Book: Лилобус



Лилобус

Лилобус

Нэнси

Нэнси пришла намного раньше — впрочем, как и всегда. Ей не хотелось быть замеченной: могут решить, что ей нечего делать, раз так не терпится уехать домой. Остальные бежали к остановке впопыхах, боясь, что уедут без них — ведь если кто не успевал, тот и впрямь опаздывал. Ровно в шесть сорок пять Том включал зажигание и «Лилобус» выруливал на шоссе; в результате он, как обещал, к десяти вечера доставлял всех домой. Том считал, что нет смысла возвращаться домой на выходные, если не поспеваешь в паб к десяти. Нэнси его точку зрения не разделяла — просто она всегда и везде приходила заранее. Так получалось само собой. Она зашла в магазин, в котором продавались журналы и открытки. Большинство открыток она знала наизусть, потому что изучала их каждую пятницу. На одной были нарисованы крупные капли слез: «Прости, забыл поздравить тебя с Днем рождения». На прилавке лежала и местная газета, но Нэнси ее не покупала никогда. Дома все равно будет свежий номер, вот и узнает последние новости.

Нэнси принялась разглядывать свою новую прическу в большом круглом зеркале. Точнее, это было не столько зеркало, сколько устройство для наблюдения за покупателями: оно висело высоко и под наклоном, от этого отражение искажалось — во всяком случае, Нэнси надеялась, что это так. Иначе можно было бы решить, что она выглядит очень странно. Она с тревогой смотрела на свое отражение; какой-то запуганный зверек с курчавой шерсткой и большими глазами — такой она видела себя в зеркале. Но ведь люди тут, внизу, видят что-то другое? В конце концов, там, в зеркале, все выглядят смешными. Она провела рукой по волосам и снова в ней шевельнулась подозрение: страшно похоже на старомодную завивку, которую делает мама в парикмахерской Ратдуна. Химия летом, химия под Рождество. Кудряшки, колечки, упругие локоны, которые со временем становятся похожи на торчащие провода. Да ты с ума сошла, сказали девушки в парикмахерской: это новая завивка, самая современная. А сколько бы это стоило, если бы пришлось платить! Нэнси мрачно улыбнулась. Платить! Такие деньги! Нэнси Моррис не заплатила бы за химию ни половины, ни даже четверти той суммы. Нэнси Моррис отправилась на другой конец Дублина и нашла салон, где приглашали добровольцев — их называли «моделями», но Нэнси смотрела на вещи трезво: парикмахерам требовались обросшие волосами головы — и смышленые люди, такие как Нэнси, выведывали, где находятся большие парикмахерские, в которых много учеников, и по каким дням у них занятия и показы. За все шесть лет в Дублине Нэнси платила парикмахеру только два раза. «Неплохой результат», — гордо улыбнулась она. Но, в любом случае, дело сделано — теперь без толку переживать и пялиться в зеркало. Пора идти к остановке и садиться в автобус. Кто-то наверняка уже там — на часах больше чем полшестого.

Том сидел за рулем и читал вечернюю газету. Он поднял голову, улыбнулся и произнес: «Привет, мисс Маус», — и одним легким движением поднял на крышу ее большой чемодан. Раздраженная, она села в автобус — Нэнси терпеть не могла, когда ее звали «мисс Маус». Впрочем, она сама была виновата: позвонив по телефону, чтобы забронировать место в мини-автобусе, она представилась как «мисс Моррис». Так ведь она привыкла к деловому тону — такая у нее работа, в конце-то концов. Откуда ей было знать, что сперва надо назвать имя. К тому же он ее фамилию не разобрал. Теперь Том упорно не желал звать ее «Нэнси», что ее очень злило, хотя старуху миссис Хикки он всегда звал «Джуди» — даром что та ему в матери годится.

«Легкий, надо же, а по виду не скажешь», — заметил он с улыбкой. Нэнси молча кивнула. Ей не хотелось сообщать, что других чемоданов у нее нет, а целых пять фунтов на какую-нибудь бесформенную сумку она тратить не намерена. И в любом случае, нужно что-то вместительное: все время приходится везти из дома в Дублин, к примеру, картошку, или другие овощи, или еще что подвернется. Однажды подруга ее мамы, миссис Кейзи, хотела выбросить шторы — так Нэнси забрала их: оказалось, они прекрасно смотрятся на окнах у них в квартире.

Она устроилась на одном из сидений в середине, расправила подол, чтобы не помять юбку, и достала леденцы без сахара. В больнице, где она работает, их навалом, и можно брать, сколько хочешь. Обычно она такие не ест, но в автобусе карамельки весьма кстати. Все покупают леденцы или конфеты, но зачем тратить деньги на сладости, если можно взять даром? Нэнси раскрыла газету, которую один из пациентов оставил в приемной. Ей все время что-то перепадает — в приемной врача люди нередко забывают газеты и журналы, так что почти каждый вечер ей было что почитать. И она находила, что разнообразие — это замечательно: как бы сюрприз каждый раз. А Мэйред этого не понимает. При мысли о Мэйред Нэнси нахмурилась. Надо будет разобраться. Что это на нее нашло. Ужасно нечестно так поступать.

Развернув перед носом газету — пусть Том думает, что она читает, — Нэнси принялась еще раз вспоминать все по порядку. Как Мэйред пришла домой в среду вечером и стала ходить по квартире, словно ей не сиделось на месте, то и дело брала что-то в руки, потом ставила на место. Даже вовсе непроницательный человек мог бы догадаться, что ее что-то гложет. Нэнси думала было, что она снова заговорит про телевизор. У них отличный черно-белый телевизор и, в основном, прекрасно показывает — только изредка изображение двоится и троится. И зачем, вообще, кучу денег платить за прокат цветного телевизора? И видео — Мэйред как-то предлагала купить видеомагнитофон, будто они миллионеры. Нэнси оторвала взгляд от телевизора, которому сегодня как раз нездоровилось, так что о происходящем на экране можно было догадываться только по звуку. Но у Мэйред на уме было нечто куда более важное.

— Нэнси, целую неделю я думала на работе, как тебе сказать, но ничего не придумала, поэтому просто скажу все, как есть. Я хочу, чтобы здесь жил кто-то другой, и мне придется попросить тебя съехать. Разумеется, когда найдешь квартиру — на улицу я тебя не выставляю… — Она нервно усмехнулась. Нэнси была так потрясена, что не могла ничего ответить. — Все-таки, — продолжала Мэйред, — мы не договаривались насовсем. Мы решили: посмотрим, как нам понравится…Так было дело. Такой был уговор… — Ее голос виновато оборвался.

— Но я живу тут уже три года, — сказала Нэнси.

— Знаю, — затравленно отозвалась Мэйред.

— Так в чем же дело? Я ведь плачу вовремя за квартиру и за электричество, разве нет? И привожу из дома продукты, и занавески на окна, и…

— Конечно, Нэнси, никто тебя не обвиняет.

— Тогда в чем дело?

— Просто… Да нет никакой нет причины. Давай разойдемся тихо и мирно, без ссор и вопросов. Ты просто найдешь другую квартиру, и мы будем видеться время от времени — ходить там в кино, и в гости друг к другу. Нэнси, будем вести себя как взрослые люди.

Нэнси кипела от возмущения. Мэйред, какая-то продавщица цветочного магазина, смеет ей объяснять, как ведут себя взрослые люди. Мэйред, у которой ни одной высшей отметки в аттестате зрелости, велит Нэнси убираться из квартиры. Из ее квартиры. Которую, впрочем, Мэйред и нашла — только потом мисс Кейзи, мамина подруга, предложила Нэнси заселиться во вторую комнату и разделить на двоих арендную плату. Но что взбрело Мэйред в голову — и главное, почему? И кого это Мэйред собралась подселить вместо нее?

Самое ужасное, что у Мэйред никого не было на примете, и ее это не заботило — она сказала, что ей просто хочется перемен. Тогда Нэнси выключила мерцающий экран телевизора и приготовилась выслушать задушевное, чистосердечное признание Мэйред в том, что ее посетила какая-то неземная любовь. Но нет. Мэйред сосредоточенно посмотрела на календарь. Скажем, через месяц, в середине октября? Наверняка за это время что-то найдется.

— Но с кем я сниму квартиру? — простонала Нэнси.

Мэйред пожала плечами. Это ее не волнует, можно снять однокомнатную. Нэнси почти не готовит, не устраивает вечеринок, так что однокомнатная — вполне подходящий вариант. Но придется платить безумные деньги! Мэйред опять пожала плечами, будто это ее не касается.

На следующее утро на кухне Нэнси пила чай — завтрак она никогда не готовила: зачем утруждать себя, если в больнице все равно покормят, и вообще, какой смысл работать секретаршей у всех этих врачей, если нельзя бесплатно поесть в столовой, или, скажем, набрать леденцов без сахара? Мэйред влетела в кухню — она, как всегда, торопилась, — и Нэнси спросила, прощена ли она.

— Прощена, Нэнси? За что? Господи, за что же?

— Должно быть, я как-то провиниась, если ты просишь съехать с нашей квартиры.

— Квартира моя, и давай прекратим этот цирк. Нэнси, я тебе не жена. Ты подселилась, чтобы разделить со мной арендную плату — чтоб ты платила половину, и я половину — но теперь говорю: спасибо, мне больше это не нужно. Так? Вот и все, и нечего тут обсуждать. — Она поглощала хлопья с молоком, одновременно пытаясь натянуть ботинки. Мэйред от этих ботинок была без ума, а Нэнси они приводили в ужас: какая-то жалкая обувь стоила столько, сколько она получала за неделю.

А что я скажу в Ратдуне? — серьезно спросила Нэнси.

Мэйред изумилась.

— На тему?

— На тему того, почему мы поссорились.

— Да кому какое дело? Кто вообще знает, что мы живем вместе?

— Все: твоя мама, моя мама, твоя тетя миссис Кейзи — все знают.

— Ну и зачем им что-то говорить? — Мэйред искренне недоумевала.

— А твоя мама что подумает? Что я ей скажу?

И вдруг Мэйред вскипела. Нэнси не могла даже вспомнить об этом без дрожи.

— Моя мама — нормальный человек, такой же, как и все матери, как и твоя мать. Она ничего не думает. Ей только надо знать, что я не беременна, не колюсь и все еще хожу на мессу. Помилуйте, вот эти три пункта — единственное, что волнует любую мать. В Индии, в России — где угодно… ну, может, у них там не месса, а что-то другое. И всяких там матерей не волнует, с кем их дочери снимают квартиру, уживаются ли они, или доводят друг друга до ручки, как в нашем случае. Их волнует только самое главное.

— Мы не доводим друг друга до ручки, — тихо сказала Нэнси.

— Я хотела сказать, «раздражают друг друга». Какая разница? Зачем морочить себе голову, объяснять, рассказывать, докладывать? Это всем совершенно до лампочки.

— Я тебя раздражаю?

— Раздражаешь.

— Почему?

— Нэнси, я тебя умоляю, — обиженно произнесла Мэйред. — Ведь мы вчера договорились, что будем вести себя как взрослые люди, обойдемся без глупых ссор и выяснения отношений. Договорились. И вот ты опять начинаешь. Само собой, люди друг друга раздражают. И я, наверное, довожу тебя до ручки. Ну все, мне пора.

День сложился крайне неудачно: Нэнси выяснила, какова арендная плата за однокомнатные квартиры и отдельные комнаты, и оказалось, что цены заоблачные. Конечно, чем дальше от центра, тем дешевле, но ей хотелось поселиться в том районе, откуда можно добираться до больницы на велосипеде. Не хватало еще выкладывать свои кровные за проездной на автобус. Она все думала о том, что сказала Мэйред. Уму непостижимо, почему она ее раздражает. Нэнси не курит, не водит шумных компаний — не то что Мэйред, ее гости приносят каждый по бутылке вина, и потом еще идут в ресторан за курицей и жареной картошкой. Она не включает громко музыку — у нее вообще нет пластинок. И старается изо всех сил быть полезной. Часто вырезает из газет купоны со специальными предложениями и собирает ваучеры на еду или моющие средства. Она подала Мэйред идею ездить в Ратдун, потому что так выходит дешевле — на выходных в Дублине можно спустить целое состояние, а дома живешь бесплатно. И почему она ее раздражает?

Сегодня утром она снова спросила, окончательно ли Мэйред приняла решение, и та беззвучно кивнула. Нэнси предложила обдумать все еще раз на выходных, но та спокойным, тихим голосом (не то, что утром накануне) ответила, что думать нечего, и она надеется, что Нэнси проявит понимание и начнет подыскивать жилье, не откладывая дела в долгий ящик.

От шума голосов она подняла голову. Появилась Ди Берк — на шее у нее красовался шарф колледжа, который она закончила еще два года назад. Она сама закинула на крышу свою большую сумку. Том засмеялся:

— Смотри, станешь чемпионкой по метанию диска.

— Пусть все знают, что мы женщины независимые — так вот. Да там и вещей почти нет, только пара трусов и учебники, я их как будто читаю.

Нэнси не поверила своим ушам: Ди, дочь доктора Берка из большого, увитого плющом дома — и так запросто беседует о трусах с Томом Фицджеральдом. И даже грубым это не показалось. Впрочем, Ди живет только по своим правилам, и она была такая всегда. Можно подумать, что у такой девушки, как она, должна быть своя машина — но Ди говорит, что при зарплате помощника нотариуса денег на машину не скопишь. И все-таки, по мнению Нэнси, автобус был ниже достоинства кого-то из Берков. В Ратдуне у них такое положение — наверное, им странно, что их дочь ездит с кем попало. Но Ди, похоже, это не заботило. Она по-дружески относилась ко всем: к подозрительному типу, Кеву Кеннеди, завидев которого на улице, Нэнси тут же перешла бы на другую сторону; к зануде Мики Бернсу, который всех замучил скабрезными шуточками. Ди была особенно внимательна к Нэнси; она зашла в салон, села рядом с ней, и, как это часто бывало, принялась расспрашивать ее о работе.

Удивительно, как Ди удавалось держать в уме имена всех врачей, секретарем которых работала Нэнси, и помнить, что один — окулист, другой — хирург-ортопед, а третий — ухогорлонос, что их зовут мистер Барри, мистер Уайт и мистер Чарльз. Даже мама Нэнси не могла всех запомнить, а что до Мэйред — та забывала, как зовут ее собственных начальников, не то что Нэнсиных.

С другой стороны, Ди — добрая, прекрасно воспитанная девушка. Люди ее круга всегда учтивы, думала Нэнси, из вежливости интересуются другими людьми.

Следующим в салон зашел Руперт Грин — в модной куртке.

— Боже мой, Руперт, она итальянская? Фирменная? — спросила Ди, ощупывая рукав, пока Руперт пробирался на место.

— Ага, фирменная, — бледное лицо Руперта зарумянилось от удовольствия. — А как ты догадалась?

— Еще бы не догадаться! Сама такую хочу не могу, в журналах видела. Шикарная штука.

— Наверное, это сэконд-хэнд, или модель устаревшая. Не знаю, в общем, один друг для меня раздобыл. — Руперт был очень доволен, что обновка произвела такой всплеск эмоций.

— Да уж, не иначе сэконд или что-то подобное, иначе твоему отцу пришлось бы продать свою фирму, чтобы ты мог за нее расплатиться, — рассмеялась Ди. Отец Руперта нотариус, и благодаря его связям она получила работу в Дублине. Нэнси глядела на них с завистью. Должно быть, здорово, когда можешь так запросто болтать со всеми подряд. Будто у них свой особый язык, думала она, в таких семьях все легко болтают друг с другом. Внутри ее что-то кольнуло: жаль, что ее отец, уже давно оставивший этот мир, был не юристом, а простым почтальоном. И тут же ей стало стыдно: отец работал много лет, не жалея сил, и радовался, что дети хорошо выучились и смогли стать секретарями или служащими.

Руперт устроился на заднем сиденье, и почти сразу вслед за ним появилась миссис Хикки. Даже зимой с нее не сходил загар; казалось, она была полна здоровья и сил, так что возраст ее угадать было непросто. Нэнси знала, что ей уже под шестьдесят, но такой вывод она сделала, прислушиваясь к разговорам. Джуди Хикки работала в какой-то экзотической лавке, где продавали лечебные травы, зерно и орехи, и кое-что она даже выращивала у себя. Потому и ездила домой на выходные: собрать растения для магазинчика в Дублине. Нэнси там ни разу не была, хотя Ди говорила, что это чудесное место и всем надо увидеть его своими глазами. Но Нэнси осознавала свою ответственность, как секретаря трех ведущих врачей Дублина. Разве ей пристало навещать лавку каких-то шарлатанов?

Джуди села сзади рядом с Рупертом, а на переднее сиденье стал протискиваться Мики Бернс. Смеясь и потирая руки, он рассказал анекдот про волосатые теннисные мячики. Все улыбнулись, и Мики, сказав непристойность, похоже, счел возможным успокоиться. Он с любопытством выглянул в окно.

— Может, мне сегодня повезет и рядом сядет прелестная Силия? Или мне достанется мистер Кеннеди? Ну вот, как всегда — идет мистер Кеннеди. Не везет тебе, Мики.

Оглядываясь через плечо, Кев прокрался в автобус, будто ждал, что полицейский вот-вот схватит его за рукав и, как в кино, скажет: «Можно вас на минутку?» Нэнси не видала еще человека, у которого был бы настолько затравленный вид. Если к Кеву Кеннеди кто обращался, он подпрыгивал на целый фут, и всегда был скуп на слова, так что его лишний раз и не трогали.

Наконец, появилась Силия. Высокая и можно сказать, что красивая — хотя подобная внешность у Нэнси не вызывала восхищения. Силия носила пояса — в больнице положено носить халаты с поясом — наверное, вошло в привычку. В результате фигура казалась очень рельефной. Не то чтобы привлекательной, но в верхней части отчетливо просматривалась выпуклость спереди, а в нижней — большая выпуклость сзади. Ей стоило бы носить одежду попросторней, подумала Нэнси.



Силия примостилась рядом с Томом: тот, кто приходил последним, всегда садился рядом с водителем. Времени было только без двадцати семь, и они тронулись раньше на пять минут.

— Как вы у меня по струнке ходите, — засмеялся Том, и автобус нырнул в гущу машин, в запрудивших в пятничный вечер улицы Дублина.

— Да уж, твоя правда, — сказал Мики. — И никаких остановок на пи-пи до самого Шеннона. — Он оглянулся в надежде встретить одобрение других пассажиров, но все молчали, и он повторил еще раз. Некоторые улыбнулись ему в ответ.

Нэнси поведала Ди о том, что мистер Чарльз, мистер Уайт и мистер Барри принимают пациентов по определенным дням недели, а она ведет книгу приемов, и если ее просят, записывает людей на более удобное время, они потом благодарят ее и дарят на Рождество сувениры. Ди поинтересовалась, какая репутация у докторов, и хвалят ли их люди. Нэнси попыталась припомнить хоть что-нибудь на эту тему, но безуспешно. Ее дело — секретарское, твердила она. Ди спросила, встречаются ли они в неформальной обстановке, и Нэнси стало смешно — придет же такое в голову. Хорошо быть дочкой доктора — невдомек, что на свете есть классовые различия. Само собой, в нерабочее время они вовсе не пересекаются. У мистера Барри жена, родом из Канады, и двое детей; жена мистера Уайта учительница и у них четверо детей, а у мистера и миссис Чарльз детей нету. Да, иногда она беседует с их женами по телефону. Они очень вежливые, все помнят, как ее зовут, говорят: «Здравствуйте, мисс Моррис».

Нэнси принялась рассказывать про больничный телефонный узел: он устаревший, и каждому доктору никак не выделят по отдельной линии, но скоро на телефонной станции поставят новое оборудование, и тогда, может быть, дело сдвинется с мертвой точки — и тут она заметила, что Ди спит. Нэнси это несколько озадачило. Она, кажется, заговорилась. Наверное, она слишком много болтает о пустяках, и поэтому раздражает людей. Даже мама посреди разговора иногда встает и уходит спать. Наверное, Мэйред права. Но нет, исключено, Ди явно интересуется ее работой, просто забрасывает ее вопросами. Нэнси нельзя назвать занудой. По крайней мере, в этом случае. Она вздохнула, и стала смотреть на проплывавшие за окном поля.

Вскоре и она начала клевать носом. Джуди Хикки и Руперт Грин за ее спиной обсуждали какого-то своего знакомого, который уехал в Индию и поселился в ашраме, где все носят желтые или оранжевые одежды. Напротив нее Кев Кеннеди в пол-уха слушал Мики Бернса: тот объяснял ему фокус с колодой карт и стаканом воды. Мики говорил: лучше, конечно, показывать, но если слушать внимательно, то и со слов можно понять, как это делается.

Водитель Том что-то сообщал Силии; та согласно кивала, хотя о чем они там беседовали было не разобрать. Ей стало тепло и уютно, и ничего, что она слегка наклонилась и придавила Ди. Она бы не позволила себе задремать, сидя рядом с кем-то из мужчин. Или с Джуди Хикки — она какая-то странная.

Нэнси уснула.

Она вошла в дом; мама сидела на кухне за столом и писала письмо дочке в Америку.

— А, добралась-таки, — сказала она.

— Собственной персоной, — ответила Нэнси.

Не сказать, что радушный прием, если учесть, что она проехала пол-страны. Но у них в семье не было принято выставлять чувства напоказ: обниматься, целоваться, держаться за руки.

— Как доехала? — спросила мама.

— Как обычно. Немножко поспала, теперь шея болит, — Нэнси потерла ее задумчиво.

— Хорошо тебе, можешь спокойно спать, когда все гоняют, как сумасшедшие.

— Вовсе нет, не гоняют.

Нэнси осмотрелась.

— Ну, что новенького?

Из мамы не так-то просто было выудить новости. Нэнси хотелось, чтобы она встала, заварила чаю, вернулась бы к ней и рассказала все-все в малейших подробностях: что случилось за неделю, кто гостил, от кого какие вести, какие тайны и слухи. Но почему-то все вечно выходило по-другому.

— А что может случиться? Ты и сама все знаешь, всего ничего тебя не было.

Мама снова обратилась к письму и вздохнула.

— Хоть раз написала бы Дидре. Имела бы совесть, твоя родная сестра живет в Америке, и ей, знаешь ли, интересны любые новости.

— И мне тоже. Но мне ты никогда ничего не рассказываешь! — обиженно вскричала Нэнси.

— Не говори глупостей. Ты и так тут живешь, верно? В Дублин уезжаешь на каких-то пару дней. А бедная Дидра живет на другом берегу Атлантического океана.

— У бедной Дидры муж и трое детей, и еще холодильник, морозильник, и поливалка в саду. Вот уж действительно, бедная Дидра.

— А ты сама разве не можешь все это себе позволить? Было бы желание! Хватит завидовать родной сестре. Будь умницей.

— Я и так умница… — у Нэнси дрожали губы.

— Ну, тогда не рассказывай мне про Дидру, лучше возьми лист бумаги, вложим твое письмо в конверт. Сэкономишь на марках.

Мама подвинула блокнот на другой конец стола. Нэнси даже присесть не успела. Большой чемодан с металлическими уголками стоял на полу посреди комнаты. Она понимала, что теплой встречу не назовешь, но все-таки здраво рассудила, что если сейчас накарябает страничку Дидре, значит, не придется это делать потом; к тому же мама останется довольна, и, может, пойдет и принесет печенья или кусок пирога с яблоками. Нэнси написала несколько строк, в которых выражала надежду, что Дидра, Шон, Шейн, Эйприл и Эрин живы и здоровы, и сообщала, что она была бы рада всех навестить, но цены на билеты просто заоблачные, и куда проще им самим приехать погостить, ведь сейчас выгодней менять доллары на фунты, чем наоборот. Она поведала Дидре, что у мистера Уайта новая машина, что мистер Чарльз решил провести отпуск в России, и что жена мистера Барри купила сумочку из кожи детенышей крокодила, которая стоит просто безумных денег. Она добавила, что здорово проводить выходные в Ратдуне, потому что… Тут она задумалась. В Ратдуне здорово, потому что… Она взглянула на маму на другом конце стола — та, хмурясь, дописывала письмо. Нет, не поэтому она едет домой. Маме почти все равно, если нет Нэнси — есть телевизор, или миссис Кейзи, или игра в бинго, или другие развлечения. Летом бывало, что Нэнси приезжала в десять вечера, а мамы еще не было дома. Она не ходит на танцы, как Силия, Мики и Кев. И близких друзей в Ратдуне у нее нет.

Она закончила письмо: «Здорово бывать на выходных дома, потому что билет на «Лилобус» обходится сравнительно недорого, а в Дублине за субботу и воскресенье можно спустить кругленькую сумму, так что и сам не поймешь, как это вышло».

Мама собралась ложиться спать. Ни чая, ни яблочного пирога.

— Я, наверное, сделаю себе бутерброд, — сказала Нэнси.

— Ты чай еще не пила? Какая ты безалаберная, а еще секретарша. И за что тебе столько платят? — И мама ушла спать, даже не пожелав ей доброй ночи.

Субботнее утро выдалось ясным и солнечным. Туристов почти не было, но город, как обычно, наводнили любители гольфа. Нэнси гуляла без особой цели. Она могла бы купить газету и пойти в гостиницу, в баре заказать себе кофе, но даже если забыть про деньги, зачем строить из себя состоятельную, делать вид, будто ты из их круга? Какая-то женщина мыла ступеньки паба — Нэнси узнала маму Силии: она сильно постарела, лицо покрыли морщины, как у цыганистой Джуди Хикки. Нэнси поздоровалась, но та продолжала молча орудовать тряпкой. Нэнси подумала: интересно, Силия еще спит, или уже наводит в пабе чистоту? Она работает по выходным, потому и приезжает домой. Должно быть, мама платит ей как следует: все-таки тяжело еще субботу и воскресенье провести за стойкой бара, намаявшись на неделе в больнице. Но такая скрытная эта Силия: из нее не вытянешь даже который час. Странно, что вчера в автобусе они с Томом болтали; обычно она просто с безразличным видом глядит в окно. Не то что Ди — такая живая, всем интересуется. Нэнси порой становилось жаль, что она не может зайти в гости к Ди, предложить ей сходить куда-нибудь вместе. Но заявиться к Беркам она в жизни не посмеет. Даже близко к дому не подойдет. Хирурги — это другой мир, и ничего тут не попишешь.

Она подошла к коттеджу Джуди Хикки и увидела, что на заднем дворике кипит работа. Кругом валялись большие коробки, а Джуди в старых штанах и с платком на голове трудилась в саду. Дом обветшал и краска на стенах облупилась, но сад был в идеальном состоянии. Нэнси подумала: странно, столько народу по просьбе миссис Хикки поливают растения, пропалывают грядки и отгоняют птиц — кто бы мог подумать, что такие люди кому-то нравятся. Она ходит на мессу раз в месяц, и то в лучшем случае. И ни слова о муже и детях. Они уехали много лет назад, ее сын был тогда совсем малышом; Нэнси почти не помнила то время, когда в доме жили дети. Миссис Хикки не пыталась вернуть детей через суд: поговаривали, что ей было что скрывать, иначе она непременно прибегла бы к силе закона. К тому же, она много лет работает в лавке, где продаются всякие восточные штучки и подозрительные снадобья вроде жень-шеня. И несмотря ни на что, у Джуди немало друзей. Вот и сейчас у нее трудятся два брата Кева Кеннеди, а на прошлой неделе с лопатой в руках наведывался Мики Бернс. Юный Руперт, наверное, тоже был бы рад составить им компанию, но его отец очень болен — из-за отца он и ездит на выходные домой.

Нэнси вздохнула и двинулась дальше. Тень мысли предложить свою помощь исчезла, едва появившись. Разве она бесплатная рабочая сила — делать ей больше нечего, как только землю копать и возиться в саду Джуди Хикки. Но вернувшись домой, она нашла записку в кухне на столе и задумалась, а какие у нее дела. Мама едва разборчиво написала, что миссис Кейзи заехала за ней и уговорила прокатиться. Миссис Кейзи на старости лет научилась водить машину, и купила себе не внушавшую доверия развалюху, в которой, однако, души не чаяла, и которая стала отрадой для многих людей, включая маму Нэнси. Миссис Кейзи и миссис Моррис даже хотели доехать на ней до самого Дублина. Переночевать собирались у нее в гостях. Все-таки миссис Кейзи — тетя Мэйред. А теперь — ни квартиры, ни Мэйред. При мысли об этом у Нэнси екнуло сердце.

И на ланч ничего, и ни слова о том, когда вернутся, и ничего съестного ни в буфете, ни в маленьком холодильнике. Нэнси выбрала две картошки, поставила их вариться, и отправилась в магазин Кеннеди через дорогу от дома.

— Мне два ломтика ветчины, пожалуйста.

— Два фунта, так? — отец Кева Кеннеди редко слушал людей, он лишь радио слушал, которое работало в магазине.

— Нет, только два ломтика.

— Хм, — сказал он, отделив и взвесив два ломтика.

— Просто мама еще не ходила за покупками, а я не знаю, что надо купить.

— Понимаю, от двух-то ломтиков вреда не будет, — мистер Кеннеди кивнул, угрюмо завернул их в жиронепроницаемую бумагу и сунул в пакет. — Никто не скажет, что из-за тебя семья по уши в долгах.

Она услышала чей-то смех и к своему неудовольствию заметила в магазине Тома Фицджеральда. Почему-то ей не хотелось, чтобы он слышал, как над ней смеются.

— О расточительстве мисс Маус ходят легенды, — сказал он.

Нэнси вымучила улыбку и вышла.

День казался нескончаемым. По радио не передавали ничего интересного, и читать было нечего. Она выстирала две своих блузки и повесила их сушиться. И с тревогой осознала, что никто, даже мама, ничего не сказал про химию. И зачем было завиваться, если люди не замечают? Платить большие деньги за модную завивку. Ну, если бы пришлось платить — к счастью, не пришлось. В шесть вечера она услышала, как хлопают двери в машине. Раздались голоса.

— А, Нэнси, ты здесь, — мама, казалось, постоянно не ждала ее увидеть. — Мы с миссис Кейзи славно покатались.

— Здравствуйте, миссис Кейзи. Очень за вас рада, — сказала она уязвленно.

— Ты приготовила нам ужин? — спросила мама с надеждой.

Нэнси смутилась:

— Нет. Ты ведь не просила. И в холодильнике пусто.

— Мора, ладно, она так шутит. Нэнси, ты ведь приготовила маме ужин, правда?

Нэнси ужасно раздражал высокий голос миссис Кейзи: она говорила с ней как с глупой девочкой пяти лет.

— Нет, и с какой стати? Еды не было. Я подумала, мама что-то купит.

Повисла тишина.

— И на ланч ничего не было, — обиженно заметила она. — Пришлось сходить в магазин Кеннеди, купить ветчины.

— Отлично, — просияла миссис Кейзи, — съедим на ужин ветчинки.

— Я уже все съела, — сказала Нэнси.

— Как, все? — изумилась миссис Кейзи.

— Я купила только два ломтика.

Снова повисла тишина.

— Так, теперь все ясно, — произнесла миссис Кейзи. — Я уговаривала твою маму поехать ко мне, но она сказала: нет, наверное Нэнси приготовила нам чай, не хочу ее подводить. Я говорила ей, что на это мало надежды, если верить тому, что я слышала. Но она заупрямилась: надо вернуться и все, не переубедишь. — Миссис Кейзи направилась к двери. — Пойдем, Мора, оставим молодежь в покое… Им недосуг готовить чай для таких, как мы с тобой, у них есть дела поважнее.

Нэнси взглянула на маму — ее лицо словно окаменело от огорчения и стыда.

— В таком случае, Нэнси, желаю приятно провести вечер, — сказала она.

И они уехали. Машина подскочила, подпрыгнула, и все-таки завелась.

Что такое слышала миссис Кейзи? Что она хотела сказать? Что-то наговорить про нее могли только Мэйред или ее мама. Что они могли ей сообщить — что Нэнси доводит всех до ручки? В этом все дело?

Ей не хотелось оказаться дома, когда они вернутся, но куда пойти? Нэнси ни с кем не договаривалась, например, поехать на танцы. Она скорей удавилась бы, чем вышла в одиночестве на дорогу, чтобы поймать машину и добраться до ночного клуба, тем более что подобные заведения ей не доставляют никакого удовольствия. Она подумала: а почему бы не пойти в «Райанс». В пабе наверняка встретятся какие-нибудь знакомые — это ее родной город, ей уже двадцать пять, и она имеет право делать все, что хочется. Нэнси надела одну из свежевыстиранных блузок, отутюжив ее как следует. Она пришла к выводу, что завивка несомненно хороша, побрызгала себя духами, которые подарила маме на прошлое Рождество, и отправилась в паб.

Оказалось, там не так уж плохо. Какие-то любители гольфа то и дело покупали друг другу напитки и кричали из-за стойки: «С чем ты водку хотел, Брайан? Дерек, «Пауэрс» тебе с водой?» Силия за стойкой бара помогала матери.

— Какие люди! — удивилась Силия.

— Мы, кажется, в свободной стране живем, и двадцать один год мне давным-давно исполнился, — огрызнулась Нэнси.

— Брось ты, не бери в голову. Еще не вечер, рано ссориться.

В пабе стояла телефонная кабинка, и Нэнси увидела, что Ди Берк кому-то звонит: телефон, что ли, дома не работает? Нэнси помахала рукой, но Ди ее не заметила. Бидди Брейди, с которой они училась когда-то в одной школе (Бидди была младше на два года), отмечала с подругами свою помолвку. Все передавали друг другу кольцо и восхищались. Она помахала Нэнси и позвала к ним в компанию, чтобы та не грустила в одиночестве.

— Мы все кладем денежки в кубышку и покупаем напитки, пока деньги не кончатся, — подсказала одна из девушек.

— Я вряд ли надолго, — поспешно ответила Нэнси и заметила, как девушки обменялись многозначительными взглядами.

Она помахала Мики Бернсу, который пробирался мимо них с двумя напитками в руках.

— Расскажи что-нибудь веселенькое, — попросила Нэнси в надежде, что он задержится на минутку и развлечет их.

— В другой раз, Нэнси, — ответил он, и даже не остановился. И это Мики — который готов на что угодно ради внимания публики! Он направился к столику в углу; там, низко опустив голову, сидела какая-то женщина — кажется, жена Билли Бернса. Люди говорят, что Билли, брату Мики, досталось все: и красота, и ум, и удача.

Возле кассы кто-то поднял шум, и миссис Райан стала кричать на дочь. Всех быстро утихомирили, но Силия, похоже, сильно о чем-то забеспокоилась. Один из братьев Кеннеди встал за стойку бара и принялся помогать ей мыть стаканы.

У Нэнси слегка кружилась голова. Она выпила двойной джин с апельсиновым соком, который купила сама, и еще порцию вместе с подружками Бидди, и ничего не ела с самого ланча. Она решила выйти на свежий воздух и раздобыть жареной картошки — сначала воздух, потом картошка. Вернуться можно в любое время.

Нэнси устроилась на стене возле магазина и принялась медленно поедать картошку. Весь город отсюда был виден как на ладони. Дом Берков, и окна, вокруг которых аккуратно выстригли плющ. Ей показалось, что в одном из окон появилась Ди с сигаретой в руках — но уже порядком стемнело, может, померещилось. Рядом виднелся магазин тканей, который держит семья Фицджеральдов. Там работает и отец, и два брата Тома, и даже их жены. К магазину пристроили ремесленную мастерскую, где посетители самолично могут увидеть, как шьются юбки из ирландского твида. Миссис Кейзи живет в миле от города, поэтому Нэнси не могла посмотреть на окно ее дома, но представляла, как мама ест жаркое и смотрит телевизор, и как они с миссис Кейзи ждут, что вот-вот начнется «Программа для полуночников», которой не было в эфире целое лето. Затевая поездку в Дублин, они попросили Мэйред и Нэнси добыть им билеты на передачу, и Мэйред даже написала на телевидение чтобы выяснить, есть ли такая возможность. Нэнси сочла затею совершенно безумной.



На улице стало зябко, картошка закончилась. Она побрела назад к пабу, завернула к боковому входу, чтобы зайти сперва в дамскую комнату, и чуть не налетела на сидящую на ступеньке миссис Райан.

— О, это же мисс Моррис, — сказала та с презрительной усмешкой.

— Добрый вечер, миссис Райан, — ответила Нэнси. Ей стало почему-то не по себе.

— О мисс Моррис, мисс Скупердяйка Моррис. Скупая как черт, так про тебя люди говорят.

Не похоже, чтобы она была пьяна. Слова звучали отчетливо и бесстрастно.

— Кто так говорит? — спросила Нэнси столь же равнодушно.

— Все, кого ни возьми. Всякий, кто про тебя вспоминает. Вот хотя бы подружки бедной Бидди Брэйди. Подсела, угостилась за чужой счет, и прощайте. Это высший класс, мисс Моррис: много мужчин мечтало об этом подвиге, и ни один не посмел его совершить.

