонна примерно из двухсот-трехсот гигантских бензовозов. Шоферами в этих машинах были русские пленные. Немцы приковывали водителей цепью к плите на полу этих бензовозов. Они сообщили партизанам, что колонну ведут русские шоферы. И партизаны не могут стрелять – загорится и будут гибнуть люди. Яиграю одного из этих окованных шоферов. Роль у меня совсем без слов, без единого слова, зато с песнями…» (Владимир Высоцкий. Монологи со сцены. Харьков, 2000. С. 30).


Песня Солодова – Аврора, 1986, № 9.


«Если где-то в глухой неспокойной ночи…» – «Нерв».

В кинофильме не была использована.


Иван да Марья

Киностудия имени Горького, 1974.

Комментарий Высоцкого: «Сказка “Иван да Марья” написана очень современно. Написал ее писатель и драматург Хмелик. Этот фильм сложно было снимать. Там по сценарию должны были находиться рядом современные предметы и предметы старины. А это – нарушение формы. Сразу какой-то несерьез в этом есть. На мои песни легла нагрузка: все время осовременивать, делать взаимоотношения узнаваемыми. Нечистая сила в фильме должна была выглядеть как хулиганы. Они такие и есть на самом деле… То есть я продолжал работать в жанре сказок, в жанре фольклора. К сожалению, большинство моих работ не доходят до зрителя. Вот и в фильме “Иван да Марья” из 17 музыкальных номеров – мы пытались сделать сказку-мюзикл – осталось с гулькин нос. Почти ничего не осталось. Все выстригли. Была в этом фильме сцена, когда нечисть сидит в лесу на опушке, они пьют и плачут, что их больше никто не боится. И из-за того, что мои персонажи выпивают и поют всякие неприличности, у многих людей возникает желание перевести это на меня» (Владимир Высоцкий. Монологи со сцены. Харьков, 2000. С. 34–35.).


Скоморохи на ярмарке – «Нерв».

В кинофильме не была исполнена. В сокращенном варианте, содержащем строфы с первой по третью, двенадцатую, десятую, одиннадцатую, с восемнадцатой по двадцать третью, исполнена в телефильме «Туфли с золотыми пряжками».


Свадебная – «Нерв».

В кинофильме не была исполнена. Единственная известная авторская фонограмма с первой строкой «Раззуди-ка ты плечи, звонарь…» содержит строфы с первой по третью. Строфы с первой по третью, шестая, восьмая исполнены в кинофильме «Туфли с золотыми пряжками».


Выезд Соловья-разбойника – Избранное.

С первой по седьмую строфы исполняются от имени Соловья-разбойника, остальные – от имени его дружков. Третья, шестая и седьмая строфы в кинофильме не исполнялись. Четвертая, пятая и третья строфы исполнены в кинофильме «Туфли с золотыми пряжками».


Серенада Соловья-разбойника – «Нерв».

Согласно авторским пометкам, заключительные двустишия строф третьей, седьмой, одиннадцатой и начальные двустишия рефрена поет хор нечисти. В авторской фонозаписи известны лишь строфы с первой по восьмую. Строфы вторая, пятая, с девятой по тринадцатую в кинофильме не исполнялись.


«Если в этот скорбный час…» – «Нерв».

Песня царя и сватов-адъютантов. В кинофильме исполнены первая, четвертая, третья и шестая строфы.


Солдатская песня – Избранное.

В кинофильме исполнены десятая, третья, вторая и седьмая строфы.


Солдат с победою – «Я куплет допою…»

Первая и вторая строфы в кинофильме не исполнены.


Куплеты кассира и казначея – Соч., т. 2.

В кинофильме не была исполнена. В черновом автографе есть другая редакция с первой строкой «Мы не тратим из казны…», опубликованная в кн. «Я куплет допою…».


Куплеты нечистой силы – «Нерв».

