Книга: Шпионский Кёнигсберг



Шпионский Кёнигсберг

Олег Владимирович Черенин

Шпионский Кёнигсберг

Операции спецслужб Германии, Польши и СССР в Восточной Пруссии

1924–1942

Купить книгу "Шпионский Кёнигсберг" у автора Черенин Олег

Посвящается моему деду Попову A.A. — кавалеристу Великой Отечественной…

Вместо предисловия

Около пятнадцати лет назад автору посчастливилось познакомиться с интересным человеком — Потемкиным Иваном Ивановичем, и, как часто случается, знакомство это произошло случайно. В жаркий летний день автор этих строк вместе со своим другом поехали к морю в Балтийск позагорать и покупаться. По приезде в город друг предложил накоротке посетить его родственника, чтобы передать небольшие гостинцы. Друг называл своего родственника «дедом», упоминая его весьма почтенный возраст. По его словам, много времени это не займет и где-то через полчаса мы уже будем плескаться в водах Балтийского моря.

Все произошло, как и было запланировано, только предполагаемые изначально «полчаса» незаметно перетекли в многочасовую беседу, закончившуюся под утро следующего дня. Автор не один раз пожалел, что у него под рукой не оказалось звукозаписывающего устройства, позволившего бы в деталях и подробностях зафиксировать исключительно интересные рассказы Ивана Ивановича.

Выяснилось, что свою службу в органах НКВД СССР он начал в далеком 1937 году по путевке комсомола. Вспоминая былое, Иван Иванович рассказал такой эпизод из своей биографии, когда после окончания Харьковской школы НКВД он был направлен на практику в один из отделов Лубянки. После представления начальнику, который как-то суетливо обрисовал круг будущих задач, заключавшихся на первых порах в разборе старых дел, он получил картонную коробку с ключами от служебных сейфов. Ивану Ивановичу предстояло произвести «инвентаризацию» оставшегося от предшественников наследства в виде большого количества служебных документов, хранившихся в сейфах отдела. Работа предстояла простая, но кропотливая.

Получив соответствующие указания, Иван Иванович вошел в назначенный ему кабинет. Первое, что бросилось ему в глаза, были засохшие цветы в горшках и толстый слой пыли на столах. На вешалке висели бесхозные шинели и фуражки бывших хозяев сейфов и столов.

Много вопросов задавать в таком учреждении, как Лубянка, не следовало, и, зная это, Иван Иванович больше слушал, чем говорил. Со временем, сблизившись с некоторыми из оставшихся в отделе чекистов, он выяснил, что хозяева шинелей и фуражек были арестованы, причем такие аресты проходили по незамысловатой схеме: сотрудника вызывали по телефону к начальнику и больше он в свой кабинет не возвращался. Потом уже Ивану Ивановичу стало ясно, что массовое зачисление молодых сотрудников было связано с начавшимися репрессиями в органах безопасности, когда значительное число чекистов было ликвидировано коллегами в результате целого ряда чисток.

Работа Ивана Ивановича заключалась в том, что ему нужно было бегло ознакомиться с содержанием дел, производство по которым уже закончилось либо в связи с осуждением фигурантов, либо по каким-то другим причинам. Потом составить по каждому делу короткую справку для доклада руководству и соответствующие документы для сдачи дел в архив.

В соседнем большом помещении, по всему периметру заставленному большими стеллажами, располагались коробки с находившимися в них «вещдоками», содержание которых и было поручено Ивану Ивановичу описывать, чтобы потом уничтожить установленным порядком.

В коробках находились личные письма, документы, дневники, фотографии людей, которые ранее уже были либо расстреляны по сфабрикованным показаниям, либо томились в лагерях ГУЛАГа. Особенно поразило Ивана Ивановича большое число дореволюционных орденских знаков и крестов, принадлежавших в прошлом их владельцам: царским чиновникам, жандармам, офицерам, священнослужителям. Уже в процессе работы над описями сдаваемых в архив дел Иван Иванович ознакомился с некоторыми биографиями их фигурантов.

Множеством подобных воспоминаний поделился Иван Иванович с автором этих строк. Особенно интересные рассказы были связаны с обстоятельствами его знакомства с Василием Сталиным и Леонидом Хрущевым во время их совместной службы в авиационных частях. Но это уже другие, не относящиеся к нашей теме истории.

Провоевав всю войну оперуполномоченным Смерша, Иван Иванович закончил ее в Германии, где ему и пришлось столкнуться с розыском и допросами бывших сотрудников германских спецслужб и их агентуры. В частности, Иван Иванович рассказывал, как он лично, при помощи в качестве опознавателей ранее задержанных сотрудников гестапо и полиции, посещал лагеря немецких военнопленных для идентификации интересующих советскую контрразведку лиц, «растворившихся» в массе обычных военнослужащих вермахта.

По воспоминаниям ветеранов советской контрразведки, державшие оборону в районе Королевского замка и Гвардейского проспекта в Кёнигсберге сводные полицейские части, в составе которых и находились объекты розыска, после кратковременного пребывания в сборном лагере на Берлинерштрассе (ул. Суворова в Калининграде), были «раскассированы» по целому ряду других лагерей Восточной Пруссии.

Для розыска этих людей были сформированы небольшие оперативные группы. Сложность розыскных мероприятий заключалась в том, что часть бывших сотрудников германских спецслужб успела сменить свою форменную одежду на стандартное обмундирование частей вермахта. Другая часть постаралась избавиться от знаков различия и другой символики, указывавшей на их принадлежность в прошлом к службе в гестапо, СД, крипо и т. д. Вот и пришлось советским контрразведчикам поневоле становиться «экспертами» в области германской униформистики, чтобы по покрою формы, другим деталям ее «декора» (цвет воротников, формы карманов и т. д.) суметь выделить нужных людей.

Времена были простые и суровые, особым «почтением» к солдатам поверженного вермахта чекисты не отличались, и, чтобы как-то соблюсти конспирацию, опознавателям из ранее взятых в плен сотрудников германских спецслужб на голову надевали подобие мешка и водили перед строем бывших сослуживцев. Они просто указывали пальцем на своих коллег по шпионскому ремеслу, которых тут же выводили из строя для дальнейшей работы.

«Дальнейшая работа» заключалась в проведении многочасовых допросов задержанных, в ходе которых и выяснялись интересующие советских контрразведчиков сведения. Особый интерес представляла информация в отношении агентуры немецких спецорганов, оставленной на освобожденной территории с разведывательными и диверсионными заданиями. Допросы проводились по определенному алгоритму по следующим формальным вопросам, требующим выяснения: установление личности допрашиваемого, его биографических данных, служебной карьеры в спецслужбах (занимаемые должности, направления деятельности и т. д.).

После этих процедур сотрудник контрразведки приступал к тем ключевым темам, ради которых собственно и производилось задержание — получение конкретной информации о структуре, кадровом составе специальных органов и их агентуре. Допрашиваемому предлагалось собственноручно изложить в письменном виде ответы на заданные вопросы. В дальнейшем переведенные на русский язык записки подвергались дополнительному изучению и конкретизации в ходе допросов.

Подавляющее большинство задержанных, особенно из числа сотрудников гестапо и тайной полевой полиции, в желании смягчить свою участь, давали исчерпывающие показания о своей прошлой работе. Собственноручно написанные ими записки иной раз по объему соответствовали многостраничным научным трактатам, причем в целях экономии бумаги им предлагалось писать мелким убористым почерком с двух сторон листа.

Особенно Ивану Ивановичу запомнился один пожилой сотрудник тайной полевой полиции, ранее служивший командиром роты полиции порядка в Кёнигсберге, который писал свои показания устаревшей готической скорописью, переводить которые, в силу отсутствия навыков, отказывались штатные переводчики отдела контрразведки.

Истории некоторых из арестованных запомнились Ивану Ивановичу в силу их необычности и нестандартности. Так, например, ему пришлось вести дело одного из сотрудников отдела войсковой разведки вермахта, до пленения проходившего службу переводчиком в разведывательном отделе (IC) пехотной дивизии, который до войны уже успел побывать на допросах у чекистов. Назовем его «Фрицем».

Представляясь Ивану Ивановичу во время первого допроса, Фриц четко назвал статью Уголовного кодекса РСФСР, по которой он был осужден в 1937 году, и дал полные показания о своей службе в германской разведке. Выяснилось, что в 30-е годы по вербовке советского полпредства в Берлине, он, в числе других специалистов, был направлен в СССР участвовать в строительстве металлургического комбината на Урале. Перед выездом к нему на квартиру пришли два сотрудника полиции, и в результате собеседования он был ими завербован в интересах германской разведки. Задания были несложные — сбор информации о производственных мощностях возводимого комбината, используемые при строительстве технологии и т. д. Во время посещения родственников в отпуске Фриц был подвергнут разведывательному опросу со стороны своих вербовщиков, которые также предложили собственноручно дать ответы на поставленные вопросы. Был отработан устный пароль, по которому к нему обратится резидент в СССР, задания которого было предложено исполнять.

Каково же было удивление Фрица, когда в один из дней, уже после возвращения из отпуска в СССР, он был арестован сотрудниками НКВД и препровожден в местную тюрьму. Еще больше он удивился, когда на очной ставке со своим коллегой по работе на строительстве последний назвал ранее отработанный полицейскими пароль и его агентурный псевдоним. В дальнейшем выяснилось, что коллега Фрица был резидентом германской разведки и после «серьезного разговора» с чекистами дал показания о своей деятельности и деятельности возглавляемой им резидентуры в Советском Союзе.

После суда и недолгого пребывания в советской тюрьме Фриц был выслан в Германию, где снова попал в условия, напоминавшие тюремное заключение. На этот раз в течение нескольких месяцев его допрашивали уже сотрудники гестапо, интересовавшиеся причиной провала резидентуры. В допросах также принимали участие офицеры абвера, которые больше интересовались чисто разведывательной проблематикой.

После завершения расследования, в ходе которого Фриц проявил свою лояльность властям Германии, ему было предложено пройти дополнительную разведывательную подготовку для дальнейшей работы на Западе. Обучение проходило в составе небольшой группы в одном из тихих пригородов Берлина, где новоиспеченным «разведчикам» читался учебный курс нового для них ремесла. В течение трех месяцев кадровые сотрудники гестапо и абвера обучали курсантов основам вербовочной деятельности, шифрования, подготовки химикатов для написания писем тайнописью и другим «наукам», без которых разведчик не может обойтись.

После завершения учебы Фриц на некоторое время был оставлен в покое. Непосредственно перед началом польской кампании он был призван на службу рядовым в одну из частей вермахта. А еще через некоторое время был переведен на должность переводчика в разведывательный отдел одной из пехотных дивизий, где и прослужил до своего пленения советскими войсками в 1945 году.

Одним из важных вопросов, стоящих перед советскими контрразведчиками в Кёнигсберге, было выяснение судьбы архивов и картотек германских разведывательных и контрразведывательных органов, располагавшихся на территории Восточной Пруссии. Дело в том, что специальные группы советской контрразведки, действуя в порядках наступающих войск и имея задачи захвата таких исключительно важных материалов, частично их выполнили. Но основную массу оперативной документации обнаружить «по горячим следам» не удалось. Вот и пришлось уже после окончания боевых действий вернуться к их поиску.

Большинство допрошенных лиц такой информацией не располагали, ограничиваясь ссылками на исполненные ими лично приказы, в соответствии с которыми оперативные и архивные материалы должны были быть уничтожены. Каких-либо важных документов о деятельности германских специальных органов обнаружено не было. «Улов» ограничивался частью картотеки на содержавшихся во внутренней тюрьме гестапо арестантов и большим количеством личных дел сотрудников охранной полиции, особой ценности не представлявшим, но к которым для наведения необходимых справок периодически обращались в случае исполнения запросов других органов безопасности.

С немецкой педантичностью и пунктуальностью в таких делах отражались мельчайшие подробности служебной биографии полицейских, подавляющее большинство которых, в рамках ротации кадров, принимало участие в «особых акциях» на Восточном фронте. Под такими акциями подразумевалась борьба с партизанским движением и участие в «окончательном решении еврейского вопроса» в составе различных айнзатцкоманд и айнзатцгрупп полиции безопасности и СД.

Еще одна неудачная попытка поиска оперативной документации гестапо была связана с изучением содержимого сейфов этого учреждения. В подвергшемся разрушению здании полицайпрезидиума, где располагался Главный отдел гестапо в Кёнигсберге, в подвалах и на первом этаже лежали груды провалившихся туда с верхних этажей после пожара сейфов с песчано-бетонной смесью между стенок. Их содержимое относительно хорошо сохранилось, но, за редким исключением, интересные с оперативной точки зрения материалы в них отсутствовали. В нескольких сейфах были обнаружены плетки с измочаленными от долгого использования концами…



Введение

В краеведческой и исторической литературе о прошлом Калининградской области тематика предвоенной деятельности специальных служб на ее территории в обобщенном виде не отражалась. В ряде публикаций периодической печати освещались лишь ее отдельные аспекты.

История деятельности спецслужб на территории Восточной Пруссии в межвоенный период, пожалуй, не имеет аналогов. В это время здесь действовало подавляющее большинство известных иностранных разведок (английская МИ-6, Второе бюро французского Генштаба, Разведывательное управление ГШ НКО СССР, Иностранный отдел НКВД СССР и др.), не говоря уже о спецорганах Веймарской республики, нацистской Германии и Речи Посполитой — главных игроков на «поле битвы» разведок и контрразведок.

Десятки, если не сотни успешных разведывательных операций замышлялись где-то в кабинетах по Кранцераллее, 40, Генерал-Литцманштрассе, 3–7, в Кёнигсберге, польских генеральных консульствах в Данциге и Кёнигсберге. Их реализовывать приходилось многочисленным сотрудникам и агентам, разбросанным по сопредельным и отдаленным странам. Опасная и таинственная работа заставляла этих людей быть всегда настороже, чутко реагировать на изменения обстановки, контролировать свои высказывания, мысли, поступки. В случае провала им было гарантировано многолетнее тюремное заключение где-нибудь в казематах форта Легионов в Варшаве или во внутренней тюрьме кёнигсбергского полицайпрезидиума, а в худшем случае — расстрельная команда со священником, либо нож механизма по отрубанию голов «Фальбайль».

В двадцатые, а особенно тридцатые годы прошлого века на этой земле в незримых поединках сталкивались невидимые армии. Отголоски этих схваток периодически становились известны широкой публике по скупым газетным сообщениям либо отчетам судебных заседаний, но сокровенные тайны навсегда оставались в сейфах и архивах спецслужб.

Специфической особенностью деятельности любой разведки мира, в отличие, скажем, от контрразведки, является ее, если так можно выразиться, «географически-тотальный» характер, означающий, что объекты ее интереса могут находиться в самых отдаленных уголках земли. В нашем случае это означает, что, скажем, головной орган германской военной разведки на Востоке — абверштелле «Кёнигсберг» — не ограничивался проведением разведывательных операций в соседних с Восточной Пруссией странах, распространяя их на Латвию, Эстонию, СССР. Или другой пример. Несмотря на наличие в структуре внешней разведки СССР кёнигсбергской резидентуры, изучение объектов на территории Восточной Пруссии проводила и соседняя каунасская резидентура, действовавшая под прикрытием советского полпредства в Литве. И таких примеров можно привести множество.

Такая особенность, наряду с рядом других причин, повлияла на последовательность и структуру глав настоящей книги, позволяющих, на наш взгляд, не только дать характеристику ведущих нацистских спецслужб в Восточной Пруссии, но и с разной степенью детализации описать процесс их функционирования в противоборстве со службами противников.

По мере поиска материалов к настоящей книге автор столкнулся с рядом сложностей, повлиявших на то, что восстановление целостной картины предмета исследования невозможно по объективным причинам. Таких причин две.

В последнее время широкой общественности стали известны многие тайны прошлого, ранее скрытые за завесой секретности. В России, Польше, других странах было рассекречено и частично опубликовано значительное число документов о деятельности спецслужб, в том числе относящихся к предмету нашего исследования. Но они могут лишь отчасти осветить заявленную проблематику. Это первая причина.

Вторая причина, напрямую связанная с первой, заключается в противоречивом характере самой специальной деятельности. Объективно осветить тот или иной эпизод разведывательной деятельности можно только при наличии всех без исключения материалов. Чтобы было понятно, о чем идет речь, приведем два примера, описанных в настоящей книге. Первый пример — проводимая весной 1941 года дезинформационная акция абвера в Восточной Пруссии по передаче советской разведке через агента-двойника сфабрикованных сведений о планирующейся переброске нескольких дивизий на Запад.

Бывшее руководство абверштелле «Кёнигсберг» считало, что успешная ее реализация позволила ввести советское командование в заблуждение относительно истинных намерений руководства Германии. Но насколько эффективно она была реализована, мы не узнаем, пока не будут представлены материалы советской стороны.

Как осуществлялась операция советской разведкой, какие решения по этой информации принимались советским командованием, был ли ознакомлен Сталин с ее содержанием? На все эти вопросы мы не получим ответа до тех пор, пока этот эпизод деятельности разведок не будет освещен с позиции советской стороны. А сейчас мы можем только строить предположения. Может быть, главный участник этой акции был вовсе не агентом-двойником, как считает бывший начальник абверштелле «Кёнигсберг» подполковник Ноцни-Гаджински, а агентом, честно сотрудничавшим с советской разведкой и предупредившим своих кураторов о характере проводимой абвером операции.

Другой характерный пример еще больше демонстрирует противоречивый характер специальной разведывательной деятельности в целом. В книге описывается эпизод, связанный с попыткой вербовки советскими разведчиками активного сотрудника абвера Рихарда Протце. Когда в процессе его изучения представителям советской внешней разведки стало известно, что он уже является агентом военной разведки (Разведуправление ГШ РККА) и после отъезда своего куратора предпринимает инициативные попытки возобновить контакт, они по каким-то соображениям отказались от своего первоначального замысла, хотя сложившиеся условия вроде бы позволяли это сделать.

Что заставило чекистскую разведку отказаться от плана завербовать Протце? Полученные агентурным путем сведения о его недобросовестности в работе на советскую военную разведку, подозрительные моменты в поведении его руководителя? Таких вопросов можно задавать множество, а ответов, скорее всего, мы не получим никогда, так как ответ на основной вопрос — был ли честен Протце как советский агент — умер вместе с ним.

Возможность установить истину нам бы представилась в случае обнаружения оригинальных немецких документов, отражающих описание операций с их стороны. Но такая вероятность близка к нулю, так как в соответствии с приказами руководителей германских спецслужб в конце войны вся оперативная и разведывательная документация подлежала уничтожению, а дисциплинированные немцы, как правило, исполняли приказы. Что же касается трофейных немецких материалов, они в своем большинстве до сих пор остаются нерассекреченными. Но этот вывод не распространяется на большой массив документации кёнигсбергского полицайпрезидиума.

В Государственном архиве Калининградской области на хранении находится фонд трофейной документации кёнигсбергского полицайпрезидиума, отражающий многие направления деятельности германских полицейских служб в межвоенное двадцатилетие. Большая часть документации фонда прямого отношения к предмету исследования не имеет, но отдельные материалы позволяют охарактеризовать многие механизмы и направления взаимодействия полицейских службы в решении задач обеспечения безопасности государства, разумеется, в нацистском толковании этого понятия. Отдельную научную ценность представляют материалы управленческого характера, регламентирующие порядок функционирования германских полицейских служб в целом и кёнигсбергского полицайпрезидиума, в частности. Это касается, прежде всего, приказов и указаний прусского Министерства внутренних дел, рейхсфюрера СС и шефа германской полиции, высшего руководителя СС и полиции «Норд-Ост» (Северо-Восток).

В фонде также имеются отдельные документы Главного отдела гестапо «Кёнигсберг» и ряда его подчиненных структур, отражающие их деятельность в решении профилактических задач по недопущению антинацистских проявлений в различных сферах идеологического противоборства (распространение нелегальной литературы, внесение изданных за рубежом произведений критической направленности по отношению к нацизму в списки запрещенной литературы и т. д.).

Возможность непосредственно заглянуть в сейфы германских спецслужб исследователям предоставляется крайне редко. Наиболее известно всего два подобных исключения. Первый — это сохранившийся архив одного из отделов гестапо в небольшом немецком городе и случайное обнаружение известным исследователем германской разведки Ладисласом Фараго полных архивов Бременского и Гамбургского подразделений абвера. Последний случай позволил Ю. Мадеру описать не только всю деятельность абвера в Великобритании и США в предвоенные годы, но и сделать целый ряд интересных выводов и обобщений в оценке эффективности германских и противостоявших им английских и американских спецслужб в целом.

Применительно к тематике противоборства германских и советских разведывательных служб возможность объективно разобраться в их хитросплетениях позволяют опубликованные трофейные материалы Германии. В качестве примеров можно указать на комплекс документов, отражающих работу агента-двойника «Лицеиста» (Орестса Берлингса), подставленного немцами на вербовку резидентуре советской внешней разведки в Берлине, либо ход вербовочной разработки подчиненного Рихарда Протце сотрудника абвера майора Вера («Янычара» в документах советской разведки). Но такая возможность предоставляется крайне редко.

Предмет изучения деятельности спецслужб в Восточной Пруссии в межвоенное двадцатилетие, если так можно выразиться, сам ограничил его временные рамки 1924–1942 годами. Это объясняется тем обстоятельством, что после начала Великой Отечественной войны территория региона оказалась в глубоком тылу Восточного фронта, а специальные органы Германии, расположенные на ней, в значительной степени утратили свое значение в качестве управленческих центров. Например, после формирования штаба «Валли» (абвер) и «Предприятия Цеппелин» (Служба безопасности) как организующих центров нацистской разведки на Восточном фронте задачи кёнигсбергских аппаратов абвера и СД были заметно ограничены.

Вместе с тем при написании отдельных глав автор сознательно сделал несколько экскурсов за пределы как предмета исследования (главы 1, 2, 3), так и его периодизации (глава 4). В первом случае, при описании абверштелее «Кёнигсберг» и аппаратов полиции безопасности и СД в Кёнигсберге, возникла необходимость остановиться на истории создания и становления их руководящих центров в Берлине, чтобы читатель имел о них общее представление, не «путаясь» в системе подчиненности. Во-втором — чтобы было ясно, что у советских разведчиков, действовавших в Восточной Пруссии, были достойные предшественники, занимавшиеся изучением региона накануне Первой мировой войны.

Главка «„Волшебный клубок“ в Берлине и Москве» напрямую не имеет отношения к проблематике деятельности спецслужб в Восточной Пруссии. Но косвенных связей этой запутанной истории с предметом нашего исследования вполне достаточно. Известно, например, что один из ее главных персонажей — Рихард Протце — долгое время проводил разведывательные и контрразведывательные операции против Польши и неоднократно бывал в Кёнигсберге.

И последнее замечание. В третьей главе достаточно много места уделяется операциям польской и германской разведслужб с позиций их аппаратов в городе Данциге. Это не случайно. Несмотря на то, что формально этот Вольный город не входил в состав Восточной Пруссии и Германии вообще, сам его предвоенный статус определил его значение как исходной точки проведения множества операций противоборствующих сторон. Фигурально выражаясь, территория Вольного города была «полем битвы» разведслужб, а Кёнигсберг и Бромберг (Быдгощ) — местом дислокации ведущих разведаппаратов, их «штабами».

На примере функционирования специальных органов нацистской Германии в межвоенный период в Восточной Пруссии имеется возможность показать, с какими силами пришлось столкнуться советским и польским спецслужбам в решении задач по информированию политических и военных инстанций о положении в Германии и ограждению своих государственных институтов от агентурного проникновения противника.

Автор отдает себе отчет в наличии ряда недостатков работы, обусловленных вышеперечисленными сложностями. Поэтому любое конструктивное замечание будет принято с благодарностью.

Глава 1

Органы военной разведки Германии

Абверштелле «Кёнигсберг»

Германские вооруженные силы на протяжении всего периода существования объединенного государства в сравнении со своими европейскими соседями имели важное преимущество, заключавшееся в том, что, планируя свои военные акции, германское командование обладало знаниями о военном и экономическом потенциале стран противника в необходимом для их реализации объеме.

Следствием этой информированности стали впечатляющие победы Германии в 1870–1871, 1914, 1939–1941 годах. Имена таких руководителей германских спецслужб, как Штибер, Николаи, Канарис, известны не только специалистам-историкам, но и широкому кругу любителей военной и политической истории, а такие названия, как гестапо, Служба безопасности (СД), прочно вошли во все известные энциклопедии и стали синонимами проявлений государственного терроризма.

Приходится признать, что в предвоенные годы фашистской Германии удалось добиться крупных внешнеполитических и военных успехов: присоединение Австрии, ликвидация Чехословацкой республики, молниеносные военные кампании в Польше, Франции, Югославии, Дании, Норвегии. Ясно, что такие результаты были просто невозможны без качественной работы военной разведки и контрразведки, сумевших предоставить военно-политическому руководству своей страны исчерпывающую информацию по всему комплексу военных, военно-политических и других проблем и обеспечить безопасность собственных вооруженных сил.

Но не только знание противника предопределило успехи Гитлера. Одним из главных факторов, позволивших ему одержать внушительные военные и политические победы, была возможность адекватного реагирования на все действия противоборствующей стороны, что было бы невозможно без знания ее долгосрочных планов в военной и дипломатической сферах. Проще говоря, мало знать места расположения частей противника, штабов, численность войск, оснащенность вооружением и т. д. Чтобы выиграть сражение, нужно знать планы врага, направления его главного удара, выделенные для этого силы и средства.

Планирование и реализация успешных внешнеполитических и военных акций были просто невозможны без качественного исполнения важнейшей функции разведки — предоставление руководству страны информации прогностического характера, той информации, которая позволяет планировать свои действия с учетом известных планов противника.

Германская военная разведка, равно как и спецслужбы других европейских государств, имеет относительно недолгую историю. Так, в полном смысле первой организационно оформленной военной спецслужбой Рейха стал в 1912 году отдел III/Б (III/B) Большого Генерального штаба, созданный по инициативе тогдашнего начальника оперативного отдела полковника Эриха Людендорфа. Это вовсе не означает, что до момента формирования указанного отдела военной разведки как таковой Германия не имела. Еще в период подготовки к франко-прусской войне 1870–1871 годов разведывательная работа велась в большом объеме в рамках двух основных спецслужб Пруссии: «Нахрихтен бюро» (Службы информации) и политической полиции Пруссии. Победа в той войне была во многом предопределена эффективностью этих служб[1].

В соответствии с Версальским мирным договором Германия, как побежденная в Первой мировой войне страна, понесла не только территориальные потери в виде части земель Западной Пруссии, Мемельланда и Позена, но, что более существенно для интересов государства, была лишена права иметь массовую армию, комплектовавшуюся на основе всеобщей воинской повинности. Были оговорены верхние пределы численности армии мирного времени, которые не должны были превышать 100 000 кадровых военнослужащих. Запрету подлежали Большой Генеральный штаб, органы военной разведки, авиация, подводный флот.

Веймарская республика оказалась в сложном положении проигравшей в войне страны. Огромные репарации, выплачиваемые странам-победительницам, революционные волнения, экономический кризис, множество проблем в различных сферах жизнедеятельности государства отодвинули на второй план по шкале тогдашних приоритетов вопросы реформирования вооруженных сил. В силу создавшегося положения эти вопросы были отданы на откуп военным специалистам. Высокий профессионализм руководства германского военного министерства позволил со временем решить большинство проблем, включая проблему формирования его нового органа военной разведки.



Германский Большой Генеральный штаб был упразднен актом правительства Веймарской республики от 20 сентября 1919 года. В соответствии с отдельным его положением также ликвидировался отдел III/Б — центральный орган разведки и контрразведки военного времени. Штат его кадровых офицеров и гражданских специалистов подвергался роспуску[2].

Для реализации функций военного планирования в кратчайшие сроки было создано так называемое «Войсковое управление» («Truppenamt»), в составе которого была сформирована небольшая контрразведывательная группа, получившая условное наименование «Абвер» (от Abwehr — защита, оборона)[3].

Первым начальником контрразведывательной группы был назначен бывший подчиненный Вальтера Николаи майор Фриц Гемпп. Являясь кадровым офицером разведки, он обладал большим опытом организатора, который в сложных условиях создания новых структур помог ему адаптировать и применить на практике методологические наработки германской разведки военного времени.

Функция военного планирования в мирный период предусматривает изучение военного потенциала возможных противников в будущей войне. Без дееспособной разведки в полном объеме она не может быть выполнена и будет ущербна в принципе. В условиях запрета военной разведки одной из основных задач Гемппа стала «маскировка» чисто разведывательной составляющей вверенной его руководству структуры. Тем более что соответствующие надзорные организации стран-победительниц, прежде всего межсоюзническая Контрольная комиссия, строго следили за ходом выполнения достигнутых договоренностей о ликвидации военных институтов Германии.

В своих показаниях на Лубянке после Второй мировой войны Гемпп следующим образом пояснял процесс создания группы «Абвер»: «Дело в том, что разведка создавалась в нарушение Версальского мирного договора, причем, с одной стороны, это делалось под видом усиления контрразведки, а с другой — разведывательная служба действовала замаскированно. Генерал Ганс Сект дал мне указание замаскировать часть служб абвера в промышленности и индустрии, что я и сделал. Эта работа, кстати, была начата еще до заключения договора. В этом направлении я вел переговоры с директором фирмы „Сименс и Гальске“ и выяснил, что немецкие иностранные концерны к тому времени уже имели свою хозяйственную разведку, именовавшуюся „Дойче юберзее динст“ (Немецкая заморская служба), а также „Нунция“, которые занимались промышленным шпионажем за границей. Первую возглавлял полковник в отставке Виденманн, финансировал крупный промышленник Гугенберг, вторую — майор в отставке Ляменцан, финансировали два крупных металлургических предприятия. Мне удалось установить с этими органами деловые отношения и использовать их в своей работе»[4].

Весьма значимым фактором, оказывающим влияние на процесс формирования новой спецслужбы, было недостаточное финансирование ее деятельности. В этой связи Гемпп был вынужден ограничить число своих сотрудников несколькими десятками человек. Так, в начале двадцатых годов сама группа «Абвер» в своем составе насчитывала 2–3 офицера Генштаба, 5–7 вольнонаемных сотрудников, как правило, офицеров резерва, и несколько секретарей[5]. В своих воспоминаниях бывший сотрудник абвера Оскар Райле приводит пример, когда большинство работников центрального и периферийных аппаратов, принявших участие в 1929 году в рабочем совещании, разместилось всего в двух автобусах[6].

Центральный аппарат группы «Абвер» с момента своего создания был разделен по географическому принципу на две подгруппы: «Запад» и «Восток». В сферу деятельности первой входила борьба со шпионажем и пропагандой Франции, Великобритании, США, ко второй относились противодействие Польше, Чехословакии и СССР. В связи с активизацией разведывательной деятельности стран-победительниц в Германии основным направлением работы группы абвер считалась контрразведка.

Одновременно с формированием центрального аппарата руководство группы на базе семи корпусных управлений приступило к созданию периферийных органов разведки. В Кёнигсберге при штабе первого корпуса (1-й военный округ) был сформирован небольшой аппарат, состоявший из одного офицера Генштаба, его помощника и писаря. Его первым руководителем был назначен капитан (впоследствии генерал-полковник) Вальтер Вейсс, кстати, уроженец Тильзита (г. Советска). Во внутриведомственной переписке периферийное подразделение именовалось абверштелле «Остпройссен» (Abwehrstelle «Ostpreussen», ASTO), что можно перевести примерно как «Учреждение абвера в Восточной Пруссии». Командование абвера придавало этому органу особое значение, обусловленное приграничным положением округа и связанной с этим сложной оперативной обстановкой.

В 1920-е годы численный состав абверштелле «Остпройссен» увеличивался незначительно. Так, к концу десятилетия под руководством капитана (впоследствии генерал-лейтенанта) Вольманна эта организация состояла из нескольких сотрудников. Обязанности референтов первого сектора (разведка) исполняли обер-лейтенант (впоследствии генерал-лейтенант) Генрих Раух и лейтенант (впоследствии подполковник) Ганс Горачек. Второй сектор (контрразведка) АСТО представляли ротмистр Рудольфи и лейтенант запаса Зигфрид Кортельери. Обработкой полученных разведывательных материалов занимался еще один вольнонаемный сотрудник и несколько писарей и чертежников[7].

Понятно, что такими незначительными силами решать сложный комплекс разведывательных и контрразведывательных задач на территории Восточной Пруссии было весьма затруднительно. Поэтому руководство периферии задействовало своеобразный резерв в виде многочисленных офицеров запаса, имевших в прошлом отношение к разведке, либо лиц, которые в силу занимаемого служебного положения могли оказать абверу необходимую помощь.

Характерной иллюстрацией использования последних может служить пример одного из активных участников акций германской военной разведки в Восточной Пруссии Оскара Райле. Будучи чиновником уголовной полиции в Данциге, он в ноябре 1923 года был завербован капитаном Вейссом в качестве доверенного лица с задачей ведения разведки в отношении Польши. Его служебное положение сотрудника полиции позволяло заниматься вербовочной работой на территории Вольного города, что и послужило основанием обращения к нему представителя абвера. В свою очередь, О. Райле привлек к работе на абвер нескольких своих подчиненных из числа сотрудников данцигской полиции. Впоследствии он займет руководящие должности в ряде органов военной разведки на Востоке и Западе[8]. И подобных примеров создания разведывательного аппарата и его отдельных звеньев можно привести множество.

На этапе строительства разведывательных структур абверу значительную помощь оказывали региональные полицейские органы — полицайпрезидиумы, в составе которых кроме общеуголовных подразделений действовали отделы политической полиции. К сфере их задач, в числе прочих, относились и вопросы контрразведки. Тесное взаимодействие между абвером и полицейскими структурами было также обусловлено тем обстоятельством, что процессуальные меры в отношении разоблаченной вражеской агентуры могли предпринимать только последние. Абвер за всю историю своего существования таких полномочий никогда не имел[9].

Правда, позже «ведомственная конкуренция» приведет к тому, что Министерство внутренних дел Пруссии, которому подчинялись полицейские органы, в 1929 году запретит своим сотрудникам оказывать помощь представителям абвера. Поводом для такого запрета послужило так называемое «Дело Нейхефен».

В 1929 году сотрудникам абвера в Кёнигсберге стало известно, что польская разведка изыскивает возможность получения образца нового противогаза, принятого незадолго до этого на вооружение в рейхсвере. Позже один из германских унтер-офицеров доложил по команде, что его знакомый сотрудник польской пограничной полиции обратился с предложением продать за большую сумму образец противогаза. Офицеры абвера решили организовать захват представителей польской разведки с поличным на немецкой территории. Для этого в известный адрес было направлено письмо от имени унтер-офицера с согласием на передачу образца противогаза. В обусловленное время два польских пограничника пересекли польско-германскую границу по Мюнстервальдерскому мосту и прибыли к месту предполагаемой встречи. В момент передачи унтер-офицером противогаза они подверглись нападению задействованных в операции германских полицейских. В ходе начавшейся перестрелки один из польских комиссаров был тяжело ранен (позже умер в больнице), а другой, по фамилии Биедзински, захвачен. После состоявшегося суда он был приговорен к высшей мере наказания за шпионаж — 15 годам тюремного заключения[10].

В 1929 году произошла очередная реорганизация входящих в военное министерство Германии структур. 1 марта войсковое управление № 1, занимавшееся военно-политическими вопросами, было переформировано в так называемое Министериальное ведомство рейхсвера, в состав которого вошли военно-исторический отдел, отдел разведки и контрразведки «Абвер» (бывшая группа «Абвер») и правовой отдел. В соответствии с новым распределением функций обработкой развединформации военного характера продолжало заниматься войсковое управление. Данная реорганизация позволила фон Бредову и его преемнику капитану 1-го ранга Конраду Патцигу превратить абвер в кадровую организацию и тем самым создать предпосылки для его превращения в мощное ведомство военной разведки «Абвер-Ауссланд» (Abwehraussland — «Абвер-Заграница»)[11].

В конце 1929 года новым начальником абвера был назначен полковник Фердинанд фон Бредов, который продолжил реализацию планов возрождения германской военной разведки. Одной из главных задач, стоящих перед абвером в тот период, была задача контрразведывательного обеспечения хода реформирования рейхсвера в новых условиях, в частности, планов перевооружения частей сухопутных, военно-морских сил и авиации.

К тому времени в распоряжении абвера находились материалы, свидетельствующие о том, что Великобритания в силу политической конъюнктуры достаточно снисходительно смотрит на процесс перевооружения германских вооруженных сил. Так, в докладе фон Бредова упоминалось, что британское военное министерство «не обеспокоено возможным ростом военных возможностей Германии и не слишком возражает против усиления рейхсвера и военно-морского флота»[12].

Достаточно щекотливой проблемой для командования рейхсвера в целом и для абвера, в частности, стала проблема сокрытия от стран-победительниц хода советско-германского военного сотрудничества, инициированного в начале 1920-х годов военными руководителями Германии и Советской России. Известно, что с 1921 года в составе военного министерства Германии действовала «Зондергруппа Р» (Россия), призванная быть координатором процесса советско-германского сотрудничества в военной сфере[13].

Многочисленные программы модернизации авиации, бронетанковых сил, создания новых образцов вооружения, реализуемые в Советском Союзе, вызывали пристальный интерес разведок Польши, Франции, Великобритании. Несмотря на строжайшую секретность, отдельные сведения о ходе советско-германского военного сотрудничества становились достоянием указанных спецслужб. Особенно большой объем сведений по данной проблеме стал известен польской военной разведке, сумевшей найти выходы на лиц, обладавших такой информацией[14].

После прихода в 1933 году к власти Гитлера процесс ликвидации Версальской системы заметно ускорился. В планах нацистского руководства по подготовке Германии к будущей войне абверу и другим государственным и партийным спецслужбам Рейха отводилось значительное место. Вначале военную разведку особо не затрагивали процессы перестройки государственных институтов. Место фон Бредова в июне 1932 года занял капитан 1-го ранга Конрад Патциг, исполнявший свои обязанности до прихода адмирала Канариса, человека, который и стал своеобразным олицетворением абвера в будущем. До его прихода заметно увеличилось финансирование деятельности абвера, что позволило расширить штат сотрудников и активизировать разведывательную деятельность за рубежом. Но все равно ресурс абвера как самостоятельной спецслужбы до времени кардинального реформирования при Канарисе в 1937–1938 годах был ограничен.

С приходом к руководству абвером моряка Патцига монополия офицеров сухопутных войск на замещение должности шефа разведывательной службы закончилась. Первое время сотрудники присматривались к своему новому начальнику, и Патциг чувствовал не вполне доброжелательное отношение к своей персоне, что даже стало причиной «выяснения отношений» с начальником войскового управления генералом Адамом.

Кроме выполнения сложных задач по организации разведывательной деятельности за рубежом Патциг должен был решать проблему нейтрализации усилий руководства Службы безопасности (СД) монополизировать полномочия на ведение работы за границей. Причем в условиях агрессивного вмешательства СД в дела абвера неизвестно, какая задача была легче.

На время руководства абвером Патцига пришлось такое знаковое событие в истории упрочения власти Гитлера, как «ночь длинных ножей», когда 30 июня 1934 года Службой безопасности и созданного к тому времени гестапо физически были устранены противники Гитлера внутри НСДАП во главе с начальником штаба штурмовых отрядов (СА) Эрнстом Ремом. Эти события в целом на деятельности абвера не отразились, если не считать того, что с убийством бывшего его начальника фон Бредова между военной разведкой и новыми спецслужбами в очередной раз «пробежала кошка». Постоянные попытки руководителя тайной государственной полиции Пруссии Р. Гейдриха вмешательства в компетенцию абвера и ряд его закулисных маневров привели к уходу Патцига из абвера[15].

1 января 1935 года новым начальником германской военной разведки был назначен капитан 1-го ранга Вильгельм Канарис. К тому времени он уже имел некоторый опыт разведывательной работы, приобретенный в нейтральной Испании в годы Первой мировой войны, и по своим деловым качествам отвечал требованиям, предъявляемым к посту руководителя абвера. Приход «чужака» в организацию, спаянную корпоративным духом «рыцарей плаща и кинжала» на первых порах был воспринят негативно. Канарису с первой же минуты пришлось доказывать свою компетентность в делах руководства военной разведкой. В будущем он настолько слился с абвером, что, наверное, мог бы про себя сказать: «Абвер — это я».

Дополнительным толчком к совершенствованию деятельности абвера и превращению его в мощную службу разведки и контрразведки стал провозглашенный Гитлером 16 марта 1935 года отказ от выполнения военных статей Версальского мирного договора. Новый закон предусматривал введение всеобщей воинской повинности, на основе которой стотысячный контингент рейхсвера развертывался до вооруженных сил, насчитывающих в своем составе 36 дивизий, объединенных в 12 армейских корпусов. Органы военного руководства также претерпели значительные изменения. Весной этого же года был воссоздан Генеральный штаб сухопутных сил[16].

Выполняя установку военного руководства Германии по подготовке к новой войне, абвер значительно активизировал разведывательную деятельность за рубежом. Штаты как центрального аппарата разведки, так и его периферийных органов значительно расширились. Основным источником их пополнения стали офицеры резерва, имевшие в прошлом отношение к разведке. Заложенные «отцами-основателями» абвера традиции привели к тому, что все сотрудники чувствовали себя единым коллективом, спаянным общими идеалами и стремлениями.

Офицер германской разведывательной службы, ставя свою личную подпись на подготовленном документе, с гордостью добавлял буквенное обозначение NO (Nachrichtenoffizier), демонстрирующее принадлежность к высшей касте офицерского сословия — сотрудникам разведывательной службы Рейха. Эта аббревиатура означала, что ее обладатель имеет соответствующую подготовку и работает в таинственной области военного шпионажа.

В 1938 году происходит последняя предвоенная крупная реорганизация абвера, связанная с его превращением в самостоятельную службу разведки и контрразведки. В соответствии с новой структурой Штаба Верховного командования вооруженных сил Германии (ОКВ) в его составе было создано Управление «Абвер-Заграница» (Auslandsnachrichten und Abwehramt), ответственное за весь комплекс вопросов военной разведки и обеспечения безопасности вермахта. Новое управление, исходя из функций и решаемых задач, было поделено на три основных номерных отдела, отдел «Ауссланд» (Aussland) и ряд вспомогательных подразделений (См. приложение 1).

Распределение компетенции подразделений Управления «Абвер-заграница» по направлениям деятельности позволило охватить практически все значимые сферы деятельности германских вооруженных сил в области разведки, контрразведки и безопасности.

В процессе реорганизации абвера, начавшейся в 1938 году, была систематизирована работа по составлению итогового «продукта» разведывательной работы по странам противника в виде единообразных разведывательных сводок. Был разработан универсальный перечень общих и частных задач для всех ведущих сбор информации подразделений военной разведки, содержащий следующие позиции:

1. Общая характеристика страны. Расположение, границы, территория. Основные исторические сведения. Структура государственных и местных учреждений.

2. Географическая характеристика страны. Рельеф местности, почвы, климат, водные источники.

3. Население. Язык. Национальная классификация. Положение национальных меньшинств. Участие их представителей в государственных и общественных институтах. Политические партии. Средства массовой информации.

4. Экономика страны. Промышленное производство. Торговля. Сельское хозяйство. Ремесло. Транспортная инфраструктура.

5. Военная география. Топография отдельных участков местности.

6. Состояние видов вооруженных сил (самый большой раздел сводки). Структура военного управления. Боевое расписание (Odre de bataille) сухопутных войск, ВМС, ВВС. Места дислокации частей и соединений противника. Их численный состав. Количество и характеристика вооружения. Система тылового обеспечения.

7. Специальные дополнения. Биографические сведения и характеристики ведущих политических и военных деятелей страны противника. Детальные списки (в виде приложений) объектов промышленности, транспорта, связи. Их подробные характеристики[17].

В своих послевоенных мемуарах бывший начальник 12-го отдела ОКХ Рейнхард Гелен указывал как на недостаток отсутствие в системе абвера собственных аналитических подразделений[18]. Вместе с тем нельзя считать, что сотрудники абвера вовсе не занимались анализом получаемых сведений. Первичная оценка добытых материалов производилась незамедлительно, по мере их поступления. В этой связи особое значение имели характеристики источников информации, на основании которых можно было принимать решение о ее направлении в вышестоящие инстанции.

В системе абвера сложилась следующая классификация агентурных источников информации, обусловленная целями их использования, способами передачи добытых сведений и выхода на связь с сотрудниками абвера — их операторами и т. д.

В категорию агентов мирного времени входили граждане разведываемых стран, включая немцев и фольксдойче, которые на постоянной основе сотрудничали с абвером. Это была самая многочисленная категория агентуры, о социальном составе которой, в частности, свидетельствуют материалы Второго отдела польского Генерального штаба. Так, около 20 процентов разоблаченных агентов являлись сельскохозяйственными работниками, еще 20 процентов приходилось на представителей коммерческих организаций, 7 процентов — военнослужащие, к оставшимся 22 процентам относились рабочие и служащие. К их задачам относилось получение текущей разведывательной информации из доступных источников: личные наблюдения, случайные сообщения знакомых и т. д.

Агенты кризисного периода действовали в период обострения международной обстановки. К основным требованиям, предъявляемым к этой категории агентуры, относились ее «мобильность», способность передвигаться по стране проживания. Такими агентами могли быть и граждане Германии, совершающие деловые или ознакомительные поездки по стране. Свои сообщения в основном они передавали по почтовому каналу в зашифрованном виде с использованием симпатических чернил. Наиболее важные сведения (например, о мобилизационных мероприятиях) могли передаваться по телефонному или телеграфному каналу с использованием заранее оговоренных условностей.

Агенты военного времени до начала боевых действий находились на «консервации» и к выполнению текущих разведывательных заданий в мирный период не привлекались. В связи с ограничениями на передвижение через границы получаемые сведения агенты должны были передавать посредством использования радиопередатчиков, заранее переброшенных в разведываемую страну.

К остальным категориям агентуры абвера относились агенты-радисты, агенты влияния и «особо доверенные лица». К последним относились граждане Германии, которые в силу занимаемого ими положения на объектах промышленности и транспорта могли поставлять абверу информацию технического характера (схемы оборонительных сооружений, мостов, заводов, выпускающих военную продукцию, и т. д.)[19].

Подготовленные подразделениями абвера сводки по представленному перечню регулярно докладывались политическому и военному руководству страны. Но разведывательный «продукт» абвера, несмотря на его значимость в общем потоке информирования руководства Германии, был не единственным. Так, при составлении обобщенных документов по текущей внешнеполитической ситуации руководству Рейха, помимо информации абвера, докладывались материалы, получаемые другими государственными и политическими структурами. В таких сводках имелись закодированные указания на источник сведений.

Под криптонимом «Chi», например, значилась информация Управления связи вермахта (OKW/Fau), включавшая в себя важнейшие сообщения зарубежных радиостанций, а также дешифрованные материалы службы прослушивания радиоэфира. «DNB» — секретные материалы Германского информационного бюро, содержащие сведения из зарубежной прессы. «JD» — материалы «отдела разведки» торговых палат Гамбурга и Бремена (так называемая «Служба Йоганнеса»). Кроме того, при составлении сводок на регулярной основе использовались сведения так называемого «Института Геринга» («Forschungsamt»), получаемые путем перехвата и прослушивания каналов связи зарубежных представительств в Германии.

Поставщиком информации о состоянии экономики зарубежных стран являлся Институт мировой экономики (Гамбург), который самым тщательным образом анализировал доступные открытые источники. В Институте работали крупнейшие немецкие экономисты, результаты деятельности которых по изучению экономического потенциала зарубежных государств высоко ценились заинтересованными потребителями, включая соответствующие рефераты первого отдела абвера[20]. Весомый вклад в «информационную копилку» делали также аппараты тайной государственной полиции (гестапо) и Службы безопасности СС.

Абверштелле «Кёнигсберг» на подъеме

Последняя крупная реорганизация абвера, начавшаяся в 1938 году, не могла не коснуться головного органа германской военной разведки на Востоке — абверштелле «Кёнигсберг». На этот орган командованием абвера был возложен широкий круг разведывательных задач по изучению обстановки в соседних с Восточной Пруссией странах — Польше, Литве Латвии, СССР. До 1939-го (до формирования военной организации «Финланд») эти же задачи распространялись и на Эстонию[21].

Абверштелле «Кёнигсберг» в целом копировало структуру Управления «Абвер-Заграница» и подвергалось реорганизациям вместе с ним. В составе этого органа действовали три номерных (1, 2, 3 отделы) и ряд вспомогательных подразделений, поделенных на функциональные рефераты (отделения). Причем, в отличие от ряда «внутренних» абверштелле, где вторые (диверсионные) отделы отсутствовали, в восточнопрусском органе это подразделение было представлено и действовало весьма активно.

С 1937-го по сентябрь 1939 года обязанности начальника абверштелле «Кёнигсберг» исполнял капитан Риттер-Эдлер фон Даванц, сменивший на этой должности майора Хенке. В целях улучшения координации между военными разведывательными службами свою работу в абверштелле они традиционно совмещали с должностью начальника отдела 1Ц (IС) (разведывательного) штаба 1-го военного округа. Разведывательные отделы штабов военных округов в мирное время самостоятельно агентурную разведку не проводили и занимались в основном аналитической обработкой поступающих из абверштелле материалов и составлением и корректировкой собственных мобилизационных планов[22].

До 1939 года основными направлениями деятельности абверштелле «Кёнигсберг» были разведывательное изучение состояния польских вооруженных сил и обеспечение безопасности частей и соединений вермахта, дислоцированных на территории Восточной Пруссии. К числу менее значимых задач в тот период относилась разведывательная работа по прибалтийским странам, что, однако, не означало пассивного отношения германской разведки к проникновению в эти государства. Многочисленные случаи вскрытого германского шпионажа в Литве, Латвии и Эстонии, ставшие достоянием общественности в 1930-е годы, свидетельствуют как раз об обратном. Просто приоритеты абвера менялись в соответствии с планами высшего политического руководства Германии.

До 1933 года абвер в целом и ACT «Кёнигсберг», в частности, какой-либо систематической разведкой в Советском Союзе не занимался. Установленные в рамках военно-технического сотрудничества партнерские отношения между рейхсвером и Красной армией давали абверу необходимые сведения о ходе строительства вооруженных сил СССР. После прихода Гитлера к власти и постепенного свертывания военных контактов по линии военной разведки начинают предприниматься усилия по насаждению агентуры в интересующих ее сферах. Однако исключительно жесткий контрразведывательный режим, обеспеченный советскими органами безопасности, нейтрализовал большинство таких попыток. О тщетности операций по инфильтрации агентуры в СССР говорит и поговорка, имевшая хождение среди офицеров абвера: «Скорее араб в развевающемся белом бурнусе на верблюде пройдет незамеченным по Берлину, чем агент абвера по России»[23].

В связи с отсутствием возможностей по получению интересующей германскую разведку информации сотрудники 1-го отдела ACT ограничивались опросами возвращавшихся из СССР специалистов, работавших там по контракту, либо лиц, переселявшихся в Германию по каналу репатриации. Такие опросы, проводившиеся на постоянной основе, давали определенный объем информации, необходимой для изучения состояния советской промышленности и различных аспектов жизнедеятельности государственных институтов СССР.

Вот как оценивал результативность германской разведки в работе с переселенцами из СССР бывший начальник 1-го отдела (служба сбора донесений) Управления «Абвер-Заграница» Ганс Пиккенброк: «Этот контингент людей испытывал большой страх перед русскими властями и отказывался принимать поручения органов абвера. По возвращении из России эта категория людей сообщала о своих наблюдениях, которые касались большей частью предприятий, где они работали. Все же такая информация давала нам довольно полное представление о русском военном хозяйстве…»[24]

Незначительный результат приносила работа по линии партнерских связей с разведками прибалтийских государств. Изначально предполагалось, что с позиций имевших общую границу с Советским Союзом Литвы, Латвии, Эстонии легче проводить разведывательную работу. Наиболее результативным было сотрудничество с военной разведкой Эстонии, что объяснялось хорошими личными отношениями между Канарисом и ее начальником полковником Маазингом. Известно, что в предвоенные годы указанные лидеры служб неоднократно посещали друг друга для обмена полученными сведениями и координации совместной работы по СССР. О степени доверительности между Канарисом и Маазингом свидетельствует и тот факт, что в ряде случаев агентура эстонской военной разведки передавалась на связь сотрудникам абвера для дальнейшего использования[25]. В июне 1939 года с санкции руководства Эстонии в Таллине была учреждена должность постоянного представителя абвера, которую занял «специалист по Прибалтике» капитан Целлариус, впоследствии возглавивший крупную разведывательную организацию абвера в Финляндии (Kriegsorganisation «Finland»), в сферу ответственности которой вошла и Эстония[26].

В г. Каунасе продолжительное время действовал офицер связи абвера с военной разведкой Литвы капитан запаса Йоахим Кляйн, одновременно исполнявший обязанности руководителя местной резидентуры ACT. В его обязанности входило поддержание рабочих контактов со 2-м отделом литовского Главного штаба в целях обмена информацией по Советскому Союзу и Польше. Но, несмотря на радушный прием, оказываемый Кляйну и другим сотрудникам абверштелле «Кёнигсберг», результативность такого сотрудничества была близка к нулю. Возможно, это объяснялось тем обстоятельством, что одновременно существовали такие же контакты по линии военных разведок Литвы и Советского Союза. Чуть больших результатов в работе по СССР абвер добивался за счет вербовок служащих литовских учреждений, имевших соответствующие разведывательные возможности[27].

В имеющихся источниках содержится упоминание о неназванном сотруднике военного министерства Литвы, негласно сотрудничавшим с ACT «Кёнигсберг» и поставлявшим информационные материалы по Советскому Союзу, к которым он имел непосредственный доступ по роду своей деятельности. Другой агент — «Клаус» — использовался по линии реферата 3Ф при проведении дезинформационных мероприятий в отношении советского полпредства в Литве[28]. Есть также упоминания о некоем польском офицере, категорически отказывавшимся от работы против своей страны, но с готовностью поставлявшего информацию по Советскому Союзу.

Незначительная эффективность работы абверштелле «Кёнигсберг» по объектам в СССР заставляла его сотрудников изыскивать любые возможности по добыванию информации из-за «железного занавеса». Так, когда стало известно, что в Данциге действует группа русских эмигрантов под условным названием «Зеленый дуб», и которая якобы имеет связи с советскими военнослужащими, было решено использовать их возможности для получения интересующих абвер сведений из СССР. Завербовав в качестве агента руководителя эмигрантской группы, сотрудники ACT уже предвкушали успех, тем более важный, что в качестве «информаторов» «Зеленого дуба» упоминались известные в Красной армии имена крупных военачальников, «находившихся в оппозиции к Сталину».

Первые полученные по этому «каналу» материалы были направлены для оценки и анализа в 3-й отдел ОКХ (Иностранные армии «Восток»), которые не заставили себя ждать. Ответ гласил, что полученная информация является типичным примером «информационного надувательства», когда сведения «высасываются из пальца», являясь компиляцией сообщений прессы, дополненной слухами, и откровенной дезинформации. Выяснилось, что аналогичный материал уже предлагался к продаже сотрудникам абвера в Кёльне[29].

Реферат 1-го отдела (служба сбора донесений) абверштелле 1М занимался организацией работы по получению информации по тематике военно-морских сил противника. Эта деятельность проводилась через специализированную категорию агентуры абвера, получившую название ДК-группы (капитаны пароходов, Dampfer-Kapitanen). Практически на каждом торговом судне в составе команды находился как минимум один агент абвера с задачей получения разведывательной информации по вопросам, относящимся к компетенции реферата 1М. К числу этих задач относились визуальная разведка кораблей и объектов военно-морского флота противника, транспортной береговой инфраструктуры, изучение гидрографической обстановки в береговых зонах и т. д.[30].

Сотрудниками реферата 1М ACT «Кёнигсберг» на регулярной основе была организована визуальная разведка объектов и боевых кораблей Балтийского флота, дислоцированных до 1940 года на базах в Кронштадте и Ленинграде, а позже — в Таллине и Палдиски. Германские агенты из числа членов экипажей германских судов, заходящих в советские порты, используя специальную высококачественную фотоаппаратуру, поставляли в абверштелле большое число требующихся для анализа фотоснимков. Опросы агентов «категории ДК» производились на базе созданного в Кёнигсберге пункта «службы опросов» (Befragungsdienst), где сотрудники реферата 1М ACT проводили собеседования с агентурой по интересующим их вопросам.

Часть агентов абвера была нацелена на получение информации о моральном состоянии и настроении населения стран противника. Во время пребывания в заграничных портах, посещая пивные, закусочные и т. д., агенты прислушивались к частным разговорам их посетителей, завязывали новые знакомства с целью получения сведений о морально-психологическом состоянии населения. По результатам такой работы составлялись так называемые сообщения о настроении граждан стран вероятного противника (Stimmungsberichte).

Иногда предпринимались попытки нелегальной переброски агентуры с кораблей, заходящих в советские порты. Так, в воспоминаниях вывшего сотрудника ACT Оскара Райле описывается случай с советским моряком, убежавшим со своего судна в Кёнигсберге и завербованного абвером для последующей переброски в Советский Союз. После соответствующего обучения новоиспеченный агент был негласно посажен на германское торговое судно, следующее в Ленинград. Во время таможенного и пограничного досмотра в Кронштадте агент был обнаружен и арестован[31].

Гораздо больших результатов в своей работе против СССР абвер добивался, используя информационные возможности соответствующих структур организации украинских националистов (ОУН). Известно, что агентурные отношения с абвером поддерживали руководители и активисты ОУН: Мельник, Бандера, Коновалец, Курманович, Сушко и др. Для подготовки разведывательных кадров из числа членов ОУН абвер создал в Данциге и в районе озера Квенс учебно-разведывательные центры, целиком ориентированные на подрывную работу в Советском Союзе. Руководителем данцигского филиала ОУН, по совместительству исполнявшим обязанности резидента абвера в регионе, являлся Андрей Федина («Моисей», «Саковский»), причастный, по данным польских спецслужб, к покушению на министра внутренних дел Польши Бронислава Перацкого летом 1934 года[32].

Система комплектования абвера в целом и его территориальных органов, в частности, строилась на принципах плановости и систематичности. Кадровый состав службы к концу 1930-х годов комплектовался из двух основных источников: положительно зарекомендовавших себя участников разведывательных операций в мирное время и офицеров запаса, имевших в прошлом отношение к разведке. Последние состояли на централизованном учете в мобилизационных подразделениях абвера и в случае призыва, после короткой переподготовки, приступали к исполнению своих обязанностей в качестве кадровых сотрудников.

Новый, расширенный состав абверштелле «Кёнигсберг» не был исключением. Причем обращает на себя внимание достаточно высокий социальный и образовательный статус вновь принятых на службу в разведку сотрудников. Например, заместитель начальника реферата 3Ф капитан Рождорф до зачисления в абвер работал преподавателем географии в Высшем реальном училище им. Гинденбурга в Кёнигсберге. Сотрудник реферата 3В и капитан Пауль Иозупайт, доктор правоведения, на «гражданке» работал руководителем административного аппарата в одном из районов Восточной Пруссии. Другой доктор правоведения — Хоппе — до зачисления в состав ACT работал чиновником в Кёнигсбергском полицайпрезидиуме в чине советника полиции. Уже упоминавшийся фон Шиллинг (Шнеллер) до перехода в штат абвера имел ученую степень доктора сельскохозяйственных наук[33].

Поставщиком кадров для расширявшегося аппарата абвера выступил также Кёнигсбергский университет. В качестве переводчика в ACT работал зондерфюрер (вольнонаемный сотрудник абвера) профессор университета Леман.

Другому профессору Кёнигсбергского университета — Гансу Коху — следует уделить несколько больше внимания, так как его карьера в германских специальных службах не имеет себе равных не только по своей продолжительности, но и по внесенной «научной составляющей» в практические вопросы разведывательного изучения противника.

Г. Кох родился 7 июля 1894 года во Львове. В годы Первой мировой войны проходил службу в подразделениях «Эвиденц-бюро» — разведывательной службы Австро-Венгрии. Находился в русском плену. Закончив свое образование в Венском университете, защитил диссертацию по евангелической теологии и философии. С 1927 года работал преподавателем в этом же университете, совмещая преподавательскую деятельность с работой «эксперта» в различного рода обществах по изучению Восточной Европы (Ostforschungen). С 1934 года Г. Кох работал профессором Кёнигсбергского университета вплоть до своего назначения в 1937 году на должность директора Института Восточной Европы в Бреславле.

Будучи офицером запаса, Г. Кох в эти годы выполнял функции офицера связи между абвером и отдельными группировками ОУН, что и определило его специализацию в германской разведывательной службе. После нападения Германии на СССР он исполнял обязанности руководящего сотрудника в ряде абверкоманд на Восточном фронте, пока не был переведен в центральный аппарат абвера в Берлине на должность начальника группы А1 (подрывная агитация, организация прогерманской пропаганды на Восточном фронте) второго отдела Управления «Абвер-Заграница». После окончания войны «обогащенный» знаниями Восточной Европы Кох продолжил свои научные изыскания уже как профессор Мюнхенского университета. Надо ли говорить, что он не прервал контактов со своими бывшими сослуживцами по абверу, перебравшимися к тому времени в «Организацию Гелена»[34].