— Почему вы зовете меня «мисс Моррис»?

— Ты сама себя так зовешь, так себя видишь, и Бог свидетель, такой ты и останешься: ни один мужчина не возьмет тебя в жены. Мисс Моррис, скупая жена — это хуже, чем зануда и потаскуха в одном флаконе…

— Я, пожалуй, пойду, миссис Райан.

— Да, пожалуй, мисс Моррис: твои подруги уже порядком напились, и если ты вернулась не для того, чтобы положить в кубышку фунтов десять, тебе и правда лучше убраться как можно дальше.

— Что положить в кубышку? — Нэнси испытала потрясение.

— Мисс Моррис, проваливай, очень тебя прошу.

Но в ней все просто кипело от возмущения. Она оттеснила женщину и вошла в душный накуренный зал.

— Извини, Бидди, — громко сказала она, — я ходила домой за деньгами, при себе не было. Вот, положи в кубышку, и когда снова будем заказывать, возьмите мне джин с апельсиновым соком.

Девушки смотрели с изумлением и немного виновато. Те, кто возмущался ее поведением громче всех, были посрамлены.

— Большую порцию джина с апельсиновым соком для Нэнси! — раздались возгласы; и Силия, управлявшаяся теперь одна (за стойкой ей помогал только Барт Кеннеди), удивленно подняла брови. Большую порцию Нэнси Моррис?

— Нэнси, по нашим временам это дорогое удовольствие, — заметила она.

— Бога ради, Силия, я хотела выпить, а не лекцию слушать, — ответила Нэнси, и все рассмеялись.

Все распевали «By the River of Babylon, Where I Sat Down», но Нэнси только шевелила ртом.

Скупая, скупая, скупая. Вот что думала Мэйред, вот что она сказала своей маме и тете, и вот почему хотела, чтобы Нэнси съехала; на это намекала и миссис Кейзи, и мама так считала, и вот почему ее подкалывал в магазине Кеннеди-старший. Вот что имела в виду Силия, намекая на цену напитка. И миссис Райан, сидящая на ступеньках бокового входа в свой собственный паб, которая сегодня, кажется, совсем сошла с ума.

Скупая.

Но она не скупая, нет. Просто предусмотрительная, разумная. Она не сорит деньгами. Хочет их потратить на что-нибудь нужное. То есть… то есть… Ну, пока еще не определилась. Только не на одежду, не на отдых, и не на машину. И не на дорогие безделушки для дома — квартира все равно не своя; не на танцы и дискотеки, или отели, где цены просто безумные. И не на модные прически, или итальянские туфли, или деликатесы, или стереоприемник с наушниками.

Теперь девушки пели «Sailing», взявшись за руки и раскачиваясь из стороны в сторону. Миссис Райан вернулась в паб и подключилась к веселью: она даже встала в круг и принялась изображать из себя Рода Стюарта, держа в руках чью-то клюшку для гольфа, словно микрофон.

Силия по-прежнему наливала в стаканы пиво; на свою мать она смотрела без гордости, но и без смущения — будто миссис Райан обычный посетитель, как и все. Том Фицджеральд шептался с ней у барной стойки. Эти двое прямо не разлей вода. Нэнси вспомнила снова слова миссис Райан, и слезы навернулись ей на глаза. Скупердяйка. Вовсе она не скупая. Но если люди так думают, значит, в этом есть доля правды?

Дидра как-то упрекала ее, что она не любит раскошеливаться, но Нэнси решила, что Дидра просто совсем испортилась там в Америке и перестала думать, что говорит. Брат, который живет в Корке, однажды сказал, что наверное, Нэнси уже скупила пол-Дублина, ведь у нее хороший заработок, а тратиться особенно не на что, разве что на оплату квартиры и «Лилобус». Она ответила, что смешно даже говорить об этом: житье в Дублине обходится страшно дорого. А он поинтересовался, на что уходят деньги, если она ездит на велосипеде, и в больнице бесплатно питается три раза в день. Разговор, подумала она, закончился очень неприятным образом. Теперь до нее дошло, что он имел в виду: она скупая. Скупая.

Допустим, люди и правда думают, что она скупая. Надо ли объяснять, что это не так, что она просто не хочет бросать денег на ветер? Нет, похоже, в этом случае объяснить ничего нельзя. Человек либо видит, либо нет. И теперь, пусть это несправедливо, придется потратиться, чтобы людей переубедить.

Завтра надо будет пригласить маму на завтрак в отеле, угостить за свой счет. С Мэйред, конечно, уже ничего не поделаешь — нельзя дать обещание стать щедрой, более расточительной, или чего там от нее хотят. Можно еще раздобыть пару карт Ирландии и отправить их детям Дидры. «С днем рождения Шейн, или Эйприл, или Эрин — ваша тетя Нэнси с Изумрудного острова». И в Корк молчаливому брату послать какую-нибудь книгу о рыбалке с приглашением обязательно погостить у нее, когда приедет на Весеннюю выставку.

Тогда наверняка все наладится. Взять хотя бы подруг Бидди — теперь они от нее в полном восторге. Еще бы, она ведь кинула в тарелку на столе целую десятку. И это, похоже, им очень понравилось, и они хитро ей подмигивают, поднимают стаканы, зовут ее Нэнси Виски и говорят столько лестного, чего иначе нипочем не сказали бы.

Миссис Райан нигде не видать — она опять куда-то вышла, исполнив свой сольный номер. Нэнси подумала, что могла бы поблагодарить ее. Потому что теперь многих проблем как не бывало. И самое замечательное, действительно замечательное, в том, что на все это не надо тратить много денег. На самом деле, если подумать, можно не тратить почти ничего. Например, если положить в красивую коробку леденцов без сахара и как-нибудь на выходных подарить маме. И можно всем дарить пресс-папье, которые оставляют представители разных фармацевтических фирм — рекламу лекарств на них иной раз и не разглядишь. И очень хорошо, что она никому еще не сказала про прибавку к зарплате. Она все обдумала сама, так что никому об этом знать и не надо.

Ди

Они часто по пятницам заглядывали в паб неподалеку от офиса. Всего только на полчаса — Ди понимала, что «Лилобус» ее дожидаться на станет. И еще она понимала: на работе многие удивляются, что она все время на выходные уезжает домой. Путь неблизкий, а в Дублине столько развлечений. «Какая ты молодец, не забываешь о родителях». Что вы, нет, отрицала она: это банальный эгоизм. Дома тихо и спокойно, можно сосредоточиться и позаниматься. Но учебники по юриспруденции, которые путешествовали вместе с ней в сумке через всю Ирландию, она, как правило, даже не открывала. Почти все выходные Ди Берк сидела на подоконнике у себя в спальне и глядела на Ратдун до самого вечера воскресенья, когда приходило время ехать обратно в Дублин.

И родители, разумеется, были ей рады. Том высаживал ее на углу, и она, направляясь к воротам гольф-клуба, улыбалась и махала рукой «Лилобусу», который катил дальше в город. Сколько она себя помнила, мистер и миссис Берк в пятницу вечером всегда отдыхали в гольф-клубе, и если случалось кому родиться или умереть, или происходило еще какое местное потрясение, все знали, что надо звонить в клуб, и доктор примет вызов.

Сперва, в начале лета, все удивились, когда она стала приезжать на выходные домой. Удивились и обрадовались. Чем больше народу в доме, тем веселей, а Ди всегда была в семье главной затейницей. Родители радостно вскакивали со стульев, когда она, приоткрыв дверь, заглядывала в клубный бар. Когда она подходила к стойке бара, отец обнимал ее за плечи и угощал горячим бутербродом. Мама, сидя за столиком, улыбалась, глядя на них. Они были в восторге, что Ди снова дома. Иногда у нее сжималось сердце при мысли о том, до чего они простодушны, как искренне ей рады. Она подумала: интересно, а как живут люди, которые не могут уехать к Беркам? Сходят с ума? Идут на дискотеку? Умнеют? Берут себя в руки? Хотя, какая разница — кого это волнует.

А Том Фицджеральд приятный парень. Ди это заметила сегодня вечером, когда закинула свою сумку на крышу автобуса, и он засмеялся. У него добрая улыбка. Странный парень — ни на один вопрос не вытянешь прямой ответ. Она ничего о нем не знает, ровным счетом ничего — хотя дом, в котором она выросла, находится в полусотне метров от дома Фицджеральдов. Она даже не знает, чем он зарабатывает на жизнь. Как-то она поинтересовалась об этом у мамы.

— Кто из нас проезжает с ним вместе едва ли не полстраны? Почему бы тебе самой не спросить? — резонно заметила мама.

— Он такой человек, так просто не спросишь, — ответила Ди.

— Что же, тогда оставайся с носом, — рассмеялась мама. — Я уже не в том возрасте, чтобы бегать в магазин Фицджеральдов и выспрашивать, чем занимается их сын.

В автобусе сидела Нэнси Моррис — она, как обычно, пришла раньше всех. Что-то в ней изменилось. Новая блузка? Другая прическа? Что именно, Ди так и не поняла, а спрашивать не хотелось: вдруг Нэнси снова примется причитать, до чего все дорого. Хотя Сэм говорил, что у нее приличная зарплата — гораздо выше, чем у клерков и секретарей в нотариальной конторе. «Может, не садиться рядом с ней?» — подумала Ди. Но она знала, что все равно сядет. Ведь Нэнси видит Сэма каждый день — кто, как не она, может рассказать о его жизни. Как это чудесно — каждый раз ехать домой вместе с его секретаршей. Как будто рядом частичка Сэма. Когда она просто говорила о нем, ей было уже не так одиноко. Хотя приходилось быть осторожной, и обсуждать скучнейших мистера Уайта и мистера Чарльза в придачу. Потому что Нэнси ни в коем случае не должна догадаться, что ее волнует один только мистер Сэм Барри.

Нэнси болтала без умолку о распорядке, о всевозможных трудностях, с которыми сталкиваются врачи: что в больнице не хватает коек, что добровольное медицинское страхование для многих — темный лес, и люди даже не знают, как правильно заполнять бланки. Но о том, что делают врачи в нерабочее время, она не могла сказать ничего. За исключением того, что слышала от медсестр — а это совсем немного.

— А их жены хоть иногда звонят на работу? — поинтересовалась Ди. Хотя понимала, что зря спросила об этом: не надо щупать больной зуб.

— Конечно, звонят. — Какая она зануда, с ума можно сойти.

— И что говорят?

— Они все очень вежливые, обращаются ко мне по имени.

Ди удивилась: Нэнси такая деловая, отстраненная, неужели с ней кто-то запросто может болтать.

— Да, говорят: «Здравствуйте, мисс Моррис». Все говорят: и миссис Уайт, и миссис Чарльз, и миссис Барри.

Так вот что значит «зовут по имени»!

— А у миссис Барри очень сильный канадский акцент?

— Ну и ну, Ди, у тебя и правда отличная память — как ты все запоминаешь! Какие у тебя способности — неудивительно, что ты учишься на юриста. Надо же, ты еще помнишь, что она из Канады. Нет, акцент не очень сильный, но все равно понятно, что она из Америки.

«Как это я помню, что она из Канады? Да разве я могу об этом забыть! Она тут почти никого не знает, она оторвана от дома, где выросла, и где у нее остались друзья. Нужно время, чтоб она тут обжилась; нужно подождать, пока все устроится».

Ди никак не могла понять, где тут логика. Если они будут ждать, пока Кенди Барри обживется в Ирландии, проблем станет еще больше. Почему бы не отправить ее обратно в Канаду, пока она не оторвалась окончательно от своих корней. Почему? А как же дети, два маленьких Барри, копии папочки — пять и семь лет. Неужели он отпустит их за четыре с половиной тысячи миль, разве смирится с тем, что они будут видеться только раз в год?

А как же дети, которые родятся у них с Ди? Тут все будет иначе. Чудесно — но по-другому. Нельзя ведь усылать за моря двух славных ребят, даже если собираешься создать семью с другой женщиной. Ни в коем случае. Ди ведет себя как ребенок.

От этих слов ей становилось очень обидно. Он говорил, что возраст тут не при чем: и те, кто моложе Ди, бывает, ведут себя как взрослые, а люди старше их обоих порой ведут себя как дети. Но ей это выражение не нравилось: казалось, его смысл менялся в зависимости от того, как удобней Сэму. Так, например, в покере, когда двойка козырная, она может быть любой картой, какой захочешь.

Ди и сама не понимала, зачем расспрашивает Нэнси о его работе. Ничего нового она узнать не могла. Но это все равно, что разглядывать фотографии знакомого пейзажа: интересно посмотреть на него по-новому. Только не надо было спрашивать, звонят ли им их жены. Потому что ей теперь стало тревожно.

Сэм говорил, что Кенди никогда не звонит ему на работу, а вот Нэнси утверждает, что звонит. Наверное, хочет похвалиться, как близко со всеми общается. Подумаешь. Потом она с возмущением стала вещать о проблемах с телефонной сетью. У Ди слипались глаза. Она уснула, и ей приснилось, что председатель Верховного суда вручает ей диплом, а Сэм поздравляет ее, и фотограф из «Ивнинг Пресс» просит всех троих встать рядом и записывает в блокнот их имена.

Ди часто снилось, что Сэм участвует в ее повседневной жизни. Возможно, полагала она, это означает, что ее не гложет чувство вины, и что между ними все честно, законно, и они ни от кого не прячутся. Не то чтобы совсем ни от кого — но и нельзя сказать, что они встречаются тайком в темном углу. Например, Эйдин, ее подруга, с которой она снимает квартиру, все о них знает и болтает с Сэмом, когда он к ним заходит. И друг Сэма Том тоже знает; иногда он даже ходит с ними в ресторан. Так что не так уж они прячутся, как можно подумать. Сэм спрашивал, почему родители за ней не следят, и Ди ответила: им это и в голову им не придет; и потом, она усыпляет их бдительность — говорит, что пока еще ни с кем не встречается, но в ближайшем будущем обязательно влюбится в какого-нибудь недотепу, — при этих словах Ди расхохоталась от души, а Сэм поник. Она перестала смеяться, а он все молчал.

— Не факт, что будущее окажется идеальным, — наконец, сказал он. — Я говорю о нас. Наверное, не стоит надеяться на что-то особенное.

- Будущее далеко не у всех идеальное, — сказала она бодро. — Но надо надеяться, иначе какой во всем смысл?

От этих слов он, вроде, воспрял немного, но все равно был менее разговорчив, чем обычно.

Ди не могла толком объяснить, зачем она так часто стала ездить домой. Эйдин тоже не совсем понимала.

— Разумеется, вы с ним тут не увидитесь. Но сюда он может хотя бы позвонить, если будет свободная минутка.

И то верно. Однако, свободные минутки у него выдавались все реже. Приехали из Торонто родители Кенди, им надо показать Дублин. Один из мальчиков упал с велосипеда и расшиб лоб: его пришлось навещать в больнице, а когда выписали — сидеть с ним.

Потом они всей семьей отправились на теплоходе по реке Шеннон, и он впопыхах звонил из таксофонов, когда якобы покупал напитки или отлучался в туалет.

А в последнее время многие свои исчезновения он вообще никак не объяснял, и при этом свободных минут, похоже, не было вовсе. Лучше быть здесь, в Ратдуне — сюда он не может ей позвонить, даже если захочет. Он представится, отец его узнает. Телефон стоит в прихожей — это гиблое дело. Может, поэтому она и уезжает: все лучше, чем быть там, куда он ей мог позвонить, но не звонил.

Эйдин считала, что Ди надо быть решительней, надо бороться за него, заставить бросить эту Кенди. Когда все начиналось, он просто голову потерял — он решился бы ради нее на что угодно; а теперь она дала ему понять, что можно сидеть на двух стульях. Но Ди не могла сказать с уверенностью, что это ее не устраивает. Ей не был нужен громкий скандал, из-за которого придется прервать стажировку и остаться ни с чем, не получив ни образования, ни мужа, опозорив свою семью и разрушив чужую. Эйдин возразила: все это чушь. Если родители спокойно относятся к тому, что ее брат живет вместе с девушкой, почему бы им не смириться и с тем, что задумала Ди? По мнению Ди, разница тут огромная: всем известно, что Фергал с той девушкой скоро поженятся, а она собиралась создавать семью с известным дублинским врачом, которой ради нее будет вынужден бросить жену с двумя детьми. Это совсем другая история. Но Эйдин сказала: чушь. И то, и другое — Грех, и то и другое Не Принято. Так почему бы не рассказать?

Почему? На самом деле, теперь от нее мало что зависит: Сэм от любви уже отнюдь не пылает. Пару раз он даже объяснял, что занят, в точности теми же словами, которые говорил год назад Кенди. «Милая, прости: ничего не получается. Я сделал все, что мог, но тут совещание, всех только в это время и можно собрать. В прошлый раз я отпрашивался, будет нехорошо, если снова исчезну». Очень знакомо. Страшно знакомо. Сочиняет небылицы для юной любовницы, чтобы побыть со своей не столь юной канадкой-женой? Или у него появилась еще одна молодая любовница? Которой меньше, чем двадцать три года? Которая не вздыхает и не ноет, когда он отменяет свидание? Которая не предлагает услать Кенди обратно в Торонто?

К мысли о возможной сопернице Ди отнеслась на удивление спокойно. Нельзя думать об этом всерьез. Он действительно очень занят, много сил отдает работе, и все больше пациентов стремятся попасть к нему на прием. У него едва хватает времени на один роман, не говоря уже о двух. Думать о трех просто смешно. Никто не мог бы жонглировать таким количеством романов и обязательств и нежных слов. Никто.

Автобус остановился, и Ди с удовольствием вышла поразмяться. Том сказал, что у них на посещение паба есть десять минут и ни минутой больше, и уехал на заправку где-то по соседству. Мужчины, как правило, покупали стакан пива, а Ди брала иногда джин с апельсиновым соком для Нэнси и бутылку «Гиннесса» для Силии. Когда у нее желудок болел от переживаний, она и себе покупала рюмку брэнди. Но сегодня она спокойна: Сэм уехал на конференцию.

Он звонил ей из аэропорта попрощаться. Сказал, что любит, и что приедет к ней вечером в понедельник, как вернется из Лондона. Кенди он скажет, что конференция продлится до вторника. Отлично, он уже сто лет не оставался на всю ночь, и теперь она постарается, чтобы обошлось без скандалов и сцен. Как все и было в самом начале.

Они стали снова рассаживаться в автобусе по местам. Бедняга Мики Бернс, который работает швейцаром в банке — славный парень, если не брать в расчет его грязные шуточки — сообщил, что чувствует себя значительно лучше после того, как поручкался с лучшим другом своей жены. Он повторил это дважды, на всякий случай — если кто не уловил юмора. Кев Кеннеди все равно не уловил.

— Ты ведь не женат, Мики, — заметил он.

От чего Мики совсем упал духом.

Ди сказала Нэнси, что не стоит спать слишком долго в сидячем положении, потому что от этого затекают плечи. Нэнси ответила, что знает способ, как избавиться от напряжения в области шеи: нужно опустить голову, будто она страшно тяжелая, и покачать ею из стороны в сторону. Неожиданно к разговору присоединилась Джуди Хикки: она сообщила, что это один из элементов йоги — она явно относилась к нему очень одобрительно. А Нэнси, как показалось Ди, это вывело из равновесия: она ни коим образом не собиралась советовать йогу.

Должно быть, он уже в Лондоне. Снял номер в том огромном шикарном отеле возле Американского посольства, где однажды они вместе провели выходные как мистер и миссис Барри. Они двигались перебежками, Ди все время боялась, что встретит кого-то из дому — хотя едва ли кто-то из Ратдуна мог оказаться в таком месте. Он рассказывал, что на полдевятого назначен прием, и все наденут бэджи с именами. Прием, наверное, уже начался. Она вдруг почувствовала, что ей просто необходимо поговорить о нем еще раз. В последний раз, ведь дома упоминать о нем будет нельзя.

— Наверное, они часто бывают на конференциях, на разных симпозиумах, — обратилась она Нэнси.

— Бывают, — Нэнси задумалась. — Но не часто. Разумеется, в августе они все берут отпуск. Ты не представляешь, как трудно порой объяснить это людям, которые хотят записаться на прием: они не понимают, что врачам тоже нужен отдых, как и всем остальным. И даже больше, чем всем остальным, — добавила она с чувством собственной правоты.

Но Ди не собиралась испытывать свое терпение — она хотела услышать, что мистера Барри пригласили на очень престижную Лондонскую конференцию, что он сказал, когда получил приглашение, и что вернется во вторник, и когда Нэнси сообщит об этом, она сохранит в душе их маленькую тайну.

— Ты вроде говорила, что у кого-то из них в эти выходные конференция? — спросила она.

— Нет, — озадачилась Нэнси. — Точно нет.

— А бывает, что тебя не предупреждают? — сердце Ди забилось в очень неприятном ритме.

— Вряд ли. — Нэнси была преисполнена сознанием собственной значимости. — В любом случае, не на этих выходных: я точно знаю, куда они собираются. Мистер и миссис Барри — та, которая из Канады — отмечают завтра десятилетие со дня свадьбы, и они позвали кучу гостей на барбекю. Мистер Барри просил меня особенно молиться о том, чтоб не пошел дождь.

Всю остальную дорогу она не слышала больше ни слова. Но должно быть, умудрялась кивать и улыбаться, потому что не заметила, чтобы Нэнси глядела на нее как-то озадаченно. Ей казалось, что в горло влили стакан ледяной воды, и она остановилась где-то под золотым кулоном в виде подковы, который он купил ей тогда в Лондоне. Вода опять леденела. Зачем? Вот и все, что она хотела знать. Зачем такая изощренная ложь? Все эти подробности — бэджи с именами, фамилии американцев, французов и немцев, с которыми он будет встречаться. Это, вообще, реальные люди, или, может, он вычитал имена в телефонном справочнике или в каком-нибудь романе? Зачем? Если у него с женой все так замечательно, что они будут публично праздновать десятилетие семейного счастья, устроив шикарное, банальное барбекю… то зачем ему вообще нужна Ди?

Она стала вспоминать обо всем с самого начала, с того дня, когда они встретились на вечеринке в день финала Кубка Мира по регби — на ланче перед матчем, где им так понравилось, что они, как и многие, остались смотреть матч по телевизору. Ди стало совестно при мысли о том, сколько ребят мечтало попасть на матч, и как бы они хотели оказаться на их месте, и Сэм собрал полдюжины билетов, выбежал на улицу и раздал их первым встречным болельщикам. Они стояли у окна и смеялись, видя как ребята им машут и бегут со всех ног к Лэнсдаун Роуд. В тот день они с Сэмом часто смеялись. Кенди была на другом конце зала, болтала с кем-то о кулинарии. Сэм потребовал: «Мы должны увидеться снова», — и она звонко рассмеялась от счастья, и сказала, что это чистой воды Голливуд.

«А я и сам чистой воды Голливуд», — произнес Сэм доверительно, будто они сто лет были знакомы. Он записал ее рабочий и домашний телефоны, и позвонил на следующий день. Он ее добивался — именно так, не скажешь, что слово слишком сильное. Добивался. Она говорила ему, что не хочет связываться с женатым мужчиной, а он отвечал, что понимает: все это чистой воды Голливуд, все это банально, и так говорят все женатые мужчины, но от его семейной жизни на самом деле остался лишь фасад, брак его был огромной ошибкой, женился он зря — просто он был в Канаде один и без друзей, вдалеке от дома; и даже если бы он не повстречал Ди, их пути с Кенди все равно разошлись бы — их держат только дети, они еще маленькие и не поймут; он обещал, что будет нежным и заботливым и всегда будет любить ее. Ну, и зачем тогда так поступать? Если ты любишь кого-то, если она юная, цветущая и сводит тебя с ума, тогда зачем закатывать приемы, держаться за руки, и вообще сидеть в этом болоте с другой женщиной? Какой тут смысл? Или предположим, ты любишь эту женщину, вы прожили вместе десять лет и тебя все устраивает, ты обожаешь своих мальчиков и т. п., зачем тогда врать кому-то еще, что она юная и притягательная, и плести ей сказки про конференцию в Лондоне и про бэджи с именами? Этого понять Ди была не в силах, и она чувствовала, что в ее голове вот-вот что-то сломается. Она подалась вперед. Том увидел в зеркале, что она наклонилась.

— Все в порядке, Ди? — окликнул он ее.

— Нормально, — пробормотала она.

— Держись, твой поворот через пять минут, — сказал он. Наверное, решил, что ее укачало.

— Да ну? Мы уже дома? — она искренне изумилась. Ей казалось, что до Ратдуна еще миль семьдесят. — Ты не пробовал водить «Конкорды»? — попыталась пошутить она.

— Еще нет. Но думаю, теперь это мне раз плюнуть, — ухмыльнулся Том ей в ответ.

Она подумала, не поехать ли сразу домой. Может, не стоит выходить около гольф-клуба? Но так еще хуже — вернуться совсем одной в пустой дом. Нет, лучше побыть в компании людей, которые болтают и смеются, и обрадуются ей.

Перед тем, как войти в клуб, она открыла сумку и достала зеркало. Выглядела она, что удивительно, совсем неплохо — загорелое лицо (не зря столько выходных провела дома), волосы прямые до плеч — Сэм говорил, что она будто из рекламы шампуня, для него это высокая похвала. Глаза: взгляд обычный, не безумный. Нет, родителей и их друзей она не испугает. Итак, вперед, и когда ее спросят, чем ее угостить, она ответит: у меня чего-то с желудком, возьмите мне брэнди с портвейном. Кто-то сказал ей однажды, что это отличное лекарство от любой хвори — или почти от любой.

Родители как всегда были ей очень рады, и к тому же им не терпелось поведать новость, взять в руки бокал и сказать тост. Звонил Фергал, — и представь себе, они с Кейт купили кольца и собираются пожениться незадолго до Рождества — чудесно, правда? Родители Кейт тоже звонили и сказали: как все здорово сладилось, может, нынешняя молодежь мудрей своих родителей, что не кидаются в омут с головой. Ди подняла бокал брэнди с портвейном и выпила за здоровье своего брата Фергала и своей будущей невестки Кейт, и принялась обсуждать с мамой, что надеть на свадьбу. Спиртное полилось туда, где была ледяная вода, и словно огонь растопил ее и снял боль; Ди подумала, что лекарство, пожалуй, действительно отличное.

Но уснуть оно не помогло. А двигаться надо было тихо, или не шевелиться вовсе, иначе на весь большой дом раздались бы скрип и стуки. Отправиться ночью в туалет значило перебудить всех, поэтому свой организм следовало приучить к тому, чтобы ночью никуда ходить не хотелось. Родители на кухне внизу еще долго разговаривали. Ди вдруг осознала, что они женаты уже тридцать лет. И вроде ни разу юбилеев не праздновали, и когда маме в прошлом году исполнилось пятьдесят, это как бы не заметили. Обошлись без игры на публику и без барбекю.

Но какая разница. Что ей теперь делать? Притвориться, что она ничего не знает — пусть сочиняет про Лондон? Но это значит совершенно погрязнуть во лжи. Однако, разве не готов был Сэм ради нее притворяться? Какое-то время. И ради Кенди — какое-то время. Кристальную честность он не очень-то ценил. Разве не понимал, что Нэнси проболтается? Ди ведь рассказывала, что ездит домой в одном автобусе с его секретаршей. Но Сэм не знает, что она расспрашивает Нэнси о врачах, и ему вряд ли пришло бы в голову, что Нэнси заговорит о какой-то вечеринке с человеком, с которым едва знакома. Может, позвонить ему домой и заставить сказать правду? А какой от этого толк? Никакого.

Надо успокоиться и дождаться утра. Что там делают, когда болят шея и плечи? Она попыталась вспомнить, что ей показывали, и повторить, но стало только хуже.

Через час она поняла, что такое бессонница. А когда-то она удивлялась: почему, если кому-то не спится, нельзя просто включить свет и почитать.

Еще через час она мрачно рассмеялась в душе от того, что у нее нет снотворного. У дочери одного врача и любовницы другого, у самой нет ни единой таблеточки. Потом она разревелась, и плакала, пока не уснула — без двадцати восемь, как раз когда мама спустилась по скрипучей лестнице в кухню варить кофе.

Она проснулась после часа дня: мама стояла у постели.

— Как живот? Прошел?

Ди уже успела забыть о якобы проблемах с желудком, из-за которых она пила брэнди с портвейном.

— Да, пожалуй, — удивленно ответила она.

— Раз тебе уже лучше, можно кое о чем тебя попросить? Снова звонил Фергал. — Мама замолчала, словно ждала от нее какой-то реакции.

— Свадьба отменяется? — спросила Ди, протирая глаза.

— Какие глупости — нет. Они придут сегодня в гости, в шесть часов. Нужно кое-что купить, подбрось меня до города, — имелся ввиду большой город в семнадцати милях от Ратдуна.

— А зачем ехать в город?

— Тут ничего такого особенного не купишь.

— Мамочка, но придет просто Фергал! Зачем ему что-то такое особенное?

— Но с ним будет Кейт.

— Так они с Кейт живут вместе уже целый год! Ты часом не повредилась ли в уме, зачем ей что-то такое особенное? Можно просто пойти в магазин Кеннеди и купить там ветчины или баранины и еще чего-нибудь вкусного.

— Если не хочешь меня везти, так и скажи. Я уверена, что твой отец не откажется быстренько съездить со мной в город. — Мама, похоже, огорчилась и обиделась.

— Ты прекрасно понимаешь, что быстренько не получится, до города семнадцать миль. Дорога плохая, и в субботу всегда пробки — все ломятся за покупками; и будет просто чудо, если найдем, где припарковаться. На все уйдет часа три, не меньше.

— А временем вы, юная леди, заметно, что очень дорожите: уже за полдень, а вы еще в постели. Вижу, вы так заняты, у вас столько дел. Что же, может, ваш отец пропустит разок игру в гольф и меня подвезет.

Ди выбралась из постели и взяла халат.

— Сперва я приму ванну, а потом поедем. Только предупреждаю: тебе явно грозит опасность потерять рассудок. Так ты и мне скоро надумаешь покупать что-то особенное.

— Если приведешь в дом жениха — с удовольствием, — ответила мама. — Кстати, ты надевала бы хоть пижаму, или ночную рубашку, или хоть что-нибудь. Как-то странно спать совсем неодетой.

— Мамочка, это очень странно — если кто узнает, меня отправят лечиться.

— Как я люблю, когда умничают. Моя родная дочь умничает! — сказала мама, и с довольным видом отправилась вниз составлять список покупок.

Миссис Берк приобрела набор из скатерти и шести салфеток. Ди так часто закатывала глаза, что мама в конце концов попросила ее не заходить с ней в магазин, чтобы люди на нее не пялились. Три раза ее отгоняли от входа полицейские — взмыленные, издерганные мужики, которые, наверное, совсем не так представляли себе службу в полиции. Она видела, как одна мамаша отлупила трехлетнего малыша по ногам — тот заревел от испуга; а отец семейства решил, что это слишком, и пихнул жену. «Вот она, семейная жизнь, — подумала Ди. — Семейные узы. А мы к ним стремимся, как полчища леммингов. Если бы за нами наблюдали марсиане, они решили бы, что все мы свихнулись. И ведь каждый об этом мечтает: куда ни глянь — кругом книжки о любви, «Даллас» по телеку. И жизнь никого ничему не учит».

Мама, нагруженная покупками, вышла как раз в тот момент, когда к Ди в очередной раз подходил полицейский; маму с пакетами она быстро потащила к машине.

— Ди, ты становишься очень грубой и невежливой, — обиженно заметила мама.

— Вот что бывает, когда спишь голышом, — сказала Ди, широко улыбаясь полицейскому. — Явно в этом все дело.

По дороге домой Ди осенило: она поняла, что случилось. Эта дура Нэнси все напутала! Сэм ведь говорил, что на следующих выходных будет по уши в семейных делах. Надо же, так слепо верить Нэнси Моррис. У нее и правда что-то с головой — у нее, а не у мамы. Ну конечно, просто Нэнси была слишком занята — ей ведь надо записать столько народу на прием и еще пожаловаться, как все дорого стоит; поэтому она слов его не разобрала.

У нее словно гора с плеч свалилась: будто сдал экзамен или сходил на исповедь — впрочем, не сказать, что с ней в последнее время это часто случалось. Ей стало так легко, будто она снова сдала экзамен на права.

Она рассмеялась от счастья, и мама с тревогой взглянула на дочь.

— Мам, мне вспомнилось, как я сдавала на права, — начала она.

— Не уверена, что сейчас ты сдала бы, — сказала мама. — Надо же так гонять по ухабам. Если папа узнает, как ты издеваешься над его машиной, спасибо не скажет.

— Ерунда. Я просто вспомнила, как мне сообщили, что я сдала, и как мне легко стало. Мам, хочешь научу тебя водить машину? Нет, правда?

— Нет, не надо, — ответила мама. — И вообще, я вряд ли еще хоть раз сяду с тобой в машину. Ди, смотри-ка на дорогу!

— Предложение остается в силе. Один урок в субботу, один в воскресение — и ты повезешь нас к Фергалу на свадьбу.

Ее душа пела от счастья. Если бы ей сейчас встретилась эта тупица Мисс Маус, как звал ее Том, она бы ее придушила.

Вечером приехали Фергал и Кейт, представлявшие из себя жалкое зрелище, и Ди показалось, что вели они себя очень странно: их то охватывали приступы многословия, то одолевал паралич мысли. Они мучительно долго объясняли, что за последние несколько месяцев им пришлось повзрослеть, и в то же время, оба дружно осознали свою незрелость и безответственность. Теперь они желают открыто заявить о своих отношениях и не тянуть больше кота за хвост. Доктор Берк, у которого был такой вид, словно ему было, в общем, все равно, поженятся они или нет, кивал и одобрительно покрякивал. Мама Кейт ахала, жадно глотала каждое слово и напоминала всем различные подробности свадьбы Джона пять лет назад — умалчивая, разумеется, лишь о том, что невеста была уже на четвертом месяце. Ди ушла в свои мысли и подумала, как там Сэм в Лондоне. Он говорил, что в субботу утром придется покорпеть над бумагами, но официальный обед пропускать он не собирается. Они вместе просмотрели английскую газету и обвели в кружок спектакли и представления, на которые можно сходить. Она подумала: как там ночью в Лондоне, тепло ли? И тут ей в живот будто мячом теннисным ударили: он просил Нэнси Моррис помолиться, чтоб на выходных погода не испортилась. На этих выходных.

Она не могла смотреть на пирожные безе, которые мама так старательно украсила кофейным кремом. Ди извинилась и сказала, что ей нужно выйти на пару минут, заглянуть в паб, потому что она забыла отдать кое-что Силии Райан.

— А потом как-нибудь нельзя? — спросила мама.

— Нет, дело срочное, — Ди встала.

— Можно я с тобой, возьмем пивка?

— Еще чего, Фергал, — отмахнулась она, — мама для вас смотри сколько всего наготовила, как старалась. Я вернусь через пару минут.

— А что Силии так срочно понадобилось? — ласково спросил отец. — Сейчас она, кажется, за прилавком стоит, вместо матери своей горемычной?

— Я мигом! — донеслось до них.

Она забежала к себе в комнату за сумочкой и вылетела на улицу.

— Силия, мне надо позвонить, разменяешь фунт? — попросила она.

— Ты чудесный клиент, — рассмеялась Силия. — Кабы все были такие, мы гребли бы деньги лопатой.

— Силия, отвяжись. Сейчас закажу бренди, мне просто надо позвонить в Дублин.

Силия смотрела на нее по-прежнему невозмутимо. Не спрашивая, что не так с их домашним телефоном, она молча разменяла деньги.

— А можно мне перезвонят на тот телефон? — поинтересовалась Ди.

— Можно. Я дам тебе номер, но это не для публики — пусть лучше никто не знает.

— Ты настоящий друг, — сказала Ди.

— Резиденция Барри, — ответил голос с канадским акцентом, который она не слышала с тех пор, как встречалась с его обладательницей на том ланче перед матчем регби — всего лишь полтора года назад, хотя кажется, что целую вечность.

— Будьте любезны, позовите мистера Сэма Барри.

— Как раз в данный момент он слегка занят. А скажите, пожалуйста, кто его спрашивает?

— Это мисс Моррис, его секретарь.

— О, мисс Моррис, простите, я не узнала ваш голос. Сэм сейчас разводит костер для барбекю, ответственный момент. — Раздался смешок. — Потом можно будет расслабиться. Мисс Моррис, вы не против, если он перезвонит позже? Я полагаю, дело срочное?

— Боюсь что так, миссис Барри. — сказала Ди извиняющимся тоном. — Мне надо бы с ним поговорить. Очень коротко, всего пару минут.