Полностью в кинофильме не была исполнена. В данной редакции неоднократно исполнялась автором. В беловом автографе имеется еще четыре строфы:

– Русалке легко:

Я хвостом-плавником

Коснусь холодком под сердечко…

Но вот с современным утопленником

Теперь то и дело осечка.

Как-то утопленник стал возражать —

Ох, наглоталась я илу!..

Ах, перестали совсем уважать

Нашу нечистую силу!

– А я – Домовой,

Я домашний, я – свой, —

А в дом не могу появиться —

С утра и до ночи стоит дома вой:

Недавно вселилась певица.

Я ей – добром, а она – оскорблять:

Мол, Домового на мыло…

Видно, нам стала всем изменять

Наша нечистая сила!

Солдат и привидение – Избранное.

В кинофильме не была исполнена. Первые две строфы поются от имени солдата, остальные – от имени привидения.


Песня Марьи – «Нерв».

В кинофильме не была исполнена.


Иван да Марья – Соч., т. 2.

В кинофильме не была исполнена. В единственной известной авторской фонограмме есть третья и пятая строфы.


Частушки («Подходи, народ, смелее…») – Соч., т. 2.

С первой по пятнадцатую строфу, заключительное двустишие семнадцатой строфы и восемнадцатую поет Марья, шестнадцатую строфу и первое двустишие семнадцатой поет Петя, девятнадцатую – стража, двадцатую – царь, двадцать первую – народ. Третья, шестнадцатая строфа, с шестнадцатой по восемнадцатую, двадцатая и первое двустишие двадцать первой строфы вошли в фильм без изменения; первая, вторая и девятнадцатая – с некоторыми изменениями. Единственная известная авторская фонограмма содержит с первой по шестую строфы.


Одиножды один

Ленфильм, 1974.


Песня Вани у Марии – «Нерв».

Стилизация под вагонную песню. В кинофильм вошли строфы с седьмой по десятую.


Песня о черном и белом лебедях – Соч., т. 2.

Стилизация под народную песню. В кинофильме звучит третья строфа на музыку Э. Хагагортяна.


Величальная отцу – Соч., т. 2.

Стилизация под народную обрядовую песню. В кинофильме звучит первая строфа на музыку Э. Хагагортяна.


Частушки к свадьбе – «Я куплет допою…»

В кинофильме не исполнялись.


Студенческая песня – Литературная Грузия, 1981, № 8.

У конечных строк первой и четвертой строф есть авторские пометки: «Этой строки может не быть», адресованные режиссеру и композитору. Музыка Э. Хагагортяна. В кинофильме звучит без первой и четвертой строф.


Частушки («Гули-гули, гуленьки…») – «Я куплет допою…»

Третья, четвертая строфы, с шестой по восьмую и десятая в кинофильме не использованы. Строфа

Гармонист, гармонист!

Сердце беспокоится.

Разрешите, гармонист,

С вами познакомиться! —

звучит в кинофильме в переводе на украинский язык. По свидетельству Г. Полоки, ее также сочинил Высоцкий, но позднее, непосредственно во время съемок.


Грустная песня о Ванечке – Соч., т. 2.

Музыка Э. Хагагортяна. В кинофильме не исполнялась.


Песня Вани перед студентами – «Нерв».

В кинофильме не была использована.


Алиса в стране чудес

«Мелодия», 1976.

Тексты вошедших в альбом песен печатаются по фонограмме пластинок, другие случаи оговорены особо.


Песня Кэрролла – «Нерв».


Песня Алисы – «Нерв».


Додо, Алиса и Белый Кролик – «Не вышел из боя».

Единственную фразу, написанную в этой песне для Алисы, на пластинке поет Додо.


Марш антиподов – Избранное.


Падение Алисы – «Нерв».


Про Мэри Энн – Избранное.


Песня Алисы про цифры – Избранное.

Третья часть печатается по поздней из двух известных фонограмм, в альбом не вошла.


В море слез – «Нерв».


Песня Мыши – «Нерв».


Песня Попугая – «Нерв».