В разное время обязанности начальника 1-го отдела (служба сбора донесений) абверштелле «Кёнигсберг» исполняли: майор Новак, капитан Ганс Горачек и майор Теодор Радтке, квалифицированные и опытные офицеры абвера. Последний еще в 1920-е годы руководил аппаратом германской военной разведки в Бреславле (Вроцлав), а с июня 1941 года был назначен начальником абверкоманды-104, действовавшей на Восточном фронте[35].

Вторым (диверсионным) отделом ACT руководил обер-лейтенант (впоследствии подполковник) Вернер Геттинг-Зеебург. Начальником третьего (контрразведывательного) отдела был полковник Неймеркель.

С 1937 года аппарат ACT «Кёнигсберг» располагался в одном из зданий, принадлежавших штабу 1-го военного округа по адресу: Кранцераллее, 40 (ул. Александра Невского в Калининграде). Это здание сохранилось до сих пор и используется как общежитие[36].

В это же время начинается формирование региональных филиалов ACT «Кёнигсберг», так называемых «Абвернебенштелле» (Abwehrnebenstelle, ANST), расположенных в городах Инстербург (АНСТ «Инстербург»), Летцен (АНСТ «Летцен»), Эльбинг (АНСТ «Эльбинг»). Низовые разведывательные аппараты — «Мельдекопфы» (Meldekopf), структурно входившие в АНСТ, как правило, находились в приграничных городах, расположение которых позволяло организовывать нелегальную переброску агентуры через границу на сопредельную территорию. Указанные АНСТ повторяли штатную структуру ACT «Кёнигсберг» и после нападения Германии на Советский Союз были переформированы в «Ауссенштелле» в гг. Эбенроде, Мемеле, Тильзите, Йоханнесбурге[37].

АНСТ «Инстербург» в предвоенные годы занимался ведением разведывательной работы против Польши и Литвы. Дислоцировался орган в г. Инстербурге (Черняховск) в одном из особняков по улице Прегелтор, 3 (в настоящее время ул. Ленинградская). Начальниками АНСТ в разное время были майор Швирц и подполковник Йозеф Рокита. До включения Мемельского края в состав Германии в Мемеле действовала резидентура абвера, руководимая из Инстербурга капитан-лейтенантом запаса ВМФ фон Шиллингом (Шнеллер). С началом войны он возглавил абвергруппу-112, действовавшую на Восточном фронте[38].

С 1940 года на АНСТ замыкалось два мельдекопфа в городах Мемеле и Эбенроде (до 1938 года — Шталлупенен), насаждавшие агентуру германской военной разведки в окружении частей и соединений Прибалтийского особого военного округа, расположенных к тому времени в Литве.

Для предвоенного времени были характерны частые изменения в штатном расписании ACT «Кёнигсберг» с соответствующими перемещениями официальных сотрудников. Так, упоминавшийся уже Тео Радтке до своего назначения на должность начальника 1-го отдела успел послужить в Эльбинге (Эльблонг) руководителем местного «Абвернебенштелле», сменив на этом посту капитана Ганса Горачека. Данное подразделение абверштелле «Кёнигсберг», как и аппарат абвера в Данциге (о чем будет сказано ниже), считалось наиболее успешным в проведении операций против Польши.

После окончания польской кампании в 1939 году в абверштелле «Кёнигсберг» произошли значительные кадровые изменения, связанные с ликвидацией, переформированием и созданием новых разведывательных структур. В сентябре этого года на должность начальника органа вместо капитана фон Даванца был назначен майор (впоследствии полковник) Кип, исполнявший свои обязанности до марта 1942 года[39].

С ноября 1939 года начал функционировать абвернебенштелле «Варшава», нацеленный на ведение разведки против войск Западного особого военного округа. За короткий промежуток времени в приграничье была сформирована сеть замыкавшихся на него мельдекопфов в городах Бяла-Подляска, Влодав, Тересполь и др.

АНСТ «Эльбинг», до этого ориентированный на разведку против Польши, был ликвидирован, а его сотрудники были направлены во вновь создаваемые мельдекопфы. Бывший начальник АНСТ Ганс Горачек занял аналогичную должность в АНСТ «Варшава». Значительную помощь в решении организационных и оперативных вопросов оказывал его бывший агент — майор Войска Польского Герасимович (Гапке). Именно с его помощью производились массовые вербовки бывших польских военнослужащих для нелегальной работы на советской территории[40].

Опытным и результативным офицером разведки был майор (в конце войны подполковник) Вильгельм Крибитц, который свою профессиональную деятельность в Кёнигсберге начал задолго до войны. В 1939–1941 годах, возглавляя реферат 3Ф ACT «Кёнигсберг», он организовывал всю практическую работу по агентурному проникновению в структурные звенья вражеских спецслужб. С его именем связан ряд успешно реализованных мероприятий по дезинформированию советских представителей о ходе подготовки Германии к войне против СССР.

Непосредственно перед нападением Германии на СССР, с санкции руководства абвера, абверштелле «Кёнигсберг» провел дезинформационную операцию в отношении разведывательного отдела штаба ПрибОВО РККА. В рамках реализации замысла по введению в заблуждение советского командования о планируемой якобы передислокации нескольких германских дивизий из Восточной Пруссии во Францию и Бельгию были подготовлены документальные материалы, содержащие подтверждение этих сведений. С учетом важности операции, способной в случае ее реализации подтвердить «мирные намерения Германии», непосредственное ее проведение осуществлял начальник группы 3Ф в Тильзите майор Ноцни-Гаджински — будущий начальник абверштелле «Кёнигсберг». Операция проводилась через агента-двойника абвера, ранее подставленного на вербовку сотрудникам разведотдела штаба ПрибОВО. О деталях проведения этой операции ничего не известно, но бывшие сотрудники ACT в своих послевоенных воспоминаниях считают, что она была успешно завершена[41].

Из показаний бывшего начальника 3-го отдела Управления «Абвер-Заграница» генерал-лейтенанта Франца фон Бентивеньи следует, что с 1940 года абверштелле «Кёнигсберг» осуществлял дезинформационные мероприятия в отношении советского консульства в Кёнигсберге. В протоколе допроса Бентивеньи от 25 сентября 1945 года сказано: «Я помню следующие конкретные случаи дезинформирования иностранных правительств: сотрудник абверштелле „Кёнигсберг“ капитан Крибиц в 1940 году установил, что советский консул в Кёнигсберге имеет среди местного населения доверенных лиц, которые сообщают ему некоторые интересующие советское консульство данные. В 1941 году мы решили использовать этих лиц для дезинформации советских органов по вопросам перспектив германо-советских отношений, и согласно моим указаниям Крибиц провел намеченные мероприятия в жизнь…»[42]

В связи с подготовкой нападения Германии на СССР и необходимостью иметь в составе наступающей армии специалистов со знанием русского языка в 1940 году при Кёнигсбергском университете были открыты двухгодичные языковые курсы, рассчитанные на подготовку необходимого числа переводчиков. Кроме того, при штабе 1-го военного округа были созданы трехмесячные курсы для офицеров, предполагаемых к использованию в разведывательных отделах частей вермахта[43].

Несмотря на общность организационных форм, принципов функционирования, методики специальной деятельности, каждая спецслужба имела свои особенности, другими словами, свой неповторимый «почерк». Например, германская разведка при проведении вербовочной работы весьма активно использовала методику опубликования в прессе различного рода объявлений, сформулированных таким образом, чтобы привлечь внимание потенциальных кандидатов на вербовку, рассылку так называемых «вербовочных писем» и т. д.

Известно, что сотрудники и агенты абвера для идентификации неизвестных им лиц неохотно использовали устные пароли, отдавая предпочтение вещественным (визитки, денежные купюры и т. д.). Традиционной была и форма обращения агентов абвера к своим руководителям — «доктор». Строжайшим требованием по обеспечению безопасности разведывательной деятельности являлось использование во внутренней переписке псевдонимов и криптонимов на лиц, не только сотрудничавших с абвером, но и объектов их интереса или разработки.

Традиционным для абвера было и использование в качестве прикрытия своей деятельности различного рода коммерческих структур. Например, известная кёнигсбергская торговая фирма «Макс Бенгс импорт-экспорт» служила прикрытием для целой резидентуры германской разведки. Ее многочисленные представители наряду с исполнением своих непосредственных функций выполняли информационные и вербовочные задачи в Польше и странах Прибалтики[44].

Характерной особенностью, как сейчас говорят, морально-психологического климата в коллективе сотрудников военной разведки Германии являлось отсутствие формального «военного чинопочитания». В абвере сотрудника оценивали не по его воинским чинам, а по заслугам в профессиональной сфере. Известно множество примеров, когда офицеры военной разведки в небольших чинах руководили крупными структурами, в подчинении у которых находились старшие офицеры. Показательным является пример «аса» германской службы контршпионажа Хуго Блайхера, который, имея воинское звание унтер-офицера (что-то вроде старшины в Красной армии), руководил в Париже в годы войны крупным контрразведывательным аппаратом[45].

Ношение форменной одежды сотрудниками абвера, кроме оговоренных заранее случаев, было необязательно. Все зависело от времени и места службы[46].

В своей повседневной практической деятельности сотрудники абверштелле «Кёнигсберг» использовали весь имевшийся в их распоряжении арсенал средств и методов агентурной работы. Как известно, самым сложным вопросом организации разведывательной деятельности является бесперебойная, безопасная связь всех ее субъектов, обеспечивающая перемещение разведывательных сведений и отдаваемых распоряжений в двух направлениях — от руководящего центра к исполнителю и обратно.

Практика специальной работы убедительно показывает, что недостатки в организации связи между участниками разведывательных операций являются прямыми причинами большинства провалов. Поэтому в целях обеспечения безопасности действующих агентурных звеньев ответственные за их функционирование сотрудники абвера использовали как традиционные, так и нестандартные способы поддержания связи.

Применение тех или иных способов поддержания связи было обусловлено характером и специфическими особенностями самих операций. Например, если речь шла о пересылке через границу в разведцентр документальной информации (в оригиналах или копиях), обойтись без курьера было невозможно.

Роль курьера в таких случаях обычно исполнял специально подобранный для этих целей агент, отвечавший множеству требований с точки зрения обеспечения безопасности проводимой операции. Кроме основного требования надежности в отношениях с представителями разведцентра, исключавшую возможность его перевербовки противником, у такого человека должны были быть безупречные документы, легко объяснимый и проверяемый повод для пересечения границы (командировка, посещение родственников и т. д.).

В качестве примера можно привести историю одного агента абверштелле «Кёнигсберг», который начал свое сотрудничество с германскими спецслужбами незадолго до начала Первой мировой войны. Работая стюартом (проводником) на поездах дальнего следования по маршруту Берлин — Париж, он был завербован сотрудниками берлинской политической полиции, занимавшимися разведывательной деятельностью, для выполнения курьерских функций. Находясь в Париже во время своих поездок, агент должен был в обусловленных местах получать от неизвестного ему лица посылки, которые прятал в специально подготовленных тайниках в вагоне поезда, а по прибытии в Берлин передавал их своему руководителю из разведки. С началом Первой мировой войны маршрут следования поездов, на которых работал агент, был изменен до Амстердама (Нидерланды), причем состав участников этой операции по связи оставался прежним. Только человек, передававший посылки, переместился из Парижа в Амстердам.

С небольшими перерывами агент использовался в качестве курьера все межвоенное двадцатилетие. О высоком уровне конспирации проводимых операций свидетельствует тот факт, что, кроме своих непосредственных руководителей из полиции и абвера (агент с начала 1930-х годов был передан для работы в филиал военной разведки в Кёнигсберге), он не знал никого из своих «партнеров» по разведывательной работе. Только один раз из французской прессы, широко освещавшей очередной «шпионский скандал», агент по напечатанной фотографии узнал человека, от которого он регулярно принимал посылки в Париже.

Если полученная агентом информация носила устный характер (личные наблюдения, передача беседы с носителем закрытых сведений и т. д.), то после ее соответствующей обработки (написание, зашифровка) она направлялась в разведцентр либо по техническим (радио), либо по почтовому каналам. В последнем случае сведения вписывались в почтовое отправление с использованием различного рода средств тайнописи. Такое письмо направлялось в контролируемый разведслужбой адрес, на жаргоне разведчиков называемый «почтовый ящик». Хозяином такого «ящика» в обязательном порядке являлся агент разведки, находящийся в прямом контакте со своим руководителем[47].

Но обойтись без личного общения участникам разведывательных операций было невозможно. Основным местом встреч являлись специально подобранные для этих целей конспиративные квартиры. В Кёнигсберге такие квартиры были разбросаны по всему городу. Примером совмещения функций «почтового ящика» и конспиративной квартиры являлся пансион некоей Данти Ланы, располагавшийся по улице Штайндамм, 144/145 (Ленинский проспект в Калининграде). Именно в ее пансионате проводились встречи с многочисленной зарубежной агентурой, прибывавшей в Кёнигсберг под различными благовидными предлогами, а также направлялась почтовая корреспонденция из многих европейских стран[48].

Разовые рабочие встречи со своей агентурой сотрудники абверштелле проводили в многочисленных кёнигсбергских кабачках и кофейнях. Излюбленными местами встреч в Данциге были кофейни «Польманн», «Театральная», ресторан при гостинице «Ванселот» и т. д. Для проведения подробных инструктажей своей агентуры достаточно часто приезжавшие в Данциг сотрудники абверштелле использовали частные квартиры домовладельца Вальтера Вибига, а также номера гостиниц «Метрополь» и «Дангелов». В Быдгоще контактными пунктами сотрудникам абверштелле служили отель «Гельхорн», кафе «Ривьера» по улице Прибрежной, ресторан Берендта на улице Дворской и др.[49].

Для организации встреч с наиболее важной агентурой использовался один из особняков по Ховербекштрассе (улица Тургенева в Калининграде), принадлежавший бывшему сотруднику военной разведки Германии.

Перед началом Великой Отечественной войны почти весь кадровый состав абверштелле «Кёнигсберг» в соответствии с новым штатным расписанием был направлен на комплектование фронтовых органов военной разведки — Абвергрупп и подчиненных им абверкоманд, приданных 16 и 18-й армиям вермахта и 4-й танковой группе[50]. Так, группе армий «Север» была придана сформированная на базе ACT «Кёнигсберг» абверкоманда-104 (радиопозывной «Марс») в составе двух абвергрупп (111, 112). Первым начальником абверкоманды был назначен майор Тео Радтке[51].

Основываясь на опыте предыдущих кампаний, командование абвера разработало план использования фронтовых разведывательных команд, заключавшийся в физическом захвате советских органов военного управления (штабы частей и соединений РККА, пункты связи), органов безопасности и внутренних дел СССР и союзных республик. Особое внимание при планировании действий команд было уделено захвату архивных материалов, позволивших в случае их обнаружения продвинуться далеко вперед в изучении военного и промышленного потенциала Советского Союза.

О значимости для разведки операций по захвату архивной и текущей документации свидетельствует эпизод, случившийся при подготовке операции «Морской лев» по высадке частей вермахта в Великобритании. После удачно проведенных английской контрразведкой акций по ликвидации агентурных сетей абвера, когда в распоряжении адмирала Канариса почти не осталось источников на островах, он очень опасался претензий со стороны разработчиков плана. У Канариса упал камень с души, когда начальник штаба вермахта генерал Франц Гальдер, ответственный за планирование операции, заявил, что сведения абвера ему не нужны. Выяснилось, что необходимые разведывательные данные Гальдер получил от отдела иностранные армии «Запад».

Незначительные сведения по британским вооруженным силам, которыми до операции под Дюнкерком располагал этот отдел Верховного командования вермахта, были многократно дополнены путем аналитической обработки огромного объема трофейной английской документации, захваченной в ходе французской кампании (миллионы единиц документов).

Когда в штабы частей и соединений вермахта направлялись только картографические материалы по Великобритании, начальник отдела «Запад» полковник Ульрих Лисс требовал, чтобы начальники разведывательных отделов дивизий приезжали за ними на грузовиках[52].

Абверштелле «Кёнигсберг» в годы войны

На рассвете 22 июня 1941 года после массированного применения артиллерийского огня и военно-воздушных сил германские армии начали широкомасштабные боевые действия на Восточном фронте. В наступающих порядках частей вермахта продвигались мобильные группы фронтовой разведки абвера с главной задачей захвата разведывательной документации.

Вот как, со ссылкой на своего коллегу, описывает О. Райле захват в городе Бресте здания местного НКВД: «Когда мы вошли в здание и произвели осмотр, то нашли все так, как если бы служащие учреждения только покинули свою контору. Письменные столы, сейфы, стулья — все стояло на своих местах. Междугородняя телефонная связь не была отключена. Телефонные штекеры еще воткнуты в коммутационные гнезда, и коммутаторные лампочки продолжали гореть. Служащие учреждения бежали сломя голову.

Поэтому в сейфах, вскрытых автогенами, мы, сверх ожидания, обнаружили множество секретного материала. Наше коммандо (группа фронтовой разведки) работало почти неделю, чтобы изъять и просмотреть все документы, найденные в НКВД…

Затем из изъятой секретной документации выяснились имена и адреса ведомых брест-литовским органом НКВД информаторов и агентов»[53].

Из приведенного примера, а также из известных обстоятельств захвата немцами Смоленского архива областного комитета ВКП(б), штабов ВВС Западного ОВО, 19-й армии и других видно, что добычей многочисленных команд фронтовой разведки абвера стали большие массивы секретной советской документации, ущерб от утраты которых в условиях начавшейся войны был огромен. Германской разведывательной службе стали известны те сведения, которые она никогда бы не получила от использования различных технических средств и даже от самой квалифицированной агентуры[54].

Мобильные группы численностью около 10 человек, попадая в наступающих порядках в советские города, стремились как можно быстрее оказаться в местах расположения спецслужб и органов военного управления. Неоднократно возникали ситуации, когда на подступах к городам ведутся бои, а в их центре группы фронтовой разведки уже обследуют покинутые советские учреждения. По воспоминаниям О. Райле, для перевозки трофейной советской документации в штаб «Валли» требовались целые автомобильные колонны, а счет трофейных секретных документов велся на центнеры.

В рамках реализации плана германского командования по внесению дезорганизации в работу советских штабов, государственных и партийных учреждений многочисленным разведывательно-диверсионным группам германской разведки, заблаговременно заброшенным на территорию СССР, было приказано, где только возможно, нарушать связь между органами военного управления. Нападениям подвергались линии связи, коммуникационные центры и другие объекты военной инфраструктуры. Это привело к значительному осложнению системы управления советскими войсками. В мемуарной литературе и в официальных советских документах описываются многочисленные случаи утраты связи между органами военного управления и подчиненными им войсками. В совокупности с другими причинами это привело к катастрофическим результатам приграничных сражений.

Так, например, высокую эффективность диверсионных групп на начальном этапе Великой Отечественной войны продемонстрировали диверсанты абвера из 8-й роты 800-го полка «Бранденбург» под командованием обер-лейтенанта Кнаака. 26 июня 1941 года группа из нескольких десятков переодетых в советскую форму германских солдат стремительным броском после скоротечного боя захватила два подготовленных к взрыву моста через Западную Двину. Эта акция, несмотря на ее локальный характер, обеспечила 56-му моторизованному корпусу под командованием Эриха фон Манштейна серьезное оперативно-тактическое преимущество. Через час после захвата мостов подошедшие части 8-й танковой дивизии вермахта захватили город Двинск (Даугавпилс), серьезно осложнив обстановку на большом участке Северо-Западного фронта[55].

За несколько месяцев до нападения на СССР абверштелле «Кёнигсберг» приступает к созданию на территории Восточной Пруссии первых разведывательно-диверсионных школ, призванных обеспечить шпионскими кадрами абверкоманды и абвергруппы, действующие на северном участке Восточного фронта.

Первой была сформирована школа в местечке Гросс-Мишен (в настоящее время пос. Кузнецкое недалеко от Рябиновки в Калининградской области). В первый поток курсантов школы входили навербованные по всей Европе представители белоэмигрантских, украинских, белорусских, литовских, латышских националистических организаций. Предполагалось, что школа будет готовить агентов-радистов. План обучения включал в себя изучение структуры частей и соединений Красной армии, военной топографии, основ вербовочной работы, способов визуальной разведки и т. д. До своего закрытия осенью 1941 года школа успела подготовить несколько десятков агентов, заброшенных на советскую территорию через абвергруппу-111, действовавшую против войск Ленинградского фронта[56].

Крупнейшая разведывательная школа абвера в Варшаве также была сформирована при непосредственном участии АНСТ «Варшава» и некоторое время в строевом отношении подчинялась абверштелле «Кёнигсберг». По оперативным вопросам школа находилась в прямом подчинении Штаба Валли — головного органа военной разведки Германии на Восточном фронте. Первым начальником Варшавской школы был назначен бывший сотрудник реферата IX ACT «Кёнигсберг» майор Моос (Марвиц), до этого назначения исполнявший обязанности заместителя начальника школы в Гросс-Мишен (май — август 1941 года)[57].

Зимой 1942 года для предварительной подготовки агентуры из числа советских военнопленных в местечке Бальга был создан филиал Варшавской школы абвера. Школа была расположена в постройках бывшего «Гостевого дома», предназначенного для предоставления ночлега путешествующим к рыцарскому замку группам Гитлерюгенда[58].

Постоянный штат школы был сформирован на базе ликвидированной тогда же школы Гросс-Мишен. Начальником был назначен ротмистр Адольф Браунек (Броницкий) — еще один пример использования «старых кадров» германской разведки. По некоторым данным, ротмистр Браунек еще в годы Первой мировой войны проходил службу в органах разведки отдела 3Б. Несмотря на свой преклонный возраст, Браунек с 1939 по 1942 год последовательно исполнял обязанности начальников школ в Гросс-Мишене, Бальге, некоторое время служил заместителем начальника Варшавской школы[59].

Для более качественной разведывательной подготовки выпускники школы «Бальга» направлялись в Варшавскую школу, после чего значительная их часть поступала в распоряжение абвергруппы-104.

В связи с передислокацией Варшавской школы в Восточную Пруссию в августе 1943 года школа на Бальге была расформирована, а через год ее помещения были переданы для использования штатом Нойкуренской разведывательной школы.

Стандартная для всех школ абвера программа обучения предусматривала сочетание теоретических знаний и практических навыков разведывательной деятельности. В зависимости от направленности использования агентуры в тылах Красной армии строились учебные программы. Так, например, подготовка «агентов-ходоков» предусматривала углубленное изучение военной топографии, способов получения информации визуальным наблюдением, спортивную подготовку. Обучение агентов-радистов требовало дополнительных временных затрат, связанных с привитием прочных практических навыков поддержания радиосвязи с Центром и т. д.

Время обучения в разведшколах напрямую зависело от специализации агентуры, предназначенной к заброске в тыл Красной армии. Для подготовки агентов-разведчиков ближнего тыла были разработаны учебные программы, рассчитанные на срок от 2 недель до 1 месяца, дальнего тыла — до полугода. В общую программу входили такие дисциплины, как военная топография, организация частей и соединений РККА, служба штабов, тактика. К специальной разведывательной подготовке относились: вербовочная работа, способы получения информации путем опросов, наблюдения, методика деятельности советских органов безопасности, легализация и т. д.

Во избежание потенциальных предпосылок к расшифровке будущих разведчиков в разведывательных и диверсионных школах абвера действовали уставы Красной армии, в числе прочего предусматривавшие форму обращения «товарищ». В среде курсантов разведшкол контрразведывательными подразделениями насаждалась внутренняя агентура, призванная выявлять неблагонадежных сотрудников, освещать обстановку в коллективе, устанавливать советских разведчиков.

Среди курсантов разведшкол абвера помимо пропагандистских и антисоветских материалов распространялись различного рода «памятки», призванные упрочить усвоенные ранее знания и навыки. Например, широкое хождение имела брошюра под названием «Размышления разведчика», в которой содержались советы и рекомендации примерно такого рода:

«Запомни раз и навсегда, что отныне ты воин тайного фронта, что на твоем пути будут одни трудности и преграды, которые ты должен умело и эффективно преодолевать. Забудь свое прошлое. В основе твоей жизни лежит легенда. Твоя работа требует от тебя силы воли и твердого характера, а поэтому, не откладывая, берись за устранение своих уязвимых сторон. Важное значение в твоем деле может иметь случай, поэтому никогда не упускай удачного случая. Возьми для себя за правило не выделяться из окружающей среды, подстраиваться под массу… Не вербуй себе в помощников неразвитых людей. Но в то же время не забывай, что под глупой физиономией может скрываться золотой человек. Никогда не назначай встречи в одном и том же месте, в одно и то же время. Если ты хочешь что-либо узнать о постороннем, говори с собеседником так, чтобы не чувствовалось твоих наводящих вопросов. Если ты хочешь чем-то поделиться, подумай: „Я это скажу через пять минут“. Но по прошествии этого срока ты убедишься, что у тебя пропало желание откровенничать…»[60]

С началом военных действий во всей системе абвера изменилась система комплектования его учебных заведений. Основным поставщиком кадров выступили многочисленные лагеря советских военнопленных, в которых сотрудники военной разведки на регулярной основе организовали массовую вербовочную работу.

В Восточной Пруссии в первые месяцы войны было создано около сорока лагерей, по составу содержащихся там военнопленных разделенных на офицерские (Офлаг, Offizierslager) и постоянные (Шталаг, Stammannschaftslager). В крупнейших лагерях, таких как Шталаг-1А (мест. Родиттен, пос. Нагорное, Багратионовского района), Шталаг-1Б (Хоенштайн, Кроликово, РП), Офлаг-52 (1Д) (Шталлупенен, г. Нестеров) и других, начались массовые вербовки советских военнопленных. Работу проводили штатные сотрудники отделов За (контрразведывательных) администрации лагерей, замыкавшихся по оперативным вопросам на реферат 3 Кгф абверштелле «Кёнигсберг»[61].

С лета 1941 года при данном реферате начались «научно-исследовательские» работы этнографического характера по изучению отдельных национальных контингентов военнопленных. Капитан Рождорф вместе с бывшим директором кёнигсбергской гимназии Домбровским в ходе посещения лагерей военнопленных выбирали представителей отдельных национальностей и народностей СССР для опросов. Отобранных военнопленных группами по 5–6 человек фотографировали, делали антропологические изменения, после чего опрашивали по вопросам быта, культуры, языковых особенностей и т. д. Результаты таких «исследований» в виде методических рекомендаций по вербовочной работе направлялись во все фронтовые органы разведки и разведшколы.

В первые месяцы после начала боевых действий основным направлением работы оставшихся в Кёнигсберге сотрудников ACT было получение информации путем допросов военнопленных советских командиров. После понесенных советскими войсками поражений в Прибалтике они в большом количестве содержались в созданных в Восточной Пруссии лагерях.

Некоторые из пленных советских офицеров достаточно высокого ранга, содержавшихся в лагерях 1-го военного округа, встали на путь предательства и пошли в услужение к врагу. Например, генерал-майор Ф. И. Трухин, до плена исполнявший обязанности начальника штаба Северо-Западного фронта, находясь в Офлаге 52 (1Д), дал свое согласие на участие в антисоветской деятельности. Впоследствии, являясь ближайшим помощником генерала A. A. Власова, он стал начальником штаба Вооруженных сил Комитета освобождения народов России[62]. Генерал-майор И. А. Благовещенский, бывший начальник Либавского училища ПВО ВМФ СССР, содержавшийся после пленения в Тильзитском лагере, позже вступил в РОА, где занял должность руководителя идеологической группы Управления пропаганды[63].

Кроме разведывательных и разведывательно-диверсионных школ на территории Восточной Пруссии действовал целый ряд объектов абвера, специализировавшихся на получении информации по отдельным проблемам. Так, с 1941 года в мест. Морицфельде (недалеко от Инстербурга) некоторое время функционировал пункт обработки разведывательных данных «Восток» (Auswertestelle Ost). Сотрудники пункта, специализировавшиеся на получении информации по советским ВВС, занимались допросами советских летчиков. Руководил пунктом подполковник Холтерс, имевший большой опыт общения с высокопоставленными военнопленными. Известно, например, что он принимал участие в допросах Якова Джугашвили, попавшего в немецкий плен в июле 1941 года[64].

Всего в лагере размещалось около 150 военнопленных. Все они имели отношение к авиации: летчики, штурманы, стрелки-радисты. Вот как описывает в своих послевоенных воспоминаниях бывший узник лагеря Б. В. Веселовский, до пленения командир звена 283-го истребительного полка: «Загадочным был этот лагерь. Частенько в штаб вызывали кого-либо, и там подолгу велся с ним разговор. Несколько раз со мной беседовал подполковник Холтерс. Не допрашивал, а именно беседовал… Некоторых пленных куда-то увозили. Через несколько дней они вновь появлялись. В лагере в отдельном флигеле жил пленный генерал авиации Александр Алексеевич Белишев… Немцы всячески склоняли Белишева перейти к ним на службу, но он на предательство не пошел…»

Большую помощь в опросах и вербовке советских летчиков Холтерсу оказывали его заместители обер-лейтенанты Геллер и Йодль. В обработке полученных путем допросов сведений был также задействован ряд бывших офицеров Красной армии: командир 503-го штурмового авиаполка подполковник Б. А. Пивенштейн, капитаны К. Арзамасцев, А. Никулин.

По прошествии некоторого времени по инициативе подполковника Холтерса на базе бывшего пункта началось формирование 1-й восточной эскадрильи люфтваффе из бывших советских летчиков, изменивших воинскому долгу.

Крупными «приобретениями» Холтерса стали вербовки двух Героев Советского Союза — старшего лейтенанта ВВС РККА Бронислава Романовича Антилевского, бывшего заместителя командира эскадрильи 20-го истребительного полка, и капитана Семена Трофимовича Бычкова, заместителя командира 482-го истребительного полка. После соответствующей обработки Антилевский и Бычков стали не только ведущими летчиками эскадрильи, но и активными участниками антисоветской пропаганды[65].

В городе Летцене на базе местного лагеря военнопленных в 1941 году был создан специализированный «опросный центр», в котором на плановой основе производились допросы советских командиров среднего и высокого ранга. Некоторая их часть после соответствующей «обработки» перешла на службу к врагу. Вот только короткий перечень бывших командиров Красной армии, прошедших через опросный лагерь в Летцене и изменивших своему воинскому долгу:

— бригадный комиссар РККА Георгий Николаевич Жиленков, бывший член Военного совета 32-й армии Западного фронта;

— полковник Василий Григорьевич Киселев, бывший начальник штаба 20-й стрелковой дивизии НКВД;

— старший лейтенант госбезопасности НКВД СССР (примерно соответствует званию майора в РККА) Константин Федорович Поваров, бывший начальник отделения контрразведки особого отдела 8-й армии Волховского фронта;

— полковник Сергей Кузьмич Буняченко, бывший командир 389-й стрелковой дивизии;

— подполковник Вячеслав Павлович Артемьев, бывший командир 46-го кавалерийского полка;

— подполковник Василий Алексеевич Кардаков, бывший помощник начальника Томского артиллерийского училища[66].

Множество операций абвера во время войны начиналось на территории Восточной Пруссии, из числа которых наиболее известной является успешная работа в советском тылу некоего Богатова (Богачева). Эта операция интересна тем, что позволяет оценить эффективность работы германской разведки по влиянию на исход крупнейшей наступательной операции Красной армии весной 1942 года[67].

Известно, что после успешного контрнаступления зимой 1941 года 33-й армии на наро-фоминском направлении для закрепления оперативного успеха генерал армии Г. К. Жуков отдал приказ о продолжении наступления на Вязьму. Этим было положено начало печально известной Ржевско-Вяземской наступательной операции, приведшей советские войска к огромным потерям в живой силе и технике.

В результате успешных контратакующих действий германских войск измотанные в предыдущих боях дивизии 33-й армии под командованием генерал-лейтенанта М. Г. Ефремова оказались в кольце окружения. Предпринятые попытки деблокировать окруженную группировку успеха не принесли. Началась медленная агония, окончившаяся в апреле 1942 года гибелью практически всех главных сил (113, 160, 338, 329-я стрелковые дивизии) армии[68].

Для внесения дезорганизации в систему управления окруженной группировкой германской разведкой была спланирована операция по уничтожению командующего армией М. Г. Ефремова. По замыслу организаторов, особую роль должен был сыграть агент абвера Богатов (Богачев). О нем известно, что во время оборонительных боев в составе 160-й стрелковой дивизии майор Богатов добровольно перешел на сторону врага и позже был завербован в качестве агента германской разведки. Его индивидуальная подготовка для действий по установлению места дислокации штаба 33-й армии проходила в одной из разведывательных школ на территории Восточной Пруссии, куда он был в срочном порядке направлен на самолете. После завершения подготовки Богатов был переброшен в район действий окруженной армии. Ему удалось установить местонахождение генерала М. Г. Ефремова, сведения о котором он передал по рации своим немецким хозяевам. Под угрозой пленения верный своему воинскому долгу командующий армией покончил с собой[69].

В ноябре 1943 года в город Нойкурен (г. Пионерский Калининградской области) было передислоцировано женское отделение Варшавской разведшколы, предназначенное для подготовки квалифицированных радистов. Предполагалось, что женщинам-агентам вместе с их спутниками будет легче легализовываться в советских тылах под видом семейных пар. После завершения обучения выпускницы направлялись в Варшаву для дополнительной подготовки в составе небольших групп. На этом этапе большое внимание уделялось разработке легенды, подготовке документации, дополнительной проверке агентов, предназначенных к выброске за линию фронта.

Первой начальницей школы была назначена некая Наталья Александровна Берг (Попова), официально являвшаяся офицером РОА. До этого назначения она руководила женским отделением в Варшавской школе[70].

Для более качественной подготовки шпионских кадров по инициативе майора Бауна — начальника 1-го отдела штаба «Валли» — в ноябре 1943 года в местечке Нидерзее была создана новая школа. Обучающие программы предусматривали подготовку резидентов-радистов. Предполагалось, что после легализации в советском тылу они будут самостоятельно вербовать агентуру из числа местных жителей, а получаемую информацию передавать непосредственно в Штаб «Валли» по радио. Соответственно, время подготовки курсантов школы возросло до полугода. При школе «Нидерзее» действовало два филиала по подготовке специализированных групп агентов[71].

За более чем двадцатилетнюю историю своего существования абверштелле «Кёнигсберг» знал взлеты и падения, успехи и поражения. С началом военной кампании на Востоке его значение как руководящего и организующего центра германской военной разведки заметно снизилось. В первую очередь это было связано с созданием под Варшавой штаба «Валли» — головного органа абвера на Восточном фронте, призванного осуществлять практическое руководство всеми абвергруппами и абверкомандами и координацию их деятельности. В сферу компетенции абверштелле в новых условиях входила работа по организации контрразведывательного режима в дислоцированных на территории 1-го военного округа частей и соединений вермахта и работа в лагерях военнопленных. На завершающем этапе войны, по мере продвижения советских войск к Германии, Восточная Пруссия превратилась в своеобразный перевалочный пункт множества отступающих разведывательных и контрразведывательных групп и команд. В условиях относительно кратковременного пребывания здесь они уже не могли проводить свою работу в требующемся объеме. С этого времени и начинается постепенная деградация некогда могущественной военной разведки Третьего рейха.

Глава 2

Полиция безопасности, Служба безопасности (СД) Германии

Их органы в Восточной Пруссии

Главный отдел гестапо «Кёнигсберг»

За годы существования нацистского режима в Германии была создана совершенная система подавления и уничтожения и явных врагов Рейха, и просто несогласных. Причем молот репрессий обрушивался на тех и других с одинаковой силой, не различая степени неприятия ими режима. История создания специальных служб нацистской Германии представляет собой нескончаемый ряд насилия и преступлений, с которыми в общественном сознании и ассоциируется сам Третий рейх.

Особенностью зарождения и последующего функционирования органов безопасности и правопорядка Германии до 1939 года являлась их условная принадлежность к государственному (гестапо, крипо) либо партийному (СД) аппаратам. Причем такое разделение объяснялось только источниками финансирования нацистских спецслужб. Например, гестапо, формально входившее в состав германского МВД, финансировалось из государственного бюджета, а Служба безопасности, являясь составной частью системы СС, получала необходимые денежные средства из фондов НСДАП.

До прихода Гитлера к власти германские полицейские службы, входившие в состав соответствующих земельных министерств внутренних дел, не имели головного руководящего органа. В соответствии с начавшейся с 1933 года политикой централизации всех органов власти и управления Германии Герман Геринг, исполнявший обязанности министра внутренних дел Пруссии, 26 апреля 1933 года подписал декрет о создании «Тайной государственной полиции» (Geheimestaatspolizei), аббревиатура которой выглядела как «гестапо». Орган политического сыска создавался на базе номерных отделов полиции крупнейших земель Германии — Пруссии (отдел А1) и Баварии (6-й отдел), традиционно специализировавшихся на борьбе с политическими противниками правящих режимов Германии[72].

Особое значение нацистскими руководителями придавалось реформированию крупнейшего полицейского исполнительного органа — прусской полиции. Проводить реорганизацию было поручено близкому к Герингу человеку, руководящему сотруднику прусского МВД Рудольфу Дильсу, который к тому времени уже успел проявить лояльность нацистам, предоставив в их распоряжение архивы политической полиции. Возглавив берлинский отдел (А1) прусской полиции, Дильс за короткий срок произвел чистку полицейского аппарата возглавляемого им учреждения, уволив две трети сотрудников. Вторая по значимости задача ликвидации подпольных структур коммунистической партии Германии в основном была решена уже летом 1933 года. Этому способствовало то обстоятельство, что подразделения полиции, занимавшиеся противодействием Коммунистической партии Германии начиная с 20-х годов, накопили большой объем детальной информации о подпольной деятельности коммунистов[73].

На начальном этапе строительства гестапо состояло из четырех номерных отделов: 1-й — управление и кадры, 2-й — правовой, 3-й — политический сыск, 4-й — разведка и контрразведка. Одновременно со штатной реорганизацией росла численность гестапо. За короткий промежуток времени только центральный аппарат политической полиции вырос с 60 сотрудников до 250-ти. Стремясь изолировать вновь создаваемый аппарат от других полицейских служб и подчеркнуть его значимость в правоохранительной системе Рейха, Герингом было принято решение о переселении сотрудников гестапо в комплекс зданий бывшей школы искусств и музея фольклора по адресу: Принц-Альбрехтштрассе, 8. В это же время по всей Германии начинается формирование территориальных органов гестапо[74].

Но завершить процесс создания тайной государственной полиции Дильсу не пришлось. Причиной его ухода с должности руководителя политического сыска послужило нежелание Геринга связывать себя как министра внутренних дел с многочисленными ошибками, допущенными Дильсом в то «смутное время». Исключительно жесткие полицейские методы борьбы с противниками НСДАП вызвали неодобрительную реакцию германского генералитета, посчитавшего, что новые полицейские структуры вторгаются в традиционные сферы влияния армии. Эти обстоятельства были использованы Гиммлером в подковерной борьбе за контроль над гестапо, что со временем ему удалось сделать. В сентябре 1933 года Дильс был уволен с должности руководителя гестапо[75].

Баварская политическая полиция (БПП), созданная еще в начале 1920-х годов, являлась вторым по значимости элементом конструкции общеимперской системы гестапо. В марте 1933 года Гиммлер в качестве начальника полиции Мюнхена добился выделения из состава местного полицайпрезидиума БПП, обеспечив, таким образом, возможность ее последующего включения в общеимперское гестапо. Для практического руководства деятельностью баварской политической полиции и для завершения процесса слияния партийной спецслужбы (СД) с государственным органом правопорядка (в то время БПП) Гиммлер назначил на должность ее шефа начальника службы безопасности (СД) Рейнхарда Гейдриха[76].

Процесс создания и последующие реорганизации специальных служб нацистской Германии, как ни в одной другой стране, были тесно связаны с «личностным фактором». Отдельные функционеры партии «первого эшелона», зная, какую власть дает контроль над спецслужбами, стремились его обеспечить путем назначения их руководителями лично преданных себе людей, контролируя которых можно было бы расширять зоны своего влияния в иерархии Третьего рейха.

Зная своих «партайгеноссен», Гитлер, в свою очередь, стремясь обеспечить себе абсолютный контроль над всеми государственными институтами, пользовался такими стремлениями своих подчиненных. Провозглашенный НСДАП принцип «фюрерства», предполагавший в числе прочих своих элементов «размытость» компетенций государственных и партийных институтов, позволял Гитлеру держать под постоянным контролем их деятельность.

Отсутствие четких рамок компетенции спецслужб Германии отражалось на качестве их деятельности, а имевший следствием этого параллелизм в работе, несмотря на жесткие требования секретности, приводил к многочисленным фактам «вмешательства» в дела друг друга.

Второй этап формирования тайной государственной полиции Рейха связан с именами рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера и его протеже Рейнхарда Гейдриха. Обеспечив себе полный контроль над СС и его составной частью Службой безопасности, Гиммлер сумел убедить Гитлера в необходимости слияния государственных и партийных спецслужб в рамках СС. Геринг был вынужден согласиться с выходом гестапо из-под его юрисдикции как министра внутренних дел Пруссии. Тем не менее ему удалось формально сохранить за собой должность начальника прусского гестапо, хотя фактическая власть над организацией перешла к Гиммлеру[77].

После назначения в апреле 1934 года Гиммлера заместителем начальника и инспектором гестапо фактически началось слияние баварской и прусской политической полиции. На ряд руководящих должностей в объединенной структуре были назначены ставленники Гиммлера и Гейдриха из Мюнхена. Причем критерием отбора кандидатов на высокие должности была не верность национал-социалистской идеологии, а профессиональная компетентность и желание связать свою дальнейшую судьбу с нацистами. Наиболее характерными примерами, подтверждающими такой вывод, служат истории восхождения к вершинам полицейской власти двух сотрудников баварской полиции — Генриха Мюллера и Франца Губера[78].

Мюллер представлял собой типичный пример немецкого полицейского чиновника, исполняющего свои должностные обязанности со свойственной немцам пунктуальностью и обстоятельностью. В активистах НСДАП и особо сочувствующих партии он долго замечен не был.

Мотивом для назначения Мюллера начальником реферата 1-IA гестапо послужили его «неоспоримые заслуги» в деле борьбы с коммунистами в Баварии, где он приобрел уникальный опыт и знание подпольных структур Коминтерна и Коммунистической партии Германии. В расчет не принималось даже личное участие Мюллера в разовых полицейских акциях против актива нацистов во времена Веймарской республики. Карьерный рост Мюллера в гестапо был предопределен изначально как активного «практика» борьбы с левым движением и его готовностью беспрекословно участвовать во всех «грязных» делах политического сыска. Многие лично знавшие Мюллера люди в период его работы в БПП и гестапо отмечали его патологическое стремление к власти, причем именно к власти, которая обеспечивалась работой в политическом сыске. Чтобы убедить Гейдриха в правильности его решения о переводе Мюллера в гестапо, он писал бесконечные доклады и служебные записки о состоянии коммунистических организаций и ячеек, неизменно находившие благожелательное отношение у первого. Более того, уже после переезда в Берлин в 1934 году Мюллеру в секторе II 1/H гестапо было поручено «курирование» полицейскими средствами НСДАП и ее отдельных структур (СА, СС, Гитлерюгенд и т. д.).

Послужной список Губера в баварской полиции отличался тем, что его специализацией была борьба непосредственно с НСДАП. Долгая работа по нейтрализации активности нацистских структур во времена Веймарской республики, в свою очередь, способствовала тому, что Губер накопил знания не только о механизмах их функционирования, но, что более важно, знанием «подноготной» отдельных представителей движения, особенно относившихся к внутренней оппозиции, что и послужило основанием его перевода в гестапо. Потенциал таких специалистов-практиков политического сыска Гейдрих и решил использовать в своих интересах[79].

Значение гестапо как совершенного механизма подавления резко возросло после событий «ночи длинных ножей», когда Гитлер путем физического уничтожения руководства СА и неугодных ему и его сподвижникам лиц сумел ликвидировать оппозицию своему режиму внутри НСДАП. Весь аппарат гестапо в той или иной степени был привлечен к акциям по уничтожению и «превентивному аресту» активистов оппозиции.

Практика «превентивных арестов» к тому времени широко использовалась в отношении сподвижников, постепенно распространяясь на всех недовольных режимом лиц. Именно с началом прихода нацистов к власти стали частным порядком создаваться «нелегальные» тюрьмы и концентрационные лагеря, в которых в жестких условиях, подвергаясь пыткам и избиениям, содержались противники национал-социализма.

Со временем данные нарушения были использованы в качестве предлога для ограничения власти гестапо имперским министром юстиции Фрицем Гюртнером и имперским руководителем по вопросам права Гансом Франком. Очередная попытка ограничить права гестапо была связана с намерением министра внутренних дел Вильгельма Фрика обеспечить себе контроль над имперской полицией. 12 апреля 1934 года он издал директиву, согласно которой «помещение в концентрационный лагерь в виде наказания за совершение преступлений или противоправных действий — недопустимо»[80].

Эти действия Фрика послужили основанием для Гиммлера положить конец нападкам на гестапо под предлогом имеющихся в практике службы нарушений имперского законодательства.

2 мая 1935 года Верховный суд Пруссии после соответствующих слушаний постановил, что действия гестапо не могут быть предметом судебного разбирательства. Таким образом, вся деятельность тайной государственной полиции была выведена из-под юрисдикции судебных органов и впредь не была подвержена ни прокурорскому, ни судебному надзору[81].

Закрепление статуса Гиммлера как руководителя всех полицейских служб было завершено 17 июня 1936 года назначением его официально на должность шефа германской полиции с оставлением в должности статс-секретаря (заместителя) министра внутренних дел Пруссии. Начавшаяся через несколько дней очередная крупная реорганизация полиции привела к образованию Главного управления полиции безопасности (Sicherheitspolizei Hauptamt), объединившая гестапо и крипо. Начальником вновь образованного учреждения был назначен группенфюрер СС Рейнхард Гейдрих. Таким образом, в лице Гиммлера как шефа полиции безопасности и рейхсфюрера СС, которому подчинялась служба безопасности, де-факто произошло объединение государственных и партийных специальных органов[82].

Последняя крупная реорганизация всех государственных и партийных специальных служб, окончательно их объединившая в рамках Главного управления имперской безопасности (РСХА, Reichssicherheitshauptamt), началась 27 сентября 1939 года с подписания соответствующего акта[83]. В ходе подготовки реорганизации выяснилось, что среди заинтересованных лиц, несмотря на общие подходы к созданию объединенных под единым началом спецслужб, существуют и принципиальные различия, обусловленные их конкретными, частными интересами.

Так, Гиммлер, достигнув в партийной иерархии своего высшего уровня на посту рейхсфюрера СС, в государственном «табеле о рангах» имел статус всего лишь заместителя прусского МВД. Расширить пределы своего «административного ресурса» он мог только путем взятия под контроль всех полицейских и контрразведывательных служб Рейха. А если учесть, что кроме полиции безопасности и Службы безопасности существовало множество других специальных и информационных служб (геринговское «Форшунгсамт», разведывательный отдел МИД, Зарубежная организация НСДАП Эрнста Боле, Внешнеполитическое управление НСДАП Альфреда Розенберга и др.), то становится ясным, что претендовать на весь объем полномочий в сфере специальной деятельности он не мог.

Назначенный на должность имперского руководителя РСХА Гейдрих одновременно решал другую, менее глобальную, но все же доставлявшую ему множество хлопот проблему. Дело в том, что, будучи шефом чисто партийной СД, которая входила а состав СС, он постоянно испытывал давление со стороны партийных функционеров НСДАП, также претендовавших на свою «долю» контроля над спецслужбами. Учитывая, что действенной формой влияния на службу было финансирование ее деятельности из партийных фондов, одной из целей Гейдриха был перевод службы безопасности под государственную юрисдикцию. Эти задачи Гейдриху решить в полном объеме не удалось, и вновь созданная структура до конца так и не смогла избавиться от множества организационных недостатков.

В результате механического объединения СД и полиции безопасности в рамках РСХА выяснилось, что «подогнать» новую структуру под стандарты законодательства Рейха невозможно и, соответственно, невозможно даже объявить о создании нового управления. Этим и объясняется тот факт, что на обращение информации об РСХА в других партийных и государственных институтах был наложен строгий запрет — кроме внутриведомственной переписки никто не имел права ссылаться на РСХА как на общегерманскую структуру. Гейдрих не мог даже именоваться «начальником управления», а свои обязанности исполнял под «фиговым листком» официальной титулатуры «шефа полиции безопасности и СД»[84].

Со второй половины 1930-х годов региональные филиалы гестапо опутали Германию гигантской паутиной. Не было ни одного крупного или среднего города, где бы отсутствовал аппарат тайной государственной полиции. По своему положению все региональные органы гестапо делились на так называемые Главные отделы гестапо (Staatspolizeileitstellen), «Отделы гестапо» (Staatspolizeistellen) и комиссариаты гестапо и пограничной полиции (Stapo-Grenzpolizei-Kommissariate)[85].

Практическое руководство местными установлениями гестапо осуществлялось из созданного в штате общеимперской тайной государственной полиции отдела 1D во главе с правительственным советником Клопфером.

Такое деление отражало значимость тех или иных районов Германии с точки зрения интересов обеспечения безопасности государства, разумеется, в нацистском толковании этого понятия. Соответственно, в Кёнигсберге в 1934 году на базе отдела А1 (политического) местного полицайпрезидиума был создан Главный отдел гестапо «Кёнигсберг» как ведущий полицейский и контрразведывательный орган на востоке Германии. Расположен он был в здании полицайпрезидиума по улице Генерал-Литцманнштрассе, 3–7 (Советский проспект, 3–5 в Калининграде). С 1946 года в нем располагается Управление МГБ — КГБ — ФСБ России по Калининградской области.

Здание было построено в стиле голландского ренессанса в 1912 году на земельном участке, принадлежащем одному из акционерных обществ. По взаимной договоренности между властями города и владельцем фирмы, обществу взамен участка было передано старое здание полицайпрезидиума по Юнкерштрассе, 8, которое из-за своих малых размеров не могло вмещать разрастающийся штат полицейских чиновников. Переселение было завершено 1 октября 1914 года, и на долгие годы здание стало служить штаб-квартирой полицейского аппарата Восточной Пруссии[86].

В рамках реорганизации Главного отдела в Кёнигсберге, сопровождавшейся значительным ростом числа сотрудников органа, один из крупных отделов был переселен в здание по адресу: Штайндамм, 176/а (район пересечения Ленинского проспекта и улицы Театральной в Калининграде)[87].

В зону ответственности Главного отдела «Кёнигсберг» входила вся провинция Восточная Пруссия с правительственными округами Кёнигсберг и Алленштайн. В его непосредственном оперативном подчинении находились отделы гестапо в Цихенау, Тильзите, Эльбинге, а также «внешние команды» (ауссендинстштелее) в Алленштайне, Браунсберге, Летцене, Нейденбурге, Ортельсбурге, Пиллау, Геленбурге, Йоханнесбурге.

Кроме указанных органов на Главный отдел замыкались отделы пограничной полиции в Девау (аэропорт Кёнигсберга), Эйдкунене (автомобильно-железнодорожный), Пиллау (морской). Низовой аппарат Главного отдела состоял также из внешних постов гестапо (ауссенпост) в Гумбинене, Инстербурге, Гердауне, Хайлигенбайле, Лабиау, Велау, Мемеле (с 1939 года).

Последние, состоящие из 2–4 сотрудников, самостоятельного значения не имели[88].

Структурно Главный отдел гестапо «Кёнигсберг» на 1938 год состоял из четырех номерных отделов, в свою очередь, делившихся по направлениям деятельности на функциональные рефераты. Причем нумерация отделов и рефератов не всегда совпадала с аналогичными подразделениями центрального аппарата (см. приложение 2).

О системе комплектования территориальных органов гестапо свидетельствует один из документов Главного отдела в Кёнигсберге, в котором речь идет о переводе четырех служащих охранной полиции (Попротка Пауль, Радтке Эвальд, Баран Франц, Еше Пауль) в распоряжение начальника отдела. Причем перевод был санкционирован непосредственно Гиммлером по представлению Главного отдела в Кёнигсберге[89].

Обязанности начальника Главного отдела гестапо в Кёнигсберге исполняли: Вальтер Гуппенкотен (1939 г.), Константин Канарис (1941–1944), Йоахим Фрейтаг (1944)[90]. Для координации деятельности служб, входивших в состав полиции безопасности и СД, были созданы посты инспекторов, которые, как правило, замещались начальниками главных отделов гестапо.

К сфере компетенции реферата II/D Кёнигсбергского гестапо, в числе других пенитенциарных учреждений, относилась примыкавшая к зданию полицайпрезидиума внутренняя тюрьма. В камерах содержалось несколько сотен человек, в отношении которых проводились следственные действия. По мере окончания расследования их «противоправной деятельности» часть осужденных подвергалась смертной казни, производимой либо путем расстрела (военнослужащие), либо путем отсечения головы при помощи специального механизма «Фальбайль» (Fallbeil — гильотина). Якобы после войны нож этого устройства был направлен в музей криминалистики в Минск, где находится на хранении до сих пор.

Ряд свидетельств сохранил описание процедуры казни приговоренных к смерти в центральной берлинской тюрьме Плетцензее, которая, думается, мало чем отличалась от аналогичных процедур в других городах Германии, включая Кёнигсберг.

Так, в послевоенных воспоминаниях бывший тюремный священник Геральд Пельхау писал: «Иногда палач и его помощники также появлялись в камерах смертников: они заглядывали приговоренным в рот, чтобы потом выломать золотые зубы. Осужденного, закованного в наручники, с обнаженным торсом вели в барак. После прочтения приговора в присутствии свидетелей прокурор, повернувшись к палачу, произносил сакраментальную фразу: „Палач, приступайте к выполнению своих обязанностей“.

…Осужденному следовало встать рядом с вертикально стоящей доской с выдолбленной на уровне головы впадиной. В ту же секунду помощники палача опрокидывали его вместе с доской, которая была прикреплена на шарнирах и сразу же поворачивалась на девяносто градусов. Таким образом, осужденный моментально оказывался в таком положении, когда его голова попадала под нож гильотины. „Искусство“ помощников палача заключалось в том, чтобы заранее определить рост жертвы. Палач нажимал на кнопку. Нож со свистом опускался, голова осужденного падала в подставленную корзину. И палач с такой же торопливостью задергивал черный занавес, страшная картина исчезала. И опять от скрежещущего звука мороз продирал по коже. Став по стойке „смирно“, палач выкрикивал: „Господин прокурор, приговор приведен в исполнение!“»…

Другой свидетель экзекуций дополнил описание казни несколькими анатомическими подробностями:«…Поскольку приговоренных на эшафоте не привязывали, тело их в мгновения смерти бились в конвульсиях. Торс поднимался. Ноги сводила судорога, с них падали деревянные сандалии, из разрубленного горла кровь высокой дугой поднималась вверх и текла в специальный сток…»[91]

В целях придания процедуре казни большей «торжественности» организаторы заранее рассылали специальные пригласительные билеты в различные государственные и партийные учреждения. Так, в пригласительных билетах содержались упоминания о том, что «на месте казни партийное приветствие не отдается».

В обязательном порядке во время приведения смертных приговоров в исполнение присутствовали: член Верховного аппеляционного суда, прокурор, священник, чиновник Министерства юстиции, тюремный врач. Казненных помещали по двое в один деревянный ящик, дно которого было усыпано деревянными опилками. Цинизм и бесчеловечность германского «правосудия» дополнительно подчеркивались тем, что родственники казненных должны были оплатить затраты за совершение казни, включая оплату гробов, услуги врачей и т. д.[92].

В подчинении начальника первого отдела гестапо находилась специализированная автомобильная служба, призванная обеспечивать сотрудников Главного отдела гестапо и Службы безопасности автотранспортом. Долгое время гараж службы располагался по улице СА-штрассе (ул. Фрунзе в Калининграде) недалеко от Королевских ворот, но после начала бомбардировок города в 1944 году оставшиеся автомобили были перемещены в гараж по Хоймаркт (ул. Барнаульская), реквизированный к тому времени для нужд специальных органов[93].

Одним из наиболее результативных установлений гестапо в Восточной Пруссии являлся отдел в городе Тильзите (Советск), в своей практической деятельности замыкавшийся на Главный отдел гестапо в Кёнигсберге, но находившийся в непосредственном подчинении у начальников полиции безопасности и СД Гумбиненского округа. Располагался отдел в здании бывшей полицейской школы. Здание сохранилось до нашего времени, и сейчас в нем располагается Советский кинотехникум.

В октябре 1937 года начальником отдела гестапо в Тильзите был назначен Хейнц Грэфе, один из наиболее опытных сотрудников гестапо, впоследствии сделавший карьеру в центральном аппарате VI управления РСХА (внешняя разведка СД). С началом Великой Отечественной войны X. Грэфе стал одним из создателей так называемого «Предприятия Цеппелин» — головного органа внешнеполитической разведки Рейха на Восточном фронте. Он вошел в историю противоборства советских и германских спецслужб как организатор покушения на Сталина и других представителей высшего политического и военного руководства СССР[94].

Главную роль в исполнении замысла X. Грэфе должен был сыграть агент СД Петр Иванович Таврин (Шилов), которому было поручено совершение террористического акта с использованием специального оружия, так называемого «Панцеркнаке», представлявшего собой компактную модификацию «Фаустпатрона». Это оружие крепилось специальной манжетой к руке исполнителя и приводилось в действие нажатием контактной кнопки. Залегендирован Таврин был под руководящего сотрудника советской военной контрразведки, что, по замыслу организаторов, должно было способствовать созданию условий для осуществления акции. Для большей убедительности агент был снабжен оригинальными советскими орденами, включая звезду Героя Советского Союза. Операция была предотвращена захватом органами безопасности СССР главного исполнителя акции — П. Таврина (Шилова) и его помощницы Лидии Яковлевны Шиловой[95].

После перевода X. Грэфе в Берлин в 1940 году его место на посту начальника отдела гестапо в Тильзите занял Ханс-Йоахим Беме, которого затем сменил Вернер Кройцман.

Штурмбаннфюрер СС Ханс-Йоахим Беме с июня 1941 года в составе айнзатцкоманды «Тильзит» был направлен в полосу действий группы армий «Север», где принимал непосредственное участие в акциях по уничтожению евреев, советского актива и военнопленных. С конца 1941 года исполнял обязанности начальника полиции безопасности и СД Генерального округа «Волынь и Подолия». Как военный преступник, был осужден в 1959 году к 15 годам заключения в ФРГ. Умер в тюрьме[96].

Тильзитский отдел, имевший в своем составе небольшой штат сотрудников, работавших в интересах внешней контрразведки, в конце 1930-х — начале 1940-х годов, надо признать, добился впечатляющих успехов по проникновению в аппарат и агентурные сети иностранных спецслужб, действовавших на территории прибалтийских стран. Особенно результативными действиями отличалось гестапо на литовском направлении.

Некоторые данные указывают на глубину инфильтрации гестапо в аппарат литовской военной и агентурную сеть английской разведок в Литве. Информационную помощь в проведении контрразведывательных мероприятий за границей отделу оказывало подразделение Службы безопасности — Ауссенштелле СД, располагавшееся на Штальбекерштрассе, проводившее агентурную разведку в Литве самостоятельно.

Несмотря на официальные контакты по линии спецслужб двух стран, литовская разведка, за редким исключением, никогда не снижала своей активности при проведении разведывательных операций в Восточной Пруссии. В качестве «плацдарма» для взаимного проникновения на интересующие объекты обеими сторонами использовался город Мемель.

Весной 1939 года сотрудникам тильзитского отдела гестапо удалось завербовать офицера Второго (разведывательного) отдела литовского штаба сухопутных сил Виллуса Франкаса (Вильгельма Франка). До своего бегства в Германию в декабре 1939 года он назвал имена около 15 агентов литовской военной разведки, действовавших на территории Восточной Пруссии, большинство из которых было арестовано и осуждено.

Такое количество проваленных за короткий промежуток времени агентов, понятно, не могло не вызвать подозрений о наличии «крота» в аппарате литовской спецслужбы. По известным признакам Франкас выяснил, что он находится в глубокой разработке литовской контрразведки, и, не дожидаясь ареста, тайно перебежал в Германию, благо его последняя должность заместителя начальника разведывательного пункта в г. Таураге позволяла изучить порядок охраны границы. В ходе последующих опросов, произведенных сотрудниками тильзитского гестапо, Франкас дал исчерпывающие показания о деятельности литовской военной разведки[97].

В соответствии с распределением обязанностей в центральном аппарате в Берлине, полученная всеми территориальными органами информация направлялась в соответствующие рефераты гестапо. Работу по борьбе с разведывательными службами Литвы, Латвии, Эстонии, Финляндии, СССР в 1938–1939 годах проводил реферат IV D гестапо. В одном из отчетных документов этого реферата, датируемого 10 января 1940 года, говорится: «То, что лишь отдел государственной полиции г. Тильзита смог раскрыть во взаимодействии с рефератом IV D… 45 случаев шпионажа, проводимого литовской разведкой, и передать виновных правосудию, свидетельствует не только об усердии немецкой контрразведки, но и о том, насколько активной была литовская разведка в своей деятельности против Германии»[98].

О глубине успешной инфильтрации тильзитского гестапо в английскую агентурную сеть в Литве свидетельствуют данные так называемой «Черной книги», которая составлялась в 1940 году накануне предполагаемой высадки вермахта в Великобританию. Книга представляет собой сводный список подлежащих розыску и задержанию органами гестапо лиц, либо проживающих, либо эмигрировавших в Великобританию.