— Мисс Моррис, я ведь знаю: он говорит, что вы — обитель постоянства в этом переменчивом мире. Я попрошу, чтобы он перезвонил.

— В ближайшие полчаса, если его не затруднит. — Ди продиктовала номер, который написала на листке Силия.

— Ратдун, премилое название! — Миссис Барри исполнилась решимостью очаровать обитель постоянства. А может, она была так счастлива в день юбилея и барбекю, что радовалась всему на свете — как на самом деле, Ди выяснять не стала.

— Ага, премилое. Всего хорошего, миссис Барри. — Она повесила трубку. Ее трясло. Она села на стул возле барной стойки. Силия протянула ей большую порцию бренди, но денег взяла за маленькую. Ди попыталась возмутиться.

— Брось, ты всегда меня угощаешь.

— Спасибо. — Она ухватила стакан обеими руками. Силия, должно быть, заметила, как руки дрожат.

— Говорят, твой Фергал помолвлен, — сказала Силия.

— Боже мой, не прошло и года, — ухмыльнулась Ди.

— Впрочем, это уже не новость: я узнала еще вчера, как только приехала.

— И я тоже. Родители не помнят себя от счастья.

— Еще бы, свадьба-то не за их счет, — рассмеялась Силия.

— Прекрати, Силия, ты как Нэнси Моррис.

Зазвонил телефон. Силия, не говоря ни слова, снова наполнила ее стакан, и Ди скрылась в кабинке.

— Здравствуйте, — проговорила она.

— Ответьте абоненту, — сказал оператор.

— Мисс Моррис? — спросил Сэм.

— Нет, мисс Берк, — ответила Ди.

— Что?

— Мисс Берк у телефона, чем могу служить?

Он заколебался.

— Простите, меня просили связаться по этому телефону с мисс Моррис…

— Да нет же, вас просили отвлечься от гостей, приглашенных на барбекю, и побеседовать со своей любовницей, мисс Ди Берк. Я попросила твою жену все вот так тебе и передать.

— Ди. Ди. — его охватил ужас. В голосе звучал настоящий страх.

— Но она все очень спокойно восприняла, взяла карандаш и записала номер. Она сказала, что Ратдун, судя по названию, премилое место.

— Ди, что ты творишь? — он перешел на шепот.

— Я-то дома, как тебе и говорила. Что ты творишь — вот вопрос. Неужто конференцию отменили? У тебя, вроде, был рейс в четыре тридцать? Ой, и как же: вам сообщили по прилете в Лондон, или когда вы приехали в гостиницу?

— Ди, я все объясню, я объясню, что случилось, но не здесь и не сейчас. Что ты сказала Кенди?

— Вот это и сказала, правда, а она ответила, что Ратдун — премилое название, сам у нее спроси.

— Нет, ты этого не говорила… Какая муха тебя укусила?

— Понимаешь, я вдруг поняла, все это вранье — такая канитель: делаешь одно, говоришь другое, но это неправда, и все это знают — все. Вот я и подумала: станет легче, если не надо будет все время притворяться.

— Но…

— Так что она все знает — Кенди знает, что ты проведешь со мной ночь в понедельник, теперь не надо ей врать, и я знаю, что у вас барбекю, вы с Кенди отмечаете десять лет семейной жизни, и у вас в гостях мистер Чарльз и мистер Уайт и все ваши друзья, и ты только что разжег костер. Она сама мне все это рассказала, так что не надо больше притворяться: теперь нам всем будет гораздо легче.

— Врешь, Ди. На самом деле ты ничего ей не сказала.

— Теперь придется это выяснить, верно? — В ее голосе звучало ледяное равнодушие.

— Но она сказала, что звонит мисс Моррис.

— Так это я посоветовала. — Ди говорила с ним, как с неразумным ребенком. — Все-таки у вас гости, так проще — я же не знаю, может, ты не хочешь, чтобы люди знали про нас. Но мы в понедельник еще все обсудим, да?

— Ди, я тебя умоляю, не вешай трубку, ты обязана все объяснить.

— Объяснила уже.

— Я тебе перезвоню.

— Хоть обзвонись — это паб.

— Ты сейчас куда?

— Вон там в углу сидит настоящая мисс Моррис. Пойду, пожалуй, куплю ей джин с апельсиновым соком и расскажу все о нас. Будет проще звонить тебе на работу; раньше-то я не могла, потому что она меня знает, а теперь у нас все по-новому, по-честному…

— Как это по-честному?

— Как мы с Кенди договорились.

— Ах ты мерзавка, ты ведь ей ничего не сказала, это все шутки твои идиотские.

— Тише, тише, а то тебя услышат.

— Ты где будешь завтра?

— Мы увидимся в понедельник вечером, как и договаривались: заезжай в любое время, можешь прямо с работы, теперь-то ничего скрывать не надо.

— Я спрашиваю у тебя: ответь мне, что ты сказала Кенди?

— Нет, это тебе придется спросить у Кенди.

— Но если ты ничего не сказала, тогда…

— Правильно, тогда ты сам вляпаешься.

— Ди!

— В понедельник.

— Не дави на меня, я не собираюсь идти у тебя на поводу.

— Дело твое. В общем, я буду дома — если, конечно, вдруг не придется уехать. — Она повесила трубку.

— Если он позвонит снова, скажи, что ты меня знать не знаешь, и сегодня меня тут вообще не было, хорошо?

— Не вопрос, — ответила Силия.

Она вернулась домой. Фергал объяснял, что однажды в жизни обязательно наступает такой момент, когда нельзя больше притворяться и надо все назвать своими именами.

— Господи Иисусе, Иосиф и Мария! — воскликнула Ди с восхищением. — Фергал, в тебе погиб философ!

— Ты выпила с Силией Райан?

— Мамочка, милая, я выпила два больших бокала брэнди, — сказала Ди.

— И сколько это стоило? — Фергал экономил, поскольку копил деньги на покупку дома, и его интересовало, почем нынче такое удовольствие.

— Не знаю. Кстати, денег я отдала только за один маленький. — В ее глазах вдруг заблестели слезы.

— Ди, давай пойдем прогуляемся, пусть они тут наговорятся всласть, — Доктор Берк взял в руки терновую трость.

Они шли молча. Вдоль по улице, минуя магазинчик, где продавалась жареная картошка, через мост и до развилки дороги.

Лишь на обратном пути молчание было нарушено.

— Папа, все образуется, — сказала она.

— Само собой, образуется — ты ведь умница, скоро станешь нотариусом, и в районном суде все будут дрожать перед тобой от страха и ужаса.

— Может быть.

— Конечно, будут, а все остальное уладится.

— Как, ты о нем знаешь? — она искренне удивилась.

— Доченька, мы в Ирландии живем. Я врач, и он, с позволения сказать, врач — таких знаменитых специалистов уж и не знаю, как величать.

— И кто тебе сказал?

— Один знакомый увидел вас и решил, что надо мне сообщить — это было, кажется, очень давно.

— Теперь все кончено.

— Может быть, до поры до времени…

— Нет, точно. Сегодня все решилось.

— Почему так вдруг?

— Он лгун, вот и все. И ей врал, и мне. Зачем люди так поступают?

— Людям кажется, что они что-то в жизни упускают; они хотят всего и сразу, а нормы общества нас ограничивают, поэтому приходится врать. Но поначалу необходимость держать все в тайне, как это ни странно, даже сближает и подливает масла в огонь.

— Вижу, ты знаешь, о чем говоришь. Но все-таки, ты сам на это не способен.

— Почему нет? Способен, и я даже поступал, как твой приятель.

— Папа. Неужели ты… не верю.

— Это, конечно, давным-давно было — тогда ты едва ходить научилась.

— А мама знала?

— Вряд ли. Надеюсь, что нет. Во всяком случае, за все эти годы она не проговорилась.

— А что стало с девушкой?

— Теперь у нее все хорошо. Довольно долго я был ей противен, и это самое печальное. Если бы она чуточку постаралась понять. Хотя бы самую малость.

— Это с какой такой стати? — Ди кипела от возмущения.

— Хотя бы потому, что она была молода и хороша собой, как ты, и впереди у нее была вся жизнь; а я добился своего, что было приятно — но немного… однообразно, что ли.

— Значит, ей надо было по-дружески пожать тебе руку и сказать: «Без обид, старина Джонни Берк, ты будешь вечно жить в моем сердце», — съязвила Ди.

— Ну да, вроде того, — рассмеялся отец.

— А может и правда, так и надо было сделать. — Ди по-дружески взяла отца за руку. — Потому что ты гораздо лучше, чем этот Сэм Барри, ему до тебя — как до Луны. Я пропекла бы его на медленном огне — по-моему, так ему и надо.

— Пропекай, пожалуйста, — добродушно отозвался отец. — Ты раньше меня никогда не слушала, и теперь с чего бы вдруг стала слушать.

Ди села у окна своей комнаты и выглянула в город. Ей показалось, что Нэнси Моррис сидит на стене возле магазина, где продают жареную картошку. Наверное, померещилось, решила она. Чтобы Нэнси заплатила за целую порцию жареной картошки… нет, это просто смешно.

Мики

Мики всегда говорил, что девушки у них в банке лучше всех на свете. Парни тоже ничего, но их заботит, в основном, только собственная карьера, и у них нет времени на разговоры. А один прыткий юнец, который еще до тридцати явно станет каким-нибудь большим начальником, счел своим долгом сообщить Мики, что если он воздержится от сомнительных шуток, все будут ему очень признательны, поскольку дам смущает его чувство юмора. Мики так растерялся, что молчал целый день. Он до того притих, что одна милая девушка Анна Келли — сердце у нее просто золотое, — обеспокоилась, хорошо ли он себя чувствует. Он передал ей, что сказал тот прыткий юнец, и Анна Келли объяснила, что банк — это строгое, солидное заведение, и быть может, юнец отчасти прав: шутки допустимы в кругу друзей — но в банке, помилуйте — никто не рассмеется, хоть целый год их щекочи.

Вот тогда он понял, что к чему, и в стенах банка анекдотов уже не рассказывал. На улице — то другое дело: там нейтральная территория, и можно болтать что угодно. А еще он рассказывал девушкам про свою семью, которая живет в Ратдуне — то есть, на самом деле, про детей Билли и Мэри. Рыжие конопатые близнецы, Грета с двумя тугими косичками и малыш — упитанный карапуз, чей смех слышен на милю кругом. Мики говорил Анне Келли, что летом, когда по вечерам долго не темнеет, близнецам, бывает, разрешают подольше не ложиться спать, и они садятся у окна и ждут, когда на улицу вывернет «Лилобус» и оттуда выйдет дядя Мики. Они собирают марки и значки — любые, самые разные; все девушки в банке знают об этом, и дядя никогда не приезжает домой с пустыми руками.

Все остальные швейцары, в отличие от него, были городские, они родились и выросли в Дублине. Над ним смеялись и шутили: интересно, как он получил работу? Надо провести расследование. Но все равно, ребята они отличные, и Мики с утра до вечера болтал с ними от души — стоя на дежурстве у дверей, или передвигая на тележках огромные ящики с деньгами. Им также поручали доставлять по разным адресам письма и документы. Многих клиентов они знали лично, и те им даже дарили на Рождество неплохие подарки.

«Лилобус» оказался для Мики просто подарком судьбы. Старик отец стал совсем плох, и на плечи Билли и Мэри легло столько забот, что им было бы трудно управиться в одиночку. Если бы не Том Фицджеральд, добираться домой пришлось бы очень долго — а так тебя довозят до самого порога. Шутка ли, в битком набитом вагоне ехать до города — поскольку в пятницу вечером, скорей всего, и присесть не удастся, — а оттуда еще на попутке семнадцать миль до дома. На дорогу ушел бы весь день и весь вечер, и под конец не осталось бы никаких сил.

Старик отец иногда ему радовался, но бывало, не то, что сына — себя не узнавал. Мики настоял на том, что пока он дома, сам будет кормить отца с ложечки и причесывать спутанные волосы. Он включал пластинки с маршами, которые нравились отцу, и кидал грязную одежду в большие чаны с раствором хлорки на заднем дворе. Мэри — жена Билли, просто святая какая-то — говорила, что надо всего лишь представить, что это детские подгузники: сперва окунуть в дезинфицирующий раствор, вылить, потом в чан с водой, вылить, а потом постирать — вот и все. Какое счастье, что у них есть просторный задний двор, и колонка, канализация и все прочее. А как бы они мучились, если бы жили, например, в городской квартире.

Кроме того, два раза в неделю к ним приходит медсестра, которая очень хорошо ухаживает за стариком. Как-то она даже сказала Мики, что необязательно приезжать на все выходные, он и так исполняет свой сыновний долг. Но Мики возразил, что ему совесть не позволит все взвалить на плечи Билли и Мэри. «Они-то дом унаследуют, а вам что достанется?» — спросила медсестра. Мики ответил, что это неважно. Все равно здорово хоть иногда возвращаться в свой родной дом.

Близнецы сказали, что когда он дома, никто не ругается, и Мики очень удивился.

— А разве кто-то здесь ругается? — спросил он.

Близнецы пожали плечами. Фил и Пэдди не хотели выдавать ничьих секретов.

— Неужели ваш бедный дедушка? Так он и мухи не обидит, — сказал Мики.

Близнецы согласились, и тему больше не поднимали.

Когда Мики появлялся дома, дети были счастливы. Он рассказывал уйму шуток. Разумеется, ничего сомнительного — только то, что годится для любых ушей. Грета иногда даже записывала, чтобы потом заучить и рассказать в школе. Мики никогда не повторял одну шутку дважды; по их мнению, ему надо было выступать по телевидению в какой-нибудь юмористической программе. Мики эта мысль была по душе. Когда-то он лелеял мечту выступить в концерте для работников банка, но его никто не пригласил, и когда он шепнул об этом славной Анне Келли, та сообщила, что где-то слышала, будто приглашают только членов профсоюза, потому что выступать разрешается только артистам, которые состоят в IBOA. Мики узнал об этом с облегчением: иначе он решил бы, что его не ценят.

Поначалу у него насчет «Лилобуса» были некоторые сомнения — когда он ехал в самый первый раз. Том Фицджеральд просил не махать у него перед носом деньгами, потому что законные основания у этого предприятия, можно сказать, весьма зыбкие. Разумеется, автобус застрахован, и лицензия на перевозку пассажиров тоже имеется, но зачем лишний раз искать приключений на свою голову. Деньги лучше отдавать дома, в Ратдуне, где все тихо и спокойно. Никто не понял толком, почему же именно так лучше, но все согласились. Мики сначала не мог поверить, что такие люди, как дочь доктора Берка и сын мистера Грина, Руперт, поедут в одном автобусе с Мики Бернсом, швейцаром в банке и сыном бедняги Джоуи Бернса, который до того, как повредился в рассудке, был славен лишь тем, что неизменно околачивался у паба «Райанс», дожидаясь его открытия. Но Ди и Руперт, как оказалось, ребята что надо, в них нет ни капли высокомерия. И миссис Хикки, тоже из благородных, всегда с ним приветлива. Нэнси Моррис такая же, какой была еще в школе — неуклюжая и сосредоточенная на себе. Ничто не исправит ее, она так и останется старой девой. Силия Райан — совсем другое дело: уму непостижимо, почему она еще не замужем. Вид у нее вечно какой-то отсутствующий. Хотя, говорят, она отличная медсестра. Один его знакомый как-то попал в больницу, где работает Силия, и в самых превосходных выражениях описывал, какая она молодец. По его словам, о ней в больнице ходят легенды.

Со временем он преодолел робость, которая сковывала его первые несколько недель, и поездки домой стали даже доставлять ему удовольствие. Он рассказывал пару анекдотов; остальные пассажиры не были такими же благодарными слушателями, как Грета, Фил и Пэдди, но улыбались и смеялись изредка, и настроение у всех улучшалось, пусть самую малость.

Иногда рядом с ним садилась Силия, и тогда он ее развлекал разными историями из банковской жизни: рассказывал о новых машинах, о днях инспекций, о том, что туристы порой просто сводят с ума, и что летом выстраивается очередь длиной в полмили, потому что множество студентов из Испании и Франции хотят поменять иностранные деньги и меняют по одному фунту. Силия про больничный быт почти ничего не говорила, но нередко давала ему полезные советы, как ухаживать за отцом — шепотом, чтобы никто не слышал про подгузники и одежду на липучках.

А сегодня рядом с ним сел Кеннеди-младший. С этим парнем явно что-то неладно. Братья его Барт и Эдди — славные ребята, обойди хоть всю округу, лучше не встретишь; а с юным Кевом что-то стряслось: по его виду можно решить, что настал уже Судный день. Ты с ним только поздоровался — а он пугается чуть не до смерти. Расскажешь ему анекдот — он и смысла не уловит. Мики решил обучить его паре фокусов: вдруг пригодится — в пабе народ развлечь, например. Но юноша смотрел на него, выпучив глаза, и не понимал ни слова. В конце концов, Мики сдался, и Кев уставился в окно: казалось, он ждал, что из-за кустов при дороге вот-вот выскочат чудища, залезут в автобус и схватят его.

Мики задремал. В автобусе легко было уснуть. Две девушки позади него уже спали — наверное, во сне грезят о молодых людях. А Мики приснилось, что его отец снова здоров и полон сил, и что он открыл в Ратдуне какое-то экспортно-импортное агентство и назначил самого Мики менеджером, и он устроил на лето Фила, Пэдди и Гретту к себе на работу курьерами. Племянников во сне он видел часто. Но ему никогда не снилось, будто он сам женат. В этом смысле для Мики Бернса поезд ушел давным-давно. Пока было время искать себе жену, он был слишком робким и нервным юношей, а теперь ему сорок пять, и он не из тех, кто в этом возрасте станет куда-то рваться. Зачем выставлять себя дураком, ходить на танцы, знакомиться с ветреными женщинами, и казаться себе и другим совершенным болваном.

Миновав мост через реку, они оказались на Западе, и вскоре Том сделал остановку на десять минут, чтобы пассажиры могли посетить туалет, заглянуть в паб и порадовать себя стаканчиком пива. Силия тихо подошла к нему и вручила конверт.

— Это от пролежней — тут все написано, постарайтесь переворачивать его как можно чаще.

— Силия, честное слово, это ужасно мило с твоей стороны. Позволь, я заплачу?

— Мики, ты с ума сошел? Думаешь, я платила? Дублинское ведомство по охране здоровья просит вас принять этот скромный дар. — Они оба рассмеялись. Она все-таки славная девушка.

Жаль, что ему не встретилась такая милая девушка, когда он был молод и хорош собой. Сейчас у него отличная работа, платят как следует, можно запросто завести свой дом. Но дело не в деньгах — Мики не хватало энтузиазма. Он не смог бы, купив дом или квартиру, обставлять ее, покупать стол и стулья, зная, что жить в ней он будет один. Он и так снимает замечательную, уютную комнату, и ни в чем себе не оказывает. Купил отличный большой телевизор, и зеркало, которое прикрепил на дверце платяного шкафа — так что теперь выходит в свет, одевшись как следует. Рядом с постелью стоит маленький радиоприемник, который одновременно служит лампой, часами и будильником. Когда он ходит в гости — дублинские друзья часто приглашают его к себе, — он в состоянии каждый раз покупать большую коробку конфет — красивую, с ленточкой. Можно сказать, что по всем статьям у него все в порядке.

Но в годы его молодости кто они были такие? Всего лишь сыновья бедняги Джоуи Бернса, а мать у них — прачка и уборщица. Но Билли это не смущало: он вышагивал по Ратдуну, как хозяин, будто сам ничуть не хуже любого жителя здешних мест. И ведь прав оказался — подумать только, чего он добился: теперь Билли совладелец нескольких предприятий, и под его началом работают пять человек из Ратдуна. Он открыл магазин, где продаются готовые завтраки и обеды — а до того никто и подумать не мог, что затея окажется удачной. Полгорода по вечерам в субботу ужинает цыплятами с жареной картошкой из магазина Билли; жареная рыба и гамбургеры тоже идут нарасхват. Они продают уйму напитков и работают допоздна, обслуживая толпу, которая идет по домам из «Райанс»; кроме того, Билли за свой счет поставил два мусорных контейнера, и народ в нем души не чает.

Он также основал страховое дело. Клиентов не очень много, но все, кому нужна страховка, идут к нему — анкету можно заполнить быстро, прямо у него дома. И еще у него налажен контакт с парнем, который занимается укладкой асфальта. Если кто-то желает, чтобы дорога возле дома была поприличнее, Билли договаривается со всеми жильцами зданий, фасады которых выходят на ту же улицу, и тот парень организовывает укладку асфальта — что для всех сразу гораздо дешевле. А как выглядит улица до и после — это просто небо и земля. Теперь довольно обширный участок главной улицы смотрится как на открытке, к тому же Билли поставил там дерево в кадушке — такое увидишь разве только в кино. Билли смекалистый, и, в отличие от Мики, он не сбежал в Дублин, когда умерла мама. Билли остался и женился на Мэри Моран, о которой никто и мечтать не смел. Во всяком случае, Мики не смел.

В этот день ему не терпелось попасть домой. Он вез близнецам в подарок на день рождения компьютерную игру — гораздо лучше «Космических завоевателей», в которых они раньше играли, и приставка подключается к любой модели телевизора. Мики играл на своем всю неделю, но продавец в магазине уверял, что она прекрасно будет работать и на маленьком телевизоре. У близнецов день рождения в понедельник, и он хотел вручить им игру днем в воскресенье. Он все приготовит, задернет в комнате шторы, будто по телевизору покажут что-то интересное, и потом устроит сюрприз. Он купил также и модную красную дамскую сумочку для Греты: ее день рождения еще нескоро, но Мики не хотел, чтобы она чувствовала себя обойденной вниманием; и желтого кролика для малыша, просто на всякий случай — вдруг он ощутит каплю недовольства.

По пятницам Мэри даже не подпускала его к отцу; она разогревала для него ужин, а если не успевала ничего приготовить, то, увидев «Лилобус», бежала через дорогу в семейный магазин и приносила ему рыбы и жареной картошки. Она благодарила его за то, что он приезжает и помогает ухаживать за отцом, и рассказывала всякие смешные истории про детей и про то, что они натворили в течение недели. Начался учебный год, и теперь, наверное, ему поведают о том, как набедокурил Фил, и какие грозные послания родителям пишут учителя у него в дневнике.

Мики выходил вторым. Дочь доктора Берка оставляли у гольф-клуба, где в пятницу вечером отдыхают ее родители. Потом в конце улицы высаживали Мики. Он снимал огромный, но легкий, как перышко, чемодан Нэнси Моррис, и ставил его в салон: Нэнси и Кев Кеннеди выходили следующими, а у Кева с собой всегда только пакет, который он держит под сиденьем.

Мики обратился ко всем с пожеланием вести себя хорошо, а если не получится, то вести себя разумно, а если и это не получится, добавил он — придется покупать коляску. Мики счастливо рассмеялся и закрыл за собой дверь.

В кухне не было света, а на столе еды. Мэри нигде не было видно, и никакой записки. Что Билли нет — то неудивительно: у брата в это время либо дела в магазине, либо он в «Райанс» обсуждает с кем-нибудь сделку. Но Мэри?

Он обошел все комнаты. Отец спал, приоткрыв рот; у кровати стояло инвалидное кресло, на стуле ночной горшок — в надежде, что старик однажды успеет все-таки сесть на него вовремя.

В воздухе стоял запах антисептика, смешанный с куда более приятными запахами. Мэри расставляла по всей комнате большие букеты цветов. Она считала, что дедушку это радует, и она даже несколько раз видела, как он тянется к цветам и дотрагивается до них. Отец тихо похрапывал. Горел ночник и лампочка у образа Пресвятого Сердца.

Потом Мики тихонько поднялся по лестнице. Близнецы спали на двухэтажной кровати, по всей детской были разбросаны игрушки, вещи и книги. Фил, сжав кулачки, свернулся в клубок; Пэдди умиротворенно лежал на боку. Грета с распущенными волосами выглядела забавно — сколько Мики помнил, она всегда носила косички, с тех пор, как научилась их заплетать. Во сне она улыбалась. Тощая, неуклюжая и не то чтобы красавица, но так улыбается, что улыбка западает прямо в сердце. Даже когда спит.

Дверь в комнату Билли и Мэри оказалась открыта. Взрослых там не было, только малыш, круглый и мягкий, как булочка, спал в люльке у кровати, застеленной белым кружевным покрывалом. На стене висел образ Богоматери на фоне цветов, под ним горела голубая лампочка. Образ назывался «Царица мая». Мэри как-то рассказывала, что Билли подарил его в день помолвки: он выиграл на карнавале конкурс, в котором накидывают кольца на разные предметы, и выбрал для нее этот приз, потому он ей очень понравился.

Мики оставил небольшую сумку у себя в комнате. Мэри к его приезду всякий раз наводила чистоту и порядок и ставила в изголовье подушку в белоснежной наволочке, будто для какого-то почетного гостя. Мики порой вспоминал, как было при жизни мамы — такой красоты никто в доме не наводил, да и некогда было.

Мики недоумевал: может, Мэри вышла в магазин, чтобы принести ему рыбы с картошкой? Он решил подождать внизу, посмотреть новости по телевизору. Наконец, он забеспокоился. Без присмотра не оставляли, пусть дома ничего с ними и не случится — все равно, так у них не было принято. Мики еще больше встревожился. Он отправился на улицу, перешел дорогу и заглянул в магазин — и, к своему удивлению, за прилавком увидел Мэри: ей помогала только одна продавщица, и они едва успевали обслуживать покупателей — собралась очередь из четырех человек.

— Мики! Господи, уже так много времени? — она обрадовалась ему, но в голосе звучала досада.

— Вам подсобить? Пройду-ка я за прилавок. — Мики знал, что нужно делать: летом, субботними вечерами, когда случался наплыв посетителей, он выручал их не раз; а прейскурант висел на стене.

— Мики, сделай милость, — ответила она с благодарностью.

Он повесил свой пиджак на крючок и взял из выдвижного ящика фартук. Через несколько минут очередь уменьшилась, и Мэри смогла вздохнуть с облегчением. Сперва она обратилась к девушке за прилавком.

— Триша, пожалуйста, сними фартук, будь умницей, сбегай в «Райанс». Передай, что у нас нехватка продуктов, и мы рано закроемся. Скажи, что желающие пусть заходят в ближайшие полчаса, иначе останутся ни с чем.

— А кому сказать, мэм? — забеспокоилась девушка.

— Вот именно: бедной миссис Райан без толку что-то говорить. Дай-ка подумаю. Может, за стойкой бара будет кто-то еще — к примеру, Барт Кеннеди — ему можно передать.

— Силия дома, — сказал Мики. — Мы ехали вместе. Наверное, она уже там.

— Отлично, тогда скажи Силии.

Триша выбежала за дверь и побежала к пабу, довольная, что удалось вырваться из духоты.

— А где все? — Мики оглянулся.

— Столько всего случилось, ты бы знал — расскажу, когда придем домой. Еще полчаса продержаться, и мы свободны.

Вошли несколько человек, Мики принял заказ; вскоре, как и предвидела Мэри, из паба «Райанс» пришла толпа народу. Все беззлобно ворчали: слыхано ли дело, чтобы магазин закрывался раньше паба, это непорядок. Мэри добродушно смеялась и отвечала:

— Но все-таки, я вас предупредила, а могли бы остаться и без закуски, с полными животами пива.

Ей ужинать не хотелось, поэтому Мики взял только одну порцию рыбы с картошкой; жир был вылит, столы и прилавок вытерты, пол начисто выметен, мусор собран в большие черные пакеты, которые сверху завязали проволокой. Наконец, они перешли дорогу и оказались дома.

Под струей горячей воды из-под крана Мэри нагрела тарелку, достала томатный соус, хлеб и масло.

— Тебе налить чаю, или выпьешь чего-нибудь покрепче?

Они достали себе по бутылке «Гиннеса» и сели за стол.

— Билли от нас ушел. И не вернется.

Он уставился на нее, не донеся вилку до рта.

— Сегодня ушел, днем, и не вернется. Никогда.

— Мэри, не может быть.

Она отпила из бокала пива и скорчилась.

— Сначала всегда противно, а дальше вкус отличный. — Она изобразила подобие улыбки.

Мики сглотнул.

— Это недоразумение, только и всего. Обычное дело: люди ссорятся, потом мирятся.

— Да нет же, мы не ссорились, даже не спорили ни о чем.

Мики вспомнил, что близнецы говорили: никто не ругается, когда он дома.

— Ладно, вы не поладили, это бывает — но со временем-то все утрясется, так? — теперь он почти упрашивал.

— Нет. Расскажу тебе все по порядку. Никто не ругался. Тогда еще, в начале лета, было дело: мне казалось, он весь на нервах, чуть что не так — голову откусит, а он считал, что я сама такая. Даже дети заметили.

— Так что случилось?

— Если честно, понятия не имею. В любом случае, летом все было замечательно; как ты и сам знаешь, в магазине отбоя не было от покупателей. Он очень уставал, но ссоры прекратились, и малыш, наконец, стал поспокойней — ведь в первые несколько недель, ты знаешь, они такие чертенята; в общем, мы ни бед ни забот не знали. — Она притихла и уставилась куда-то невидящим взглядом.

Мики молчал.

— Мики, ешь рыбу с картошкой. Можешь слушать и есть.

— Нет, не могу.

Она взяла тарелку и поставила в духовку на самую нижнюю решетку.

— Тогда потом съешь. Все выяснилось как раз сегодня, и если бы я не вернулась, ничего не знала бы. До сих пор. Узнала бы только через неделю, когда весь Ратдун уже был бы в курсе.

— Бога ради, скажи, наконец: в курсе чего?

— Он ушел к Эйлин Уолш — помнишь, к той, которая слишком хороша собой, чтобы торговать жареной картошкой — не зря так люди говорили. Такой вот у нее был замысел. Умно, не правда ли. — Голос ее не дрожал, но глаза странно блестели.

— Вряд ли у них все серьезно. У него просто помутился рассудок, но это пройдет. То есть, куда они поедут, на что будут себя содержать? И как он посмел бросить тебя с грудным ребенком на руках, и со всей семьей?

— Он влюбился в нее. Понимаешь: влюбился. Как мило, правда? В меня он не влюблялся; он меня, конечно, любил, но это, видимо, не одно и то же.

Мики встал, но не нашел, чем занять себя, и снова сел. Мэри продолжила свой рассказ.

— Я собиралась в город. Туда все время по пятницам кто-то едет и может подвезти, а мне много чего надо было купить для магазина — не из того, что мы у поставщиков заказываем, а всякую ерунду: большие пепельницы, например, и пару банок ярко-красной краски для оконных рам — мы собирались окна красить, представляешь, чтобы они сочетались с цветами герани. Короче, вот что случилось: помнишь старушку миссис Кейзи, которая недавно научилась водить машину? Она согласилась меня подбросить. Но только мы миновали гольф-клуб и выбрались на дорогу, мотор забарахлил, зафырчал, зачихал, и стало ясно: все, мы приехали.

Ну вот, подумала я, прощайте покупки. Но миссис Кейзи такая славная женщина, как ее огорчишь. Я сказала: все что ни делается, все к лучшему, в город можно съездить и на следующей неделе, а у меня теперь будет время испечь яблочный пирог, чтобы порадовать Мики.

Мики ощутил огромный ком в горле.

— И я велела ей ждать Бреннанов, потом зашла к ним в гараж и попросила приехать на выручку.

Мэри сделала еще глоток.

— День был чудесный, я собрала букет полевых цветов — нарвала по дороге с живых изгородей. Возвращаюсь и вижу: Билли сидит за столом, а кругом целый ворох бумаг. Я обрадовалась, потому что думала, что его не будет весь день. Говорю, как здорово, пообедаем вместе — сто лет уже так не обедали, — и замечаю, что на двух листах написано: «Дорогая Мэри», — и дальше только две-три строчки. Но я по-прежнему ничего не заподозрила, и пошутила даже: «Объясняешься в любви? По-твоему, я еще не стара для таких писем?» На самом деле, я решила, что у него вдруг появилась свободная пара часов, и он сообщал мне в записке о том, что был дома.

— Мэри, какой ужас, — сказал Мики. Только теперь он начинал верить, что все это правда.

— Что самое жуткое, он разрыдался. Расплакался, как ребенок. Я от страха чуть не умерла: Билли Бернс — и слезы. Бегу к нему, хочу обнять, а он не дается. И все ревет, как малыш, у которого режутся зубки, а я ему: тише, тише, отец услышит. Маленького я оставила у соседки, но ваш отец в это время спит, и он тоже мог испугаться до потери пульса. И тогда он сказал про Эйлин, что она ждет ребенка, ну и все остальное.

Повисла тишина, только тикали часы, и негромкий храп старика доносился из задней комнаты.

— Он сказал, что ему не хватало духу объясниться со мной лично, поэтому он решил оставить письмо. Я говорю, незачем уезжать так скоро — ты, разумеется, можешь остаться, и мы обсудим, что делать дальше. А он ответил, что слов и так сказано слишком много, в этом вся беда, и он уходит.

Мики большой ладонью беспомощно погладил Мэри по плечу.

— Чудной был разговор, и что странно: никто не повышал голоса. Я не обзывала его мерзавцем, и он не кричал, что терпеть меня больше не может, потому что я старуха и зануда.

— Да такое подумать нельзя! — выпалил Мики преданно.

— Нет, он сказал, что я самая лучшая на свете мать и жена, и у него нет слов, как ему жаль, что все так вышло. Говорит, у него просто сердце разрывается. А бумаги — это документы, в которых сказано, что магазин принадлежит мне, и тысяча фунтов в строительной фирме тоже моя, и там же указан адрес нотариуса, который может связаться с ним и передать письма.

— И куда он решил уехать?

— В Англию, куда же еще.

— А как он прокормит себя и эту потаскуху?

— Эйлин? Что ты, она не потаскуха. А за Билли не беспокойся, он и на Марсе себя прокормит.

Мики не мог вымолвить ни слова.

— Но больше всего он переживал за отца — за вашего отца.

— Он бедняге отцу времени-то почти не уделял.

— Все равно, он считал, что нехорошо взваливать заботы о нем только на мои плечи — тем более, он мне не родной отец. Я сказала, что за папу тревожиться не стоит, не такие уж это заботы, я только хочу знать, почему он бросает меня, свою жену и друга — мы ведь вместе столько лет, четырнадцать лет женаты, и еще год перед свадьбой сходили с ума друг по другу. И вот тогда он объяснил, что, видите ли, влюбился.

— И как ты поступила?

— А как я могла поступить? Он уже все решил. Составил список того, что мне надо сделать. В одном из конвертов отложены деньги на курсы вождения. Я должна найти того, кто давал уроки миссис Кейзи: тот, кто ее научил, научит хоть самого черта. Оставил мне фургон. Я должна взять на работу Барта Кеннеди за хорошую зарплату. Мне следует решить, стоит ли ему писать письма детям, и если да — о чем сообщать. Он считает, что лучше сказать им, будто папа уехал ненадолго, а потом они привыкнут.

Мэри встала и взяла другую бутылку крепкого темного пива.

— Он еще не закончил паковать вещи, и когда я увидела его лучшие рубашки смятые в чемодане как попало, у меня просто сердце сжалось. И ботинки забыл, ни одной пары не взял. Я предложила ему попрощаться с отцом — последние дня два он в ясном уме, все понимает — но нет, он не пошел. Сказал, что, может, ни его, ни нас всех, никогда уже не увидит. Вот тут я испугалась не на шутку. Я-то знаю, если он что решил — мнения не переменит. Думаю: пусть уйдет без крика, без упреков и слез.

— То есть, он у тебя на глазах просто так взял и вышел…

— Нет, я ушла погулять, чтобы он спокойно собрал вещи. Я сказала, что письмо теперь писать не нужно, он и так все объяснил, а я выйду, соберу еще цветов, сделаю покупки и вернусь через час-другой, после того, как он уедет. А страховые документы пусть оставит на видном месте и напишет адрес нотариуса, который может с ним связаться, если случится что-то непредвиденное. Он испытал такое облегчение: надо было видеть его лицо. Понимаешь, он очень боялся скандала. Сказал, что, наверное, я и сама буду рада переменам. А я ответила: не надейся, буду скучать по тебе каждый день, и дети тоже, и отец, когда будет в себе. Пусть не думает, что делает нам какое-то одолжение — не дождется от меня такого утешения. Я ушла и прокралась обратно через черный вход. Он упаковал чемоданы, оставил бумаги на столе, потом его фифа подъехала на машине, они погрузили туда коробки и чемоданы, поцеловались прямо у нас на пороге и уехали.

Войдя в дом, я увидела бумаги, разложенные аккуратными стопками на столе, и листок, на котором было написано: «Большое спасибо тебе, Мэри. Всего наилучшего. Билли». Ну вот, теперь ты все знаешь.

— Какой же он бездушный мерзавец, величайший, самовлюбленный…

— Ты этим его не вернешь.