Единственная из всего цикла исполнялась Высоцким на концертах.


Песенка-представление Робин Гуся – «Не вышел из боя».

В альбом не вошла.


Орленок Эд – «Не вышел из боя». Вариант названия – «Песенка-представление орленка Эда с вмешательством Атаки Гризли» (в беловом автографе была соединена с последующей песней). На рабочей авторской фонограмме звучит в публикуемом виде. В альбом не вошла.


Представление орленком Эдом Атаки Гризли – «Не вышел из боя».

В альбом не вошла.


Странные скачки – Избранное.

В альбом вошли с первой по третью строфы. С четвертой по восьмую строфу печатается по авторской рукописи.


Песенка лягушонка Джимми и ящерки Билли – «Нерв».


Песня о планах – Избранное.


Причитания Гусеницы – «Не вышел из боя».

В альбом не вошла.


Лягушонок – Избранное.

Финальная строфа в альбом не вошла.


Песня про ребенка-поросенка – «Не вышел из боя».

Первую строфу поет Герцогиня, вторую – Герцогиня и Кухарка, первую строку третьей строфы – Герцогиня, далее три строки – Кухарка, четвертую строфу – ребенок.


Чеширский Кот – Избранное.


Мартовский Заяц – Избранное.


Шляпник – Избранное.

Mon Dieu! (франц.) – мой бог!


Соня – Избранное.


Песня об обиженном Времени – «Я, конечно, вернусь…»


Королевское шествие – Избранное.


Песня про крохей – Избранное.


Вооружен и очень опасен

Киностудия имени Горького, 1976.

Комментарий Высоцкого: «Фильм “Вооружен и очень опасен” снимал… режиссер Вайншток. По произведениям Брет Гарта написали сценарий Павел Финн и Владимир Вайншток. Это прошлый век, ковбойская тема. Люди ходили с пистолетами, сами решали свои вопросы. Стреляли и влет, и лежа, и навскидку. Стреляли откуда угодно. Среди них были и хорошие люди, и плохие… В этом фильме я не играл, а просто написал несколько песен. Планировалось, что хоть одну из этих песен я спою сам. Но все поет Сенчина. Меня ловко обвели вокруг пальца» (Владимир Высоцкий. Монологи со сцены. Харьков, 2000. С. 33).


Расскажи, дорогой – «Я куплет допою…» Вариант названия – «Ее песня».


Не грусти – «Я куплет допою…»

В кинофильме звучит без строф с шестой по десятую.


Вооружен и очень опасен – «Я куплет допою…»


Живучий парень – «Я куплет допою…» Вариант названия – «Песня про живучего парня».

В кинофильме не была использована.


«Это вовсе не френч канкан…» – Соч., т. 2.

По-видимому, написана для сцены вокруг нефтяного фонтана, но в кинофильме не была использована. Возможно, вторая и третья строфы по замыслу были рефреном. Френч канкан – французский канкан, танец алжирского происхождения.


«Живу я в лучшем из миров…» – Избранное.

В кинофильме не была использована.


Турандот, или Конгресс обелителей

Московский театр драмы и комедии на Таганке, 1979.


Песня Гогера-Могера – Соч., т. 2.

В спектакле не была использована, Высоцкий роль не сыграл.


Зеленый фургон

Одесская киностудия.

Замысел не осуществлен. Комментарий Высоцкого: «Я собирался делать свое кино: сам режиссер, самому сниматься, самому писать песни и их петь – в общем, все делать самому, как в песне. Сделать кино как песню» (Владимир Высоцкий. 130 песен для кино. М., 1991. С. 274).


«Проскакали всю страну…» – Избранное.

Зуй – помощник атамана.


Наше призвание

«Беларусьфильм (по заказу ТВ), 1981.


Гимн школе – «Я куплет допою…»

Музыка А. Эшпая. По договоренности с автором, в фильме исполнена с измененным порядком строф: третья, четвертая, первая, вторая.