В числе крупных политических деятелей, руководителей различных государственных учреждений, писателей, ученых и т. д. в розыскных списках гестапо содержались данные на многочисленных агентов английских, польских, французских, чехословацких спецслужб, которые, по данным РСХА, находились на территории Великобритании.

Тильзитский отдел гестапо включил в розыскную книгу данные на активно действующую накануне войны английскую агентуру в Литве:

— Теодор Камбер, 28.11.1894 г.р., Ковно, агент британской разведки, ранее Вильно;

— Луис Шуазель-Гуффлер, ранее Ковно, входил в агентурную сеть Ф. Камбера;

— Эберхард Леве, 24.12.1890 г.р., уроженец Берлина, майор;

— Панский, ранее проживал в Ковно;

— Томас Хильдебранд Престон, дипломат, ранее Каунас, английский разведчик в Литве;

— Тобиас Закс, английский агент, ранее Ковно;

— Стефан Тышкевич, агент английской разведки (сеть Камбер);

— Уильям Томингас, 06.06.1895 г.р., английский агент.

Косвенные данные об успешном внедрении в агентурные сети польской военной разведки и СИС (Сикрет Интелидженс Сервис) в Польше и прибалтийских государствах также содержатся в «Черной книге», где к числу лиц, находившихся в разработке Главного отдела гестапо в Кёнигсберге и подчиненных ему установлений в Восточной Пруссии, относятся:

— Ян Грабовский, псевдоним Ламковский, офицер польской разведки;

— Гауптман Эдуард, офицер польской разведки;

— Герберт Хейзер, рабочий;

— Томми Ходжкинс, британский чиновник, шпионская сеть Норитс;

— Марианн Владимир Карпинский, офицер польской разведки;

— Генри Нобл-Дадли, директор;

— Джордж Лайон, инженер, шпионская сеть Генри Нобл-Дадли, и другие.

Упоминание конкретных фигурантов в розыскной книге РСХА указывает на серьезность оснований для их захвата в случае обнаружения в Англии. Это значило, что на подлежащее розыску лицо имеются доказательные материалы о его «противоправной деятельности» по отношению к режиму в Германии.

Если данные на писателей, государственных и политических деятелей не являлись предметом оперативного розыска, то информация о кадровых сотрудниках иностранных спецслужб и их агентуре могли быть получены только с использованием специальных средств разведки и контрразведки.

Всего в розыскной книге РСХА только по Великобритании содержатся данные на несколько десятков человек, находившихся в разработке Главного отдела гестапо «Кёнигсберг»[99].

Германские спецслужбы в борьбе со своими противниками использовали жесткие и достаточно эффективные методы работы, не брезгуя откровенно провокационными способами дискредитации наиболее активных сотрудников спецслужб противника.

Так, перед войной в Литве по подозрению в совершении уголовного преступления был арестован резидент французской разведки, который своей активной работой доставил немцам множество неприятностей. Было решено дискредитировать его в глазах руководства, «подбросив» французам дезинформацию о его якобы сотрудничестве с гестапо. Через агентов-двойников до литовской контрразведки была доведена информация о «заинтересованности» немцев в освобождении француза из заключения как своего агента. Французские представители, оказав давление на литовское правительство, добились освобождения резидента. Отказав ему в доверии под влиянием немецкой дезинформации, они ликвидировали своего резидента, инсценировав несчастный случай.

Германская сторона не ограничилась реализацией своих планов по устранению активного сотрудника французской разведки. В стремлении дополнительно усилить эффект от своей акции и руководствуясь злорадным чувством профессионального превосходства, немцы нашли способ сообщить представителям французской разведки о своей операции[100].

Эффект от таких акций, как правило, не ограничивался устранением активных сотрудников спецслужб противника, но и приводил к дезорганизации всего их разведывательного аппарата в стране. Это вело к тому, что все контакты сотрудника, включая агентуру, попадали под подозрение в глазах руководства, и требовалось много усилий и времени, чтобы эти подозрения устранить и наладить дальнейшую работу.

Для получения информации по Советскому Союзу кроме использования традиционных агентурных источников, органы гестапо организовали массовые опросные пункты, где на систематической основе разведывательному опросу подвергались въезжающие на территорию Германии репатрианты. Как правило, такие опросные пункты создавались под прикрытием бюро по реэмиграции, имевшихся в крупных городах Германии, включая Кёнигсберг.

Так, инструкция РСХА, определяющая характер работы с этой категорией германских граждан, содержала перечень основных мероприятий территориальных органов гестапо по:

— выявлению агентуры советских спецслужб, засылаемой по этому каналу в Германию;

— получению разведывательной информации по Советскому Союзу;

— постановке на различные формы учета отдельных контингентов репатриантов (подозреваемые в шпионаже, члены коммунистических организаций, евреи и т. д.).

Отдельными положениями регламентировался порядок взаимодействия с другими германскими государственными и партийными структурами по вопросам их компетенции. Например, твердо указывалось на необходимость совместной работы с органами германской военной разведки по отдельным гражданам в случае взаимной заинтересованности[101].

Гестапо в предвоенные годы представляло собой сложный, но достаточно эффективный механизм борьбы с врагами нацистского режима. Его оперативным подразделениям, занимавшимся контрразведкой, удалось нейтрализовать и ликвидировать множество агентурных организаций Польши, Франции, Великобритании и Советского Союза во многих странах Европы, а органы политического сыска сумели обеспечить правящему режиму долговременную устойчивость.

За время своего существования гестапо запятнало себя множеством преступлений. Свою лепту в процесс реализации человеконенавистнических планов верхушки Третьего рейха внес и Главный отдел гестапо в Кёнигсберге. В рамках ротации кадров большинство его сотрудников в годы войны направлялись в различные айнзатцкоманды и группы, в которых принимали непосредственное участие в акциях по насаждению «нового порядка» на завоеванных территориях. Аппарат гестапо на территории Восточной Пруссии был ликвидирован в результате завершения одноименной наступательной операции советских войск в апреле 1945 года. Часть его сотрудников погибла в боях в составе отдельных полицейских батальонов. Другая после пленения была позже выявлена советскими контрразведчиками в лагерях военнопленных.

Криминальная полиция и полиция порядка в Кёнигсберге

Главным государственным полицейским органом Рейха, ответственным за борьбу с общеуголовной преступностью, являлась криминальная полиция (Kriminalpolizei, сокращенно крипо). До 1936 года указанная служба входила в состав общегерманского МВД, после чего в качестве самостоятельного управления наряду с гестапо вошла в состав Главного управления полиции безопасности (Siherheitpolizeihauptamt).

До 1936 года местные органы криминальной полиции подчинялись соответствующим земельным полицейским управлениям. В рамках реорганизации полицейских служб Рейха региональные установления крипо были переподчинены Управлению крипо в Берлине (V управление РСХА). В своей повседневной деятельности они были подчинены местным командирам (инспекторам) полиции безопасности и СД[102].

По важности решаемых задач, компетенции и числу сотрудников региональные органы крипо подразделялись на отделы (Kripostellen) и Главные отделы (Kripoleitstellen). В Кёнигсберге функционировал Главный отдел крипо, расположенный в здании полицайпрезидиума по улице Генерал-Литцманштрассе, 3–7.

Организационно Главный отдел крипо в Кёнигсберге делился на административные и функциональные отделы (инспекции), проводившие оперативно-розыскную деятельность в рамках определенной им компетенции. Так, вопросами кадрового учета сотрудников, контроля над деятельностью оперативных подразделений Главного отдела занималась так называемая Криминальная дирекция (Kriminaldirektion). Оказанием помощи соответствующему реферату гестапо в решении «еврейского вопроса» путем проведения криминалистических исследований занимался Особый комиссариат (Sonderkommissariat). Ведущими оперативными подразделениями Главного отдела крипо являлись семь номерных комиссариатов, ответственных за расследование преступлений в соответствии с определенной им компетенцией (см. приложение 2).

Например, в числе прочих задач на 7-й комиссариат возлагалась борьба с нелегальной проституцией, широко распространившейся в Германии в 1920–1930 годы. В Кёнигсберге до 1939 года вполне официально действовали двенадцать публичных домов (Хекенштрассе, 8, Клостерштрассе, 11, Друммштрассе, 11, Кейзерштрассе, 42 и т. д.), порядок «функционирования» которых регламентировался соответствующими нормативными актами местной полиции. После прихода нацистов к власти борьба за оздоровление нравственности немецких бюргеров приобретает особый размах. Но корни этого социального зла были настолько глубоко пущены в почву германской действительности, что приступить к его окончательной ликвидации руководство Третьего рейха решилось только через несколько лет.

Из одного документа Главного отдела крипо в Кёнигсберге за 1939 год следует, что в связи с отзывом разрешения на занятие проституцией ликвидируются публичные дома по указанным адресам. Кроме того, охранной полиции было предписано принять профилактические меры по недопущению пребывания проституток в ряде питейных заведений Кёнигсберга (кафе «Националь») по адресу Коггенштрассе, 4, рестораны Карла Баста, «Мета Шпрунг», «Цур Мюнце» и др.)[103].

Необходимо отметить, что в системе полицейских служб Германии сотрудники крипо всегда отличались высоким уровнем профессионализма и компетентности. Этому способствовала система отбора и профессиональной подготовки полицейских кадров. В соответствии с действовавшими в Германии правилами зачисления кандидатов на государственную службу — а сотрудники крипо имели статус государственных чиновников — они сдавали экзамены по правовым предметам. В течение определенного промежутка времени, а также при продвижении по служебной лестнице каждый полицейский чиновник должен был подтвердить свою профессиональную компетентность путем сдачи государственных экзаменов[104].

Сотрудники крипо считались своеобразной элитой полицейских служб Рейха, и случаи их перехода в другие службы были крайне редки. Интересная деталь: задолго до начала штурма Кёнигсберга в апреле 1945 года большинство сотрудников кёнигсбергского крипо, в отличие от их «собратьев» по РСХА, были заблаговременно вывезены в центральные районы Германии, чтобы не подвергать их опасности. Такая забота о кадрах была не случайна.

В 1920–1930 годы службы уголовной полиции Германии накопили уникальный опыт в расследовании и раскрытии преступлений. Например, бессменный начальник Криминальной группы «М», имевший ранг криминального советника, Эрнст Геннат, в 1921 году сумел выследить и арестовать знаменитого в то время сексуального маньяка Карла Гроссмана, убившего 23 женщины. Геннат был не только полицейским-практиком, но и создателем методики поиска серийных убийц, высоко оцененной во всех полицейских службах мира. Криминальная группа «М» была своеобразной «кузницей кадров» для всех служб уголовного розыска Рейха. Дело в том, что в целях передачи и распространения опыта расследования убийств в указанное подразделение на основе ротации направлялись служащие других территориальных органов, которые на практике закрепляли полученные теоретические знания[105].

В соответствии со сложившейся традицией сотрудники крипо, как впрочем, и гестапо, всегда ходили в штатской одежде, несмотря на полагающуюся им специальную униформу со знаками различия. Начиная с 1937 года, когда началась повальная «фашизация» государственного аппарата, большинство сотрудников крипо вступили в СС, получив соответствующие ранги. Так, например, полицейскому рангу криминальсекретаря соответствовал индивидуальный чин СС «унтерштурмфюрер», рангу криминалькомиссара — «оберштурмфюрер» и т. д.[106].

Кроме службы крипо в системе германских исполнительных полицейских органов существовало множество других формирований: водная, горная, дорожная, сельская полиция (жандармерия). Все они на правах специализированных служб входили в состав так называемой полиции порядка (орпо, Ordnungspolizei) и подчинялись региональным полицайпрезидентам. В Восточной Пруссии местному полицайпрезиденту подчинялись части охранной полиции (Шупо, Schutzpolizei), противопожарные отряды (Feuerschutzpolizei) и Группа Корпуса технической помощи (Landesgruppe des Technische Nothilfe), ответственная за проведение спасательных работ при стихийных бедствиях и ликвидацию последствий бомбардировок. Самостоятельные команды шупо были дислоцированы в самом Кёнигсберге, Тильзите, Алленшайне (с 1940 года Белостоке)[107].

В межвоенный период одна из главных задач полиции порядка заключалась в противодействии массовым акциям германских коммунистов, нацистов, а после их прихода к власти — и социал-демократов. Пик активности полицейских служб Кёнигсберга в борьбе с врагами национал-социализма пришелся на лето 1933 года. Отчетные документы полицайпрезидиума за этот период указывают на полицейские акции по нейтрализации активистов и членов коммунистической и социал-демократической партий Германии. На основании распоряжения прусского Министерства внутренних дел в кёнигсбергском полицайпрезидиуме были спланированы мероприятия по оказанию помощи гестапо и СС при арестах активистов компартии и других левых организаций.

Ранее в рамках подготовки к информационной антикоммунистической кампании полицайпрезидиум Кёнигсберга провел информационно-статистическую работу по обобщению и документальной фиксации многочисленных случаев столкновений между полицией и коммунистами в период с 9 ноября 1918 по 30 января 1933 года[108]. Результатом такого анализа стал многостраничный документ, в котором с немецкой педантичностью отражены все 163 факта различного рода травм и увечий, понесенных полицейскими в столкновениях с представителями левого лагеря (См. приложение 2)[109].

Например, 18 марта 1928 года во время сопровождения демонстрации нацистов некий вахмистр Фриц Фидлер, стремясь не допустить избиения члена НСДАП, подвергся нападению неизвестного коммуниста, который древком от знамени нанес ему сильный удар по голове. Другой гаупт-вахмайстер, Густав Кушнерайт, также при сопровождении нацистской демонстрации в 1933 году в результате столкновения с коммунистами получил сотрясение мозга от попадания в голову камнем.

Другие случаи «полицейских потерь» носят подчас курьезный характер. Так, вахмистр Лотар Кюн во время разгона демонстрации коммунистов «получил сильный удар в лицо и был укушен за палец», а Пауль Холлдак, защищая нациста, в результате «падения с велосипеда получил травму ноги».

Полицейская статистика особенно часто фиксировала случаи травматизма полицейских во время различного рода политических мероприятий (демонстрации, пикеты, шествия и т. д.). Такие данные в совокупности характеризуют накал политической борьбы между левыми и нацистами в 1920-х и начале 1930-х годов. Причем при описании этих «эксцессов» упор делался на агрессивность именно представителей левого лагеря. О «неразборчивости в средствах» последних, по мысли авторов документа, говорит случай с неким обер-вахмистром Гансом Хауке. В обобщенную полицейскую сводку он попал в связи с понесенными травмами, когда при разгоне организованной коммунистами демонстрации («Марша голодных») 25 февраля 1931 года на площади Кайзера Вильгельма он был «брошен на землю» и в завязавшейся свалке неизвестным лицом «укушен за нос»[110].

В таких «классовых битвах» кёнигсбергская полиция несла и более серьезные потери. 5 февраля 1924 года во время разгона организованной левыми демонстрации на пересечении Голдцаллее и Хуфеналлее выстрелом из револьвера был тяжело ранен в шею обер-вахмистр Альберт Мангенфельд. Несколько позже от полученного ранения он скончался в хирургической клинике. Для отдания ему почестей властями города были организованы пышные похороны. При большом стечении народа в кафедральном соборе на Кнайпхоф прошла траурная месса[111].

В Кёнигсберге обязанности полицайпрезидента с 1941 года исполнял Ойген Дорш, в подчинении которого находился большой штат полицейских, занимавшихся обеспечением порядка на улицах города. В кёнигсбергскую полицию порядка также входили подразделения службы регулирования дорожного движения (Verkehrspolizei), полиции охраны железных дорог (Bahnschutzpolizei) и другие вспомогательные структуры. Всего в охранной полиции Кёнигсберга в 1939 году числилось 1106 сотрудников.[112]

Часть полицейских, особенно из командного и начальствующего состава, проживала на квартирах в городе, но большая часть рядовых «шуцманов» постоянно проживала в специально построенных для них казармах по Генерал-Литцманштрассе. В наши дни часть сохранившихся зданий принадлежит Балтийскому военно-морскому институту.

Единое командование всеми полицейскими силами Германии предопределило характер их взаимодействия на местах. Особенно это заметно при ознакомлении с сохранившейся архивной документацией кёнигсбергского полицайпрезидиума в части, касающейся служебных назначений и перемещений сотрудников. Имеются многочисленные приказы об откомандировании служащих шупо в другие полицейские структуры, а с началом войны — в различные айнзатцкоманды, органы тайной полевой полиции и полицейские батальоны на фронте.

В качестве примера, демонстрирующего порядок перемещения сотрудников шупо, расскажем историю капитана охранной полиции Людвига Хедля. Из архивных документов следует, что он родился в 1912 году в городе Нюрнберге. В 1934 году был зачислен на полицейскую службу в родном городе, которую продолжил в Кёнигсберге вплоть до начала Второй мировой войны. Имел чин гауптштурмфюрера СС. Перед нападением Германии на Советский Союз был назначен командиром роты 3-го полка сводной полицейской дивизии. С июня 1941 года воевал в составе этой дивизии на Восточном фронте. В августе погиб в окрестностях города Луги[113].

При чтении архивных документов полицейских служб Германии бросается в глаза доведенный до совершенства порядок служебного делопроизводства. Большинство документов с большим трудом поддается «дешифровке» по причине использования большого числа специфических ведомственных аббревиатур, ссылок на параграфы, пункты, подпункты многочисленных приказов, указаний, других нормативных актов прусского МВД. Это говорит не только о немецкой пунктуальности, но и о склонности регламентировать служебную деятельность полицейских и их частную жизнь.

Например, в одном из подписанных полицайпрезидентом Кёнигсберга приказов определен порядок посещения чинами полиции во внеслужебное время общественных мест и «питейных заведений». В частности, документ содержит перечень кёнигсбергских кафе, ресторанов, пивных, посещение которых в служебной униформе или гражданской одежде запрещен. Так, в форме было запрещено посещение встречавшихся ранее кафе «Националь», ресторана «Цур Мюнце», зато пребывание в форме и гражданской одежде в ресторанах «Цум Ремер» и «Гренцквель» вовсе запрещалось. Очевидно, с точки зрения существовавших там порядков, эти заведения зарекомендовали себя не с лучшей стороны. В преамбуле самого приказа содержится призыв беречь «честь мундира» полицейского, как представителя национал-социалистской Германии[114].

С началом Второй мировой войны большинство сотрудников кёнигсбергских крипо и орпо было направлено в действующую армию в составе различных полицейских (отдельные полицейские батальоны) и специальных частей (айнзатцгруппы-команды). К числу задач оставшихся были отнесены охрана важных военных и промышленных объектов, оказание помощи военным властям в розыске дезертиров, военнопленных, переселенных лиц и т. д. С начала войны до августа 1944 года кёнигсбергский полицайпрезидиум потерял убитыми и пропавшими без вести 1124 сотрудника, подавляющее большинство из которых пало на Восточном фронте и в его тылу[115].

Служба безопасности (СД). Ляйтабшнитт СД «Кёнигсберг»

В отличие от гестапо Служба безопасности являлась чисто партийным специальным институтом. Ее история фактически началась 1 октября 1931 года, когда рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер подписал приказ о назначении бывшего младшего офицера флота Рейнхарда Гейдриха начальником реферата 1C Главного штаба СС. На первых порах задачи вновь созданного реферата не были четко определены, что объяснялось довольно туманными представлениями о том, чем вообще ему предстоит заниматься в системе СС. Человек, который наполнил содержанием неоформленные идеи рейхсфюрера СС о «полиции внутри НСДАП», и был упомянутый Р. Гейдрих[116].

Планы по формированию аппарата информационного обеспечения деятельности охранных отрядов и подавления противников национал-социалистского движения у Гиммлера как руководителя СС созрели давно. До организационного оформления новой службы такие задачи решались, если так можно выразиться, «кустарным» способом. В период организационного становления национал-социалистского движения задачи борьбы с противниками решались примитивными средствами, обычно с использованием грубой физической силы. Но когда НСДАП позиционировала себя как легальное политическое движение, стремящееся к получению власти законным путем, возникла необходимость в создании спецслужбы, главной задачей которой являлась бы борьба с противниками с использованием специальных средств.

Кроме того, национал-социалистское движение, отличаясь крайне противоречивым характером, постоянно рождало внутри себя оппозиционные движения различного толка, борьба с которыми была очень тяжела для партийной верхушки и отнимала много сил и времени для их подавления. Этими главными причинами и было обусловлено появление СД, по замыслу ее создателей, призванной обеспечить интересы партии в сфере борьбы с «внешними» противниками движения и внутренней оппозицией[117].

Получив назначение на должность начальника реферата, Р. Гейдрих смог приступить к практическому исполнению плана создания новой службы, который ранее в виде черновых набросков был утвержден Гиммлером.

Начало было положено созданием картотечного учета всех выявленных противников режима в различных политических, общественных, религиозных и других организациях. Персональные карточки на лиц, заподозренных в принадлежности к тем или иным организациям, группировались в соответствующих картотеках с детальными пояснениями о характере «преступлений» против движения. Со временем картотечный учет в СД постоянно совершенствовался за счет применения различных технических приспособлений, а сама картотека достигла огромных размеров. Отдельный учет был заведен на членов НСДАП, в отношении которых имелись подозрения в их принадлежности к противникам движения, присоединившихся к нему по «непартийным» мотивам.

Начинания и инициативы Гиммлера — Гейдриха настолько понравились Гитлеру, что он уже 25 января 1932 года своим приказом назначил первого начальником службы безопасности НСДАП с предоставлением ему широких полномочий. Уже в июле этого года, после кратковременного существования Инспекции службы связи СС, под названием которой функционировал аппарат Гейдриха, была официально создана Служба безопасности рейхсфюрера СС. Практическое руководство новой структурой было возложено на Гейдриха. Он изначально понимал все ее несовершенство и бесперспективность в сравнении с государственной полицией. Совершенствуя деятельность подчиненной ему организации, он, однако, не забывал о своих планах по подчинению всех полицейских служб Германии[118].

После прихода Гитлера к власти такая возможность Гейдриху была предоставлена, чем он не без успеха для себя сумел воспользоваться.

По мере разрешения кризисов внутри движения, самым серьезным из которых был «бунт» руководства СА и связанные с ним события «Ночи длинных ножей», росло влияние Гейдриха в партийной иерархии и, соответственно, во властных институтах Рейха. После того как ему удалось заполучить контроль над политической полицией, значение службы безопасности как партийного установления заметно снизилось. Это было связано с тем, что, во-первых, она никак не могла тягаться с гестапо по своим оперативным возможностям, а во-вторых, сыграв роль своеобразного трамплина к вершинам полицейской власти для Гиммлера и Гейдриха, ничего более существенного для реализации их дальнейших планов сделать не могла.

Весь последующий период функционирования службы безопасности (кроме «внешней» СД) свидетельствовал о ее постепенной деградации и превращении в конце концов в структуру по составлению никому не нужных сводок о политических настроениях в обществе. Но это произошло гораздо позже.

В июне 1934 года заместителем Гитлера по партии Рудольфом Гессом был подписан приказ об окончательном включении в состав службы безопасности всех партийных органов информации, разведки и контрразведки. Впредь вся специальная деятельность в НСДАП могла осуществляться только СД. Расширение полномочий службы внутри партии почти одновременно было ограничено категорическим запретом Службе безопасности вмешиваться во внутрипартийные дела, что в условиях «размытости компетенций» входящих в НСДАП структур создавало лишние для Гейдриха проблемы во взаимоотношениях с их «фюрерами»[119].

Опасение непосредственных руководителей службы в том, что после объединения с гестапо они потеряют часть своих полномочий было оправданным, так как ни по количественным, ни по качественным характеристикам она не могла сравниться с тайной государственной полицией.

В конце 1934 года Гиммлер общими словами так определил задачи СД: «Служба должна выявлять противников национал-социалистической идеи, возглавить их ликвидацию и вести всю контрразведывательную деятельность государственного полицейского аппарата». Однако отсутствие у СД полицейских исполнительных полномочий поставило перед Гейдрихом и его непосредственными подчиненными вопрос: как на практике осуществить исполнение этого теоретического посыла и что делать дальше?

Половинчатой мерой, позволившей сохранить СД и не допустить поглощения гестапо, явилось решение о повышении ее статуса в рамках СС. 25 января 1935 года Гиммлер подписал приказ о переименовании службы в Главное управление (SD-Hauptamt), что автоматически подняло должностной статус руководителей СД в иерархии СС. Таким образом, Гейдрих как глава Службы сравнялся по рангу с начальниками двух других главных управлений (Главное управление СС, Главное управление расы и поселений)[120].

Поиск «своего места» среди специальных служб Рейха привел руководителей СД к идее, не ограничиваясь сбором текущей информации о «врагах движения», сконцентрировать свое внимание на идеологическом осмыслении природы враждебных национал-социализму течений общественной мысли. Другими словами, чтобы эффективнее расправляться с противником, нужно изучить его мировоззренческие основы. Это понимание при практической его реализации привело к формированию в составе действующих отделов СД многочисленных рефератов, занимавшихся изучением мирового «еврейства», масонства, клерикализма и т. д.

Одним из руководителей Службы безопасности являлся Альфред Франц Зикс (1907–1975). До начала карьерного роста в системе СД он был направлен партией на общественную работу в Кёнигсбергский университет, где исполнял обязанности пресс-директора Германской ассоциации студентов. С 1936 года Зикс в должности доцента права и политических наук вел преподавательскую деятельность на юридическом факультете университета[121].

Последняя крупная реорганизация СД, предшествующая созданию РСХА, началась в 1936 году. Было создано три управления: администрация, внутренняя и внешняя служба безопасности.

В состав первого (административного) управления вошли следующие подразделения: канцелярия (отдел I/1), кадровые и организационные вопросы (отдел I/2), пресс-служба и музей (отдел I/3), администрация (отдел I/4).

Второй (внутренняя служба безопасности) отдел под руководством профессора Рейнхарда Хена, призванный осуществлять контроль за важными сферами жизнедеятельности общества и государства, был ведущим подразделением во всей системе СД. Уже через год в составе этого отдела функционировало три реферата: II/1 (вопросы культуры, науки, образования), II/2 (вопросы деятельности государственных и партийных установлений, недостатки судебной системы), II/3 (экономическое положение в стране)[122].

В отличие от гестапо, территориальные аппараты которого строились по административно-территориальному принципу, построение Службы безопасности основывалось на принятом в СС территориально-структурном принципе. Например, если компетенция Главного отдела гестапо «Кёнигсберг» распространялась на всю территорию Восточной Пруссии, то в сферу ответственности оберабшнита СС «Северо-Восток» (Oberabschnitt «Nordost») с центром в Кёнигсберге входила не сама территория, а расположенная на этой территории высшая единица структуры СС — оберабшнит, примерно соответствовавшая численности армейской дивизии[123].

Оберабшнит СС «Северо-Восток» был создан в ноябре 1933 года со штаб-квартирой в Кёнигсберге. На него замыкались территориальные аппараты СД в Кёнигсберге (VII абшнитт), Алленштайне (XII абшнитт), Гумбиннене (XXXXIV абшнитт). Кроме того, в наиболее крупных городах Восточной Пруссии располагались численно небольшие точки СД, самостоятельного значения не имевшие[124].

В сентябре 1939 года оберабшниты СД были переименованы в ляйтабшниты СД (SD-Leitabschnitt), что приблизительно можно перевести как «ведущий участок (сектор) СД». Соответственно в Кёнигсберге, в составе трех отделов, был создан ляйтабшнит СД «Кёнигсберг». Он разместился по адресу: Кёнигсберг, Луизеналлее, 61/Е. Сохранившееся до наших дней здание напротив сквера по ул. Комсомольской в Калининграде по стечению обстоятельств имеет тот же номер[125].

1-й отдел занимался кадровыми вопросам (учет, комплектование, назначения).

2-й отдел (административно-хозяйственный) ведал вопросами обеспечения деятельности ляйтабшнита.

3-й отдел (оперативный) и являлся олицетворением самой службы безопасности (СД) в реализации ее основной функции «наблюдения (надзора) за внутренней жизнью»[126].

В этом же здании располагался один из рефератов 2-го отдела Главного отдела гестапо «Кёнигсберг».

В соответствии со своими функциональными обязанностями сотрудники СД вербовали многочисленную агентуру во всех слоях германского общества. Счет таких агентов шел на тысячи. Одной из специфических особенностей формирования агентурного аппарата СД являлись «массовые вербовки».

Дело в том, что в системе СД существовал институт так называемых «почетных членов», как правило, состоявших из руководителей среднего звена всех без исключения государственных учреждений. Зная своих подчиненных и их возможности, они рекомендовали своим кураторам из СД таких лиц как возможных кандидатов на вербовку. Служба безопасности также практиковала официальные выступления «почетных членов» перед работниками учреждений. Под предлогом необходимости борьбы с «происками иностранных разведок» и в целях усиления бдительности они рекомендовали докладывать властям об имевшихся преступлениях и правонарушениях против Рейха. Сотрудникам Службы безопасности оставалось только фиксировать доносы «благонадежных и лояльных» граждан и подбирать из их среды «помощников» в деле борьбы с врагами режима.

О происходивших в Кёнигсберге событиях накануне и в первые годы после прихода к власти Гитлера красноречиво свидетельствуют дневниковые записи жены известного немецкого скульптора Германа Брахерта Мии Брахерт. После отъезда мужа, вызванного начавшимися бесчинствами нацистов, она лично и через своих знакомых столкнулась с практикой насаждения «нового порядка». Со свойственной творческим людям эмоциональностью Мия Брахерт пишет: «Я видела чудовищ, когда они были голодны, пойманные звери, как они скалили свои ужасные зубы и если бы могли, то разорвали бы всех на маленькие кусочки. Но в их глазах я видела только голод. В этих же человеческих глазах я видела жажду убийства и мук…»

В своих записках она называет членов СС, производивших «зачистку» Кёнигсберга, «черными», имея в виду черный цвет их униформы, уже тогда наводившей ужас на мирных бюргеров Германии. Из ряда упоминаний Мии Брахерт следует, что дом по Отто-Рейнкештрассе, 4–6, превратившийся в штаб-квартиру кёнигсбергских СС, среди местных жителей получил название «коричневого дома». И сама автор, и ее близкие знакомые упоминают об этом здании с чувством страха и ненависти.

Знакомая М. Брахерт Лидия, принимавшая участие в деятельности антинацистской подпольной группы, была захвачена «черными» и для допросов препровождена в подвалы «коричневого дома». Вот как Мия Брахерт, со слов Лидии, рассказывает о творившемся там произволе: «Ее друг, вместе с которым она боролась против нового режима, находится в „коричневом доме“. Через шпиков стала известна и ее фамилия. Лидию арестовали и на ее глазах избивали кнутом ее друга. Она должна была сказать адреса остальных помощников и тех, от кого они получили печатный станок. „Я не могла этого вынести“, — говорила она, — возможно, если бы они прежде избивали меня… Но увидев его мучения — я стала предательницей.

На следующий день они опять меня привели и хотели знать еще больше. Когда я молчала, они били меня. Я потеряла сознание. После этого они оставили меня в покое и через пару дней отпустили. „Женщин чаще щадят, а мужчин — это ужасно“. Подвалы „коричневого дома“ являются камерами пыток»[127].

Об обстановке в Кёнигсберге весной 1933 года свидетельствуют документы советского консульства, описывающие процесс ликвидации общественных организаций просоветской направленности. В своем отчете в Общество культурных связей с СССР сотрудница консульства Розалия Раговер-Сметанич писала: «Позавчера (4 марта 1933 года. — Авт.) арестован секретарь Д.Н.Р. (Друзей новой России. — Авт.) Петер Фриш. Арест сопровождался обыском, произведенным на рассвете. Председатель Общества доктор Майер две ночи (в разгар арестов) не ночевал дома. Бумаги Общества сохранились в надежном месте — устроил Фриш, и они не попали к обыскивающим. В Кёнигсберге основная масса арестов произведена в кругах левой интеллигенции, непартийной, но лишь сочувствующей словом и делом. Этим самым желают эти круги, видимо, терроризировать (…) Только что говорила с Майером, но даже сей безобидный человек уверен, что находится на свободе „пока“. Вчерашние выборы дали нацис (так в тексте. — Авт.) 100 000 голосов, на сорок тысяч больше прежнего — в Кёнигсберге». Некоторое время спустя Р. Раговер писала: «Секретарь Общества все еще в тюрьме: свиданий с ним, передач ему, писем от него или ему — не разрешают. Позавчера у меня был доктор Майер, он решил скрыться и временно покинуть пределы города и страны… Вокруг обстановка разгрома и террора»[128].

Перед нападением на Советский Союз началось формирование карательных органов СД, получивших название айнзатцгрупп (Einsatzgruppe). В Восточной Пруссии в тыловых районах группы армий «Север» была сформирована айнзатцгруппа «А» в составе двух зондергрупп (Sondergruppe) — 1А и 1В. По договоренности с военным командованием к возлагаемым на айнзатцгруппы задачам были отнесены:

— захват архивной документации советских органов власти и управления, включая партийные и государственные учреждения, органов безопасности и НКВД;

— задержание разыскиваемых лиц, данные на которых содержатся в «Розыскной книге по СССР», других представителей советского, партийного актива, сотрудников и агентов советских спецслужб;

— решение «еврейского вопроса»;

— очистка тыловых районов действующих армий от партизанского движения и групп сопротивления[129].

Эти функции были согласованы Гейдрихом с генерал-квартирмейстером Генштаба сухопутных войск генерал-лейтенантом Эдуардом Вагнером, который лично в проект приказа вписал формулировку, дающую айнзатцгруппам полномочия по проведению карательных акций в тыловых районах. Результатом обсуждения данного вопроса явился приказ Главнокомандующего сухопутными войсками фон Браухича «О взаимодействии войск с охранной полицией и СД» от 28 апреля 1939 года[130].

Это обстоятельство самым тщательным образом было исследовано позже в ходе Нюрнбергского судебного процесса, по результатам которого была доказана совместная деятельность айнзатцгрупп и германских вооруженных сил по подавлению сопротивления в тыловых районах действующей армии. В чем такая «очистка» заключалась, хорошо известно из отчетных документов айнзатцгруппы «А» и подчиненных ей зондергрупп. Так, в отчете за 15 октября 1941 года сказано, что с начала боевых действий на Восточном фронте айнзатцгруппой было ликвидировано 125 тысяч человек на территории Литвы, Латвии и Эстонии[131].

О численном составе и системе комплектования айнзатцгрупп говорят октябрьские данные 1941 года на группу «А». В частности, в ее составе числились: административные подразделения — 18 человек; вспомогательные полицейские части — 87 человек; сотрудники гестапо — 89 человек; следователи — 51 человек; сотрудники крипо — 41 человек; сотрудники СД — 35 человек; операторы радио- и телетайпных аппаратов — 11 человек; сотрудники полиции порядка — 133 человека; мотоциклисты — 172 человека; военнослужащие войск СС — 340 человек. Итого: 977 человек[132].

Мобильность айнзатцгрупп, хорошо оснащенных техническими средствами передвижения, дала основание участникам Нюрнбергского процесса назвать их «гестапо на колесах» или «кочующими РСХА»[133].

Первым начальником айнзатцгруппы «А» был назначен бригадефюрер СС и генерал-майор полиции Франц Шталекер, послужной список которого мало чем отличается от подобных списков его коллег — руководителей среднего звена в иерархии СС. Единственное отличие заключалось в том, что Шталекер некоторое время был приписан к имперскому МИД, где заведовал так называемым «Особым бюро по делам Индии»[134]. Со вступлением айнзатцгруппы «А» на советскую территорию в начале июля 1941 года началась нескончаемая череда массовых убийств.

Высшие руководители СС и полиции «Северо-Восток»

С 1937 года вся административная власть над службами полиции и СС, располагавшимися в крупных областях Германии, а позже и на оккупированных территориях, была сосредоточена в руках так называемых высших руководителей СС и полиции (ХССПФ, Höhere SS und Polizeifurer). Целью создания этого института являлось обеспечение контроля за полицейскими территориальными органами и многочисленными подразделениями частей и служб СС на подведомственной территории.

В 1938 году в Кёнигсберге был создан пост высшего руководителя СС и полиции «Северо-Восток».

В процессе выстраивания системы подчиненности и взаимодействия различных государственных и партийных территориальных установлений аппараты ХССПФ должны были решать относительно узкие задачи подготовки и реализации планов по противодействию массовым акциям протеста. Причем изначально статус высших руководителей СС и полиции предполагал их подчиненность имперским наместникам и обер-президентам в решении «ведомственных задач обеспечения полицейского порядка». Однако такое положение своих подчиненных не устраивало рейхсфюрера СС Гиммлера, который старался любыми доступными средствами подчеркнуть свой личный статус в системе НСДАП[135].

В одном из своих указаний он достаточно ясно высказал свое отношение к институту ХССПФ: «Быть высшим руководителем СС и полиции — значит выступать представителем рейхсфюрера СС в данном территориальном округе… Вы должны выступать непреклонными проводниками в жизнь моих приказов, зорко следить во вверенном Вам округе за всеми делами, которые входят в компетенцию СС и полиции. И я смею Вас просить никогда не забывать об этом. Ибо сказанное представляет собой фундаментальный закон деятельности высших руководителей СС и полиции».

Таким образом, рейхсфюрер СС считал последних своими непосредственными подчиненными, что дало позже повод одному из руководителей СД Олендорфу называть их «маленькими Гиммлерами».

В соответствии с воззрениями Гиммлера о качественных характеристиках управленческого аппарата СС его высшие руководители не располагали значительными штатами подчиненных сотрудников. Аппараты должны были быть численно небольшими и легко управляемыми. Сам высший руководитель не должен был вникать во все организационные мелочи, предоставив большие полномочия своим подчиненным, полностью ответственным за конкретные участки работы.

Это, кстати, дало повод некоторым бывшим высшим руководителям СС (Бах-Зелевскому, Гильдебранду), обвиняемым на Нюрнбергском процессе, апеллировать к суду по поводу формального, «представительного» характера данной должности, которая не предполагала значительных властных функций в принятии важных управленческих решений[136].

После начала Второй мировой войны в подчинении у высших руководителей полиции и СС находились следующие формирования: территориальные органы безопасности и СД; части вспомогательной полиции; айнзатцкоманды в тылу действующей армии; подвижные полицейские части для борьбы с партизанским движением; местные полицейские части (охранная полиция, жандармерия и т. д.).

О требованиях, предъявляемых к кандидатам на должность высших руководителей СС и полиции, а также об их образовательном, социальном и должностном уровнях в системе СС говорят данные на некоторых из них.

Так, первым руководителем СС и полиции «Северо-Восток» в 1938 году был назначен Вильгельм Редиес. О нем известно, что в годы Первой мировой войны служил в пехоте рядовым. После демобилизации работал электротехником. В 1924 году вступил в НСДАП, в 1930-м — в СС. Последовательно командир 54-го штурма, 20-го штандарта СС в Дюссельдорфе. В 1933 году избран депутатом Рейхстага. Исполнял обязанности полицайпрезидента Висбадена, командира 16-го абшнита СС. В 1938 году В. Редиес назначен на должность высшего руководителя СС и полиции «Северо-Восток» в Кёнигсберге. Активный участник и организатор карательных операций и акций по уничтожению евреев в Польше. В конце войны, исполняя должностные обязанности высшего руководителя СС и полиции в Норвегии, покончил жизнь самоубийством[137].

Якоб Шпорренберг родился 16 сентября 1902 года в Дюссельдорфе. Проходил службу в частях пограничной охраны, рейхсвере. С 1922 года член НСДАП. Французскими оккупационными властями приговорен к 2-м годам заключения за противодействие администрации Рура. С 1925 года состоял в 39-м штандарте СА в Дюссельдорфе. С 1931 года командир 1-го штурмбанна (батальона) 20-го штандарта СС. После последовательного роста в иерархии СС (командир 20-го штандарта, абшнитта), в 1937 году назначен инспектором полиции безопасности и СД в Кёнигсберге. С 1939 по 1940 год совмещал обязанности командира оберабшнитта СС и высшего руководителя СС и полиции «Рейн» (штаб-квартира — Висбаден). После службы в 1940–1941 годах в должности высшего руководителя СС и полиции «Северо-Восток» (Кёнигсберг) и краткосрочной стажировки в РСХА назначен руководителем СС и полиции Белорутении (Белоруссии) со штаб-квартирой в Минске. Организатор и непосредственный участник акций по борьбе с партизанским движением на территории Белоруссии и Украины, уничтожения 23 000 евреев в рамках операции «Праздник урожая». В 1950 году по приговору суда Польши казнен[138].

Ганс Прютцманн родился в 1901 году. Имея среднее специальное образование, около семи лет работал чиновником в сельскохозяйственных управлениях Померании, Бранденбурга, Восточной Пруссии. С 1930 года член НСДАП и СС. С 1931 по 1937 год последовательно занимал должности командира 19-го (Гезенкирхен), 18-го (Кёнигсберг) штандартов СС, оберабшнита СС «Юго-Запад». С 1941 года исполнял обязанности высшего руководителя СС и полиции в Кёнигсберге, после чего в равных должностях был последовательно назначен в Ригу и Кривой Рог, где проявил себя как активный исполнитель плана решения «еврейского вопроса» и организатор борьбы с партизанским движением на Украине. После задержания британскими войсками в мае 1945 года Прютцманн покончил жизнь самоубийством[139].

Поверхностный анализ послужных списков высших руководителей СС и полиции в Восточной Пруссии указывает на схожесть принципов карьерного роста в системе СС: обязательная принадлежность к «старым борцам движения», последовательное прохождение ступеней руководства территориальными объединениями СС, личная близость к Гиммлеру.

Фундаментом, на котором базировался институт высших руководителей СС и полиции, являлась непоколебимая верность идеалам национал-социализма и личная преданность своему непосредственному начальству. Распространяя вглубь свое влияние, такие руководители воспроизводили себе подобных на всех ступенях иерархической лестницы СС[140].

Необходимо отметить, что после создания в системе СС постов высших руководителей СС и полиции они в своем лице объединили и должность начальника (командира) оберабшнита СС.

Высшие руководители полиции и СС, формально являясь подчиненными рейхскомиссаров оккупированных территорий, обладали большой независимостью и самостоятельностью в своих действиях. Это положение было обусловлено тем самым «личностным фактором» в системе подчиненности различных институтов НСДАП, когда от степени близости их руководителей к Гитлеру зависел личный статус их подчиненных.

Так, различия во взглядах на проведение политики на Востоке между имперским министром по делам оккупированных территорий А. Розенбергом и рейхсфюрером СС Г. Гиммлером на уровне их подчиненных порождали различного рода конфликтные ситуации, вызванные взаимным «вторжением» в компетенцию друг друга. Кроме того, «личностный фактор» во взаимоотношениях нацистских бонз носил иной раз курьезный характер. Например, причиной перевода Ганса Прюцмана с должности высшего руководителя полиции и СС «Остланд» и «Северо-Восток» в Прибалтике на аналогичную должность на Украине являлся конфликт между Эриком Кохом как имперским рейхскомиссаром Украины и Фридрихом Йекельном как высшим руководителем СС той же территории.

В своих послевоенных показаниях на следствии Йекельн рассказывал: «С назначением рейхскомиссаром Украины Эриха Коха я должен был занять пост руководителя СС и полиции. Однако я совместно с этим человеком работать не хотел, ибо в 1937 году на конференции национал-социалистской партии в Нюрнберге у меня произошел с ним конфликт, закончившийся рукоприкладством с моей стороны. Дело было так. После торжественного прохождения войск СС Гитлер пригласил к себе на прием высших руководителей СС и партии. Хорошенько набравшись за ужином, Эрих Кох начал задевать чинов пониже себя рангом, все больше распаляясь. Дошло до оскорбительных действий по отношению к ним с его стороны. Чтобы погасить скандал, я силой вывел Коха из зала и втолкнул в машину, надеясь отвезти в отель. Причем выволакивал его, схватив за галстук. Кох естественно сопротивлялся, но бесполезно…»[141]

Такие эпизоды весьма красноречиво указывают на характер взаимоотношений представителей высшей иерархии НСДАП и нравы, царившие в этой среде.

Деятельность полицейских и охранных органов нацистской Германии по насаждению «нового порядка» сопровождалась значительным ростом числа самоубийств их сотрудников, что заставило руководство СС обеспокоиться сложившейся ситуацией. В ноябре 1941 года за подписью Г. Гиммлера в аппараты высших руководителей СС и полиции было направлено циркулярное письмо, в котором была обобщена практика расследования всех известных случаев самоубийств с 1936 по 1940 год и высказано отношение к подобным фактам. В частности, констатировалось, что из всего количества самоубийств их мотивы были установлены лишь в 15 % случаев. Мотивы остальных установить достоверно не удалось. В документе идет перечень предполагаемых причин (угроза наказания за совершенные проступки, «безответная» любовь, другие бытовые ситуации), среди которых особое место отведено такому мотиву, «как самоустранение от борьбы за идеалы национал-социализма по малодушию». Чтобы скрыть истинное положение с самоубийствами среди сотрудников полицейских и охранных структур, предписывалось: сведения о подобных фактах и статистику расследования причин не оглашать, трактуя «сомнительные случаи» в пользу пострадавших, тем самым снижая показатель мотивов самоубийств «по малодушию»[142].

Очевидно, теми же причинами руководствовались полицейские власти Кёнигсберга, когда направляли в феврале 1944 года письмо «О захоронении самоубийц» командованию 1-го военного округа. В этом документе определяется порядок выдачи тел сотрудников полиции и членов СС, покончивших жизнь самоубийством. В частности, сказано, что компетентным ведомством, ответственным за их захоронение, является специальная часть полиции порядка, и что только она была уполномочена полицейским судом получать тела самоубийц для последующего захоронения. В случае установления таких фактов военные власти должны были незамедлительно поставить в известность руководство указанной части, приняв меры к нераспространению информации о случившемся. Одновременно военным властям налагался запрет проводить расследование об обстоятельствах самоубийств служащих полиции и членов СС[143].

Говорить об органах полиции безопасности и СД Третьего рейха как о типичных специальных службах вряд ли возможно. Их разведывательные и контрразведывательные подразделения, несмотря на свою значимость в общей системе полицейского аппарата, играли весьма незначительную роль в сравнении с подразделениями, занимавшимися реализацией чисто репрессивных функций. В массовом общественном сознании такие названия, как гестапо, СД, тайная полевая полиция, ассоциируются не с разведкой и контрразведкой, а с концентрационными лагерями, Бабьим Яром, Саласпилсом и т. д. И это не случайно.

В 30-е годы прошлого века на территории Германии в целом и в Восточной Пруссии, в частности, был сформирован репрессивный аппарат, проявивший себя уже в годы войны как аппарат массового уничтожения людей на захваченных территориях. Результаты его деятельности были досконально изучены в ходе Нюрнбергского и других послевоенных процессов. Все государственные и партийные институты Третьего рейха были признаны преступными организациями со всеми вытекающими последствиями. Казалось бы, что после событий Второй мировой войны в мире выработался стойкий «иммунитет» ко всем проявлениям нацизма и фашизма. Но в последние годы мы становимся свидетелями того, как в тех же, казалось бы, спокойных прибалтийских республиках предпринимаются попытки оспорить итоги Второй мировой войны. Причем деятельность участников различного рода местных «полицейских» формирований и войск СС со стороны государственных институтов этих стран не только не порицается, но и всемерно морально поддерживается. Так что говорить о полной ликвидации наследия нацистской Германии пока еще преждевременно.

Глава 3

Противоборство германских и польских спецслужб в Восточной Пруссии и польском Поморье

Творцы Версальской системы старались изначально создать такую конфигурацию послевоенного устройства Европы, которая бы гарантировала страны-победительницы в будущем от возрождения военной мощи Германии. Одним из главных «столпов» этой системы, по их воззрениям, была независимая Польша, служившая своеобразным противовесом на востоке Европы, способная в случае необходимости нейтрализовать реваншистские устремления Германии.

В стремлении снизить риски от возможного возрождения Германии путем навязывания ей ущербных условий существования страны-победительницы заложили неразрешимые межгосударственные польско-германские противоречия, создав предпосылки для возникновения острых конфликтных ситуаций, приведших в конце концов ко Второй мировой войне. «Камнем преткновения» во взаимных германо-польских отношениях являлась «данцигская проблема», существование которой было определено самим статусом Вольного города. Находясь под общей юрисдикцией Лиги Наций, вольный город Данциг для польской и немецкой сторон играл важную роль в силу своего исключительного географического положения.

Польское влияние на происходящие в Данциге процессы было обеспечено так называемыми «решающими правами» Польши в крае. Через своих официальных представителей в органах управления Данцига Польша имела возможность влиять в своих интересах на конкретные вопросы жизнедеятельности города. В частности, на вопросы функционирования железнодорожного и морского транспорта, таможенных пошлин и т. д.

Город Данциг в силу своего уникального географического положения (территориальная близость к Польше и Восточной Пруссии) и международного статуса имел исключительно важное значение в качестве опорного пункта не только для польской и германской спецслужб, но и для разведок ведущих стран Европы, превративших его в своеобразную «Мекку международного шпионажа». Из имеющихся материалов известно, что постоянно действующими аппаратами в городе располагали спецслужбы Великобритании, Франции, СССР, Швеции и других стран. Отдельные операции проводились даже китайскими и японскими спецслужбами. Как правило, их аппараты действовали под прикрытием своих дипломатических представительств, располагавших в Данциге статусом генеральных консульств[144].

Власти Веймарской республики в 1920-х годах в отношении Польши занимали в целом враждебную позицию, считая, что сам факт существования независимого польского государства наносит ущерб интересам Германии. Вместе с тем «польский вектор» внешней политики Германии в межвоенный период был одним из приоритетных[145].

В начальный период своего существования Польша проводила великодержавную, шовинистическую политику в отношении своих соседей, крайними проявлениями которой стали советско-польская война 1920–1921 годов, захват Виленской области у Литвы, постоянное давление на Восточную Пруссию под предлогом выполнения Версальских договоренностей по Данцигу. Вполне естественно, что Германия воспринимала своего соседа как основного потенциального противника, вооруженный конфликт с которым мог вспыхнуть в любой момент.

На этом сложном политическом фоне и развернулось противоборство германских и польских спецслужб, по понесенным потерям сравнимое разве что с польско-советским противостоянием на востоке Европы. Следует отметить, что «война разведок» в целом велась с равным счетом, преимуществ ни у одной из сторон не наблюдалось. Силы польских и немецких спецслужб, за исключением определенного периода зарождения организационных структур немецкой разведки, были примерно равными. Общим в истории их становления также является и то обстоятельство, что они были созданы и начали свою деятельность почти одновременно с формированием государственных учреждений Второй Речи Посполитой и Веймарской республики буквально с нуля.

После окончания Первой мировой войны Германия оказалась в положении государства, вовсе не имеющего самостоятельных, дееспособных спецслужб, способных решать сложный комплекс относящихся к их компетенции задач. С полным основанием считать государственной спецслужбой группу «Абвер», созданную в 1920 году в составе военно-стратегического отдела Войскового управления рейхсвера, не приходится в силу ее крайне малочисленного состава.

Абверштелле «Остпройссен-Кёнигсберг» в Польше

Германские разведывательные структуры, используя свои достаточно ограниченные ресурсы, в 1920-е годы смогли добиться неплохих результатов в освещении военной и военно-политической ситуации в Польше. Особенно благоприятные возможности получать актуальную развединформацию они имели на территории Данцига, используя такие факторы, как относительно свободный режим перемещения через границы, развитую транспортную инфраструктуру, наличие значительного вербовочного контингента, имеющего родственные, личные связи по обе стороны границы и т. д. Но при этом специалистами германской разведки отмечалось, что приграничные и внутренние районы Польши трудны для проведения планомерной разведывательной работы в силу строгого контрразведывательного режима, обеспеченного польскими спецслужбами. Под «планомерной разведывательной работой» подразумевалось ведение наступательной агентурной разведки.

Начало проникновению в интересующие абверштелле «Остпройссен» объекты в Польше в начале 1920-х годов было положено путем массовой заброски специализированных групп агентов-вербовщиков с основной задачей поиска подходящих кандидатов на вербовку. Так, только одним сотрудником абвера Герлахом было подготовлено и направлено в Польшу с конкретными заданиями пять таких групп. О результативности работы группы Герхарда Рихтера, например, свидетельствует тот факт, что за относительно короткий период времени ему и его помощникам Паулю Фухсу, Яну Безбородову и Францишеку Зелиньскому удалось завербовать четырех военнослужащих 64-го пехотного полка в Торуне: капрала Яна Кружиньского, рядовых Антонина Буцковского, Романа Лукашевского, Антонина Соберальского. С аналогичными заданиями в Польшу также были направлены группы Ганса Вольке и Эмиля Ратца[146].

В первой половине 1925 года польской контрразведкой был задержан писарь повятовой мобилизационной команды (аналог военкомата) в Кощчержине Ян Крефт. В ходе судебного разбирательства было установлено, что к числу поставленных немецкой разведкой перед Крефтом задач относились: сбор информации о численности, местах дислокации, вооружении 65-го пехотного полка в Старограде; возможные штатные изменения в указанной воинской части; сведения о мобилизационных планах командования.

За непродолжительный период сотрудничества с германской разведкой Яну Крефту удалось собрать большой объем информации военного характера, и не только по указанным вопросам. Несмотря на крайнюю осторожность в работе на абвер, Крефт попал в разработку польской контрразведки после того, как стал проявлять ничем не обоснованный интерес к вопросам, не относящимся к его компетенции[147].

Провалы германской агентуры требовали от немногочисленных сотрудников абвера постоянно улучшать свою деятельность, искать новые формы работы и совершенствовать ее методику. Такой поиск сопровождался весьма внушительным числом ликвидированных агентурных звеньев, о чем свидетельствуют следующие количественные показатели. Так, в 1922 году на территории Польши местными спецслужбами была вскрыта противоправная деятельность 122 человек, в следующем году было задержано 74 лица, подозревавшихся в связях со спецслужбами Веймарской республики. В 1924 году аналогичный показатель составил 30 агентов. В зоне ответственности контрразведки 8-го военного округа, примыкавшего к территории Восточной Пруссии, эти цифры выглядели следующим образом: 1922 год — 12, 1923-й — 28, 1924-й — 11 агентов германской разведки[148].

Снижение вскрытых случаев шпионажа дало повод руководству Второго отдела польского Генштаба оценить деятельность собственной контрразведки как «явно ненормальную» и констатировать, «что германская разведка в указанный период активизировала свою деятельность, а польская сторона не выработала соответствующие методы противодействия»[149].

В 1924 году контрразведка 8-го военного округа совместно с отделом информации Поморского воеводского управления полиции поставила на учет как возможных агентов иностранных спецслужб 594 лица, из которых 532 были по национальности немцами, 62 — поляками. Подавляющее большинство подозреваемых было зафиксировано в окружении воинских гарнизонов в Торуне, Грудзензе, Тшеве, Хелмно[150].

До 1925 года абверштелле «Остпройссен» не удавалось привлекать к сотрудничеству польских военнослужащих званием выше сержанта. Значительным «прорывом» в работе абвера на польском направлении стали последовательные вербовки в 1926 году первых офицеров — поручиков Павла Пионтека и Казимежа Урбанюка, позволившие немецкой разведке заглянуть в сейфы военного министерства Второй Речи Посполитой.

Действовавший по заданию сотрудника абвера Генриха Рауха агент-вербовщик Гюнтер Волленберг зимой 1925 года, воспользовавшись материальными затруднениями командира кавалерийского эскадрона в местечке Конице П. Пионтека, вошел с ним в контакт и провел зондирующие переговоры о возможности сотрудничества с германской разведкой. Саму вербовку поляка осуществил лично Г. Раух на встрече в пограничной полосе, на так называемой «зеленке». За высокое денежное вознаграждение П. Пионтек обязался предоставлять Г. Рауху секретные материалы, к которым он имел непосредственный доступ.

На очередных встречах в районе Данцига, куда П. Пионтек имел возможность беспрепятственно приезжать, он передал на фотопленках оговоренные ранее материалы и пообещал завербовать в интересах абвера своего коллегу — адъютанта командира кавалерийского полка в городе Торуне К. Урбанюка. Операция была завершена его вербовкой с последующей передачей секретных польских мобилизационных документов, представлявших для абвера особую ценность.

В качестве курьера, перевозившего негативы через границу, в дальнейшем использовалась невеста П. Пионтека Ванда Пекарска. Кроме значительного объема документальной информации П. Пионтек предоставил германской разведке много устных сообщений, касающихся вопросов боевой подготовки польских частей и соединений, дислоцированных в районах, примыкавших к Восточной Пруссии.

П. Пионтек обратил на себя внимание польской контрразведки после того, как ее агенты доложили о его возросших денежных тратах. Отдельный информационный реферат в Торуне, который начал разработку Пионтека, вначале планировал использовать его в качестве агента-двойника для передачи в ACT «Остпройссен» дезинформационных материалов. В этих целях был даже установлен контакт с Пионтеком. Одновременно были продолжены проверочные мероприятия, послужившие в дальнейшем основанием для его ареста. В частности, было установлено, что Пионтек своими действиями нанес значительный ущерб польским вооруженным силам и использоваться в дезинформационных мероприятиях польской контрразведки не мог.

4 апреля 1927 года окружной военный суд на выездном заседании в г. Торуне приговорил поручиков П. Пионтека и К. Урбанюка к расстрелу, а В. Пекарску — к шести годам тюремного заключения[151].

Через несколько недель после казни на Оскара Райле с предложением своих услуг вышел неназванный польский офицер, находившийся к тому времени в вербовочной разработке. Разработка проводилась через агента-вербовщика абвера. В процессе «зондажных» бесед поляк согласился вступить в непосредственный контакт с офицером германской разведки. В ходе состоявшейся беседы выяснилось, что поляк проходит службу в штабе корпуса в Лодзи и имеет доступ к важным секретным документам. Был обусловлен порядок дальнейшей работы польского офицера на абвер, оговорены условия оплаты его услуг и способы поддержания связи.

На очередной встрече поляк, получивший в абвере псевдоним «Скупой», представил мобилизационные таблицы штаба своего корпуса и другую секретную документацию. Для оценки передаваемой «Скупым» информации (О. Райле не имел специального военного образования) и с учетом значимости нового источника к операции был подключен Ганс Горачек. Суммы, выплачиваемые поляку за информацию, постоянно росли и позволили ему за три года сотрудничества сколотить целое состояние.

Удовлетворив свои материальные запросы, «Скупой» в написанном тайнописью письме отказался от дальнейшей работы на германскую разведку. Испытывая нужду в таком важном источнике, абвер, в свою очередь, пригрозил своему агенту организацией утечки информации о сотрудничестве «Скупого» с немецкой разведкой. Последний, здраво рассудив о том, что в случае реализации своей угрозы абвер заставит польское командование произвести необходимые изменения в своих планах, направил О. Райле ответное письмо примерно такого содержания: «Я же знаю, что имею дело с немецкими офицерами, а не с шантажистами. Еще раз большое спасибо…»

По тем же соображениям абвер был вынужден отпустить «Скупого» «на волю». После окончания боевых действий в Польше Ганс Горачек выяснил, что полученные поляком деньги не пошли ему впрок, — купленное имение было во время боевых действий разрушено[152].

Достаточно активно в Восточной Пруссии работала и германская контрразведка. Состоявшийся в апреле 1927 года арест в Мариенбурге агента-связника польской разведки Эльфриды Вильямовской привел к ликвидации крупной польской резидентуры в Алленштайне[153].

Всего в 1927 году на скамье подсудимых оказалось 63 агента германской разведки, из которых 45 являлись польскими гражданами[154].

Годом раньше, испытывая необходимость в получении текущей информации, Оскар Райле через агента в почтовом управлении Данцига установил в своем служебном кабинете полицайпрезидиума телефонный коммутатор с подключением к линиям связи, ведущим в польское генеральное консульство. Эта технически несложная операция позволила ему в режиме «он-лайн» получать важные сведения о характере деятельности польских учреждений и их планах.

Первое время, прослушивая телефонные разговоры, Райле не мог поверить в то, что полякам ничего не известно о прослушивании, — настолько конфиденциальны иной раз были переговоры. Позже он убедился в неправомерности своих подозрений. Технический канал получения сведений из польского консульства давал возможность Райле в периоды обострения польско-германских отношений делать правильные выводы о реальности тех или иных угроз, а в остальное время снабжал массой полезной абверу информации[155].

В следующем 1928 году сотрудниками ACT «Остпройссен» в Данциге был завербован некий Максимилиан Пехоцкий, владелец стоматологического кабинета, по роду своей деятельности доступа к информации военного характера не имевший. Но он обратил на себя внимание сотрудников абвера своим широким кругом знакомств, включая приятелей в среде польских военнослужащих. Было решено использовать Пехоцкого как агента-вербовщика. Его первой удавшейся операцией была успешная вербовка Леона Хафтке, исполнявшего обязанности чертежника-литографа в артиллерийской школе подхорунжих.

Представленные Леоном Хафтке на очередной встрече учебные пособия «Артиллерийская баллистика» и «Действия пехоты в наступлении» сотрудниками абвера были оценены как малозначимые. Ему было предложено продолжить сбор информации, обратив внимание на получение сведений закрытого характера. Через некоторое время Хафтке действительно удалось получить несколько секретных документов штаба 8-го военного округа, а также секретные учебники по организации пехоты, кавалерии и бронетанковых войск. Однако представитель абвера полностью результатами деятельности Хафтке удовлетворен не был и предложил активизировать работу по получению конкретных, особо интересующих немецкую разведку материалов — мобилизационных планов 8-го военного округа. За такого рода документы Хафтке была обещана огромная по тем временам сумма — 10 000 долларов.