— Нет, верну, заставлю вернуться. Он не бросит тебя, вот увидишь, я придумаю что-нибудь.

— Зачем, если он не хочет?.. Может, поешь теперь картошки с рыбой? А то засохнут.

Всю ночь он не мог сомкнуть глаз и лишь к рассвету задремал, но совсем ненадолго: рано утром в комнату пробрались близнецы, а с ними Грета с чашкой чая в руках. Это называлось «принести чай в постель» — что являлось, на самом деле, не более чем предлогом его разбудить: почти весь чай проливался в блюдце и на лестницу. На предстоящий день у них была уйма планов. Они спустятся и подождут, пока Мики покормит дедушку и переоденет его — дети считали это чем-то естественным, как, например, восход солнца по утрам или необходимость мыть руки перед едой. Им не терпелось показать ему новую игру в магазине Брофи. Автомат огромный, вроде «Космических Завоевателей», одна игра стоит двадцать пенсов, они смогут сыграть только три раза, если, конечно, дядя Мики не захочет сыграть еще раз. И мама предложила устроить после полудня пикник, потому что папа ненадолго уехал в Дублин, а значит, по дому дел нету, ведь никто не придет оформлять страховку и никому не надо готовить чай. Так что вставай скорей, а то проспишь самое интересное.

Весь день Мики казалось, что он несет на себе огромную тяжесть, и себя он видел словно со стороны, будто вместо него все делает кто-то другой: медленно кормит с ложечки отца, срезает корочку с хлеба для бутербродов к пикнику, взбирается на холм к зарослям ежевики. Будто играет роль в каком-то спектакле.

Он вздохнул с облегчением, когда настал вечер и дети легли спать; они охотно отправились в постель, потому что утром он обещал им устроить какой-то невероятный сюрприз. Он заверил, что такого они совершенно точно не видели никогда, сообщил Грете, что и ей понравится, и что ей тоже причитается маленький подарок.

— Даже не знаю, что бы я без тебя делала, — сказала Мэри. — Честное слово, не заметила, как день пролетел. — Мики был рад это слышать. Он нашел Трише еще двух помощниц.

— А что, Эйлин теперь тут не работает? — захныкала Триша. Она явно ничего не подозревала.

— Нет, теперь не работает, она уехала. — сказал он твердо. — Тебе будут помогать эти две девушки, они выручали нас раньше — по праздникам и летом на выходных, когда было много народу. Мы с миссис Бернс идем в «Райанс», пришли за нами кого-нибудь, если не будете справляться. Но я уверен, что ты справишься. Ты ведь умница, Триша, и знаешь тут все, как свои пять пальцев.

Триша растаяла.

— Ну-ну, мистер Мики, вижу, набрались вы манер в этом Дублине.

— Пойдем в «Райанс»? — предложил он.

Хотел было пошутить: давай устроим романтический вечер, пройдемся по злачным местам — но почувствовал, что теперь это не к месту. Она взглянула на него с радостью и удивлением.

— Наверное, для тебя я не самая лучшая пара.

— Надо появляться на людях, я так думаю. С самого начала. Не прятаться по углам, не скрываться, будто ведешь двойную жизнь. Сразу честно смотреть людям в глаза. В конце-то концов, ты ни в чем не виновата.

— Я не удержала мужа, это большой грех в наших краях.

— Ерунда. Или тут телевизор не смотрят с утра до вечера? По-моему, всем понятно, что грех — это кое-что посерьезнее.

— Мики, мне так совестно, что я втянула тебя в эту историю, ты всегда был сама доброта, каждый выходной — просто праздник, и вот, пожалуйста: скандал, слухи, и все на твою голову.

— Послушай, не будет скандала и слухов, если ты поведешь себя правильно. — Он слышал собственный голос у себя в ушах — ему казалось, он говорил очень уверенно и убедительно. Наверное, и Мэри так показалось

— Ты мне здорово помогаешь. Без тебя я бы не знала, что делать. Я теперь как существо такое из кино — они еще ходят, как в трансе.

— Зомби, — подсказал он.

— Надо же, ты знаешь, — удивилась Мэри. — Не подумала бы.

— Я много фильмов смотрел. А куда еще девать время?

В «Райанс» набилась толпа народу. Мики посадил Мэри за столик в углу и направился к стойке бара. Барт Кеннеди помогал Силии, но все равно ей дух перевести было некогда. Мики вспомнил, что брат велел платить Барту достойную зарплату, и при мысли о Билли снова вскипел. Надо же, спокойно все рассчитать, продумать, что будет, как он ее бросит, и врать столько времени.

— Эй, Мики Бернс, ты сам не свой. — К нему обращалась Силия. — Не припомню, чтобы ты не знал, что ответить. — Наверное, она спросила про заказ, а он не услышал.

— Извини. — Ему пришлось сделать над собой усилие, прежде чем он смог говорить.

— Все в порядке? — обеспокоилась Силия.

Мики встряхнулся. Своей невестке он сказал множество ободряющих слов о том, как она должна себя вести, теперь надо следовать своим же советам. Голос к нему вернулся, но шутить вовсе не хотелось.

Он заказал пинту пива и порцию ликера «Снежный ком», взял бокалы и направился к столику, где сидела Мэри. Когда он пробирался сквозь группу девушек, отмечавших помолвку Бидди Брейди, Нэнси Моррис вдруг подняла руку, будто хотела его задержать. Она попросила его подсесть к ним и рассказать какой-нибудь анекдот. А он-то считал ее высокомерной занудой, которая думает только о себе и до других ей дела нет. Надо же.

— В другой раз, Нэнси, — извинился он, и Нэнси растерянно отвернулась. Он не хотел отвечать ей так резко, но право слово, надо же было спросить именно сейчас.

— Вот и я, — сказал Мики.

Мэри, повесив голову, глядела в пол.

— Посмотри на меня, Мэри Бернс, посмотри и улыбнись.

Она подняла голову и вяло улыбнулась.

— Чудесно, но у твоей дочери получается куда лучше.

Она изобразила улыбищу Греты — рот до ушей. Они оба рассмеялись.

— Так-то лучше, — заметил Мики. — Теперь давай посмотрим, что можно предпринять.

Они достали блокнот и составили список того, что необходимо сделать в течение недели. Прежде всего, позвонить поставщикам — их имена были записаны на клочках бумаги, наткнутых на металлические стержни, расставленые по всему офису. Билли Бернс не вел амбарных книг, столь милых сердцу налогового инспектора, но, по крайней мере, в его способе вести дела была какая-то логика. Мики написал образец сообщения, которое можно зачитывать всем, кто будет звонить по поводу страховки: «Страховыми полисами мистера Бернса занимается такой-то офис…» — и дальше следовало имя нотариуса. Мэри могла объясниться таким образом с кем угодно, прибавив с улыбкой, что она всего лишь женщина и не посвящена в замыслы главы семьи. Билли наверняка был честен, не взял ни пенни чужих денег и передал всю клиентуру другому агенту. Нотариусы в курсе его дел. Они составили список знакомых, которых стоит пригласить на работу в магазин, и обсудили, сколько им платить. Мики подходил к стойке бара еще за двумя пинтами пива и двумя порциями ликера, пока, наконец, они не учли все варианты и не истратили все силы.

— Сегодня я буду спать, устала страшно, — сказала Мэри, признаваясь, что накануне не спала.

— И я тоже усну: мне стало спокойней, — ответил Мики.

Она взглянула на него благодарно.

— Ты ко мне очень, очень добр. Но есть один вопрос, который ты ни разу не затронул.

— А именно?

— А как ты сам? Так и будешь приезжать домой по выходным?

— С Божьей помощью, по пятницам часов в десять вечера на «Лилобусе».

— Тебя сегодня словно подменили: я-то привыкла слышать от тебя сплошные шутки и анекдоты. Так мне с тобой куда легче, но как-то верится с трудом, что это действительно ты — если понимаешь, о чем я.

— Думаю, что да, — ответил он.

— Словом, я хотела спросить, нет ли у тебя желания бывать дома не только на выходных, но я не знаю, как это сделать. Если попрошу тебя вернуться насовсем, получится, будто я хочу, чтобы ты приехал и взвалил на себя все заботы о нас, но это не так. А если не попрошу, вдруг ты решишь, что мы тебе не рады.

— Я тоже думал об этом, — сказал Мики Бернс.

— И к какому же ты пришел выводу? — В нетерпении она подалась вперед, склонившись над стаканом с пенной верхушкой.

— Ты в глубине души еще надеешься, что он вернется. Что он просто потерял голову, но одумается, и через месяц все забудется.

— Мне бы хотелось в это верить, но я не думаю, что так будет, — ответила она просто.

— Итак, предположим, я вернусь домой и останусь, а братец Билли в один прекрасный день вернется из дальних краев — что тогда?

— А что изменится? — недоуменно спросила она.

— Мне придется сниматься с якоря, для нас двоих не будет места под одной крышей.

— Значит, ты не вернешься. — опечалилась Мэри. — А мне казалось, ты к нам привязался.

— Я вернусь насовсем, если он не объявится к Рождеству. Так лучше. Вот так и решим. — Он словно гордился собственной смекалкой.

— Это твой дом, — сказала она мягко. — Тебе тут всегда рады, как солнышку в окне.

— Ты очень добрая, потому так и говоришь. Вот мой брат, к примеру, так не сказал. Он велел нанять Барта Кеннеди за достойную зарплату.

— Он сказал, но я тебе не передала. Не хотела навязывать какого-то решения, — теперь она встревожилась.

— А что он говорил?

— Он сказал… да неважно это. Главное, он считает, что этот дом и твой тоже.

— Я хочу знать, что именно он говорил.

— Зачем? Какая разница? Он сейчас едва ли в своем уме: пары слов увязать не мог.

— Все равно я хотел бы знать, — сказал Мики просто, но решительно. Куда исчез тот шутник и весельчак, которым он был еще неделю назад?

— Смысл того, что сказал Билли, примерно такой: «Мики вряд ли найдет себе жену, он уже не в том возрасте, чтобы заводить семью. И за дедушкой он умеет ухаживать, и дети его любят. Если бы он здесь нашел себе работу по душе, почему бы ему сюда не переехать. Ведь этот дом и его наполовину, он имеет на него полное право». Что-то в этом роде.

Она не смотрела на него, а он внимательно разглядывал подставку под бокал с пивом, на которой была напечатана головоломка.

— Просто прелесть мой младший брат, правда?

— Вот именно, твой младший брат — не забывай об этом.

— Если бы я сюда переехал, то тебя, Мэри, это устроило бы?

— Меня? Да я была бы просто счастлива, только об этом и мечтала! Магазинчик прокормит нас всех, ты видел, как идут дела, и если бы мы работали вместе…

— Ну что же, тогда я вернусь к Рождеству, давай решим так. Может, я даже попаду под сокращение в банке и получу от них кругленькую сумму. У наших ребят, у швейцаров, такой мощный профсоюз, они, глядишь, и выбьют для меня что-нибудь.

— А после Дублина тебе тут не будет скучно?

— Нет, я ведь и так провожу дома чуть не полнедели.

— А может, найдешь себе жену?

— Думаю, тут братец Билли был прав, мое время ушло. — Он улыбнулся обычной, отнюдь не вымученной улыбкой.

К их столику подошел Руперт Грин.

— Вы где-нибудь видели Джуди Хикки? — спросил он.

— Извини, боюсь, мы увлеклись разговором, я никого не заметила, — сказала Мэри.

— Может, она за углом, там, за колонной, — указал Мики. Подружки Бидди Брэйди взялись за руки и пели “Sailing”, а мать Силии направлялась к ним с клюшкой для игры в гольф, будто хотела их поколотить — все отпрянули с ужасом, но тут выяснилось, что у нее такого и в мыслях не было: она просто хотела спеть хором с девушками, а точнее, исполнить сольный номер.

— Я перевидал уже всех пассажиров «Лилобуса», кроме тех, кто мне нужен, — ворчал Руперт. — Ди Берк только что вылетела за дверь, мисс Моррис будто не в себе, напилась, что ли, Кев забился в угол, а оставшиеся двое воркуют у барной стойки.

— Если она придет, что ей передать?

— Ничего, я ее сам найду. Я должен сообщить ей нечто из ряда вон выходящее.

Мэри и Мики изобразили вежливый интерес.

Он ушел.

— Наверное, про грибы или поганки — у них все разговоры про траву, бузину и прочее такое, — сказал Мики. Мэри засмеялась и взяла свою сумочку.

— А ты сама не станешь искать себе мужчину? — вдруг сказал он. — Все-таки ты еще молода. Тогда жить с деверем под одной крышей, наверное, не стоит?

— Нет, — сказала она, — я искать никого не стану. И желания нет. Все это уже не для меня. Мне хочется только спокойно воспитывать детей, и чтобы здесь у меня был дом — как ты говоришь, чтобы не прятаться ни от кого. Этого мне будет довольно.

Он вспомнил сон, который снился ему в автобусе: никакой жены, но на его плечах ответственность за детей, и он отправляет их с поручениями по разным адресам. Он вдруг осознал, что Билли во сне тоже не было. Отдельные моменты, конечно, не совпадали с реальностью, но суть была та же самая: он счастлив и спокоен, у него есть дом и семья. И никто не требует от него того, что требуют от мужа. Можно быть самим собой, и все тебе будут рады, как солнышку в окне.

Джуди

Магазин за весь день посетило четыре человека. Джуди с недавних пор делала записи в маленькой тетрадке. Два студента зашли после обеда, почти полчаса изучали книги о травах и домашнем виноделии. Пожилой мужчина, страдавший артритом, купил медный браслет и сказал, что его дом обчистили какие-то дикари — стянули даже браслет на тот случай, если он представляет какую-то ценность. Женщина с напряженным, суровым лицом купила масло примулы и спросила, можно ли добавить в него обыкновенное растительное масло или лосьон для детей, чтобы хватало подольше.

Еще совсем немного, каких-то несколько недель, и они закроются. С тяжелым сердцем Джуди шла к «Лилобусу». Она к тому же устала, а ее ждала еще долгая дорога, на которую не было сил. Ей не хотелось никуда ехать. Хотелось вернуться в свою квартирку, надолго погрузиться в ванную и слушать по радио какую-нибудь приятную музыку. А потом надеть халат и мягкие тапочки, лечь на диван и расслабиться, пока не исчезнет боль в суставах и напряжение в затылке. «Да, я просто ходячая реклама лавки здоровья…» Она улыбнулась сама себе. Все болит и ноет, и работы считай, что нет. Вот к чему приводит здоровый образ жизни! Стоит ли удивляться, что люди к нему не стремятся.

Она надеялась, что сегодня Мики Бернс не будет очень шуметь и надоедать своими плоскими шутками. Мики — человек хороший, но подолгу в его обществе находиться сложно. Беда в том, что если не реагировать на его остроту, он думает, что ты не расслышал, и повторяет еще раз, а если выдавишь из себя смех, он воспримет это как знак одобрения и пошутит снова.

Она пришла почти одновременно с Рупертом: как удачно, можно сесть рядом с ним на заднем сиденье. Все-таки неловко занимать кому-то место, но сегодня она и правда не смогла бы внимать Мики всю дорогу до Ратдуна, или выслушивать, что еще хуже, серьезную и занудную лекцию Нэнси Моррис о том, что, покупая зубную пасту по средам, можно получить бесплатное мыло, или еще какой-нибудь подобный бред.

Руперт славный парень. Да, она, если бы кто спросил, именно так и сказала бы: «славный». У родителей он единственный сын, поздний ребенок — они были немолоды, когда Руперт родился; теперь они состарились, а ему только двадцать пять. Матери в этом году исполнилось шестьдесят семь лет, отцу семьдесят. Но юбилей, по словам Руперта, не отмечали: отец прикован к постели и гаснет на глазах. Руперт говорит, что с каждым разом ему все тяжелее возвращаться домой: всю жизнь он знал, что отец — это крепкий, здоровый человек, который по любому вопросу имеет свое мнение; а теперь он по пятницам с содроганием заходит к нему в комнату, будто заново привыкает к тому, что видит — тощий, как скелет, старик, голова словно череп, и живут в ней только большие, беспокойные глаза.

Джуди была знакома с Рупертом еще с тех пор, как он был совсем ребенком, но узнала его по-настоящему только со времени путешествий на «Лилобусе». В детстве он был очень вежливым. «Доброе утро, миссис Хикки. Я собираю цветы для гербария — может, у вас что-нибудь найдется?» Такие уж они, все эти протестанты — благодушно обобщала Джуди: собирают гербарии, носят аккуратные стрижки, хорошо воспитаны, запоминают имена. Миссис Грин так гордилась своим Рупертом, что вечно изобретала какой-нибудь предлог, чтобы прогуляться вместе с ним по улице. Супруги Грин были женаты уже двадцать лет, когда у них появился Руперт. Мама Силии Райан, хозяйка паба, тайно сообщила Джуди, что дала миссис Грин новенну к святой Анне — верное средство, всегда помогает, — но из-за своего вероисповедания та долго не решалась к нему прибегнуть. Но святая Анна всякого слышит, католик ты или нет: прочитала новенну — и пожалуйста: вот малыш Руперт.

Как-то раз по дороге домой Джуди рассказала ему эту историю, и он хохотал до слез. «Теперь, пожалуйста, о святой Анне поподробнее: кто такая, чем славится? Ее, полагаю, мне и следует благодарить за появление на свет. Или укорять, когда мне плохо».

Джуди часто улыбалась, слушая чудные речи Руперта. Он замечательный попутчик. И ровесник Эндрю, который живет где-то далеко, за тысячи миль, под жарким солнцем Калифорнии. Но с Эндрю не поговоришь так, как с Рупертом. С Эндрю, на самом деле, ей вообще говорить нельзя. Так постановил суд.

Джуди подумала: можно ли не узнать своего родного ребенка?

Предположим, она поедет в Сан-Франциско и, прогуливаясь по Юнион-Сквер, встретит Эндрю и Джессику: узнает ли она их с первого взгляда? Пройдут ли они мимо нее? Они уже взрослые — подумать только, ему двадцать пять, ей двадцать три. Но если она им теперь совсем чужая, какой был смысл их рожать, носить в утробе девять месяцев? Или, допустим, они узнают ее — вдруг какое-то шестое чувство велит им остановиться и взглянуть на одну женщину лет пятидесяти, которая неподвижно стоит на солнцепеке… — что тогда? Они закричат: «Мама, мама!» — и бросятся к ней в объятия, как в голливудском фильме? Или ощутят неловкость и пожалеют, что она приехала? Может, они представляют себе маму как-то по-своему? Маму, которая живет в Ирландии, и которая, видите ли, не смогла их воспитывать. Джек обещал, что так детям и скажет: «Мама не смогла вас воспитывать», — и больше никаких подробностей. А когда они вырастут и будут в состоянии все понять, он сообщит им подробности, а также адрес Джуди, и они ей напишут, если сочтут нужным, и она сможет ответить, если найдет в себе силы. Но ей так и не пришлось искать в себе силы, потому что никто не написал. Долгие годы она продумывала, что скажет, оттачивала фразы, будто готовилась к собеседованию на работу или трудилась над школьным сочинением.

Прошло время; она осознавала, что им уже восемнадцать лет, девятнадцать, двадцать. Во всяком случае, они достаточно взрослые, чтобы поинтересоваться, почему мама от них отказалась, и все узнать. Но никто ей писем не прислал.

В итоге она даже перестала писать брату Джека. Добросердечный брат, который помог им перебраться на Западное побережье Америки, не терял, однако, надежды помирить Джуди с мужем. В письмах он ей толком ничего не рассказывал, лишь сообщал, что дети почти освоились в школе, жизнь налаживается, и что ни делается, все к лучшему.

Эндрю и Джессика теперь настоящие загорелые калифорнийцы. Интересно, подумала она, может, у них уже свои семьи? Не исключено: в Калифорнии рано женятся и рано разводятся. И внука ей родили? Весьма вероятно. И назвали его, скажем, Хэнк, или Бад, или Джуниор. Нет, вряд ли — имена чересчур старомодные. Но почему именно внук — может, у нее внучка? Девчушка в панамке, вылитая Джессика — как тогда, в тот день, когда ее увезли. С тех пор, как они уехали, все эти двадцать лет, внутренние часы Джуди шли по калифорнийскому времени. Она могла сказать, не задумываясь, который там час. Сейчас там без четверти одиннадцать утра — как раз в это время по пятницам она сворачивала за угол и направлялась к «Лилобусу». Джуди ведать не ведала, есть ли у них семьи, не знала, где они работают и учатся, счастливы они или несчастны, и живы ли вообще.

Она пробралась мимо Ди Берк и мисс Моррис и устроилась на заднем сиденье рядом с Рупертом. Ди сама не своя уже бог знает сколько времени — как она еще держится. А эта Нэнси Моррис словно подкидыш в своей семье: у нее мировая мама, и сестра Дидра, которая теперь живет в Штатах, тоже славная девушка — когда приезжает погостить, никому не даст скучать. И брат в Корке отличный парень. Просто загадка, что стряслось с Нэнси и отчего она превратилась в такое чучело.

Руперт красовался в новой куртке, от которой он явно был в диком восторге. По мнению Джуди, ничего особенного, обычная кожаная куртка, но, с другой стороны, она сама всегда первая признавала, что ничего не смыслит в моде. Ди Берк заверещала от восхищения, и Руперт зарумянился от удовольствия.

— Это подарок на день рождения, — шепнул он Джуди, когда автобус тронулся. — Я потом тебе расскажу.

Но Джуди вовсе не хотелось, чтобы ей что-то рассказывали — у нее болела нога, и голова раскалывалась, к тому же эта юная мисс Моррис на расстоянии полуметра — пусть она и делает вид, что ничего не слышит. Джуди ощущала себя старухой. Все-таки она куда старше любого из попутчиков, за исключением Мики Бернса, да и того она обошла на несколько лет. Владельцы магазинчика, супруги, на двадцать лет ее младше; им все-таки придется закрыться месяца через полтора, если только не произойдет чудо, и в продажу не поступит эликсир молодости по очень большой цене и в самой привлекательной упаковке. Она уже явно вышла из того возраста, когда можно мотаться через полстраны и обратно. Давно пора угомониться и пожить где-нибудь спокойно.

Она покопалась в своей большой сумке и извлекла со дна маленькую коробочку, которую протянула Руперту.

— Это зеленый чай, — сказала она. — Немного совсем — посмотрим, понравится ли тебе.

Его глаза засияли.

— Его еще с мятой заваривают, да? — спросил он. — То есть, чтобы получался правильный чай с мятой?

— Да, горсть свежей мяты, немного сахара в стакан, а чай надо заварить отдельно, в серебряном чайнике, если у вас такой есть, и потом залить листья мяты.

Руперт был очень доволен.

— После того, как мы были в Марокко, я купил чай в пакетиках, у него отвратительный вкус, а там это был просто нектар богов. Джуди, огромнейшее тебе спасибо.

— Здесь совсем немного, — предупредила она.

— Будем считать, что беру на пробу. А если нам понравится, придем к вам в магазинчик и скупим все, так что вы получите баснословную прибыль.

— Не помешало бы. — Она рассказала Руперту, как обстояли дела. Он утешил ее, сообщив, что такое творится везде.

Он работает в агентстве по торговле недвижимостью. Покупателей крайне мало. Дома, которые раньше были нарасхват, теперь вообще никого не интересуют. А по соседству с офисом один за другим закрываются магазины. Но по словам Руперта, развитие идет циклами. Эксперты убеждены, что ситуация скоро улучшится, и об этом забывать не надо. Джуди, усмехнувшись, заметила, что экспертам легко говорить, они-то наверняка накопили на черный день. А вот остальным есть о чем беспокоиться.

Они болтали, как старинные приятели. Она пригласила его заглянуть в гости — посоветовать, что делать с бузиной, и отобрать сушеный розмарин и лимонный бальзам для мешочков с душистой травой. Руперт посоветовал ей к Рождеству изготовить штук сто таких мешочков и продать универмагам на Графтон Стрит — отличные будут подарки. Замечательная мысль, ответила Джуди, но ее куда больше волнует один маленький магазинчик — эти акулы и так получают массу прибыли.

Он поведал ей про жену одного политика, которая пришла к ним в контору и вежливо спросила, по какому адресу находится новая квартира ее мужа. Но все почему-то были в курсе, что квартира приобреталась не на средства семьи, и дама просто пыталась вызнать, что и как. Все, кто был в конторе, как один стали отвечать на вопросы уклончиво, и с каждым ответом напускали все больше тумана. В конце концов, дама пришла в ярость и, хлопнув дверью, удалилась. Они написали чрезвычайно тактичное письмо тому политику, намекнув, что гнездышко не обнаружено, однако, не исключено, что его возьмут в осаду.

— Вот дурочка, — сказала Джуди. — Пусть заведет хоть целый гарем, был бы счастлив.

— Ты бы такого не допустила, ты бы заставила с собой считаться, — восхищенно сказал Руперт.

— Не знаю. Двадцать лет назад я допустила, чтобы муж забрал у меня детей. Как видишь, я не заставила с собой считаться.

Руперт опешил. Джуди Хикки ни разу не упоминала о той невероятной истории, по поводу которой по городу ходили самые разные слухи. Он пытался выяснить у матери, но она сказала, что все подробности до конца никому не известны, и что отец Руперта, местный адвокат, тоже не знал, что и думать, потому что к его услугам не обратились, хотя он вел в городе все дела. Состоялось какое-то разбирательство в суде, шли какие-то переговоры, Джек Хикки вызывал адвоката из Дублина, чтобы оформить бумаги, а потом увез двух детей в Америку и больше не вернулся.

«Но кто-то наверняка знает, в чем дело», — не унимался Руперт.

Мать ответила, что каждый рассказывает по-своему, и версий больше, чем дней в году.

Джуди была замужем всего шесть лет, и еще двадцать прожила без мужа и детей, но фамилию менять не стала. Люди поговаривали — на случай, если вернутся дети. Некоторое время она ездила в город в семнадцати милях от Ратдуна и спрашивала в туристическом бюро, имеется ли у них списки всех приезжающих из Америки, или хотя бы списки туристов с детьми. Еще она ходила к остановке экскурсионных автобусов, которые иногда заезжали в Ратдун, и высматривала девятилетних мальчиков вместе с сестрами семи лет. Впрочем, все это было очень давно. Но если так, почему теперь она об этом вспомнила?

— Ты часто о них думаешь? — осторожно спросил Руперт. Она ответила так, словно всегда говорила о них. Так просто, будто рассказывала про чай с мятой.

— Часто и не очень, когда как. Наверное, теперь, если бы мы встретились, не знали бы, что друг другу сказать.

— А кем он работает? Или он уже на пенсии?

— Кто? Эндрю? Ему столько лет, сколько и тебе. Очень надеюсь, что он еще не на пенсии, — похоже, Джуди эта мысль позабавила.

— Нет, я о твоем муже. Я не знал, кто у тебя — сын или дочка. — Руперт почувствовал, что открыл дверь, которую так запросто не закроешь.

— И сын, и дочка — Эндрю и Джессика… Эндрю и Джессика.

— Красивые имена, — тупо сказал он.

— Да, красивые имена, мы их сто лет выбирали. Нет, я понятия не имею, работает ли Джек Хикки, или его тело валяется в какой-нибудь канаве, и полицейские ворочают его палками. Не знаю, нашел ли он работу в Калифорнии или сидел на шее у брата. Меня это не волновало. Честно, я и думать о нем не думала. Понимаю, может показаться, что во мне говорит дух противоречия — но как ни странно, я теперь едва помню, как он выглядел, а до этой самой минуты и не пыталась представить, какой он стал в старости. Наверное, потолстел. Чарли, его старший брат, душевный малый — видела его только на семейной фотографии, но помнится, был толстяком, и родители тоже.

Руперт на минуту умолк. Это жуткое равнодушие его потрясло. Можно понять ненависть или даже горечь, можно простить затаенную ярость или обиду. Но так говорят о человеке, о котором когда-то очень давно читали в газетах. Он умер или жив еще? Кто знает, кого это волнует? Теперь о других новостях.

— А дети… Эндрю и Джессика тебе пишут хоть изредка?

— Нет. Мы не должны общаться, так постановил суд.

Если ему суждено узнать правду, то сейчас или никогда. Руперт слегка наклонил голову и огляделся: может, кто-то подслушивает. Все в порядке: Ди крепко уснула, как-то странно изогнув шею, и эта жуткая Моррис тоже спит. Остальные сидят слишком далеко и, в любом случае, ничего не услышат.

— Суровое решение, — сказал он, забрасывая удочку.

— А на их взгляд, решение справедливое. Не забывай: когда-то люди считали, что вор, укравший овцу, вполне заслужил, чтобы его повесили.

— Тебя за это и судили? — улыбнулся он. — Ты украла овцу?

— Если бы все было так просто. Нет, я думала, ты знаешь, разве отец тебе не рассказывал? Я продавала наркотики — согласись, это похуже будет, — произнесла она с видом шкодницы. Не может быть, неужели она это всерьез. Он рассмеялся:

— Нет, правда, что ты натворила?

- Я тебе и говорю: торговала наркотиками. — Она говорила без гордости или стыда. Будто сообщала, какая была ее девичья фамилия. Руперт был глубоко потрясен.

— Ты меня удивляешь, — сказал он спокойным тоном, надеясь, что ему удалось спрятать эмоции. — Но это же было сто лет назад.

— В шестидесятых — не совсем сто лет назад. Представьте себе, не вы первые узнали о наркотиках — и в шестидесятые все это было.

— Я думал, только в Англии и в Америке. Не то что сейчас.

— И здесь тоже, разумеется, только не в массовых количествах, не для детей и не героин. Но продвинутая молодежь где-нибудь на танцах, или студенты колледжей, которые бывали за границей — те баловались, и я до сих пор считаю, что вреда в этом нет абсолютно никакого.

— У тебя травка была, да?

— Да, марихуана, амфетамины и немного ЛСД.

— Кислота? У тебя была кислота? — в его голосе звучало изумление, смешанное с восхищением.

— Руперт, у меня имелось все, на что был спрос — какая разница. Суть в том, что я торговала, и меня поймали.

— А зачем, скажи на милость, тебе это вообще понадобилось?

— Не знаю. От скуки, наверное. И доход был неплохой — не такой чтобы огромный, но все равно неплохой. Увлекательно к тому же: был шанс повстречать замечательных людей — а не чурок вроде Джека Хикки. На самом деле, я вела себя очень глупо, и заслужила все, что со мной случилось. Я часто об этом думаю. — На минуту она погрузилась в свои мысли. Руперт тоже с ней помолчал, и потом снова спросил:

— А ты долго торговала, пока тебя не поймали?

— Года полтора. Мы были на вечеринке и все там что-то выкурили, понятия не имею что именно. Мне страшно понравилось, Джек ничего не сказал, но когда мы вернулись домой, он стал вопить: если такое хоть раз еще повторится, то он сделает то, и не сделает этого.

— Значит, он отказался от курева?

— Э, ты не знаешь нашего Джека: он сделал вид, что затянулся, как все, но на самом деле сжал губы и ничего не вдохнул. Он был в здравом уме и вне себя от ярости. Неделю потом он читал мне нотации и в итоге выставил ультиматум: если я еще хоть раз притронусь к наркотикам, он увезет детей в Америку, и я никогда их не увижу, и ни один суд на свете… сам можешь продолжить — что представишь себе, все будет правда, он все говорил. — Руперт слушал, затаив дыхание. Джуди тихо продолжала.

— Джек разводил скот. Но не то чтобы у нас была ферма — скорее, ранчо: он держал только рогатый скот — ни молока, ни яиц, ни зерна, только скотина в поле — купил, откормил, продал. У нас была няня-старушка, которая и меня воспитывала в старые добрые времена, она же приглядывала за Эндрю и Джессикой. Я колесила по стране, собирала материал для книги о полевых цветах западной Ирландии. Или, точнее, искала приключений на свою голову. В любом случае, у меня была своя машина, и я не сидела на месте — что подозрительного в том, что я еду в Дублин или Лондон — два раза я наведывалась туда специально за товаром. Кто-то предложил, и я сразу согласилась.

— Как в кино, — с восхищением выдохнул Руперт.

— В таком случае, это фильм ужасов. Я все помню, будто это было вчера: «Я действую по приказу, вот ордер на обыск, мне страшно неловко, мистер Хикки, вы такой уважаемый человек, я совершенно уверен, что мы тревожим вас напрасно, но закон есть закон, быстренько разберемся и по домам, вы не против? О Господи, Боже мой, мистер Хикки, что у вас тут в дипломате, вот тут в спальне? И что это спрятано за книгами миссис Хикки? У меня нет слов. Может мистер Хикки все объяснит?»

«Какая она актриса», — подумал вдруг Руперт. Он будто собственными глазами увидел сержанта или участкового — того, кто производил обыск. Она в одиночку могла бы сыграть целый спектакль, при этом обходясь без мимики и жестов: она вела рассказ тихо, стараясь не разбудить спящих пассажиров автобуса, куда-то летящего в сумерках.

— Судебное разбирательство тянулось бесконечно. Из Дублина приезжал какой-то знаменитый адвокат, я даже не подозревала, что Джек с ним знаком. Джек заявил, что ему давно надоело жить в этом доме, он и так хотел его продать, но если разразится скандал, то люди решат, что дело нечисто, и придется отдать его за бесценок. Даже у полицейских была деловая жилка — все согласились, что скандал ни к чему.

И что касается документов. Джек грозился увезти детей к брату, если я не подпишу заявление, в котором будет черным по белому сказано, что я не способна в дальнейшем исполнять обязанности матери. В суд меня не вызывали, потому что в полиции ждали, пока Джек продаст дом, утрясет планы и уедет в Калифорнию. Он умолял меня подумать о детях.

— И все-таки их увез? — озадаченно спросил Руперт.

— Именно. Он считал, что для них так лучше: если мать — торговка наркотиками, чему она научит ребенка? Сделку мы заключили; потом добрые люди обнаружили смягчающие обстоятельства, и мне осталось только подыграть им.

Какое-то время она смотрела в окно.

— Я не думала, что это навсегда. Мне было страшно. И я не сомневалась, что все утрясется. Я дала согласие. Он продал дом — помнишь, тому жулику, который исчез, прихватив деньги и документы. Потом дом купили монахини и устроили там свой центр. Такова правдивая история Большого дома и населявших его злодеев.

Он и не подозревал, что когда-то Джуди была хозяйкой того дома, во флигеле у ворот которого она теперь жила. Туда приезжают священники, монахини и миряне, желающие удалиться от мирской суеты. Иногда проходят обычные конференции, никак не связанные с религией — так монашки зарабатывают деньги на содержание дома. Но все конференции проходят тихо, участникам особо не на что рассчитывать: в Ратдуне имеется только паб «Райанс» и магазинчик Билли Бернса; хотя приезжие, оторвавшись от дома, наверняка мечтают о чем-то большем.

— В течение месяца я должна была освободить Большой дом. Но Джек совершил как минимум одну подлость. В те годы, если ты имел хоть какое-то отношение к наркотикам, дорога в Штаты тебе была заказана. Мне никто не дал бы визу. И Джек знал, что надо сделать, чтобы чокнутая мамаша не смогла добраться до Эндрю и Джессики: он так все устроил, что мне предъявили обвинение в хранении наркотиков. Даже здесь это, считай, ерунда, и если вспомнить, за что меня могли бы судить — то есть, за торговлю, — обвинение было просто смешное. Но не забывай, что у нас был с ним уговор. И даже с таким обвинением я уже не могла попасть в Штаты.

Снова наступила тишина.

— Подло он поступил, — сказал Руперт.

— Да, это точно. Хотя он считал, наверное, что борется за истину. Как инквизиция, которая жгла людей на кострах. Искоренил зло.

— Но это круто, даже для шестидесятых.

— Что ты заладил «шестидесятые, шестидесятые» — будто это каменный век. Не забывай, ты сам родился в шестидесятых.

— Я про них ничего не помню, — заулыбался Руперт.

— Само собой. Наверное, Джек поступил круто, хотя он сказал бы: «эффективно». Он был настоящий делец, — проговорила она с презрением. — Ему нужно было только одно: чтоб все было «шито-крыто», как он с гордостью повторял. Так же и в случае со мной. Но Руперт, неужели ты не знал об этом раньше? Я, конечно, не думаю, что весь город только и делает, что обсуждает мою личную жизнь, но ты-то наверняка мог выяснить, что к чему?

— Нет, не мог. Я знал, что твой муж увез детей, и я даже спрашивал почему, но никто не ответил.

— Вот что значит хорошее воспитание. Просто у вас в семье не сплетничают.

— Думаю, мама была бы рада что-то узнать. И не только мои не в курсе. Я у Силии как-то спрашивал, куда пропали твои дети, и она сказала, что много лет назад вы с мужем страшно поссорились, а суды в те годы были еще хуже, чем теперь. Вот и все, никто не знает про травку… и прочее.