ПОЭМА – Пионер, 1987, № 8 и 1988, № 1. Предназначалась автором для издательства «Детская литература», однако опубликована не была.

СТИХИ И ПЕСНИ НА СЛУЧАЙ

«Среди планет, среди комет…» – Живая жизнь. Штрихи к биографии Владимира Высоцкого. М., 1988, где приведена по памяти Георгием Епифанцевым, рассказавшим об истории создания песни следующее: «Первый капустник – первое в нашей жизни представление, режиссером которого был наш однокурсник Геннадий Ялович ‹…›. Он тогда с нами знакомился, узнавал, кто из нас что умеет. И выяснилось, что я с детства пишу стихи, а Высоцкий знает несколько аккордов на пианино. И Ялович поручил мне написать слова песни, а Высоцкому подобрать музыку. Мы гуляли по Москве с Володей; я – с листком бумаги и карандашом, советовался с ним и никак не мог решить, о чем писать. Были такие творческие муки. Наконец мы пришли в сад „Эрмитаж“, выпили бутылку пива на двоих, больше денег не было у нас. И вдруг Высоцкий отобрал у меня бумажку, взял карандаш и написал, может быть, первое в своей жизни стихотворение, первую песню. Вот ее слова: ‹…› И вот тогда на скамейке, как когда-то Бурлюк Владимиру Маяковскому, я повторился: “Володя, да ты же гениальный поэт!” И после этого Высоцкий у нас на курсе уже стал непререкаемым авторитетом, если нужно было писать, как он выражался, “художественные слова на белом листе бумаги”» (Живая жизнь. С. 124–125).

Высоцким использована мелодия песни композитора М. Е. Табачникова «Одесский порт», написанной на стихи И. Л. Френкеля и широко известной в исполнении Л. О. Утесова.

Система – имеется в виду театральная система К. С. Станиславского.


Н. М. Высоцкой ‹О выглаженных брюках› – Русская речь, 1989, № 6.

Рукопись этих стихов сохранена Ниной Максимовной Высоцкой, по свидетельству которой ее сын таким образом выразил благодарность за то, что она удачно выстирала и выгладила его старые брюки, придав им приличный вид. Этот сюжет стилизованно излагается «от имени» трех классиков, а в последнем двустишии – от имени самого автора.


П. В. Массальскому – ода на день возвращения из Японии – Студенческий меридиан, 1988, № 4, где текст воспроизведен факсимильно. Печатается по: Собр. соч., т. 1.

Массальский Павел Владимирович (1904–1979), народный артистСССР. С1925 года играл во МХАТе. Профессор школы-студии МХАТа(с 1961).


А. Н. Комиссарову – как режиссеру «Свадьбы» – от нас, участников – Собр. соч., т. 1.

Комиссаров Александр Михайлович (1904–1975) – народный артист РСФСР. С 1925 года играл во МХАТе. С 1954 года преподавал в Школе-студии МХАТа, был ее профессором.

Принесла ненужная молва / Странные ненужные слова – перефразировка первых двух строк песни на слова Р. Блох и А. Вертинского «Чужие города» (1936): «Принесла случайная молва / Милые ненужные слова…»

Кабуки – классический театр Японии, сложившийся в XVII веке.


‹К премьере спектакля «10 дней, которые потрясли мир»› Написано к премьере спектакля Театра на Таганке «Десять дней, которые потрясли мир».

Вахтангов, Брехт и Мейерхольд – режиссеры, портреты которых висели в фойе театра (вместе с портретом Станиславского).


‹К 50-летию К. М. Симонова›

Симонов Константин Михайлович (1915–1979) – поэт, прозаик, драматург, общественный деятель. Активно поддерживал Театр на Таганке.


‹К 50-летию Ю. П. Любимова› – ОЛюбимове см. комментарий к т. 2, с. 335, 347.


‹К 40-летию О. Н. Ефремова› – ОЕфремове см. комментарий к т. 2, с. 348.