В апреле 1929 года Хафтке сообщил Пехоцкому о получении интересующих абвер документов и предложил у себя на квартире помочь в их перефотографировании. Всего было скопировано несколько десятков секретных документов, включая объемные мобилизационные таблицы. Однако после завершения работы Хафтке и Пехоцкий были арестованы польской контрразведкой. Ранее польским спецслужбам стало известно о характере связи фигурантов дела, и они решили провести оперативную игру по доведению до абвера сфабрикованных материалов. В этих целях к Хафтке и был подведен сотрудник польской контрразведки, выдававший себя за гражданского служащего штаба 8-го округа, который якобы имел доступ к секретным документам.

В ноябре 1929 года решением окружного суда в г. Торуне Леон Хафтке и Максимилиан Пехоцкий были приговорены, соответственно, к пяти и шести годам тюремного заключения.

Апелляционный суд, приняв во внимание сотрудничество со следствием и раскаяние в совершенном преступлении, снизил сроки заключения Пехоцкому до трех с половиной лет, а Хафтке — до трех лет[156].

Большую помощь кёнигсбергскому филиалу абвера в 1920-е годы оказывал резидент германской разведки майор резерва Максимилиан Краузе, который, действуя под прикрытием торгового представителя ряда немецких фирм, привлек к сотрудничеству нескольких польских военнослужащих и государственных чиновников.

Одной из задач Краузе было добывание секретных документов военного характера, включая материалы о направлениях развития польских ВВС. Убедившись через своего агента Степанкова в целесообразности вербовки одного из служащих штаба 8-го военного округа — сержанта Станислава Пехоцкого (не путать с Максимилианом Пехоцким), Краузе установил с ним контакт и через некоторое время попросил за вознаграждение достать интересующие его документы. Для связи Краузе задействовал другого своего агента — Эхмана, который, как выяснилось позже, одновременно сотрудничал и с польской контрразведкой. Во время очередной встречи Краузе и Пехоцкий были арестованы.

После ареста Краузе его агентурная сеть некоторое время продолжала свою деятельность, но после задержания ряда агентов была окончательно ликвидирована. В частности, Казимеж Лелива, исполнявший обязанности сотрудника паспортного стола городского управления в Грудзенце, и бывший сотрудник польской полиции Ян Скаврон были арестованы контрразведкой и приговорены соответственно к восьми и двум годам заключения. Отягчающим вину Я. Скаврона обстоятельством явилось его участие в реализованных абвером дезинформационных мероприятиях в отношении польской разведки. Для создания предлога для встреч Скаврона с сотрудниками абвера в Кёнигсберге ему была дана возможность «завербовать» служащего рейхсвера и передавать получаемые от него материалы польской разведке[157].

Из приведенных выше примеров следует, что польские контрразведывательные службы в 1920-е годы смогли создать эффективный аппарат, способный в значительной степени нейтрализовать деятельность абвера и его региональных отделений по добыванию критических с точки зрения безопасности государства сведений. О результативности польской контрразведки свидетельствуют следующие количественные показатели. В 1930 году в польских судах было рассмотрено 162 уголовных дела о шпионаже в пользу иностранных государств, фигурантами которых выступили 417 агентов зарубежных разведок, включая 50 германских[158].

Германская разведка для решения информационных задач использовала возможности других государственных военизированных формирований, таких как пограничная стража, таможенная служба, полиция. Примером такого взаимодействия может служить дело Яна Коппената, сотрудника германской таможенной службы, который в процессе работы на аппарат абвера в Кёнигсберге решал многочисленные информационные и вербовочные задачи. В частности, путем привлечения к сотрудничеству польского военнослужащего Францишека Кубацкого, немецкая разведка стала обладателем большого объема документальных материалов, включая мобилизационные планы 16-й пехотной дивизии и 18-го уланского полка, дислоцированных в г. Груднендзе[159].

Все разведывательные операции в Данциге ACT «Остпройссен» было вынуждено проводить тайно через своих негласных сотрудников, занимавших в местных органах власти и управления официальные должности. Так, условием привлечения к сотрудничеству с абвером в 1923 году и последующим исполнением обязанностей по формированию и руководству агентурными сетями сотрудника данцигской уголовной полиции Оскара Райле стало требование всю работу проводить секретно, без участия его непосредственного руководителя — начальника полицейского управления Фробеса. В данном случае абвер исходил из желания не ставить в неловкое положение руководителей учреждений Данцига немецкой национальности, чтобы избежать неприятностей в случае огласки их причастности к «шпионским скандалам»[160].

Тем не менее нежелательные для германской стороны скандалы периодически возникали на страницах польской печати. В сентябре 1931 году в газетах «Быдгощский ежедневник» и «Быдгощская газета» появились явно инспирированные властями публикации об антипольской деятельности аппарата и руководства германской полиции в Данциге. Были также обнародованы некоторые факты использования полиции в интересах германской разведки. Результатом оглашения этой информации даже стали специальные слушания в Лиге Наций о ситуации в Вольном городе. Германские представители оказались в очень сложном положении, когда доказательно не смогли опровергнуть утверждения польской прессы[161].

Крупным провалом абвера в Польше стал арест и последующая казнь некоего Витольда Тулоджецкого (в других источниках — Тодолежский), гражданского сотрудника отдельного информационного реферата штаба 7-го военного округа в Познани. Он инициативно предложил свои услуги сотруднику данцигского пункта абвера Оскару Райле, в качестве аванса предоставив ряд исключительно важных секретных документов. В ходе первых бесед выяснилось, что В. Тулоджецкий является офицером (поручиком) резерва польских вооруженных сил и, выполняя обязанности помощника референта контрразведки штаба округа Тадеуша Клоцка, имеет доступ к секретным документам разведывательного характера. Всего он передал Оскару Райле около пятнадцати документов ОИР, среди которых значились: описание польской разведывательной резидентуры «Laboury»; схемы построения Великопольского инспектората пограничной стражи; документация о строительстве германских фортификационных сооружений в Восточной Пруссии, полученная агентурным путем; сборник документов германской пограничной охраны, также полученный агентурным путем; обобщенный доклад «Иностранная разведка», содержащий сведения о польских гражданах, подозреваемых в работе на абвер, и др.

Планомерная реализация переданных В. Тулоджецким материалов позволила бы немецкой контрразведке продвинуться далеко вперед во вскрытии польских агентурных сетей, так как давала возможность путем их анализа устанавливать источники утечки секретных сведений.

Но «острый» характер полученных материалов и поведение В. Тулоджецкого на первых встречах заставили О. Райле усомниться в его искренности. По этим причинам он от дальнейшего контакта самоустранился. Когда В. Тулоджецкому стало известно, что он находится под подозрением у поляков как германский агент и в желании смягчить свою участь он сознался капитану Жихоню в своем предательстве. По результатам расследования В. Тулоджецкий предстал перед военным окружным судом в Торуни, приговорившим его к казни. 10 ноября 1931 года приговор был приведен в исполнение.

Широкое освещение хода процесса в польской прессе заставило немцев признать, что, предлагая сотрудничество абверу, В. Тулоджецкий был вполне искренен в своих намерениях. Переданные им ранее материалы, которые до казни считались дезинформацией, были вновь пересмотрены и приняты к изучению и реализации. Но время было уже упущено. Поляки сумели воспользоваться создавшейся паузой и своевременно принять необходимые меры безопасности[162].

Случаи сотрудничества с германской разведкой штатных служащих польских спецслужб не исчерпываются делом В. Тулоджецкого. В 1920-е годы польскими контрразведчиками было вскрыто еще три таких факта. С 1923 года на германскую разведку начал работать сотрудник краковской экспозитуры Второго отдела польского Генштаба Игнатий Стаховяк. После ареста ему удалось сбежать из-под стражи. Другой сотрудник познаньской экспозитуры, поручик Юзеф Ковалковский, проработав некоторое время на абвер, решил не искушать судьбу и, не дожидаясь разоблачения, вместе со своей невестой перебежал в Германию. Через некоторое время он продолжил работу на германские спецслужбы, но уже в качестве агента берлинского полицайпрезидиума.

Третий случай несколько отличается от двух предыдущих тем, что демонстрирует широко применявшуюся тогда тактику засылки «троянских коней» в лагерь противника. Такие операции позволяют инициаторам «прорыть глубокие кротовые норы» в системе безопасности противоборствующей стороны и сводить на нет ее дальнейшие планы.

В первой половине 1920-х годов польскими контрразведчиками была спланирована операция, имевшая целью проникновение в агентурную сеть германской разведки. Ведущая роль в операции была возложена на опытного агента Кароля Ягелло. На начальном этапе операции агент выполнил стоящие перед ним задачи, успешно установив контакт с представителями абвера. Впоследствии, правда, оказалось, что он, разуверившись в целесообразности продолжения своей работы на польскую контрразведку, рассказал своим германским операторам о характере проводимой поляками работы. После того как немцы убедились в его искренности и лояльности, они вновь завербовали Ягелло, но уже в качестве агента-тройника[163].

Всего в 1931 году в рамках 139 уголовных дел польской контрразведкой было задержано 279 человек, работающих на иностранные спецслужбы, включая 56 агентов немецкой разведки[164].

Ценным агентом ACT «Остпройссен» в Польше считался Эрвин Плитт. Проходя службу в польской пограничной страже, он имел хорошие возможности по добыванию в интересах германской разведки информации. В 1929 году он был завербован сотрудником абвера в Мариенбурге Генрихом Раухом. Действуя в регионе польского Поморья и в районе Данцига, Плитт передал немецкой разведке большое число информационных материалов о работе польской пограничной стражи, военного отдела диппредставительства в Данциге, документацию частей 8-го военного округа.

Кроме чисто информационной Плитт проводил и активную вербовочную работу. Через завербованного им Юлиана Дембка, поддерживавшего отношения с сотрудниками повятовой мобилизационной команды в Старограде, ему удалось получить мобилизационные документы этого учреждения. Через некоторое время аналогичные материалы были получены от служащих радиотелеграфной роты. Позже Ю. Дембок исполнял обязанности курьера между Раухом и Плиттом. На завершающей стадии своего сотрудничества с кёнигсбергским филиалом абвера Э. Плитт сумел добыть важные документальные материалы о состоянии фортификационных сооружений в крепости Торунь и мобилизационный план 16-й польской пехотной дивизии.

В октябре 1932 года Плитт за шпионаж в пользу Германии был приговорен к расстрелу, но по решению президента страны Игнатия Мосьциского казнь была заменена на 10 лет тюремного заключения. Тем не менее по не совсем ясным причинам первый приговор был приведен в исполнение 27 октября.

После казни Плитта начальник польской экспозитуры № 3 капитан Жихонь получил агентурную информацию о том, что Г. Раух нашел возможность поставить Ю. Дембка в известность о ведущихся в его отношении проверочных мероприятиях по подозрению в работе на абвер[165].

Понятно, что такого рода информация могла исходить только от источника в польской контрразведке. Возможно, этим источником был упоминаемый в мемуарах Оскара Райле сотрудник польской полиции, скрытый под псевдонимом «Кокино». Его вербовка, состоявшаяся в конце 1920-х годов, свидетельствует об использовании абвером в вербовочной работе не только фактора материальной заинтересованности, но и фактора устрашения и шантажа.

Через своих информаторов О. Райле стало известно, что сотрудник польской полиции, часто посещавший по делам службы Данциг, поддерживает связи с лицами, занимающимися контрабандой наркотиков. Проведенная проверка подтвердила первичную информацию о противоправной деятельности полицейского и позволила О. Райле под жестким давлением завербовать «Кокино» в качестве агента германской контрразведки[166].

Довоенный Данциг был своеобразным перевалочным пунктом европейского незаконного оборота наркотиков, чему способствовал статус Вольного города. В круг участников и организаторов этих акций входили многие польские, а до прихода нацистов к власти — и немецкие государственные служащие. Еще с одним персонажем, занятым в этой сфере, мы столкнемся ниже.

В последующем «Кокино» предоставил абверу много сведений о деятельности польских спецслужб, тем самым срывая их планы по нейтрализации германской разведки. По сведениям О. Райле, в конце концов польская контрразведка смогла вычислить источник утечки информации и без суда и следствия ликвидировала «Кокино».

Об уровне активности кёнигсбергского филиала абвера в Польше и не менее результативной деятельности польской контрразведки свидетельствует число завербованных и разоблаченных агентов. В 1932–1933 годах было нейтрализовано 18 агентов, завербованных только при участии сотрудников полицайпрезидиума в Данциге[167].

В их числе были разоблаченные агенты: Ян Лучковский, служащий народной школы в Гдыне, Янина Поверская — танцовщица одного из кабаре в Данциге. Суровый судебный приговор, вынесенный в октябре 1932 года (смертная казнь Лучковскому и 15 лет заключения Поверской), указывает на большой ущерб нанесенный ими вооруженным силам Польши. За время сотрудничества с абвером была получена разноплановая информация о работе коротковолновых военных радиостанций, планах перевооружения ВМС, о структурном построении частей береговой обороны, их вооружении и т. д.[168].

В мае 1932 года с предложением своих информационных услуг к Оскару Райле обратился польский майор «X». За материальное вознаграждение он обязался на регулярной основе передавать представителям абвера доступные ему мобилизационные планы своей воинской части. Проверочные мероприятия с использованием возможностей частного детективного бюро Шульца в Берлине показали, что поляк действительно в прошлом проходил службу в названных им ранее местах, включая работу в польской разведке. Однако в связи с финансовыми злоупотреблениями был уволен с действительной военной службы.

Курировавший к тому времени майора Ганс Горачек доказал своему командованию целесообразность и необходимость его вербовки, которая была завершена в начале 1934 года. Позже Г. Горачек писал: «Я знал из опыта, что великие контакты, позволяющие проникнуть в планы и намерения руководства противника, бывают безмерно редко. Поэтому необходимо безоговорочно ловить любую возможность для установления таких контактов, так как иначе дело далеко не зайдет»[169].

Новый агент абвера, получивший рабочий псевдоним «Ганс», с лихвой удовлетворил информационные потребности офицеров абвера. Завербовав в интересах германской разведки ряд своих бывших сослуживцев, поляк вплоть до начала Второй мировой войны продолжил снабжать германскую разведку информацией по широкому кругу вопросов. О значимости этого источника для германской разведки говорит тот факт, что адмирал Канарис неоднократно поощрял Горачека за результаты его работы с «Гансом».

Абверштелле «Кёнигсберг» не ограничивался организацией разведывательной работы против Польши с позиции территории Восточной Пруссии и Данцига. Если предоставлялась возможность использовать территорию Литвы для засылки своих агентов в Польшу, то она, как правило, реализовывалась. Например, агент Йонас Кутра, используя свое служебное положение в литовском МИДе, предоставлял агентуре абвера документы, дающие право пребывания в Польше. По этому каналу через польско-литовскую границу в основном направлялись связники германской разведки[170].

Германская разведка в 1920–1930 годах успешно освоила опыт своих предшественников по обобщению информации, получаемой из многочисленных открытых источников. Такая методика на сленге разведчиков получила название «выстраивание мозаики». Она заключалась в том, что для изучения значимых для командования рейхсвера проблем использовались сведения, полученные из различных гласных и негласных источников. Такая систематическая плановая работа позволяла фиксировать любые изменения в составе частей, их командовании, местах дислокации и т. д. Кроме того, профессиональный анализ таких сведений не только фиксировал сложившуюся ситуацию, но и позволял делать прогнозы развития польских вооруженных сил на будущее.

Планомерному разведывательному изучению Войска Польского до середины 1930-х годов способствовали достаточно либеральные порядки обращения информации в польской периодике и специализированных изданиях. Тщательный анализ публикуемых в региональной прессе сведений о различных аспектах деятельности польской армии позволял экспертам германской разведки из разрозненных обрывков информации составлять целостную картину состояния вооруженных сил польского государства. Например, для изучения кадрового командного состава использовались сведения, публиковавшиеся в ведомственном «Офицерском ежегоднике». Сопоставление данных этого издания со сведениями, полученными из других источников, позволяли фиксировать не только фактическое состояние кадрового состава, но и его изменения в динамике.

В центральной и периодической печати регулярно публиковались сведения о различных торжествах и праздниках, в которых имелись указания на должностной статус приглашенных офицеров и служащих местных гарнизонов. Для аналитика разведки достаточно на постоянной основе получить доступ к таким печатным изданиям и фиксировать все изменения, касающиеся тех или иных воинских частей.

Одним из часто использовавшихся способов уточнения ранее полученных сведений о местах дислокации воинских частей являлась фиксация агентурным наблюдением различных элементов обмундирования: расцветки кантов на головных уборах, номерных знаков на погонах и кокардах польских военнослужащих, широко распространенных в униформе тогдашней польской армии[171].

Такие «легально» полученные сведения, по оценкам специалистов разведки, составляют до восьмидесяти процентов всей совокупности разведывательной информации. И только оставшиеся двадцать, так сказать, приходятся на «закрытые» материалы секретного характера, получаемые из агентурных источников.

Наиболее характерным примером, подтверждающим эффективность работы по сбору и обобщению открытых источников, может служить «дело Бертольда Якоба», в свое время доставившего немецкой контрразведке множество неприятностей. Якоб Бертольд, эмигрировав в начале 30-х годов из Германии, в 1935 году опубликовал книгу о преобразовании рейхсвера в вермахт. В приложении к книге имелись справки на 168 германских генералов и ведущих работников Генштаба, содержащие точные установочные данные, адреса, воинские звания, занимаемые должности, места службы и т. д. Произведенный в абвере и гестапо анализ книги заставил сотрудников, отвечающих за безопасность вооруженных сил, содрогнуться. В книге Бертольда содержалась полная структура рейхсвера-вермахта, указаны точные наименования воинских частей, места их дислокации и другие данные, в самой Германии считавшиеся совершенно секретными.

Предположив, что «соавторами» Бертольда могли быть его осведомители в военном ведомстве, служба безопасности (СД) организовала его похищение в Швейцарии. На допросах в гестапо Бертольд дал «сенсационные» показания, заключавшиеся в том, что все данные для своей работы он почерпнул из газет, журналов и других печатных источников, продающихся в любом газетном киоске. В качестве примера он привел несколько публикаций: «Основание для утверждения о том, что генерал-майор Гаазе командует 17-й дивизией, я извлек из некролога, помещенного в местной газете. В нем говорилось, что на похоронах присутствовал генерал Гаазе, командующий 17-й дивизией. В газете Ульма среди светских новостей я нашел данные о свадьбе дочери полковника Вирова с неким Штеммерманом. В заметке упоминалось, что Виров командует 306-м полком 25-й дивизии. Майор Штеммерман был назначен офицером службы связи этой дивизии. В газете сообщалось, что он приехал из Штутгарта, где располагается его дивизия и т. д.»[172].

Этот случай ярко демонстрирует эффективность аналитической обработки открытых источников. Можно теперь предположить, какой массив полезной информации может извлечь специально подготовленный и обученный аппарат разведки из безобидных на первый взгляд газет и журналов.

Если возникала необходимость скрыть от властей Польши факт пребывания ее граждан на территории Восточной Пруссии, сотрудники абвера использовали заранее подготовленные фальшивые документы, по которым такие лица могли пересекать польско-германскую границу. Большинство таких поездок проходило через Данциг, где происходила замена настоящих документов на фальшивые, причем первые на временное хранение оставались в сейфах сотрудников абверштелле в полицайпрезидиуме.

После прихода Гитлера к власти и назначения начальником военной разведки адмирала Вильгельма Канариса активность абвера на польском направлении значительно возросла. Штатный состав разведывательных и контрразведывательных органов в Восточной Пруссии расширился в основном за счет офицеров резерва, имевших в прошлом отношение к разведке.

В 1936–1938 годах была активизирована работа абверштелле «Кёнигсберг» по получению документации по вопросам производства новых образцов вооружения и техники. В частности, большое количество полученных через агентуру документальных материалов освещало производственную деятельность основных военных заводов Польши: Центрального пиротехнического предприятия в Рамбертове, Товарищества Староховицких промышленных предприятий, заводов в Варшаве «Норблин-Буш-Вернер», акционерного общества «Снаряд» и др.[173].

С 1937 года абвершетелле «Кёнигсберг» в результате действий польской контрразведки лишился ряда важных звеньев агентурной разведки. Была ликвидирована действовавшая в районе Торуня резидентура, в состав которой входили: Вильгельм Хейдерман, Герман Зопфген, Генрих Кленг, Ян Бремер, Роман Сушицкий. Также был арестован некий Ян Кахлер, специализировавшийся на ведении разведки против польских ВВС. С его помощью абверу удалось собрать большой объем сведений о штатах, численности, вооружении авиационных частей Польши, дислоцированных на аэродромах в Здунах, Крушвице, Скальмеровицах, Качкове. Наконец, были разоблачены агенты Павел Гринвальд, Павел Холлманн, Алоиз Шульц, Хуго Шуше, Антоний Гербих, Вальтер Дей[174].

Особо ощутимый урон был нанесен участку абвера, проводившему разведку польской пограничной охраны и полиции. В результате арестов старшего сержанта полиции из Быдгощи Якуба Вожняк-Коссовского и Герарда Гентцена абвер лишился источников информации о деятельности указанных военизированных структур Польши, ранее с успехом сотрудничавших с абверштелле[175].

Уже упоминалось об использовании абвером в агентурной работе женщин. Они исполняли не только функции «наводчиц» и связников, но иной раз являлись и источниками важных секретных сведений. Большие успехи абверштелле «Кёнигсберг» в получении «эксклюзивной» информации о внешнеполитических планах польского руководства связаны с деятельностью агента, которого Оскар Райле в своих мемуарах именует псевдонимом «Прекрасная графиня». В некоторых источниках упоминается ее настоящая фамилия — Познаньская[176].

Принадлежность к высшей польской аристократии, возможность вести роскошный образ жизни открывали перед этой женщиной двери не только великосветских салонов, но, что было более важно для абвера, служебные кабинеты их посетителей, сотрудников внешнеполитического ведомства Польши. Принадлежа к кружку близких к министру иностранных дел Польши Юзефу Беку людей, «Прекрасная графиня» являлась поставщиком важных сведений для абвера, особенно в периоды международных кризисов. Причем источником информации выступал сам министр. Как остроумно пишет О. Райле: «Бек не был врагом бутылки. Иногда он выпивал лишнего… Именно тогда в приподнятом настроении он в высокопарных словах охотно делился со своими друзьями о будущем польской внешней политики».

«Воодушевленную и добровольную» работу «Прекрасной графини» на абвер О. Райле объясняет ее стремлением не допустить военного конфликта Польши с Германией, что, в случае его начала, затрагивало личные интересы агента как крупной землевладелицы по обе стороны границы. Пиком ее карьеры в германской разведывательной службе явилась полученная информация о состоявшемся 12 мая 1939 года секретном совещании с участием президента Польши Игнатия Мосцицкого, маршала Эдварда Рыдз-Смиглы, Юзефа Бека и послов Польши в Риме, Берлине и Париже, на котором была выработана внешнеполитическая линия в отношении Германии[177].

Об активном использовании абверштелле «Кёнигсберг» женщин в агентурной работе также свидетельствует ряд состоявшихся в Польше судебных процессов в отношении разоблаченных агентов германской разведки: Эммы Беккер, Эммы Бонар, Ольги и Марты Ласовских, Антонины Ланге и др. В судебных заседаниях была доказана их противоправная деятельность, выразившаяся в предоставлении сотрудникам абвера в Кёнигсберге значительного массива информационных сообщений, касающихся различных аспектов обороноспособности Польши. Им инкриминировалась передача разведывательных данных о многочисленных стратегических объектах Войска Польского, состоянии гарнизона в городе Гродно, строительстве фортификационных сооружений и т. д.[178].

О значительно возросшем уровне активности германской разведки в Польше непосредственно перед началом войны свидетельствуют следующие цифры: если за 1935–1938 годы польской контрразведкой было выявлено около трехсот случаев немецкого шпионажа, то только за восемь месяцев 1939 года было зафиксировано двукратное увеличение данного показателя. Причем весьма большой процент приходился на ACT «Кёнигсберг» и подчиненные ему абвернебенштелле.

Летом 1939 года в целях дополнительной разведки ранее изученных объектов ACT «Кёнигсберг» организовал массовую заброску по легальным каналам (командировки, туристические поездки и т. д.) своих агентов в Польское Поморье и другие регионы Польши. Одним из благовидных предлогов к проведению визуальной разведки явились туристические поездки студентов кёнигсбергских и данцигских учебных заведений в Польшу, в число которых и были включены агенты ACT. Так, действующий под «крышей» данцигского политехнического института неизвестный резидент абвера, сумевший создать из студентов ВУЗа разведсеть, направил часть агентов в Польшу с конкретными заданиями[179].

Важнейшей задачей сотрудников ACT «Кёнигсберг» накануне войны с Польшей считалась подготовка так называемой «спящей» агентурной сети. Как правило, эти снабженные радиопередатчиками агенты в мирное время активной работы не проводили, ограничиваясь выполнением незначительных «контрольных» поручений. С началом военных действий они должны были по имеющимся каналам связи передавать текущую разведывательную информацию, чаще всего получаемую визуальным путем (районы сосредоточения войск противника, направления их движения, численность и т. д.). Предполагалось, что в случае войны другие источники информации утратят связь с разведцентром и не смогут выполнять задачи по информированию командования вермахта в условиях скоротечных боевых действий.

Важный вклад в изучение состояния вооруженных сил Польши в 1920–1930 годах сделала германская радиоразведка. Командование рейхсвера-вермахта никогда не забывало, что ряд крупных побед германскому оружию в годы Первой мировой войны принесли использование средств радиоперехвата и дешифровка радиограмм противника.

После окончания боевых действий в 1918 году на базе стационарных и подвижных постов прослушивания военного времени в Кёнигсберге при штабе 1-го военного округа в составе 1-го батальона связи было сформировано два взвода прослушивания. Эти подразделения в начале своей практической деятельности замыкались на шифровальный отдел Министерства рейхсвера, куда направлялись все полученные средствами радиоперехвата материалы. Существенный «прорыв» в деятельности радиоразведки был связан с созданием в конце 1920-х годов новых, более совершенных образцов техники.

Это позволило кроме стационарного поста прослушивания, находившегося в местечке Нойгоф (пос. Тимофеевка, Гурьевского района) близ Кёнигсберга, сформировать подразделение, состоящее из нескольких подвижных станций, которые по мере необходимости (осложнение польско-германских отношений, польские военные маневры) осуществляли радиоперехват и пеленгование в заданных районах. В своей деятельности они замыкались на отделение радиоразведки под командованием майора фон Рихтгофена, входившего в состав абверштелле «Кёнигсберг».

Германское военное командование заслуженно отмечало большой эффект от использования частей радиоразведки во время всех предшествующих войне кризисов (аншлюс Австрии, захват Чехословакии). Все требования начальника войск связи Фельгибеля по закупке новой техники, увеличению численности подчиненных ему частей и т. д. неизменно удовлетворялись вышестоящим командованием. Например, потребовавшаяся в начале 1939 года реорганизация частей радиоразведки, связанная с увеличением числа стационарных и подвижных постов прослушивания, привела к семикратному увеличению численного состава[180].

В период подготовки военной операции против Польши все средства германской радиоразведки были развернуты в приграничной полосе с задачей перехвата каналов связи польского командования. Однако поляки, зная о возможностях германских служб перехвата и дешифровки, перемещение и маневры своих частей и соединений производили в условиях строгого «радиомолчания». Этот приказ не распространялся на польскую пограничную стражу и полицию, перехватом переговоров которых и вынуждены были ограничиваться средства германской радиоразведки. Только на третий день боевых действий польское командование под угрозой утраты контроля над ситуацией начало активно использовать радио для связи с войсками.

Итоги польской кампании заставили германское командование заняться реформированием системы связи и радиоразведки. Дело в том, что с началом боевых действий весь объем информации, получаемой по каналам радиоразведки, направлялся на обработку в Берлин, что значительно увеличивало время прохождения важных разведывательных сведений до низового командования, которое в этих условиях частным порядком было вынуждено переподчинить себе части радиоразведки. В Берлине Верховное командование согласилось с новым порядком их подчиненности[181].

Перед нападением Германии на Польшу во всех центральных и периферийных установлениях абвера было составлено боевое расписание, предусматривающее использование офицеров разведки на том или ином участке работы. В ACT «Кёнигсберг» часть сотрудников 1-го отдела была включена в состав так называемых фронтовых разведывательных команд (впоследствии абверкоманды на Восточном фронте), в задачи которых входил захват учреждений и архивных материалов польских спецслужб и органов военного управления и непосредственное задержание их сотрудников и агентов.

Другая часть офицеров, которая в мирное время непосредственно занималась насаждением в приграничных районах «спящей агентуры», вместе с радистами была приписана к постам прослушивания. Они должны были с началом боевых действий в ускоренном темпе принимать, анализировать и передавать командованию информацию о противнике, содержащуюся в радиосообщениях. Радисты зарубежных разведывательных точек, снабженные компактными приемо-передающими радиостанциями компании «Телефункен», на жаргоне абвера называвшиеся «Klamotten» (барахло, хлам), с началом боевых действий были готовы «выстрелить» в эфир десятками срочных информационных сообщений[182].

Фронтовые разведывательные команды в целом хорошо себя зарекомендовали в ходе вступления германских войск в Чехословакию. Несмотря на досадные для немцев промахи, связанные с бегством части руководящих кадров чехословацкой разведки вместе с наиболее важными документами, было принято решение о применении опыта использования команд в польской кампании. Совершенствуя тактику захвата военных учреждений Польши, было также решено, что фронтовые разведывательные команды будут действовать в авангарде наступающих частей вермахта.

После ликвидации 27 сентября 1939 года окруженных в районе Варшавы польских войск команда под руководством капитана Буланга первой ворвалась в резиденцию польской военной разведки на площади Пилсудского. Никем не охраняемые служебные помещения были пусты. В кабинетах находилось около сотни металлических сейфов. По мере их вскрытия сотрудники абвера теряли надежду, что им достанутся по-настоящему секретные материалы. Улов ограничивался собранием открытых документов вермахта, адресных и телефонных справочников городов Германии, малозначимой картотекой польских эмигрантов. Вся оперативная документация Второго отдела Генштаба Польши отсутствовала.

Предпринятые по горячим следам поиски архивов польской разведки на первых порах ничего не принесли. И только через несколько дней в одном из бастионов форта Легионов капитан Буланг обнаружил огромное количество служебной документации, отражающей практически всю предвоенную работу польской разведки против Германии и других стран. Для вывоза всего массива документации в Германию понадобилось шесть грузовиков. В многочисленных досье, таких как «Военный атташе в Риме», «Военный атташе в Берлине» и других, содержались данные на польскую агентуру и описывался ход всех разведывательных операций экспозитуры[183].

Только анализ материалов дел по Восточной Пруссии и Данцигу привел к задержанию около ста агентов польской разведки, оперировавших в этом регионе. О глубине инфильтрации экспозитуры в абвер указывают два особенно характерных дела.

Аппарат абвера в Данциге с 1935 года преследовали нечем не объяснимые провалы. Вплоть до начала войны польской контрразведкой было выявлено и предано суду 16 ценных агентов, замыкавшихся в своей работе на данцигскую точку. Проверки по фактам арестов не выявили источник утечки сведений о его деятельности. В разработке гестапо, которое было подключено к расследованию, по подозрению в шпионаже в пользу Польши долгое время находился даже сам бывший начальник разведточки Оскар Райле. И только в одном из архивных досье польской разведки нашлось объяснение этому делу.

Выяснилось, что агентом экспозитуры в данцигском филиале ACT «Кёнигсберг» была секретарь начальника К. некая Тышевская (по другим данным, Клара Щебиньская). Завербована она была лично майором Жихонем с использованием имевшихся на нее компрматериалов. Высокий уровень профессионализма майора еще раз был подтвержден его умелым руководством деятельностью Тышевской и тем фактом, что в течение длительного времени она не была разоблачена. Информацию о всех шестнадцати разоблаченных агентах абвера в Польше и данные на другие разработки Жихоню предоставила она. Состоявшийся суд приговорил Тышевскую, ее сестру и мужа сестры, также вовлеченных в операцию, к смертной казни.

Второе дело касалось неназванного немецкого таможенного чиновника, представлявшего не совсем типичный пример «агента-двойника». Уникальность ситуации заключалась в том, что этот чиновник, являясь активным агентом-вербовщиком абвера в Польше, одновременно такие же функции исполнял в отношении объектов интереса польской разведки. Причем ни одной из сторон он не сообщил о характере своей работе друг против друга. И только из архивного польского дела следователи гестапо извлекли требующиеся для ареста доказательства.

Подавляющее большинство разоблаченной польской агентуры из числа граждан Германии было приговорено имперским судом к высшей мере наказания[184].

Проведенный германскими военными специалистами анализ трофейной польской документации показал, что органы абвера свою задачу по изучению польских вооруженных сил выполнили в полном объеме. Германскому командованию были предоставлены исчерпывающие данные о планах и мобилизационных возможностях польской армии. Кроме того, с высокой степенью детализации была получена информация о кадровом составе, местах дислокации, вооружении польских частей и соединений, задействованных в войне против Германии.

Польская разведка в Восточной Пруссии

В начале двадцатых годов польские спецслужбы представляли собой достаточно эффективный механизм добывания информации и обеспечения безопасности вооруженных сил, получивший положительный опыт в ходе советско-польской войны. В январе 1921 года военным министерством в составе Генерального штаба был сформирован Второй отдел, ответственный за решение разведывательных и контрразведывательных задач в интересах обеспечения безопасности государства. За образец организационного построения была взята структура французского Генштаба, доказавшая свою эффективность в годы Первой мировой войны.

В соответствии с характером решаемых задач Второй отдел польского Генерального штаба был разделен на три ведущих подразделения, в свою очередь, состоящих из функциональных и региональных отделений (рефератов).

1-й отдел занимался организационными вопросами функционирования разведки Генштаба, кадровыми, финансовыми проблемами.

2-й отдел являлся ведущим подразделением, организующим и координирующим всю разведывательную и контрразведывательную деятельность Генштаба.

3-й отдел (исследовательский) занимался обобщением и анализом всей поступающей из второго отдела разведывательной информации. Задачи по непосредственному добыванию информации этому подразделению командованием не ставились, и поэтому самостоятельной оперативной деятельности он не проводил. Отдел выполнял также функции по выработке перспективных заданий добывающим аппаратам, исходя из информационных потребностей руководства Генштаба и военного ведомства Польши[185].

Кроме центрального аппарата непосредственно разведывательную и контрразведывательную деятельность осуществляли и территориальные представительства 2-го отдела Генштаба, как правило, расположенные в крупных административных центрах страны и называвшиеся непереводимым термином «экспозитура».

В 1920-е годы разведывательной деятельностью по Германии занимались три экспозитуры Второго отдела Генерального штаба Войска Польского: в Познани (№ 3), в Кракове (№ 4), в Данциге (№ 7).

Работой по добыванию разведывательной информации по Восточной Пруссии и городу Данцигу в разные периоды занимались данцигская экспозитура № 7, а после ее расформирования в 1930 году — быдгощская экспозитура № 3. В самом Данциге был сформирован сухопутный реферат, замыкающийся в своей работе на экспозитуру № 3[186].

Указанные органы польской разведки неоднократно подвергались реорганизациям, вызванным изменением оперативной обстановки в зоне их ответственности, причем основное структурное деление на организационные, оперативные и аналитические аппараты сохранялось.

Численность сотрудников польской разведки, работавших по Восточной Пруссии, значительно превышала аналогичный аппарат абверштелле «Остпройссен». Так, в данцигской экспозитуре № 7 в начале 1920-х годов работали 5 офицеров, 4 подхорунжих, 2 унтер-офицера и 10 рядовых[187].

В состав действующих экспозитур входили так называемые «офицерские отделения» (постерунки офицерске) — низовые подразделения разведки, располагавшиеся в собственно пограничных районах либо на территории сопредельного государства. В обиходе они чаще назывались «плацувками». В сферу их компетенции входил сбор разведывательной информации в четко определенных зонах приграничья. Например, до реорганизации 1930 года в данцигскую экспозитуру № 7 входили следующие офицерские отделения: № 1 в Грудзенце, № 2 в Кощчержине, № 3 в Щецине, № 4 в Тшеве, № 5 в Кёнигсберге.

Из пяти перечисленных отделений четыре непосредственно проводили оперативную работу, а одно выполняло наблюдательную, не связанную с агентурной работой функцию. Численность экспозитур и офицерских отделений польской разведки различалась в зависимости от оперативной обстановки в зонах их ответственности и актуальности стоящих перед ними задач.

После реорганизации 1930 года и создания быдгощской экспозитуры № 3 в ее состав вошли офицерские отделения в Млаве, Чойницах, Быдгощи, Данциге, Цехануве, Черске[188]. Сама экспозитура по функциональности была разделена на 5 рефератов, в работе которых было задействовано от 30 до 35 сотрудников. Первый начальник экспозитуры капитан Жихонь имел двух заместителей (майор Чеслав Яницкий, майор Витольд Лангенфельд), одновременно исполнявших обязанности начальников рефератов. Особое значение придавалось деятельности разведывательно-организационного реферата, задачи которого соответствовали задачам его противника — реферата 3Ф абверштелле «Остпройссен». Соответственно, офицеры этого подразделения отличались высоким уровнем профессионализма в работе по организации агентурного проникновения в германские спецслужбы[189].

Свою деятельность они осуществляли в условиях тесного взаимодействия с отдельным информационным рефератом командования 8-го военного округа. Это было обусловлено наличием определенного противоречия в характере решаемых ими задач: если ОИР осуществлял чисто «оборонительную» функцию защиты польских вооруженных сил от проникновения германской агентуры, то организационно-разведывательный реферат 3-й экспозитуры сам стремился насадить своих агентов в германских спецорганах. Это делалось для того, чтобы с «дальних» позиций оберегать Войско Польское, узнавая планы германской разведки по внедрению в чувствительные с точки зрения безопасности места. Основное противоречие между «внешней» и «внутренней» контрразведкой возникало, когда для решения задач по агентурному проникновению в разведслужбу противника требовалось передавать ему часть секретных сведений для того, чтобы источник такой информации не мог вызвать подозрений по причине их неубедительности. Каждая спецслужба мира крайне неохотно расстается с такой информацией и, соответственно, аргументация «внешних» коллег должна была быть крайне весомой, чтобы убедить «внутренних» «поделиться» ею с противником.

Характер оперативной деятельности польских спецслужб обусловил высокий уровень координации при проведении разведывательных и контрразведывательных операций. Так, бессменный начальник польских экспозитур в Данциге и Быдгощи майор Ян Хенрик Жихонь придавал большое значение взаимодействию «позитивной» разведки и контрразведки и требовал от своих сотрудников использовать весь набор оперативных средств для решения «наступательных» и «оборонительных» задач. Сотрудники офицерского отделения (ПО № 4) в Данциге создали разветвленную оперативную инфраструктуру, обеспечившую бесперебойное поступление интересующих польскую разведку материалов, включая чисто контрразведывательные.

Для характеристики действовавших на поприще борьбы польских и германских спецслужб персонажей представляется целесообразным подробнее остановиться на одном из таких закаленных в шпионских баталиях бойцов — Яне Хенрике Жихоне. Его имя прочно вошло в историю польской разведки как одного из самых успешных ее сотрудников межвоенного периода. Он являлся участником большинства разведывательных и контрразведывательных операций по Восточной Пруссии и при их проведении зарекомендовал себя как расчетливый и хладнокровный боец «невидимого фронта». Эти свои качества Жихонь скрывал под маской этакого «рубахи-парня», которому, например, ничего не стоило позвонить руководителю данцигского аппарата абвера Оскару Райле по телефону и сообщить о своей поездке в город или, напившись, «выяснять с ним отношения» в одном из ресторанов города.

Жихонь не признавал никаких авторитетов, особенно среди своих непосредственных руководителей, чем постоянно преумножал число недоброжелателей, препятствовавших его карьерному росту. Этим, очевидно, и объясняется медленный служебный рост Жихоня, который свою активную деятельность в польской разведке завершил в звании майора. Однако это не мешало ему быть организатором и непосредственным участником значительного числа успешных разведывательных и контрразведывательных операций возглавляемых им экспозитур. Разработанные Жихонем планы операций, как правило, успешно выполнялись, а приносимый от них эффект снискал ему почет и уважение своих коллег по польской разведке[190].

В польских вооруженных силах, как и в германских, было принято корпусное построение территориальных военных округов. Районы, примыкавшие к южной и юго-западной границе Восточной Пруссии, входили в зону командования 8-го корпусного управления, располагавшегося в городе Торуне.

В строевом отношении экспозитуры замыкались на соответствующие отделы командования военных округов, а в оперативных вопросах — на Второй отдел польского Генштаба. Также необходимо отметить характер взаимоотношений между экспозитурами и контрразведывательными отделами штабов военных округов (отдельные информационные рефераты). Если весь объем получаемой из-за кордона разведывательной информации экспозитуры направляли в соответствующие подразделения Второго отдела Генштаба, то информационные сообщения, касающиеся сфер заинтересованности информационных рефератов, направлялись туда для последующей проверки и реализации.

Основными контрразведывательными органами Второго отдела польского Генштаба являлись отдельные информационные рефераты (ОИР), входившие в состав штабов военных округов. В их задачи и входила борьба с немецким шпионажем своими силами и средствами. Получаемая от польской разведки информация о проявлениях активности абвера в Польше для последующей реализации направлялась в ОИР. Так как исполнительными функциями (задержание, арест, следствие по делам германской агентуры) польская разведка не обладала, это обстоятельство, кроме необходимости координировать свои действия в борьбе с немецким шпионажем, и определило высокий уровень ее взаимодействия с отдельными информационными рефератами, которые были наделены соответствующими полномочиями.

Большую практическую помощь офицерским отделениям оказывали разведывательные органы польской пограничной охраны. Например, часть отделений Великопольского инспектората окружной пограничной стражи, непосредственно действовавших на границе с Восточной Пруссией, не только направляли в адрес быдгощской экспозитуры получаемую информацию, но и помогали ее сотрудникам организовывать нелегальную переброску агентуры через границу.

Во второй половине 1930-х годов в составе инспектората работали 1 офицер-аналитик, 6 оперативных сотрудников, 182 агента-разведчика. Последние были распределены по 39 пограничным постам. На аппарат польской пограничной разведки в это время работало около 590 «конфидентов», из числа которых 180 сотрудничало на постоянной основе[191].

Для пресечения случаев «инициативного шпионажа» польская контрразведка широко использовала провокацию, когда в отношении подозреваемых использовался метод «подставы». Типичным случаем является дело Гюнтера Ягельского. В августе 1932 года отдельному информационному реферату 8-го военного округа через свои агентурные возможности стало известно, что гражданин Польши немецкого происхождения, «проникнувшись» идеями национал-социализма, решил добровольно предложить себя абверу в качестве информатора. В реферате было решено провести инсценировку проявленного интереса абвера к персоне инициативника. Путем несложных комбинаций Г. Ягельский был выведен на польского контрразведчика, выдававшего себя за офицера германской разведки. После того как первичная информация о намерениях Г. Ягельского войти в контакт с немецкой разведкой была подтверждена и соответствующим образом задокументирована, он предстал перед судом[192].

Летом 1932 года подпоручик ВМС Польши Вацлав Щнеховский сообщил сотруднику отдельного информационного реферата в Гдыне Каролю Копцову о попытке его вербовки Оскаром Райле. Как потенциальный агент В. Щнеховский вполне устраивал абвер своими большими оперативными возможностями. После окончания военно-морского училища он с 1931 года проходил службу на военном корабле «Вилия», доставлявшем грузы и вооружение на полуостров Вестерплятте. Вначале было принято решение использовать Щнеховского в оперативной игре польской контрразведки. Но предложение низового органа в Варшаве поддержано не было.

Руководство отделения II/b Второго отдела Генштаба решило не использовать Щнеховского в операции по дезинформации. Причиной такого решения послужили данные не только о его низких моральных качествах, но и реальные подозрения в «двурушничестве». Позже выяснилось, что Щнеховский действительно поддерживал отношения с разоблаченным агентом абвера Яниной Витте-Фестенбург. Обратившись ранее к своему родственнику Збигневу Ж. с просьбой о сборе интересующей абвер информации, она попала в разработку польской контрразведки.

В ходе проверки было установлено, что Я. Витте-Фестенбург является активным немецким агентом и уже успела завербовать Щнеховского для работы на абвер. Ответственным сотрудником для организации работы с ним был назначен Г. Горачек, выступавший под рабочим псевдонимом «доктор Мюллер». Было установлено, что с июля 1932 года до момента ареста Витте-Фестенбург Щнеховский успел передать абверу значительный объем информации военного характера: технические описания новых образцов вооружения, порядок использования шифров в ВМС Польши, подробные карты портовых сооружений и транспортной инфраструктуры полуострова Вестерплятте и т. д. После проведенного расследования дело Щнеховского было передано в суд, который 30 января 1935 года приговорил его к смертной казни[193].

Польская разведывательная служба в 1930-е годы также не оставалась у немцев в долгу. На проведение разведывательных операций по Восточной Пруссии в числе других был нацелен располагавшийся в г. Млаве постерунок офицерски № 1. В мае 1930 года он вошел в состав экспозитуры № 3 (г. Быдгощ) и просуществовал до мая 1937 года, когда был расформирован, а личный состав и задачи по разведке были переданы в ПО № 7.

Район разведывательного изучения постерунка № 1 включал всю территорию Восточной Пруссии и распространялся на участок польской границы от Данцига до Литвы. Зона его ответственности была поделена на так называемые «охранные пояса», включавшие районы Голдапа, Даркемена, Ангебурга, Олетцко, Лыкка, Летцена, Йоханнесбурга, Ортельсбурга, Алленштайна, Остероде, Морунгена, Эльбинга, Мариенбурга, Штума и Мариенвердера. В 1935 году конфигурация «охранных поясов» этого постерунка была несколько изменена в округах Эльбинг, Мариенвердер, Штум[194].

В деятельности быдгощской экспозитуры № 3 в начале 1930-х годов наступил временный период отсутствия значимых оперативных результатов. Большинство реализованных в конце 20-х и начале 30-х годов шпионских дел, закончившихся арестом значительного числа немецких агентов, привел к утрате возможностей по выявлению новых операций абверштелле «Остпройссен». Этим и объясняется относительная незначительность результатов работы экспозитуры.

В отчетных документах Второго отдела Генштаба констатировалось, что в 1932 году акции немецкой разведки, проводимые в польском прикордоне, экспозитурой не выявлены. Отсутствует информация о сотрудниках и местах расположения немецких спецслужб в Восточной Пруссии. Гораздо лучше было изучено состояние органов германской пограничной стражи и полиции. Кроме того, другой причиной низкой эффективности экспозитуры № 3 было отсутствие квалифицированных агентов, внедренных в интересующие польскую разведку объекты[195].

Эти недостатки были характерны для большинства постерунков офицерских, входивших в экспозитуру № 3. В тех же отчетах Второго отдела указывалось, что постерунок № 3 в Груднендзе не смог реализовать имевшиеся наработки в отношении германских объектов. Агент «549», войдя в контакт с немецкой разведкой, не смог его закрепить. В связи с прекращением сотрудничества с агентом «1082» были утрачены возможности изучения деятельности полицайпрезидиума в Данциге. Все эти обстоятельства не позволили получить новые «наводки» на действующих сотрудников абвера и, соответственно, установить объекты их заинтересованности.

Кроме того, в ряде случаев низкая результативность постерунков экспозитуры № 3 объяснялась вероятностью проникновения германской разведки в их агентурную сеть. Имевшиеся в распоряжении польской контрразведки данные указывали на то, что низкая эффективность постерунка № 2 в Гдыне объясняется подозрением, что абвер сумел взять под контроль его деятельность, перевербовав часть агентов.

О вербовочной работе постерунка № 1 за 1931 год свидетельствует число вновь привлеченных к сотрудничеству в Восточной Пруссии агентов — 20. Среди них был сотрудник германской пограничной стражи Эрнст Тормелен («673»), регулярно предоставлявший полякам информацию и документы о деятельности стражи. Фриц Кювнинг («675»), по профессии архитектор, был задействован в строительстве фортификационных сооружений. Это дало ему возможность направить своим руководителям в польской разведке большое количество разноплановой разведывательной информации[196].

С 1934 года в работе экспозитуры № 3 наметились некоторые положительные тенденции. И связаны они были с активизацией постерунка № 1 по изучению гарнизонов рейхсвера в городах Ортельсбург, Алленштайн, Растенбург и Кёнигсберг. С начала года в вышестоящие органы аппаратом было направлено 49 сообщений, касающихся различных аспектов боевой подготовки, организации частей рейхсвера и строительства военных сооружений.

В условиях начавшегося в 1934 году строительства новых и реконструкции старых оборонительных сооружений в Восточной Пруссии (Хоэнштейнская, Кристбургская оборонительные позиции) польская разведка уделяла большое внимание изучению возводимых фортификационных объектов. Так, около 40 из 49 сообщений, направленных в Центр, в той или иной степени относились к тематике строительства. В приложении к этим сообщениям было направлено 218 чертежей, схем коммуникаций, фотографий и т. д.[197].

В то время на связи у сотрудников постерунка находился ряд ценных и активных агентов, действовавших в Восточной Пруссии. Конрад Вайссгербер («5»), агент под криптонимом «527», Эмиль Вецлавский («571») были завербованы офицерами польской разведки в период с 1931 по 1933 год и в течение длительного времени оказывали полякам помощь в получении актуальной информации[198].

В 1934 году офицеры постерунка вели вербовочную разработку 15 кандидатов на вербовку из числа жителей Восточной Пруссии, завершившуюся, правда, привлечением к сотрудничеству всего двух агентов. Показателен социальный состав вербовочного контингента постерунка: 6 ремесленников, 3 военнослужащих рейхсвера, 3 рабочих, 2 партийных активиста, 1 полицейский. Основными объектами разведывательного изучения этой разведточки в 1934 году являлись комендатура 1-го военного округа в Кёнигсберге, военные гарнизоны в городах Алленштайне и Бартенштайне.

Кроме разведывательных звеньев территориальных органов польской разведки насаждением агентуры занимались и структуры центрального аппарата Второго отдела Генштаба. Например, на территории Восточной Пруссии успешно действовали резидентуры «Лыкк», «Оппельн», «Алленштайн», «Мариенвердер», непосредственно руководимые рефератом «Запад» из Варшавы[199].

Большой удачей польской разведки стала вербовка работника штаба строительной части рейхсвера в Кёнигсберге (агент «672»), от которого в процессе работы было получено несколько десятков информационных сообщений по различным вопросам фортификационного строительства Хейльсбергско-Бартеншайнского оборонительного узла. От него и других агентов постерунка в 1934 году было получено около 260 сообщений с приложением большого числа чертежей, фотографий, рисунков, инструкций по эксплуатации отдельных агрегатов. Во Втором отделе польского Генштаба высокую оценку получили также материалы, касающиеся технологии строительных работ, технические образцы используемых узлов и агрегатов[200].

С 1934 года вплоть до начала войны быдгощской экспозитурой проводилась долговременная операция, в документах польской разведки значившаяся под условным наименованием «Вузек» (тележка, повозка). Все эти годы результаты операции высоко оценивались руководством Второго отдела Генерального штаба Польши, получавшим огромный поток информационных сообщений различной направленности. Она была начата по инициативе того же неугомонного капитана Жихоня, когда ему удалось в Данциге завербовать сотрудника железнодорожной дирекции Дембовского, а на пограничной польско-германской станции Чойницы — ряд агентов из числа польских таможенников и почтовых служащих.

Дело в том, что согласно польско-германским договоренностям, транзитные грузы, следующие из Германии на территорию Восточной Пруссии, попадая на польский участок «коридора», утрачивали германскую юрисдикцию. Охрану вагонов и контроль за их содержимым осуществляла польская сторона. Этим и воспользовалась польская разведка, организовав негласный досмотр содержимого немецких вагонов.

Порядок проведения операции выглядел следующим образом. Чиновник данцигской железной дороги Дембовский, имея доступ к оригинальным свинцовым пломбам и другим приспособлениям, которыми в Чойницах опечатывались вагоны, наладил их поставку Жихоню в требующихся количествах. Связником при этом выступал другой агент польской разведки — Виктор Кледник.

На пограничной станции в Чойницах смешанная польско-германская таможенная комиссия сверяла описи и накладные на отправляемые грузы, после чего вагоны опечатывались немецкими пломбами. Агенты Жихоня из числа польских таможенников по известным им признакам указывали номера вагонов, которые необходимо было скрытно осмотреть.

Во время следования железнодорожного состава по польскому участку «коридора» вагоны вскрывались сотрудниками польской разведки, а их содержимое исследовалось. Почтовые отправления, направляемые в интересующие поляков адреса, перлюстрировались в специально оборудованной на одной из станций лаборатории. Если возникала необходимость в исследовании технических образцов, вагоны, в которых они находились, под разными благовидными предлогами отцеплялись от составов и ставились на запасные пути, где и проходила дальнейшая работа. После завершения очередного этапа операции вагоны опечатывались оригинальными немецкими пломбами, полученными от Дембовского.

Главное требование к таким операциям заключалось в крайне конспиративном характере работы, чтобы исключить саму возможность обнаружения немцами факта доступа к их почтовой корреспонденции и не дать тем самым повода германской стороне к политическим демаршам. В отчетных документах польской разведки регулярно оценивался ход проведения операции «Вузек» и постоянно констатировалось, что при минимальных финансовых затратах эффект был огромен. До момента обнаружения немцами секретных архивов польской разведслужбы в 1939 году они даже не подозревали, что под их носом в течение почти пяти лет проходила крупнейшая операция польской разведки[201].

Со второй половины 1930-х годов в деятельности польской разведки в целом наблюдается заметное снижение результативности, обусловленное рядом объективных и субъективных факторов. К объективным причинам следует отнести ужесточение законодательства Рейха по делам о шпионаже и государственной измене, усилением режимных и контрразведывательных мер в учреждениях и частях рейхсвера-вермахта по охране государственной и военной тайны, ужесточение правил пересечения польско-германской границы.

Рассмотренные в суде в 1935 году в Германии дела о шпионаже, закончившиеся вынесением смертных приговоров, резко сузили вербовочную базу польской разведки; кандидаты на вербовку в массовом порядке отказывались от предложений о сотрудничестве, опасаясь в случае разоблачения последующих санкций.

В этих условиях поляки были вынуждены искать новые формы работы и менять устаревшую методику разведывательной деятельности. Не всегда эти «новинки» способствовали успеху. Например, применение практики рассылки так называемых «вербовочных писем», когда более или менее изученным кандидатам направлялись предложения, содержащие финансовые условия сотрудничества, условия безопасности и т. д., привело в будущем к «засоренности» польских агентурных сетей агентами-двойниками, подставленными или перевербованными германской контрразведкой. Именно в таких условиях немецким агентам Яну Краевскому, Эриху Краевскому, Курту Швенцигу удалось проникнуть в агентурную сеть польской разведки[202].

Это вовсе не означало, что поляки на фронте тайной войны несли одни поражения. В дополнение к уже реализуемым операциям ряд удачно проведенных вербовок обеспечил их большим количеством информационных материалов о ходе начавшихся преобразований в рейхсвере, связанных с организационно-штатными изменениями, поступлением на вооружение новых образцов вооружения и техники и т. д.

Несмотря на общий для всех польских разведывательных аппаратов перечень задач, включавший и «позитивную» разведку, и проведение контрразведывательных акций за рубежом, в силу специфических условий деятельности той или иной разведточки имела место и их своеобразная специализация.

Например, основная направленность постерунка офицерского № 2 в Гдыне заключалась в проведении «наступательных» контрразведывательных операций за рубежом. В зону ответственности данной разведывательной точки входили регионы Восточной Пруссии и Щецина. В 1933–1934 годах в ее агентурной сети значилось 13 агентов, добывавших разноплановую информацию о рейхсвере, политических организациях, полиции и т. д.

За счет активного использования своего агента, скрытого под криптонимом «1145», был выявлен ряд объектов заинтересованности германской разведки, позволивших путем завязывания оперативных «игр» нейтрализовать ее активность в отдельных районах Польши. Если в 1935 году в зарубежных контрразведывательных операциях постерунка было задействовано три агента, то к 1937 году их число возросло до десяти. Соответственно с этими количественными изменениями было связано и изменение специализации этой точки по проведению активных, наступательных акций, направленных на проникновение в агентурную сеть германской разведки[203].

Начавшийся с 1935 года процесс формирования новых частей и соединений вермахта, а также ужесточение контрразведывательного режима в Германии заставили руководство польской разведки пересмотреть устаревшие подходы в организации разведработы и приступить к организационно-штатным изменениям в подчиненных экспозитурах.

В частности, в быдгощской экспозитуре в короткие сроки была произведена реорганизация агентурных сетей, предусматривающая создание небольших по численности и легко управляемых групп. В 1935 году в рамках этих изменений были прекращены контакты с 26 агентами, в отношении которых имелись подозрения в «двурушничестве», а также утратившими возможность получения информации, интересующей разведку. За этот же год вновь было привлечено к сотрудничеству 38 агентов. К этому времени относится формирование в Данциге так называемой «наблюдательной бригады» из семи агентов, призванных осуществлять наружное наблюдение за объектами заинтересованности польской разведки.

Принятыми мерами майору Жихоню удалось заметно активизировать работу подчиненных ему постерунков. В Данциге начал свою вербовочную работу Леон Гронковский, сумевший завербовать некоего Алмона, эксперта в области авиации, который на основе доступных ему источников составлял аналитические обзоры о ходе реформирования германской военной авиации.

С этого же времени деятельность быдгощской экспозитуры кроме работы по Восточной Пруссии распространилась и на другие регионы Германии. Агент «1185», исполнявший обязанности чертежника в Министерстве воздушного флота, начал передавать информацию о создании и модернизации германской авиационной техники. В Берлине и Шнейдемюле было сформировано три резидентуры, руководимых агентами-вербовщиками «1144», «1164», «1178»[204].

Как обстояло дело с конечной оценкой деятельности польской разведки накануне войны? Уже в Лондоне, куда переместилось польское правительство в изгнании, заинтересованными государственными структурами были проведены исследования, связанные с выяснением причин военного и политического поражения Польши в кампании 1939 года. Созданная по инициативе главы правительства генерала Владислава Сикорского группа, призванная оценить эффективность польской разведки, подвергла анализу всю имеющуюся информацию по этому вопросу, результаты которого были обобщены в меморандуме полковника Людвика Садовского. Исследование проводилось на основе опросов и письменных сообщений 190 бывших сотрудников польской разведслужбы, сумевших эвакуироваться из Польши. Кроме того, после войны бывший начальник Генерального штаба Польши генерал Вацлав Стахевич вновь обратился к изучению вопроса о готовности польской армии к войне, выводы которого были отражены в подробном отчете.

Выводы, содержащиеся в меморандуме, свидетельствовали, что польская разведка в процессе своей деятельности достаточно хорошо изучила вооруженные силы Германии, их мобилизационные возможности и частично планы ведения наступательных действий. Непосредственно накануне войны удалось выявить основные группировки германских войск и установить почти 80 процентов крупных частей немецких сухопутных и военно-воздушных сил[205].

Планы оборонительной кампании, разработанные польским Генеральным штабом, в основной своей части основывались на подтвержденных в мае 1939 года договоренностях с французскими союзниками о том, что с началом нападения Германии на Польшу Франция немедленно начинает наступательные действия на Западе. Здесь-то и была совершена первая крупная ошибка поляков, поверивших в добросовестность союзников, которые, как оказалось, были просто не готовы к серьезной борьбе.

Вторая крупная ошибка польского Верховного командования заключалась в неверии в возможность каких-либо договоренностей между СССР и Германией. Польские руководители, включая начальника Генштаба и министра иностранных дел, не могли поверить, что в условиях жесткой идеологической конфронтации Сталин и Гитлер в относительно короткий промежуток времени могут тайно договориться о совместных действиях.

Уверенность, что Советский Союз в условиях начала войны будет соблюдать «благожелательный нейтралитет», была обусловлена отсутствием какой-либо информации об августовских советско-германских переговорах.

Аналитические аппараты польских ведомств, включая военную разведку, «просмотрели» или не придали значения важным прямым и косвенным указаниям об изменениях в официальной полемике между Германией и СССР, отказавшихся от идеологических штампов в характеристике оппонента. Например, отсутствие в речи Гитлера антисоветских выпадов на торжествах по поводу спуска на воду нового броненосного крейсера «Бисмарк» и, соответственно, «антифашистских» высказываний в речи Молотова на третьей сессии Верховного Совета не насторожили польских аналитиков.

Кроме того, польской разведке стали известны некоторые сведения о выступлении «сторонников сближения с Германией» на заседании Политбюро ЦК ВКП(б), которые заместитель начальника Второго отдела польского Генштаба полковник Йозеф Энглихт проигнорировал, считая «советской дезинформацией».