— Даже не знаю, радоваться или огорчаться, — рассмеялась Джуди. — У меня всегда было такое впечатление, что люди не одобряют моих увлечений и разговоров о травах, считают меня какой-нибудь ведьмой.

— Боюсь, что многие, наоборот, относятся к этому с пониманием. Надо будет как-нибудь очернить тебя в их глазах, — сказал Руперт.

— Полицейские еще долго наведывались в мой садик и проверяли, что такое я там выращиваю. В конце концов, я нарисовала им план посадок и сказала: заходите в любое время, расскажу, где что растет. А потом уехала в Дублин, но на меня к тому времени уже махнули рукой.

— То есть, двадцать лет спустя тебе все-таки дали зеленый свет?

— Не знаю. Бывает, изредка возле грядок ромашки я вижу следы тяжелых ботинок. Неусыпная бдительность.

— Ты ненавидишь Джека Хикки?

— Нет, говорю тебе, я вообще о нем не думаю. Но тебе, наверное, трудно в это поверить, особенно если учесть, что о детях я думаю часто. Впрочем, на самом деле я их вовсе не знаю, они совершенно чужие мне люди.

— Пожалуй. — Руперт явно понимал с трудом.

— Кстати, так и с твоей мамой. Она виду не подает, но каждый день думает: где ты, что делаешь — и в мыслях рядом с тобой настолько, что словами не передашь.

— Нет, это вряд ли.

— Я точно знаю: как-то спрашивала, просто из любопытства — может, я одна такая странная. Она сказала, что в течение дня часто думает: как там мой Руперт? Так было, и когда ты в школу ходил, и когда в университет поступил, и когда устроился на работу.

— Господи!

— Не то, что бросает все дела и думает, нет — задумывается на мгновение, и все. Но ты сам, надо полагать, и на секунду о ней не вспоминаешь.

— Вовсе нет, я часто о ней вспоминаю. Я думаю про нее — особенно с тех пор, как отец заболел, — конечно же думаю, — сказал он, словно обороняясь.

— Да не кипятись ты, я просто привела пример. Даже если бы Эндрю и Джессика остались со мной, все равно, не исключено, что они выросли бы, уехали и забыли обо мне. Это обычное дело.

— С тобой говорить ужасно легко. Жаль, что я не могу так же с мамой общаться. Конечно, она гораздо старше тебя, — тактично добавил он.

— Это верно, она почти мне самой в матери годится, но дело не в этом… Никто не может общаться с собственной матерью. Это закон природы.

Она улыбнулась и выглянула в окно, и когда эта Нэнси Моррис в кои-то веки начала говорить что-то дельное, Джуди присоединилась к беседе о том, как расслабить мышцы шеи. Она опасалась, что юного Руперта Грина замучили разговоры о Смысле Жизни и о взглядах Женщины, Чьи Права Попраны. Пусть кутается в свою дорогую итальянскую куртку, решила она, и думает о своем.

Ей всегда было проще ладить с молодыми людьми. Кто-то однажды заметил, что ей следовало стать учительницей, но она ответила, что оказалась бы по другую сторону баррикад. Среди молодежи у нее было гораздо больше друзей, чем среди людей ее возраста. Например, Барт Кеннеди. С Бартом она могла болтать часами, а с его отцом здоровалась, и только. Кев Кеннеди на переднем сиденье — совсем другое дело: с ним так просто не поболтаешь. Он весь на нервах, будто парень, стоящий на стреме. Силия и Ди тоже девчонки что надо, — подумала она, оглядывая пассажиров. И Том Фицджеральд славный юноша. Нэнси Моррис славной никак не назовешь — но и молодой назвать ее сложно. Несмотря на возраст, она уже старуха, и всегда была такой.

Молодежь в Ратдуне очень помогала Джуди возделывать тот небольшой участок, который Джек Хикки оставил ей двадцать долгих лет назад. Потому что, по их словам, она не такая, как все: она их не судит, не говорит, что надо жениться, остепениться, быть благоразумнее и меньше пить. И даже те, кто считал ее слегка чокнутой, все равно приходили и помогали копать землю, собирать, сушить и упаковывать травы.

Дома ей никогда не бывало одиноко, как и в дублинской квартире. Особенно по прошествии стольких лет. Ей нравилось быть самой по себе: можно есть, когда захочется и слушать музыку в полночь, если найдет такой стих. По квартире она ходила в больших наушниках, и если бы кто-то ее увидел, решил бы, наверное, что старушка хиппует; но кругом деловой район, там живут государственные служащие и работники офисов, нельзя же их будить, включая музыку на полную катушку. А в маленькой одинокой сторожке, куда Джек Хикки позволил ей переселиться из большого дома, наушники не нужны. Соседей тут нет, а птицам, похоже, нравятся концерты и симфонии. Они прилетают и садятся на забор, чтобы лучше слышать.

* * *

Высадив ее у ворот, Том всегда дожидался, пока в окнах появится свет, желая убедиться, что она вошла в дом и все в порядке. Ей было приятно, что он проявляет внимание. С другой стороны, почти вся нынешняя молодежь такая — они ведут себя гораздо более естественно, и куда более внимательны к окружающим, чем напыщенные ровесники Джуди. Как юные Крис и Карен, хозяева лавки здоровья. Они влюблены в свое дело и занимаются им не ради денег, не для того, чтобы сколотить быстренько капитал и смотать удочки. Им чужд язык почтенных бизнесменов, и ни что иное, как идеализм и наивность, скоро приведут их в долговую яму. При мысли о Крисе и Карен у Джуди становилось тяжело на сердце. Может быть, где-то в Калифорнии Джессика с мужем (если у нее есть муж) решили открыть лавку здоровья. И не исключено, что у них возникнут трудности — разве не было бы здорово, если бы кто-то постарше сумел им помочь?

Флигель, в котором жила Джуди, не являлся ее собственностью, он был ей передан в пожизненное пользование, так что она при всем желании не могла бы его продать. Комнату в Дублине она тоже только снимала, и сбережений у нее не было. Когда-то давно ей удалось накопить на поездку в Америку, и она так часто открывала сберегательную книжку и мусолила страницы, что записи в ней почти стерлись. Она всегда носила книжку в сумке — словно та была билетом в Штаты. Но тех денег давно уже нет. А ей так хотелось помочь Крису и Карен осуществить их мечту. Потому что их магазинчик — это и ее мечта. Они могли бы назначить ее директором или придумать для нее какую-то пустячную должность. Если бы только она могла им регулярно выплачивать какую-то сумму, вместо того, чтобы брать у них зарплату, уменьшая и без того скудные сбережения.

Она запретила Руперту тратить выходные на работу у нее саду. Он приезжает домой для того, чтобы побыть с родителями — провести время с отцом, которому уже недолго осталось, поддержать маму, — а если он уходит из дома, то какой тогда смысл уезжать из Дублина. Джуди была непреклонна, хотя Руперт уверял, что он не прочь поработать и поразмять косточки. Не надо тратить последние месяцы или недели жизни своего отца на возню в саду какого-то постороннего человека.

— Ты не посторонний человек, Джуди, ты друг, — ответил Руперт. Это ей тоже было приятно.

Суббота выдалась погожая и солнечная. Жизнь в городке, казалось, бьет ключом. Так бывало порой: Ратдун гудел, как пчелиный улей, а иной раз на выходных все впадали в такую спячку, что даже торнадо на Патрик-стрит никого бы не разбудил. Она видела, как Нэнси Моррис рыщет по улице, будто охотится за кладом; как Кев Кеннеди вошел в отцовский магазин и вышел оттуда с таким лицом, будто его настигла мафия и припомнила старые счеты. Стоило ступить на дорогу, как тебя едва не сбивала машина, не пойми откуда возникшая. Миссис Кейси в своей развалюхе везла в город мать Нэнси Моррис; Мики Бернс с серьезным лицом шел сперва за покупками, потом по ягоды вместе с детьми своего брата Билли — Джуди впервые видела его таким озабоченным. Ей встретилась и Силия — та вела машину со взглядом гонщика, который полон решимости выиграть ралли. Том Фицджеральд зашел на пару часов поработать в саду, сообщив, что этим утром ни от единого члена семьи не услышал грубого слова, и ему это стало казаться подозрительным, и он решил не искушать родных: а то вдруг кто-то не выдержит и сорвется. Ей попалась на глаза и Ди Берк: печальная и безучастная, она везла маму в город, а та болтала без умолку, не ведая печали. И кто-то при этом считает, что за городом жизнь тихая и спокойная. Как-нибудь надо пригласить на выходные Карен и Криса — на ближайшие праздники, например — если они не закроются к тому времени.

Ред Кеннеди пришел повозиться в земле за компанию со своим братом Бартом.

— И много за это в Дублине платят? — спросил он, рассматривая коробочки с семенами.

Джуди задумалась.

— Нет, немного. У нас размах не тот — наверное, в этом дело. Если бы мы торговали с лотка у дороги, тогда, пожалуй, была бы прибыль; или же надо иметь сеть крупных тепличных хозяйств и фирменных магазинов. Однако, мы не сдаемся.

Но она сама только еще ясней поняла, что напрасно тратит силы — не только свои; впустую трудятся такие хорошие ребята, как Барт, Ред, Мики, навещавший ее на прошлой неделе, и племянники Тома Фицджералда, которые возились у нее в саду, когда приезжали домой из школы. Разве честно просить их о помощи, когда вся эта затея обречена на неудачу? Они работают не ради денег — да и нечем ей было бы заплатить; но все равно, имела ли она право принимать эту помощь? Она подумала, что Крис и Карен, наверное, очень переживают — в том числе из-за нее. Они считают, что перед ней в долгу, что обязаны обеспечить ей работу и доход, потому что она их поддерживает. Вот было бы здорово получить письмо от адвоката-американца с уведомлением, что покойный Джеймс Джонатан Хикки, проживавший в Сан-Франциско, штат Калифорния, оставил ей наследство, и дети прилетят и лично вручат документы. Жаль, что это лишь мечты. Встречу с детьми она представляла себе часто, но о деньгах подумала впервые. Да, она даже была бы готова принять наследство от Джека, и не обязательно из рук детей. Что угодно, лишь бы помочь Крису и Карен.

Вскоре Джуди велела всем отдыхать. Главный секрет ее успеха заключался в том, что она объявляла перерыв раньше, чем ее помощники успевали устать.

Всем вручили по большому бокалу ягодного вина, которое, как говорят, куда лучше всякого пива в «Райанс» и пробирает куда сильней. Они уселись на стену и стали пить вино и греться на солнышке, а потом братья Кеннеди ушли домой.

В домике было темно. Отмывшись от земли, Джуди ощутила, что может расслабиться, и уселась на подоконникe, заложив руки за голову.

— Ты похожа на кошку, — сказал Руперт с порога. Дверь в доме не запиралась ни летом, ни зимой.

— Это хорошо. Кошки не напрягаются, — ответила Джуди.

— А ты напрягаешься? — поинтересовался он.

— Голова — да. Беспокоится о ерунде вроде денег. Раньше меня деньги совсем не волновали.

— Наверное, ты знала, где их брать.

— В старые добрые времена где брала, я тебе говорила, а с тех пор они и не были мне особо нужны. Я просто хочу, чтобы магазинчик не закрыли, вот и все.

Руперт сел в кресло-качалку, послышался скрип. Он тут же встал и принес масло.

Джуди поблагодарила его, но заметила, что в доме его родителей тоже есть кресло-качалка — там ему и надо бы сидеть.

— Нам не о чем говорить, я не могу, надо отвлечься хоть чуть-чуть, — пожаловался он.

— Только совсем чуть-чуть, — согласилась Джуди.

— Просто он пытался беседовать. Спрашивал, много ли домов на рынке и все такое. — Лицо Руперта перекосилось от боли.

— И что в этом плохого? Ему лучше, он в сознании, помнит, где ты работаешь. Интересуется, как ты живешь.

— Мама говорит, что он радуется тому, что я дома. Но ему все равно. Вообще все равно.

— А тебе не все равно? — Джуди встала и потянулась. Запасы сочувствия у нее истощились. — Послушай, Руперт Грин, я больше ни единой минуты не отниму у твоего отца. Пойду прогуляюсь в лесочке Джека Хикки.

Ей показалось, что Руперт обиделся.

— Мальчик мой, прошу тебя. Подумай, сколько лет потом ты будешь мучиться и думать: «Хоть бы я сел с ним рядом, поговорил, неважно о чем». И, пожалуйста, пожалей маму. Потом встретимся в «Райанс», и можешь угостить меня пинтой того искусственного напитка, который там именуют «охлажденным вином».

Он просиял.

— Правда? Вот здорово.

— Но только после того, как он уснет, а ты уделишь ему хоть каплю внимания.

— А то я не уделяю?

— Уделяешь. Но ему было почти пятьдесят, когда ты появился на свет, и он терпел твой крик и рев и не спал по ночам, когда у тебя резались зубы. А потом ты вырос и не стал его партнером: он не смог назвать фирму «Грин и Сын», и теперь на вывеске «Грин и МакМэхон». Иди, посиди с ним, поговори хоть о чем-нибудь. Какая разница, что это пустая формальность — ты рядом, и стараешься… и это главное.

— А когда мы пойдем в «Райанс»? — с нетерпением спросил он.

— Руперт! Ступай домой! У нас что, свидание? И «Райанс» не ресторан, а деревенский паб. Я приду, когда захочу. Сперва дождись, пока твой отец крепко уснет, и побудь немного с мамой.

— Около девяти, да? — не унимался Руперт.

— Хорошо, около девяти, — смирилась Джуди.

Она надела ботинки. Уже давно она не гуляла по лесу. Три монахини, которые проводили в большом доме экуменические конференции и епархиальные семинары, смутно помнили, что его хозяйкой когда-то давно была миссис Хикки. Они всегда были к ней добры и позволяли гулять везде, где захочется. Но, наверное, в душе были рады, что эта странная, похожая на цыганку женщина в цветастых платках не злоупотребляет их любезностью. Возле дома она не появлялась и довольствовалась тем, что иногда гуляла в старой роще и собирала цветы. Иногда она оставляла им на пороге пышный букет колокольчиков, завернутый в мокрые листья. Она ни разу не позвонила в дверь и не попросилась в гостиную. Отношения полностью устраивали обе стороны.

Но в этот раз Джуди отправилась в лес не просто так. Не для того, чтобы праздно гулять, любуясь природой. Нет, сегодня у нее была цель.

Она нашла то, что искала — среди деревьев, поросших плющом. Грядка заросла сорняками, но осталась в целости и сохранности — поваленное дерево надежно скрывало ее от самых зорких глаз. Она перебралась через ствол и присмотрелась к побегам. Здесь двадцать два года назад она посеяла коноплю, с тех пор многие растения погибли, или дали семена и зачахли. Но какие-то остались живы и не потребуют особого ухода.

Сбыть марихуану в Дублине будет нетрудно. Только подальше от магазина: Крис и Карен ни в коем случае не должны узнать.

Она не сомневалась, что поступает правильно — как был уверен ее муж, когда увозил Эндрю и Джесику.

Она ощутила, как сердце снова учащенно забилось. Будет здорово вернуться в дело спустя столько лет..

Кев

Кеву стало казаться, что от Пеликана ему не отделаться никогда. У того было на редкость хорошее настроение, и он болтал о людях, которых никто кроме него не знал, упоминая сотню человек, не меньше, причем никто из них не фигурировал дважды. Кев слушал внимательно: если пропустишь момент, когда один пришел, а другой уже был там, а третий вышел на улицу, то не уловишь самую соль, а потом Пеликан что-нибудь как спросит, и поймет по ответу, что ты хлопал ушами.

Пеликана Кев боялся, а остальные и вовсе приводили его в ужас. Но все равно, пусть возле него сидел и не самый страшный авторитет, Кев скорей смирился бы с тем, что «Лилобус» уедет без него, чем рискнул оскорбить человека с большим крючковатым носом, который и стал причиной прозвища. С Пеликаном не шутят. Кев многого не понимал, но это он знал точно.

К счастью, Пеликана отвлек более интересный ему собеседник, и Кева отпустили на волю; он бросился за угол. Автобус был почти полон, но Кев оказался не последним. Мики Бернс потирал руки от удовольствия. О нет, только не это… может, он хоть сегодня обойдется без дурацких викторин? Мики отличный попутчик, если угомонится, но когда он заводит свое «так-так-так», будто комик в музыкальном телешоу, не знаешь куда деваться. Беда в том, что у него шутки совсем несмешные, и сам он смеется невпопад. Было бы здорово сесть рядом с Силией — это лучше всего: она из вежливости скажет пару фраз, и потом будет смотреть в окно, оставив его наедине со своими мыслями. Или Руперт, тоже тихий парень, и вовсе не сноб. Братья Кева, Барт и Ред, удивляются, что он не подружился с миссис Хикки — они-то от нее в восторге. Отец даже считает, что они скорей станут возиться у нее в саду, где растут всякие колдовские травы, чем копать картошку в собственном огороде, как мужикам и положено. Миссис Хикки и правда ничего, но ему становилось не по себе от ее взгляда — она так пристально смотрит, будто не собирается болтать о пустяках. И Кев, разумеется, не хотел бы говорить о пустяках, но ему делалось неуютно от взгляда этих темных, глубоких глаз: она будто видит его насквозь и понимает куда больше, чем ему хотелось бы

Кев работал в охране — но не в такой, которая носит шлемы, вооружена дубинками и ездит с овчарками в специальных фургонах. Он являлся, скорей, швейцаром или посыльным, но их тоже называли «охраной». Например, когда по телефону звонили в приемную и спрашивали, доставил курьер письмо или нет, или сообщали, что прибыл такой-то посетитель, — Кев отвечал: «Алло, охрана слушает».

Однажды позвонил отец — он просил привезти ящик каких-то новых картофельных чипсов, реклама которых прошла по телевидению, и все в городке словно с ума сошли, подавай им эти чипсы. Когда Кев назвал себя «охраной», отец ужасно развеселился и пригрозил, что будет звонить каждый день, просто ради удовольствия это слышать. Кев слегка встревожился и сказал, что личные звонки у них на работе не приветствуются. Но зря беспокоился: Кеннеди-старший не стал бы тратить деньги, чтобы каждый раз слушать одну и ту же шутку.

Барт и Ред не могли понять, зачем он на выходные приезжает домой. Не то чтобы они возражали — им было, в общем-то, все равно. Но приезжать все время — зачем? На этот вопрос они не могли найти ответа. На танцы в субботу вечером он не ходит. И в «Райанс» его не ждет толпа друзей — он туда заглядывает, конечно, выпивает пару пинт, но не засиживается. С отцом братья Кеннеди говорят мало — во рту у него вечно торчит сигарета, к тому же радио в доме орет с утра до вечера, — так что вряд ли он приезжает ради общения.

Кев понимал, что он для братьев загадка. Равно как и для Тома Фитцджеральда, который объяснил, что рейс ему выгоден лишь при одном условии: если ему платят все семь пассажиров. Поэтому выходило так дешево. Он договорился, что будет возить всех домой в течение десяти недель, а тот, кому понадобится по какой-то причине остаться в Дублине, должен найти себе замену — необязательно пассажира, которому надо в Ратдун — он может сойти в городе в семнадцати милях от дома, или где-то по пути. Но за билет все платят в любом случае. Зато поездка обходится в два раза дешевле, чем могла бы стоить, и самое главное, каждого довозят до самого порога. Еще до того, как часы показывали десять, Кев выходил из автобуса, желал спокойной ночи Нэнси Моррис, которая живет напротив, и с огромным облегчением глубоко вдыхал воздух и медленно выдыхал, понимая, что, наконец, он дома в Ратдуне, где бояться нечего. Том провожал его озадаченным взглядом, а отец кивал ему в знак приветствия, и, перекрывая шум радио, сообщал, что вот-вот будут новости. Иногда ему наливали чашку чая и угощали пирогом из магазина. Других угощений на столе Кев с братьями не видали — мама умерла много лет назад, и даже Барт, который еще помнил ее, не знал такой, какой она была, пока была здорова и пекла хлеб или пироги. После выпуска новостей отец, бывало, спрашивал, как прошла неделя, пришлось ли отбиваться от вандалов-грабителей. Он говорил, что в Дублине разгул преступности еще хуже, чем в Чикаго, и без вооруженной охраны он сам туда ни ногой. Кев поначалу пытался с ним спорить, но потом решил поберечь силы. В любом случае, теперь он и сам приходил к выводу, что, похоже, отец прав.

Никто на работе не знал, куда Кев уезжает на выходные: его считали чуть ли не монахом среди мирян и полагали, что он в это время тайно творит дела милосердия; положительный момент состоял в том, что вслух это не обсуждалось. Старик Дейли — добрейшая душа, лучше него Кев людей не встречал — с восхищением покачивал головой в форменной фуражке.

— Не знаю, почему все ругают молодежь, — сетовал мистер Дейли, — правда, не знаю. Вот юный Кев, который работает с нами на проходной, тот все молится перед Пресвятыми Дарами, кормит супом бродяг и учит неграмотных читать. Шасть отсюда в шесть вечера, только его и видели — ни слуху, ни духу до утра понедельника.

Сам Кев мистеру Дейли, или кому бы то ни было еще, ничего такого не сообщал. Но поняв, что все так считают, опровергать эту выдумку не стал. В конце концов, если о нем кто-то будет у людей что-то выспрашивать, пусть лучше старик Дэйли, Джон и остальные ребята скажут, что он трудится в Симоновой Общине или в Легионе Марии; не стоит им знать, что на самом деле каждую пятницу он садится в мини-автобус лилового цвета и уезжает подальше от Дублина и его опасностей.

Даже если на мгновение представить себе, что Дэфф, Кратч Кейси или Пеликан вдруг заявятся по его душу — им все равно ничего не сообщат. Никто и понятия не имеет, куда Кев исчезает на выходных.

Он всегда был скрытным, даже в детстве. Он помнил, как Барт говорил какой-то покупательнице, совершенно им незнакомой, что мама два месяца и неделю пролежала в больнице, а потом умерла. Кев никогда не сказал бы об этом какой-то посторонней женщине, которая, оставив детей в машине, зашла купить им пару плиток шоколада и мороженое. Пусть она приветлива, пусть хвалит на все лады трех юношей за прилавком магазина — отец был на заднем дворе, строил навес для мешков угля и баллонов с газом. Кев прикусил бы язык и ничего бы не выдал. Но Барт и Ред могут разболтать что угодно. Барт рассказывал даже о том, что Кев, когда ему было семнадцать, пытался уговорить Дидру Моррис, которая гораздо лучше своей сестры Нэнси, прогуляться с ним в поле, и давал честное слово, что хочет всего лишь показать ей птичье гнездышко.

Дидра Моррис расхохоталась, запрокинув голову, толкнула его, так что он шлепнулся в грязь, и посмеиваясь, ушла домой. ««Птичье гнездышко» — теперь это так называется!» Кев был в шоке. Такие грязные мысли, и хуже того, такое унижение — как можно об этом вслух? Но нет, по мнению Барта это жуть до чего весело; и когда Дидра, уже будучи замужем, вернулась погостить из Америки со своим сыном Шейном, они с Бартом по-прежнему смеялись над этой историей. И Ред, любитель танцев, он такой же: все расскажет первому встречному — как они хотели открыть фирму по укладке асфальта, и как Билли Бернс оказался шустрее. Кев ничего не выбалтывал. Впрочем, ему было что скрывать.

Силия вошла сразу вслед за ним и захлопнула дверцу автобуса. За углом через открытую дверь паба он увидел Пеликана — в одной руке у него был стакан с пивом, а в другой скрученная в трубочку газета — очень полезная штука в тех случаях, когда надо что-то доказать или усилить впечатление. Он это любит — усиливать впечатление.

Увы, Мики оказался полон энтузиазма: вот, смотри, фокус со спичками и стаканом, в пабе все умрут со смеху. Разве бедняга Мики не понимает, что ни с того, ни с сего эти фокусы в пабе станет показывать лишь тот, кто напился до чертиков, или кому одиноко, или кто совсем спятил. Нормальные люди себя вести так не будут — за исключением тех, кто пришел с друзьями, но если ты пришел выпить с приятелями, тогда вообще зачем тебе показывать фокусы? Он объяснял, как взвешивать спичечный коробок; Кев повернулся к окну и стал смотреть на жилые кварталы однотипных домов, мимо которых они проезжали. Старик Дэйли говорит, что Кев скоро найдет себе жену, и начнут они копить на покупку такого вот жилья, и будет он пропащий человек. Но ни мистер Дэйли, ни Мики даже не представляют, что такое реальный мир. Вот Мики рассказывает, как взвешивать спичечный коробок: в щелочку с одной стороны надо просунуть два пенни, тогда тот край будет перевешивать, и можно с кем угодно поспорить, куда упадет коробок. Кев смотрел на него пустыми глазами.

— Могу ручаться, твой Барт или Ред Эдди будут в восторге от этого фокуса, — пробормотал Мики. «Конечно, — подумал Кев, — у них на то есть и время, и настроение».

Кев никогда не рассказывал Мики, что он тоже в некотором роде портье. На самом деле, их называют «охраной», но род деятельности примерно тот же. И никому из пассажиров он не говорил, где работает — сообщал только, что в новом высотном здании. А это может означать что угодно — буквально, что угодно: там находятся государственные службы и бюро путешествий, авиа-кассы и маленькие фирмы, в которых заняты лишь пара человек — внизу на входе висит длиннющий список организаций, арендующих помещения. Кев говорил только, что работает в том здании; и если кого-то интересовал род занятий, он отвечал уклончиво. Так безопаснее. Однажды утром, когда он стоял на дежурстве, открылась дверь и вошла Ди Берк. Она доставила какие-то документы в нотариальную контору на шестом этаже. Пока мистер Дэйли звонил по внутреннему телефону и докладывал об ее приходе, Кев лихорадочно искал что-то на полу, чтобы она его не заметила. Он и сам потом не мог себе объяснить, зачем он прятался. Какая разница, узнает ли Ди Берк, что он работает на проходной нового большого офисного здания. Она вряд ли считала, что Кеннеди-младший, сын владельца магазина, где она иногда покупает сигареты, является главой крупной дублинской фирмы. Он даже не хотел сделать вид, что работает офисным служащим. Тогда зачем прятаться? Так благоразумнее. Как не наступать на трещины в асфальте. Причины особой нет, но это кажется правильным.

Конечно, в каком-то смысле, из-за этой самой скрытности он и влип в эту историю. Будь у него другой характер, ничего подобного не случилось бы.

Все началось в тот день, когда ему исполнился двадцать один год — в обычный будний день. Отец послал ему десятифунтовую купюру и открытку, на которой был нарисован розовый кот. Барт и Ред Эдди обещали, что в пятницу в «Райанс» непременно проставятся по этому поводу. Больше никто и не знал. Мистеру Дэйли он не говорил из опасения, что тот принесет торт, и ему будет неловко; соседям по квартире тоже не сказал: у них не было принято делиться друг с другом новостями — и к тому же, если бы они проведали, что ему двадцать один, решили бы как-то отметить. На голубятне тоже не знали: кому там дело до чьих-то дней рождения. Поэтому ни единая душа в Дублине не знала, что Кевину, самому младшему сыну мистера Майкла Кеннеди, владельца магазина, и покойной миссис Мэри Роуз Кеннеди из Ратдуна, исполнился двадцать один год. В то утро он долго об этом думал, и, в конце концов, сделался мрачней тучи. Для кого-то передают песни по радио, кому-то в день совершеннолетия присылают открытки — не одну, а много открыток. Ди Берк устроила вечеринку в отеле — он вспомнил, что слышал об этом пару месяцев назад. Барта и Реда туда приглашали — Барт сказал, что втиснуть себя в костюм выше его сил, а вот Ред, любитель танцев, взял смокинг напрокат и замечательно провел время. И его родные братья совершеннолетие как-то отмечали. Барт собрал всех своих приятелей и устроил барбекю на берегу реки — тогда еще идея была новой, теперь-то этим никого не удивишь. Они зажарили мясо и съели его с хлебом, просто объедение, а потом начались песни и веселье. И два года назад, когда Реду исполнилось двадцать один, к ним пришла толпа гостей, которых угощали напитками и пирогами, а потом все уселись в грузовик и отправились на танцы. Но у Кева сегодня самый обычный день.

Эта мысль не давала ему покоя. Он попросил у мистера Дэйли разрешения посидеть полчасика на заднем дворе под предлогом, что ему нездоровилось, и старик так встревожился, что Кеву стало стыдно. В ту пору он еще не начал исчезать на выходных, и мистер Дейли не пришел еще к выводу, что Кев — безвестный святой.

Он сидел на погрузочно-разгрузочной территории (так она называется), куда приезжали фургоны с бумагами, и где курьеры парковали свои мотоциклы. Он достал из пачки сигарету, вспомнил о своих ровесниках и подумал: интересно, зачем он вышел и почему решил, что здесь ему непременно станет легче. Четыре человека споро грузили в фургон сантехнику: раковины, унитазы, водонагреватели. Пятый, опершись на костыль, отдыхал и праздно смотрел по сторонам. Бригада работала без суеты, но на удивление быстро.

Кев помял в пальцах сигарету. Наверное, где-то наверху делают ремонт — и угрохали, похоже, кругленькую сумму. Постойте-ка. Никто из них, кажется, не проходил через охрану, хотя как иначе они могли попасть в здание? Только через главный вход. Даже если, предположим, они вышли на минутку и их оттуда послали на погрузку — все равно, вернуться положено через главный вход.

Едва тень этих мыслей промелькнула в его взгляде, как хромой, небрежно опиравшийся на костыль, насторожился.

— Он без фуражки, не заметил его — процедил он сквозь зубы, шевеля краем рта.

Высоченный парень с носом, похожим на клюв птицы, тут же перестал работать, отделился от товарищей, продолжавших грузить сантехнику, и направился в сторону Кевина, чей желудок сжался от страха. Внутри у него все похолодело: он осознал, что это Грабеж, и эти пятеро увозят из нового здания сантехнику, которая появится потом где-то в других домах. Он судорожно сглотнул.

Пеликан медленно приблизился к нему — совершенно спокойный и уверенный в себе.

— Закурить не найдется? — спросил он небрежно. За его спиной ребята продолжали работать как часы, не сбиваясь с ритма.

— Да, пожалуйста, — Кев протянул ему пачку.

Пеликан прищурился.

— Что поделываешь? — спросил он очень вежливо. Как сказал бы всякий, кто просто вышел подышать свежим воздухом. Он мог бы прибавить что-нибудь вроде: «Какое чудесное утро». Но не прибавил. Пеликан и его товарищи ждали, что ответит Кевин, и Кевин понимал, что это самый важный из всех вопросов, на которые ему приходилось отвечать за всю свою жизнь.

— Сегодня у меня день рождения, — проговорил он, — двадцать один год исполнился. Сижу на охране, и так тоскливо мне стало — у меня праздник, а никто и не знает — думаю, дай-ка выйду, покурю хоть, отмечу.

Ни у кого не возникло и капли сомнения в том, что он сказал правду. Даже без детектора лжи и «сыворотки правды» было ясно, что Кев Кеннеди совершенно без утайки изложил причину своего появления, и Пеликан сразу смекнул, что с ним не будет никаких проблем.

— Давай мы тут закончим, а потом в перерыв на обед угостим тебя пивом. Человеку двадцать один, а никто и не знает — непорядок.

— И я так думаю, — с энтузиазмом отозвался Кев, стараясь не смотреть, как на глазах у него, у охранника, самым наглым образом крадут сантехнику. Похоже, они завершили погрузку: молодцы закрывали двери фургона и садились в машину.

— Значит, во сколько? В час? — Спросил Пеликан, прищурив глаза-щелочки и грозно качая огромным как серп носом.

— Наверное, в час будет не очень удобно — понимаете, у нас перерыв только сорок пять минут, а вы, надо полагать, уже уедете отсюда, — произнес Кев, глядя невинными глазами.

— Хорошо, тогда где мы отметим твой день рождения и во сколько? — Решать, отмечать или нет, Кеву не предлагалось, ему позволялось только выбрать время и место.

— Где пожелаете, около шести. Идет?

Кев, казалось, целиком одобрял затею. Пеликан кивнул. Он назвал паб в центре города.

— Каждый из нас угостит тебя пивом, а поскольку, как видишь, нас пятеро, тебя ждет пять кружек пива.

— Надо же, вот здорово, — сказал Кев. — А вас пятеро? Я и не заметил.

Пеликан одобрительно кивнул. Он вернулся к фургону и сел рядом с водителем, который, наверное, был чемпионом по боксу.

— В шесть часов, — весело сказал он, выглянув в окно.

Все обнаружилось только в полпятого. На седьмом этаже большую часть офисов еще не сдали в аренду. Те, кто проходили мимо, думали, что в туалетах меняют сантехнику, и поднимались дальше на свой этаж. И лишь когда одна секретарша пожаловалась мистеру Дейли, что у нее сыпется штукатурка, и где это видано, чтобы в совершенно новых туалетах через три месяца стали все переделывать — только тогда забили тревогу. Подумать только, грабеж среди бела дня! Позвали полицию, суматоха началась невероятная. Кев выбрался к шести. Он был на девяносто процентов уверен, что те пятеро не придут. Они ведь рисковали угодить в ловушку. Откуда им было знать, что Кев Кеннеди не любит болтать? Они могли бы заподозрить, что в пабе, попивая шенди, там и тут будут сидеть полицейские в штатском. Но он пришел — на всякий случай. Вдруг они решат вернуться и выяснить с ним отношения. В конце концов, они-то знают, где его найти, а ему о них ничего не известно.

Они ждали его. Все пятеро.

— На работе вышла запарка, меня задержали, — извинился он.

— Мы так и думали, — великодушно сказал Пеликан и познакомил его с Дэффом, Джоном, Недом и Кратчем Кейси.

— А по-настоящему тебя как зовут? — спросил он хромого.

— Кратч, — ответил тот, будто удивившись вопросу.

Каждый угостил его пинтой пива — при этом все торжественно поднимали стаканы и повторяли: «С днем рождения!» После третьей пинты Кев ощутил себя жутко несчастным. В «Райанс» он ни разу не выпивал больше трех, а в других местах — больше двух. В «Райанс» можно и расслабиться: даже если набраться так, что ноги держать перестанут, все равно доползешь домой, хотя бы на четвереньках.

Дэфф был похож на боксера. Кеву было любопытно, почему его так прозвали, но спрашивать он не решался. Дэфф купил Кеву последнюю пинту и протянул ему конверт.

— Жаль тебя, парень: совсем один в такой день. Поздравляем. Прими презент от Пеликана, Кратча, Джона, Неда и от меня. — Он улыбнулся, как простодушный, добрый дядя, который вручает племяннику коробку с электрическим паровозиком и ждет, что тот захлопает в ладоши от восторга.

Кев вежливо открыл конверт и увидел пачку голубеньких двадцатифунтовых банкнот. Комната качнулась взад-вперед и медленно поплыла влево. Он вцепился в сиденье высокого стула.

— Я не могу это принять, вы же меня почти не знаете.

— А ты нас, — просиял Дэфф.

— И это правильно, — одобрительно заметил Пеликан.

— Но я бы и так не знал вас, без… без этого вот.

Он посмотрел на конверт так, будто в нем находилась взрывчатка. Купюр было шесть, может больше — он старался не считать.

— Зато мы все теперь отметили этот день. Будем встречаться здесь раз в неделю, примерно в это время, и если ты удачно распорядишься нашим вкладом, то и сам сможешь угостить нас пивом, и мы постепенно узнаем друг друга.

Кеву стало кисло во рту, будто он съел целый лимон.

— Ну, я бы хотел… не терять вас из виду… но если честно, это слишком щедрый подарок. То есть, мне будет неловко.

— Пустяки, не будет, — улыбнулся Пеликан, и они ушли.

Они встречались каждый вторник. Иногда только пили. Иногда не только — происходило еще кое-что. Один раз пришлось крутить баранку. Ему этого не забыть до самой смерти. Они наведались в один недавно построенный многоэтажный дом и аккуратно свернули совершенно новый лестничный ковер. Они разведали, что после полудня должны придти мастера, и, предварив их визит, умыкнули весь ковер до последней шерстинки. Все провернуть надо было очень быстро. Дорогой шерстяной ковер доставили утром, времени оставалось четыре часа, и это значило, что нужно внимательно следить за квартирами — вдруг кто-то из жильцов что-то заподозрит и начнет задавать вопросы. Разумеется, все прошло совершенно успешно — видимо, как всегда. По случаю похищения ковра Кев взял на работе отгул, но это дело отняло у него не один день, а целые годы жизни. Он чувствовал себя так, как будто лежал на дороге, и по нему прошлась целая толпа гуляющих в Моран Парк. Он не понимал, каким образом им все это сходило с рук. Кратч Кейси любил говорить о лошадях, которые падали на последнем препятствии. Собачники Нед и Джон обсуждали коварных, подкупленных гончих, которые знали, когда сбавить скорость, будто у них на это чутье. Пеликан рассказывал бесконечные истории, в которых упоминалось множество никому незнакомых людей; а Дэфф почти всегда молчал и пребывал в умиротворении отдыхающего, который, накупавшись в море, лежит на пляже, греется на солнышке и покуривает трубку.