Н. Грицюку – Собр. соч., т. 2.

Грицюк Николай Демьянович (1922–1976) – художник, создатель акварелей и темпер в стиле узорчато-пестрого, полуабстрактно-сюрреалистического авангардизма. Жил и работал в Новосибирске. Высоцкий летом1968 года находился в Красноярском крае на съемках фильма «Хозяин тайги». Из дневника В. Золотухина: «22.08.1968 Потерялся Высоцкий, удрал в Новосибирск.23.08.1968 Вчера прилетел из Новосибирска Высоцкий с подарками от художников и бутылкой армянского коньяку» (ЗолотухинВ. Секрет Высоцкого. М., 2000. С. 39). По версии М. Цыбульского, это происходило в Дивногорске: «В Дивногорске Высоцкий был двадня. Помимо концертов, у него состоялась встреча с местными художниками…» (Цыбульский М. Жизнь и путешествия В. Высоцкого. Ростов-н/Д., 2004. С. 109).


‹К пятилетию Театра на Таганке› («В этот день мне так не повезло…») – Вагант,1991, № 5. Печатается по: Собр. соч., т. 2. Стихи написаны на мотивы песен из разных спектаклей театра.


«Мокинпотт» – спектакль «О том как г-н Мокинпотт от своих злосчастий избавился» (1968), постановка Ю. Любимова, режиссер М. Левитин.

Послушайте, если банкеты бывают… – шуточное обыгрывание известного стихотворения В. В. Маяковского, звучавшего в спектакле «Послушайте!».

Рамзес – артист Рамзес Джабраилов.


‹К пятилетию Театра на Таганке «Даешь пять лет! Ну да! Короткий срок…»› – Собр. соч., т. 2. Посвящено тому же событию, что предыдущее стихотворение.

Хлебнули Горького… – постановка спектакля «Мать» была вынужденным тактическим шагом в ситуации преследования театра властями.

Глаголят нам… – намек на Бориса Глаголина – руководителя партийной организации театра, режиссера, который вел репетиции спектакля «Мать».

Зине Славиной – Зинаида Славина играла в спектакле роль Ниловны.

«Кама» – ресторан, который находился в то время рядом с театром и часто посещался актерами.


‹К 50-летию В. Н. Плучека› – Владимир Высоцкий в кино. М., 1989. Печатается по: Собр. соч., т. 2.

Плучек Валентин Николаевич (1909–2002) – главный режиссер Московского театра сатиры (1957–2000). В 1968 году поставил спектакль «Последний парад» по пьесе А. Штейна с песнями Высоцкого. Песня «Москва-Одесса», звучавшая в этом спектакле, использована автором в юбилейном приветствии.


‹В. Смехову› – Владимир Высоцкий в кино. Печатается по: Собр. соч., т. 2.

Смехов Вениамин Борисович (р. 1940) – актер Театра на Таганке с 1965 года. Вместе с Высоцким снимался в фильме «Служили два товарища». В опубликованном тексте сценария этого фильма имелись две фотографии Смехова, на одной из которых он был с усами, а на другой – без усов.


‹Н. Шацкой› – Собр. соч., т. 2.

Шацкая Нина Сергеевна (р.1940) – актриса театра и кино, с 1964года в Театре на Таганке. Твой муж – В. Золотухин.


‹В. Фриду и Ю. Дунскому› – Владимир Высокий в кино. Печатается по: Собр. соч., т. 2.

Фрид Валерий Семенович (1922–1998) и Дунский Юлий Теодорович(1922–1982) – киносценаристы, работали в соавторстве. Авторы сценария фильма «Служили два товарища».


‹К 50-летию Театра им. Е. Вахтангова› – Театральная жизнь, 1986, № 11. Печатается по: Собр. соч., т. 2.

Захава Борис Евгениевич (1896–1976), режиссер, актер, народный артист СССР. (1967). Работал в Театре им. Вахтангова. Профессор Театрального училища им. Б. В. Щукина.