Более важные данные, указывающие на изменение характера советско-германских отношений, содержались в сообщениях разведки пограничной охраны Польши, которой удалось зафиксировать разгрузку германской военной техники в Ленинграде. Прямое указание о ведущихся советско-германских переговорах было получено польским военным атташе в Берлине от генерала Боденшатца. Руководство польской разведки не придало этим сведениям значения, считая их дезинформационными акциями, призванными оказать влияние на позицию Польши по «данцигскому коридору»[206].

«Волшебный клубок» в Берлине и Москве[207]

Для того чтобы представить, что собой представлял мир международного шпионажа тех лет, будет целесообразно рассказать об одной удивительной истории, трагический финал которой объединил судьбы разных людей. Несмотря на то что фактическая сторона этого дела достаточно широко освещалась в послевоенной литературе, дополнение ее рядом неизвестных еще обстоятельств позволяет по-новому взглянуть на обстановку, в которой жили и работали его участники, и понять, насколько узка была сцена, на которой они играли свои роли.

Упоминавшийся ранее сотрудник абвера Рихард Андреас Протце начал свою служебную карьеру еще в годы Первой мировой войны в разведывательном управлении военно-морского флота (Marinenachrichtendienst). С 20-х годов он подвизался в абвере, где уже тогда приобрел репутацию высокопрофессионального сотрудника, решавшего наиболее сложные задачи своего ведомства. Коллеги по службе считали его «лисой среди лис», не гнушающимся ничем циником, считавшим человека виновным, даже когда его невиновность была доказана. Эти качества «папаши Рихарда», как его называли в абвере, снискали ему уважение самого адмирала Канариса, с которым его связывали многие «темные дела» прошлого.

В 1933 году Протце удалось завербовать сотрудника польской разведки лейтенанта Гриф-Чайковского, действовавшего под прикрытием посольства Польши в Берлине. Предлогом к установлению агентурных отношений явился якобы «взаимовыгодный обмен разведывательной информацией». Неопытный в делах шпионажа поляк, поначалу рассчитывавший на добросовестность Протце, был в конце концов вынужден поставлять последнему сведения о своих коллегах в посольстве и их работе.

Однажды Гриф-Чайковскому удалось тайно сделать несколько фотоснимков с негативов, сушившихся в специальном помещении резидентуры. Когда фотографии попали к Протце, выяснилось, что это были фотокопии секретных документов 6-го (инспекционного) отдела рейхсвера, в которых содержались сведения о новых разработках бронетанковой техники и планах ее использования. Немцам стало ясно, что польская разведка получила доступ к наиболее охраняемым секретам рейхсвера. Попытки установить источник утечки этих сведений на первых порах ничего не принесли[208].

После кропотливой работы по установлению польского агента в рейхсвере Протце узнал, что некая танцовщица кабаре Рита Паси как-то обмолвилась, что ее пытались завербовать для работы на польскую разведку. Подробности «вербовки» отсутствовали. Войти в контакт с артисткой для выяснения имеющих отношение к делу обстоятельств было поручено секретарше и одновременно любовнице Протце Гелене Скродзки, которая через некоторое время доложила, что Рита Паси ею завербована для работы на абвер. Выяснилось, что Паси является любовницей известного в аристократических кругах Берлина Юрека фон Наленч-Сосновски. Было известно, что, будучи поляком по происхождению, он в годы Первой мировой войны служил в австро-венгерской армии, а после демобилизации переселился в Германию.

Не имея оперативных и процессуальных возможностей изучения деятельности поляка, Протце был вынужден обратится за помощью к берлинской тайной политической полиции (гестапо), которая постепенно начала устанавливать связи Сосновски.

Взяв последнего в плотную разработку, Протце установил, что поляк обосновался в Берлине после некоей «любовной истории», что ведет типичный для аристократа образ жизни (балы, скачки, приемы), что имеет многочисленные знакомства в высшем берлинском обществе. По мере поступления новых данных Протце все больше и больше убеждался, что Сосновски и является тем неизвестным резидентом польской разведки, за которым он уже давно безуспешно охотился.

Выполняя задание Гелены Скродзки по выявлению новых связей Сосновски, Рита Паси как-то доложила, что среди его знакомых имеются некие Рената фон Нацмер и Ирена фон Йена. Как только Протце услышал эти фамилии, он окончательно утвердился в своих первоначальных подозрениях. Дело в том, что фон Нацмер и была сотрудницей 6-го отдела рейхсвера, ответственной за секретное делопроизводство[209].

Через некоторое время был установлен агентурный характер контактов фон Сосновски с двумя офицерами германского военного министерства — полковником Биденфуром и лейтенантом Ротлофом, которые также поставляли ему совершенно секретные документы рейхсвера, включая планы развертывания германских сил против Польши.

Конец операции был положен арестом выявленных агентов фон Сосновски. В ходе следствия было установлено, что нанесенный им ущерб обороноспособности Германии с трудом поддается определению. Достаточно сказать, что только за один год в распоряжении польской разведки оказалось около 150 секретных и совершенно секретных документов, отражающих практически все направления работы рейхсвера.

Парадокс заключался в том, что руководители польской разведки, получая в фотокопиях оригинальные документы рейхсвера, не могли поверить в их достоверность. Они считали, что такие ценные материалы просто в принципе не могли стать достоянием польской разведки, а специально сфабрикованы абвером для дезинформационных целей. Сам Сосновски либо сознательно включен в эти акции, либо невольно пошел на поводу у германской разведки.

В ходе судебного разбирательства по делу Сосновски выяснились многие подробности его вербовочной деятельности. В частности, было установлено, что вербовочную разработку молодых женщин, имеющих доступ к секретным материалам, он начинал с установления с ними интимных отношений, что, по мнению фон Сосновски, должно было упрочить мотивацию секретного сотрудничества.

Однако его же дело показало, что у этой практики есть и обратная сторона: женщины, испытывая личные привязанности, подвержены и другим чувствам, которые не способствуют их деятельности в качестве агентов спецслужб, — ревность, зависть и т. д., что и послужило предпосылкой к трагической развязке. Например, активная работа Риты Паси на абвер по делу фон Сосновски объяснялась мотивом ревности и «комплексом брошенной любовницы».

Активную помощь Сосновски в работе оказывала еще одна представительница берлинского «бомонда» — Бенита фон Фалькенгейм, исполнявшая обязанности «наводчицы» и вербовщика.

Основной этап истории польского офицера закончился в берлинской тюрьме Плетцензее, где на его глазах были казнены путем обезглавливания фон Фалькенгейм и фон Нацмер, причем о показательной экзекуции распорядился лично Гитлер. Фрейляйн фон Йена была приговорена к пожизненному заключению. Однако имеются основания утверждать, что она вскоре была освобождена из заключения под обязательство работать на германские спецслужбы.

Известно, что после ареста Сосновски часть его агентов осталась неразоблаченной. Уже после оккупации Польши и захвата немцами архивов польской разведки стали ясны истинные масштабы польской инфильтрации в жизненно важные для Рейха объекты. Например, выяснилось, что одним из агентов Сосновски был руководящий сотрудник абвера Гюнтер Рудольф (по другим данным, Рудлофф)[210], покончивший жизнь самоубийством под угрозой суда за измену.

Просидев некоторое время в тюрьме, фон Сосновски, по личной инициативе адмирала Канариса, был обменен на ряд ценных агентов абвера, ранее захваченных польской контрразведкой. Но в Польше ему не были уготованы почет и уважение. Он просто сменил берлинскую тюрьму на львовскую, где и отбывал заключение вплоть до сентября 1939 года. Польская разведка обвинила Сосновски в превышении полномочий, неправомерном расходовании денежных средств резидентуры и утрате ценной агентуры.

Дело Сосновски послужило катализатором кадровых изменений в системе польских спецслужб. После изучения обстоятельств берлинских провалов председатель созданной комиссии по работе польской разведки генерал Тадеуш Кутшеба довел до командования Войска Польского свои выводы. В связи с многочисленными выявленными недостатками своих постов лишились: начальник Второго отдела Геншатба полковник Пельчинский, начальник отдела разведки Майер, начальник отдела контрразведки майор Шалиньский, начальник реферата «Запад» информационного отдела майор Свитковский.

Долгое время дальнейшая судьба Сосновски была неизвестна. Большинство исследователей считало, что бывший резидент польской разведки сгинул в пламени войны. Однако волей случая ему удалось на короткое время выйти из небытия. Но об этом — позже…

В поле зрения советской внешней разведки (ИНО ГУГБ) Рихард Протце попал достаточно давно, как один из наиболее активных сотрудников абвера. Возле него постоянно «отирались» либо агенты советской разведки, либо объекты ее разработки. В 1932 году резидент ИНО в Берлине Б. Берман предложил Центру через нелегального сотрудника Силли и его агентуру взять Протце в вербовочную разработку, причем выход на него планировалось осуществить по рекомендательному письму бывшего заместителя резидента советской военной разведки в Вене Василя Дидушка. Берману было известно, что до своего отъезда в Москву в 1932 году Дидушек поддерживал оперативный контакт с Протце.

Вначале руководитель иностранного отдела ОГПУ Артузов был склонен санкционировать операцию по вербовке Протце, но после ознакомления с деталями отношений Дидушка и Протце категорически отказал. Более того, в ходе разбирательства в Москве выяснилось, что в деятельности резидентуры советской военной разведки в Германии имеются серьезные недостатки, послужившие основанием для обращения Артузова в ЦК (к Сталину).

Ответ Артузова на запрос берлинской резидентуры гласил: «Представленная нами в высшие политические инстанции справка по делу Дидушка получила движение, и военные соседи (Разведывательное управление РККА) имели там серьезный разговор и о методах работы, и порядке информации нас (так в тексте) о своих делах… Учитывая это обстоятельство, мы пересмотрели наше решение в отношении Протце и в вопросе восстановления связи с Дидушком. Считаю это нецелесообразным. Протце и Дидушек в дальнейшем могут быть только объектом наших разработок». Последняя фраза означала, что впредь ни Протце, ни Дидушек не могут использоваться в интересах советской внешней разведки[211].

Возможно, разбирательство с «делом Дидушка» было начато после того, как от агента советской разведки в гестапо Вильгельма Лемана (А/201, Брайтенбаха) была получена информация, что германские спецслужбы имеют в аппарате военной разведки РККА своего источника[212].

В ходе следствия выяснились некоторые интересные обстоятельства. Так, Дидушек утверждал, что Протце в 1931 году фактически им (Дидушком) был завербован для работы на советскую военную разведку. Предоставляемая Протце информация в основном носила военный характер, за которую он регулярно получал денежное вознаграждение. Однажды Протце даже якобы ознакомил Дидушка с картотекой иностранной агентуры, выявленной германскими контрразведывательными органами. Более того, Дидушек утверждал, что только благодаря помощи Протце удалось освободить из заключения резидента Разведывательного управления РККА Басова (Яна Аболтыня) и четырех его агентов, задержанных в 1932 году в Австрии. Последний факт позже нашел свое подтверждение[213].

7 июня 1933 года начальник Разведывательного управления РККА Берзин направил Артузову личное послание, в котором указывал, что после отъезда Дидушка абвер изыскивает возможности возобновления негласных контактов с представителями советской разведки «для устранения трений и предотвращения препятствий». Далее отмечалось, что интерес германской разведки обусловлен ухудшением германо-польских отношений и желанием получать дополнительную информацию о военном потенциале Польши. Берзин сделал оговорку, что он дал распоряжение своему аппарату категорически избегать контактов с германской разведкой для предотвращения ее проникновения в агентурную сеть советской военной разведки.

Следуя распоряжению Артузова, берлинская резидентура окончательно отказалась от планов привлечения Протце к сотрудничеству и пошла другим путем, решая задачи по проникновению в абвер. Сотруднику нелегального аппарата Силли несколько позже удалось завербовать агента абвера Гесслинга и подчиненного Протце майора Вера. Причем о профессионализме советских разведчиков свидетельствует то обстоятельство, что они заранее предвидели ненадежность Вера, который действительно доложил Протце о своей «вербовке русскими». Они смогли обезопасить себя от неприятностей в дальнейшем. Немцам так и не удалось выяснить даже настоящее имя вербовщика[214].

В сентябре 1939 года в ходе фильтрации подозрительного контингента, отбывающего наказание в польских тюрьмах, советскими контрразведчиками был обнаружен бывший резидент польской разведки Юрек фон Сосновски и немедленно направлен на Лубянку. По инициативе П. А. Судоплатова, считавшего возможным привлечения Сосновски к сотрудничеству с советской разведкой, во внутренней тюрьме НКВД начались его допросы. Советской разведке было известно, что, несмотря на ликвидацию нелегальной резидентуры Сосновски, часть его агентуры осталась неразоблаченной, и именно эта часть представляла особый интерес для советских разведчиков[215].

На все вопросы о характере своей работы в Берлине Сосновски отвечать отказывался. Тогда было принято решение об использовании в ходе допросов материалов его разработки гестапо. У советской внешней разведки была эта уникальная возможность, которую ей предоставил агент берлинской резидентуры ИНО, работавший в гестапо. Но это был не гауптштурмфюрер СС, начальник одного из рефератов Вильгельм Леман. Во «внешней службе» гестапо, выполнявшей функции наружного наблюдения, работал другой советский агент по фамилии Лика, скрытый под псевдонимом «Папаша». Он-то и передал советской разведке весь объем доступной ему информации о деятельности тайной государственной полиции, включая разработку Сосновски[216].

Вот как описывала в своих воспоминаниях бывший сотрудник ИНО Зоя Ивановна Воскресенская допросы Сосновски: «— Скажите, как вам удалось завербовать жену ответственного работника министерства иностранных дел и заставить ее передавать вам для перефотографирования секретные документы мужа?

— Прошу прощения, но, увы, я этого уже не помню.

Присутствующий здесь же Василий Михайлович Зарубин говорит:

— Могу вам напомнить. Это была довольно хитрая операция. Вы дали объявление в газету: молодой, обаятельный, эрудированный иностранец желает познакомиться с дамой, владеющей французским, английским и другими европейскими языками, с целью приятного времяпрепровождения. Вы получили массу откликов и остановились именно на ней, выяснив, что ее муж, престарелый дипломат, не удовлетворяет ее интеллектуальных и иных потребностей. Вы предложили встретиться с ней, для чего использовали „линкольн“, который стоял в боксе у Вайсензее.

У Сосновски округлились глаза…

— Да, все это было именно так…»

В таком порядке в дальнейшем и проводились допросы Сосновски. Когда он, ссылаясь на свою забывчивость, отказывался отвечать на поставленные вопросы, следовали взятые из досье гестапо пояснения. Убедившись в том, что от сотрудников советской разведки ничего не скроешь, Сосновски дал исчерпывающие показания о своей прошлой деятельности в Берлине[217].

Дальнейшая его судьба достоверно неизвестна. По некоторым данным, Сосновски умер в 1942 году в одном из советских лагерей[218].

А как сложились судьбы других участников этой запутанной истории? Агент-неудачник абвера Гриф-Чайковский после своего разоблачения был казнен за измену. Протце дожил до преклонного возраста и умер уже после войны. Заместитель резидента военной разведки в Вене Василь Дидушек в 1937 году был расстрелян.

Глава 4

Противоборство германских и советских спецслужб в Прибалтике

В межвоенный период деятельность германской разведки в прибалтийских государствах осуществлялась по двум основным направлениям, отражавшим заинтересованность руководства Германии в использовании геополитического положения Литвы, Латвии и Эстонии. Главным вектором внешней политики Германии в этом регионе была реализация планов в распространении своего политического и экономического влияния на эти государства, отражавших традиционную точку зрения руководства Веймарской республики и гитлеровского режима о Прибалтике как зоне государственных интересов Германии. Наряду с другими государственными и партийными институтами проводником такого влияния и выступали германские разведывательные службы. Это и было основным по значимости направлением их деятельности в регионе.

Второе направление заключалось в использовании возможностей прибалтийских государств для ведения активной разведывательной деятельности в отношении Советского Союза.

Достаточно цинично планы руководства фашистской Германии в отношении Эстонии, Литвы и Латвии высказывал в мае 1939 года ответственный сотрудник МИД Петер Клейст: «В Прибалтийских государствах мы хотим достичь такой же цели (установление протектората) иным путем.

Здесь не будут иметь место применение силы, оказание давления и угрозы (экономические переговоры с Литвой мы ведем, соблюдая в высшей степени лояльность и любезность). Таким образом мы достигнем нейтралитета Прибалтийских государств, то есть решительного отхода их от Советского Союза. В случае войны нейтралитет Прибалтийских стран для нас так же важен, как и нейтралитет Бельгии или Голландии; когда-то позже, если нас это устроит, мы нарушим этот нейтралитет, и тогда, в силу заключенных нами ранее пактов о ненападении, не будет иметь места механизм соглашений между Прибалтийскими государствами и Советским Союзом, который ведет к автоматическому вмешательству СССР»[219].

Кроме, если так можно выразиться, «стратегических» планов Германии по установлению протектората в прибалтийских странах, существовало множество других проблемных вопросов, оказывавших влияние на характер прибалтийско-германских отношений.

Для того чтобы иметь представление о направлениях деятельности германских разведывательных служб в Прибалтике, вкратце охарактеризуем обстановку, сложившуюся в этих государствах в межвоенный период.

Как известно, после образования к началу 1920-х годов независимых прибалтийских государств, они, несмотря на декларированный суверенитет, постоянно оказывались в сфере влияния крупных игроков на «внешнеполитическом поле» в лице Франции, Великобритании, Германии и СССР. Их интересы в регионе в зависимости от политической конъюнктуры выражали различные политические образования в виде партий, союзов и т. д., ориентированные на то или иное государство.

Так, например, руководство правящего в Эстонии долгое время «Союза земледельцев» в лице Константина Пятса, Йохана Лайдонера и др. было ориентировано на Великобританию и США. Находившаяся в оппозиции к правящему режиму партия «вапсов» (Союз ветеранов освободительной войны), наоборот, в своих внешнеполитических «пристрастиях» отдавал предпочтение Германии.

В Латвии руководители «Крестьянского союза», «Национального объединения» и других политических партий до 1933 года также ориентировались на Францию, Великобританию и США. После совершившегося в 1934 году военного переворота, в результате которого было сформировано правительство Карлиса Ульманиса, внешнеполитические приоритеты Латвии изменились в пользу Германии. Это, конечно, не означало, что правительства этих государств являлись прямыми проводниками интересов Франции, Германии или Великобритании, потому что кроме тех или иных «пристрастий» на внешнеполитическую ситуацию в регионе оказывали влияние противоречия между всеми «игроками».

В межвоенный период, например, «камнем преткновения» в литовско-германских отношениях выступало достаточно неопределенное положение города Мемеля. Напомним, что по результатам Первой мировой войны Германия под давлением стран-победительниц была вынуждена отказаться от своих прав на Мемель и прилегающую территорию, ранее входивших в состав Восточной Пруссии. Город попал под контроль Франции, направившей туда воинские контингенты. В 1923 году, после организованного добровольцами «Шаулю Саюнга» (военизированная структура «Союз стрелков») «восстания», Мемель вошел в состав Литвы, «компенсировавшей» таким образом утрату Вильнюсского края, отошедшего к Польше. Естественно, что Германия никак не могла признать утрату своей исконной территории, но вплоть до 1938 года была вынуждена мириться с таким положением[220].

Объединяющим правительства Латвии, Литвы и Эстонии принципом во взаимоотношениях с СССР являлся ярко выраженный антикоммунизм, нашедший свое отражение в стойком неприятии всего советского. Антисоветизм был объединяющим прибалтийские государства фактором, оказывавшим влияние не только на внешнеполитическую деятельность, но и на работу их разведывательных служб.

Известно, что с начала 1920-х годов все крупные европейские страны использовали Прибалтику в качестве плацдарма для ведения разведывательной деятельности против СССР.

В 1920-е годы наиболее крупные силы разведывательных служб были сосредоточены в Риге и Ревеле (Таллине). Под прикрытием дипломатических представительств там действовали многочисленные резидентуры Франции (Второе бюро Генштаба), Великобритании (СИС, Индийская разведывательная служба и др.), Германии (абвер, Служба безопасности) и т. д. Каждая из названных и других спецслужб создавала многочисленные резидентуры, нацеленные, прежде всего, на получение информации по Советскому Союзу[221].

Деятельность германских разведывательных служб в Прибалтике в межвоенный период можно разделить на два временных этапа, обусловленных положением Литвы, Латвии и Эстонии до и после их вхождения в состав СССР в 1940 году.

Весной 1936 года германо-эстонские отношения были омрачены шпионским скандалом, в котором оказалось замешано германское посольство в Таллине. В ходе разработки персонала германского диппредставительства эстонская полиция смогла выявить и арестовать нескольких немецких агентов из числа местных жителей: Вальфрида Эйхгорна, Александра Таубе, Рихарда Пальма и Эберхарда Зоммера. В ходе следствия было установлено, что всю собранную информацию указанные лица передавали своему резиденту Александру Дернбергу, работавшему в посольстве в ранге советника. Создателем же резидентуры был официальный сотрудник абвера Альберт Ликфельд, известный своим агентам как доктор Линке.

Понесенные германской разведкой потери в Эстонии побудили адмирала Канариса активизировать работу оставшейся неразоблаченной сети абвера. Так, в его августовских указаниях по работе в Эстонии содержатся рекомендации таллинскому резиденту активизировать агента № 2350, о котором говорится, что он работает с интересом. В отношении агента № 2355, «капитана в отставке», сказано, что он имеет хорошие разведывательные возможности, включая выходы на правительственные круги Эстонии, и поэтому работать может лучше, а агент № 2353, принадлежащий к «Союзу балтийских немцев», предоставляет ценную информацию о Ленинграде. В этом же указании Канариса имеется перечень первоочередных задач, стоящих перед резидентурой абвера в Таллине: получение информации о местах дислокации и ходе переоснащения частей Красной армии в Ленинградском военном округе, вербовочная работа среди белогвардейцев, имеющих постоянные связи с проживающими в СССР родственниками и друзьями[222].

В это же время в интересах абвера продолжала активно действовать группа бывшего полковника царской армии Бориса Энгельгарта. Разоблаченный советской контрразведкой в 1940 году, он дал исчерпывающие показания о своей работе на абвер. Энгельгарт был завербован в мае 1933 года с задачей сбора информации в советском прикордоне. Получение таких сведений было организовано путем нелегальной переброски через эстонско-советскую границу агентов-ходоков.

Всю получаемую информацию Энгельгарт передавал проживавшему в Таллине немецкому журналисту Шедлиху, после смерти которого в 1936 году он был связан с упоминавшимся уже советником германского посольства Дернбергом[223].

Но еще задолго до разоблачения Б. Энгельгарта органами безопасности СССР его деятельность находилась под пристальным вниманием советской внешней разведки. До начала своей работы на германскую разведку Б. Энгельгарт, являясь заместителем руководителя прибалтийского филиала РОВС генерала фон Лампе, проводил активную разведывательную деятельность в интересах этой организации. На Лубянке было принято решение, воспользовавшись материальными затруднениями Б. Энгельгарта, попытаться его завербовать. В случае если вербовка не состоится, в качестве запасного варианта был разработан план его дискредитации в глазах руководства РОВС. Вербовочную разработку Б. Энгельгарта проводил агент таллинской резидентуры советской разведки «Карл». Являясь по национальности немцем и одним из активистов немецкой колонии, он привлек Энгельгарта к сотрудничеству с германской разведкой, после чего советская разведка стала получать информацию о работе таллинского филиала РОВС. После этого необходимость в его вербовке отпала.

Завершая операцию по дискредитации Энгельгарта, резидент советской разведки Д. Г. Федичкин нашел возможность довести до генерала фон Лампе информацию о его «сотрудничестве» с советской разведкой. Для этого ему пришлось посетить полковника дома, где перед ним был поставлен ультиматум — прекратить антисоветскую деятельность.

Как и прогнозировали чекисты, Энгельгарт сообщил генералу фон Лампе о вербовочном подходе к нему представителя советской разведки, подтвердив тем самым подозрения генерала, что «дыма без огня не бывает»[224].

После утраты доверия со стороны РОВСа Энгельгарт полностью переключился на работу в пользу германской разведки.

Еще в 1936 году резидентура в Ревеле докладывала в Центр: «…Энгельгартом начата вербовка людей, главным образом среди безработных белых офицеров, как в Ревеле, так и в провинции, преимущественно в граничащей с нами полосе: Нарва, Юрьев, Печеры. Директивы и деньги от немцев для Энгельгарта идут, по всем данным, через присяжного поверенного Кроммеля.

Кроммель в 1918 году работал в германской миссии в Москве, где по нашим данным занимался разведкой»[225].

В 1935 году в результате назначения начальником Второго (разведывательного) отдела Главного штаба Эстонии полковника Маазинга контакты военных ведомств Эстонии и Германии упрочились благодаря его прогерманской ориентации. По его инициативе были предприняты шаги по установлению негласных связей разведывательных служб двух стран в ходе состоявшегося весной 1936 года визита в Берлин. В результате последующей поездки Маазинга и начальника Главного штаба Эстонии генерала Рээка в Германию окончательно была обусловлена договоренность с Канарисом о совместном проведении разведывательных операций против СССР.

В частности, предусматривалось оснащение эстонской спецслужбы современными техническими средствами ведения разведки. Позже при содействии германских специалистов вдоль советско-эстонской границы была развернута сеть пунктов радиоперехвата, расположенных в районах Таллина, Тарту, Печор, Нарвы. Обработкой полученной по радиоканалам информации занимался технический отдел Второго отдела Главштаба Эстонии под руководством капитана Кальмусте.

В ведении морского отдела находилась сеть постов визуального контроля за передвижением кораблей Балтийского флота, расположенная на прибрежных маяках. С использованием фотоаппаратуры высокой разрешающей способности происходила фиксация прохождение советских военных кораблей в Финский залив[226].

Согласно германо-эстонским договоренностям, вся получаемая информация по Советскому Союзу в порядке взаимного обмена передавалась партнерам через специально уполномоченных на это офицеров. Генерал Лайдонер позже указывал: «Нас главным образом интересовали сведения о дислокации советских военных сил в районе нашей границы и перемены этой дислокации. Все эти сведения немцы, поскольку они у них имелись, давали нам. С нашей стороны разведывательный отдел передавал немцам все те сведения, которые мы вообще имели относительно советского тыла и внутреннего положения Советского Союза. Немцы, однако, были несравненно больше информированы, чем мы, так как у них работали в Советском Союзе разные специалисты в виде инженеров, техников и квалифицированных рабочих…»[227]

В свою очередь, бывший начальник разведки абвера Ганс Пиккенброк на допросе 25 февраля 1946 года показал: «Разведка Эстонии имела с нами очень тесные связи. Мы постоянно оказывали ей финансовую и техническую помощь. Деятельность эстонской разведки была направлена исключительно против Советского Союза. Начальник разведки полковник Маазинг ежегодно приезжал к нам в Берлин, а наши работники по мере необходимости сами выезжали в Эстонию. Часто бывал в Эстонии капитан Целлариус, на которого была возложена задача наблюдения за Краснознаменным Балтийским флотом, его положением и маневрами. С ним постоянно сотрудничал работник эстонской разведки капитан Пигерт…»[228]

Кроме сотрудничества по линии военных разведок, с абвером и «внешней СД» активно взаимодействовала и тайная политическая полиция Эстонии. Директор департамента полиции Сооман установил тесные доверительные контакты с рядом представителей германских спецслужб. После задержания советскими контрразведчиками бывшего вице-директора департамента полиции Константина Кирсимяги он подробно сообщил о всех направлениях сотрудничества с германской разведкой. На допросе 23 октября 1940 года он показал: «На протяжении ряда лет разведывательной работой против Советского Союза руководил начальник политической полиции Сооман. С немцами он связался значительно раньше меня. Я же фактически возглавил эту работу с середины 1938 года, когда был назначен вице-директором департамента полиции. Для практической работы на территории СССР политическая полиция вербовала служащих железнодорожных поездов, перебрасывала через границу агентов-ходоков, а также имела агентуру в приграничных районах. Агенты, которых мы засылали в Советский Союз, получали задания собирать сведения военного характера, выяснять намерения советских властей в отношении Эстонии, а также выяснять характер революционной деятельности Коминтерна и эстонской колонии. Через свою агентуру мы собрали относительно точные данные о состоянии охраны советско-эстонской границы, об укрепленных точках на ней, о численности и вооружении пограничной охраны, расположении застав и комендатур»[229].

Советская внешняя и военная разведка еще с начала 1920-х годов активно проводила свои операции в странах Прибалтики. Если примерно до 1932 года основные задачи их аппаратов были связаны с противодействием антисоветской политике правящих кругов Литвы, Латвии и Эстонии и белогвардейских центров, то с начала тридцатых основным направлением работы стала деятельность по отслеживанию политики иностранных государств в этом регионе, включая Германию.

Советская разведка, располагая весьма значительным объемом информации об активности Германии на прибалтийском направлении, своими силами содействовала внешнеполитическому курсу СССР по поддержанию баланса интересов в этом регионе. Соответственно, одной и главных задач, стоявших перед резидентурами военной и внешней разведок, было получение конкретных данных о проявлениях активности Германии и ее специальных служб в Прибалтике. Второй, не менее важной, задачей было выявление аппарата органов германской разведки, непосредственно занимавшихся разведывательной деятельностью против СССР с использованием возможностей приграничных Латвии, Латвии, Эстонии. В плане работы ИНО НКВД на 1933 год была зафиксирована необходимость установления аппарата германской военной разведки, ведущего работу против СССР в Латвии и Эстонии.

Несмотря на малочисленный состав местных резидентур, разведывательные позиции советских спецслужб в странах Прибалтики были традиционно сильны.

Назначенный в 1932 году руководителем «легальной» резидентуры иностранного отдела в Эстонии Дмитрий Георгиевич Федичкин за относительно короткий промежуток времени сумел создать прочные агентурные позиции во Втором отделе эстонского Главного штаба, тайной политической полиции, ряде эстонских политических партий и организаций, что позволяло ему фиксировать любое проявление активности германской разведки.

Кроме того, через возможности агента советской разведки Л/41, исполнявшего обязанности одного из руководителей организации Новых городских немцев Эстонии, Федичкину удалось взять под контроль деятельность важного звена германской разведки в стране. На начальном этапе операции предполагалось установление контакта с представителем кёнигсбергского филиала абвера Шиллером, стремившимся подчинить своему влиянию два крупных немецких объединения — «Союз городских немцев» и «Балтийское братство». На почве общности интересов агент Л/41 сумел сначала войти в доверие Шиллера, а позже активно противодействовать его работе[230].

Перед своей заменой на должности резидента и предполагаемым отъездом из Таллина Федичкину было поручено восстановить связь с бывшим агентом контрразведывательного отдела (КРО) ОГПУ Гансом Варлихом, завербованным в Москве во время его работы в посольстве Германии в 1920-е годы. В Эстонии Варлих исполнял обязанности секретаря немецкого консульства в Таллине и характеризовался отрицательно как активный сторонник нацистов. Попытки восстановления связи немец отклонил, и резидент предложил Центру оказать на Варлиха психологическое давление путем «проведения нескольких открытых вызывающего характера разговоров на людях». По здравому размышлению в Москве было принято решение оставить своего бывшего агента в покое, и, как оказалось позже, оно было оправданным. В 1935 году Варлих был переведен на работу в Каунас и литовскими контрразведчиками характеризовался как ярый фашист[231].

С появлением в Таллине в 1934 году нового резидента советской внешней разведки Ивана Андреевича Чичаева московский Центр предложил ему «максимально углубить работу по освещению деятельности немцев в Прибалтике, а именно: а) следить за германской политикой в Прибалтике, в особенности в Эстонии, б) выявлять работу немецких наци по созданию местных фашистских организаций, их каналы и связи, в) освещать влияние Германии на эстонскую внешнюю и внутреннюю политику и связи эстонских кругов с германскими нацистами».

Агенты Чичаева Л/18 и Л/29, с учетом рекомендаций ИНО, были частично переориентированы на работу по германскому направлению. Результатом изменений в работе резидентуры стал возросший объем информационных материалов именно по проблематике германской активности в Прибалтике.

26 октября 1934 года: «Происходит активизация Германией экономических связей с Эстонией (усиление импорта, льготы для Эстонии в сбыте зерна и масла). Впервые за ряд лет сальдо в торговле с Германией стало в пользу Эстонии».

28 июля 1934 года: «Наблюдаются дальнейшие сдвиги эстонской внешней политики в сторону германской ориентации с помощью и согласия англичан, отказывающихся от своей экономической заинтересованности в Эстонии».

29 сентября 1935 года: «Визит германского статс-секретаря фон Курселя к Пятсу. Они обсудили вопрос о желаемом Германией слияния эстонской и финской политики».

7 октября 1935 года: «Переговоры Финляндии с Германией и Польшей уже закончены. Финляндия присоединится к антисоветскому блоку, рассчитывая на получение ею Карелии».

17 октября 1935 года: «Германский банк К. Шелля в Эстонии начал проявлять особый интерес к переработке эстонских сланцев на бензин и масло. Военные круги Германии рассматривают эстонскую сланцевую промышленность как свою будущую базу горючего для авиации и мотомехчастей. Финны тоже взяли концессию. Расходы финнов будут субсидироваться Германией». Такие сообщения об активизации Германии на прибалтийском направлении Чичаев регулярно направлял в московский центр[232].

В одном из спецсообщений НКВД СССР, характеризующих процесс германского влияния на происходящие в Эстонии процессы, сказано:

«От вновь завербованного источника ИНО ГУГБ получены следующие сведения:

В процессе продолжающегося германско-эстонского сближения идет усиленное насаждение немцев в Эстонии. Заключив ту или иную торговую сделку с Эстонией, Германия, как правило, получает при этом разрешение эстонского правительства на въезд и длительное пребывание в стране определенного количества немцев. Такой характер сделок, заключенных с Германией в правительственных кругах, держится в тайне.

Большое содействие Германии в смысле усиления ее влияния в Эстонии оказывает банк „Шелл“, от которого экономически зависит большинство руководителей эстонского правительства. Так, командующий армией генерал Лайдонер состоит членом совета этого банка, президент Пяте ведет с банком „Шелл“ коммерческие операции и т. д. Есть целый ряд данных, свидетельствующих о том, что Пяте и Лайдонер получают от Германии денежную дотацию…»[233]

После ввода частей Красной армии на территорию прибалтийских государств в 1940 году обстановка в сфере противоборства советских и германских спецслужб резко изменилась. Отдавая себе отчет в необходимости ограждения частей и соединений Прибалтийского особого военного округа от проникновения германской агентуры, советские органы безопасности по линии военной контрразведки и территориальных органов предпринимали активные усилия по поиску и нейтрализации действующих звеньев германской разведки в Литве, Латвии и Эстонии.

Так, 10 сентября 1940 года за подписью наркома внутренних дел СССР Л. Берии в НКВД Литовской ССР было направлено указание № 3624/Б «О мерах по усилению противодействия германской разведке», в котором сказано: «По присланным НКВД Литовской ССР материалам устанавливается, что существующие на территории Литвы под различными прикрытиями как легальные, так и нелегальные немецкие организации („Культурфербанд“, НСДРП, ФДРД, „Гитлерюгенд“, „Арбайтсфронт“, НСФ, „Союз германских девушек“, спортивные клубы, религиозные союзы и т. п.) активно ведут фашистскую агитацию и шпионскую работу по указаниям германских разведывательных органов.

Вам надлежит с должной осторожностью и конспирацией, с умом и толком развернуть соответствующую контрразведывательную работу в целях выявления и пресечения немецкого шпионажа и перехвата связей германской разведки…»[234]

Аналогичные указания были также направлены в наркоматы внутренних дел Латвийской и Эстонской ССР.

За короткий промежуток времени органами безопасности Литовской ССР было взято в разработку 360 человек, подозреваемых в разведывательной деятельности в пользу Германии, значительная часть из которых впоследствии была нейтрализована. Разработка германской агентуры в Литве началась с анализа архивных дел литовской политической полиции и контрразведки Второго отдела Главного штаба, в которых только за 1934 год содержались данные на более 400 лиц, подозреваемых в работе на германскую разведку[235].

Ранее в целях захвата оперативной документации спецслужб прибалтийских государств советской разведкой был проведен ряд успешных акций. Непосредственно перед вводом советских войск в Литву Москва направила в Каунас сотрудника военной разведки Н. Г. Ляхтерева с заданием не допустить уничтожения важных документов военной разведки Литвы. Операция была успешно завершена при помощи высокопоставленного агента советской разведки в этом учреждении[236].

После ввода советских войск в Эстонию в июне 1940 года резидент советской внешней разведки С. И. Ермаков доложил в Центр о приобретении ценного источника в местной спецслужбе, от которого вскоре были получены списки агентуры немецкой, английской, французской, итальянской разведок, а также много другой полезной информации. Разработка такого большого массива оперативной информации способствовала быстрой нейтрализации активности абвера и Службы безопасности[237].

Об изменении обстановки в прибалтийских странах после вступления в них частей Красной армии и перестройки аппарата германской разведки свидетельствует выдержка из отчета о результатах разведывательной деятельности реферата VI/C2 РСХА (внешняя СД): «После вступления русских возможности разведки претерпели коренное изменение. Руководящие политические деятели сошли с политической сцены и связи с ними затруднились. Пути передачи информации также должны были быть изменены. Оказалось невозможным пересылать наши сведения на судах, так как корабли тщательно контролировались властями, а за членами экипажей, сходивших на берег, устанавливалось строгое наблюдение. Пришлось отказаться также от пересылки сведений через свободный порт Мемель и при помощи сухопутного сообщения. Нельзя было также использовать и симпатические чернила. Пришлось энергично взяться за создание новой сети связи, а также изыскивание новых источников информации. В Эстонии резиденту 6513 все же удалось установить связи с новыми людьми и восстановить старые источники информации. Поддержание регулярной связи со своей агентурой было очень опасным делом, требовавшим большой осторожности и ловкости. Резиденту 6513 удалось тем не менее очень быстро разобраться в обстановке и, несмотря на трудности, собрать интересные сведения. Наш человек 6513 является сотрудником Главного управления. Ранее он работал в муниципалитете и был бургомистром одного из городов Восточной Пруссии. Работа его в Эстонии очень ценна. Особенно следует отметить его умение поддерживать связи с нужными людьми, умение уверенно держать себя при выполнении задания. Резидент 6513 был вначале засекречен как сотрудник ДТ (Deutsche Trenbaudverwaltung).

В январе 1940 года ему удалось получить дипломатический паспорт, и он стал работать под прикрытием референта германского посольства в Эстонии»[238].

Кроме указанного резидента до апреля 1941 года в Таллине разведывательную работу по линии СД проводил некий Курт Бурмейстер, залегендированный как сотрудник комиссии по переселению немцев из Эстонии. После оккупации страны в 1941 году К. Бурмейстер был назначен начальником отдела полиции безопасности и СД в Таллине.

Одной из наиболее успешных операций советской контрразведки явилась ликвидация в марте 1941 года крупной германской резидентуры в Эстонии во главе с Борисом Генриховичем Тийтом, бывшим членом организации «Вапс». Всего по делу было арестовано 50 агентов германской разведки, которые для проведения диверсионной и террористической деятельности были снабжены 13 винтовками, 24 револьверами, 5 ручными гранатами и т. д. На допросах Б. Тийт сообщил, что кроме диверсионных перед его резидентурой были поставлены и разведывательные задачи, заключающиеся в сборе информации о местах дислокации частей Красной армии, их численности и вооружении. Особое внимание было обращено на точное описание действующих аэродромов, мест расположения средств противовоздушной обороны, арсеналов. Вербовщиком Тийта выступил консультант по правовым вопросам при советской комиссии по репатриации Леонид Матизен, передавший для последующей работы вновь завербованного агента на связь Александру Бирку.

Для передачи собранной информации был использован радиопередатчик, ранее переданный Тийту сотрудником германской разведки Александром Бирком в здании бывшего германского посольства в Таллине. Кроме передатчика резидентура была снабжена средствами тайнописи, комплектом подслушивающей аппаратуры, миниатюрным фотоаппаратом. После завершения следствия Тийт был осужден к высшей мере наказания, а его агенты — к различным срокам заключения[239].

Через возможности радиоконтразведывательной службы весной 1941 года в Каунасе была выявлена работа нелегального радиопередатчика, передававшего зашифрованные сообщения в германский разведывательный центр в Штеттине. Разработка радиостанции была завершена ликвидацией резидентуры абвера в Литве, действовавшей под руководством бывшего офицера литовской армии Эдмунтаса Друктейниса. К поставленным перед резидентурой задачам относился сбор информации по стандартному для германской военной разведки перечню: места дислокации частей и соединений Красной армии, их численность и вооружение, места базирования кораблей Балтийского флота и т. д. С санкции НКГБ СССР захваченная радиостанция была использована для проведения «радиоигры» с абвером, которая продолжалась вплоть до начала войны[240].

В марте 1941 года НКГБ Латвийской ССР была вскрыта и ликвидирована крупная резидентура германской разведки в Латвии, насчитывавшая в своем составе 73 человека. В результате ликвидационных мероприятий советскими контрразведчиками кроме оружия и боеприпасов была захвачена документация резидентуры, состоящая из копий направленных в центр германской разведки сообщений, большого числа других документов разведывательного характера, включая списки резидентуры. Захват последних обеспечил быструю ликвидацию всей организации. После следствия и суда резидент Ганс Шинке был приговорен к высшей мере наказания[241].

Организационную помощь германской разведке по работе в прибалтийских республиках оказывал ряд бывших руководителей этих стран, сумевших перебраться в Германию накануне провозглашения советской власти. Например, как следует из сообщения агента берлинской резидентуры советской внешней разведки, литовского журналиста «Чернова», в конце мая 1941 года из Берлина в Кёнигсберг были направлены бывший главнокомандующий литовскими вооруженными силами генерал Рашкитис и литовский посланник в Германии Скирпа. Первый был принят в штабе 1-го военного округа, где дал ряд консультаций по вопросам планирования наступательных действий против СССР. Скирпа же был направлен в Восточную Пруссию для организации на ее территории центра, призванного координировать деятельность многочисленных эмигрантских организаций и объединений[242]. Бывший министр обороны Латвии Рудольфе Бангерскис после ввода советских войск в Латвию переехал в Германию, где активно использовался нацистами в качестве эксперта по военным вопросам. Уже в годы войны исполнял обязанности генерал-инспектора латышского легиона СС[243].

С точки зрения оценки национального, социального, возрастного состава германской агентуры, задержанной советскими органами безопасности в 1940–1941 годах, интересные данные содержатся в одной из ориентировок 3-го управления НКО СССР (военная контрразведка). Так, больше половины (52,4 %) пришлось на агентов польской национальности, около 28 % — на членов украинских националистических организаций, остальные 20 % включали в себя представителей белоруской, литовской, латышской, эстонской национальностей. Весьма незначительный процент пришелся на русских, которые в основном являлись представителями белоэмигрантских организаций[244].

В связи с этим не может не удивлять высокий процент агентов польской национальности, приходившийся на бывших военнослужащих Войска Польского. Кроме как традиционной польской русофобией, объяснить факт перехода большого числа поляков под знамена своего главного врага нельзя.

Профессиональная специализация большой части агентуры, ориентированной на ведение визуальной разведки, обуславливала высокие требования к их физической подготовке, предполагавшей перемещение пешим порядком на значительные расстояния. Отсюда — больше половины всей агентуры имела возраст до 25 лет, ¾ — до 30 лет.

Имевшиеся возможности советских спецслужб получать разноплановую информацию о работе германской разведки в странах Прибалтики дополнялись сведениями из источников французской разведки. Например, в сообщении агента секции централизации сведений Второго бюро Генерального штаба французской армии «О разведывательной деятельности немецкого военного атташе в Литве», датированном 8 марта 1940 года, сказано: «Деятельность немецкого военного атташе в Литве осуществляется в 4 направлениях: засылка агентов во Францию, разведка против Литвы, разведка против СССР, нейтрализация деятельности французских секретных служб…

3. Разведка против СССР. Основной центр этого рода деятельности находится в Вильно. На улице Мицкевича находится бывший студенческий пансионат, где сейчас живут Мария Сикорская и Елена Баркус. Именно здесь находится центр немецкой разведки, работающий против Советского Союза. Сведения, собираемые двумя вышеуказанными лицами, передаются затем литовскому агенту, работающему в пользу Германии, Ионасу Бартозевичусу (Каунас, Вайдоти, 52, телефон 41-655), который сообщает их Хильдебрандту Оскарасу (Мишку гатве, 18), корреспонденту, или, когда последний отсутствует (в конце декабря и 6 января он был в Германии), — Ричардасу Косманасу, бывшему секретарю Союза культуры (Мишку гатве, 13, телефон 24-108).

В январе из Германии в Вильно прибыл один из главных руководителей немецкой разведки… Как стало известно, его деятельность в основном была направлена против Советов»[245].

В имеющихся источниках содержатся некоторые данные об агенте советской разведки в аппарате военного атташе Франции в Литве, который был завербован под псевдонимом «Василий» еще в середине 20-х годов четвертым по счету резидентом внешней разведки в Каунасе — Лебединским Игорем Константиновичем, одним из самых результативных сотрудников ИНО[246].

В отличие от своих советских коллег представители германских разведывательных служб имели весьма смутное представление о структуре, кадровом составе и практике работы противоборствующей стороны, о чем красноречиво свидетельствует ряд отчетных документов, подготовленных в соответствующих рефератах РСХА.

Для подтверждения этого вывода целесообразно привести ряд выдержек из такого рода документов. Так, в справке полиции безопасности «Об организации и методах работы советской разведслужбы», датированной октябрем 1938 года, читаем: «…Разведслужба Красной армии. В Красной армии существует особая организация, которая как головная организация носит название ПУР (Политическое управление Реввоенсовета). Начальником этой организации является в настоящее время Лев Мехлис, по-видимому, еврей. Одновременно он является — как это принято в советской большевистской системе надзора — „заместителем“ военного комиссара, то есть Ворошилова. Подотделами ПУР являются ПУ — окр., то есть политические управления при 13 военных округах… Организация ПУР состоит предположительно на 90 % из евреев. Ее следует рассматривать как вспомогательную организацию НКВД…» Дальше в том же духе.

Об «идеологической» составляющей в оценке потенциала советских спецслужб говорят такого рода пассажи: «Клика коммунистических азиатов осуществляет абсолютную тиранию, маскируемую перед лицом лишенных интеллекта народов под демократию и пропагандируемую как достижение. Евреи играют при этом главенствующую роль, хотя, правда, они очень часто и не выступают открыто как евреи»[247].

В другом документе РСХА «Об обобщении сведений о структуре советской разведслужбы» (июль 1940 года) имеются уже более точные данные о низовых структурах советских пограничных и внутренних войск. Примечательно, что эти сведения были получены отделом гестапо в Тильзите от взятого в плен офицера польской разведки, которая через свои экспозитуры № 1 (Вильнюс) и № 5 (Львов) исключительно активно работала по Советскому Союзу[248].

Незнание фактического состояния органов власти и управления Советского Союза и его спецслужб, механизмов их функционирования и конкретных персоналий заставляли руководство соответствующих подразделений РСХА принимать дополнительные меры по получению такого рода сведений. Например, в приведенном выше документе, основываясь на прецеденте, предлагается другим органам гестапо организовать опросы задержанных польских разведчиков по кругу указанных проблем.

В «Перечне вопросов, разработанных немецкой разведкой для сбора и обобщения сведений о структуре и методах деятельности советской разведки» (1940) содержатся детализованные вопросы, из которых усматривается уже более точное знание реальной обстановки. Во всяком случае, авторы вопросника уже меньше «путаются» в аббревиатурах, системе подчиненности и организации советских разведывательных служб[249].

В известных к настоящему времени источниках, относящихся к довоенному периоду, кроме «дела братьев Фитингоф», не содержатся достоверные сведения о задержании германской контрразведкой кадровых сотрудников советских спецслужб и их агентуры. Это вовсе не означает, что таких случаев не было. В приводимой ранее докладной записке реферата III D «О деятельности латвийской, литовской, эстонской, советской разведок против Германии» есть указания на вскрытые 20 эпизодов агентурной деятельности советской разведки. Правда, делается уточнение, что указанные эпизоды стали известны не в результате оперативно-розыскных мероприятий германской контрразведки, а явились следствием профилактических мер, когда лица, ранее завербованные советскими спецорганами, сами сознавались в случившемся[250].

Эти примеры указывают, что, несмотря на «тотальный характер» полицейских и контрразведывательных мер, принимаемых германскими спецслужбами накануне войны, и отдельные успехи, им не удалось в полном объеме обеспечить безопасность подконтрольных им структур. Это при условии, что низовые и среднего уровня советские разведывательные аппараты проводили разведку германских объектов во все возрастающем масштабе.

После нападения Германии на СССР обстановка резко изменилась. В результате допущенных ошибок советская разведка в странах Западной Европы понесла серьезные потери, выразившиеся в ликвидации большого числа резидентур и отдельных агентурных групп[251]. В основном ошибки были связаны с некачественным подбором кандидатов на вербовку, что и привело к ряду крупных провалов.

Одна из успешных операций германской контрразведки связана с неким Витольдом Пакулатом, который после вербовки советскими спецслужбами в Литве был направлен в Германию с заданием создания нелегальной резидентуры, обеспеченной отдельным каналом радиосвязи с Москвой. По прибытии в Германию Пакулат сообщил сотрудникам абвера о своем задании и был ими перевербован в качестве «агента-двойника». В ходе дальнейшей работы немцам удалось установить характер подготовительной работы созданию резидентуры. В частности, удалось узнать, что прикрытием для разведывательной работы будет служить небольшой ресторан, который Пакулату было поручено приобрести. На оперативные расходы Пакулату была выдана крупная по тем временам сумма в 10 000 рейхсмарок. В результате проведенной операции германской контрразведке стали известны данные не только на некоторых членов создаваемого разведаппарата, но и на его руководителя в советском полпредстве — военно-морском атташе М. А. Воронцова[252].

Определенный интерес с точки зрения изучения методов деятельности абвера в Прибалтике представляет история некоего Акселя Христензена-Хансена, подвизавшегося на поприще разведки в конце 1930-х годов. Вербовку Христензена-Хансена осуществили встречавшийся уже майор Ноцни-Гаджитски, будущий начальник абверштелле «Кёнигсберг», а тогда еще начальник группы 3Ф в Тильзите, и капитан Вильгельм Крибитц.

Чем же скромный торговец сахарином из Мемеля привлек к себе сотрудников абвера? Во-первых, агентурный аппарат абвера традиционно комплектовался представителями всех социальных слоев населения разведываемых стран, а во-вторых, сам А. Хансен, стоит признать, был действительно незаурядной личностью.

Например, кроме своего родного немецкого он владел шведским, английским, латышским и русским языками.

По роду своей коммерческой деятельности А. Хансен регулярно совершал поездки по Латвии и Литве, где к тому времени были расквартированы части Красной армии, что и предопределило направленность его работы на немецкую разведку — сбор информации о местах дислокации и численном составе частей РККА.

О результативности его работы на абвер косвенно свидетельствует тот факт, что А. Хансен не был разоблачен органами советской контрразведки вплоть до марта 1941 года, когда он был призван на службу в части радиоразведки вермахта. Через некоторое время выяснилось, что его возможности и приобретенный до войны опыт разведывательной работы более востребован абвером, куда в октябре 1941 года А. Хансен и был откомандирован для дальнейшей службы.

После непродолжительного пребывания в абверштелле «Остланд» в Риге он был направлен в распоряжение своего «крестного отца» от немецкой разведки В. Крибитца, к тому времени исполнявшего обязанности начальника АНСТ «Минск». Вначале А. Хансен работал при Крибице переводчиком, а через некоторое время был определен на самостоятельный участок контрразведывательной работы. Алекс Енсен (под такой фамилией выступал А. Хансен) нанес большой ущерб минскому подполью. На его совести — не один захваченный советский разведчик и представитель партийного актива.

Через внедренного в минское подполье агента-провокатора Бориса Рудзянко, до пленения шифровальщика одной из советских воинских частей, А. Хансену удалось сначала вскрыть два состава подпольного Минского обкома партии, а затем ликвидировать их путем ареста руководителей.

После ареста Б. Рудзянко советскими органами безопасности он на допросах показал: «О деятельности комитета, выявленных мной конспиративных квартирах я информировал работника ОКВ (Абвера) Ганзена, а также передавал ему листовки и другие печатные материалы, выпускаемые и распространяемые комитетом среди населения. От Ганзена получал установки по дальнейшей разработке комитета. В октябре 1941 года с арестом членов комитета и участников организации подпольный комитет и вся организация в Минске были ликвидированы» [253].

Когда стало ясно, что ход войны складывается не в пользу хозяев, А. Хансен дезертировал из рядов вермахта и через некоторое время неизвестно каким образом получил подданство Швеции. Он был арестован советскими органами безопасности уже после войны[254].

Жизненный путь другого агента германской разведки, проходящего в материалах советских органов безопасности под псевдонимом «Бойцов», отличался противоречивостью и непредсказуемостью. Как следует из документов СМЕРШ, «Бойцов», будучи по происхождению немцем, родился в 1922 году в городе Либава. Получил среднее образование в немецкой национальной школе, где состоял членом «Союза германской молодежи Латвии». Служил матросом в торговом флоте. В 1940 году был завербован в качестве агента германской разведки с задачей сбора информации о состоянии Балтийского флота. По каналу репатриации в 1941 году переселился в Германию. Для прохождения разведывательной подготовки в 1941 году был направлен в Финляндию, где прошел курс обучения в школе абвера в местечке Мунки-Ниеми. После нападения Германии на Советский Союз «Бойцов» несколько раз с разведывательно-диверсионными заданиями перебрасывался в тыл Красной армии.

Успехи «Бойцова» предопределили его дальнейший карьерный рост в системе германских спецорганов на Восточном фронте. С конца 1941 года он уже является кадровым сотрудником АНСТ «Таллин», где исполняет обязанности преподавателя и инспектора разведывательных школ. В 1942 году судьба «Бойцова» делает крутой поворот после его знакомства с человеком, скрытым в документах советской контрразведки под псевдонимом «Северов». Из них следует, что «Северов», будучи агентом разведывательного отдела Ленинградского фронта, в ноябре 1941 года был заброшен на парашюте в немецкий тыл. После полученного ранения был захвачен в плен и перевербован уже в качестве немецкого агента с заданием разведывательной работы в партизанском движении. По прибытии в партизанский отряд «Северов» доложил командованию о своем задании, после чего был переправлен на Большую землю, где уже в третий раз он был завербован в интересах советской военной контрразведки с заданием внедрения в абвер. Именно при выполнении этого задания жизненные пути двух лиц пересеклись, чтобы навсегда войти в историю борьбы советских и германских спецслужб в годы войны.

Промежуточным итогом этого знакомства стала вербовка «Северовым» «Бойцова» как агента советской контрразведки. Несколько позже они вдвоем были переброшены с разведывательными задачами в глубокий советский тыл, где положили начало одной из самых эффективных радиоигр советской контрразведки под условным названием «Загадка»[255].

Приведенные примеры указывают на беспрецедентный по накалу характер советско-германского противоборства в странах Прибалтики накануне войны. В связи с эти возникает вопрос, сумели ли спецслужбы двух стран выполнить стоящие перед ними задачи: германские — по разведывательному изучению военного потенциала СССР в этом регионе, а советские, соответственно, по ограждению своих военных и политических институтов от германского проникновения. С большой долей уверенности можно констатировать, что указанные задачи германскими и советскими спецслужбами в целом были решены.

Несмотря на активное советское противодействие, абверу в общем удалось составить целостную картину состояния советской военной группировки, дислоцированной в прибалтийских республиках. На одной из трофейных карт нанесены места расположения соединений Прибалтийского особого военного округа, выявленные органами германской военной разведки. Даже беглое сравнение этой карты с советскими картографическими материалами указывает на то, что германская разведка, несмотря на имеющиеся лакуны, установила большинство частей ПрибОВО[256].

Начальник отдела «Иностранные армии — Восток» генерал Матцки утверждал, что никогда еще германская армия не была так хорошо информирована о противнике, как накануне Восточной кампании. А командующий сухопутными войсками Йодль после войны на допросе у советских представителей показал, что «в целом я был очень доволен действиями нашей военной разведки. Наибольшим ее успехом было точное выявление русских войск весной 1941 года»[257].

Глава 5

Деятельность советской разведки на территории Восточной Пруссии

Предшественники

Одним из оснований успешной работы разведывательных служб является всемерное использование опыта, методологических и практических наработок их предшественников. Известно, что многие специалисты-разведчики царской армии перешли на службу в Красную армию, используя их знания и опыт, большевики смогли удержаться у власти в условиях Гражданской войны. Достаточно упомянуть фамилии таких крупных разведчиков-практиков, как Н. М. Потапов, В. Н. Егорьев, A. A. Самойло, A. A. Свечин и многих других. Они внесли важный вклад в формирование советских разведывательных служб, сохранив определенную преемственность в практической работе между старыми и новыми службами.

После вхождения Польши в состав Российской империи в конце XVIII века ее ближайшим географическим соседом на западе стала Германия в виде ее крайней восточной земли — Восточной Пруссии. У специалистов российского Генерального штаба в первое десятилетие прошлого века не было ни малейшей доли сомнения, что общие тенденции мировой политики рано или поздно приведут Европу к мировой войне, а Восточная Пруссия станет одним из важнейших театров военных действий. Поэтому ее разведывательный «мониторинг» русской военной разведкой осуществлялся со всей тщательностью и основательностью[258].

В соответствии с указаниями тогдашнего начальника Генерального штаба генерал-лейтенанта Ф. Ф. Палицына с 1906 года из офицеров Генерального штаба при западных военных округах начинают создаваться разведывательные отделения. Их задачи заключались «в сборе и обработке сведений о вероятном противнике, а также и в выборе и подготовке лиц, не принадлежащих к составу армии, которые могли бы во время военных действий быть разведчиками как на неприятельской территории, так и в наших пределах…»[259]

Тогда же начала определяться «зона ответственности» штабов военных округов в проведении разведки на Западе и Востоке Российской империи. Так, штабу Виленского военного округа была отведена территория Пруссии, «заключающаяся между нашей границей и рекой Вислой». Штабу Варшавского военного округа — «районы, заключающиеся между Балтийским морем и линией Эльблонг-Алленштайн-Лыкк на севере, нашей границей с Пруссией — на востоке…»

Но за короткий промежуток времени руководству Генштаба стало ясно, что такое распределение носит случайный характер, не связанный с планируемыми действиями войск на начальном этапе предполагавшихся военных действий. Следующее распределение зон ответственности было уже связано не с территорией, а с дислоцированными на этой территории военными округами.

На этот раз штабу Петербургского военного округа вменялось изучение I, XX, XVII и II германских корпусов. Штабу Варшавского военного округа — районы XX, XVII, II, V, VI и отчасти I германских корпусов[260].

После решения организационно-штатных вопросов, связанных с формированием разведывательных отделений штабов военных округов, началась планомерная работа по созданию постоянно действующих агентурных сетей (по дореволюционной терминологии — «разведывательных организаций»). Первые более или менее значимые результаты были получены в 1910 году. Начальник штаба Виленского округа докладывал в Главное управление Генерального штаба: «В настоящее время завязаны уже прочные отношения с военным писарем кёнигсбергского гарнизона (не открывающим пока своего настоящего имени), доставившей штабу округа секретный документ. Ведутся переговоры еще с двумя лицами, предложившими свои услуги по негласной разведке. По выяснению пригодности их они вероятно будут приняты на службу и посланы за границу».

Уже в 1912 году тот же начальник штаба докладывал в ГУГШ: «Главнейшим источником сведений штаба округа служила… агентурная сеть за границей, состоявшая к концу года из 9 агентов-резидентов наблюдательной разведки (в Кёнигсберге — два; в Тильзите, Гумбиннене, Эйдткунене, Юрбурге, Гольдапе, Инстербурге и Кибартахе — по одному) и двух агентов документальной разведки (оба в Кёнигсберге)». Далее в отчетных документах отмечалось, что особенно ценные сведения исходят от двух указанных агентов-документалистов.

От своих коллег пытались не отставать сотрудники разведки штаба Варшавского военного округа. За тот же отчетный год они доложили о наличии 13 агентов-резидентов в Пруссии, включая трех агентов документальной разведки. Один из них, по фамилии Велькерлинг, несколько позже был разоблачен германской контрразведкой. В ходе предварительного изучения его деятельности и последующего судебного разбирательства выяснилось, что, исполняя обязанности писаря крепости Торн, он имел непосредственный доступ к важной секретной документации. После вербовки, осуществленной старшим адъютантом разведывательного отделения полковником Н. С. Батюшиным, Велькерлинг, используя фотоаппарат, сделал фотокопии практически всех находившихся у него на хранении документов[261].

Только с 1 января по 20 марта 1910 года от агента в виде оригиналов и фотокопий было получено 32 секретных немецких документа общим объемом свыше 2000 страниц, которые, как писал дававший им оценку сотрудник ГУГШ, имели «общее стратегическое для нас значение на случай войны с Германией»[262].