Кева никто не заставлял становиться одним из них; но они так часто не оставляли ему выбора, что Кеву стало казаться, будто единственный выход — удрать в Америку. В большинстве случаев ему поручали только «пересортировку». Например, посуду из уотерфордского стекла (которую доставили в отель, но распаковать не успели), надо было переложить в новые коробки: каждый бокал бережно взять, обернуть в мягкую фиолетовую бумагу и положить в подарочную коробку — в комплекте шесть штук. Он стал отменным специалистом по части различных наборов — или «гарнитуров», как это называлось. Больше всего ему нравился набор «Коллин»: он представлял себе, что, когда женится, купит две дюжины таких рюмок для брэнди, и будет пить из них, как из обычных стаканов, или ставить в них в ванной зубную щетку. Но потом он вспоминал, какова реальность, и мечты исчезали как дым. Он оглядывал гараж и снова принимался упаковывать бокалы в коробки без надписей. Он понятия не имел, куда они потом исчезали, и какая их постигала судьба. И не спрашивал. Никогда. Вот поэтому он им нравился, поэтому они ему полностью доверяли. В самый первый день на погрузочной площадке они решили, что Кев — свой парень, и теперь слишком поздно объяснять им, что это не так. Чем дольше все тянется, тем меньше у него шансов выпутаться.

Когда выдавались дни поспокойней, Кев думал: а что в этом такого ужасного? Они ничего не берут у простых людей, не трогают частные дома или квартиры. Они грабят компании, которые стелят в своих офисах километры красных шерстяных ковров, украшают полки престижной стеклянной посудой и обставляют туалеты по последнему слову сантехники. Не покушаются на имущество стариков или молодоженов. И не носят с собой никакого оружия, даже дубинки. Они во многих отношениях не такие уж плохие парни. Конечно, не ходят на работу, как все, и людей обманывают, пишут что-то в блокнотиках с таким видом, будто все совершенно законно. И потом из-за них у честных граждан случаются неприятности — например, бедному мистеру Дейли досталось со всех сторон, и все, похоже, решили, что он уже стар и пора бы его уволить — хотя вслух эту мысль никто не высказывал. И кражи они совершали едва ли реже, чем раз в неделю — а в подобном деле Кев Кеннеди из Ратдуна ни под каким видом не желал быть замешанным. Или хуже того — пойманным. Об этом и помыслить нельзя. В городке еще не утихли разговоры о том юноше, родственнике Фитцджеральдов, который одно время работал у них в магазине, — он на три года сел в тюрьму за ограбление почтового отделения в Корке. От этой новости Ратдун не один месяц гудел как потревоженный улей, и миссис Фитцджеральд, мать Тома, всем объясняла, что он им не близкий, а очень-очень дальний родственник, они просто пытались помочь ему встать на ноги, и вот какую благодарность получили в ответ. Неужели старик-отец должен пережить такой позор? И прахом пойдут надежды Рэда жениться на какой-нибудь видной девушке, и имя бедного Барта, которого все так уважают, очернится навсегда.

Но что делать? Если Пеликан, Дэфф, Кратч и Кейси узнают, что он их предал, как с ними жить в одном городе? Бессмысленно врать, будто он собирается куда-то уехать. Они знают все. Такая у них работа — знать все: когда и что привозят, в какое время охранники отлучаются пить кофе, когда уходят в отпуск опытные сторожа, в каких фирмах начальники молоды и неуверенны в себе, когда в магазинах такая суета, что можно спокойно погрузить мебель в частный фургон. Они знают, где Кев живет и работает — лгать им просто немыслимо.

Но, по крайней мере, он выбывает из игры, когда совершаются самые крупные кражи, — поэтому на выходных ему и хотелось находиться от Дублина как можно дальше. Он прозрачно намекал, что у него дела за городом. На той неделе, когда они познакомились, Кев тоже собирался домой, так что это было воспринято как нечто естественное. Он не уточнял, что едет в Ратдун, не объяснял, по какой причине, но они знали, что Кева на выходных на самом деле нет в городе. Как-то воскресным вечером возле дома, где он снимал квартиру, ему встретился Кратч Кейси, и Кев понял, что это была обычная проверка. С тех пор его ни в чем не подозревали; даже Пеликан, столкнувшийся с ним случайно на углу его квартала, не сомневался, что Кева не бывает на выходных — он даже не потрудился проверить.

Но куда деваться от них в будни? Кражи становились все крупней, и нервы у Кева сдавали все чаще. Пару раз Дэфф велел ему не дергаться — он вел себя, как напуганный воришка из черно-белого кино. Дэффу легко говорить, у него будто нервов нет вообще — для него это плевое дело. Другим-то сложнее. А у Кева только при виде охранников ноги становились как ватные, и он вздрагивал, едва замечая чью-то большую тень. При этом, что странно, на религиозной почве у него не было никакого чувства вины. Он посещал мессу, на Рождество и Пасху причащался; он был уверен, что Всевышнему ведомо: большого греха тут нет — физически никто не страдает, никакого насилия. Впрочем, Кев был не из тех, кто желал бы лично беседовать с Богом — и на эту конкретную тему. Но все равно, в конечном счете, больше беседовать было не с кем, потому что остальные и слушать не стали бы, сказали: живо уходи из этой банды, Кев Кеннеди, и хватит строить из себя идиота.

Вот рядом спит бедняга Мики — какое доброе у него лицо. Мики Бернс — банковский охранник, способный броситься под пули налетчиков. Не то, что Кев, закадычный приятель бандитов, ограбивших здание, которое он же и должен был охранять. Мики Бернс слабо улыбался — наверное, показывал во сне фокусы со стаканами воды и монетками; а рядом с ним Кев, который водит машины грабителей, стоит на стреме и сортирует краденый товар. Глядя в окно на поля и деревья в сгущавшихся сумерках, Кев чувствовал, что он совершенно один. Оторван от мира. И жутко виноват.

Прослушав новости, отец сообщил ему, что Ред положил глаз на фермерскую дочку, и на выходных он даже приведет ее на чаепитие, поэтому надо одеться прилично, вести себя приветливо, выложить масло на тарелочку, а молоко налить в кувшинчик. А Барт, сетовал отец, тратит время непонятно на что — с таким же успехом мог бы надеть сандалии, примкнуть к францисканцам и просить подаяние со шляпой в руках. Он либо окучивает травки-цветочки в саду миссис Хикки, либо миссис Райан помогает управиться в пабе, и ни та, ни эта ни пенни ему не платят. Странно, что он еще не пошел к Фитцджеральдам и не предложил свои услуги — мол, готов бесплатно стоять за прилавком несколько дней в неделю, был бы счастлив. Кев не знал, что на это ответить. Он вяло поедал кусок пирога и размышлял о разнице между людьми. Вот у Дэффа честное лицо, как у Барта, и он придумывает, как переправить двадцать микроволновых печей с одного склада на другой. План до смешного прост: Нед, самый неприметный из всех, звонит в дверь с кипой бумаг в руках, и с озадаченным видом сообщает, что печи велено забрать и отвезти обратно на завод для какой-то дополнительной проверки. А Барт Кеннеди, у которого, как и у Дэффа, честное лицо, вскапывает грядки в саду Джуди Хикки и помогает маме Силии устоять на ногах. Господи, какие же это разные миры; Кев содрогнулся, осознав, как опасна игра, в которую он ввязался.

— Ты не идешь в паб? — поинтересовался отец.

— Нет, я устал, работал всю неделю, и еще дорога. Пойду лучше лягу, — ответил он.

Отец покачал головой.

— Все-таки хотел бы я знать, почему ты приезжаешь домой. Почти никуда не ходишь, ничего не делаешь, и футбол совсем забросил. Ты мог бы здорово играть, кабы захотел.

— Нет, не мог, ничего у меня не получалось. Ты просто мечтал, чтоб я стал футболистом, и все. Не выходило у меня ничего.

— Ладно, тогда зачем ты приезжаешь? От чего ты бежишь…? — Он не успел договорить: чашка выпала у Кева из рук и разбилась, лицо побелело как снег.

— Бежишь? В смысле?

— Что там такое? Насилие, грязь, толпа хулиганов — что? Вроде зарплата у тебя приличная, и грех жаловаться, ты мне помогаешь… но ты молодой парень, тебе гулять надо, веселиться!

— Не знаю, папа, ничего у меня не выходит, — мрачно сказал он, — ни с футболом, ни с весельем.

— Зато у тебя замечательная работа в одном из самых замечательных зданий в Ирландии, и ты зарабатываешь себе на кусок хлеба, не то что эти шалопаи — вот сладкая парочка, висят у меня на шее. Один вроде Мартина де Поррес, отдаст первому встречному чуть не все, что на нем одето; другой — щеголь рыжий, все волосы скоро повычешет, столько в зеркало пялится — того гляди оно треснет. Ты, Кев, лучше всех, нечего себя обижать.

Кев Кеннеди, не ответив ни слова, отправился спать. Он лежал в постели, а за маленьким окном над магазином, выходившим на главную улицу, негромко шумел Ратдун.

Как оказалось, девушку Реда ждали в гости уже на следующий день, поэтому в задней комнате пришлось устроить генеральную уборку. А также расставить чашки вместо кружек, постелить на стол чистую скатерть, порезать хлеб на доске и выложить на тарелку, чтобы не было крошек. Из магазина принесли ветчину, помидоры и бутылку приправы для салата, и Ред сварил вкрутую три яйца.

— Это просто пир — она выйдет за тебя моментально, — заверил Барт Реда, который приценивался к пирогам в отделе замороженных продуктов.

— Хорош потешаться, лучше оглядись еще раз и представь, что подумал бы посторонний человек. — Ред на сей раз здорово втюрился. Ее звали Маэллой, у родителей она была единственная дочь и привыкла к куда большей роскоши, так что Кеннеди-старший и три его сына при всем желании едва ли смогли бы ее удивить. К тому же никто, кроме Реда, и не старался: отец не желал оставлять без присмотра магазин, Барт хотел навестить Джуди Хикки, а Кев — сходить на берег реки, где тишина и покой, и где можно забыть о том, что в этот самый момент происходит на одном дублинском складе с микроволновыми печами.

Маэлла должна была появиться в пять. Отец подвезет ее на машине, но в дом заходить не станет — пока рановато для этого. Братья заключили договор: Барт и Кев как приличные люди наденут галстуки, пиджаки и начистят ботинки; Ред сходит к Джуди Хикки и поработает пару часов — потому что на этой неделе ей не хватает помощников; к тому же он и сам успокоится. Никто не сквернословит, не ест руками и не ковыряется в зубах; но Ред обещает не вгонять их в краску, изображая окосевшего теленка, и не заставит развлекать Маэллу рассказами об их богатой приключениями жизни. Когда прозвонит колокольчик на двери магазина, они будут выходить к покупателям в порядке старшинства: сначала папа, потом Барт, потом Кев, потом папа, и так далее; Ред в любом случае не оставит их в одиночестве общаться с Маэллой.

Она оказалась милой и смышленой девушкой, и к тому времени, когда все сели за стол, она стала почти уже членом семьи. Какие они молодцы, сказала она, что подают масло на тарелке, а молоко в кувшинчике. Ее родственники, которые живут по соседству, разом суют грязные ножи в масло — им не хватает женщины, которая могла бы облагородить их нравы. Едва она заговорила об окультуривающем влиянии женщин, Ред стал изображать теленка, которого тошнит, и только после того, как его тихонько пнули, к нему вернулось нормальное выражение лица. Маэлла сообщила, что собирается мыть посуду, и что желающие могут вытирать чашки и тарелки; заметив, что полотенца не первой свежести, она отправила Реда за новой упаковкой в магазин.

— Просто райская жизнь! — сказала Маэлла, широко улыбаясь. — Магазин под боком, что может быть лучше?

Они в два счета вытерли посуду; почему-то в большой комнате стало так уютно, как не бывало уже долгие годы. «Мы с Рэдом немного прогуляемся по Ратдуну, а вы отдохнете от нас», — предложила Маэлла, и в полседьмого ухватила краснеющего и радостного Рэда под руку и повела на своеобразный круг почета по округе, к которой она решила примкнуть.

— Да, бедняга Рэд, считай, пропал. Окольцуют его! — рассмеялся Барт добродушно.

— Не мели вздор: да уж, бедняга! За любого из вас пойдет только сумасшедшая. Или ей надо быть храброй, как львица. — Отец, похоже, надежд не питал.

— Думаешь, она сумасшедшая? — с интересом спросил Кев. — А мне показалось, она разумная девушка.

— Конечно, разумная, но слишком уж хороша для него. Вопрос в том, когда она это поймет. — Барт и Кев обменялись взглядами. Очевидно, отца одолевали противоречивые чувства: с одной стороны, он был бы рад жить вместе с милой, веселой Маэллой под одной крышей, но по совести, следовало бы предупредить девушку, что зря она решила связать судьбу с его сыном.

— Может, пусть сама разберется? — предложил Барт, и отец с облегчением согласился.

Кев неожиданно понял: а Барт здравомыслящий парень. Далеко не наивный ребенок, и не просто благотворитель. Но в отличие от Барта, Кев — обитатель Подземного мира, он теперь по другую сторону баррикад, и ни с кем поговорить все равно не сможет.

— Ты как насчет пинты пива в «Райанс»? Зайдем пораньше, потом толпа будет, — предложил Барт. Кеву идея пришлась по душе.

— Да, пожалуй, — сказал он глубокомысленно. Отец вернулся в магазин и пытался поймать волну, на которой по радио будут новости.

Они шагали по пустынной улице — почти все горожане сидели дома и пили чай; новости в полседьмого, которые по радио слушал отец, долетали из нескольких окон. Они миновали магазин Билли Бернса. Билли там не было, только Мики и продавщица — смышленая девчушка Триша. Эйлин, которая недавно туда устроилась, тоже не было видно — с другой стороны, вряд ли она собиралась всю жизнь доставать филе трески или куриные крылышки из холодильника в Ратдуне, — не той она породы. Братья дошли до моста. Барт перегнулся через парапет и стал смотреть на воду. В детстве они кидали палочки и смотрели, чья скорей выплывет, и вечно спорили о том, чья палочка первая, так что Барт предложил привязывать к палочкам ленточки разных цветов. Словно сто лет назад все это было.

— Что тебя гложет? — спросил Барт.

— Ты о чем?

— Я, конечно, не самый проницательный человек на свете, но я не слепой. Может, расскажешь все-таки? Хуже-то не будет. А может, и легче станет. Я ведь не буду тебе морали читать. В Дублине плохи дела, так?

— Да, — сказал Кев.

— Еще до того, как Ред совсем от любви потерял голову, мы хотели с ним поехать туда на экскурсию и разобраться, кто там тебе не дает жить спокойно.

Кев с благодарностью сглотнул ком в горле, представив, как его братья вдвоем разбирались бы с бандой наподобие Дэффа, Пеликана, Кратча Кейси или их дружков.

— А ты что решил? Ну, ты сам думаешь, что случилось? — нервно спросил он, осторожно пытаясь выяснить, способен ли Барт осознать весь ужас положения, или как ребенок видит мир в розовом свете.

— Я думал, может, девушка из-за тебя попала в историю, но слишком долго уже все тянется. Или ты в долги влез — в карты проигрался или на бегах — но ты вроде не игрок.

Простодушный Барт был озадачен. Кев глубоко вздохнул. По крайней мере, Барт уже такое способен себе представить. Но сделает ли еще шаг? Станет ли выслушивать историю, которая началась полтора года назад, когда ему исполнилось двадцать один, или побежит в полицию? Неизвестно. Барт шлифовал палочку и привязывал к ней кусочек веревки.

— Вот, — сказал он Кеву. — Это твоя. Смотри, моя точно выиграет. — Они кинули палочки через парапет и кинулись на другую сторону моста, чтобы увидеть, как они выплывут. Первой появилась палочка Кева.

— Надо же, — удивился Барт. — Я же экспериментировал и был уверен, что выяснил, какие палочки плывут быстрей всех.

Кев начал говорить; на самом деле, едва открыв рот, он и не заметил, как выболтал все. В его рассказе перемешались имена и вещи, Кратчи Кейси и микроволновые печки, Дэффы и хрусталь, Пеликаны и аксминстерские ковры. Сам Кев в этой истории выглядел совсем блекло, заслуга его была лишь одна: он сообразил, что надо уезжать по выходным на «Лилобусе» домой, избегая участия в еще более крупных преступлениях. Теперь он влип, и назад пути нет. Барт не может этого не видеть: все как в кино, знакомый сюжет. Если Кев скажет Дэффу, что выходит из игры, то какие именно будут последствия, он не знает, но ужасные — это точно. Вряд ли его побьют: к насилию они никогда не прибегали, — говорил он Барту, будто умоляя о снисхождении. Но ему отомстят. Отправят полицию к нему домой или на работу, или пришлют письмо мистеру Дэйли, уличив Кева в том, что он вошел с ними в долю. Полный мрак: ему не уйти от них никогда.

Он рассказывал иной раз такое, что едва смел поднять глаза, но пару раз ему показалось, что Барт улыбается. Наверное, он просто не понимает, какой это кошмар. А один раз он явно заметил улыбку, и Барт поспешно закрыл лицо рукой.

— Так что теперь, как видишь, я связан по рукам и ногам, — закончил он.

— Я так не думаю, — медленно сказал Барт.

— Но здесь совсем другой мир. Барт, пойми, эти люди — не такие как мы, они из другого теста.

— Но сами-то они, кажется, решили, что ты из их теста, — заметил Барт, — иначе с тобой не связались бы.

— Но я ведь объяснил тебе, как это вышло. В душе я не вор, мне вполне хватает зарплаты. Не на все, но хватает. Никудышный из меня преступник.

— Да я не в том смысле, что ты преступник; ты просто скрытный, как они. Это им в тебе и понравилось: не разбалтываешь кому попало, с кем знаком, чем занимаешься. Вот они и решили, что ты будешь молчать.

— Ну, я и молчал… до сих пор.

— Вот так, если хочешь, и выйди из игры. Скажи, что теперь ты вместе с другими ребятами. Никаких обид, пожали руки, выпили по пиву, и все.

— Барт, ты просто не представляешь…

— Пойми, ты для них — крутой парень, всего пару раз у тебя сдали нервы. Ты не пытался их учить жизни, не спрашивал, куда они девают свои деньги. Они думают, что ты свой человек, и скорей всего решат, что тебе предложили работу повыгодней.

— Они что, обо мне такого высокого мнения? Это вряд ли.

— Они явно о тебе очень высокого мнения, раз посвящают во все дела. Нет, уйди от них как пришел: без лишних слов, без объяснений — скажи только то, что они имеют право знать. Что теперь ты с другой командой.

Барт рассуждает о командах, объясняет, что говорить этим гангстерам — светопреставление какое-то.

— Я не знаю… я так не смогу.

— Ты смог с ними связаться, это было куда сложнее.

— А надо возвращать им деньги?

— Возвращать им что?

— Мою долю — ну, если я выхожу из дела.

— Твоя доля… а что-то осталось?

— Конечно, я ничего не тратил, на случай… то есть… вдруг полиция узнает и все такое, и по суду велели бы вернуть.

— Где деньги?

— У меня в комнате наверху.

— В Дублине?

— Нет, у нас дома. Под кроватью.

— Да ты шутишь.

— Барт, а куда еще мне их было девать? Я вожу их с собой в пакете с одеждой — домой и обратно.

— А сколько всего эта твоя доля?

— Кажется, примерно четыре тысячи двести фунтов, — сказал Кев, потупив взгляд.

В конце концов он поднял голову и увидел, что Барт гордо улыбается.

— Это просто перст Божий! — произнес Барт. Кев ни за что бы так ни решил; несмотря на то, что его отношения с Господом стали крайне неопределенными и безличными, он не мог бы помыслить, что Всевышнего радует такое количество краденых денег, возникших под кроватью в Ратдуне.

— Это решает все наши проблемы! — заявил Барт. — Когда наш Ромео увлекся Маэллой, ложка дегтя была только в одном: мы не знали, хватит ли средств, чтобы соорудить пристройку в задней части дома. Иначе тесновато станет, маловато будет места для всех, и мы решили: пристройка — это то, что надо. Смекаешь?

Кев нервно кивнул.

— Но мы с Редом боялись, что у тебя проблемы с деньгами, и не торопились брать кредит. А ты, оказывается, миллионер. Теперь можно взяться за дело, и если ты хотел бы внести лепту…

— Да, конечно, но если я уйду из банды, мне нужно вернуть свою долю или нет?

— Да какой из тебя к черту преступник! — зарычал Барт. — Они тогда тут же поймут, что ты сопляк. Считай это своей зарплатой, своей частью сделки. Вот тупица, ты будто нашел работу получше, и если тебе совестно, это еще не повод им что-то выплачивать, так?

— Так.

— И нету возможности вернуть деньги тем, кто привозил ковры, монтировал унитазы, или покупал микроволновые печи…

— Печи — на этих выходных, я тут не при чем.

— Видишь? — по мнению Барта, аргумент был в его пользу. — И как ты потратишь свою долю? Строительство родного очага разве не самый лучший вариант?

Кев был потрясен. Никаких обвинений, нравоучений и осуждения. Лишь конкретный, практический совет — будто он хорошо представлял, что за люди Дэфф и Пеликан. Ведь если подумать, именно так и следовало поступить. И можно будет распрощаться с ними навсегда.

— Я тебе, Барт, все сегодня же и отдам, — сказал он с радостью. — А как мы объясним, где это взяли? Ну, если кто спросит?

— Ты часть оставь себе, положи на счет в банке, а говорить никому ничего не надо — как и раньше. В понедельник позовем строителей. Обычное дело: простаки деревенские, хранят деньги в бумажном пакете под кроватью. Они только рады будут — ни тебе налогов, ничего.

Кев был в шоке. Святой Барт — знаток черного рынка.

— Благодаря твоему очень щедрому пожертвованию мы соорудим большую пристройку, и если Маэлла нарожает кучу маленьких Кеннеди, всем хватит места.

В реку с моста упал камень, но Кев Кеннеди даже не вздрогнул, и зрачки его не расширились от страха.

Руперт

Он купил пакетик мятных леденцов: на той неделе Джуди Хикки ему попеняла, что от него несет чесноком — ей, конечно, нравятся разные запахи растительного происхождения, но вовсе не хочется три часа сидеть рядом с чесночной губкой в тесном мини-автобусе. Чудная она, эта Джуди. Если бы он с ней в Дублине познакомился, ни за что бы не подумал, что она из Ратдуна — совсем она из другого теста. Как-то он обмолвился об этом, и Джуди ответила: посмотрел бы на себя. Худой, бледный, рафинированный юноша-протестант — таких у нас разве встретишь?

Но Джуди не права: в Западной Ирландии полно протестантов. Они такая же неотъемлемая часть любого города, как холмы, таксофонные будки и небольшие, уютные церкви, где почти нет прихожан, и которые кажутся еще меньше рядом с нарядными католическими соборами, где яблоку негде упасть. Но что толку объяснять ей, что она сама — темнокожая почти цыганка, живущая во флигеле у ворот неподалеку от Большого дома, которая выращивает травы и работает по будням в дублинской лавке здоровья, — куда большая экзотика. В средние века — о чем он сказал ей однажды — ее бы сразу, без лишних вопросов сочли бы за ведьму и сожгли на костре. Джуди мрачно ответила, что если учесть, куда страна катится, такое вполне может случиться и в наши дни, так что не стоит шутить на эту тему.

От него несло чесноком, потому что он очень хорошо пообедал в ресторане. Так всегда бывало по пятницам: он вернется домой лишь ближе к ночи в воскресенье, когда и на ужин времени не останется, поэтому только в пятницу у них была возможность пообедать в ресторане и как-то компенсировать упущенный отдых на выходных. Конечно, есть и другие дни недели, но в будни все несколько иначе: на следующий день надо на работу, и главное, на выходных будто времени больше — и настроение другое, словно ждешь чего-то особенного. Ему было ужасно жаль уезжать на выходные из Дублина, и страшно не хотелось отправляться домой на «Лилобусе».

Руперт ни разу в жизни не спорил с отцом. И мог припомнить лишь три случая, когда выразил несогласие с мамой. Это было еще в ту пору, когда он учился в частной школе, и она трижды обращалась к директору с письменной просьбой удостовериться, что в спальнях проветривают как следует. Он один так общался с родителями. Все остальные, кого он знал, обижались и прощали, любили, ненавидели, кричали и ругались, или горой стояли за своих. И ни у кого на свете не было таких вежливых, учтивых и отстраненных отношений, основанных исключительно на чувстве долга — и столько ярости в душе, при полной невозможности ее выплеснуть.

На самом деле, он им совершенно не нужен — вот в чем все дело, думал Руперт; и они ему не нужны, хотя он желает им всего самого доброго. Тогда зачем вечно притворяться? И ему, и всем от этого только хуже. Руперту казалось, что ему даже трудней, чем родителям — все-таки они уже доживают свой век, а он жить еще не начал, и при таких обстоятельствах, не начнет.

Когда Руперт решил бросить юридический факультет, никто ему не перечил. Он стажировался в одной дублинской фирме, ходил на лекции в Юридическом обществе и одновременно учился в Тринити-колледже. Нагрузку неподъемной не назовешь — многие легко с ней справлялись, но Руперт даже не попытался взяться за учебу. Ни в одном из учебных заведений. Как ни странно, больше всего ему нравилась работа в офисе. Он с превеликим удовольствием исполнял обязанности клерка — хотя по мнению Ди Берк, которая сейчас там проходит практику, работа жутко нудная. В Тринити у Руперта друзей почти не было, что его удивляло, ведь в школе он запросто сходился с людьми. Однако в университете атмосфера была совсем иная, и он оказался оторван от студенческой жизни.

Провалив экзамены за первый курс, он ехал на выходные домой с тяжелым сердцем. Он не пытался оправдываться — просто извинился как перед доброжелательными, но посторонними людьми; отец его выслушал как доброжелательного, но постороннего человека. Они с отцом сидели по разные стороны стола, a мама смотрела то направо, то налево — на того, кто говорил.

Руперт сказал, что родители зря потратили на него столько денег, что он позорит отца и его профессиональную репутацию. Отец отмахнулся: помилуйте, студенты часто не справляются с нагрузкой на первом курсе, нет причин для беспокойства; ряд величайших адвокатов признавались, что не отличались прилежанием в учебе. Не нужно жалеть ни о чем, это неизбежные издержки взросления и привыкания к свободе. В следующем году будем посерьезнее, возьмемся за ум, за учебу, верно?

До позднего вечера Руперт объяснял им, что не чувствует себя в своей тарелке. Что не об этом мечтает. Он сомневался, что увлечется профессией, когда работал у отца; и без удовольствия работал в той дублинской фирме, где проходил стажировку — ему нравились только отдельные рутинные моменты. У него не возникало интереса ни к юриспруденции, ни к судопроизводству. Очень жаль, что так вышло, но лучше прояснить все сейчас, чем откладывать на потом, разве нет? Они согласились: да, так разумней. И спросили, что же именно ему по душе. Он толком ответить не мог; он был так уверен, что ему понравится учиться в Тринити на юридическом, что ни о чем другом не думал. Его интересуют дома, интерьеры. Так разве сложно поступить в архитектурный? Но он не хочет учиться на архитектора, и вряд ли захочет, с отчаянием объяснял Руперт. Он лучше поищет работу. Понять этого родители не могли: им казалось, что без корочки Руперт никуда не устроится. Когда его приняли на должность младшего помощника в каком-то агентстве, они сказали, что если там ему нравится, то они рады за него; как всегда, никакого недовольства, лишь вежливый интерес посторонних людей.

Так же, будто постороннему человеку, отец сообщил ему, что в фирму пора пригласить еще одного сотрудника, и если Руперт совершенно уверен, что его не заинтересует эта профессия, он предложит место сыну Дэвида МакМэхона. Руперт заверил, что никаких возражений не имеет. Его лишь слегка кольнула мысль о том, что юный МакМэхон станет партнером, и табличку у дверей офиса переделают, изменив название на «Грин и Макмэхон». Один или два раза отец спрашивал, не желает ли он вернуться в Ратдун и основать агентство по торговле недвижимостью: тут многие продают и покупают коттеджи и гаражи, и всем нравится, когда дела ведут свои люди. «Может, попробуешь? — сказала мать. — Иначе Билли Бернс этим займется. У нас в городке он почти все к рукам прибрал». Но Руперт мягко и решительно дал им понять, что это в его планы не входит. Он не оставил никаких сомнений на счет того, что намерен остаться в Дублине. Случилось это в тот день, когда мама спросила: как он думает, стоит ли менять на доме крышу. На их век еще хватит, а вот простоит ли она дольше, и есть ли смысл беспокоиться… Руперт притворился, что не понимает намека и не видит, что это ее последняя отчаянная мольба. Он принялся рассуждать о крышах и о том, насколько они увеличивают стоимость дома, как специалист привел все доводы «за» и «против», отстраняясь от их будущего, словно проезжий турист.

Мать робко спрашивала у него пару раз, познакомился ли он в Дублине с какими-нибудь хорошими девушками. Но вопрос больше не повторяла. Должно быть, он как-то резко ей ответил: все-таки ему еще только двадцать пять, а мужчин в этом возрасте девушки еще интересуют — то есть, можно так подумать. Если не знать, что девушки их совсем не волнуют. А волнует только Джимми.

У Руперта сжалось горло при одной только мысли о Джимми. В обеденный перерыв они посидели в ресторане — по пятницам это стало почти традицией. В пятницу днем у Джимми не было уроков: как выяснилось, в конце недели мальчиков не так-то просто увлечь учебой, и в расписание ставили физкультуру, изобразительное искусство или музыку. Поэтому Джимми мог прикатить в своей миниатюрной машине и встретиться с ним. Все равно в пятницу днем, как с тревогой, но не без удовольствия замечал Руперт, не только в школах, но и во всем Дублине воцарялась беззаботная атмосфера. В офисе работа двигалась еле-еле, и создавалось впечатление, что домой все уезжали — неважно, в пригороды или нет — с каждым разом все раньше. В пабе по соседству стоял такой шум, что становилось ясно: эти работнички вряд ли вернутся в офисы готовыми к труду — если вообще вернутся. Но Руперту это было только на руку: на его долгие исчезновения в обеденный перерыв смотрели сквозь пальцы. Они с Джимми отыскали ресторан, который устроил обоих (что было нелегко, поскольку о вкусах они вечно спорили), и замечательно проводили там пару часов.

Джимми настоял на том, чтобы Руперт по выходным ездил домой; именно Джимми узнал про «Лилобус». Джимми говорил: жаль, что выходные пропадают, но это не навсегда, и старик отец никогда ничего не требовал, ему жить осталось всего, может, несколько месяцев, и побыть с ним сейчас его долг, разве нет? И мать, наверное, ждет его, думает о нем всю неделю — разумеется, надо ехать. Джимми даже ни разу не позволил ему сказаться больным. На этот счет он был полон решимости.

Впрочем, Джимми по любому поводу был полон решимости — но в этом, отчасти, была его притягательность. Он никогда ни о чем не задумывался, не размышлял, не оценивал. А если, как порой выяснялось, он оказывался совершенно не прав, он снова исполнялся решимости — уже по другому поводу. «Я ошибся, светоотражатели изобрел совсем другой человек. Я все напутал, я был абсолютно не прав». Потом он начинал доказывать правильность иной точки зрения. Но ни разу не менял мнения насчет того, что Руперт на выходных должен ездить домой; это он решил окончательно и бесповоротно.

Самому Джимми не надо было в пятницу никуда уезжать, его семья жила в Дублине. Он был младшим из шести детей, и две его старших сестры и три брата целиком и полностью оправдали ожидания отца, то есть, стали продавцами газет и журналов. Одни торговали в палатках на оживленных перекрестках, другие содержали магазинчики, в которых имелись также открытки и мороженое. Но отец Джимми мрачно поговаривал: «Есть у нас один чудак с приветом, у которого нет ни грамма здравого смысла». В детстве и ранней юности для Джимми баловали; его успехи в школе и в университете поощряли, а когда он устроился учителем в элитную школу, отнеслись к этому с одобрением. Над ним подшучивали, будто он голубой, но всерьез так никто не говорил. Впрочем, любого зубрилу, каковым его и считали, можно назвать неженкой, посмеяться над его манерой одеваться, спросить: где твоя серьга в ухе? — и покривляться, как в телевизоре: «Джимми, ты пра-ативный».

По вечерам в среду они собирались всей семьей в небольшом доме и принимались обсуждать своих конкурентов, говорить про журналы, которые запретит цензура, если кто-то из власть предержащих ознакомится с их содержанием, и продажи ежедневных газет; они соглашались, что нет смысла приобретать такой-то журнал, потому что он не доживет до второго номера, и сообщали друг другу, что держат при себе длинные прутья, которыми бьют по рукам сорванцов, когда те пытаются утащить комиксы. Джимми поддерживал беседу, задавая вопросы. И в той кондитерской, куда они с Рупертом часто наведывались, он всякий раз покупал большой торт с кремом — если бы домашние Джимми узнали, сколько он стоит, у них случился бы сердечный приступ. Мама замечала, что тортик хороший, хотя в середине самую малость недопечен. Джимми ложкой собирал те куски, которые пропитались ликером. Братья считали, что пирог отличный и по вкусу похож на трюфель.

До чего легко жить в такой семье, как у Джимми. От него так мало требуют, они все самодостаточные. Исчезни Джимми навсегда из их жизни, о нем вспоминали бы с теплотой, но если Руперт хоть раз не приедет на «Лилобусе», семейство Грин постигнет кризис национального масштаба. Ему порой становилось обидно, но Джимми и слышать ничего не желал.

— Рупо, ты очень нежный и чуткий цветок, — говорил он. — Даже будь ваша семья такая, как у нас, ты все равно страдал бы и прятал голову в песок — так уж ты устроен.

Руперт смеялся.

— Не зови меня Рупо — будто я птица экзотическая из зоопарка.

— Так ты птица и есть: мрачная, нахохлившаяся, которая с трудом переносит практически любой климат!

Они познакомился в тот замечательный, счастливый день, когда Джимми зашел в офис. На окне была фотография «очаровательного коттеджа», который был охарактеризован как «старинный», поскольку там давно не производился ремонт. Он находился далеко от города и не в самом фешенебельном направлении, так что даже величайшие оптимисты, которые сочиняли описания, не могли назвать его «привлекательным».

У дверей показался Джимми — тощий, одетый в пуховик светловолосый юноша в затемненных очках, с челкой, падавшей на глаза — он казался каким-то беззащитным. Руперт почему-то сразу подошел к нему, хотя ближе стояла мисс Кеннеди. Тогда еще он не испытывал к нему влечения — он просто хотел, чтобы с парнем заключили честную сделку. Тот с любопытством изучал фотографию коттеджа, и на лице у него играла улыбка.

Руперт описал ему достоинства и недостатки. Минусы — это плохая крыша, удаленность от города и жуткие каменные глыбы на том участке земли, который с натяжкой можно назвать садом. Он обрисовал плюсы, а именно: дом не очень дорогой, симпатичный, вдали от суеты, и если появятся какие-то накопления, можно приобрести пристройку по соседству, которую несложно превратить в еще один небольшой жилой дом. Джимми слушал с возрастающим интересом и попросил как можно скорей показать ему дом. Руперт отвез его на машине, и когда они стояли на заросшей сорняком каменистой земле возле дома, или взбирались по стенам пристройки, чтобы посмотреть, в каком состоянии крыша, они оба знали, что обсуждают свое будущее, хотя об этом не было сказано ни слова.

— Отсюда до вашей работы далеко — неудобно, наверное, — заметил Руперт, когда Джимми сообщил, где преподает.

— А я и не хочу жить близко. Лучше уехать за сто миль, чтобы жить своей жизнью, подальше от глаз школы.

Руперта почему-то кольнула обида — будто его выставили за дверь.

— А вы могли бы впустить квартиранта, как вы думаете? — спросил он — Конечно, если купите дом.

— Мог бы, — без эмоций произнес Джимми. — Я пока ничего не решил.

Он купил дом. Четыре года он состоял в жилищно-строительном кооперативе, и его сочли платежеспособным. Начальство осталось Рупертом довольно: коттедж слишком долго висел в каталогах. Когда все переговоры по сделке завершились, Руперт ощутил себя очень одиноким. Теперь этот невысокий, улыбчивый Джимми уедет, поселится один на том открытом всем ветрам участке. Выстроит стену, про которую они говорили, чтобы защищала от непогоды, отремонтирует вторую половину дома, выбелит стены, может, выкрасит дверь в красный цвет, поставит горшки с геранью, найдет себе квартиранта. И получит деньги, чтобы выплатить залог. И больше Руперт не услышит и не увидит его никогда.