Уходят из этих стен только в главрежи. – Ю. П. Любимов до прихода в Театр на Таганке был актером Театра им. Вахтангова.

Ксидиас – мадам Ксидиас, героиня пьесы Л. Славина «Интервенция» и одноименного фильма Г. Полоки.


‹З. Славиной› – Собр. соч., т. 2.

Написано в связи с присвоением З. Славиной звания заслуженной артистки РСФСР.


‹К восьмилетию Театра на Таганке› – Собр. соч., т. 2.

Прогрессивный Петер Вайс Оказался сукою… Гинзбург впроголодь живет. – В 1968 году после протеста Петера Вайса против советского вторжения в Чехословакию в Театре на Таганке была запрещена постановка его пьесы «Марат – Сад» и снят с репертуара спектакль по пьесе Вайса «О том как г-н Мокинпотт от своих злосчастий избавился», переводчиком которой был Лев Гинзбург.

Как остались мы без «Лиц» – спектакль по стихам А. Вознесенского «Берегите ваши лица» (1970) был запрещен к показу.


‹Б. Хмельницкому› – Собр. соч., т. 3.

Хмельницкий Борис Алексеевич (р. 1940) – артист театра и кино, с 1964 года работал в Театре на Таганке.

Тесть – Александр Вертинский, на дочери которого Марианне был женат Хмельницкий.

«Внученьки, внученьки…» – аллюзия на песню Вертинского «Доченьки» (1945).


‹Запись в книге почетных гостей Северодонецка› – Литературное обозрение, 1988, № 12. Печатается по: Собр. соч., т. 4.


Ю. Яковлеву к 50-летию – Собр. соч. в 4 т., т. 2. Печатается по: Собр. соч., т. 4.

Яковлев Юрий Васильевич (р. 1925) – актер театра и кино, народный артист СССР.


‹К пятнадцатилетию Театра на Таганке› – Собр. соч., т. 4.

Хоть Коган был неполный Каганович, Но он не стал неполным Дупаком. – Илья Аронович Коган в 1977 году проработал директором на Таганке всего полгода, после чего на эту должность вернулся Николай Лукьянович Дупак.

Боровский Давид Львович (1934–2006) – главный художник Театра на Таганке.

Шнитке Альфред Гариевич (1934–1998) – композитор.

На вас ушаты вылиты воды – парижская постановка Ю. Любимовым оперы П. И. Чайковского «Пиковая дама» в музыкальной редакции Шнитке и с оформлением Боровского вызвала скандал в советской прессе с демагогическими обвинениями в «искажении классики».


‹Братьям Вайнерам›

Вайнеры Аркадий Александрович (1931–2005) и Георгий Александрович (р. 1938) – писатели, авторы детективов. По их роману «Эра милосердия» режиссер С. Говорухин поставил телефильм «Место встречи изменить нельзя», в котором Высоцкий сыграл роль Глеба Жеглова.


‹I.›«Я не спел вам в кино, хоть хотел…» – Собр. соч. в 4 т., т. 2. Печатается по: Собр. соч., т. 4.


‹II.›«Граждане, ах, сколько ж я не пел, но не от лени…»Утевский А. На Большом Каретном. М., 1992. Печатается по: Собр. соч., т. 4.

Про братьев-разбойников у Шиллера… – имеются в виду литературные произведения, в названиях которых есть слово «братья»: «Братья-разбойники» Ф. Шиллера, «Братья Лаутензак» Л. Фейхтвангера, «Серапионовы братья» Э. Т. А. Гофмана.


‹III.›Письмо торговца ташкентскими фруктами с Центрального рынка – Владимир Высоцкий в кино. Печатается по: Собр. соч., т. 4.


Купить книгу "Собрание сочинений в четырех томах. Том 3. Песни. Стихотворения" Высоцкий Владимир

home | my bookshelf | | Собрание сочинений в четырех томах. Том 3. Песни. Стихотворения |