В своих послевоенных воспоминаниях бывшие начальники разведслужб Германии и Австро-Венгрии Вальтер Николаи и Макс Ронге много места уделили полковнику Н. С. Батюшину, который руководил деятельностью Велькерлинга. Причем, волей-неволей, у них вырисовывается облик этакого «супермена» от разведки, от которого невозможно было скрыть никаких секретов. То, что Батюшин был личностью действительно незаурядной, видно из характеристики, данной ему бывшим сослуживцем — будущим начальником Генштаба Красной армии Б. М. Шапошниковым:

«Старшим адьютантом разведывательного отделения состоял полковник Батюшин, человек твердый, хорошо знавший германскую и австро-венгерскую армии. Он не действовал через крупных агентов, а работал с помощью писарей штаба, мелких гражданских чиновников и т. д. Все отчеты о военных играх, маневрах, о численном составе частей вероятного противника в штабе Варшавского округа были всегда налицо. Недаром и немцы, и австрийцы боялись этой массовой агентуры Батюшина»[263].

Операции по вербовке «негласных» агентов не всегда были успешными по нескольким причинам. Одна из них заключалась в том, что кандидаты на вербовку подчас не в полной мере соответствовали предъявляемым к ним требованиям. В апреле 1907 года в штаб Виленского военного округа поступило письмо от некоего Мюллера, предложившего свои услуги в добывании разведывательной информации по германским вооруженным силам. Для ведения переговоров об условиях сотрудничества был выделен капитан Левицкий.

Обусловленные встречи проходили дважды. Первый раз на приграничной станции в Эйдткунене в гостинице «Русланд», где, собственно, и состоялось личное знакомство Левицкого с Мюллером. Для «подстраховки» в операции принимал участие другой агент Левицкого, который изучал обстановку вокруг намеченного места встречи.

Оказалось, что «инициативник» по профессии является парикмахером и проживает в Кёнигсберге. В ходе беседы выяснилось, что он через своих знакомых военнослужащих может получать интересующую русскую разведку информацию. Левицкий определил перечень таких сведений: подробные планы укреплений Мазурских озер, крепости Кёнигсберг, данные о мобилизационных возможностях германской армии и организации железнодорожного движения в случае объявления мобилизации.

На очередной встрече в Кёнигсберге, где Мюллер предложил к покупке топографические карты участков Восточной Пруссии масштаба 1:25 000, его поведение показалось Левицкому подозрительным, и он от поддержания дальнейших контактов уклонился[264].

Добытая накануне Первой мировой войны русской военной разведкой информация по Восточной Пруссии освещала практически все значимые с точки зрения военного планирования вопросы. Были получены мобилизационные планы ряда частей и соединений, подробные планы крепостей и других фортификационных сооружений, сведения о структуре военного управления и т. д.

О высокой результативности действовавших в Германии и Восточной Пруссии русских разведчиков и агентов красноречиво говорят слова бывшего начальника германской разведслужбы (отдел III/Б) Вальтера Николаи: «Добыча в битве под Танненбергом доставила доказательства того, что русские армейские штабы обладали таким материалом о Германии как театре военных действий, лучше которого не могло быть ни в одном германском штабе. По завоевании Варшавы были захвачены печатные списки 120 строго секретных документов и планов германских и австрийских вооруженных сил, которые уже в 1907–1910 гг. были доставлены русскому Генеральному штабу разведывательным отделением в Варшаве»[265].

О доскональной изученности вопросов фортификационного строительства в Восточной Пруссии свидетельствуют, например, материалы секретного военно-статистического описания Восточного фронта Германии, выполненные в 1914 году Главным управлением Генерального штаба России (ГУГШ).

Для того чтобы представить высокий уровень аналитической работы сотрудников ГУГШ по описанию будущего театра военных действий, представляется целесообразным процитировать несколько абзацев из дополнения к военно-статистическому описанию крепостей Восточной Пруссии.

Так, при описании крепости Кёнигсберг неизвестный автор из отдела генерал-квартирмейстера ГУГШ писал: «Укрепления Кёнигсберга расположены по обводу, поперечником до 13 верст и протяжением в 40 верст; имевшаяся центральная ограда, постройки 1840–1870 гг., продана городу и постепенно срывается. Форты обвода, числом 12, большие, постройки 1874 года, представляли первоначально обеспеченную позицию для батарей крепостных орудий. Теперь на них остались лишь рекогносцировочные пушки. Первоначально кирпичные форты постепенно бетонировались.

По определению рекогносцера-специалиста, слой бетона, которым прикрыт кирпич, чрезвычайно тонок — 3, редко 4 фута. Трехфунтовые бетонные тюфяки встречаются даже на фортах…

Промежуточные малые форты, числом 3 (Iа, IIа, Va) — более нового типа, особенно форт Va, но не имеют закрытой пушечной обороны рвов; форт Va имеет казематы с очень слабыми сводами…

Южный отдел (крепости), на левом берегу Прегеля, образуется пятью фортами VIII–XII (VIII — короля Фридриха, IX — Дона, X — Каниц, XI — Денгоф, XII — Эйленбург), расположенными до полуверсты впереди кольцевого шоссе. Местность в районе фортов и перед фортами имеет равнинный характер. Обсаженное деревьями кольцевое шоссе резко выделяется. Особенно удобными артиллерийскими позициями крепостная артиллерия здесь не располагает, но и наступление придется вести по открытой местности, причем грунт вообще в окрестностях Кёнигсберга легко заболачиваемый и поэтому являющийся в дождливую погоду весьма неудобным для выполнения земляных работ, представляет особые сомнения именно на южном участке…»[266]

С такой же высокой степенью детализации описываются гарнизон Кёнигсберга, расположение и состав артиллерийской группировки, инженерные средства обороны крепости и т. д.

О высоком уровне штабной культуры русских офицеров-аналитиков и их возможности прогнозировать ход военных операций свидетельствует, например, такой абзац: «Крепость Кёнигсберг хотя и расположена в 10 переходах от русской границы, но, по-видимому, первая из больших крепостей окажется в соприкосновении с неприятелем. Движение с Немана к Висле русских сил возможно при выставлении небольшого заслона против южного фронта крепости, при одновременном перерыве сообщений крепости через Пиллау. Качественная и количественная слабость гарнизона исключает возможность серьезной угрозы крепости нашим сообщениям; взятие крепостцы (так в тексте) Бойен сделает наши сообщения еще более независимыми от Кёнигсберга. Ослабление действующей на Висле германской армии выделением к Кёнигсбергу крупных сил признается прусским генеральным штабом крупной ошибкой…»[267]

Одним из авторов военно-статистического описания Восточной Пруссии как театра военных действий являлся будущий начальник разведывательной части Главного управления Генерального штаба Павел Федорович Рябиков. Он в своих записках отмечал, что указанное описание явилось итоговым продуктом аналитической обработки всех секретных материалов русской разведки кануна Первой мировой войны[268].

Как известно, русские армии в наступательной операции 1914 года в Восточной Пруссии потерпели серьезное поражение. Не в последнюю очередь это поражение было обусловлено серьезными ошибками в организации управления наступающими русскими войсками, когда, вопреки инструкциям по обеспечению секретности, часть важных оперативных приказов направлялись по радио открытым (незашифрованным) текстом. Германской радиоразведке без особых усилий доставались самые секретные приказы русских штабов, что в значительной степени предопределило успех германского контрнаступления[269].

Советская разведка в 1930-е годы. Краткая характеристика

Прежде чем приступить к описанию деятельности советской разведки на территории Восточной Пруссии в межвоенное двадцатилетие, необходимо сделать некоторые предварительные замечания, которые позволят читателю составить собственное представление о тех сложностях, с которыми она сталкивалась при решении своих задач.

В межвоенный период советские разведывательные службы представляли собой хорошо действующий механизм по получению, аналитической обработке и реализации в заинтересованных государственных институтах актуальной разведывательной информации по широкому кругу военных и военно-политических вопросов. В 1920–1930 годы структурно они входили в состав ВЧК — НКВД (внешняя разведка) и Генерального штаба Народного комиссариата обороны (военная разведка)[270]. В этот период обе разведывательные службы подвергались неоднократным реорганизациям, целью которых было совершенствование их деятельности по добыванию важной информации в интересах политического и военного руководства страны. С этими реорганизациями подчас были связаны и изменения названий спецслужб.

Непосредственное получение разведывательной информации по линии Разведуправления Генерального штаба и Иностранного отдела (ИНО) НКВД осуществлялось с позиций многочисленных легальных (под прикрытием дипломатических учреждений СССР) и нелегальных разведаппаратов (резидентур), действовавших за рубежом. Кроме того, агентурной разведкой занимались также структурные подразделения пограничных войск, территориальных органов безопасности, войскового управления (разведотделы штабов военных округов и т. д.).

До времени начала репрессий в 1937–1938 годах советская внешнеполитическая и военная разведка располагала более чем 400 источниками важной военной, военно-политической, научно-технической информации, работа с которыми проводилась через зарубежные аппараты. Многие ее агенты работали в жизненно важных для обеспечения интересов советского государства объектах: иностранных спецслужбах, внешнеполитических ведомствах, их дипломатических представительствах. Несмотря на исключительно сложные условия работы разведки в европейских странах, советское руководство обладало информацией, необходимой для принятия важных внешнеполитических решений.

Начавшиеся в 1937–1938 годах репрессии в органах безопасности и военной разведке нанесли им невосполнимый урон, заключавшийся не только в ликвидации наиболее подготовленных и преданных интересам дела кадровых сотрудников, но, что самое важное, в нарушении преемственности процесса добывания и обработки важных секретных сведений. Численный состав зарубежных резидентур резко сократился, связь со многими источниками навсегда была утрачена, многие агенты попали под подозрение как связанные по своей прошлой работе с «врагами народа» и т. д. Это привело к тому, что Сталин в течение нескольких месяцев вообще не получал из разведки никаких сведений[271].

Для восстановления потенциала советской разведки потребовалось много усилий и времени. Пришедшие на смену репрессированным коллегам молодые сотрудники (не по возрасту, а по опытности), в силу отсутствия элементарных практических навыков и необходимого опыта, не могли в полном объеме восстановить утраченные позиции. И их ни в коем случае нельзя обвинять в отсутствии значимых результатов. В сложнейших условиях они сделали все что могли. Была восстановлена связь с рядом ценных агентов советской разведки, созданы условия для формирования новых нелегальных резидентур, несколько расширился кадровый состав зарубежных точек. Но это был необходимый для регулярного функционирования зарубежного аппарата минимум. Качественных изменений в работе добывающих аппаратов разведки в условиях приближающейся войны не произошло.

Пришедшие к руководству советскими разведслужбами новые начальники (П. М. Фитин (внешняя разведка) и Ф. И. Голиков (военная разведка) необходимыми знаниями и опытом в организации разведывательной деятельности не обладали. Его отсутствие, в числе других причин, привело в начале войны к целому ряду катастрофических провалов разведывательных сетей в странах Западной Европы. Достаточно сказать, что несколько на первый взгляд незначительных технических ошибок привели почти одновременно к ликвидации около десятка резидентур и агентурных групп во Франции, Германии, Бельгии, Нидерландах[272].

Как известно, к началу Великой Отечественной войны руководство СССР и Верховное командование РККА допустили ряд серьезных, принципиальных ошибок, приведших к катастрофическим результатам на ее начальном этапе. В послевоенной литературе усилиями пропагандистской машины КПСС и руководителей советских спецслужб в общественном сознании был прочно сформулирован миф о непогрешимости советской разведки, которая якобы в сложных условиях сумела добыть убедительные материалы о подготовке Германии к войне против СССР.

В соответствии с предлагаемой для доказывания аргументацией приводятся многочисленные рассекреченные документы ГРУ и внешней разведки СССР, подтверждающие тезис о том, что «разведка докладывала точно» и только лишь просчеты и ошибки Сталина, являвшиеся следствием его «параноидального» недоверия к такой информации, привели к катастрофе 1941 года[273].

Для многих специалистов по истории внешней политики и отечественных спецслужб такая трактовка трагических событий начала войны выглядит упрощенно и недоказательно. И действительно, если проанализировать совокупность находящихся в научном обороте рассекреченных документов советской разведки кануна войны, однозначного ответа на вопрос, «выполнила ли советская разведка стоящие перед ней задачи в полном объеме», мы не получим[274].

И основной причиной такого ответа будет крайне противоречивый характер самой информации, полученной по каналам советской разведки. Например, игнорирование Сталиным данных разведки о сроках начала войны, содержащихся в сообщениях советских разведчиков, в ряде исследований преподносится подчас как главная причина понесенных летом — осенью 1941 года поражений Красной армии. При этом забывается, что отдельные резидентуры, докладывая о ходе подготовительных мероприятиях германского командования к войне, неоднократно ложно указывали либо на конкретные даты, либо на временные периоды, в рамках которых начнется война.

Иначе чем попыткой защитить «честь мундира», вопреки находящимся в научном обороте рассекреченным документам советской разведки, да и просто здравому смыслу, не назовешь выступления некоторых руководителей советских и российских спецслужб.

Так, бывший начальник ГРУ Генерального штаба В. Корабельников в своей публикации «Роль и место военной разведки в достижении победы в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов», доказывая тот же тезис, обращается к документу исключительной важности для оценки эффективности всей работы советской военной разведки кануна войны — докладу начальника Разведывательного управления Генштаба Красной армии генерал-лейтенанта Голикова в НКО СССР, СНК СССР и ЦК ВКП(б) «Высказывания (оргмероприятия) и варианты боевых действий германской армии против СССР» от 20 марта 1941 года[275].

В частности, характеризуя содержание самого документа, В. Корабельников отмечает, что «ни в одном пункте доклада не отрицалась возможность начала Германией военных действий против СССР». Во-первых, трудно отрицать очевидное.

Во-вторых, какими средствами пользуется автор публикации для доказательства своего излюбленного тезиса, видно из выводной части, касающейся доклада Голикова, который следует процитировать полностью: «Однако, как известно, Голиков сделал выводы, которые не соответствовали содержанию доклада. В частности, он считал, что наиболее возможным сроком начала действий против СССР будет являться момент после победы над Англией или после заключения с ней почетного для Гитлера мира. Тем не менее, этот вывод не должен был дезориентировать руководство страны»[276].

Последнее предложение можно толковать двояко: либо как простое сетование, либо как попытку переложить ответственность «с больной головы на здоровую».

Если обратиться к тексту самого доклада, то выяснится, что Голиков не только в итоговой части делает принципиально неверный вывод, но и в первом же абзаце твердо указывает на первоисточник всех сведений о возможности войны с СССР: «Большинство агентурных данных… исходит от англо-американских источников, задачей которых на сегодняшний день, несомненно, является стремление ухудшить отношения между СССР и Германией». Это положение доклада в один момент снижает ценность всех ранее полученных разведкой агентурных сообщений, так как, во-первых, изначально навязывает неверную посылку, а, во-вторых, заставляет читающего критически относиться к содержанию всего документа.

Второй пункт заключительной части доклада Голикова о том, что «слухи и документы, говорящие о неизбежности весной этого года войны против СССР, необходимо расценивать, как дезинформацию, исходящую от английской и даже, быть может, германской разведки», окончательно «добивает» ценность крайне противоречивых, но в большей части достоверных сведений разведки.

Даже без явных принципиальных ошибок в итоговой части доклада его содержание носит крайне неоднозначный характер. Из трех вероятных планов действий германских вооруженных сил против СССР руководством разведки ни один из них не оценивается с точки зрения достоверности, объективности и возможности осуществления. Эти варианты просто перечислены в хронологическом порядке по мере поступления сведений. Это привело к тому, что вольное изложение реального плана «Барбаросса» оказалось на последней позиции, без малейшей попытки хоть как-то выделить его как наиболее вероятный вариант.

Далее под буквенными обозначениями (а, б, в…) идет простое перечисление устных сообщений источников военной разведки, какого-то коммерческого директора фирмы «Тренча майне лимитед», югославского военного атташе и других лиц, которые в лучшем случае передают содержание своих бесед с компетентными лицами, но сами по себе первоисточниками сведений выступать не могут[277].

Из всего сказанного возникают следующие предположения:

1) Голиков, зная недоверчивость Сталина ко всему, что связано с военными приготовлениями Германии, в угоду ему сделав неверные выводы, сознательно извратил содержание сведений военной разведки.

2) Эти выводы по какой-то молчаливой договоренности никакого принципиального значения не имеют, а являются своеобразным проявлением «ритуала» во всем обвинять Великобританию.

В любом случае такое отношение к своим профессиональным обязанностям Ф. Голикова как начальника советской военной разведки не красит. Ведь для того, чтобы добыть пусть и противоречивую, но все же правдивую информацию, многие его подчиненные подчас рисковали жизнью, не подозревая, что в обобщенных документах разведки ее ценность будет сведена на нет абсолютно неверными выводами.

В одной из своих книг бывший руководящий сотрудник внешней разведки НКВД П. А. Судоплатов, не ставя себе целью «реабилитировать» Сталина от возлагаемой на него вины в данном вопросе, указал на имеющиеся сложности реализации разведывательной информации в высших органах власти любого государства. Так, он писал, что, «обвиняя Сталина и Молотова в просчетах и грубых ошибках, допущенных перед началом войны, их критики довольно примитивно трактуют мотивы принятия решений по докладам разведорганов, указывают лишь на ограниченность диктаторского мышления, самоуверенность, догматизм, мнимые симпатии к Гитлеру или страх перед ним…»[278]

Вина за неоправданное недоверие Сталина к данным своей разведки лежит не только на нем, но и на ее руководителях, которые при подготовке и докладе важных разведывательных документов, зная болезненно-отрицательное отношение Сталина к проблематике подготовки Германии к войне, руководствовались подчас конъюнктурными соображениями.

Их неспособность убедить Сталина в серьезности угрожавшей стране опасности объясняется и тем фактом, что ни по линии военной, ни по линии внешней разведок не были получены доказательные документальные материалы о ходе разработки германским командованием плана «Барбаросса», предусматривающего ведение войны на два фронта.

В третьем разделе Плана Генерального штаба Красной армии «О стратегическом развертывании вооруженных сил Советского Союза на Западе и Востоке» от 11 марта 1941 года так и сказано: «Документальными данными об оперативных планах вероятных противников как по западу, так и по востоку Генеральный штаб Красной армии не располагает»[279]. Достоверная информация о сроках начала войны, об основных группировках германских войск на границе, направлениях главного и вспомогательных ударов, содержащая реальные позиции плана «Барбаросса» и полученная по линии военной разведки от резидента «Альты», не была подтверждена документально. Она просто «утонула» в огромном массиве сходных по характеру информационных материалов[280].

Большая часть разведывательных данных по линии агентурной разведки основывалась на устных сообщениях источников и данных визуального наблюдения за ходом передвижения немецких войск в оккупированных районах, что никак по критериям достоверности не могло равняться любому закрытому документу.

Из опубликованных в 1990-е годы материалов личного архива Сталина видно, что он очень внимательно изучал именно секретную документацию противника по актуальным внешнеполитическим и военным вопросам. Если бы советской разведкой накануне войны были бы получены такие материалы, то и реакция Сталина на них была бы наверняка иной[281].

Огромный поток сведений о проводящихся в Германии и на оккупированной территории подготовительных мероприятиях к войне, несмотря на ее объективность и достоверность, не смог убедить Сталина в серьезности военной опасности. Объяснение такого отношения к данным разведки, возможно, следует искать в его твердой убежденности, что после кошмара войны на два фронта, которую вела Германия в годы Первой мировой войны, Гитлер вряд ли осмелится напасть на Советский Союз, не сломив сопротивления Великобритании.

В неопубликованных фрагментах воспоминаний маршала Г. К. Жукова имеются такие высказывания: «…Я хорошо помню слова Сталина, когда мы ему докладывали о подозрительных действиях германских войск: „Гитлер и его генералитет не такие дураки, чтобы воевать одновременно на два фронта, на чем немцы сломали себе шею в первую мировую войну“», и далее — «…у Гитлера не хватит сил, чтобы воевать на два фронта, а на авантюру Гитлер не пойдет…»[282]

Таким образом, получается, что основной ошибкой Сталина является значительная переоценка личности Гитлера и его качеств как политика и Верховного главнокомандующего, который, вопреки всякой доступной тогда логике политических действий, решился на крайнюю авантюру и развязал войну на два фронта.

Переоценка качеств своего оппонента тесно связана с другой ошибкой Сталина и советского военного командования. В межвоенный период в Генеральных штабах и военных институтах стран Европы опыт Первой мировой войны подвергся самому тщательному исследованию с точки зрения возможности его использования в будущих войнах. И сделанные на основе такого анализа выводы однозначно указывали, что ведение Германией войны на два фронта в будущем невозможно. Как показали дальнейшие события, компетентные специальные службы и органы военного управления СССР не учли произошедших в межвоенный период изменений в характере ведения вооруженной борьбы, обусловленные появлением многочисленных военно-воздушных сил и бронетанковых войск. Как сейчас известно, такими материалами советский Генштаб располагал. Достаточно упомянуть переданный советскому военному атташе начальником Генерального штаба французской армии генералом Гемеленом «Отчет Генштаба Франции о франко-германской войне», содержащий важные данные о вооруженных силах Германии.

В этом, видимо, и заключалась вторая по значимости ошибка Сталина, который с подачи высшего генералитета механически спроецировал устаревшие военные взгляды периода Первой мировой войны на ситуацию, сложившуюся весной — летом 1941 года.

О недооценке военного потенциала Германии руководством советской внешней и военной разведок красноречиво свидетельствует следующий эпизод. После ввода советских войск в Польшу в сентябре 1939 года во львовской тюрьме советскими контрразведчиками был обнаружен разоблаченный ранее поляками крупный агент абвера — Александр Сергеевич Нелидов. На Лубянке, куда его поместили для дальнейших допросов, было принято решение перевербовать Нелидова в интересах советской разведки. Ответственной за работу с ним была определена упоминавшаяся ранее Зоя Ивановна Воскресенская, исполнявшая в тот период обязанности заместителя начальника 1-го (германского) отделения 5-го (разведывательного) отдела ГУГБ НКВД СССР.

В ходе допросов Нелидова особое внимание было уделено его участию в работе германского Генерального штаба по планированию военных операций против Советского Союза. За долгое время сотрудничества с абвером ему стали известны многие наработки немцев в этой области. Обладая, по воспоминаниям З. Воскресенской, незаурядными личными и профессиональными данными, Нелидов смог по памяти восстановить многие детали планируемых немцами операций против СССР и в письменном виде их изложить. Далее дадим слово самой З. Воскресенской. Вот как она описала один из характерных эпизодов работы с Нелидовым: «Отчетливо помню синие стрелы, направленные на границу Белоруссии.

— В одной из последних военных игр Минск предполагалось занять на пятый день после начала немецкого наступления, — пояснил Нелидов.

Я рассмеялась. „Как это на пятые сутки?!“ Он смутился и принялся клясться всеми богами, что именно так было рассчитано самим Кейтелем во время последней игры. Этот план, как мы теперь знаем, был позднее утвержден Гитлером и назван планом „Барбаросса“…

Когда я показала Фитину (начальник внешней разведки) первую карту, начерченную Нелидовым, генерал чертыхнулся:

— Ну и заливает же этот подонок. На пятый день уже и Минск…»

Докладывая через некоторое время эти же материалы начальнику военной разведки Ф. И. Голикову, Воскресенская услышала такой комментарий: «Итак, они решили врезаться клиньями. И, подумайте, на пятый день намерены забрать Минск. Ай да Кейтель, силен, — сыронизировал Филипп Иванович. — Силен…»

Как известно, Нелидов ошибся на один день. После начала Великой Отечественной войны советские войска оставили Минск 28 июня 1941 года[283].

Отсутствие убедительной, особенно документальной, информации о разработке германским командованием плана «Барбаросса» привело к неверному прогнозированию характера наступательной операции в рамках стратегии «Блицкрига», которая предусматривала возможность ведения войны на два фронта. Кроме того, ошибки в определении состава наступательных группировок вермахта, стали причиной неадекватного угрозам расположения своих собственных стратегических сил на Западе[284].

Так, наиболее мощная группировка РККА была сосредоточена на юго-западном направлении и не соответствовала планам германского командования, которое предполагало нанесение главного удара на центральном участке фронта в полосе Западного особого военного округа. С началом боевых действий 22 июня 1941 года на отдельных участках Юго-западного и Южного фронтов германские войска и их союзники в течение некоторого времени наступательных действий не проводили.

Сегодня ни у кого не вызывает сомнения, что основная вина за катастрофические последствия начала войны лежит на Сталине как на военном и политическом лидере страны. В условиях тоталитарного государства любое его решение автоматически оказывало влияние на судьбы страны. Но его можно упрекать в чем угодно, только не в отсутствии здравомыслия и компетентности как руководителя государства. Внешняя политика СССР в 1930-х — начале 1940-х годов отличалась крайним динамизмом и наступательностью. В чем причина недоверия Сталина к информации разведки и МИДа о готовящемся нападении со стороны Германии? Только ли в противоречивом характере этих сведений? Дать обстоятельный ответ на этот вопрос в рамках настоящей работы вряд ли возможно. Ниже на конкретных примерах деятельности советской разведки в Восточной Пруссии сделаем лишь скромную попытку приблизиться к ответу.

Операции советской разведки в Восточной Пруссии

Интерес советских разведывательных служб к Восточной Пруссии в межвоенный период был не случаен. Этот регион Германии до 1939 года находился в относительной близости от границ Советского Союза и стал приграничным после создания Прибалтийского особого военного округа в 1940 году. Такой интерес был обусловлен рядом факторов, учитываемых военным руководством страны. Во-первых, традиционно со времен Первой мировой войны группировка постоянной дислокации германских войск в Восточной Пруссии была наиболее крупной по сравнению с группировками внутренних округов Германии. Во-вторых, этот регион в случае начала войны однозначно становился театром военных действий и в случае наступательных, и в случае оборонительных действий с обеих сторон. Неудачи русских войск в 1914 году, когда 2-я армия Северо-Западного фронта после успешного наступления была полностью разгромлена, заставляли с особой тщательностью изучать будущий театр военных действий.

Кроме того, значение 1-го военного округа для его разведывательного изучения в глазах советского командования возрастало по мере происходящих с 1936 года изменений в структуре военного управления Германии. С этого времени темпы формирования новых частей и соединений, их насыщения новым вооружением проводились германским командованием в ускоренном темпе, особенно в Восточной Пруссии.

Первые плановые мероприятия советской военной разведки по разведывательному изучению Германии относятся еще к 1920 году, когда Регистрационным управлением полевого штаба РВС (Региструпр ПШ РВС) был подготовлен «План постановки агентуры в Германии». В этом документе сказано, что: «Германия требует всестороннего обследования не только в дипломатическом и политическом, но и в военном и в экономическом отношениях. (….) Центральной резидентуре необходимо будет обратить самое серьезное внимание. (…)

В военной сфере необходимо выяснить действительные силы Германии, как предусмотренные Версальским договором, так и созданные или создаваемые в обход его, в виде различного рода обществ и организаций внутренней охраны, стрелковых, гимнастических и т. д. Количество лишь номинально числящихся в запасе офицеров и унтер-офицеров. Далее необходимо выяснение вооружения частей и различных организаций военного характера, степени обученности и дисциплинированности последних, запасы оружия и снаряжения всякого рода, имеющегося налицо в Германии, места расположения складов, а также и степень производительности фабрик…»[285]

Одной из первых разведывательных структур, созданных для получения информации о военном потенциале Германии в Восточной Пруссии, стала в конце 1920 года «окружная резидентура» Разведупра РККА, руководимая из Литвы сотрудником аппарата военного атташе Владимиром Георгиевичем Роммом.

О результативности его деятельности по формированию отдельных разведывательных звеньев в Литве, Польше, Восточной Пруссии, Дании в 1920–1921 годах свидетельствует число агентурных групп в этих странах — 14. Большую помощь в организационной работе В. И. Ромму оказывал другой резидент советской военной разведки, имевший псевдоним «Бобров»[286].

Из вышедших в 1930-е годы сборников Разведывательного управления РККА следует, что все организационно-штатные изменения в 1-м военном округе своевременно становились известными советской военной разведке. Сборники «Сводка по маневрам 1936 года за рубежом», «Германия: Комплектование, высшее военное управление, местное военное управление, состав и численность армии мирного времени, техника и дислокация» свидетельствуют о достаточно высоком уровне разведывательного изучения Восточной Пруссии. В них с большой степенью детализации содержатся сведения о местах дислокации, численности, вооружении частей 1-го военного округа. В материалах сборников с незначительными ошибками учитывался его состав.

Кроме вспомогательных и тыловых частей на территории округа дислоцировались три кадровые пехотные дивизии и одна отдельная кавалерийская бригада. Разведка точно определила нумерацию и места дислокации 1-й пехотной (Инстербург), 11-й пехотной (Алленштайн), 21-й пехотной (Эльбинг) дивизий. Неверно была определена только нумерация отдельной кавалерийской бригады. В документах Разведупра она проходила под пятым номером, когда фактически носила первое номерное обозначение[287].

Тщательное наблюдение советских разведчиков за ходом реформирования вермахта и других военизированных учреждений позволило им также вскрыть изменения, касающиеся пограничной службы Германии.

Особую ценность для советского командования приобретали данные о ходе регулярно проводившихся на территории Восточной Пруссии военных учений, так как позволяли проследить за направлениями развития военной мысли одной из лучших армий в мире. В первом сборнике, например, достаточно подробно описывался ход военных маневров, проводимых осенью 1936 года с участием соединений 1-го военного округа в восточных районах Восточной Пруссии. О значимости этих маневров свидетельствовало участие в них командующего сухопутными войсками Германии генерал-полковника фон Фрича[288].

Установить, какими возможностями располагала советская разведка в Восточной Пруссии и прилегающих к ней районах, достаточно сложно. В нашем распоряжении имеются только отрывочные данные, позволяющие с разной степенью достоверности и детализации описать процесс разведывательного изучения региона и хода разведывательных операций. Попробуем на ряде известных примеров показать, что советская разведка в предвоенный период действовала в Восточной Пруссии весьма активно и результативно.

В 1929 году во время одной из поездок в Москву представителями ИНО ОГПУ были завербованы депутат рейхстага Вильгельм Дитрих Прейер и его секретарша Гертруда Лоренц, вербовочная разработка которых была начата ранее сотрудниками нелегальной берлинской резидентуры. В поле зрения чекистской разведки В. Прейер, очевидно, попал еще раньше. Известно, что в октябре 1926 года он в составе делегации представителей кёнигсбергского бизнеса посетил Москву. Примерно с этого же времени Прейер становится одним из членов правления Немецко-русского клуба (НРК) — общественной организации Кёнигсберга, призванной способствовать развитию сотрудничества Германии с СССР.

Исполняя обязанности члена комиссии по иностранным делам Союза германских промышленников, В. Прейер имел широкие возможности снабжать советскую разведку интересующими ее сведениями о позиции германских промышленных кругов по проблемным вопросам советско-германских отношений. Кроме того, Прейер передавал информацию по линии научно-технической разведки, включая описания технологических процессов и патенты на изобретения.

Сотрудничая с советской разведкой по меркантильным соображениям, Прейер до времени утраты контакта с ней в 1932 году предоставил большой объем разведывательной информации. В связи с тем, что совмещать политическую и научно-преподавательскую деятельность в качестве профессора университета он не мог, выбор был сделан в пользу политики. Для нашего повествования этот эпизод агентурной деятельности советской разведки имеет особую ценность, так как Прейер с 1933 по 1934 год был первым при нацистах ректором Кёнигсбергского университета[289].

Известно, что советские спецслужбы в предвоенные годы достаточно активно использовали территорию Восточной Пруссии и Данцига для организации встреч со своей зарубежной агентурой и проведения других операций. В своих воспоминаниях бывший сотрудник сначала военной, позднее внешней разведки В. Кривицкий пишет, что в начале лета 1932 года в Данциге он встречался с высокопоставленным сотрудником германского Генерального штаба, специально прибывшим туда для беседы[290].

Весной того же года в Кёнигсберге состоялось ничем не примечательное для непосвященных знакомство двух «специалистов» в области сельского хозяйства — научного сотрудника института механизации сельского хозяйства ВАСХНИЛ и редактора выходящего в Кёнигсберге на русском языке журнала «Восточноевропейский земледелец». Результатом этого знакомства стало завязывание очередной «оперативной игры» ОГПУ с германской разведкой. Ведущую роль в операции играл агент 8-го отделения экономического управления ОГПУ СССР «Гинзбург», имевший задание «установить связи с кругами белой эмиграции, поддерживающими контрреволюционные сельскохозяйственные группировки и организации в СССР. Нащупать, установить связи и получить поручения от центров и организаций, ведущих сельскохозяйственную, экономическую разведку в СССР…»[291]

Об агенте советской контрразведки известно, что до революции он служил в царской армии в звании полковника и годы Гражданской войны провел в Швейцарии. На волне НЭПа «Гинзбург» вернулся в СССР, где одно время занимался частным предпринимательством, а в конце 1920-х годов устроился специалистом в ВАСХНИЛ. В составе одной из советских делегаций он выехал в Германию, где успешно выполнил задание советской контрразведки, дав себя «завербовать» в качестве немецкого агента. Вербовщиком и выступил упоминавшийся выше редактор — гражданин Германии Василий Львович Брейфус. После обстоятельной беседы, в ходе которой обсуждался «крах» планов первой пятилетки и реальное положение в колхозном строительстве, очевидно почувствовав «родственную душу», Брейфус предложил «Гинзбургу» сотрудничество. Согласие было получено. Далее последовало обсуждение планов дальнейшей работы и проведен инструктаж по вопросам личной безопасности. В частности, было решено, что после возвращения в Советский Союз «Гинзбург» выступит с инициативой формирования «Бюро иностранного опыта ВАСХНИЛ в Германии», что даст им возможность регулярного поддержания контактов. К сожалению, о продолжении этой операции ничего не известно[292].

Советский разведчик Д. Быстролетов начало своей разведывательной карьеры в качестве нелегала положил в Данциге, проведя несколько авантюрную операцию по получению в местном консульстве иностранного паспорта. Приняв предложение своего резидента Гольста о переходе на нелегальное положение, предполагавшее проживание по оригинальному заграничному паспорту, Д. Быстролетов по совету своего руководителя отправился в Данциг, где располагалось интересующее советскую разведку консульство. Было известно, что консул Греции в Данциге был связан с международными преступными группировками, занимающимися контрабандой наркотиков, и, соответственно, был психологически уязвим. Кроме того, имелись сведения, что он приторговывает паспортами своей страны.

Вот как в своих воспоминаниях Быстролетов описывает встречу с консулом:

«Габерт (имя вымышленное) занимал большой особняк в старом саду. Ливрейный лакей почтительно впустил меня в дом, доложил и раздвинул дверь. В углу обширного кабинета за огромным деловым столом сидел мужчина, как бы сошедший с карикатур Кукрыниксов. Он величественно кивнул мне и принялся что-то писать. Я сел на кончик стула. Дуайен заговорил по-английски: „Что угодно?“

„Ваше превосходительство, — тоже по-английски начал я, — окажите помощь соотечественнику: у меня украли портфель, а в нем — паспорт“.

— „Ваше имя?“

Я назвал международное имя без национальности — скажем Александр Галлас.

— „Хм… Где родились?“

Я назвал город в той стране, где сгорела мэрия со всем архивом. Дуайен нахмурился. Я вынул пузатый конверт с долларами. „Для бедных этого прекрасного города, Ваше превосходительство“. Но Дуайен брезгливо покосился на деньги и недовольно буркнул: „Я не занимаюсь благотворительностью, это не мое дело. Кто-нибудь знает вас в нашем ближайшем посольстве? Нет? В каком-нибудь другом нашем посольстве? Тоже нет? Я так и думал! Слушайте, молодой человек, все это мне не нравится. Езжайте, куда хотите, и хлопочите о паспорте в другом месте. Прощайте!“

Не поднимаясь он небрежно кивнул головой, взял со стола какую-то бумагу и стал читать ее.

„Неужели сорвалось? Надо рискнуть! — подумал я. — Ну, вперед“. Я вдруг шумно отодвинул письменный прибор, положил на стол локти и нагло уставился на оторопевшего джентельмена. Захрипел грубым басом на лучшем американском блатном жаргоне: „Я еду из Сингапура в Женеву, понятно, а?“

Дуайен изменился в лице, минуту молчал, обдумывая перемену ситуации. Наконец ответил: „Из Сингапура в Женеву короче ехать через Геную!“

Я вынул американскую сигарету и чиркнул маленькой восковой спичкой с зеленой головкой прямо по бумаге, которую только что читал его превосходительство. Закурил и процедил с угла кривого рта: „Тоже мне сообразили! Короче, но опасней для меня и для вас, консул“.

Дуайен побледнел. Пугливо оглянулся на дверь и прошептал: „В Сингапуре недавно случилась заваруха…“

Я едва не прыснул от смеха — словечко „заваруха“ никак не подходило к моноклю! А о заварухе тогда писали все газеты: днем, в центре города выстрелом в затылок был убит английский полковник, начальник сингапурской полиции. Убийца скрылся, а позднее выяснилось, что он американец, торговец опиумом и японский шпион и что полковник напал на след его преступлений.

— Вы знаете, кто стрелял в офицера?

— Об чем вопрос!

— Кто же?

— Я!

На лбу его превосходительства выступил пот. Монокль выпал. Дрожащей рукой Дуайен вынул платок и стал вытирать лицо.

„Чего темнить мозги? — зарычал я. — Таких разговоров я не люблю, понятно? Мне надо липу на бетон, и притом враз: ночью выезжаю в Женеву, и там загребу от наших липу на бетон, поняли? Вашу вшивенькую кончаю, а с этой сматываюсь в Париж и Нью-Йорк. Да вы не дрейфьте, ей и житухи будет не больше как двое суток! Здесь сквозану по-чистому, а из Женевы дам телеграмму для вашего успокоения!“

Дуайен, закусив губу, вздохнул и принялся заполнять паспортную книжечку…»[293]

Такая пространная цитата, описывающая процесс легализации Д. Быстролетова как иностранного подданного, позволяет оценить не только его мастерство разведчика, но и демонстрирует «технику» советской разведки того времени.

Еще в конце двадцатых годов одна из нелегальных резидентур советской внешней разведки в Германии под руководством Бертольда Карловича Илька создала ряд вспомогательных разведывательных аппаратов в различных городах Восточной Европы, подлежащих «разукрупнению». Это было связано с тем обстоятельством, что осуществлять руководство крупной разведывательной организацией, в состав которой входило около 50 человек, действовавших в 15 странах, резиденту было физически невозможно[294].

Начальник иностранного отдела ОГПУ А. Х. Артузов в 1930 году в своем письме резиденту писал: «Мы довольны результатами Вашей работы, которая со временем распространилась на сопредельные с Германией страны и вылилась в создание подрезидентур в Варшаве, Данциге, Бреславле, Риге и некоторых других городах. Вместе с тем Ваша организация становится настолько громоздкой и трудноуправляемой, что дальнейшее ее существование в таком виде грозит неприятными осложнениями. Поэтому мы приняли решение отделить от Вашей резидентуры группу, нацеленную на Восточную Европу и Прибалтику, которую будет возглавлять товарищ Монд»[295].

После проведенной реорганизации с 1930 года в странах Восточной Европы начала самостоятельную деятельность нелегальная резидентура иностранного отдела ОГПУ под руководством Ивана Николаевича Каминского («Монд»), в состав которой и вошла агентурная группа в Данциге. Ведущую роль в работе точки играл агент советской разведки «Йос», английский подданный, легализованный в качестве студента Данцигского политехнического института[296].

Необходимо отметить, что с учетом специфики деятельности советской нелегальной разведки ее аппарат в Данциге действовал самостоятельно и независимо от резидентуры ИНО «под крышей» генерального консульства. Это не значит, что рабочих контактов они между собой не поддерживали. Но эти аппараты могли контактировать между собой только в экстренных случаях.

С начала тридцатых годов в Данциге также обосновался один из активнейших участников операций советской внешней разведки Виктор Антонович Илинич. Историки спецслужб считают его одним из самых противоречивых персонажей советской разведки межвоенного двадцатилетия. Дело в том, что его высокая результативность профессионального разведчика сочеталась с нечистоплотностью в денежных делах.

Об Илиниче известно, что в 1924 году он был привлечен к сотрудничеству с советской военной разведкой резидентом Разведупра РККА в Польше Семеном Фириным-Пупко и зарекомендовал себя как исключительно удачливый агент-вербовщик. Так, в его «активе» уже в то время значились результативные агенты Александр Лямке — член «Союза легионеров» и Константин Штайнерт — крупный предприниматель. Провал нелегальной резидентуры под руководством Марии Вячеславовны Скаковской привел к аресту Илинича. После освобождения из застенков дефензивы он перебрался в СССР, где уволившись из Разведупра, начал работать в «Сахартресте». Но, видно, тихая и спокойная жизнь мало привлекала Илинича. После предложения бывшего коллеги по работе в Польше К. С. Баранского перейти на службу во внешнюю разведку он становится кадровым сотрудником ОГПУ и направляется в Данциг для формирования направленной на работу по Польше резидентуры[297].

Лично проведенные Илиничем вербовки бывших и действующих сотрудников польских спецслужб снискали ему уважение коллег по разведывательному ремеслу. Но высшей точкой карьеры Илинича как советского разведчика стала вербовка «польского посла» в Австрии и Франции (последовательно). Поступающая от этого источника информация неизменно высоко оценивалась руководством иностранного отдела ОГПУ и направлялась на доклад членам Политбюро. Но, как оказалось позже, «вербовка» польского посла была настоящей мистификацией Илинича, который в силу своей неуемной любви к материальным благам пошел на откровенный подлог, равноценный служебному преступлению. Выяснилось, что важные разведывательные сведения, якобы получаемые от «посла», в действительности относились к другому реальному источнику — скромному сотруднику польского министерства иностранных дел Стефану Рыттелю, являвшемуся по совместительству родственником жены Илинича. Финал Илинича после таких прегрешений вполне очевиден — смертная казнь после приговора военной коллегии Верховного Суда СССР[298].

В известных к настоящему времени и опубликованных источниках не содержатся конкретные сведения о деятельности в Восточной Пруссии «легальных» резидентур военной и внешней разведок СССР. Однако некоторые данные свидетельствуют, что под прикрытием генеральных консульств СССР в Кёнигсберге и Данциге действовали советские разведчики.

С 1934 года обязанности резидента внешней разведки в Данциге под прикрытием должности вице-консула исполнял Николай Львович Волленберг. Действуя под фамилией Гроднев, он организовывал работу по проникновению в польские и германские объекты. Проработав до 1936 года в Данциге, Волленберг в связи с прогрессирующей болезнью был вынужден покинуть свой пост. С этого же времени свою разведывательную карьеру в должности резидента уже Разведывательного управления штаба РККА в Вольном городе продолжил Владимир Андреевич Михельс, действовавший под прикрытием должности генерального консула[299].

С 1935 по 1938 год обязанности генерального консула СССР в Кёнигсберге исполнял Александр Владимирович Гиршфельд, имя которого теперь прочно связано с предвоенной историей советских спецслужб в Германии. Он родился в 1897 году в Днепропетровской области в семье врача. Был активным участником гражданской войны. Закончил Академию Генерального штаба и юридический факультет Московского государственного университета. Владел немецким и английским языками. С 1931 года A. B. Гиршфельд был зачислен в штат Разведывательного управления Генштаба РККА и направлен под прикрытие должности второго, позже первого секретаря в полпредство СССР в Берлине, где работал до 1935 года. Являясь кадровым сотрудником военной разведки, он в качестве доверенного лица исполнял важные оперативные поручения разведки внешнеполитической.

В августе 1935 года при его непосредственном участии к сотрудничеству был привлечен один из наиболее ценных агентов советской внешней разведки в Германии Арвид Харнак, в то время ответственный работник Министерства экономики Германии. Позже А. Харнак, получивший псевдоним «Корсиканец», стал одним из руководителей самостоятельной нелегальной резидентуры, внеся значительный вклад в разведывательное освещение хода подготовки Германии к войне с СССР[300]. Кроме вербовочных задач А. Гиршфельду было поручено поддерживать отношения с Куртом Шлейхером, о степени доверительности которых свидетельствуют отдельные высказывания последнего. Так, перед своей отставкой с поста рейхсканцлера он делился с Гиршфельдом своими личными переживаниями по поводу дальнейшей судьбы[301]. После своего назначения в Кёнигсберг Гиршфельд наверняка продолжил свою разведывательную деятельность.

Для советской разведки предвоенный Кёнигсберг был своеобразным транзитным пунктом, через который в страны Европы с различными заданиями направлялись разведчики. Например, для налаживания работы по поддержанию устойчивой радиосвязи нелегальных резидентур с Центром в конце 1940 года через аэропорт в Девау проследовал военный разведчик-радист Парийчук. Под официальным прикрытием дипкурьера он совершил инспекционную поездку по городам Германии, бывшей Австрии и Чехословакии, где располагались нелегальные радиоточки советской военной разведки[302].

Непосредственно перед началом войны в некоторых польских городах и Данциге планировалось проведение ряда важных встреч ответственных сотрудников внешней разведки М. М. Адамовича и В. Г. Фишера (Р. И. Абель) с советскими агентами, переселившимися в Германию и Польшу по каналу репатриации. В задачу Адамовича входило ознакомление четырех агентов с данными на их будущих подчиненных, включая условия связи, а Фишер должен был обучить их основам радиосвязи для последующего создания постоянно действующих радиофицированных разведывательных точек. Таким образом, речь шла о Данциге как возможном месте дислокации советского нелегального разведаппарата военного времени[303].

В рамках осуществлявшегося обмена информацией между военной и внешней разведками СССР в одном из писем начальника Разведывательного управления Генерального штаба РККА Голикова содержится просьба о перепроверке ранее представленных сведений о ходе подготовительных мероприятий Германии к войне.

В соответствии с существовавшим тогда порядком задания по дополнительной проверке информации были направлены в Берлинскую, Кёнигсбергскую, Братиславльскую и Варшавскую резидентуры внешней разведки. Этот пример однозначно указывает на существование до войны в Кёнигсберге аппарата внешней разведки СССР. К сожалению, этим коротким сообщением и данными о проводимых капитаном Крибитцем дезинформационных акциях в отношении советского консула и ограничиваются все сведения о легальной резидентуре советской внешней разведки в Кёнигсберге[304].

Скорее всего, она действовала под прикрытием советского генерального консульства. Известно, что его месторасположение в межвоенный период несколько раз менялось. Наиболее известен адрес по Хуфеналлее, 31–35 (жилой дом на проспекте Мира, на первом этаже которого находился магазин «Дары моря»). Но после ликвидации польского консульства в 1940 году его помещения по адресу Миттельтрагхайм, 24 (ул. Пролетарская в Калининграде) были заняты советскими дипломатами. Последним советским консулом в Кёнигсберге был Евгений Киселев, о профессиональной деятельности которого, к сожалению, мало что известно.

Упоминание о деятельности советского разведывательного аппарата в Данциге содержится и в воспоминаниях бывшего начальника «внешней службы» СД Вальтера Шелленберга. Он описывает ситуацию, сложившуюся в первые дни после начала войны, когда в Берлине и Москве проводились мероприятия по обмену интернированного состава дипломатических представительств двух воюющих стран.

По сообщению представителя германского МИД, советский полпред в Германии В. Г. Деканозов отказался покидать здание полпредства под тем предлогом, что два сотрудника данцигского консульства были задержаны гестапо и судьба их неизвестна. По воспоминаниям Шелленберга, он связался по телефону с руководителем поста гестапо в Данциге, который доложил, что речь идет о задержанных сотрудниках советского консульства, являвшихся организаторами «обширной шпионской сети», которые имели многочисленные связи в генерал-губернаторстве (Польша), Восточной Пруссии и Берлине. По делу якобы арестовано около 50 осведомителей советской разведки из числа поляков и немцев.

Информация, передаваемая ими по радиостанции, касалась перемещения, состава войск, транспортных перевозок в Восточной Пруссии. О своей деятельности в качестве советских разведчиков, по словам начальника поста гестапо в Данциге, они ничего не сообщают, хотя подверглись допросу «с пристрастием». Для более обстоятельных допросов советские разведчики были переправлены на территорию Восточной Пруссии. Что собой представлял такой разговор в гестапо, можно предполагать по дальнейшим опасениям Шелленберга, когда ему доложили, что один из советских разведчиков не может предстать перед ним со следами побоев на лице. Местонахождение радиопередатчика, на котором работали «русские шпионы», установить также не удалось. После данных Шелленбергом гарантий, что задержанные в Данциге присоединятся к основному составу советского полпредства, Деканозов согласился покинуть Берлин. Через некоторое время сотрудники консульства присоединились к основному составу диппредставительства[305].

Возможной причиной такого крупного провала советской разведки явилась операция данцигского отдела гестапо, которому удалось внедрить своего агента Формелла в агентурную сеть резидентуры. После завершения вербовочной разработки, в ходе которой осуществлялась проверка Формелла как потенциального агента, советские разведчики доверили ему выполнение важного задания по созданию нелегальной радиофицированной резидентуры. Теперь уже ясно, что этим планам изначально не суждено было сбыться[306].

Из сказанного следует, что как минимум до 1941 года в Кёнигсберге и Данциге действовали разведывательные точки советской разведки, принадлежащие к Разведывательному управлению РККА и Разведывательному управлению НКГБ СССР.

Советская внешняя разведка также принимала меры по получению информации о происходящих в Восточной Пруссии процессах с позиций других стран. В 1934 году в резидентуры ИНО НКВД в Ковно (Каунас), Риге, Ревеле (Таллин) было направлено циркулярное задание, в котором было сказано, что «по проверенным данным, Германия, упорно готовясь к войне с Советским Союзом, развивает разведывательную деятельность против нас через Прибалтийские государства. Их агентура ориентирована на получение сведений о мобилизационном плане Красной армии, а также выявление состава резидентур НКВД и Разведупра. Эти задачи немцы считают ударными. Для их осуществления в Прибалтику направлены опытные эмиссары. Вам необходимо принять контрмеры, организовать и наладить оперативную работу по немецким колониям, вербуя в них надежных источников для противодействия разведывательно-шпионской активности национал-социалистов…»[307]

Одна из наиболее успешных операций советской разведки по Восточной Пруссии проводилась резидентом Иностранного отдела НКВД в г. Каунасе Сергеем Аркадьевичем Родителевым, проходящим в оперативной переписке с Центром под псевдонимом «Роман». Известно, что С. Родителев родился в 1903 году в Калужской губернии. В начале 20-х годов по путевке комсомола был направлен в органы ВЧК. Проходил службу в территориальных органах безопасности в Белоруссии, Закавказье, Москве. После зачисления в штат внешней разведки НКВД был направлен резидентом сначала в Ригу, позже в Таллин. В феврале 1938 года С. Родителев был переведен в Каунас, где возглавил местную резидентуру.

Эта разведывательная точка, состоявшая в лучшие времена из двух оперативных работников, носила вспомогательный характер. В своей работе она опиралась на помощь двух особо ценных агентов в Литве, скрытых под псевдонимами «К-3» и «Дайнис».

Первый, занимая высокую должность в литовской политической полиции, предоставлял значительный объем сведений не только по контрразведывательным, но и по внешнеполитическим вопросам. С его помощью резиденты советской разведки — предшественники Родителева — сумели обеспечить безопасность резидентуры в течение длительного времени. «К-3», имея доступ к оперативным материалам литовской политической полиции, надежно оберегал советских разведчиков и их агентуру от провалов. С его помощью в значительной степени была также вскрыта разведывательная деятельность абвера в Литве.

В приложении к уже упоминавшемуся циркуляру ИНО НКВД, в числе прочих, содержались сведения о германских агентах, действовавших в Литве в 30-е годы.

В списке, включающем около двадцати агентов германской разведки, значатся:

— «Форнер» — старший чиновник германского посольства в Ковно. Руководитель немецкой разведки в Литве. В 1926 году работал в германском консульстве в Москве. Предположительно, его агентурный номер 2080;

— № 2082. Резидент разведки Кёнигсбергского военного округа с 1929 года. Капитан запаса;

— № 2090. Специалист по животноводству, литовец, был завербован в Кёнигсберге, куда приехал на ежегодную сельскохозяйственную ярмарку. Проживает в Ковно;

— № 2133. Агент Кёнигсбергского военного округа. Руководитель литовского информационного отдела. Завербован между октябрем 1933 — мартом 1934 года;

— № 2140. Журналист. Не исключено, что он — представитель кёнигсбергского отделения «Телеграфен унион» в Литве;

— № 2139. Будрис — литовский генеральный консул в Кёнигсберге. После образования литовского государства был некоторое время начальником политической полиции, затем — губернатором Мемельской области. Характеристика немцев: «Пройдоха, требует жесткой руки»[308].

Указания на присвоенные агентуре порядковые номера, даты вербовок, а также последняя фраза в характеристике Будриса, данная ему немцами, указывают на крупный оперативный успех советской внешней разведки, сумевшей проникнуть в аппарат абвера в самом Кёнигсберге. Скорее всего, агентом, получившим доступ к особо охраняемым секретам абверштелле «Остпройссен», был человек, проходящий по учетам советской внешней разведки под псевдонимом «Печатник»[309].

В одном из сообщений «К-3», полученном Родителевым, сказано: «Резидентом гестапо в Литве является Рихард Зоммер. Он проживает по немецкому паспорту и в качестве прикрытия использует экспортно-импортную контору, которую содержит в Ковно по Мишку гатве, № 17. Его квартира находится на Чурлионис гатве, № 23. Помощник Зоммера по нелегальной работе — Рихард Косман. Он учитель по профессии, руководит культурбундом и журналом „Дойче нахрихтен“. Помощник Зоммера по связям с нацистской интеллигенцией — Эрнст Лихтенштейнас, адвокат, литовский гражданин, через него организуются „мероприятия“ по поддержке тех или иных акций гитлеровского режима. По линии экономического шпионажа Зоммеру помогает некто Долин, бывший ассистент в университете, литовский гражданин, ныне работающий в фирме „Сименс и Шуккерт“. Прямую связь с германским посольством поддерживает только Зоммер и Долин через коммерческого атташе Пикота».

В другом сообщении «К-3» содержались сведения о германской военной разведке в Литве: «До последнего времени ею руководил сотрудник германского посольства майор Кляйн, который занимался уходом за захоронениями немецких солдат, павших во время мировой войны. Его отозвали из Ковно в связи с провалом одного из агентов. Сейчас руководство разведработой осуществляет другой сотрудник, прибывший из Берлина (установочные данные прилагаются). Необходимо отметить, что почти вся „организация Кляйна“ — сторожа, смотрители могил, инспектора — так или иначе участвуют в разведработе.

Нелегальным резидентом абвера в Литве является полковник в отставке Оскар Урбанас, проживающий по Франко гатве, № 4 (в собственном доме). Раньше он занимал пост инспектора в армии. Поддерживал связь с Кляйном. Урбанас известен и Зоммеру».

Второй особо ценный агент каунасской резидентуры по учетам ИНО проходил под псевдонимом «Дайнис». В имеющихся источниках не содержатся указания ни на его должностной статус, ни на ведомственную принадлежность. Можно лишь предположить, что «Дайнис» имел отношение к военной разведке Литвы.

Вскоре после своего приезда в Литву Родителев восстановил временно утраченную с «Дайнисом» связь и организовал получение от него текущей информации. Сложность в поддержании контакта заключалась в том, что агент проживал в Мемеле (Клайпеде), а резидент — в Каунасе.

Через некоторое время, убедившись в безопасности канала связи и проникнувшись доверием к Родителеву, «Дайнис» сообщил ему, что в окружении гауляйтера Восточной Пруссии Эриха Коха действует его источник, впоследствии получивший псевдоним «Люкс». Выяснилось, что, являясь по отцу немцем, а по матери литовцем, он долгое время проживал в Литве. До Первой мировой войны закончил юридический факультет Кёнигсбергского университета. Воюя в составе германской армии на Восточном фронте, он сблизился с Э. Кохом. Не сумев устроить свою карьеру в Литве, «Люкс» в поисках удачи переехал в Кёнигсберг, где однажды встретился с недавно назначенным туда в качестве гауляйтера Восточной Пруссии Э. Кохом. После нескольких неформальных встреч последний, испытывая нужду в лично преданных себе людях, предложил «Люксу» работу «консультанта» в создаваемом им тогда «суперконцерне». «Люкс» согласился с предложением Коха, о чем через некоторое время поставил в известность «Дайниса», конфиденциальные поручения которого «во благо Литвы» он исполнял ранее[310].

Сложившееся таким образом «разведывательное трио» позволило советской внешнеполитической разведке получать из первых рук разноплановую информацию о ситуации в Восточной Пруссии. В качестве «консультанта» Э. Коха «Люкс» имел широкие возможности по изучению политической обстановки в Германии. Его деловые партнеры в различных государственных учреждениях и экономических структурах, зная о характере отношений с гауляйтером, сообщали агенту много полезной информации, которая позже становилась известна советской разведке.

Для ускорения прохождения информации от «Люкса» к «Дайнису» к операции был подключен агент-связник, имевший возможность посещать территорию Восточной Пруссии по специально подготовленной легенде.

Свои зашифрованные сообщения, написанные на тонкой папиросной бумаге, «Люкс» прятал в переплеты книг, которые затем передавал связнику «Дайниса» в заранее обусловленных местах. Встречи проходили в маленьких курортных городах балтийского побережья — Кранце (Зеленоградске) и Раушене (Светлогорске). Чаще всего они проходили либо в районе «горбатого» моста в Инстербурге (Черняховске), либо около лодочной станции в Тильзите (Советске). Самой сложной частью операции по связи были личные встречи резидента с «Дайнисом». Созданный литовскими спецслужбами контрразведывательный режим был очень жестким. Наружное наблюдение, установленное за резидентом, несмотря на слабое техническое оснащение, сковывало его активность. Для встреч с агентурой Родителеву приходилось много ездить на своем небольшом «фордике» по плохим в то время литовским дорогам.

«Дайнис» в ходе одной из встреч с резидентом говорил: «Наша Литва настолько маленькая, настолько мы все на виду друг у друга, что меры предосторожности должны быть экстраординарными. Если нас увидят в одном и том же районе, даже не вместе, — этого будет достаточно, чтобы кто-то послал донос. Ну а шеф политической полиции Повилайтис сумеет докопаться до истины. Это пройдоха, каких мало. Его агенты понапиханы всюду, наверное, и под кроватью президента засела парочка-другая»[311]. Операция «Люкс» — «Дайнис» продолжалась вплоть до отъезда Родителева из Литвы.

После установления в 1940 году общей границы между Германией и СССР начался новый этап в противостоянии их спецслужб. Низовыми аппаратами советской военной разведки, действовавшими в приграничной полосе, являлись пограничные разведпункты (ПРП), сформированные на всем протяжении границы. Как правило, они располагались в крупных городах недалеко от границы (Каунас, Брест, Ломжа, Львов и др.). Основными задачами ПРП являлись вербовочная работа на сопредельной территории, организация бесперебойной связи с закордонной агентурой и получение текущей информации о военных приготовлениях Германии и ее союзников.

Для организации работы по разведывательному освещению Восточной Пруссии в январе 1941 года в Каунасе был сформирован пограничный разведпункт в составе начальника, двух оперативных офицеров, радиста, шифровальщика и штатного шофера. Начальником пункта был назначен капитан Павел Александрович Колесников. В оперативном отношении пункт замыкался на разведывательный отдел штаба Прибалтийского особого военного округа, а по вопросам всех видов обеспечения и довольствия — на штаб 12-й армии. Позже пограничные разведпункты были переименованы в оперативные пункты.

В числе первоочередных задач каунасского ПРП значились: организация курьерской связи через границу с Восточной Пруссией; подготовка и вербовка в интересах военной разведки двух-трех агентов; использование возможностей репатриационной комиссии для последующего направления в Германию лиц, представляющих интерес для разведки.

По воспоминаниям бывшего сотрудника разведпункта В. Бочкарева, оперативные офицеры имели документы прикрытия (в его случае удостоверение сотрудника уголовного розыска и корреспондентское удостоверение газеты «Известия»), комплекты гражданской одежды и формы погранвойск. Для подбора возможных кандидатов на вербовку В. Бочкарев был введен в состав репатриационной комиссии, где в процессе работы по оформлению документов на перемещение заинтересованных лиц в Германию проводил их первичное изучение. Сложность работы в комиссии заключалась в том, что от германской стороны в ней также работали сотрудники германской разведки, выполнявшие аналогичные задания. Установленное за Бочкаревым наблюдение заставило его несколько раз менять квартиру[312].

Задача по освещению военной обстановки в Восточной Пруссии выполнялась с помощью завербованных в приграничной полосе агентов-маршрутников, которые через «зеленую границу» нелегально переправлялись в Германию.

Одна из операций по переброске агента проходила в экстремальных условиях и закончилась неудачно. Планом предусматривалось пересечение пограничной речки Шешупе по тонкому льду с использованием небольшой лодки. Уже на немецкой стороне агент, неудачно совершив маневр, зачерпнул в лодку воду, тем самым спровоцировав интерес германских пограничников. Чтобы спасти агента, Бочкарев был вынужден за веревку, привязанную к лодке, тянуть его обратно на советский берег.

Другая операция по переправе агента-маршрутника на немецкую сторону прошла удачно, хотя тоже проводилась нестандартно и с определенным риском. В частности, было решено направить агента через границу в дневное время, недалеко от стационарного поста немецкой пограничной охраны. Помощник советских разведчиков благополучно пересек границу. Удачное завершение операции явилось следствием тщательной ее подготовки, когда в течение длительного времени осуществлялось изучение обстановки на участке границы и вокруг немецкого пограничного поста[313].

Переброска агентуры за границу осуществлялась в тесном взаимодействии с соответствующими аппаратами пограничной разведки, в задачи которых также входили вопросы изучения обстановки в прикордоне.