Джимми позвонил в пятницу.

— Руперт, выручай. Я весь интерес потерял к тому дому. Я не вижу, каким он будет; что в нем такого замечательного. Может, приедешь и напомнишь?

— Да, — медленно ответил Руперт. — Да, конечно, я буду рад.

Остаток дня он провел словно во сне, если кто-то из коллег обращался к нему, слышал их будто издалека. Теперь ему все стало ясно: откуда смятение, чувство вины, надежда, что все уладится и станет понятным, и что однажды появится женщина, с которой он забудет те краткие истории, которые даже не удовлетворяли, а только пугали его. И в то же время он всегда знал, что женщины не будет, что она не нужна. Но верно ли он все понял? А что если Джимми просто общительный юноша, который соскучился по с приятным парнем из агентства по продаже недвижимости? А что если Джимми сообщит, что у него есть невеста, или что он хотел бы тайно встречаться с чьей-то женой? Руперт выехал, заметив, который час, и выяснил, что дорога занимает полчаса — на тот случай, если вернется сюда снова. Джимми стоял у ворот. Он ждал.

И Руперт понял: все будет хорошо.

И вот уже три года все было куда лучше, чем просто хорошо. Они с такой любовью обустроили те два дома, что теперь они действительно стали достойны блистательной характеристики в каталогах. Но на продажу их не выставят никогда. Дома стоят на достаточном удалении друг от друга, чтобы, если будет необходимость, представить их как два самостоятельных строения. Хотя необходимости не было. Когда Джимми пригласил в гости своих родных, они благодарно приняли приглашение, обещали к нему выбраться, но так и не выбрались. Руперт не настаивал на том, чтобы пожилые родители непременно наведались к нему в Дублин, он просто показал им фотографии своей части дома и сада. Они соорудили сад камней и стали такими специалистами по высокогорным растениям, каких нет на многие мили вокруг. В доме была большая кухня, и разделочные столы по обе стороны от раковины — так что при желании оба могли готовить одновременно. Все сбережения до последнего пенни были вложено в строительство. Вскоре их стали навещать друзья — они обедали у них и восхищались домом, или давали советы — но, как правило, только восхищались. Все вышло идеально, и они были очень счастливы.

Вот почему ему было так тяжело уезжать оттуда на выходных. По субботам там очень тихо; можно сходить в магазин, приготовить еду, не только для Мартина и Джеффа или других друзей-геев, но и для замечательных юных супругов, живущих по соседству, которые приглядывали за садом, когда они ездили в Марокко. В компании этих людей можно расслабиться. От них и еще от пары человек в агентстве нет нужды что-то скрывать. Только в школе у Джимми и в родном городе Руперта надо притворяться.

«Это просто смешно: в 80-е годы нельзя заявить в открытую, что ты гей!» — возмущался Джимми. И он заявил бы, будь у него хоть малейшая возможность. Но нет, родители мальчиков явно решат, что он присматривается к их чадам.

— Но зачем мне эти жуткие, чумазые, противные, тупые дети, — ныл Джимми. — Мне нужен только ты, мой любимый, мой чудесный Руперт.

И Руперта переполняла радость и гордость от того, что Джимми может так просто и открыто об этом ему говорить. Он тоже пытался не сдерживать себя, но ему это давалось куда сложней. Он все-таки немного зажат, как однажды сообщила ему Джуди Хикки. Он часто спрашивал себя, а знает ли Джуди, что он гей. Наверное. Но он никак не мог улучить подходящий момент, чтобы сказать ей об этом, или пригласить в гости взглянуть на альпийские растения — они ей точно понравятся.

Джуди Хикки наверняка можно довериться: в конце концов, она и сама в некотором роде оскандалилась. Много лет назад была замешана в каком-то темном деле. Она бы с удовольствием узнала, что в Ратдуне есть еще одна Страшная Тайна. Но он ни за что не признался бы Джуди, что на самом деле не хотел уезжать в пятницу и тратить впустую выходные, потому что боялся: а вдруг Джимми найдет кого-то еще. Или уже нашел.

В эту самую пятницу он спрашивал за обедом у Джимми, чем он займется в субботу, и удовлетворительного ответа не последовало. Мартин и Джофф звали на вечеринку — пойдет туда вечером. Проверит тетрадки, постарается починить музыкальный центр, который толком не работает. То есть, ничего конкретного. А что если Джимми понравился кто-то еще? Его сердце похолодело, как мякоть недавно вынутой из морозилки булки, которая толком не оттаяла. Он никому не мог открыть этот страх. Никому в целом мире.

С Джуди говорить легко. Она рассказала ему про подушечки с травами, он ей — про шумную историю с политиком и его романтическим гнездышком. Они посмеялись, и каким-то образом — он и сам не понял, почему — это навело Джуди на мысли о собственном прошлом. То, что он услышал, его потрясло: подумать только, в те годы — молодая жена и мать торговала наркотиками. А муж подкупил правосудие — просто Дикий Запад какой-то. Надо же, ей запретили видеться с детьми! Но что вообще в голове не укладывается: она, оказывается, получала ЛСД и снабжала им великосветское общество охотников и рыболовов! И травка! Джимми с ума бы сошел, если б услышал. Он мог бы говорить с ней часами, но она вдруг решила, что надоела ему, и принялась болтать с полоумной Нэнси Моррис. И еще она сказала, что мама думает о нем каждый день. Нет, не может быть. У мамы только мысли об отце, о доме, об огороде и курицах — хотя все больше об отце, и о том, что юный мистер МакМэхон проявляет недостаточно уважения к старшему партнеру и основателю фирмы. Мама почти не интересуется, как Руперт живет в Дублине — конечно, оно и к лучшему, но это явно свидетельствует о том, что мама едва ли вспоминает о нем каждый день. Или Джуди все выдумала? Наверное, она просто надеется, что ее дети, несмотря ни на что, не забывают о ней — и в этом все дело.

Его родители жили в небольшом домике с побеленными стенами, у порога рос клематис. Джимми казалось, что семья нотариуса-протестанта должна обитать в увитой плющом усадьбе, внушающей ужас простому народу. Руперт сказал, что в городке есть только два увитых плющом дома: в одном живет семья доктора Берка, и он в отличном состоянии, а другой — старый дом викария — давно заброшен, и теперь он скорей похож на огромную заросшую зеленью глыбу камня. По воскресениям в Ратдуне служили утреню в очень уютной местной церкви, но ни викария, ни пастора у них не было. Он приезжал из большого города в семнадцати милях от Ратдуна, а после службы ехал в другую церковь еще в пятнадцати милях оттуда. Джимми все это было очень интересно, но Руперт ни разу не приглашал его в гости к родителям. Джимми много раз приглашал его на семейные собрания, и однажды Руперт даже пришел, но чувствовал себя не в своей тарелке, хотя остальные были раскованы и завалили его вопросами о ценах на недвижимость.

Мама сторожила его у самой двери. И каждый раз это его слегка раздражало — он и сам на себя сердился из-за этого. Само собой, она просто не хочет, чтоб звонок или стук в дверь потревожил отцовский сон. Но Руперту казалось, что мама нарочно стоит и ждет, когда его тень упадет через дверное стекло. На душе у него было прескверно, но он взял себя в руки и бодро поздоровался. Он ощутил на шее чудесную мягкую кожу куртки, которую Джимми подарил на день рождения. На несколько дней раньше срока — но Джимми сказал, пусть она согреет его на выходных. Ди Берк была права, она стоила кучу денег. И снова его кольнула мысль: как Джимми мог позволить себе потратить такую сумму, даже если это секонд-хэнд? Оставь подозрения, Руперт, сказал он себе твердо. Джимми не врет и не изменяет. Зачем портить бочку меда ложкой дегтя? Джимми сейчас дома, проверяет тетрадки и смотрит телевизор, и не сидит в пабе где-то в городе, и не пытается никого подцепить. Зачем разрушать все?

— Хорошие новости: у него прояснение, — с восторгом прошептала мама.

— Что?

— У отца. Прояснение. Он проснулся, несколько раз спрашивал, когда приедет «Лилобус». Как только машина затормозит на углу, он спрашивает: «Это автобус?»

Руперт опустил сумку на пол.

— Замечательно, мама, просто замечательно, — сказал он с тяжелым сердцем, и медленно поднялся по маленьким ступенькам, чтобы увидеть человека, чья голова напоминала череп, обернутый кожей — человека, с которым он в жизни нормально говорить не мог.

Суббота выдалась солнечной, но в комнате отца света было так мало, что темнота ударила ему в глаза. Внизу мама консервировала фрукты. Джимми говорил, что католики не консервируют фрукты и не хранят в холодильнике яйца — им это запрещала религия. Джимми столько всего наплел ему про Римско-католическую Церковь, что большего вранья нельзя и выдумать. От родителей он унаследовал уважительное отношение к католикам. Они, конечно, считали, что религия тормозит прогресс, но толпы в церквях и пыл верующих производили на них впечатление. Во время визита Папы родители Джимми ездили в Голуэй, и по его словам, заработали кучу денег: все жители Дублина стремились купить по два экземпляра каждой газеты, чтоб ничего не упустить.

А Джимми сейчас дома, наверное, пьет горячий кофе и читает «Айриш Таймс». Потом, быть может, пойдет в сад и пересадит растения — в сентябре можно пересаживать вечнозеленые культуры, если возникнет такое желание. Или займется музыкальным центром. Но только, пожалуйста, пусть не едет от скуки в город; пусть не встречается с кем-то за ланчем, выпивая и закусывая бутербродами с копченым лососем.

— Ты молодец, что приезжаешь домой, — вдруг сказала мать, словно прочла в его глазах тоску по настоящему дому. — Отец и правда очень рад, что ты с ним говоришь. Ты это видишь?

Джимми умолял не устраивать скандал — не ради этого он едет через всю Ирландию. Но Джимми не понять: скандалов никогда не было и не будет. Тогда, сказал бы Джимми, не надо замыкаться. Глупо тратить выходные так бездарно: если делаешь благородный жест, то делай его как следует.

— Да, ему, похоже, нравится разговаривать, — ответил Руперт. — А это его не утомляет?

— Нет, он всю неделю готовится, думает, что скажет. Иногда меня просит записать мысли или просто ключевые слова. «Вот о чем надо поговорить с Рупертом», — и я записываю. Он часто забывает, что хотел сказать, а тут, когда надо, все под рукой.

Руперт мрачно кивнул.

— Например, ты рассказывал, что вы в рассрочку продаете квартиры в панельных домах; ему было интересно, какая тут правовая основа. Он сказал, что в его практике ничего такого не встречалось. Но попросил меня записать только два слова: «Панельный дом», — и потом, на тех выходных, не смог вспомнить, что же хотел сказать.

— Понятно, — ответил Руперт, стараясь проявить как можно больше сочувствия, и опасаясь, что проявит недостаточно.

— Но зато, — взмолилась мама, — на этой неделе он в ясном уме, правда? Почти все понимает.

— Да, почти все. Правда. Он говорил про ваш дом, спрашивал, как бы мы описали его у нас в каталогах. Я пошутил на эту тему, и он даже улыбался.

Мама Руперта осталась довольна.

— Хорошо, он улыбается нечасто. Очень хорошо.

— Мам, а не отдохнуть ли тебе, пока я здесь? Съезди в город, наверняка тебе туда надо. Я могу посидеть с отцом, принесу ему, если что попросит

— Нет, нет, я хочу, чтобы ты отдохнул, — ответила она.

— Мам, серьезно, я ведь и так ничего не делаю. — Он пожал плечами. — Я запросто могу посидеть с отцом, а ты потратила бы несколько часов на себя. — Он сказал это из лучших побуждений, но понял, что слова его были истолкованы совсем не так.

— Ты же у нас бываешь только на выходных, — взмолилась она. — Зачем терять время. Я и потом могу съездить в город: миссис Моррис или юная Мэри Бернс, жена Билли, с ним посидит. Пока ты здесь, я не хочу терять ни минутки.

— Конечно, разумеется, — произнес он, ужаснувшись собственной черствости. Джимми ни за что на свете такую глупость не сморозил бы. Джимми принес бы жизнь и смех в этот дом. Джимми, о Джимми.

Потом был ланч — такой, какой может приготовить только мама. Это же надо: так долго топтаться на кухне, подсушивать хлеб в тостере, обрезать корочки, раскладывать ломтики сыра, нарезать помидоры — а получается все равно непонятно что — пища тяжелая и без витаминов. Если б только она разрешила ему готовить. Но с другой стороны, он ни разу об этом не просил. Будто выдал бы чей-то секрет, признавшись, что может приготовить им легкий и вкусный ланч в четыре раза быстрей. Сам виноват, как всегда.

Отец весь день мучительно пытался общаться. И Руперт мучительно пытался отвечать.

Иногда с ними за рукоделием сидела мама. Она часто шила что-то для своей сестры — та была замужем за викарием и продавала разные безделушки на приходских благотворительных ярмарках. Отец старательно собирался с мыслями. Так хотел угодить сыну, что вспоминал старые добрые времена, когда он только приехал в город и открыл нотариальную контору — тогда все было иначе, гораздо лучше. Раньше отцу бесед о прошлом вполне хватало, но теперь, казалось, он решил доказать гостю, что его интересует все то странное и непонятное, чем гость зарабатывает себе на жизнь. Весь день в душе Руперт стонал: «Папа, успокойся. Прошу тебя, отдохни, ладно? У меня нормальная жизнь и я желаю вам с мамой только хорошего, но все это бессмысленно. Нам уже не о чем говорить!»

Под вечер он ощутил, что больше не в состоянии этого выносить. Он сообщил, что обещал помочь Джуди Хикки, и пора бы к ней заглянуть.

— Храбрая женщина, Джуди Хикки — она двадцать лет гордо смотрит людям в глаза, — сказал отец на удивление твердым голосом.

— А почему бы и нет? — стал защищать ее Руперт. — Она уже понесла суровое наказание.

— И выстояла, не скрылась и не уехала. Переселилась в сторожку, хотя раньше была хозяйкой усадьбы.

— И у нее отобрали детей, — добавила мама. — Вот что самое ужасное.

— Да, ладно. Ну, я ненадолго.

Оказавшись на воздухе, он ощутил, что снова может дышать. Он миновал площадь и направился ко флигелю возле Большого дома.

Джуди уютно устроилась у окна, словно кошка. Она ему не обрадовалась — наоборот, едва не отправила обратно. Она и правда похожа на Джимми, только мягкости убеждения ей не хватает: Джимми стал бы объяснять, что так и так поступить разумней, а Джуди внушала, что это его долг и обязанность.

Но она не шутила. Она встала, потянулась и сказала, что намерена пойти погулять в мужнином лесу. «В лесочке Джека Хикки», — так она его называла. Она велела говорить о чем угодно, лишь бы показать отцу, что ему не все равно.

Но о чем говорить? Нельзя же сказать, что при мысли о любовнике, который, вероятно, ему изменяет, его сердце разрывают шипы ревности. И вообще, с отцами никто не может откровенничать — ни про любовников, ни про любовниц. Но Руперту еще хуже: он не мог рассказать о своей жизни, о прекрасных цветах, которые они с Джимми посадили и как в июле расцвел темно-синий ковер, и как они фотографировались на его фоне. Трудно говорить о саде, не упоминая Джимми, потому что они неотделимы друг от друга — как дом, приготовление обедов и ужинов, праздники, чтение, смех, и прочие обычные повседневные дела.

Немного обиженный резкостью Джуди, он отправился домой. Проходя мимо магазинчика Кеннеди, он увидел, как двери открывают высокой миловидной девушке. Рыжеволосый Эдди Кеннеди смотрел на нее с глупой улыбкой: должно быть, женихаются. Она очень хороша собой. Как просто было бы жить, если бы только на роду ему было написано влюбиться в высокую миловидную девушку, которая принесет жизнь и смех в его тихий дом.

Вдруг он представил себе, что в доме появится Джимми. Представил, как он останавливается у порога, прикасается к побегам клематиса и восхищенно сгребает их в ладони. И говорит маме Руперта: «Сядьте, отдохните, а мы с вашим сыном-балбесом в кои-то веки приготовим вам ужин». И рассказывает отцу Руперта разные истории о школе для мальчиков, где он преподает, какие у них зарплаты и премии, и какой кошмар эти школьные концерты. Как они спокойно идут вместе в «Райанс», пропустить стаканчик-другой, пока готовится обед. Джимми внесет в их дом куда больше тепла и света, чем какая угодно розовощекая девушка с зажиточной сельской фермы.

— Я тут подумал, — сказал он маме, которая опять открыла дверь, едва он подошел, будто стояла на страже. — Можно на следующие выходные я приглашу в гости друга?

Потом все пошло как по маслу. Мама поблагодарила его за то, что он предупредил заранее: будет время навести чистоту в гостевой комнате — она давно уже собиралась, но руки все не доходили. Отец заметил, что было бы интересно познакомиться с кем-нибудь из той школы, потому что он знавал многих ее выпускников, и никто о ней доброго слова сказать не мог, хотя все, кто там учился, весьма преуспели.

Вдруг его как током ударило: а вдруг Джимми не захочет?

— Надеюсь, у него других планов нет, я-то забыл у него спросить, — проговорил он, запинаясь.

— Может, позвонить ему? — предложила мама. Она набирала номер так, будто звонила на другую планету, а не в Дублин — осторожно и без особой надежды на успех.

— Господи, как здорово слышать твой голос, — сказал Джимми.

— Я сейчас дома, — сказал Руперт.

— Надеюсь. Мне приходило в голову, что ты там бродишь без меня по злачным местам, но я решил тебе верить. — Джимми тепло рассмеялся. Руперт сглотил ком в горле.

— Здесь так здорово, такая красота кругом, и я подумал… хотел тебя спросить…

— Да?

— Хотел спросить: может, приедешь через неделю погостить?

— Я бы с радостью.

Повисло молчание.

— Правда? Джимми, правда?

— Конечно. Уже не надеялся, что позовешь, — ответил Джимми.

Силия

Эмер, ее подруга, называла этот рейс «танцевальным». По пятницам обитатели Дублина в массовом порядке садились по автобусам и уезжали за город, чтобы вечером попасть на танцы у себя дома. Это революция, говорила она: деревенские уезжают, потому что дома у них развлекаться умеют куда лучше, чем в Дублине. По будням они наслаждаются городской свободой, и в то же время не теряют связи с домом.

Селию очень развеселила мысль о том, что «Лилобус» — это своего рода «Романтический экспресс». Она поведала Эмер за чашкой чая в комнате отдыха какие персонажи появляются на остановке по пятницам без четверти семь. Эмер с завистью вздохнула. Вот бы укатить на Запад — никакой тебе стирки, уборки, и не надо объяснять трем подросткам, что денег на все не хватает, и мужу, сидящему без работы вот уже три года, что денег хватает с лихвой. У Эмер есть сестра, которая вышла замуж и уехала в город в семнадцати милях от Ратдуна — вот бы навестить ее в кои-то веки. Господи, это было бы просто чудесно.

Так они и решили. Раз в четыре недели Силии приходилось работать по выходным, и она уступала свое место в автобусе Эмер. Это всех устраивало, и по словам Эмер, когда она возвращалась в воскресенье вечером, ее домашние так были ей рады, что ни на что не жаловались, просто варили ей кофе и говорили, что соскучились. Разумеется, Силия когда-то и на танцы ходила, и замечательно проводила время: если играла хорошая группа, то со всей округи съезжалась целая толпа народу. Она танцевала с Редом, братом Кева Кеннеди, но старший из братьев, Барт, нравился ей куда больше: он из тех, на кого можно положиться. О чем он думает — не поймешь, но когда нужен, он всегда рядом. Его даже просить не приходится, он словно и так знает, когда надо придти на помощь. К этому парню, похоже, стоит присмотреться, заметила Эмер — но Силия так не считала. Барт не из тех, кто обзаведется семьей, и она не намерена возлагать свои надежды на очередного вечного холостяка. Хвати — от общения с первым еле оправилась. Эмер сочувственно вздохнула и задумалась: и зачем она сама, вкусив семейной жизни, советует кому-то выходить замуж? Вовсе не такая это райская жизнь, какой ее рисуют, а зачастую в ней вообще ничего хорошего нет.

Но Силия только рассмеялась в ответ. Эмер тридцать восемь, и хотя она притворяется циником, в глубине души готова пожертвовать чем угодно ради своего капризного красавца-мужа и долговязых сыновей, которые растут как на дрожжах и что ни день просят новую одежду. Все равно Эмер не убедит Селию, что она зря мечтает о любви. Она хочет замуж. Не срочно, не прямо сейчас, не любой ценой, но когда-нибудь обязательно. Несмотря на все то, что она видела в своей семье.

Она едва ли могла припомнить хоть один день, когда не было ссор и скандалов — которые, к тому же, нередко случались на людях. Ведь если с одиннадцати утра весь Ратдун собирался в пабе, люди явно слышали споры и выкрики и видели пунцовых от гнева мистера или миссис Райан, которые выходили из задней комнаты, чтобы наполнить чей-то стакан, и потом исчезали и продолжали препираться. Силия слышала не раз, что в семьях, где родители ссорятся, дети вырастают нервными и замкнутыми. Но у них все сложилось иначе: дети всего-навсего выросли и разъехались. Чем дальше, тем лучше — при первой возможности. Старшая сестра вступила в конгрегацию монахинь из Австралии, которые приезжали в Ирландию в поисках новых послушниц — и судя по всему, очень юных, ведь ей едва исполнилось шестнадцать. Но это, все-таки, был шанс продолжить образование. Иногда она присылала письма, в которых перечисляла какие-то непонятные места и события, толком ничего о них не рассказывая. Потом уехали ребята. Харри в Детройт, а Дэн в Англию, в Коули. Изредка от них приходили неприятные послания, пропитанные корыстным душком, который в детстве в них не проявлялся; они писали, что теперь паб в Ирландии — это, наверное, настоящая золотоносная жила. Харри в Детройте читал в газетах, что в результате вступления в Европейское Сообщество экономика Ирландии процветает, а Дэну в Коули кто-то сказал, что лицензия на открытие паба в западной Ирландии это почти то же самое, что разрешение печатать деньги. Силии все это больно было читать: письма выражали не просто намек, а полную уверенность в том, что они с мамой неплохо наживаются за счет семейного бизнеса. Но это просто смешно, если знать, как все на самом деле — просто смешно… до слез.

Пять лет назад, когда умер отец, люди говорили: хорошо еще, что Кейт Райан вела дела почти в одиночку, наверняка она и теперь удержится на плаву. Это в других заведениях жена где-то в тени; здесь бедняжка Кейт всегда управлялась сама, а муж напивался на другом конце бара в окружении своих немногочисленных друзей.

И бедняжка Кейт продержалась довольно долго. Летом нанимала какую-нибудь молодежь мыть посуду, а когда народу набиралось чересчур много, выручал Барт Кеннеди. Все шло как надо. В посетителях недостатка не было: к счастью, количество потребляемого алкоголя не зависит от прихотей моды — во все времена люди любили выпить. За исключением первой недели Великого поста, народу в паб приходило достаточно, а на выходных и яблоку было негде упасть. Конкурентов нет, и разве дадут еще одну лицензию на такой маленький город. В отличие от других мест, где есть и два, и три паба, в Ратдуне только один. Одно время ходили слухи, что Билли Бернс собирался приобрести лицензию, купить паб в двадцати милях от города и потом перевести торговлю в Ратдун, но из этого ничего не вышло.

Почему-то про Билли Бернса Силия думала весь день. С утра в голове вертелась строчка из песенки: «Билли, где ты пропадал?» — и ей вспомнился его брат, Мики. Мики такой простой и бесхитростный, а от Билли словно ждешь подвоха. И вовсе не потому что он хотел открыть еще один паб. На самом деле, это ей было бы даже на руку. Если бы паб «Райанс» разорился в честной конкурентной борьбе, это был бы славный конец. Если мама пропьется в пух и прах, то конец будет куда менее славный.

Но мама Силии ни о чем таком и слышать не желала. Это остальные все не знают меры, выставляют себя на посмешище и влезают в долги. В Ратдуне есть мужчины, у которых от пьянства отекли носы, и на щеках виднеются красные и синие прожилки. А женщины ездят за покупками в большой город в семнадцати милях, и как могла бы сообщить вам Кейт Райан, покупают не меньше полдюжины бутылочек пива, пряча их под кухонными полотенцами и прочей ерундой, купленной для отвода глаз. Маленькие бутылки легче спрятать, к тому же их содержимое употребляется быстрее. Кейт Райан могла бы рассказать вам о дамах, которые заходят вечером выпить «всего одну кружечку», и потом из сумочек достают бутылки и доливают — она все видит. Они не хотят у всех на виду заказывать больше одного стакана. Но мама Силии не желала ни слова слышать о той даме, которой не надо было ничего прятать, потому что все стояло рядом на полках, и она зарабатывала этим на жизнь двенадцать часов в день.

В первый раз, застав маму пьяной, она испытала сильное потрясение. Ведь мама не пила — это папа был пьяницей. Она это усвоила, как разницу между правым и левым, черным и белым. И вот — то же невнятное бормотанье, попытки спорить непонятно о чем… Силия с трудом держала себя в руках — в ней было не узнать ту собранную медсестру Райан, которая в больнице могла совладать с чем угодно. На следующий день мама долго извинялась, и слушать ее было страшно: она, оказывается, отравилась, потому что съела куриного паштета из банки; надо пожаловаться изготовителям, послать им этикетку. Мало того, что ночью ее несколько раз тошнило — у нее теперь что-то с головой. О вчерашнем вечере она толком ничего не помнит. Силия тихо сказала, что быть может, куриный паштет и не первой свежести, но память ее подводит, скорей всего, потому что она слишком много выпила. И мама вышла из себя, подняла крик — такие скандалы случались, только когда жив был папа. Она не пила. Силия, будь любезна, уточни, что ты имеешь в виду? Ты видела, чтобы мама вчера выпила хоть каплю алкоголя? Силия пожала плечами. Она подумала: то было один раз, может, больше не повторится. Забудем.

Три недели спустя она приехала на выходные домой и увидела, как мама смешивает джин и водку, забывает брать деньги у посетителей и отвлекается на болтовню, пока пиво льется из кружек. Тогда Силия решила, что надо забронировать место в «Лилобусе» и на выходных, когда нет дежурств, приезжать домой. Так продолжалось уже год, и маме становилось все хуже. И самое ужасное: она в этом не сознавалась ни на мгновение. Даже себе самой.

В больнице Силия видела десятки — или даже сотни человек, которые пытались спасти тех, кто беречь себя не хотел. К ним привозили стариков, которые отказывались переселятся в специальные лечебницы и по три раза устраивали пожар у себя на кухне; и старушек, которые в очередной раз ломали шейку бедра, потому что никого не попросили перевести их через улицу. К ним поступали исхудавшие анорексики, не желавшие есть; сердечники с пепельно-серыми лицами, которые работали сверхурочно, много нервничали и ели пищу с избытком холестерина; женщины, которых истощила четырнадцатая беременность; матери школьников, чьи дети наглотались таблеток; мужчины, у которых отказала печень, хотя им жены на сто ладов объясняли, что алкоголь это отрава и верная смерть. Для всех она находила слова сочувствия, ко всем проявляла понимание. Но в глубине души она не верила, что близкие пациентов действительно сделали все, что могли. Если бы у нее была дочь, которой так плохо в школе, что она похудела на двадцать пять килограммов, Силия не сидела бы сложа руки, а постаралась разобраться, в чем дело. Если бы отец не был в состоянии жить в доме один, она забрала бы его к себе. И только теперь она начинала понимать, что не так все просто. Каждый живет своим умом. А до мамы достучаться сложней, чем достать содержимое герметичного ящика в банковском сейфе.

Эмер была в прекрасном расположении духа: она выиграла сто фунтов в больничной лотерее. Раз в неделю все сотрудники покупали билет стоимостью пятьдесят пенсов — обязаны были купить, выбора не было; средства шли в строительный фонд. Триста билетов по пятьдесят пенсов приносили сто пятьдесят фунтов, приз составлял пятьдесят фунтов на одной неделе и сто на другой. Участники, таким образом, не теряли интереса, и счет строительного фонда постоянно пополнялся. Даже те, кто уходил в отпуск, должны были оставить кому-то свой взнос. В пятницу днем объявляли победителя, который в кассе получал приз. Своим домашним Эмер ничего сообщать не хотела. Ни слова от нее не услышат. Они тут же потребуют новые джинсы, захотят куда-то поехать отдыхать — будто на сто фунтов можно съездить куда угодно, — пожелают весь месяц ходить в «Макдональдс» и решат купить видеомагнитофон. Муж заявит, что все надо вложить в строительный фонд — про запас, вдруг он так и не найдет работу. Нет, лучше оставить все себе. А они с Силией как-нибудь вечером на следующей неделе погуляют на славу. Силия добродушно рассмеялась: «Разумеется, — сказала она. — Как ты сама говоришь: в конце концов, каждый как хочет, так и поступит!»

Она-то знала, что, несмотря на все эти гордые заверения, Эмер хотела бы поступить совершенно иначе: придти домой, и, не сдерживая радости, сообщить новость. Заказать на дом курицу с картошкой и обсудить, как бы всех побаловать — тут решат и джинсы купить, и отложить что-то на черный день, чтобы успокоить мужа, и Эмер пообещает выяснить, возможно ли купить видео в рассрочку. Вот чего ей хотелось бы, и вот как она поступит в конце концов — они обе это понимали.

И Силия надеялась, что если у нее будут муж и дети, она и сама захочет так поступить. Иначе какой смысл заводить семью?

За день она очень устала. В некоторых больницах смены по двенадцать часов, с восьми утра до восьми вечера. Силия подумала, что если бы и у них были такие же порядки, она была бы готова придушить некоторых пациентов, большинство посетителей и весь персонал. Сегодня ей и восьми часов хватило. Одна юная особа страшно разнервничалась, потому что ее родной брат, священник, пришедший ее навестить, сообщил ей, что отслужил у нее дома особую мессу. Он хотел порадовать ее, а она решила, что все, ей конец. Муж возмутился: «У вас нету совести, да как вы смеете сообщать об этом моей жене!» — и поднялся такой шум, что все остальные пациенты и посетители перестали беседовать и начали их слушать. На помощь вызвали Селию. Она задвинула шторки у кровати, приглушила свет, объяснила сухим и бесстрастным голосом, что жизнь пациентки совершенно вне всякой опасности, и врачи ничего от нее не скрывают. Она сказала: священники имеют право служить мессу, так почему бы не отслужить мессу в родном доме — в благодарность за выздоровление женщины и в надежде, что она и впредь не заболеет?

Она добавила, пристально глядя в глаза священнику: жаль, что некоторые не могут все объяснить нормально и не заупокойным тоном, и не понимают, что по мнению многих людей, мессу служат, когда дела совсем плохи. Затем, с укором глядя на мужа, она сказала, что часы посещения больных существуют для того, чтобы порадовать пациентов, поднять им настроение, а не для того, чтобы устраивать семейную сцену на глазах у всей палаты. Они все были младше ее, за исключением священника, но и ему, наверное, меньше тридцати. Они со стыдом выслушали ее, и кивками извинились перед ней и друг другом. Она снова раздвинула шторки и с деловым видом принялась ходить по палате, пока не убедилась, что все действительно успокоились. Когда священник и муж ушли, она села у постели той женщины, взяла ее за руку и сказала: ну что вы завелись, священников хлебом не корми, дай только мессу отслужить. Ведь это их жизнь. Кто, как не они, должен во все это верить? Это мы, объясняла Силия, вспоминаем о мессах и о Боге лишь тогда, когда все остальные средства исчерпаны. А священники этим живут. Ее слова попали точно в цель, и когда она уходила, женщина уже смеялась.

Если бы и дома было так же легко.

На той неделе Барт Кеннеди намекнул, что наведывался и по будням — не только на выходных. Это ее встревожило. Они с Бартом не называли вслух причину, по которой он наведывался. Он не говорил, что миссис Райан напилась — а замечал, что ей надо было подсобить. Не говорил, что мама оскорбила одного из посетителей, а сообщал, что кто-то с кем-то повздорил, хотя теперь, наверное, обо всем уже забыто. Она просила его взять себе денег из кассы, а Барт рассмеялся и сказал: не за что. Он выручает их изредка, только и всего, и к тому же, кто ему даст пособие, если он станет получать зарплату? Он заверил ее, что иногда угощал кружечкой пива себя и одного-двух друзей, но это все ерунда и продолжаться не может. Эмер предположила, что он хочет жениться на ней и прибрать к рукам паб, но Силия ответила, что это чушь — Барт не той породы. То есть, он совершенно нормальный, просто не из тех, кто когда-либо женится. Уж ей ли не знать: она пять лет впустую потратила на такого же бобыля. Она теперь их чует за милю.

Но довольно: зачем о нем вспоминать. Теперь все в прошлом, и хорошо еще, что в Ратдуне об этом ничего не знают. Он жил в другом городе, и она приезжала к нему по выходным в надежде, что их связывало нечто большее, чем то, что было на самом деле. Она была рядом, когда он хотел; в конце концов, спала с ним, потому что это ему точно было нужно. Он называл это словом «спать», хотя сна почти не было: ее мучило чувство вины и страх, что все откроется, и ни он, ни она большого удовольствия не получили. Она потеряла его не потому, что он легко добился своего; она не теряла его вовсе — нельзя потерять то, что тебе не принадлежит. Он не собирался менять свою размеренную жизнь ради того, чтобы завести жену и детей. Нет, ни в коем случае: пока живы родители, он останется с ними, а потом, быть может, переедет к сестре. А вокруг всегда будут девушки — пока девушки, потом женщины — которые возомнят, что у них есть ключ от потайной дверцы его сердца, и что ради них он откажется от своей свободы. Нет, Силия при желании могла бы написать книгу под названием «Ирландский холостяк», только некогда: на этих выходных надо что-то решать с мамой, иначе придется уволиться из больницы и вернуться домой. Нельзя и дальше перекладывать это бремя на плечи других людей.

Хорошо, что Кев Кеннеди пришел чуть раньше: значит, он сядет рядом с Мики. Сегодня терпеть шуточки Мики она была бы не в силах; иногда она выслушивала пару анекдотов, и потом переключалась на собственные мысли — но мыслей у нее много, а Мики такой ранимый. Хоть в этот раз не придется мучительно выбирать, что лучше: его обидеть, или самой сойти с ума. Она пробралась в салон и села рядом с водителем. Том потянулся к дверце и захлопнул ее.

— Времени только без двадцати семь. Как вы по струнке у меня ходите, — сказал он, и все рассмеялись вместе с ним. Том вывел автобус на оживленную улицу.

Он прекрасный попутчик: всегда внимателен, если в настроении поболтать, то говорит много, а если нет, отвечает кратко. И когда молчит, не испытываешь неловкости. Он никогда не заговаривал с пассажирами позади себя, чтобы не отвлекаться от дороги, и когда выруливал с городских улиц на трассу, просил сидящего на переднем сиденье сообщать ему, нет ли машин слева. Он славный парень, и так не похож на остальных Фицджеральдов. Но разве в одной семье все непременно одинаковы? Взглянуть хотя бы на Билли Бернса: тот продал бы Мики десять раз во мгновение ока, был бы спрос. И Нэнси Моррис, подумала Силия — что-то с ней не так. Она всегда пристально смотрит куда-то, а именно — в пустоту. В больнице иногда ей встречались пациенты с таким вот взглядом. И если сравнить Нэнси с ее смешливой сестрой Дидрой, которая уехала в Америку — между землянами и марсианами и то меньше отличий. Или сидящий позади нее Кев, младший брат Барта. И она сама, наверное, не похожа на свою сестру и братьев. При мысли о них она нахмурилась. Почему они ее бросили? Почему? Она могла бы им написать: «Дорогие Мари, Харри и Дэн, увы, должна вам сообщить, что мама пьет, причем куда хуже, чем папа. Что будем делать? Пишите из Нового Южного Уэльса, из Коули в графстве Оксфордшир и из Детройта в штате Мичиган — с нетерпением жду. Ваша сестра Силия, Дублин». В этом все дело: Дублин. Они решат, что это близко, и она не замужем, не так ли? Если бы у нее были муж и дети, никто бы не считал, что она должна бросить свою семью ради мамы — даже если бы она жила действительно по соседству. А так скажут: ты медсестра, ангел милосердия, твоя работа — помогать страждущим, чего же ты хочешь.