Эти примеры показывают, в каких сложных условиях низовым подразделениям советской военной разведки приходилось решать стоящие пред ними задачи.

К числу второстепенных, но не менее значимых заданий, поставленных перед ПРП, относилось обеспечение и своей собственной агентуры и агентуры вышестоящих органов, переправляемой за рубеж, гражданской одеждой заграничного производства. В Каунасе сотрудниками пункта была организована скупка оригинальной немецкой одежды, «излишки» которой направлялись в Москву[314].

О проблемах, с которыми сталкивались пограничные разведпункты в процессе своей деятельности, свидетельствует докладная записка начальника Ломжинского ПРП капитана Кравцова «О работе пункта перед началом и во время войны», датированная январем 1942 года. Несмотря на то, что указанный аппарат являлся структурным подразделением штаба Западного особого военного округа, а к зоне его ответственности относилась территория генерал-губернаторства (Польша), агентурные источники пункта имели возможность получать информацию о немецких войсках в Восточной Пруссии. Правда, подчас такие сведения были значительно преувеличены и не отражали фактического состояния группировки, дислоцированной на границе с СССР. Например, агент «Феликс» в марте 1941 года доложил о сосредоточении в Польше и Восточной Пруссии более ста пехотных и восьми-десяти танковых дивизий. Присутствовавший на встрече с агентом начальник разведотдела штаба ЗапОВО полковник Блохин позже назвал этого источника «дезинформатором», считая, что в действительности на указанных территориях немцы имеют от 25 до 40 дивизий.

О противоречивости оценок намерений германского командования также свидетельствуют отдельные высказывания сотрудников разведотдела. Так, после встречи с резидентом «Арнольдом», который сообщил предполагаемую дату (середина июня 1941 года) нападения Германии на СССР и другие сопутствующие сведения, заместитель начальника отдела подполковник Ильницкий утвердительно заявил, что капитан Кравцов, с подачи источника, «попался на удочку английской разведки», а данные о подготовке нападения в разведотделе отсутствуют. Сотрудник же информационного (аналитического) отделения старший лейтенант Чубаков, наоборот, считал, что резидент «Арнольд» — «очень способный и серьезный разведчик», а информация, полученная от него, соответствует действительности.

Примечательно, что подполковник Ильницкий, зная, что сведения о готовящемся нападении резидент получил от лиц, действительно имевших контакты с английской разведкой, некритично их воспринял, очевидно, считая, что это очередная дезинформационная акция англичан. Другое высказывание Чубакова о том, что сведения резидента в течение пяти дней редактировались руководством разведотдела, а потом в выхолощенном виде были направлены в Москву, указывает на нежелание руководства разведотдела «раздражать» руководство военной разведки острыми материалами.

О формальном подходе в организации разведывательной деятельности подчиненными ПРП с элементами откровенного «очковтирательства» свидетельствует также рекомендация заместителя начальника отдела подполковника Ивченко капитану Кравцову не посылать большие сводки, а «разбивать» их на несколько частей. Это делалось для того, чтобы формальные, статистические показатели о количестве направляемых в штаб сообщений соответствовали плановым (одно сообщение в день).

В качестве «положительного» примера была приведена работа начальника брестского ПРП майора Романова. В целом капитан Кравцов дал нелицеприятную оценку предвоенной деятельности разведотдела ЗапОВО, отметив, что в нем «процветали карьеризм, подхалимство, а не деловая работа»[315].

О характере получаемой ПРП и разведотделами штабов округов информации можно судить по некоторым сообщениям, направлявшимся в Разведывательное управление. Так, например, в сводке 5-го (разведывательного) Управления РККА от 15 июля 1940 года содержатся следующие данные о группировке германских войск в Восточной Пруссии: «…в районе Клайпеды — до двух пехотных дивизий, танковый батальон, на аэродроме — 30–35 самолетов, на рейде два транспорта, 6 подводных лодок и 4 крейсера;

в Прекуле (20 км юго-восточнее Клайпеды) — до пехотного полка (моторизованного);

в Хейдекруге и западнее — свыше пехотного полка, до батальона танков и кавэскадрон;

в районе Тильзита — до пехотной дивизии, танковый батальон, на аэродроме 40 самолетов;

в районе ст. Вишвиль (30 км восточнее Тильзита) — в лесах по пехотной дивизии.

Находившиеся ранее в районе Сувалок германские части в период с 7 по 9 июля убыли, взамен их с 10 июля начали прибывать новые пехотные, артиллерийские и мотоциклетные части, которые располагаются в районе Краснополья и Сейны. К 12 июля прибыло уже до пехотной дивизии. Нумерация прибывших частей не установлена….»[316]

Основным способом получения подобной информации являлось визуальное наблюдение за местами расположения и перемещением германских воинских частей. Какими средствами пользовались советские агенты при определении их нумерации, видно из некоторых информационных сообщений. В одном из документов внешней разведки НКГБ СССР читаем: «…город Вишевсбург (Восточная Пруссия) — в восточной части города, в 300 м от железнодорожной станции, выстроены 3 двухэтажные казармы размером 35–20 м. Казармы обнесены деревянным забором и заняты пехотной частью, солдаты которой на погонах имеют трафарет № 201»[317].

Советская военная разведка смогла сформировать на сопредельной территории агентурную сеть, способную отслеживать железнодорожные перевозки военного характера по основным магистралям Восточной Пруссии. Как следует из ее отчетных документов, с конца 1940 года постоянно фиксировался подвоз больших объемов горючего и боеприпасов в пограничные с Литвой районы. В задачи этой специализированной агентуры входил подсчет количества железнодорожных вагонов, следующих на конечные станции маршрута. Особенно результативной была работа на магистралях: Кёнигсберг — Тильзит, Кёнигсберг — Инстербург[318].

Кроме органов военной разведки разведывательный «мониторинг» районов Восточной Пруссии до 1940 года продолжала осуществлять Каунасская резидентура 5-го (разведывательного) отдела НКГБ СССР, а после формирования на территории уже советской Литвы местных органов безопасности — разведывательные и другие оперативные подразделения НКГБ Литовской ССР.

Располагая определенными возможностями по получению информации из-за кордона, разведывательный отдел НКГБ Литовской ССР на регулярной основе стал получать информацию по группировке германских войск в Восточной Пруссии.

В спецсообщении НКГБ Литовской ССР от 25 мая 1941 года говорится: «…1. В г. Тильзите, по улицам Шолсберга и Геринга расположен военный городок. На территории городка имеется более 20 двух- и трехэтажных домов казарменного типа. В казармах размещен личный состав различных родов войск, но особенно выделяется пехота, кавалерия и артиллерия.

Зафиксированы 572-й, 610-й и 320-й пехотные полки 4-й дивизии, но в полном ли они составе находятся в казармах, не установлено….

4. В мест. Погеген зафиксировано нахождение мотомеханизированных частей, 2 роты танковых пулеметов, 21-й противотанковый дивизион. Орудия и машины поставлены под большие навесы на окраине местечка.

В полутора километрах от мест. Погеген в деревянных бараках расположены: пехотный батальон, саперный взвод и примерно взвод солдат по охране военнопленных…»[319]

В соответствии с приказом НКВД СССР № 00758 от 22 июня 1940 года для обеспечения охраны литовско-германского участка границы были сформированы 105-й, 106-й, 107-й пограничные отряды, в составе которых находились подразделения пограничной разведки. В их задачи входило получение разведывательной информации с использованием агентурных источников и путем опросов лиц, задержанных при попытке нелегального пересечения границы[320].

В мае 1941 года советскими пограничниками были задержаны дезертиры германской армии Габерт Эрих — рядовой 215-го полка морской зенитной артиллерии и Квентмайер Отто — рядовой 337-го отдельного караульного батальона. В ходе состоявшихся допросов они очень подробно охарактеризовали состояние своих частей и предоставили другую полезную информацию о политико-моральном состоянии германских войск. Вместе с тем их сведения по вопросам состава германской группировки в Восточной Пруссии отличались противоречивостью и, в ряде случаев, недостоверностью[321].

Например, характеризуя состав германских частей, Квентмайер О. неверно указал на принадлежность 337-го отдельного караульного батальона к 401-й дивизии, которой в вермахте вообще никогда не существовало. Кроме того, командиром соединения был назван генерал-майор фон Гинденбург (сын бывшего президента Германии), в действительности исполнявший обязанности командующего 1-м военным округом. Из этого примера видно, что к получаемой от дезертиров информации нужно было относиться с большой долей скепсиса и подвергать ее дополнительной проверке[322].

После состоявшегося в начале 1941 года совещания руководителей военной и внешней разведок с участием представителей оперативного управления Генерального штаба РККА, на котором обсуждалась возможность одновременного нападения Германии и Японии на СССР, начался активный обмен разведывательной информацией между всеми разведывательными органами.

Получаемая из зарубежных резидентур внешней разведки, территориальных органов безопасности, военной контрразведки информация военного характера направлялась для изучения и обобщения в Разведывательное управление Генштаба. После ее обработки и сравнения с уже имевшимися данными Разведуправление Генштаба давало ей оценку и высказывало рекомендации по перепроверке и дополнению конкретных позиций. Например, в одном из писем Голикова в НКГБ СССР содержится просьба проверить наличие штабов армии и их нумерацию в Кёнигсберге, Алленштайне, Варшаве, Люблине и т. д.[323].

Несколько необычным источником поступления разведывательной информации по Восточной Пруссии выступило консульство Японии в Кёнигсберге. Дело в том, что в соответствии с принятой в японском Министерстве иностранных дел практикой, дипломатические представители этой страны поддерживали зашифрованную телеграфную связь не только со своим МИДом, но и с дипломатическими представительствами в других странах. В нашем случае японский консул в Кёнигсберге Хини Сугихара регулярно, по мере поступления сведений, направлял в посольство Японии в Москве телеграфные сообщения об обстановке в Восточной Пруссии.

Советская внешнеполитическая и военная разведка в 30-е годы накопила большой опыт вскрытия зарубежных шифровальных систем, включая японские. В межвоенный период работа по дешифровке зарубежной дипломатической корреспонденции была сосредоточена в соответствующих отделах НКВД — НКГБ (спецотдел, секретно-шифровальный отдел и т. д.)[324], где работали высококлассные специалисты-дешифровальщики. С их помощью и читалась японская дипломатическая переписка[325].

Так, в телеграмме японского консула в Кёнигсберге от 31 мая 1941 года сказано:

«1. В течение последней недели несколько дней подряд из Мемельского порта была направлена в Финляндию часть расположенных в Мемельской области войск. В Мемельском порту, точно так же и в порту Пиллау, стоит большое количество военных транспортов.

2. Как уже сообщалось, сейчас в этом районе происходит концентрация войск, в качестве примера этого можно привести такой факт: пассажирский поезд, который вышел из Берлина утром 29 мая и прибыл сюда в тот же день вечером, на пути разминулся с 38 порожними воинскими составами. Военные перевозки по линии Познань — Варшава происходят более оживленно, чем в этом районе.

3. 30 мая мною было замечено, что между всеми пунктами восточнее Кёнигсберга проведен полевой телефон, по всем шоссейным дорогам беспрерывно шло большое количество военных автомобилей. Вдоль шоссейной дороги между Тильзитом и Эйдткуненом несколько десятков тысяч рабочих поспешно ведут строительство газолиновых складов и возводят площадки для установки тяжелых пулеметов и мортир. На всех главных улицах в Тильзите на расстоянии 50 м друг от друга насыпаны кучи песка размером 50 куб. м.; кроме того, не только на всех площадях внутри города, но даже и в узких переулках стоит большое число автомобилей. Все это наводит на мысль о начале войны.

Телеграфировал в Берлин, Москву Сугихара»[326].

В другом сообщении японский консул пишет:

«…2. Перевозки по железным дорогам по прежнему проходят оживленно. Выехав утром 9-го числа (9 июня 1941 года. — Примеч. авт.) из Берлина в Кёнигсберг, мы по пути перегнали шедшие в восточном направлении 17 воинских железнодорожных составов (12 составов с мотомехчастями, 3 — с танками, 1-е полевой артиллерией и 1 — с санитарными частями). На восточных концах важнейших мостов установлены тяжелые пулеметы…»[327]

Самостоятельного значения такого рода информация в глазах аналитиков советской разведки не имела, но позволяла дополнить уже имевшиеся сведения рядом существенных моментов. Таким образом, можно говорить о том, что японский консул, хоть и невольно, но стал источником важных для советской разведки сведений, освещавших подготовительные мероприятия Германии к войне.

Каким образом советской разведкой реализовывалась получаемая от Сугихары информация, можно увидеть на примере его сообщения от 29 мая 1941 года о создании при Кёнигсбергском университете и штабе 1-го военного округа курсов по изучению русского языка (см. главу 1). Дешифрованный текст этого сообщения в обезличенном виде (без упоминания источника) в виде ориентировки НКГБ СССР № 2082/М был направлен во все наркоматы госбезопасности союзных республик с рекомендацией усилить контрразведывательные мероприятия в пограничной полосе для выявления немецкой агентуры[328].

Советская разведка для получения требующейся командованию информации не ограничивалась ведением агентурной работы. Еще с 1935 года в Красной армии начали формироваться отдельные радиодивизионы особого назначения (ОРД ОСНАЗ), ставшие основной организационной единицей радиоразведки. В состав ОРД входило от 18 до 20 радиостанций и 4 пеленгатора, располагавшиеся на автомобильной тяге. В случае необходимости пеленгаторы выдвигались своим ходом в назначенные районы и с разных точек осуществляли пеленг радиостанций противника, тем самым устанавливая местонахождение штабов и других органов военного управления. Постоянный мониторинг радиоэфира и контроль за перемещением радиостанций позволяли разведке отслеживать перемещение штабов противника и получать другую полезную информацию. Всего на западной и южной границах действовало 10 ОРД ОСНАЗ. На территорию Восточной Пруссии был нацелен 362-й отдельный радиодивизион, с 1940 года располагавшийся в г. Приенае (Литва), недалеко от границы с Германией[329].

Оценка эффективности советской разведки в Восточной Пруссии

Попробуем теперь оценить эффективность советской военной разведки по вскрытию группировки германских войск на территории Восточной Пруссии, противостоящей войскам Прибалтийского особого военного округа в 1941 году. Напомним, что, несмотря на неоспоримую важность для военной разведки таких данных, сами по себе они не являются самоцелью. Значимость таких сведений для командования резко возрастает, если становятся известными другие, сопутствующие сведения о стратегических, оперативно-тактических планах противника, его мобилизационных возможностях, сроках перехода в наступление и т. д. При отсутствии такой информации аналитические аппараты военной разведки могут с минимальной степенью достоверности спрогнозировать направления главных и вспомогательных ударов противника, представить командованию информацию, которая позволит принять соответствующие меры, но в полной мере выполнить свою основную, прогностическую функцию не смогут.

Как известно, в Восточной Пруссии к началу Великой Отечественной войны германское командование сосредоточило группировку (Группа армий «Север»), насчитывавшую в своем составе 16 пехотных, 3 танковых, 3 моторизованных и 3 охранных дивизии (кроме вспомогательных и отдельных частей). Они были сведены в шесть армейских (1, 2, 10, 26, 28, 38), два моторизованных (41, 56) и один тыловой корпус (101), распределенных по двум общевойсковым армиям (16 и 18) и четвертой танковой группе[330].

Чтобы оценить эффективность советской разведки, сравним эти данные с некоторыми разведывательными материалами штаба Прибалтийского особого военного округа и Разведуправления Генерального штаба РККА. Так, в «Спецсообщении Разведуправления ГШ РККА о группировке немецких войск на 1 июня 1941 года» состав немецких войск в Восточной Пруссии определен в 23–24 дивизии, в том числе 18–19 пехотных, 3 моторизованных, 2 танковых дивизий и 7 кавалерийских полков. Если учесть, что протяженность полосы обороны Прибалтийского особого военного округа несколько превышает зону дислокации соединений германской группы армий «Север», данные советской военной разведки вроде бы не сильно отличаются от фактического состояния.

В разведывательной сводке штаба Прибалтийского особого военного округа от 18 июня 1941 «О группировке войск противника против войск округа на 17.06.1941 года» соединения противника исчисляются в двенадцать пехотных, пять моторизованных, одну танковую дивизию. Как видно из сопоставления данных РУ ГШ РККА с данными разведотдела штаба ПрибОВО, «разницу» в шесть пехотных, две моторизованных, 1 танковую дивизию в условиях постоянного наращивания немецкой группировки в Восточной Пруссии объяснить сложно. Частичное объяснение возможно, если принять во внимание, что в разведсводке штаба ПрибОВО учитываются соединения, относящиеся к группе армий «Центр», на что в документе указывает упоминание левой границы района ведения разведки — города Сувалки и Лыкк (Лик в сводке). Но и располагавшиеся на этом участке две пехотные дивизии (26-я и 6-я) все равно не объясняют имевшуюся разницу[331].

Более существенной ошибкой советской военной разведки стала ее неспособность вскрыть бронетанковую группировку противника в Восточной Пруссии. Ошибочные данные о нахождении в составе группы армий «Север» якобы пяти моторизованных и одной танковой дивизии резко искажали картину фактического состояния германских войск.

Как известно, танковые дивизии вермахта не имели единой штатной организации, а число танков в дивизиях колебалось от 147 до 209 единиц. В моторизованной дивизии вермахта, также не имевшей единой организации, они вообще не предусматривались. Если предположить, что советская военная разведка имела представление о штатах германских дивизий, их численности и техническом оснащении, приблизительный суммарный подсчет максимального количества танков, находившихся на вооружении танковой и пяти моторизованных дивизий, давал бы цифру не более 500 единиц. Фактически же в составе 1-й, 6-й, 8-й танковых дивизий, в 185-м, 616-м батальонах истребителей танков (САУ) и пяти отдельных дивизионах штурмовых орудий имелось 684 (по другим данным, 679) единицы бронетехники[332].

Абсолютно непонятно, какими методиками подсчета руководствовались в разведывательном отделе штаба ПрибОВО, выводя итоговую цифру в 2473 танка в Восточно-Прусской группировке вермахта. Более чем трехкратное увеличение их численности может свидетельствовать только об одном — отсутствии достоверных данных о танковой группировке в целом, и о штатах и численности германских бронетанковых и моторизованных соединений, в частности[333].

В пользу такого утверждения говорит и тот факт, что, по данным советской военной разведки, в группировке вермахта в Восточной Пруссии сверх указанных танковой и пяти моторизованных дивизий имелось еще пять танковых полков и до девяти отдельных танковых батальонов. Как известно, отдельные танковые полки и батальоны в развертываемых на Востоке бронетанковых войсках вермахта вообще отсутствовали. Очевидно, мотивом необоснованного увеличения численности группировки являлся принцип «перестраховки».

Кроме того, советская разведка допустила еще одну принципиальную ошибку, существенным образом повлиявшую на общую оценку состояния германских танковых группировок в целом, и в Восточно-Прусской в частности. Эта ошибка не позволила советскому командованию в полной мере вскрыть планы противника по их использованию.

Во всех известных сейчас документах советской разведки полностью отсутствуют сведения о таких стратегических объединениях вермахта, как танковые группы. Отсутствие такой информации означает, что для советского командования вопрос массированного применения бронетанковых войск был до конца не изучен, что отразилось на непонимании характера боевых действий в рамках германской стратегии «Блицкрига» (вспомним историю Нелидова). Это обстоятельство также сыграло свою негативную роль при планировании Генеральным штабом и штабами ПрибОВО и ЗапОВО оборонительных операций, не обеспечивших требующимися силами оборону вильнюсского направления в полосе наступления части сил 3-й танковой группы и 5-го армейского корпуса (группа армий «Центр»)[334].

Кроме вышеперечисленных советская разведка допустила ряд других ошибок в определении состава группы армий «Север» и части группы армий «Центр». Так, разведывательные сводки штаба Прибалтийского особого военного округа от 18 июня 1941 года, № 02 от 22 июня 1941 года о группировке войск противника к 20 часам 21 июня 1941 года, и ряд других обобщающих документов не содержат объективных данных о наличии в германской группировке целого ряда крупных войсковых соединений. В частности, полностью отсутствуют упоминания о 56-м и 41-м моторизованных корпусах[335].

Другие ошибки были допущены разведотделом штаба ПрибОВО при установлении нумерации объединений и соединений вермахта на территории Восточной Пруссии. Из выявленных разведотделом 2-х армейских и 6-ти корпусных штабов правильно назван лишь штаб 18-й армии. Нумерация армейских корпусов, якобы установленных отделом (7-й, 8-й, 3-й, 12-й, 22-й АК), полностью не соответствует фактическому состоянию. Из двадцати пехотных и охранных дивизий группы армий «Север» были правильно названы лишь шесть (291, 61, 217, 1, 290, 5 пд), а из 57 пехотных полков, входивших в их состав, — 20[336] (см. приложение 3).

Ошибочные данные разведотдела связаны также с суммарным подсчетом артиллерийских систем, находившихся на вооружении группы армий «Север». По данным отдела, у немцев имелось 6509 орудий (тяжелые, легкие, ПТО, зенитные) и минометов, когда фактически их было 8348.

Как видно из приведенных примеров, советское командование располагало достаточно противоречивыми сведениями о состоянии германских войск в Восточной Пруссии. Они показывают, что в информационной работе Разведуправления РККА и разведотдела штаба ПрибОВО имелись недостатки и упущения, и, соответственно, тезис о «непогрешимости» советской разведки достаточно спорен. Вместе с тем, справедливости ради, необходимо отметить, что работа советской разведки по получению информации о военных приготовлениях Германии проходила в условиях активного противодействия германских спецслужб, главным направлением которого являлось дезинформирование руководства Советского Союза относительно истинных намерений германской стороны. Эта работа проводилась в рамках выполнения указания Штаба оперативного руководства Верховного главнокомандования вооруженных сил Германии «О мероприятиях по дезинформированию советского военного командования в связи с подготовкой к нападению на СССР».

В соответствии с отдельным положением данного документа, доведение до советского командования выгодных германской стороне сведений было возложено на органы германской разведки, имеющие соответствующие возможности. В целях сокрытия планов по подготовке нападения на Советский Союз и внесения путаницы в работу советской разведки по установлению группировок войск вермахта германское командование предпринимало дополнительные меры, включая локальные перемещения своих воинских частей и соединений в непосредственной близости от границы[337].

Реализованные германскими спецслужбами мероприятия значительно затруднили работу советской разведки по выявлению истинных намерений германского командования и повлияли на характер направленной руководству СССР информации.

Подводя некоторый итог сказанному, можно сделать вывод о том, что низовые аппараты советской разведки (зарубежные резидентуры внешней и военной разведок, территориальные органы безопасности, оперативно-тактические разведаппараты военной и пограничной разведок), несмотря на все свои ошибки и недостатки, в тех сложных условиях сделали все от них зависящее, чтобы представить в вышестоящие инстанции правдивую и достоверную информацию о ходе подготовки нападения Германии на СССР. Пусть эта информация была противоречивой и не особенно доказательной, ее недостатки были бы компенсированы качественной аналитической работой информационных служб разведки, но только в том случае, если бы к этому была бы добрая воля, исключавшая проявления волюнтаризма и нездоровой «конъюнктурщины».

Но в централизованных аппаратах военной и внешней разведок действовали свои законы, обусловленные сложившейся практикой и тем самым пресловутым «личностным фактором», когда только за руководством было последнее слово в трактовке получаемой снизу информации (вспомним выводы Голикова, резолюции Берии). Следствием этого становилась порочная практика «приглаживания» острых сведений, элементы «очковтирательства», соседствующие с должностными преступлениями, и т. д.

Как ни парадоксально это звучит, накануне войны советская разведка, несмотря на все свои успехи и недостатки, в целом сработала «вхолостую». Но это не ее вина, а беда. Реальная значимость разведывательной информации определяется не субъективными оценками даже сверхпрофессиональных сотрудников разведки, а только тем, как она реализуется в высших руководящих инстанциях государства и его вооруженных сил. Даже самая ценная разведывательная информация не сможет оказать влияние на принятие важных политических решений, если руководство государства допускает ошибки при ее использовании (или неиспользовании). Это, кстати, относится не только к Сталину. История знает множество примеров, когда «сверхценная» информация оставалась нереализованной по причине отсутствия политической воли у руководства стран, подвергшихся агрессии. Достаточно вспомнить эпизод, когда примерно в аналогичных обстоятельствах подготовки Германии к нападению на Францию французская разведка через своих голландских коллег получила исчерпывающие сведения о сроках, планах, силах и средствах, предназначенных к войне, и не смогла убедить свое правительство в реальности германской угрозы[338].

Из всего сказанного можно сделать вывод, что разведка никогда не бывает эффективней политиков и военных, на которых она работает.

В нашем случае ценность полученных накануне войны сведений о составе группы армий «Север», да и всей группировки вермахта на Востоке оказалась минимальной не столько за счет допущенных фактических ошибок, сколько за счет отсутствия политической воли Сталина принять адекватные меры по сдерживанию агрессора.

Как известно, советские войска в Прибалтийской стратегической оборонительной операции понесли летом 1941 года ряд серьезных поражений, в результате которых войска группы армий «Север» за 18 дней боев сумели продвинуться на глубину до 450 км. Были утрачены огромные запасы материальных ценностей, в боях и при отступлении потеряны тысячи танков, самолетов, орудий. Части и соединения Северо-Западного фронта безвозвратно потеряли около 80 тысяч человек кадрового состава. Характерным пейзажем кинохроники того времени стали уныло бредущие в немецкий тыл тысячи советских военнопленных на фоне брошенного вдоль дорог тяжелого вооружения. Такую цену заплатила Красная армия за ошибки своего Верховного командования.

После этих событий Восточная Пруссия непосредственно как объект разведывательного изучения теряет свое значение вплоть до 1944 года, когда в ходе стратегического контрнаступления советские войска вновь подошли к ее границам. Но этот вывод не распространяется на деятельность советской разведки по отслеживанию обстановки на транспортных магистралях, проходящих по ее территории. Уже летом 1941 года в Польшу было десантировано несколько разведывательных групп с задачей изучения характера грузоперевозок и состава воинских частей, дислоцированных в Восточной Пруссии и генерал-губернаторстве. Одной из наиболее результативных была группа «Михай», организационное ядро которой состояло из пяти польских офицеров под командой капитана Миколая Арцишевского. Крайняя граница северного участка ведения разведки включала в себя районы Гдыни, Данцига, Торуня, Каунаса. Задачи по ведению разведки севернее этого «пояса» выполняли другие советские разведгруппы.

Несмотря на сложности, за относительно короткий промежуток времени группа «Михай» сумела создать разветвленную резидентуру, включившую в себя несколько десятков агентов, в основном из числа польских железнодорожников. В условиях продолжавшегося немецкого наступления в 1941–1942 годах группа «Михай» сумела обеспечить советскую разведку большим объемом сведений о воинских перебросках по магистралям генерал-губернаторства и Восточной Пруссии. Активная разведывательная работа резидентуры «Михай» продолжалась вплоть до середины 1943 года, когда в результате противодействия германской контрразведки ее ядро было ликвидировано, а сам капитан М. Арцишевский погиб[339].

Кроме чисто информационной работы советская разведка использовала территорию Восточной Пруссии для заброски в центральную Германию отдельных разведчиков и агентурных групп. Так, в ночь с 16 на 17 мая 1942 года в районе Алленштайна на парашютах была сброшена группа советских разведчиков, состоявшая из германских интернационалистов: Эрны Эйфлер, Вилли Бернера, Эрвина Пандорфа, Вильгельма Феллендорфа. Они были заброшены в глубокий немецкий тыл с задачами восстановления утраченной связи с довоенной агентурой и создания новой подпольной разведывательной организации. К сожалению, их миссия выполнена не была в связи с арестом большинства членов группы[340].

Вместо заключения

Исторические факты свидетельствуют, что до завершения Сталинградской битвы вермахт был, без всякого сомнения, лучшей армией в мире. В ходе молниеносных военных кампаний им были сокрушены вооруженные силы Польши, Франции, Бельгии. Голландии, Дании, Норвегии, Югославии, Греции. Если военный потенциал последних шести государств заметно уступал Германии, то армия Франции вместе с экспедиционным корпусом Великобритании до мая 1940 года по своим боевым возможностям как минимум ему соответствовал.

Как могло случиться, что победоносная армия Первой мировой войны, которая успешно выдерживала натиск германских войск в 1914–1918 годах, прекратила сопротивление на пятой неделе боевых действий? Ответ на этот вопрос следует искать не только в просчетах французского командования в планировании оборонительных кампаний, которые, кстати, также стали возможны по причине недооценки наступательных возможностей вермахта, и не в ошибках правительства и командования в реализации качественного французского «разведпродукта». Ответ на вопрос о причинах разгрома Франции следует искать просто в абсолютном превосходстве вермахта как самой совершенной армии в мире, важными элементами конструкции которого были разведка и контрразведка.

Красная армия тоже с начала войны и вплоть до Сталинграда несла поражения (кроме важных, но промежуточных побед под Тихвиным, Москвой и т. д.). Но в отличие от военных кампаний на Западе, сопротивление вермахту в СССР нарастало по мере его продвижения в глубь страны. Для этого ей пришлось мобилизовать все свои возможности к ведению вооруженной борьбы. Красная армия несла огромные потери в технике и живой силе, и только путем неимоверного напряжения сил победа была вырвана у немцев из рук в Сталинграде.

В это же самое время подвергшиеся оккупации европейские страны почти полностью утратили волю к сопротивлению. В Чехословакии выражением протеста против оккупантов был траурный цвет одежды рабочих, трудившихся на заводах в интересах Рейха, а в совсем еще недавно мощной и воинственной Франции сопротивление ограничивалось отдельными актами саботажа и диверсий, причем большинство из них было инициировано извне спецслужбами Великобритании и США. Если бы не борьба с нацистами «Свободной Франции», участие воинских формирований Польши, Дании, Голландии, Норвегии, Чехословакии в боевых действиях на стороне антигитлеровской коалиции, эти страны навсегда покрыли бы себя позором как союзники Гитлера. Об этом долгое время не принято было вспоминать, чтобы лишний раз их не обидеть в силу политической конъюнктуры. Но в последнее время в странах Европы, особенно Восточной, все отчетливее прослеживается устойчивая тенденция пересмотра итогов Второй мировой войны. При этом мотивы у отдельных государств несколько различаются. Если для прибалтийских стран политические провокации в виде переноса памятника Солдату-освободителю, чествование военных преступников из национальных легионов СС служат средством поддержания, если так можно выразиться, «национальной идентичности» в противостоянии с Востоком, то для чехов, венгров, французов и других участие в антироссийских политических демаршах с поправкой на «национальную специфику» является одним из способов «отбелить» свою подчас грязноватую историю сотрудничества с нацистской Германией в годы войны.

Такие попытки на какое-то время могут развернуть общественное мнение в свою сторону, но с точки зрения исторической перспективы они обречены на провал. Итоги Второй мировой войны навсегда вписаны в «скрижали истории» Победой Красной армии, сокрушившей самую лучшую армию в мире в мае 1945 года. Это же можно сказать о победе советских спецслужб, которые в исключительно жестких условиях противоборства смогли разгромить аппараты нацистской разведки и контрразведки.

Известные в наше время факты о деятельности германских спецслужб накануне и в годы войны свидетельствуют, что они были одними из лучших в мире. Агентурные возможности абвера и «внешней» СД в странах Европы, США и СССР позволяли им получать значительный объем актуальных разведывательных сведений, помогавших командованию адекватно реагировать на возникающие угрозы и планировать свои наступательные действия.

После нападения Германии на Советский Союз накал противоборства их спецслужб достиг высшей точки. Счет солдат «тайной войны» шел на десятки тысяч. Известно, что только крупных разведывательных и разведывательно-диверсионных школ абвера и СД, готовивших кадры для Восточного фронта, насчитывалось более пятидесяти. Соответственно, потери с обеих сторон были весьма высоки…

Поздней осенью 1945 года на улице Кранцераллее в Кёнигсберге (ул. А. Невского в Калининграде) можно было наблюдать такую картину. Группы советских солдат, вооруженные топорами, ломами и заступами, входили в полуразрушенные здания и начинали «освобождать» их от сохранившегося деревянного внутреннего убранства: вскрывались полы, выламывались оконные рамы и двери, топорами разрубалась сохранившаяся мебель. Через оконные проемы деревянные детали выбрасывались на улицу, где загружались в кузова «полуторок» и студебеккеров. Но это были не акты вандализма по отношению к поверженному городу, а суровая послевоенная необходимость. Объяснение этих действий было простым — огромные помещения немецких казарменных построек расположенной по соседству гвардейской воинской части нечем было отапливать. Вот и приходилось элементарную потребность в тепле удовлетворять за счет сохранившегося от пожаров внутреннего убранства зданий.

Один из непосредственных участников этих «походов за дровами» поделился с автором своими воспоминаниями: «В одном из поврежденных и полусгоревших в ходе боев за Кёнигсберг зданий имелись все признаки немецкого военного учреждения. Стоявшие вдоль стен пустые сейфы с раскрытыми дверцами, обрывки документов и топографических карт, соответствующее убранство стен с милитаристской символикой (портреты усатых прусских генералов, орлы со свастикой и т. д.) — все указывало на то, что в этом здании располагался крупный немецкий штаб».

Особенное место в воспоминаниях Владимира Ивановича (так звали собеседника автора) занимали два эпизода. Первый был связан со страшной находкой, когда в одном из дальних помещений «штаба» солдаты наткнулись на полуистлевший труп немецкого солдата. Второй — с работами в кабинете одного из начальников. По воспоминаниям Владимира Ивановича, в этом помещении стояла сильно поврежденная мебель, состоявшая из массивных книжных шкафов, большого письменного стола и кресел, украшенных резьбой. Стены кабинета были отделаны красивыми дубовыми панелями, отдирать которые приходилось с большим трудом. Старшина, руководивший «демонтажными» работами, распорядился относительно хорошо сохранившийся стол переместить в свою каптерку, которая долгое время «украшалась» вырезанными на столешнице изображениями львиных голов.

Когда автор попросил собеседника показать на плане Кёнигсберга место, о котором шла речь, он не совсем уверенно указал на три здания по Кранцераллее. За давностью лет твердой уверенности, какое из зданий относилось к рассказу, у Владимира Ивановича не было.

Сейчас мы знаем, что этот район Кёнигсберга являлся своеобразным олицетворением милитаристского духа Восточной Пруссии. В трех сохранившихся до наших дней зданиях общежитий по улице Александра Невского в Калининграде располагались штаб 1-го военного округа и абверштелле «Кёнигсберг». Как знать, возможно, рассказ Владимира Ивановича и является последней страницей истории некогда могущественного регионального органа военной разведки нацистской Германии…

Биографические сведения

Адамович Михаил Михайлович (1898–1979). Советский разведчик. После окончания Гражданской войны направлен в органы ВЧК. С 1932 по 1939 год сотрудник резидентур ИНО в Латвии, Франции, Чехослованкии. После начала Великой Отечественной войны занимался комплектованием чехословацких и польских частей. С 1943 года в правительственных учреждениях Узбекской ССР.

Антилевский Бронислав Романович. Старший лейтенант ВВС РККА. С 1937 года в Красной армии. Закончил Монинское летное училище. Участник советско-финской войны 1939–1940 годов. 7 апреля 1940 года награжден орденом Ленина с присвоением звания Героя Советского Союза. С апреля 1942 года участвовал в боевых действиях. Заместитель командира эскадрильи 20-го истребительного полка 303-й истребительно-авиационной дивизии. 28 августа 1943 года сбит в воздушном бою. Перешел в Русскую авиационную группу (Группа Холтерса). Занимался пропагандистской и антисоветской деятельностью.

Артемьев Вячеслав Павлович (1903—?). Гвардии подполковник РККА и подполковник ВС КОНР. С 1918 года в Красной армии. В 1940–1941 годах начальник штаба ВОХР Карагандинских лагерей НКВД. С сентября 1941 года помощник начальника оперативного отдела штаба 81-й кавалерийской дивизии. Командир 46-го гвардейского кавалерийского полка 6-го кавалерийского корпуса.

Артузов Артур Христианович (1891–1937). Руководящий сотрудник советской разведки — контрразведки. Корпусной комиссар. С 1917 года в партии большевиков. С 1919 года в органах ВЧК — НКВД СССР. В должности начальника КРО ОГПУ (1922–1927) организатор и исполнитель оперативных игр «Синдикат-2», «Трест». С 1931 года начальник ИНО ОГПУ СССР. С 1935 года заместитель начальника 4-го (разведывательного) управления штаба РККА. Откомандирован в ГУГБ НКВД СССР в 1937 году. Репрессирован.

Арцишевский Миколай (?—1943). Капитан Войска Польского. Командир советской разведгруппы «Михай», преобразованной в крупную одноименную резидентуру. В августе 1941 года заброшен в Польшу с задачей ведения разведки. Погиб в схватке с сотрудниками гестапо.

Барт Хорст (1890–1961). Оберштурмбаннфюрер СС. Участник Первой мировой войны. Доктор права. В 1937 году вступил в НСДАП. Сотрудник СД в Цвикау. Начальник крипо в Кёнигсберге в 1940–1941 годах. С началом войны в составе Эйнзатцгруппы «А» участвовал в массовом уничтожении населения в странах Прибалтики. Перевелся в крипо в Кракове. После войны покончил жизнь самоубийством.

Басов Константин Михайлович (Аболтынь Ян Янович) (1896–1938). Советский разведчик. Полковой комиссар. Участник Первой мировой войны. С 1922 года в органах военной разведки СССР на руководящих должностях. Резидент в Германии и Австрии. После провала в Австрии выехал в СССР, где исполнял обязанности помощника начальника 2-го отдела Разведупра. Репрессирован.

Бах-Зелевски Эрих (1899–1972). Обергруппенфюрер СС, генерал войск СС. Участник Первой мировой войны. С 1930 года в НСДАП. С 1931 года командир 27-го штандарта СС «Остмарк». Высший руководитель полиции и СС в области Юго-Восток (Бреслау). Инициатор создания лагеря в Освенциме. С 1941 по 1944 год ХФСС Центральной России. Организатор массового уничтожения советских граждан. Приговорен к пожизненному тюремному заключению. Умер в тюрьме.

Батюшин Николай Степанович (1874–1957). Русский военный разведчик. Генерального штаба генерал-майор. Закончил Николаевскую академию Генерального штаба. Перед Первой мировой войной исполнял обязанности старшего адъютанта штаба Варшавского военного округа. Организатор разведывательной деятельности на территории Восточной Пруссии и Австро-Венгрии. В годы войны начальник разведывательного отделения штаба Северо-Западного фронта, генерал для поручений при Главнокомандующем армиями СЗФ. После революции проживал в эмиграции в Югославии. Занимался литературной деятельностью. Умер в 1959 году.

Бек Юзеф (1894–1944). Полковник Войска Польского. В 1920-е годы военный атташе в Берлине. С 1932 по 1939 год министр иностранных дел Польши.

Бентевеньи Франц, фон (1896–1958). Генерал-лейтенант. Участник Первой мировой войны. В 1916 году произведен в лейтенанты. После войны остался служить в рейхсвере. С 1936 года начальник отдела IC (разведывательного) штаба 12-го военного округа. С марта 1939 года начальник 3-го (контрразведывательного) отдела Управления абвер-заграница. С 1944 года командир 81-й пехотной дивизии на Восточном фронте. Взят в плен советскими войсками. Решением Военной коллегии Верховного суда приговорен к 25 годам заключения. Освобожден в октябре 1955 года.

Берг-Попова Наталья Александровна. Капитан РОА. Начальник женского отделения разведывательной школы в Варшаве. С ноября 1943 по октябрь 1944 года начальник разведывательной школы в Нойкурене.

Берзин Ян Карлович (1889–1938). Начальник советской военной разведки. Армейский комиссар 2-го ранга. В РККА с 1919 года. С 1920 года в органах военной разведки в должностях начальника агентурного отдела, заместителя начальника Разведывательного управления РККА. С марта 1924 по апрель 1935 года начальник управления. Главный военный советник в республиканской армии в Испании. Репрессирован.

Бертольд Якоб. Немецкий журналист. После переезда в Швейцарию опубликовал книгу о реформировании вооруженных сил Германии, содержащую сведения секретного характера. В результате операции СД доставлен для проведения расследования в Германию. Под давлением швейцарского правительства отпущен.

Берман Борис Давыдович (1901–1939). Советский разведчик. Старший майор госбезопасности НКВД СССР. С 1921 года в органах ВЧК — НКВД. В 20-е годы на руководящих должностях в системе ОГПУ. В 1931 году переведен в ИНО ОГПУ и направлен резидентом в Берлин. После возвращения в Москву на руководящих должностях в ИНО. С 1936 года заместитель начальника секретно-политического отдела ГУГБ НКВД СССР. Репрессирован.

Беме Хайнц-Йоахим (1909–1945). Штурмбаннфюрер СС. С 1933 года в СС. С начала войны служил в айнзатцкоманде «Тильзит». Организатор массового истребления населения в странах Прибалтики. Сотрудник СД в Киле и Ковно. Командир 3-й айнзатцкоманды в составе айнзатцгруппы «А». Приговорен к 15 годам тюремного заключения. Умер в тюрьме.

Благовещенский Иван Алексеевич (1893–1946). Генерал-майор береговой службы РККА, генерал-майор ВС КОНР. Участник Первой мировой войны. В РККА с 1918 года. Перед войной начальник училища ПВО ВМФ в г. Либаве. Взят в плен в первые дни войны. С августа 1941 года член «Комитета борьбы с большевизмом». Редактор газеты для военнопленных «Заря». С декабря 1943 года главный инспектор пропаганды. По приговору Военной коллегии Верховного Суда СССР повешен.

Боле Эрнст (1903–1960). Партийный деятель НСДАП, обергруппенфюрер СС. С 1931 года сотрудник Зарубежного отдела НСДАП. С 1933 года руководитель Зарубежной организации партии в ранге гауляйтера. Статс-секретарь МИД Германии. Арестован в 1945 году. Освобожден в 1948 году.

Бочкарев Виктор (1916—?). Советский разведчик. Полковник. С мая 1940 года в органах военной разведки. В 1940–1941 годах помощник начальника пограничного разведпункта в Каунасе. Работал по Восточной Пруссии. Во время Великой Отечественной войны сотрудник 1-го (немецкого) отдела 1-го управления ГРУ Генштаба.

Блайхер Хуго. Фельдфебель. С 1939 года сотрудник Тайной полевой полиции. Переведен в абвер. Организатор операций против участников французского движения Сопротивления и агентуры союзников, в результате которых было арестовано более трехсот человек.

Буняченко Сергей Кузьмич (1902–1946). Полковник РККА, генерал-майор ВС КОНР. Участник Гражданской войны. В 1920–1930 годах на командных должностях в РККА. Закончил Военную академию им. Фрунзе. Исключался из ВКП (б). Начальник штаба 26-го стрелкового корпуса. Командир 389-й стрелковой дивизии. Приговорен к расстрелу в 1942 году. Командир 59-й отдельной стрелковой бригады. Попал в плен. Летом 1944 года командир сводного полка восточных войск. Награжден Железным крестом 2-го класса. По приговору Военной коллегии Верховного Суда СССР повешен в 1946 году.

Браунек (Броницкий) Адольф (?—1947). Ротмистр. С июня по сентябрь 1941 года начальник разведшколы в мест. Гросс-Мишен, затем с января по апрель 1942 года начальник разведшколы в мест. Бальга. Заместитель начальника разведшколы в Варшаве. С 1942 года в отставке.

Бредов фон Фердинанд (1884–1934). Генерал-майор. С 1929 года начальник группы абвер. Убит во время «Ночи длинных ножей».

Быстролетов Дмитрий Александрович (1901–1975). Советский разведчик. Капитан госбезопасности. С 1930 года в ИНО ОГПУ. Находился на нелегальном положении в Польше, Германии, Франции, Великобритании. Участник эффективных разведывательных операций советской разведки в странах Европы. Лично привлек к сотрудничеству ряд важных агентов. Репрессирован. После отбытия наказания занимался научной и литературной деятельностью.

Бычков Семен Трофимович. Капитан ВВС РККА. Закончил Тамбовскую школу гражданского воздушного флота, Борисоглебское авиационное училище им. Чкалова. Летчик 42-го и 287-го истребительных авиационных полков. В 1942 году осужден на 5 лет за аварию. В 1943 году заместитель командира 482-го истребительного авиационного полка 322-й авиационной дивизии. Награжден двумя орденами Красного Знамени. Сбил 13 самолетов противника. 2 сентября 1943 года награжден орденом Ленина с присвоением звания Героя Советского Союза. После пленения перешел на службу в Русскую авиационную группу (группа Холтерса). Арестован органами СМЕРШ.

Варлих Ганс. В 1920-х годах сотрудник германского посольства в Москве. Агент КРО ОГПУ СССР. Сотрудник дипломатических представительств Германии в Таллине и Каунасе.

Вейсс Вальтер (1890–1967). Генерал-полковник (1944). С 1908 года в вооруженных силах Германии. Участник Первой мировой войны. Сотрудник абверштелле «Остпройссен». В 1939 году начальник штаба 1-го армейского корпуса. Последовательно командир 97-й легкой, 26-й пехотной дивизий, 27-го армейского корпуса, командующий 2-й армией, группы армий «Север». В мае 1945 года арестован американцами. Освобожден из заключения в 1948 году.

Вер. Майор рейхсвера. Сотрудник абвера. Агент-двойник. Завербован заместителем резидента в Германии Силли К. О контактах с советской разведкой поставил в известность своего начальника Протце Р.

Власов Андрей Андреевич (1901–1946). Генерал-лейтенант РККА, генерал-лейтенант ВС КОНР. В Красной армии с 1920 года. Проходил службу на командных должностях. С 1937 по 1938 год военный советник в Китае. Командир 99-й стрелковой дивизии, 4-го мехкорпуса. С 1942 года заместитель командующего Волховским фронтом, командующий 2-й Ударной армией. 12 июня 1942 года взят в плен. Организатор и основатель Комитета по освобождению народов России (КОНР), Русской освободительной армии. Приговорен Военной коллегией Верховного Суда СССР к высшей мере наказания в 1946 году. Повешен.

Вожняк-Коссовский Якуб. Сержант полиции в г. Быдгощч. Агент абверштелле «Остпройссен».

Волленберг Николай Львович (1892–1937). Советский разведчик. Майор госбезопасности. С 1920 года в органах ВЧК. На руководящих должностях в ОГПУ — НКВД. В 1929–1930 годы полпред ОГПУ по Казахской АССР. С 1933 года резидент ИНО в Иране. С 1934 по 1936 год резидент в Данциге. Умер.

Воскресенская Зоя Ивановна (1907–1992). Советская разведчица. Полковник госбезопасности. С 1928 года в органах ОГПУ на оперативных должностях. Работала в Манчжурии, Германии, Австрии, Финляндии, Швеции. Перед войной на руководящих должностях в 1-м (немецком) отделении 5-го (разведывательного) отдела ГУГБ НКВД, 1-м (разведывательном) Управлении НКГБ СССР. После выхода в запас занималась литературным творчеством.

Гальдер Франц (1884–1972). Германский военный деятель. Генерал-полковник. Участник Первой мировой войны. Остался служить в рейхсвере. В 1920—1930-х годах на строевых и штабных должностях. С 1938 года начальник Генерального штаба. С 1942 года в резерве. Арестован после покушения на Гитлера. Освобожден американскими войсками.

Гапке (Герасимович, Брониковский) Эрвин (Тадеуш). Капитан Войска Польского. Агент абверштелле «Кёнигсберг» в вооруженных силах Польши. Переводчик абвера. Заместитель начальника Борисовской разведывательной школы. С июля 1943 года заместитель начальника школы в Нидерзее.

Гейдрих Рейнхард (1904–1942). Обергруппенфюрер СС. Один из руководителей СС. С 1922 года кадет в ВМС Германии. В 1928 году старший лейтенант. С 1931 года в НСДАП. Создатель Службы безопасности (СД). Руководитель полиции безопасности (гестапо и крипо) и службы безопасности, РСХА. Заместитель протектора Богемии и Моравии. Убит в результате покушения в 1942 году.

Гелен Рейнхард (1902–1979). Генерал-лейтенант. В мае 1940 года офицер связи. С апреля 1942 года начальник 12-го отдела (Иностранные армии «Восток») германского Генштаба, основной аналитической структуры германской разведки. Организатор агентурной разведки на Восточном фронте. Вместе с архивом службы перешел к американцам. Создатель БНД — органа внешней разведки ФРГ.

Гемпп Фриц Отто (1873—?). Генерал-майор. С 1919 по 1927 год начальник абвера. Арестован органами СМЕРШ в 1945 году. Умер в заключении.

Гесслинг. Сотрудник «Исследовательского института Геринга» (Форшунгсамт), агент абвера. Завербован в интересах советской разведки.

Геттинг-Зеебург Вернер. Подполковник. До июня 1941 года начальник 2-го (диверсионного) отдела абверштелле «Кёнигсберг». Начальник абверкоманды-203 до июня 1942 года. С 1943 года начальник 1-го отдела Военной организации «Финляндия».

Голиков Филипп Иванович (1900–1980). Маршал Советского Союза. Участник Гражданской войны. В 1920–1930-е годы на командных должностях в РККА. С июля 1940 по ноябрь 1941 года заместитель начальника Генерального штаба РККА, начальник Разведывательного управления НКО СССР. Участник Великой Отечественной войны.

Горачек Ганс. Подполковник. Сотрудник абверштелле «Остпройссен-Кёнигсберг». До 1942 года начальник АНСТ «Эльбинг». Сотрудник центрального аппарата абвера. Начальник АНСТ «Варшава», «Жешув».

Грэфе Хейнц (1906–1943). С 1937 по 1940 год начальник Отдела гестапо в Тильзите. С апреля 1942 по начало 1943 года начальник отдела VI/C (внешняя разведка) СД. В 1943 году погиб в автокатастрофе.

Гриф-Чайковский Йозеф (?—1935). Поручик Войска Польского. Сотрудник военного атташата Польши в Берлине. Агент германской разведки. После разоблачения казнен.

Губер Франц (1902–1975). Бригадефюрер и генерал-майор полиции. С 1926 года сотрудник 4-го (политического) отдела Полицайпрезидиума Мюнхена. Специализировался на борьбе с правыми партиями. В 1934 году вместе с группой отобранных сотрудников переведен в гестапо, где руководил службой II 1/С (реакционные силы, вопросы, касающиеся Австрии). С 1942 года инспектор полиции безопасности и СД в центральном аппарате гестапо.

Гуппенкотен Вальтер. До 1939 года начальник Главного отдела гестапо «Кёнигсберг». С 1942 по 1945 год в центральном аппарате гестапо, начальник отдела IV/E (контрразведка).

Фон Даванц Риттер-Эдлер. До лета 1939 года начальник абверштелле «Кёнигсберг» и одновременно отдела IC (разведывательного) штаба 1-го армейского корпуса.

Деканозов Владимир Георгиевич (1898–1953). Комиссар госбезопасности. С 1921 года в органах ВЧК. В 1920–1930 годах на руководящих должностях в ОГПУ и правительственных учреждениях в Закавказье. После назначения Берии Л. П. наркомом внутренних дел назначен его заместителем. С мая 1939 года в НКИД. В 1940 году полпред СССР в Берлине. Заместитель министра иностранных дел. Расстрелян по «делу Берии».

Дембок Юлиан. Агент абверштелле «Остпройссен» в Польше.

Дидушек Василь (1889–1937). Советский разведчик. Участник Первой мировой войны в составе австро-венгерской армии. С 1917 года в русском плену. С 1920 года нелегальный сотрудник Разведывательного управления штаба РККА. Работал в Польше и Румынии. После разоблачения провел три года в румынской тюрьме. После освобождения работал в Маньчжурии, Финляндии, Германии, Австрии (1931–1932). Заместитель резидента советской военной разведки. Репрессирован.

Дильс Рудольф (1900–1953). Оберфюрер СС. Первый руководитель гестапо. Закончил Гамбургский университет. Доктор права. Служил в политическом отделе Полицайпрезидиума Берлина. С 1930 года в МВД Пруссии. С 1933 года руководитель отдела 1А Полицайпрезидиума Берлина. Помощник Г. Геринга. С 1933 года в СС. В 1934 году уволен из полиции. Правительственный президент Кёльна, Ганновера. Приписан к Главному управлению СС. Арестован американскими войсками. В 1948 году освобожден.

Еккельн Фридрих (1895–1946). Обергруппенфюрер СС, генерал полиции, войск СС. Участник Первой мировой войны. С 1929 года в НСДАП. С 1932 года депутат рейхстага. Высший руководитель СС и полиции в области «Центр» (Ганновер). С 1941 года ХФССП на Юге России. Участник и организатор массового уничтожения советских граждан. С 1944 года командир горнострелкового корпуса СС. Участник боев в Восточной Пруссии. Приговорен к смертной казни. Повешен.

Ефремов Михаил Григорьевич. Генерал-лейтенант РККА. Участник Первой мировой и Гражданской войн. В Красной армии с 1918 года. С января 1941 года 1-й заместитель генерал-инспектора пехоты РККА. Командующий 21-й и 10-й армий. Заместитель командующего войсками Брянского фронта. С октября 1941 года командующий 33-й армией. В результате поражения частей армии в ходе Ржевско-Вяземской наступательной операции, не желая сдаваться в плен, покончил жизнь самоубийством.

Жиленков Георгий Николаевич (1910–1946). Бригадный комиссар РККА, генерал-лейтенант ВС КОНР. В 1920–1930 годы на комсомольской и партийной работе. С января 1940 года секретарь Ростокинского райкома ВКП(б) Москвы. Кавалер ордена Трудового Красного Знамени. В июне 1941 года назначен членом Военного совета 32-й армии Западного фронта. В октябре 1941 года попал в плен. Вступил в Русский комитет. На пропагандистской работе в КОНР. Член Президиума КОНР. По приговору Военной коллегии Верховного Суда СССР приговорен к повешению.

Жихонь Ян Хенрик. Майор. Начальник экспозитур (№ 3, 7) Второго отдела Главного штаба Войска Польского. Организатор и участник разведывательных и контрразведывательных операций в Восточной Пруссии и Польском Поморье.

Зарубин Василий Михайлович (1894–1972). Советский разведчик. Генерал-майор. В органах ВЧК — КГБ СССР с 1921 года. Нелегальный резидент ИНО ОГПУ во Франции, Германии, Дании, Швейцарии. Во время войны легальный резидент в США.

Зикс Альфред (1907–1975). Бригадефюрер СС. Руководящий сотрудник РСХА. Закончил Гейдельбергский университет. Доктор философии. С 1930 года в НСДАП. С 1934 года пресс-директор Германской ассоциации студентов Кёнигсбергского университета. С 1936 года доцент права и политических наук университета. С 1937 года начальник 2-го управления Главного управления СД. Руководитель VII управления РСХА (вопросы исследования мировоззрения). В 1938 году почетный профессор Кёнигсбергского университета. В составе айнзатцгруппы «Б» принимал участие в уничтожении советских граждан. Американским трибуналом приговорен к 20 годам заключения. В 1952 году освобожден.

Ильк Бертольд Карлович (1896–1937). Советский разведчик. С 1926 года в ИНО ОГПУ. Нелегальный резидент в Германии. С 1935 года в центральном аппарате внешней разведки. Репрессирован.

Йозупайт Пауль. Капитан. В 1939–1941 годах начальник реферата 3В и абверштелле «Кёнигсберг».

Каминский Иван Николаевич (1896–1942). Майор госбезопасности. С 1922 года в органах ОГПУ. С 1922 года помощник резидента в Польше, Чехословакии. Резидент в Латвии, Италии, Финляндии. С 1930 года нелегальный резидент в Германии с задачей изучения Польско-Прибалтийского региона. Репрессирован. По инициативе Судоплатова освобожден из заключения в связи с началом войны. Покончил жизнь самоубийством под угрозой захвата гестапо.

Канарис Вильгельм Франц (1887–1945). Начальник германской военной разведки. Адмирал. После потопления крейсера «Дрезден», которым он командовал, в марте 1915 года совершил побег из заключения. Активный участник разведывательных акций в Испании в 1916–1918 годах. С 1935 года начальник абвера. Казнен по приказу Гитлера в 1945 году.

Канарис Константин. Начальник Главного отдела гестапо в Кёнигсберге, инспектор полиции безопасности и СД в Кёнигсберге (1941–1944).

Кип. Подполковник. С сентября 1939 по март 1942 года начальник абверштелле «Кёнигсберг». Начальник абвергруппы при группе армий «Север».

Киселев Василий Григорьевич. Полковник РККА, ВС КОНР. Участник Гражданской войны. Преподаватель тактики в Военно-политической академии РККА им. Ленина, Военно-медицинской академии им. Кирова. С сентября 1939 года начальник штаба 20-й стрелковой дивизии НКВД. Попал в плен. Преподаватель в военных школах Восточных войск вермахта. Насильственной репатриации в СССР избежал. Проживал в Западной Германии.

Клейст Бруно Петер. Член НСДПА с 1933 года. Сотрудник германского Министерства иностранных дел. Член комитета МИД по России. После начала войны в аппарате А. Розенберга. В 1944 году участник зондажных переговоров в Стокгольме об условиях заключения перемирия. После войны жил в ФРГ, занимался литературной деятельностью.

Кляйн Йоахим. Ротмистр резерва. Офицер связи абвера со 2-м отделом Главного штаба литовских вооруженных сил. Резидент абверштелле «Остпройссен-Кёнигсберг» в Ковно. Разоблачен.

Краевский Ян. Агент-двойник польской разведки.

Краевский Эрих. Агент-двойник польской разведки.

Краузе Максимилиан. Майор резерва рейхсвера. Резидент абверштелле «Остпройссен». Арестован. Приговорен к 4-м годам тюремного заключения.

Крефт Ян. Писарь повятовой (районной) команды (военкомат) в Польше. Агент германской разведки. Разоблачен в 1925 году.

Крибитц Вильгельм. Подполковник. Сотрудник абвершетелле «Кёнигсберг». С 1938 года начальник реферата 3Ф ACT. С 1941 по 1942 год начальник абвернебенштелле «Минск».

Кривицкий Вальтер Германович (1899–1941). Советский разведчик. Капитан госбезопасности. С 1921 по 1931 год на разведывательной работе по линии 4-го (разведывательного) управления Генерального штаба РККА. Работал в Австрии, Польше, В 1931 году переведен в ИНО ОГПУ. Нелегальный резидент в Голландии. Попросил политическое убежище во Франции и США. Сообщил иностранным разведкам большой объем информации о деятельности советской разведки. Автор книги «Я был агентом Сталина». В 1941 году покончил жизнь самоубийством.

Кубацкий Францишек. Военнослужащий 16-й пехотной дивизии Войска Польского. Агент абверштелле «Остпройссен».

Кутра Йонас. Сотрудник Министерства иностранных дел Литвы. Агент абверштелле «Кёнигсберг».

Колесников Павел Александрвич (?—1944). Капитан. В 1940–1941 годах начальник Каунасского пограничного разведпункта, ориентированного на разведку Восточной Пруссии. Погиб.

Кортельери Зигфрид. Ротмистр. В 1920-х годах резидент абвера в Польше. Сотрудник абверштелле «Остпройссен».

Коутрик Фолкерт ван. Агент МИ6 в Гааге во второй половине 1930-х годов. Перевербован Протце Р. в качестве агента-двойника. С его помощью ликвидирована гаагская резидентура английской разведки. Участвовал в акциях абвера в Голландии в годы Второй мировой войны.

Кох Эрих (1896–1959). Участник Первой мировой войны. С 1922 года в НСДАП. Находился в оппозиции к Гитлеру. Гауляйтер Восточной Пруссии с 1928 года. С 1929 года член ландтага Восточной Пруссии. В годы войны рейхскомиссар на Украине. После войны содержался в заключении в Польше.

Кювнинг Фриц. Архитектор. Принимал участие в фортификационных работах на территории Восточной Пруссии. Агент быдгощской экспозитуры польской разведки.

Лебединский Игорь Константинович (1899–1982). Советский разведчик. В ИНО ОГПУ с 1922 года. С 1924 года резидент в Ковно. Работал в Германии, Австрии. С 1933 года в центральном аппарате внешней разведки. Репрессирован.

Леман Вильгельм (А/201, Брайтенбах) (?—1942). Гауптштурмфюрер СС. Начальник реферата IV E1 (контрразведывательное обеспечение промышленности) гестапо. Агент советской внешней разведки. После разоблачения казнен нацистами.

Лике (Папаша). Сотрудник отдела А1 (политического) берлинского полицайпрезидиума, позже — гестапо. Агент советской внешней разведки.

Лоренц Вернер (1891–1974). Обергруппенфюрер СС, генерал войск СС, генерал полиции. Участник Первой мировой войны. С 1931 года начальник штаба 2-го абшнита СС. С 1933 года командир оберабшнита «Северо-Восток» (Кёнигсберг). С 1937 года начальник «Фольксдойче миттельштелле» (ФОМИ), организации, занимавшейся защитой имущественных прав немцев за рубежом. Инициатор перемещения немцев на польские земли после завершения польско-германской войны. Попал в автокатастрофу. Американским трибуналом приговорен к 20 годам заключения. Освобожден в 1954 году.

Лучковский Ян. Служащий народной школы в Гдыне. Агент абверштелле «Остпройссен».

Людендорф, Эрих (1865–1937). Генерал пехоты (1916). С 1882 года в германских вооруженных силах. Преподаватель в Военной академии. С 1908 года начальник 2-го отдела (стратегическое развертывание) Большого Генерального штаба. С 1913 года командир полка, пехотной бригады. С августа 1914 года — обер-квартирмейстер штаба 2-й армии. Начальник штаба Главнокомандующего на Восточном фронте. В 1918 году уволен в отставку. Участник «пивного путча» 1923 года. Депутат рейхстага.

Лихтеров Николай Григорьевич (1905–1998). Советский разведчик. Генерал-майор. С 1936 года в органах военной разведки. Работал в Германии, Италии, Франции. Военный атташе СССР в Венгрии, резидент Разведывательного управления. В годы войны военный атташе (резидент) в Турции. С 1963 года в запасе.

Маазинг. Полковник. Начальник 2-го отдела Главного штаба вооруженных сил Эстонии. Арестован в 1940 года органами НКГБ СССР. Расстрелян.

Маншетейн Эрих, фон (1887–1973). Генерал-фельдмаршал. Участник Первой мировой войны. Служил в рейхсвере на командирских и штабных должностях. С 1938 года командир 18-й пехотной дивизии. С апреля 1939 года начальник штаба главнокомандующего на Востоке. Принимал участие в планировании операций вермахта против Польши и Франции. Перед началом Великой Отечественной войны командир 56-го моторизованного корпуса группы армий «Север». Командующий 11-й армией. Один из самых таланливых германских командиров во время войны. В 1949 году осужден английским военным трибуналом к 18 годам заключении. Освобожден в 1952 году.

Михельс Владимир Андреевич (Вольф Израилевич) (1892–1940). Советский разведчик. Работал в газете «Известия», военный корреспондент, заведующий отделом информации. Референт по делам Австрии, Болгарии и Венгрии 2-го (Западного) отдела НКИД СССР (1935–1936). Генеральный консул СССР в Данциге, резидент Разведывательного управления штаба РККА (1936–1938). Консультант Наркомстроя РСФСР. Репрессирован 5 июня 1939 года. Реабилитирован в 1956 году.

Моос (Марвиц). Майор. Сотрудник абверштелле «Кёнигсберг». С мая по август 1941 года заместитель начальника разведшколы в мест. Гросс-Мишен, заместитель начальника абвергруппы-111. С октября 1941 по апрель 1945 года начальник Варшавской разведывательной школы абвера.

Мюллер Генрих (1901—?). Группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции. Участник Первой мировой войны. Награжден Железным крестом 1-го и 2-го класса. С 1 декабря 1919 года служащий баварской полиции. Специализировался на борьбе с левыми партиями. После формирования гестапо назначен начальником 2-го отдела. Фактический руководитель гестапо. В 1939 году назначен начальником IV управления (гестапо) РСХА. Несет ответственность за все преступления гестапо. Предположительно погиб в мае 1945 года.

Нацмер Рената, фон (?—1934). Сотрудница 6-го отдела штаба рейхсвера. Агент польской разведки в Берлине. Входила в сеть Сосновски. Казнена.

Неймеркель. Полковник. Сотрудник абверштелле «Кёнигсберг». До осени 1941 года начальник 3-го отдела органа. Переведен в ACT «Украина». С декабря 1942 года начальник ACT «Остланд».

Нелидов Александр Сергеевич (1893–1941). Штабс-капитан царской армии. Крупный агент абвера в Чехословакии и Польше. После разоблачения содержался в львовской тюрьме. В ходе работы на Лубянке завербован в интересах советской внешней разведки. Покончил жизнь самоубийством.

Николаи Вальтер (1873–1947). Полковник. Начальник отдела III/B Большого Генерального штаба германской армии накануне и в годы Первой мировой войны. С 1906 года проходил службу офицера разведки при штабе 1-го военного округа в Кёнигсберге. Создатель аппарата военной разведки Германии военного времени. С 1918 года участия в разведывательной работе не принимал. С 1945 года содержался в Бутырской тюрьме. Умер в заключении. См.: Таратута Жан, Зданович Александр. Таинственный шеф Мата Хари. М.: Детектив-Пресс, 2000.

Новак. Майор. До начала Великой отечественной войны начальник 1-го отдела абверштелле «Кёнигсберг».

Ноцни-Гаджинский. Полковник. Сотрудник абверштелле «Кёнигсберг», начальник группы 3Ф в Тильзите. С июня 1941 до середины 1942 года начальник абверкоманды-304. С марта 1942 по 1944 год начальник абверштелле «Кёнигсберг», абвер-офицер при штабе 1-го военного округа. Взят в плен советскими войсками.

Патциг Конрад (1888—?). Адмирал флота. В 1907 году поступил в ВМФ Германии. Участник Первой мировой войны. Инспектор военных учебных заведении. С 1929 года сотрудник абвера. В июне 1932 года назначен начальником абвера. В 1934 году в связи с конфликтом с Р. Гейдрихом переведен на флот. С 1936 года командир броненосца «Адмирал Шеер». С марта 1942 года в резерве.

Пехоцкий Максимилиан. Агент-вербовщик абверштелле «Остпройссен».

Поваров Константин Федорович (1900—?). Старший лейтенант госбезопасности НКВД СССР, майор ВС КОНР. Служил в пограничных войсках НКВД СССР. В начале 1942 года начальник отделения контрразведки особого отдела 8-й армии Волховского фронта. В марте 1942 года перебежал к противнику. В начале 1945 года подал заявление о приеме в ВС КОНР. Насильственной репатриации в СССР избежал.

Поверская Янина. Танцовщица кабаре в Данциге. Агент абверштелле «Остпройссен».

Плит Эрвин. Офицер резерва рейхсвера. Резидент абверштелле «Остпройссен» в Польше.

Прейер Вильгельм (1877—?). Депутат рейхстага, профессор, ректор Кёнигсбергского университета. Агент советской внешней разведки.

Протце Рихард Андреас. Капитан 1-го ранга. В качестве офицера-наставника сослуживец В. Канариса. С 1912 года сотрудник военно-морской разведки. С начала 1920-х годов в абвере. Руководитель так называемой «Домашней капеллы» — контрразведывательного подразделения абвера. По данным резидента советской военной разведки Дидушка, В. Протце завербован им в качестве агента. Во второй половине 1930-х годов проживал в Нидерландах. «Разработчик» дела Сосновски, резидентуры МИ6 в Гааге. Умер после войны.

Пивенштейн Борис. Подполковник ВВС РККА. Участник операции по спасению экипажа теплохода «Челюскин». До пленения исполнял обязанности командира 503-го штурмового авиационного полка. Сотрудник Пункта обработки разведывательных данных под командованием подполковника Холтерса.

Пиккенброк Ганс (1893–1959). Генерал-лейтенант. С 1913 года в вооруженных силах Германии. Участник Первой мировой войны. С 1937 года по март 1943 года начальник 1-го отдела абвера. Командир пехотного полка, 208-й пехотной дивизии на Восточном фронте. Взят в плен. Приговорен Военной коллегией Верховного Суда СССР к 25 годам заключения. В 1955 году передан властям ФРГ.

Пионтек Павел (?—1927). Поручик Войска Польского. Агент германской разведки. После разоблачения казнен за измену.

Пяте Константин (1874–1956). Президент Эстонии. В 1920-е годы лидер «Союза земледельцев». Премьер-министр. Организатор военного переворота в 1934 году. По данным Судоплатова П. А., находился на денежном содержании у советского правительства. После 1940 года репрессирован. После войны находился на лечении в психиатрических больницах.

Радтке Тео. Подполковник. В 1920-е годы сотрудник абверштелле «Остпройссен» в Бреслау. В 1940–1941 годах начальник 1-го отдела абвершелле «Кёнигсберг». С июня по октябрь 1941 года начальник абверкоманды-104.

Райле Оскар. Руководящий сотрудник абвера. С 1921 года служащий Данцигской уголовной полиции. Занимал должность ее начальника. С 1923 года сотрудник абверштелле «Кёнигсберг». Активный участник разведывательных операций германской разведки в Польше. С 1934 года в звании капитана переведен в вермахт на должность заместителя начальника отдела 1C (разведка) 9-го корпуса. Начальник реферата 3F в Рейнской зоне. Начальник абверкоманды-4 на Западном фронте. После войны сотрудник БНД ФРГ. Автор мемуаров.

Раух Генрих. Генерал-лейтенант. В 1920–1930 годы сотрудник абверштелле «Остпройссен-Кёнигсберг» в Мариенбурге.

Рем Эрнст (1887–1934). Создатель штурмовых отрядов (СА). Начальник штаба. Участник Первой мировой войны. Капитан. В 1919 году служил в штабе 7-го военного округа. Вступил в Немецкую рабочую партию (прообраз НСДАП). В 1923 году уволен из вооруженных сил. После «пивного путча» находился на нелегальном положении. Военный советник правительства Боливии. С начала 1930-х годов находился в оппозиции Гитлеру. Убит во время «Ночи длинных ножей» 30 июня 1934 года.

Рождорф. Капитан. До 1941 года заместитель начальника реферата 3F абверштелле «Кёнигсберг».

Ронге Максимилиан. Полковник. Перед Первой мировой войной начальник контрразведывательного отделения «Эвиденц-бюро» (разведывательной службы) Генерального штаба Австро-Венгрии. В годы войны исполнял обязанности начальника службы. После войны создатель «Союза свободного хозяйства» — частной разведывательной организации. Занимался литературной деятельностью.

Рудольфи. Полковник. В 1920 годы сотрудник абверштелле «Остпройссен».

Рыдз-Смиглы Эдвард (1886–1941). Маршал Польши. Участник советско-польской войны 1920 года. С 1921 по 1935 год инспектор армии. После смерти Ю. Пилсудского главный инспектор. Главнокомандующий вооруженными силами Польши в войне 1939 года. Перебрался в Румынию. В октябре 1941 года конспиративно вернулся в Польшу. Польские подпольные организации отказали ему в сотрудничестве. Умер при невыясненных обстоятельствах.

Рябиков Павел Федорович (1875–1932). Русский военный разведчик. Генерал-майор. Выпускник академии Генерального штаба России. В годы Первой мировой войны на руководящих должностях в штабах 2-й армии, Северного фронта. Помощник 2-го обер-квартирмейстера (руководитель разведывательной части) отдела генерал-квартирмейстера ГУГШ. В годы Гражданской войны в армии Колчака. Занимался преподавательской и литературной деятельностью.

Сковронь Ян. Сотрудник польской полиции. Агент абверштелле «Остпройссен».

Силли Карл Иванович (1893–1937). Советский разведчик. Майор госбезопасности. По происхождению венгр. Участник Первой мировой войны в составе австро-венгерской армии. С 1915 года в русском плену. С мая 1920 года в органах ВЧК на оперативных должностях. После перевода в 1931 году в ИНО ОГПУ, работал в резидентурах в Турции, Австрии, Германии. Нелегальный резидент в Берлине. Репрессирован в 1937 году.

Сосновски-Наленч Юрек, фон (?—1942?). Польский разведчик. Ротмистр запаса. Резидент польской разведки в Берлине. Один из самых успешных сотрудников в межвоенный период. Разоблачен гестапо. По возвращении в Польшу отбывал наказание в львовской тюрьме. Переведен на Лубянку. Дальнейшая судьба неизвестна.

Сугихара Хини. Сотрудник японского МИД. С 1940 по 1945 год консул Японии в Кёнигсберге. В годы войны находился в Каунасе.

Судоплатов Павел Анатольевич (1907–1996). Советский разведчик. Генерал-лейтенант. С 1925 года в органах безопасности. С 1933 года проходил службу в ИНО ОГПУ. С 1935 по 1937 гг. находился на нелегальном положении в ОУН. Исполнитель акции по устранению Коновальца. Пред войной на руководящих должностях в аппарате внешней разведки. Во время войны начальник 4-го управления (разведывательно-диверсионного) НКГБ СССР. В 1953 году арестован по делу Берии. Провел в заключении четырнадцать лет. Реабилитирован.

Стаховяк Игнатий. Сотрудник краковской экспозитуры 2-го отдела Главного штаба Войска Польского. В 1920-е годы агент германской разведки. Перед разоблачением перебежал в Германию.

Тормелен Эрнст. Сотрудник германской пограничной стражи. Агент быдгощской экспозитуры 2-го отдела Главного штаба Польши.

Трухин Федор Иванович (1896–1946). Генерал-майор РККА, генерал-майор ВС КОНР. В 1920–1930 годы проходил службу на командных и штабных должностях. Преподаватель Академии Генштаба. В начале войны заместитель начальника штаба и начальник оперативного отдела штаба Северо-Западного фронта. С 29 июня 1941 года в плену. В сентябре 1941 года вступил в РТНП (Русская трудовая рабочая партия). Создатель и организатор ВС КОНР. Сподвижник генерала Власова A. A. Казнен по приговору Военной коллегии Верховного Суда СССР 1 августа 1946 года.

Тулоджецкий Витольд. Гражданский служащий отдельного информационного реферата (военная контрразведка) VIII военного округа Польши. Агент абверштелле «Остпройссен». После разоблачения казнен.

Ульманис Карлис (1877–1942). Политический деятель Латвии. Лидер партии «Латышский крестьянский союз». Премьер-министр. В 1934 году произвел военный переворот, установил личную диктатуру. По данным Судоплатова П. А., советское правительство оказывало ему финансовую помощь. После 1939 года арестован органами безопасности СССР. Умер в заключении.

Урбанюк Казимеж (?—1927). Поручик Войска Польского. Агент германской разведки. После разоблачения казнен.

Федичкин Дмитрий Георгиевич (1902–1991). Советский разведчик. Полковник. В 1920–1930 годы на оперативных и руководящих должностях в органах ОГПУ. Работал в Маньчжурии. С 1932 года резидент ИНО в Эстонии. С 1934 года заместитель резидента в Варшаве. Арестован польской контрразведкой. Содержался в тюрьме. После освобождения резидент в Италии. С 1943 по 1944 год резидент в Болгарии.

Фитин Павел Михайлович (1907–1971). Начальник советской внешней разведки. Генерал-лейтенант. Занимался журналистской и редакторской деятельностью. С 1938 года в органах НКВД СССР. С мая 1939 года начальник 5-го (разведывательного) отдела ГУГБ НКВД СССР. В 1946 году снят с должности руководителя советской внешней разведки. В 1953 году уволен из органов безопасности. Директор фотокомбината.

Франкас Виллус (Франк Вильгельм). Сотрудник 2-го отдела (разведывательного) Главного штаба Литвы. Заместитель начальника разведывательного пункта в г. Таураге. Агент тильзитского отдела гестапо. Перебежал в Германию.

Фрик Вильгельм (1977–1946). Партийный и государственный деятель, рейхсляйтер. Проходил службу в полиции Баварии. Оказывал услуги Гитлеру. Участник «пивного путча». С 1930 года министр внутренних дел Тюрингии. В 1933 году назначен министром внутренних дел Рейха. Противодействовал Гиммлеру в усилении влияния СС. В мае 1945 года арестован союзниками. Повешен.

Хафтке Леон. Чертежник артиллерийской школы подхорунжих Войска Польского. Агент германской разведки.

Хельвиг Отто. Группенфюрер СС и генерал-лейтенант войск СС и полиции. Участник Первой мировой войны. После увольнения из армии служил в полиции. С 1935 года в СД. Во время польской кампании начальник айнзатц-команды. С 1941 года руководитель СС и полиции в Житомире. С 1944 года и.о. руководителя оберабшнита СС «Северо-Восток» (Кёнигсберг).

Хупер Джон. Заместитель резидента МИ6 в Гааге. После финансового скандала уволен. Завербован Протце Р. в качестве агента абвера. Участник ликвидации резидентуры английской разведки в Гааге.

Целлариус (Келлер) Александр. Фрегатен-капитан. Военно-морской атташе в Швеции и Финляндии. Начальник АНСТ «Ревал», военной организации «Финляндия». С сентября 1944 года начальник морской разведывательной команды в мест. Герингсдорф близ Свинемюнде.

Чичаев Иван Андреевич. Полковник. С 1919 года в органах ВЧК. С 1924 года в ИНО. Резидент в Тувинской Республике, Корее, Эстонии, Латвии. После войны резидент в Чехословакии. Занимался литературной деятельностью.

Шапошников Борис Михайлович (1882–1945). Маршал Советского Союза. Закончил Николаевскую академию Генерального штаба. Перед Первой мировой войной проходил службу в должности адъютанта штаба 14-й кавалерийской дивизии. Добровольно перешел в Красную армию. В 1930-х годах заместитель народного комиссара обороны, начальник Генерального штаба РККА.

Швирц (Ульрих). Майор. Сотрудник абвершетелле «Кёнигсберг». До весны 1940 года начальник АНСТ «Инстербург». Заместитель начальника АНСТ «Таллин». С 1944 года сотрудник абверштелле «Штеттин».

Шиммель (Шнайдер) Ганс. Подполковник. В 30-е годы сотрудник абверштелле «Кёнигсберг». Начальник разведывательной школы в мест. Бальга. С сентября 1941 по июнь 1942 года начальник абвергруппы-109. До июля 1944 года начальник абверкоманды-104.

Шнеллер (фон Шиллинг). Капитан-лейтенант ВМФ. Участник Первой мировой войны. Находился в плену в России. Доктор сельскохозяйственных наук. До войны резидент абвера в странах Прибалтики, сотрудник АНСТ «Инстербург». Начальник абвергруппы-112, разведшколы в Валге-Стренчи.

Штибер Вильгельм (1818–1882). В период 1845–1850 годов занимался юридической практикой. Одновременно являлся агентом прусской полиции. Участник многих разведывательных акций в Австро-Венгрии и Франции. По инициативе канцлера Пруссии Бисмарка назначен главой специальных служб. Взаимодействовал с заграничными органами политической полиции России. Инициатор создания массовых агентурных сетей за рубежом.

Щнеховский Вацлав. Подпоручик ВМС Польши. Агент абверштелле «Остпройссен».

Эбрехт Георг. Группенфюрер СС и генерал-лейтенант полиции. Участник Первой мировой войны. С 1931 года в НСДАП. С 1935 года в СС. Командир 33-го штандарта СС «Рейн-Гессен». С 1940 года командир 26-го абшнита СС (Данциг). С 1941 по 1944 год высший руководитель СС и полиции оберабшнита «Северо-Восток» (Кёнигсберг).

Энгельгарт Борис. Агент германской разведки в Эстонии. Арестован органами безопасности СССР.

Ягелло Кароль. Агент польской разведки. Перевербован абвером в качестве агента-двойника.

Ягельский Гюнтер. Инициативно намеревался вступить в контакт с абвером. После проведенной комбинации польской контрразведки арестован.

Приложения

Приложение 1

Первый отдел (Абвер-1, Служба сбора донесений) был поделен на пять групп, ответственных за ведение разведки по видам вооруженных сил зарубежных стран.

Так, Группа IX (условное наименование) занималась организацией, планированием и проведением разведывательных операций в отношении сухопутных сил стран предполагаемых противников. Группа была поделена на две подгруппы — «Ост» (Восток) и «Вест» (Запад), которые, в свою очередь, были поделены на географические рефераты (отделения), проводящие работу по отдельным странам.

Группа 1М (Marine) собирала и обобщала информацию по военно-морским силам иностранных армий.

Группа 1Л (Luft) вела разведку военно-воздушных сил иностранных армий.

Группа 1Ви (Wirtschaft) занималась сбором и анализом информации об экономическом положении зарубежных стран. К сфере компетенции сотрудников группы относилось получение сведений о запасах стратегического сырья, военной продукции, состоянии объектов оборонной промышленности.

Группа 1Тлв (Technische Luftwaffen) проводила исследование вопросов технического оснащения ВВС, новинок в области вооружения и оборудования авиационного парка зарубежных стран.


Шпионский Кёнигсберг

Кроме указанных групп в 1-й отдел на правах самостоятельных подразделений входили три функциональные подгруппы:

— Подгруппа 1T (Technik) занималась сбором информации о техническом состоянии вооруженных сил зарубежных стран;

— Подгруппа 1Ин (Inland) занималась обеспечением радиосвязи с заграничными резидентурами абвера, подготовкой соответствующих специалистов и снабжением средствами связи региональных представительств своей службы. Кроме того, важным направлением деятельности подгруппы являлась получение разведывательной информации техническими средствами;

— Подгруппа 1Г (Geheimschriften) занималась обеспечением всех подразделений абвера фальшивыми документами, печатями, штампами, средствами тайнописи.

Исходя из специализации в своей деятельности, группы и подгруппы делились либо на географические (например, 1L/Ае — работа по ВВС Великобритании), либо функциональные рефераты.

Бессменным начальником 1-го отдела Управления «Абвер-Заграница» до 1943 года являлся опытный разведчик, полковник (впоследствии генерал-лейтенант) Ганс Пиккенброк. Несмотря на значимость остальных подразделений абвера, указанный отдел считался ведущим во всей системе германской военной разведки. К началу Второй мировой войны он обладал значительными ресурсами по добыванию самой актуальной для командования вермахта разведывательной информации. Фактически этот отдел извне олицетворял собой весь абвер и по праву считался одной из лучших спецслужб в мире.

Основным потребителем разведывательной информации Управления «Абвер-Заграница» выступали соответствующие рефераты 3-го (Зарубежные армии Востока) и 12-го (Зарубежные армии Запада) отделов Верховного командования сухопутных сил (ОКХ). В соответствии с нормативными требованиями абвер не был наделен полномочиями итоговой оценки результативности разведывательной деятельности. Основной инстанцией, полномочной давать оценку получаемой абвером информации, и являлись аналитические аппараты ОКВ и ОКХ.

Второй отдел (Абвер-2) с момента своего создания занимался организацией всей диверсионной, «повстанческой» и террористической деятельности абвера. В его состав входили две крупных группы и ряд вспомогательных подразделений.


Шпионский Кёнигсберг

Шпионский Кёнигсберг

Так, группа 2А (условное наименование «национальные меньшинства») занималась разработкой в интересах абвера различного рода общественных организаций национальных меньшинств, находящихся в оппозиции к правительствам зарубежных государств, а также проведением пропаганды в вооруженных силах и государственных учреждениях враждебных государств.

Группа 2Б («специальные операции») занималась подготовкой и проведением диверсионно-разведывательных акций, актов саботажа, определением и изучением объектов и целей операций. Кроме того, в функции группы входила подготовка кадров и организация связи с ними в условиях заграницы и зафронтовой работы.

Группы 2А и 2В также были разбиты на функциональные и географические рефераты. Так, например, к сфере деятельности реферата 2/ОН относились СССР и Польша.

Кроме оперативных подразделений в октябре 1939 года в составе Второго отдела была сформирована «учебно-строительная рота», развернутая через некоторое время в 800-й учебно-строительный батальон, являвшийся первым и основным подразделением «спецназа» абвера. Динамика переформирований в диверсионных частях абвера ясно указывала на агрессивный характер их деятельности. Так, первый батальон был сформирован в основном из немцев — бывших жителей Прибалтики и фольксдойче из других стран Восточной Европы.

Третий отдел (Абвер-3) занимался организацией всей контрразведывательной работы в вермахте, других военизированных структурах и на объектах военной промышленности Германии.

В состав отдела входили четыре группы и семь подгрупп, в свою очередь, делившиеся на региональные и функциональные рефераты.

Группа 3А (адьютантура) занималась вопросами комплектования отдела, учета кадров, исполняла финансовые и хозяйственные функции.

Группа 3В (3W, контрразведка в вермахте) исполняла организационные и контрольно-инспекторские функции, курировала контрразведывательную деятельность и осуществляла контроль за соблюдением требований секретности во всех военных учреждениях Германии.


Шпионский Кёнигсберг

Группа 3Х (контрразведка в сухопутных войсках) решала контрразведывательные задачи в органах управления сухопутных войск. Совместно с рефератом 3Ц/3 производила учет всех потерь вермахта, случаев дезертирства, умышленного разглашения военных секретов. Подгруппа также осуществляла подготовку аналитических материалов для различного рода совещаний, конференций, докладов в вышестоящие органы.

Аналогичные контрразведывательные задачи в системе германского люфтваффе и военно-морского флота решали, соответственно, подгруппы 3Л и 3М.

Кроме указанных подразделений в Группе 3В действовали пять отдельных функциональных рефератов.

Так, реферат 3В-1 занимался обработкой информационных сообщений, поступающих из подгрупп 3Х, 3М и 3Л. Реферат 3В-2 организовывал всю контрразведывательную работу на предприятиях и в научно-исследовательских учреждениях, проводивших исследования в области ракетной техники (ФАУ).

Реферат 3Кгф (Krigsgefangen) осуществлял контрразведывательные функции в лагерях военнопленных. Реферат 3ФпдВ (Feldpolizei der Wermacht) контролировал деятельность подразделений Тайной полевой полиции.

Группа 3Ц (Zivil) проводила контрразведывательные мероприятия в центральных гражданских учреждениях, связанных с вермахтом, и организовывала работу в пограничных районах. Она была поделена на 4 подгруппы.

Подгруппа 3Ц 1 осуществляла контроль за хранением секретных материалов в системе вермахта. Разрабатывала служебные инструкции по хранению и обращению с секретной документацией.

Подгруппа 3Ц 2 занималась проведением проверок военнослужащих на предмет их допуска к работе с секретными материалами.

Подгруппа 3Ц 3 отвечала за получение контрразведывательной информации от таможенной службы Германии и разрабатывала соответствующие инструкции.

Подгруппа 3Ц 4 создавалась только в военное время и отвечала за контроль пребывания военнослужащих вермахта за рубежом и за проездом по Германии иностранных военнослужащих союзных стран.

Группа 3Ви (Wirschaft) делилась на пять рефератов и отвечала за контрразведывательное обеспечение деятельности военной промышленности Германии. Каждый реферат вел работу на предприятиях, обслуживающих отдельные рода войск.

Особое значение в системе 3-го отдела Управления «Абвер-заграница» придавалось деятельности группы 3Ф (F, условное наименование), отвечавшей за проведение наступательных контрразведывательных мероприятий абвера за рубежом. Основными задачами данного подразделения являлись выявление и борьба с агентурными сетями противника, нацеленными на Германию. К сотрудникам, работавшим в группе 3Ф, предъявлялись высокие профессиональные требования, обусловленные сложностью решаемых задач по агентурному проникновению в разведывательные службы противника.

Отсюда происходит своеобразное деление разведки на «позитивную» и «негативную». Про сотрудников последней в кругах германских разведывательных служб говорили, что «они должны не только смотреть прямо, но и уметь заглядывать за угол», имея в виду последствия проводимых операций, которые в силу специфики были сопряжены с большим риском для их участников.

Из истории международного шпионажа известны многочисленные примеры, когда удачно завербованный в стане врага или внедренный туда агент проваливал крупные разведывательные организации противника.

Хрестоматийным является случай внедрения германской внешней контрразведки в английскую службу разведки в Гааге. Начало этой операции было положено в 1938 году направленным в Голландию для организации противодействия английской разведке в стране известного разведчика Рихарда Протце. Завербовав в качестве агента-двойника некоего Фолкерта Ван Коутрика, являвшегося агентом английской резидентуры в Гааге, Р. Протце получил достаточно информации, чтобы вначале парализовать активность англичан, а впоследствии ликвидировать большинство их агентурных сетей. Окончательный удар англичанам в Нидерландах и Бельгии был нанесен, когда с подачи Ван Коутрика Протце завербовал еще одного штатного сотрудника английской резидентуры в Гааге — Джона Хупера.

В отличие от других сотрудников абвера, в процессе своей деятельности по получению разведывательной информации старавшихся избегать любых контактов со спецслужбами противника, сотрудники группы 3Ф, наоборот, стремились к установлению таковых. Такая задача решалась двояким способом: либо путем перевербовки агентов или сотрудников разведки противника, либо внедрением своей агентуры в его агентурную сеть.

Группа 3Ф до войны состояла из двух географических рефератов, осуществлявших свою деятельность в отношении спецслужб СССР, Польши, Чехословакии, Румынии, стран Балканского полуострова, Прибалтики («Восток»), а также Франции, Великобритании, Голландии, Бельгии, Швейцарии («Запад»). С началом Второй мировой войны число рефератов группы 3Ф возросло до шести.

Для решения задач дезинформирования спецслужб противника в составе третьего отдела функционировала группа 3У, которая действовала самостоятельно через свою собственную агентуру. Кроме того, с 1943 года группа осуществляла руководство всей радиоконтрразведкой абвера по выявлению и захвату агентурных радиопередатчиков противника с последующим завязыванием «радиоигр». В целях повышения эффективности работы группа тесно взаимодействовала с группой 3Ф и соответствующими рефератами РСХА.

Группа 3Г (Gutahten) проводила расследования всех фактов утраты секретных материалов вермахта, составляла экспертные оценки понесенного от этих утрат ущерба. Предоставляла в военные и гражданские судебные органы выводы экспертных оценок.

Группа 3Н (Nachrichtenswesen) осуществляла контроль за почтовой зарубежной корреспонденцией для выявления зарубежной агентуры, использующей в своей работе почтовый канал связи.

Одним из наиболее засекреченных подразделений в системе абвера была группа ЦАрх (Zentrallarchiv), никакого отношения к хранению архивных материалов не имевшая. Для зашифровки внутри абвера деятельности по поиску возможных вражеских агентов в аппаратах Верховного командования вермахта (ОКВ), Верховного командования сухопутных войск (ОКХ) и Главного командования ВМС указанная группа и была скрыта под таким безобидным названием.

Приложение 2

Главный отдел гестапо «Кёнигсберг»

Первый отдел в составе пяти рефератов ведал административной, хозяйственной деятельностью и финансовым обеспечением органа.

Второй отдел, исполнявший функции политического сыска, состоял из восьми рефератов:

— II/А занимался борьбой с подпольными организациями левых партий (коммунистической, социал-демократической);

— II/B занимался борьбой с проявлениями «сионизма» и «клерикализма»;

— II/C проводил изучение контингента иностранных граждан, проживающих на территории Восточной Пруссии, включая иностранных рабочих. По численности был самый большой;

— II/D ведал организацией и оперативным обслуживанием мест заключения;

— II/E занимался борьбой с проявлениями саботажа на объектах промышленности, транспорта, связи;

— II/F (архивный) занимался организацией внутренних картотек Главного отдела;

— II/G занимался организацией контроля за почтовой перепиской. Техническое обслуживание Главного отдела;

— II/H следственный.

Третий отдел (контрразведывательный) занимался борьбой с иностранным шпионажем и состоял из четырех рефератов:

— III/A занимался проведением контрразведывательных мероприятий по поиску и разоблачению иностранной агентуры. Занимался разработкой дипломатических учреждений, расположенных в Восточной Пруссии;

— III/B проводил первичные проверочные мероприятия в отношении лиц, заподозренных в шпионаже. Занимался подготовкой документации для реферата III/A;

— III/C занимался работой по оформлению допуска к секретным сведениям в гражданских учреждениях;

— III/D контрразведка на промышленных объектах и на транспорте.

Четвертый отдел (контрразведывательный) проводил агентурное изучение контингентов иностранных граждан, проживавших на территории Восточной Пруссии. Отдел делился на несколько географических рефератов по государственной (национальной) принадлежности подконтрольных граждан (поляки, литовцы, русские, скандинавы и т. д.).

Главный отдел криминальной полиции в Кёнигсберге

1-й комиссариат занимался расследованием тяжких и особо тяжких преступлений (убийств, изнасилований).

2-й комиссариат вел расследования грабежей и краж со взломом.

3-й комиссариат проводил расследования обычных краж.

4-й комиссариат вел расследования по фактам пожаров, преступлений на производстве и т. д.

5-й комиссариат — профилактика и борьба с финансовыми преступлениями (мошенничество, аферы, взятки, фальшивомонетчики).

6-й комиссариат — уголовные преступления, подрывающие экономику государства во время войны (валюта).

7-й комиссариат — гражданские и административные дела.

Кроме перечисленных подразделений в штате Главного отдела имелся ряд вспомогательных криминалистических служб (лаборатория, кинологическая служба, архив и др.).

Начальники криполяйтштеллен «Кёнигсберг»

— штурмбаннфюрер СС, правительственный и криминальный советник доктор права Гарри Шульце (1939–1940);

— старший правительственный и криминальный советник Пауль Эльснер (до 10.08.1940);

— оберштурмбаннфюрер СС, старший правительственный и криминальный советник доктор права Хорст Барт (21.09.1940 — 10.05.1941);

— оберштурмбаннфюрер СС, старший правительственный и криминальный советник Гарри Шульце (10.05.1941 — 12.09.1942);

— оберштурмбаннфюрер СС, старший правительственный и криминальный советник доктор права Камилло Брихта (12.09.1942 — 28.11.1942);

— штурмбаннфюрер СС, правительственный и криминальный советник Гельмут Мюллер (28.11.1942 — 17.08.1944).

Начальники оберабшнита СД «Северо-Восток»

— группенфюрер СС Вернер Лоренц (15.12.1933 — 01.02.1934);

— бригадефюрер СС Эрих фон дем Бах-Зелевски (01.02.1934 — 15.02.1936);

— группенфюрер СС Вильгельм Редиес (15.02.1939 — 18.06.1940);

— группенфюрер СС Якоб Шпорренбург (18.06.1940 — 30.04.1941);

— группенфюрер СС Ганс Адольф Прюцман (30.04.1941 — 08.05.1945);

— оберфюрер СС Георг Эбрехт (08.12.1941 — 01.12.1944, исполняющий обязанности);

— группенфюрер СС Отто Хельвиг (01.12.1944 — 08.05.1945, исполняющий обязанности).

Высшие руководители СС и полиции «Северо-Восток»

— группенфюрер СС Вильгельм Редиес (28.6.1938 — 19.6.1940);

— группенфюрер СС Якоб Шпорренберг (21.6.1940 — 01.05.1941);

— группенфюрер СС Ганс Адольф Прюцман (30.4.1941 — 5.1945);

— группенфюрер СС, генерал-лейтенант полиции Георг Эбрехт (21.6.1941 — 12.1944, исполняющий обязанности);

— группенфюрер СС, генерал-лейтенант полиции Ганс Хальтерманн (07.7.1944 — 09.1.1945 исполняющий обязанности);

— группенфюрер СС, генерал-лейтенант войск СС и полиции Отто Хельвиг (09.1.1945 — 08.5.1945, исполняющий обязанности).

Перечень органов, частей полиции и СС, дислоцированных на территории Восточной Пруссии (декабрь 1940 года)

1. Главный отдел гестапо «Кёнигсберг» с подчиненными подразделениями.

2. Главный отдел крипо «Кёнигсберг» с подчиненными подразделениями.

3. Оберабшнитт СС «Норд-Ост».

4. Ляйтабшнитт СД «Кёнигсберг».

5. Абшнитт СД «Алленштайн».

6. Абшнитт СД «Тильзит».

7. Главный внешний пункт СД «Цихенау».

8. Полицейское управление «Алленштайн».

9. Полицейское управление «Цихенау».

10. Полицейское управление «Тильзит».

11. Команда охранной полиции «Кёнигсберг» с приданной учебной ротой.

12. Команда охранной полиции «Мемель» с приданной учебной ротой.

13. 11-й отдельный полицейский батальон.

14. 13-й отдельный полицейский батальон.

15. Отряд моторизованной жандармерии «Цихенау».

16. 5-й штандарт СС «Мертвая голова» (Плоцк).

17. Внештатное управление ваффен-СС.

Статистические сведения о травмировании сотрудников охранной полиции Кёнигсберга полученных в ходе столкновений с членами КПГ с 09.11.1918 по 30.01.1933

Год Общее число зафиксированных травм Общая численность охранной полиции в Кёнигсберге
1. 1920 5
2. 1921 7
3. 1922 4 1311
4. 1923 4 1505
5. 1924 13 1485
6. 1925 8 1524
7. 1926 7 1594
8. 1927 17 1581
9. 1928 14 1461
10. 1929 13 1462
11. 1930 23 1453
12. 1931 26 1480
13. 1932 21 1488
14. 1933 2 1488

Сравнительная таблица чинов и рангов вермахта, СС и полиции

Вермахт СС Полиция
Генерал-фельдмаршал
Гросс-адмирал
Генерал-полковник Оберстгруппенфюрер Генерал-полковник
Генерал-адмирал Обергруппенфюрер Генерал полиции
Генерал-майор, Контр-адмирал Бригадефюрер Генерал-майор полиции
Полковник, Капитан цур Зее (Капитан 1-го ранга) Оберфюрер, Штандартенфюрер Полковник полиции, Рейхскриминальдиректор
Подполковник, Фрегаттенкапитан (Капитан 2-го ранга) Оберштурмбаннфюрер Подполковник полиции, Криминальдиректор, Оберрегирунс унд криминальрат
Майор, Корветтенкапитан (Капитан 3-го ранга) Штурмбаннфюрер Майор полиции, Регирунгс унд криминальрат
Капитан, Капитан-лейтенант Гауптштурмфюрер Капитан полиции, криминальрат
Обер-лейтенант, Обер-лейтенант цур Зее Оберштурмфюрер Обер-лейтенант полиции
Лейтенант, Лейтенант цур Зее Унтерштурмфюрер Лейтенант полиции, Криминаль-секретарь, оберкриминальсекретарь
Штабсоберфельдфебель Штурмшарфюрер Мастер
Обер-фельдфебель Гауптшарфюрер
Фельдфебель Обершарфюрер Криминальассистент
Унтер-фельдфебель Шарфюрер Гауптвахмистр
Унтер-офицер, Матросмаат Унтершарфюрер Цугвахмистр
Штабс-ефрейтор Роттенфюрер Вахмистр
Обер-ефрейтор Роттвахмистр
Ефрейтор
Обер-солдат, Обер-матрос Штурманн Унтервахмистр
Солдат, Матрос СС-манн Анвартер

Приложение 3

Таблица соответствия данных разведывательного отдела штаба ПрибОВО о составе группировки вермахта в Восточной Пруссии с ее фактическим состоянием[341]

№№ Состав пехотных дивизий группы армий «Север» Сводка штаба ПрибОВО 17.06.1941 Сводка штаба ПрибОВО 22.06.1941 Сведения штаба ПрибОВО 21. 06.1941
1. 291-я пехотная дивизия в составе: Установлена Установлена Установлена
504-го пехотного полка; Установлен
505-го пехотного полка; Установлен
506-го пехотного полка. Установлен
2. 61-я пехотная дивизия в составе: Установлена
151-го пехотного полка; Установлен Установлен
162-го пехотного полка;
176-го пехотного полка. Установлен
3. 217-я пехотная дивизия в составе: Установлена Установлена Установлена
311-го пехотного полка;
346-го пехотного полка;
389-го пехотного полка. Установлен
4. 207-я охранная дивизия в составе:
322-го пех. (охр.) полка;
368-го пех. (охр.) полка;
374-го пех. (охр.) полка.
5. 11-я пехотная дивизия в составе:
2-го пехотного полка;
23-го пехотного полка; Установлен
44-го пехотного полка.
6. 1-я пехотная дивизия в составе: Установлена Установлена Установлена
1-го пехотного полка;
22-го пехотного полка; Установлен
43-го пехотного полка. Установлен Установлен Установлен
7. 268-я пехотная дивизия в составе:
469-го пехотного полка; Установлен
489-го пехотного полка;
490-го пехотного полка.
8. 290-я пехотная дивизия в составе: Установлена Установлена Установлена
501-го пехотного полка; Установлен Установлен Установлен
502-го пехотного полка; Установлен Установлен Установлен
503-го пехотного полка. Установлен Установлен Установлен
9. 5-я пехотная дивизия в составе: Установлена Установлена
14-го пехотного полка; Установлен Установлен
56-го пехотного полка; Установлен
75-го пехотного полка.
10. 30-я пехотная дивизия в составе:
6-го пехотного полка;
26-го пехотного полка;
46-го пехотного полка.
11. 126-я пехотная дивизия в составе:
422-го пехотного полка;
424-го пехотного полка;
426-го пехотного полка.
12. 122-я пехотная дивизия в составе:
409-го пехотного полка;
410-го пехотного полка;
411-го пехотного полка.
13. 123-я пехотная дивизия в составе:
415-го пехотного полка;
416-го пехотного полка;
418-го пехотного полка.
14. 121-я пехотная дивизия в составе:
405-го пехотного полка; Установлен Установлен Установлен
407-го пехотного полка;
408-го пехотного полка.
15. 12-я пехотная дивизия в составе:
27-го пехотного полка; Установлен Установлен Установлен
48-го пехотного полка;
89-го пехотного полка.
16. 32-я пехотная дивизия в составе:
4-го пехотного полка;
94-го пехотного полка; Установлен
96-го пехотного полка.
17. 206-я пехотная дивизия в составе:
301-го пехотного полка; Установлен Установлен
312-го пехотного полка;
413-го пехотного полка. Установлен Установлен
18. 251-я пехотная дивизия в составе:
415-го пехотного полка;
459-го пехотного полка;
471-го пехотного полка.
19. 253-я пехотная дивизия в составе:
453-го пехотного полка;
464-го пехотного полка;
473-го пехотного полка.
20. 181-я охранная дивизия.

Примечание: Отметка об установлении означает, что номер воинской части только лишь упомянут в сводках разведотдела штаба ПрибОВО без привязки к месту дислокации. Без оригинального картографического материала подобный анализ не претендует на полную достоверность, но позволяет по-новому взглянуть на проблему объективности советской военной разведки накануне Великой Отечественной войны.

Список сокращений

ACT (Абверштелле, AST сокр. от Abwehrstelle) — территориальный орган германской военной разведки и контрразведки.

АНСТ (Абвернебенштелле, ANST сокр. от Abwehrnebenstelle) — периферийное представительство абверштелле.

БПП (РРВ сокр. от Politische Polizei von Bayern) — Баварская политическая полиция.

ВКП(б) — Всесоюзная коммунистическая партия большевиков.

ВВС — военно-воздушные силы.

Гестапо (Gestapo сокр. от Geheime Staatspolizei) — тайная государственная полиция Третьего рейха.

ГУГБ — Главное управление государственной безопасности НКВД СССР.

ГУГШ — Главное управление Генерального штаба. Структура центрального военного управления Российской империи.

ЗапОВО — Западный особый военный округ.

ИНО — Иностранный отдел ГУГБ НКВД (НКГБ) СССР, орган внешней разведки СССР.

Крипо (Kripo сокр. от Kriminalpolizei) — криминальная полиция Третьего рейха.

МД — моторизованная дивизия вермахта.

МВД — Министерство внутренних дел.

МИД — Министерство иностранных дел.

НКО — Народный комиссариат обороны СССР.

НСДАП — Национал-социалистическая рабочая партия Германии.

НКВД — Народный комиссариат внутренних дел СССР.

ОГПУ — Объединенное государственное политическое управление.

ОИР — Отдельный информационный реферат (SRI. Samodelny referat informacyjny). Контрразведывательное подразделение Второго отдела Генерального штаба Польши.

ОКВ (Oberkommando der Werhrmacht) — Верховное главнокомандование вооруженными силами Германии.

ОКХ (Oberkommando des Heeres) — Верховное главнокомандование сухопутными силами Германии.

ОУН — Организация украинских националистов.

Орпо (Orpo сокр. от Ordnungpolizei) — полиция порядка Третьего рейха.

ПД — пехотная дивизия вермахта.

ПО (РО, сокр. от Posterunek oficerski) — низовой разведывательный аппарат Второго отдела Генерального штаба Польши.

ПРП — пограничный разведывательный пункт. Низовой аппарат советской военной разведки.

ПрибОВО — Прибалтийский особый военный округ.

Разведупр — Разведывательное управление НКО СССР. Орган военной разведки СССР.

РККА — Рабоче-крестьянская Красная армия.

РО — Разведывательный отдел. Структурное подразделение органа военной разведки НКО СССР.

РСХА (RSHA, Reichssicherheitshauptamt) — Главное управление имперской безопасности Третьего рейха.

СМЕРШ (Смерть шпионам) — Главное управление контрразведки Народного комиссариата обороны СССР. Орган военной контрразведки.

CA (Sturmabteilungen) — штурмовые отряды.

СД (Sicherheitsdienst) — Служба безопасности СС.

СД — стрелковая дивизия.

СС (Schutzstaffen) — охранные отряды.

ХССПФ (HSSPF сокр. от Höhere SS und Polizeifuhrer) — высший руководитель СС и полиции.

Географический указатель

Алленштайн — Ольштын (Польша)

Ангербург — Венгожево (Польша)

Браунсберг — Бранево (Польша)

Бреславль — Вроцлав (Польша)

Бромберг — Быдгощ (Польша)

Бяла Подляска (Польша)

Велау — Гвардейск (Россия)

Вильно — Вильнюс (Литва)

Гдыня (Польша).

Геленбург (Гилгенбург) — Дабровно (Польша)

Гердауэн — Железнодорожный (Россия)

Гумбиннен — Гусев (Россия)

Гросс-Мишен — Кузнецкое (Россия)

Даркемен — Озерск (Россия)

Двинск — Даугавпилс (Латвия)

Инстербург — Черняховск (Россия)

Йоханнисбург — Пиш (Польша)

Кибартах — Кибартай (Литва)

Кранц — Зеленоградск (Россия)

Кройцбург — Славское (Россия)

Лабиау — Полесск (Россия)

Летцен — Гижицко (Польша)

Лыкк — Эльк (Польша)

Мариенбург — Мальборк (Польша)

Мариенвердер — Квидзын (Польша)

Мемель — Клайпеда (Литва)

Морунген — Моронг (Польша)

Нейденбург — Нидзица (Польша)

Нойкурен — Пионерский (Россия)

Ортельсбург — Щитно (Польша)

Остероде — Оструда (Польша)

Раушен — Светлогорск (Россия)

Тшев — Тчев (Польша)

Торн — Торунь (Польша)

Тройбург — Олецко (Польша)

Хейлигенбайль — Мамоново (Россия)

Хоэнштейн — Ольштынек (Польша)

Цихенау — Цеханув (Польша)

Эльбинг — Эльблонг (Польша)

Эбенроде (Шталлупенен) — Нестеров (Россия)

Эйдкунен — Чернышевское (Россия)

Иллюстрации


Шпионский Кёнигсберг

Полковник Фердинанд фон Бредов. Вильгельм Канарис — глава абвера с 1929 г. глава абвера с 1935 г.


Шпионский Кёнигсберг

Здание абверштелле «Кенигсберг» на Кранцераллее (ныне ул. А. Невского)


Шпионский Кёнигсберг

В двухэтажном здании на Парадеплатц, 5, проходили совещания сотрудников абвера (ныне район ул. Университетской)


Шпионский Кёнигсберг

Здание комендатуры I военного округа на Фордерроссгартен (ныне ул. Клиническая)


Шпионский Кёнигсберг

Старое здание штаба I военного округа в Кенигсберге


Шпионский Кёнигсберг

Старые казармы на ул. Штайндамм


Шпионский Кёнигсберг

Новые казармы на Кранцераллее


Шпионский Кёнигсберг

Справа, за углом, на ул. Штайндамм,144/145, располагался пансион Данти Ланы — почтовый ящик абверштелле «Кенигсберг»


Шпионский Кёнигсберг

Гостевой дом в м. Бальга, где в годы войны располагалась разведшкола абвера


Шпионский Кёнигсберг

Один из кенигсбергских ресторанчиков — в таких залах сотрудники абвера встречались со своими агентами


Шпионский Кёнигсберг

Рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. Глава Имперского управления безопасности Рейнхард Гейдрих


Шпионский Кёнигсберг

Герман Геринг передает гестапо Гиммлеру


Шпионский Кёнигсберг

Полицайпрезидент Кенигсберга Ойген Дорш. Организационный руководитель НСДАП в Кенигсберге Пауль Даргель


Шпионский Кёнигсберг

Инспектор полиции безопасности и СД в Кенигсберге Константин Канарис


Шпионский Кёнигсберг

Вход в здание полицайпрезидиума со стороны Гендельштрассе (ныне ул. Генделя)


Шпионский Кёнигсберг

Адольф Гитлерплатц. На заднем плане здание полицайпрезидиума Кенигсберга


Шпионский Кёнигсберг

Полицайпрезидиум Кенигсберга на Генерал Литцманштрассе (ныне Советский проспект)


Шпионский Кёнигсберг

Заседание партийной организации НСДАП в Восточной Пруссии


Шпионский Кёнигсберг

Парад в Кенигсберге. На заднем плане ул. Штайндамм справа виднеется здание, где располагался 2-й отдел гестапо в Кенигсберге (ныне пересечение Ленинского проспекта и Театральной ул.)


Шпионский Кёнигсберг

Штурмовики с плакатом «Да умрет марксизм, да здравствует социализм!»


Шпионский Кёнигсберг

Оркестр СА на параде в Кенигсберге


Шпионский Кёнигсберг

Штурмовики маршируют у Дома техники в Кенигсберге


Шпионский Кёнигсберг

Здание на Луизеналлее, 61, где располагался оберабшнит СД «Северо-Восток» (ныне ул. Комсомольская)


Шпионский Кёнигсберг

Здание кинотехникума в г. Советске, где до 1944 г. располагался тильзитский отдел гестапо


Шпионский Кёнигсберг

Шпионский Кёнигсберг

Циркуляры тильзитского отдела гестапо о внесении книг в список запрещенной литературы


Шпионский Кёнигсберг

Школа пожарных в Метгетене (пос. А. Космодемьянского). В 1944 г. сюда была переведена полиция безопасности Кенигсберга


Шпионский Кёнигсберг

Начальник экспозитуры № 3 майор Ян Хенрик Жихонь. Заместитель начальника экспозитуры № 3 майор Витольд Лангефельд


Шпионский Кёнигсберг

Начальник Второго отдела Генштаба Польши полковник Тадеуш Пельчинский. Начальник разведотдела Второго отдела Генштаба Польши подполковник Тадеуш Скиндер


Шпионский Кёнигсберг

Гауляйтер Восточной Пруссии Эрих Кох


Шпионский Кёнигсберг

Парад на стадионе Эрих Кохплатц (стадион «Балтика» в Калининграде)


Шпионский Кёнигсберг

Штаб гауляйтера Э. Коха (в центре) в 1938 г. Первый ряд справа налево: руководитель Трудового фронта в Восточной Пруссии Вальдемар Магуня, высший руководитель СС и полиции «Норд-Ост» Вильгельм Редиес, Альфред Лау


Шпионский Кёнигсберг

Спуск к «горбатому мосту» в Инстербурге, где проходили встречи советского агента «Люкса» со связным


Шпионский Кёнигсберг

В здании справа располагалось Генеральное консульство СССР в Кенигсберге


Шпионский Кёнигсберг

Вывеска-табличка Генерального консульства Японии в Кенигсберге


Шпионский Кёнигсберг

Исполняющий обязанности консула Японии в Кенигсберге Ода Тараносуке, 10 апреля 1945 г.


Шпионский Кёнигсберг

Шило-Таврин с немецким куратором из VI управления РСХА


Шпионский Кёнигсберг

Франц Шталекер, глава айнзатцгруппы «А». Вальтер Шелленберг начальник VI управления РСХА


Шпионский Кёнигсберг

Генералы Власов и Трухин в школе пропагандистов


Шпионский Кёнигсберг

Майор Б. Р. Антилевский. Герой Советского Союза, позже служивший в РОА

Примечания

1

Бояджи Э. История шпионажа. М.: Олма-Пресс, 2003. Т. 1. С. 6; Фалиго Р., Коффер Р. Всемирная история разведывательных служб. М.: Терра, 1997. Т. 1.С. 6.

2

Бухгайт Г. Абвер — щит и меч III Рейха. М.: Яуза, Эксмо, 2003. С. 53.

3

Гладков Т. Тайны спецслужб III Рейха. М.: Яуза, Эксмо, 2004. С. 137.

4

Цит. по: Барков Л. В дебрях абвера. Таллин: Ээсти Раамат, 1971. С. 8–9.

5

Бухгайт Г. Указ. соч. С. 53.

6

Райле О. Тайная война. Секретные операции абвера на Западе и Востоке. М.: Центрполиграф, 2002. С. 69.

7

Бухгайт Г. Указ. соч. С. 57.

8

Райле О. Указ. соч. С. 26–27.

9

Бухгайт Г. Указ. соч. С. 462.

10

Райле О. Указ. соч. С. 37–38.

11

Гладков Т. Указ. соч. С. 137.

12

Бухгайт Г. Указ. соч. С. 62.

13

Горлов С. Совершенно секретно. Альянс Москва — Берлин. 1920–1933. М.: Олма-Пресс, 2001. С. 89.

14

Горлов С. Указ. соч. С. 182–183; Дьяков Ю., Бушуева Т. Фашистский меч ковался в СССР. М.: Советская Россия, 1992. С. 32–33, 64–65.

15

Бухгайт Г. Указ. соч. С. 71.

16

Мюллер-Гиллебранд Б. Сухопутная армия Германии. 1933–1945. М.: Эксмо, 2002. С. 34–35.

17

Левицкий С. Шпионы кайзера и Гитлера. М.: Крафт. С. 202.

18

Гелен Р. Война разведок. Тайные операции спецслужб Германии 1942–1971. М.: Центрполиграф, 1999. С. 50.

19

Мадер Ю. Абвер: щит и меч Третьего рейха. Ростов-на-Дону: Феникс, 1999. С. 62.

20

Бухгайт Г. Указ. соч. С. 459.

21

Барков Л. Указ. соч. С. 26.

22

Бухгайт Г. Указ. соч. С. 155.

23

Бухгайт Г. Указ. соч. С. 284; Райле О. Указ. соч. С. 99.

24

Цит по: Барков Л. Указ. соч. С. 59.

25

Цит по: Барков Л. Указ. соч. С. 31.

26

Там же. С. 28.

27

Мадер Ю. Абвер. С. 120; Райле О. Указ. соч. С. 99–100.

28

Мадер Ю. Абвер. С. 165.

29

Райле О. Указ. соч. С. 104–105.

30

Фараго Л. Игра лисиц. Секретные операции абвера. М.: Центрполиграф, 2004. С. 142.

31

Райле О. Указ. соч. С. 101–102.

32

Левицкий С. Указ. соч. С. 219.

33

Чуев С. Спецслужбы III Рейха. СПб.: Нева, 2003. Кн. 2. С. 423.

34

Мадер Ю. Империализм: шпионаж в Европе вчера и сегодня. М.: Политическая литература, 1985. С. 209.

35

Чуев С. Указ. соч. Кн. 1. С. 86.

36

Барков Л. Указ. соч. С. 26.

37

Барков Л. Указ. соч. С. 26.

38

Там же.

39

Барков Л. Указ. соч. С. 26; Чуев С. Указ. соч. Кн. 1. С. 29.

40

Райле О. Указ. соч. С. 138.

41

Бугхайт Г. Указ. соч. С. 285.

42

Цит. по: Зданович А. Генералы «Абвера» показали… // Советская Россия. 1991. 8 июня.

43

Накануне. Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне: Сборник документов. М.: Книга и бизнес, 1995. Т. 1, Кн. 2. С. 208.

44

Cwiek H. Przeciw Abwehrze. Warszawa: Dom wydawniczy, Bellona, 2001. S. 49.

45

Золтиков М. Кошка. Супершпионка двадцатого века. М.: Гея, 1997. С. 43; Кукридж Э. Европа в огне. М.: Центрполиграф, 2003. С. 103–104.

46

Гискес Г. Операция «Северный полюс». М.: Центрполиграф, 2004. С. 27.

47

О технике работы абвера см.: Мадер Ю. Указ. соч.; Райле О. Указ. соч.

48

Барков Л. Указ. соч. С. 26. В этом источнике неверно назван номер дома, где располагался пансион Ланы Д. Кроме адресной книги Кёнигсберга точные данные о месторасположении пансиона содержатся в одном из документов полицайпрезидиума. Там же имеется оригинальная подпись Ланы Д. Государственный архив Калининградской области. Фонд Р-54. Д. 2. Л. 131.

49

Левицкий С. Указ. соч. С. 221.

50

Барков Л. Указ. соч. С. 27.

51

Чуев С. Указ. соч. Кн. 1. С. 85.

52

Фараго Л. Указ. соч. С. 228–229.

53

Райле О. Указ. соч. С. 159–160.

54

Райле О. Указ. соч. 160–161; Иоффе Э. Абвер, полиция безопасности и СД, тайная полевая полиция, отдел «Иностранные армии — Восток» — в западных областях СССР. Минск: Харвест, 2007. С. 61.

55

Иринархов Р. Прибалтийский особый. Минск: Харвест, 2004. С. 359–361; Манштейн Э. Утерянные победы. М.: Терра, 1999. С. 192–193.

56

Чуев С. Указ. соч. Кн.1. С. 186.

57

Там же. С. 189.

58

Там же. С. 194.

59

Чуев С. Указ. соч. Кн. 2. С. 355.

60

Сергеев Ф. Тайные операции нацистской разведки 1933–1945. М.: Терра, 1999. С. 228.

61

Начало. Органы государственной безопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сборник документов. М.: Академия ФСК РФ. Русь, 2000. Т. 2. Кн. 1.С. 636.

62

Чуев С. Указ. соч. Кн. 2. С. 417; Александров К. Русские солдаты вермахта. М.: Яуза. 2005. С. 243.

63

Чуев С. Указ. соч. Кн. 2. С. 35.

64

Александров К. Указ. соч. С. 171.

65

Александров К. Указ. соч. С. 172.

66

Александров К. Указ. соч. С. 263–271.

67

Иоффе Э. Указ. соч. С. 149; Александров К. Указ. соч. С. 254.

68

Военно-исторический архив. М.: Грааль, 1997. С. 96–97.

69

Иоффе Э. Указ. соч. С. 149.

70

Чуев С. Указ. соч. Т. 2. С. 193.

71

Чуев С. Указ. соч. Т. 2. С. 195.

72

Залесский К. PCXА. М.: Яуза, 2004. С. 35

73

Деларю Ж. История гестапо. Смоленск: Русич, 1993. С. 57.

74

Залесский К. Указ. соч. С. 39.

75

Там же. С. 40.

76

Залесский К. Указ. соч. С. 46.

77

Деларю Ж. Указ. соч. С. 89.

78

Зегер А. Гестапо — Мюллер. Ростов-на-Дону: Зевс, 1997. С. 22–23.

79

Зегер А. Указ. соч. С. 56.

80

Залесский К. Указ. соч. С. 53.

81

Залесский К. Указ. соч. С. 56.

82

Зегер А. Указ. соч. С. 75.

83

Там же. С. 84.

84

Залесский К. Указ. соч. С. 89.

85

Там же. С. 166.

86

Königsberg Pr. und seine Vororte Eine Bild-Dokumentation von Willi Freiman. Rendsburg: 1988. Selbstverlag. S. 10.

87

Адресная книга Кёнигсберга за 1940 год.

88

Залесский К. Указ. соч. С. 170–171; ГАКО. Фонд Р-54. Д. 2. Л. 92.

89

Там же. Фонд Р-54. Д. 2. Ч. 2. Л. 429.

90

Залесский К. Указ. соч. С. 171.

91

Мельников Д., Черная Л. Империя смерти. Аппарат насилия в нацистской Германии. М.: Политическая литература, 1987. С. 109.

92

Мельников Д, Черная Л. Указ. соч. С. 110.

93

Пржездомский А. Янтарные призраки. Калининград: Янтарный сказ. 1997. С. 97.

94

Чуев С. Указ. соч. Кн. 2. С. 370; Залесский К. РСХА. С. 213.

95

Гладков Т. Указ. соч. С. 255–287.

96

Залесский К. Указ. соч. С. 176.

97

Накануне… Т. 1. Кн. 1. С. 353.

98

Накануне… Т. 1. Кн. 2. С. 354.

99

Шелленберг В. Вторжение 1940: Нацистский план оккупации Великобритании. М.: Олма-Пресс, 2005.

100

Накануне… Т. 1. Кн. 2. С. 305.

101

Накануне… Т. 1. Кн. 2. С. 323.

102

Залесский К. Указ. соч. С. 185.

103

ГАКО. Фонд Р-54. Д. 2. Л. 71.

104

Зегер А. Указ. соч. С. 48.

105

Залесский К. Указ. соч. С. 59.

106

Залесский К. Указ. соч. С. 185.

107

ГАКО. Фонд Р-54. Д. 2. Л. 351.

108

ГАКО. Фонд Р-54. Д. 12. Т. 1, Л. 136.

109

Там же. Л. 169–179.

110

ГАКО. Фонд Р-54. Д. 12. Л. 185.

111

Там же. Л. 124.

112

ГАКО. Фонд Р-54. Д. 12. Л. 66.

113

Там же. Д. 4. Л. 65, 69.

114

ГАКО. Фонд Р-54. Д. 2. Л. 144.

115

ГАКО. Фонд Р-54. Д. 8. Л. 40.

116

Залесский К. Указ. соч. С. 8.

117

Бройнинген В. Противники Гитлера в НСДАП: 1921–1945. М.: Астрель, 2006. С. 5–15.

118

Залесский К. Указ. соч. С. 9.

119

Залесский К. Указ. соч. С. 14–15.

120

Залесский К. РСХА… С. 17.

121

Залесский К. Энциклопедия III Рейха: СС, охранные отряды, НСДАП. М.: Эксмо, 2005. С. 252.

122

Залесский К. РСХА… С. 18–19.

123

Залесский К. Энциклопедия… С. 385.

124

Залесский К. Энциклопедия… С. 18, 20, 22.

125

Адресная книга Кёниг