Более того, они просто не поймут, никто не поймет. Мари напишет из Улуогги или еще откуда-нибудь, где у них духовные упражнения — названия там все время странные какие-то — и поведает, что благословенны те, кто жертвует собой и помогает ближним. Прелестно. Харри из Детройта посоветует ей поступить так, как она сочтет нужным, поскольку лишь она может непосредственно оценить обстановку. И намекнет еще, наверное, что доход у нее неплохой, и великодушно добавит, что пока не претендует на свою долю в семейном бизнесе. Дэн из Англии пришлет письмо, или даже позвонит: станет яростно убеждать, что надо вернуться домой, что работать медсестрой — это не серьезно, и все, что ни делается, все к лучшему. Может, еще тактично заметит, что, наверное, новой хозяйке паба уже не раз предлагали руку и сердце. Ей только двадцать шесть, почему они решили, что ей уже и надеяться не на что? Ведь она их родная младшая сестра. В детстве они казались большими и умными, с ними всегда было так весело; а теперь письма ей присылали и изредка в гости наведывались какие-то чужие люди, которые думают только о себе. И считают ее старой девой.

— А тебя твои родные сводят с ума? — спросила она у Тома; они в это время поравнялись с огромным грузовиком — содержимое кузова, казалось, вот-вот вывалится им на головы.

— Разумеется, — сказал Том. — Родные-то как раз и достают. Посторонние прохожие, атомная бомба, экономический кризис — это все никого не волнует, до ручки доводят именно родичи.

— Или любовь? Или когда ее не хватает? — Силия ни на кого не намекала, она, как и Том, говорила об отвлеченных идеях. Вот поэтому они так легко находили общий язык и не боялись подолгу молчать.

— Пожалуй, но любовь так или иначе связана со словом «семья». Например, ты любишь девушку, умоляешь стать твоей женой; она ни в какую, ты сходишь с ума. Это — семья. Или, скажем, ты жену свою ненавидишь, терпеть не можешь, услал бы в открытый космос на первой попавшейся ракете. И это — семья.

Силия рассмеялась.

— Господи, тебе бы психиатром работать в семейных консультациях.

— Я и сам удивляюсь, что меня до сих пор туда не зовут, — ответил Том, и они в молчании проехали еще пятьдесят миль.

Она была рада возможности выйти и поразмяться. В иных рейсах, как ей рассказывали, пассажиры застревали в пабах на час-полтора, не меньше, но Том Фицджеральд не позволял расслабляться, времени хватало только на то, чтобы посетить дамскую комнату и что-то выпить. Даже кофе взять не успеешь, потому что в пабах его долго готовят, а в «Райанс» в Ратдуне не подают вовсе.

— Силия, что тебе взять? — Ди всегда удавалось первой добраться до барной стойки и привлечь внимание бармена. Силия попросила бутылку «Гиннеса». Ди ничуть не изменилась — по крайней мере с тех пор, как она, раздуваясь от гордости, пришла в «Райанс» похвастать новой школьной формой. Она покрасовалась перед кем только могла, и все угощали ее — кто лимонадом, кто шоколадкой, некоторые даже вручали полкроны. За дочь доктора, поступившую в элитную монастырскую школу-интернат, все могли только порадоваться. Когда в Ратдуне кто-то рождался или умирал, люди всегда звали доктора Берка, и никто не стал бы завидовать успехам его детей: кому, как не им, желать всяческих благ?

Силия передала Мики небольшую баночку с мазью от пролежней, которую взяла в больнице, — так, чтобы Ди не заметила — вдруг решит, что она пытается подменить врача; но ей, наверное, такое даже и в голову не пришло бы. Ди славная девушка, у нее очень заразительный смех, и терпение к тому же ангельское — иначе как можно так живо беседовать с Нэнси Моррис об ее занудной работе и бесконечно выслушивать истории о врачах — о мистере Том, и о мистере Этом. Как только Ди все это выносит, и при этом даже интерес изображает, и помнит все их несчастные имена?

Десять минут прошли, и они снова оказались в уютной полутьме автобуса.

Она увидела, что у Тома в салоне есть кассеты; раньше она их не замечала.

— А это у тебя магнитола? — спросила она с интересом, когда они выехали на дорогу. — Я думала, это просто радио.

— А ты думаешь, чего я над этой колымагой так трясусь? — усмехнулся он. — Все мое вожу с собой.

— А музыку почему не включаешь?

— Думаю, у каждого свой вкус, не хотел бы вам навязывать свой.

— Ну конечно, тебе решать, как же иначе, — запрокинув голову, рассмеялась Силия. — А как же демократия? Пусть все приносят кассеты, какие хотят. Например, одну неделю я, потом кто-то другой.

— Нет уж, стилем кантри я и так сыт по горло, — ответил он. — И если случайно услышу еще хоть две ноты, тут же заеду в самое глубокое болото и всех там утоплю.

— Тогда лучше без музыки, — покорно сказала Силия, и каждый снова углубился в собственные мысли. Силия задумалась: когда лучше провести разговор с мамой? В какое время дня она, бедная, не мучается от похмелья или не тянется снова за бутылкой? Может, утром — не рано, часов около одиннадцати? А Барта попросить управиться в пабе. Впрочем, до ланча по субботам мало кто заходит, можно повесить на дверь табличку «закрыто» — помилуйте, так делает сам отец О’Райли, когда ему просто надо часок побыть одному — помолиться, или кто его знает зачем. Да, пожалуй, и ни к чему приплетать сюда Барта. К тому же он куда с большей радостью повозился бы в саду у Джуди Хикки, которая тоже дома на выходных. Но повесить табличку на пару часов — это только полдела, надо еще как-то связать маму по рукам и ногам, чтобы она усидела на месте и выслушала то, что ей слышать вовсе не хочется: что паб вот-вот разорится, и что ей следует, пока не поздно, лечиться от алкогольной зависимости. Все слишком серьезно, теперь не время хитрить и давать обещания, которых потом не исполнишь. Силия вспомнила, как месяц назад хирург сообщил мужчине сорока двух лет, что у него последняя стадия рака, и что жить ему осталось меньше двух месяцев. Теперь ее точно так же охватывал ужас, и хотелось верить, что прежде, чем придется это сказать, наступит конец света. В больнице, конечно, все было очень странно. Врачи опасались, что потрясение окажется слишком сильным — поэтому Селию и позвали. Но он только притих и спросил: «Это точно?» А они словно онемели, все трое — Силия, знаменитый хирург и анестезиолог. Тогда мужчина произнес: «А я так и не был в Америке. Смешно, правда? Двадцатый век, а я не был в Америке». Он это повторял еще несколько раз, пока не умер; и это, казалось, тревожило его больше, чем сама смерть, или то, что он оставляет жену с тремя маленькими детьми на руках.

А что если мама воспримет все спокойно — скажет, например, что и сама думала, может, ей пора лечиться, и готова добровольно пройти где-нибудь курс лечения. «Размечталась, тоже мне, Алиса в Стране Чудес, — одернула себя Силия. — Ты уже не ребенок, нечего закрывать глаза и ждать, что все совершится само собой».

— Сейчас мы проедем мимо деревца, на котором привязано много цветных тряпочек, — сказал вдруг Том. — Здесь, наверное, святой колодец, или дерево желаний.

— Может, остановимся? Тоже привяжем что-нибудь, — оглядываясь через плечо, предложила Силия. Ей показалось, что Ди Берк плачет — такое лицо бывает у ребенка, который старается подавить рыдания. Но Нэнси Моррис молола языком как ни в чем не бывало — значит, наверное, страшного ничего не случилось.

— Ничего подобного не видал. Может, новый святой — вдруг недавно кого-то причислили. Знаешь, их отчисляют иногда — как, например, святую Филомену; а тут кого-то причислили.

— А что с Филоменой? — поинтересовалась Силия.

— Не знаю, — ухмыльнулся Том, — может, всю правду о ней узнали. На самом деле, сестра моя Фил очень переживала, будто ее кто-то лично хотел задеть.

— Ах да, ее Филоменой зовут. А как она поживает? Давно ее не видела.

— Нормально, — коротко ответил Том.

Силия вновь обратилась к теме дерева желаний.

— Интересно, это поверье — оно христианское или языческое? — спросила она.

— Всякое, — Том по-прежнему был немногословен.

Вот было бы здорово, подумала Силия: съездил, помолился какому-то святому, который исцеляет матерей от недуга пьянства, оставил в дар что там положено, вернулся домой — и оказывается, дело сделано: Барт Кеннеди работает за стойкой бара, а мама упаковала чемоданы и ждет свою дочь, излучая оптимизм.

— Увидимся на выходных, — с теплой улыбкой сказал Том.

Она кивнула. Что-то не в духе он сегодня, подумала Силия. Как правило, паузы в разговоре ее не смущали — напротив, молчать ей даже нравилось. Но сегодня ей нужен был собеседник. На самом деле, она скучала по Эмер. Эмер можно сказать что угодно, и она поймет, но не будет припоминать все, что ты ей поведал, при каждом удобном случае. «В конце концов, каждый как хочет, так и поступит», — говорила она. Только посоветовать что-то конкретное — как убедить человека сделать то, что надо, или что лучше — она не могла. Они с Силией эту тему долго и не раз обсуждали. Нужно ли на детей, страдающих ожирением, надевать намордники? Или обследовать курильщиков и вводить для них специальные медицинские карты, чтобы сигареты продавали только тем, у кого здоровые легкие и нет эмфиземы? Тогда удастся многих спасти, верно? — спрашивала Силия. Эмер пожимала плечами. Да, но только на время: ребенок наверстает упущенное, когда снимут намордник; курильщик все равно достанет сигареты или перейдет на окурки. А наркотики почему тогда под запретом? Давайте продавать героин в «Куиннсворте» килограммовыми пачками, и дело в шляпе? Если кто хочет свести счеты с жизнью — пожалуйста, никакой тебе мафии и наркоторговцев, и никому не придется идти на панель или воровать, чтобы раздобыть денег.

Наркотики — другое дело, — возразила Эмер, — это яд, он смертельно опасен. Не продают же в аптеках мышьяк или стрихнин.

А как же алкоголь? Разве он не опасен? Сколько людей с больной печенью, умирающих медленной смертью — разве мало мы их повидали? Эмер заметила, что если это Селию так возмущает, то не надо содержать паб, и уж как минимум следует повесить там плакат с призывом соблюдать умеренность. Тогда они тяпнут вдвоем по бутылочке «Гиннеса» и обсудят другую тему. И все-таки она умеет утешить; неудивительно, что ее муж-красавец и три рослых сына с нетерпением ждут ее с работы. И не сказать, что все у нее в жизни идеально: было всякое, и плохое, и хорошее — как у любого человека. Но как раз поэтому она все понимает.

— Спокойной ночи, — кивнула она, и добавила, — спасибо, что подбросил. — Том все-таки не виноват, что он не такой как Эмер, несправедливо на него обижаться.

— Как сказал бы Мики, везем все лучшее на Запад, — рассмеялся он.

— Не поощряй его, он и так слишком разговорчивый. — Она подошла к порогу, открыла дверь, и мама громко прокричала ей приветствие через весь паб — из чего Силия заключила, что ей предстоят очень нелегкие полтора часа. Она поставила сумку в кухне, повесила куртку, тихо вышла, встала рядом с Бартом Кеннеди, который молча потрепал ее по плечу, и принялась разливать пиво по стаканам.

После того, как паб, наконец, закрылся, мама скандалила еще два часа. Пока Силия методично опустошала пепельницы и вытирала столики, мама сидела на стуле и возмущалась: она не потерпит, чтобы кто-либо хозяйничал в ее собственном пабе; Силия только на порог — и тут же хозяйничать, да как она смеет. Силия тут не главная, и паб вовсе не ее собственность, о чем, она надеется, Силии известно. Она была в конторе мистера Грина, и мистер МакМэхон, очень славный юноша, оформил ей завещание, все честь по чести, и там сказано, что после ее смерти заведение продадут, а деньги поровну поделят между Мари, Харри, Дэном и Силией. Вот тебе. Силия не отвечала. Она вымыла стаканы — сперва под горячей водой, потом под холодной, потом, перевернув их, поставила сушиться на пластиковой решетке, чтобы воздух проникал со всех сторон, не оставляя следов капель.

На столе возле мамы стояла бутылка брэнди. Силия даже не пыталась к ней прикоснуться. Она просто прошла мимо и закрыла дверь. Теперь все готово на завтра. Ей стало немного не по себе при мысли о разговоре, который состоится утром, когда впервые с тех пор, как хоронили отца, на двери «Райанс» появится надпись «закрыто».

— О высокочтимая, — донесся мамин голос, — может, хотя бы пожелаете спокойной ночи?

— Спокойной ночи, мама, — ответила Силия, устало поднимаясь по узким ступенькам в маленькую спальню с белыми стенами и железной кроватью. Она уснула не сразу. Еще успела услышать, как мама, спотыкаясь, поднялась по лестнице и на верхней площадке налетела на шкаф. Она не могла не помнить, что там стоит шкаф: он простоял там уже тридцать восемь лет — с тех пор, как она вышла замуж.

День выдался ясным — чересчур солнечным. Силия проснулась и едва не вскочила. Занавески раздвинуты, у постели мама с чашкой чая.

— Ты, думаю, устала в больнице-то, отдохни вот. И вчера всю посуду перемыла, поздно легла, наверное. — Голос почти не дрожал, и чашка с блюдцем в ее руке не тряслась.

Силия села на постели и протерла глаза.

— Я при тебе мыла посуду, — сказала она.

— Ах да, конечно. — Мама растерялась, она явно этого не помнила. — Само собой, но все равно, спасибо… что ты такая помощница.

Перегаром не пахло, но Силия догадалась, что мама уже, наверное, выпила рюмку водки. Потому так хорошо держится. К тому же привела себя в порядок: аккуратно уложила волосы, надела платье с белым воротником. На глаза все равно глядеть было страшно, но в остальном миссис Райан смотрелась вовсе неплохо.

Ну, теперь пора. Силия поставила ноги на пол и отпила большой глоток чаю.

— Спасибо, мам. Знаешь, я кое-что хотела тебе сказать. Все дожидалась подходящего момента…

— Я там внизу поставила чайничек; сейчас выключу и поднимусь.

Она ушла. Чайник был чистой выдумкой. Силия встала и быстро оделась. Она решила, что джинсы одевать не стоит, и облачилась в юбку и блузку, затянувшись широким белым ремнем. Так она казалась строже, больше походила на медсестру. В кухне мамы не было. Куда она исчезла? На пороге у бокового входа послышалась возня: вооружившись ведром и щеткой, миссис Райан на четвереньках энергично терла ступеньки.

— Я вот вчера заметила: безобразие, надо же отмывать, а то мы в грязи утонем. — Она сопела, взмокнув от усилий. Силия промолчала, вернулась в кухню и налила себе еще чаю. Наконец, мама все-таки вернулась.

— Вот, теперь порядок, — сказала она.

— Хорошо, — ответила Силия.

— Я видела Нэнси Моррис — у этой девчонки с головой беда. Если ей что надо от тебя, говорит: «Здравствуйте, миссис Райан», — а если нет, то ты все равно что пустое место. Я притворилась, что не слышу. Когда она приезжает домой, ее мать просто с ума сходит.

— Охотно верю, — заметила Силия.

— Что ты, — перепугалась миссис Райан, — это не о тебе, я тебе рада. Так рада, что ты приезжаешь, выручаешь меня.

— Спасибо, что сейчас хотя бы так говоришь, — сказала Силия. — Но вчера вечером ты другую песенку пела.

— Что ты, в пятницу вечером не надо меня слушать — такая толпа наседает со всех сторон. Я может, немного была не в духе, но я ведь поблагодарила тебя за то, что ты перемыла посуду? И даже принесла чашку чая в постель! — Она умоляла как малый ребенок.

Силия осторожно отобрала у нее ведро и щетку, закрыла за спиной дверь, и, ласково говоря с ней, подвела к столу, опасаясь, что мама снова куда-то бросится.

— Разумеется, ты принесла мне чаю в постель, и я знаю, что где-то в глубине души ты благодарна мне за то, что я приезжаю, но мама, это не главное, совсем не главное. Ты не помнишь, что было вчера вечером, часов после девяти — вот о чем речь.

— То есть как?

— Когда я приехала, ты уже была невменяема. Кричала на какого-то мужчину, который якобы дал тебе пятерку вместо десятки. Заявила юной Бидди Брейди, что тебе тут не нужна целая толпа ее подружек — к счастью, Барт все уладил. Ты пролила на стойку целую бутылку лайма, и весь вечер она была липкая, потому что ты никому ее вытирать не позволяла. Несколько любителей гольфа попросили картофельных чипсов, а ты не нашла коробку и сообщила им, что тебе лень искать, потому что у чипсов этих запах детской неожиданности. Да, мама, это твои собственные слова.

Мама невозмутимо смотрела на Селию через стол. И похоже, не думала никуда бросаться.

— Не знаю, зачем ты так говоришь, — произнесла она.

— Потому что это правда, мама, — взмолилась Силия. — Поверь мне, это все правда, а бывало еще не такое.

— Зачем ты выдумываешь?

— Я не выдумываю. Все так и было. И сегодня так будет — мама, это болезнь. Ты, как я вижу, уже пила. Я говорю все это ради твоего же блага.

— Это полный бред. — Она попыталась встать, но Силия схватила ее за запястье.

— Я никому не сообщала: не хотела зря беспокоить, думала, что это пройдет. Может, это только на выходных бывает, когда тебе тяжело управляться. Мама, пойми, пора делать что-то.

— Что значит: не сообщала? Кому?

— Мари, Харри, Дэну.

— Теперь ты будешь всем плести эти сказки?

— Не буду, если возьмешься за ум. Мама, ты слишком много пьешь, это уже болезнь. Тебе теперь надо…

— Ничего не надо, спасибо. Наверное, иногда я перебираю — ладно, обещаю быть осторожней. Это тебя устроит? Допрос окончен? Может, наконец, займемся делами?

— Мама, прошу тебя. Кто хочешь тебе подтвердит. Позвать Барта? Он все расскажет, как было. И миссис Кейси, и Билли Бернс, и все считают, что ты не справляешься…

— Силия, ты всегда была ханжой, даже когда отец был жив. Ты не понимаешь, что в пабе с клиентами надо общаться, надо выпивать с ними — они это любят. Из тебя не выйдет хозяйка паба, ты из другого теста, не то, что мы — не то, что я. А ты слишком правильная, вечно придираешься к людям — и вот в этом твоя большая ошибка.

Какой смысл вешать на дверь табличку «закрыто», разговора не будет. Она готова только признать, и то с трудом, что пару раз капельку перебрала. Она ничему не верит и ничего не помнит.

Ко времени ланча паб стал заполняться. Силия видела, как доктор Берк, отмечавший помолвку сына, угостил маму рюмочкой виски. Лучше бы он, подумала Силия, сказал маме, склонившись над стойкой: «Миссис Райан, у вас глаза красные и морщины возле век; бросайте пить, иначе вы себя погубите». И отец О’Райли мог бы нанести им душепасторский визит и направить маму на курс лечения, и потом, ее спасения ради, велел бы дать обет не прикасаться к алкоголю. Может, врачам и священникам в наше время не мешало бы действовать решительней.

Телефонная будка находилась в укромном закутке паба — неудивительно, что пол-Ратдуна предпочитают звонить оттуда, а не с почты, где много любопытных ушей.

Эмер только приготовила ланч. Вчера они вместе ходили в кино, и сегодня, может, снова пойдут. О видео можно забыть: даже дети поняли, что ста фунтов на все не хватит.

— Что с ней делать? — спросила Силия.

— Она ничего не помнит?

— Ничего. Я все ей в подробностях описала — что она сказала, что пролила, что разбила, кого оскорбила. Не верит ни слову.

— А поддержать тебя некому?

— Считай что нет. Барт слишком воспитанный, остальные тоже постесняются.

— Значит, надо ждать.

— Ждать больше нельзя — я не могу, и мама тоже. Вот ужас. Должен же быть какой-то выход. Как заставить человека прозреть? Как это можно ускорить?

— Мне как-то рассказывали про одного мужчину, который решил лечиться от алкоголизма после того, как увидел на видео, что вытворял на свадьбе своей дочери. Он даже не думал, что все так плохо, пока…

— Понятно. Эмер, спасибо.

— Что? Ты что, собралась ее снять на видео? Одумайся.

— В понедельник все тебе расскажу.

Миссис Фицджеральд пригласила ее в дом. Да, Том здесь. Они пьют кофе — не налить ли ей чашечку? Силии показалось, что у них разговор, которому лучше не мешать. Она сказала, что зашла на минутку. Да, у него есть магнитофон и чистая кассета… или кассета, которую можно затереть. Какую-то радиопередачу надо записать? Ничего, это неважно. Смотри, нажимать надо вот сюда. Разумеется, он проживет без него до завтрашнего вечера. Том был озадачен, но расспрашивать не стал. Она вернулась в паб.

Под прилавком был такой бардак, что маленький магнитофон никто не заметил.

Силия время от времени включала запись — полчаса с одной стороны кассеты, полчаса с другой.

А когда миссис Райан, надрывая голос и не попадая в ноты, солировала в песне, которую едва знала, она даже вынесла магнитофон поближе. Записала и ругань, и оскорбления в адрес Барта Кеннеди.

В какой-то момент в паб заглянул Том Фицджеральд; он увидел свой магнитофон и спросил:

— А это честно?

— У тебя о честности свои понятия, у меня свои, — резко ответила она, и устало добавила. — Она ничего не помнит, правда, — вообще ничего.

— Это ей не понравится, — заметил он.

— Точно.

— А когда ты…?

— Наверное, завтра утром.

— Тогда после полудня зайду, обломки заберу. — Он улыбнулся. Улыбка у него очень, очень хорошая.

Первые несколько минут мама сидела с каменным лицом. Ерзала от негодования, слушая собственную ругань. Затем решила, что это подделка, но когда услышала свои нетрезвые причитания о том, какой замечательный человек был ее покойный муж, у нее из глаз брызнули слезы стыда.

Сложив руки на коленях, она смирно сидела, словно работник, которого вот-вот уволят.

Из магнитофона раздавался голос миссис Райан: она велела подружкам Бидди Брейди заткнуться и слушать, как она поет. Мама слушала пьяные, нестройные завывания, а из-под сомкнутых век текли слезы. Силия попыталась выключить.

— Оставь, — сказала мама.

Они долго молчали.

— Да, — проговорила миссис Райан. — Понимаю.

— Если хочешь, скажем, что у тебя воспаление легких, или что ты уехала к Дэну в Коули. Тогда никто ни о чем не узнает.

— Какой смысл что-то скрывать. Это значит, снова придется врать, верно? Лучше сразу правду сказать, — нахмурясь, произнесла она.

Мама, если ты действительно так думаешь, то полдела уже сделано, — ответила Силия и, склонившись над магнитофоном, взяла маму за руку.

Том

Он хорошо помнил тот день, когда перекрасил мини-автобус в темно-фиолетовый цвет. Было здорово наблюдать, как под струей краски из распылителя грязно-бежевый оттенок сменяется лиловым. Мама пришла в ужас: как это вульгарно и броско; ведь для мамы худшее из преступлений — привлекать к себе внимание. Все хорошее не замечают и недооценивают, все плохое пускает пыль в глаза, шумит и ездит на машинах диких цветов. Отец Тома просто пожал плечами. «Чего еще от него ждать?» — спросил он жену тоном, который ясно означал, что он не ждет от нее ответа. К Тому отец уже не обращался — он просто высказывался о нем в его присутствии.

— Молодой человек, видимо, думает, что деньги растут на деревьях. Молодой человек и бродяг пустил бы жить у нас в саду. Молодой человек считает, что работать ниже его достоинства.

Том иногда отвечал, или старался не обращать внимания. Это все равно не имело значения. Отец в любом случае был твердо убежден, что молодой человек — пропащий, нестриженый лоботряс. Ничего удивительного в том, что он покрасил фургон в лиловый цвет.

Но, по мнению Тома, удивляться было чему: он и сам не ожидал, что однажды, отчаявшись отмыть машину как следует, выкрасит ее в лиловый цвет. И ничуть не пожалел: она словно ожила, обрела новый характер. Вот тогда он и решил заняться перевозками. Бизнес не назовешь совсем законным, но даже если случится какая-то авария, и он заявит, что просто вез друзей на выходные домой, страховой компании будет непросто доказать обратное. В Дублине никто не видел, чтобы ему вручали деньги. Он не стоял у двери, продавая билеты, как в больших автобусах. Пассажиры почти всегда были одни и те же, лишь один или два раза в месяц кто-то менялся. Никакой сверхприбыли предприятие не приносило; окупались только расходы на бензин и сигареты. Зато курить он мог сколько душе угодно, и на выходные, как и хотел, приезжал в Ратдун. И все благодаря «Лилобусу».

О жизни своих пассажиров в Ратдуне Том знал все, но о том, что с ними происходит в Дублине, он имел очень смутное представление. По воскресеньям все сходили на остановке в центре города. Он хотел было расспросить, где кто живет, чтобы развозить всех по домам, но что-то подсказало ему, что многие предпочли бы незаметно раствориться в темноте города и вряд ли захотят, чтобы остальные увидели, где они живут, какой у них дом или квартира. Том нередко замечал машину, припаркованную неподалеку от того места, куда приезжал автобус; и сидящий за рулем невысокого роста блондин в темных очках радостно махал Руперту Грину. От цепкого взгляда Тома не ускользало ничего, но остальные едва ли обращали внимание на того юношу; однако, ясно, что Руперт вряд ли захочет, чтобы люди об этом узнали. Иногда он видел, как Ди Берк открывает дверцу большой машины, где ее ожидал мужчина значительно более старшего возраста. О нем ни сама Ди, ни ее родные в Ратдуне не упоминали, значит, с большой степенью вероятности можно предположить, что мужчина этот тайный и не очень законный. Но сколько Том ни гадал, ни присматривался, он так и не мог выяснить, чего страшится юный Кев Кеннеди. Раньше он таким не был: Кев славный парень, к тому же единственный из братьев, кто решился уйти из-под отцовской опеки, от бутербродов с ветчиной и радио, которое трещит с утра до вечера. Но уже целый год или около того он сам не свой.

Силия живет с коллегами-медсестрами. В квартире их шестеро, и судя по всему, они прекрасно устроились: у них два телевизора, стиральная машина, а в задней комнате стоит в разложенном виде гладильная доска. По словам Силии, не случалось ни разу, чтобы кто-то кому-то сказал хоть одно грубое слово, и для девушек, которые пока не вышли замуж и не поселились в собственном доме, это просто идеальный вариант. Нэнси Моррис живет в одной квартире с Мэйред Хили; просто удивительно, как Мэйред, такая славная и жизнерадостная, ее терпит. Он как-то случайно встретился с ней на вечеринке, и она ему поведала, что самый последний фокус Нэнси — разнюхать, в каких супермаркетах проходит дегустация, ворваться туда незадолго до закрытия, выпить суп из бумажных стаканчиков или проглотить кусочки сыра, наткнутые на зубочистки, и по возвращении домой торжествующе заявить: «Я уже поужинала!» В тот вечер, почти три месяца назад, Мэйред сказала, что собирается с духом, чтобы попросить Нэнси съехать — видимо, еще не собралась. Бедняга Мики хороший человек, Том был бы ему очень рад, если бы он только перестал шутить — его чувство юмора крайне тяжело переносить. Он садится на тот же маршрутный автобус, что и Джуди Хики: поворачивая в сторону дома, Том не раз видел, как они беседуют на остановке.

Но никому не известно, где живет Том — это точно. Он давно научился не давать прямых ответов, причем так хитро, что каждому казалось, будто ему все объяснили, и свой вопрос никто не повторял. Когда Нэнси Моррис спросила, сколько он платит за квартиру, он ответил, что точную цифру назвать сложно, и это мисс Моррис вполне устроило. Руперт как-то поинтересовался, в какой части города он живет, и Том сказал, что Руперт наверняка знает, какие дома пользуются спросом. Иногда, стоя в очереди, например, за билетами в кино, он развлечения ради разглядывает людей и пытается угадать, где они живут; и Руперту, наверное, такое развлечение пришлось бы по душе, ведь он работает на рынке недвижимости. Руперт согласился и с воодушевлением принялся рассказывать, до чего порой странные запросы у людей, которые приходят к ним в контору. Он больше не спрашивал, где Том живет, и в то же время у него не создалось впечатления, что с ним обошлись невежливо и оставили вопрос без внимания.

Ди Берк сообщила, что ее брат живет во грехе.

— Просто безобразие, — сетовала она, — парням это сходит с рук, а девушкам — почему-то нет.

И вдруг у Тома спросила:

— А может, и ты живешь во грехе?

— Не знаю, — ответил он. — Не очень понимаю, что значит это слово. Нам в школе толком не объяснили. А вам?

Ди мрачно ответила, что у них школе объясняли непрестанно, и так их этим замучили, что в конце концов сил грешить просто не осталось — наверное, они этого и добивались. Но выяснить как Том живет ей, тем не менее, не удалось. В Ратдуне его называли белой вороной Фицджеральдов — он один не влился в семейное дело, отказался строить империю и занялся в Дублине какими-то художествами. Но если имя его всплывало в беседе каких бы то ни было трех человек, то выяснялось, что относительно того, кем он работает, у них три различных версии. В маленьком городке всегда будут сплетничать, думал Том, это неизбежно — отсюда и выдумки. И при этом у Ди есть мужчина, у Руперта приятель, у Кева карточные долги, или что там его гложет, а дома никому ничего неизвестно, в том числе и про жизнь Тома. В Ратдуне лишь один человек знает, как Том живет и почему: его мама.

Но никому бы это и в голову не пришло. Мама ахала и охала, глядя на его одежду, и тяжко вздыхала, взирая на автобус — она сокрушалась искренне. Ей на самом деле хотелось бы, чтобы ее сын водил приличную, не внушающую подозрений машину и одевался поскромней, выбирая приятные неброские цвета, как остальные ее сыновья, которые носили серые штаны и коричневые куртки, а на воскресную мессу облачались в пиджаки, белые рубашки и тесные галстуки. Когда отец ругал все подрастающее поколение вообще и «молодого человека» в частности, мама тоже мягко его упрекала. Если бы кто-то незнакомый наблюдал за ними, то наверняка решил бы, что она соглашается с мужем. Кто бы мог подумать, что Том — ее спаситель?

Пег Фитджеральд и в пятьдесят два года можно было назвать красавицей. Она всегда следила за собой — ни единый волосок не выбивался из прически; она носила вязаные костюмы сиреневого или темно-зеленого цвета и какую-нибудь подходящую брошь, летом переходила на более легкие льняные юбки и блузки тех же самых тонов, и за много лет почти совсем не изменилась. Три раза в год в большом городе она делала химзавивку и раз в неделю по пятницам укладывалась в парикмахерской у Шейлы О’Райли, племянницы приходского священника. В Ратдуне бизнес Шейлы большой прибыли не давал, но ее, похоже, это не беспокоило. Она всегда была жизнерадостной, и если стричься никто не желал, занималась вязанием, обеспечивая себе скромный приработок. Она часто приговаривала: побольше бы таких клиентов, как миссис Фицджеральд, которая каждый раз просит делать одну и ту же укладку.

Каждый день миссис Фицджеральд работала в магазине. Сувенирная лавка была ее детищем, и доход приносила немалый. Всякий раз, когда поблизости останавливался экскурсионный автобус, в мастерской Фицджеральдов звенел кассовый аппарат. Там продавались шали, рулоны твида, глиняные изделия — широкий ассортимент на любой вкус. Здесь весь Ратдун покупал друг для друга подарки. Пег не сразу убедила семью, что идея удачная, но теперь к ней относились с большим уважением. Она также была уверена, что в деле должны участвовать только члены семьи. Разумеется, когда мальчики женятся, жены будут работать вместе с ними. Одна потенциальная невестка даже разорвала помолвку, возмутившись тем, что ей придется уволиться из банка, а неоплачиваемая работа в магазине — это единственное, что ей сулил брачный контракт. По мнению Тома, девушка проявила характер, но остальные члены семьи, включая горе-жениха, дружно постановили: если она такая строптивая, то скатертью дорога.

Том давно заявил, что работать в магазине не будет; ссор никаких не последовало, ответом ему было только молчаливое презрение. Он разумно рассудил, что для трех его братьев и двух сестер будет лучше, если они сразу усвоят, что не стоит возлагать на него надежд, и что планы на будущее следует строить, не рассчитывая на него. Он так решил еще в школе. Но в дестве все о чем-то мечтают — стать машинистом, например, — и тогда его слова всерьез никто не воспринял. А он хотел уехать в Дублин и пожить в городе. Просто пожить, если не найдется занятие по душе, можно и не работать; а потом отправиться в Америку, в Париж или Грецию. Если уметь обходиться без излишеств — без уютного дома, большого количества вещей и обильной пищи, то денег много не потребуется. Всем казалось, что он передумает.

В аттестате у него было много высоких отметок — куда больше, чем у братьев, которые метили в акулы бизнеса и мечтали освоить рынок в других городах, открыть новые филиалы, и воплощая идею мамы, казавшуюся когда-то смешной, распространить сеть сувенирных лавок по всей Западной Ирландии. Учителя, обучавшие всех Фицджеральдов, сочли, что Том из них самый способный, но в свои восемнадцать лет он проявил редкую твердость характера. Он получил документ об образовании, а теперь, разрешите, будет жить так, как сочтет нужным. Отец нехотя предложил оплатить учебу в университете, но Том поблагодарил его от всей души и решительно отказался. Он желал лишь одного: чтобы его оставили в покое. Он не свяжется с дурной компанией, и, если родители не против, будет часто приезжать в гости, так что они сами смогут удостовериться, что с ним все в порядке. Станет ездить автостопом. Будет получать пособие, и само собой, ничего позорного в этом нет. Кто его увидит в Дублине, помилуйте, кто про это узнает? Разумеется, это честно — в наше время люди так и живут: богатые платят налоги, чтобы те, кто победней, не остались без куска хлеба и без крыши над головой. Теперь никто не валяется на улицах, умирая от голода, и люди не переступают через них, с сожалением замечая, что, увы, кто-то не потрудился найти работу и заработать себе на жизнь. Нет, он не намерен вечно жить за счет государства. И очень благодарен, разумеется, за предложение вступить в семейное дело, но мы живем только раз, и на свою жизнь у него свои планы.

И ведь как удачно, что он так решил. Что было бы, не окажись он рядом?

В Дублине, как выяснилось, запросто можно прожить и без больших денег. На какое-то время его приютили юные супруги, ему было где спать и что есть — с ним делились, хотя сами порой ели не досыта. По вечерам он занимался с их детьми, двумя смышлеными мальчиками — повторял с ними пройденное в школе и помогал делать уроки. Но это ему не нравилось: лучше бы они поиграли на улице, думал он. Том пытался убедить молодых родителей, что не надо тревожиться, что дети знают уже достаточно и ни к чему забивать им голову лишней информацией. Этого они взять в толк не могли. Разве не самое главное — заложить основы? И это даст им преимущество перед сверстниками. Но мальчикам всего только девять и десять лет, пройдут еще долгие годы, прежде чем им придется бороться за места, баллы и должности. Нет, бледными мамой и папой никто в детстве не занимался, от того они не преуспели; они не допустят, чтобы та же судьба постигла их детей. Они распрощались по-доброму. Он нанялся к одной старушке садовником, и без ее ведома ночевал у нее в саду, в сарае. Она об этом так и не проведала, и в конце концов, никто не проведал, потому что свою печку и походную кровать он увез задолго до похорон.

Том поработал вышибалой в ночном клубе. Он худощав и по виду не очень-то похож на вышибалу, но что-то у него было во взгляде, что возмещало недостаток мускулатуры. Его босс, один из самых крутых воротил Дублина, уговаривал его остаться, даже обещал повысить, однако, Том чувствовал, что такая жизнь не для него. Он снова уволился, не испортив отношений, но перед уходом поинтересовался у крутого босса, какое в нем самое ценное качество. Босс сказал, что, поскольку он его бросает, то ничего объяснять не обязан, но так уж и быть: у Тома во взгляде читается, что с ним шутки плохи — все понимают, что лучше не связываться. Том запомнил эту характеристику — так же, как запомнил слова старушки, которая сочла его очень обаятельным садовником, и слова девятилетнего паренька о том, что с ним латынь учить куда интересней, чем в школе, потому что казалось, что ты не язык учишь, а разгадываешь головоломку. Но все эти рекомендации были исключительно устными. Новую работу приходилось искать, полагаясь только на личные качества и усердие, каждый раз начиная с нуля.

Как-то все лето он провел в Греции — работал водителем мини-автобуса, очень похожего на теперешний его фургон; колесил по горным дорогам, доставляя отдыхающих из аэропорта в отель и обратно. Еще одно лето он провел в Америке, устроившись вожатым в детском лагере — под его началом были семьдесят беспокойных подростков, которым не терпелось уехать домой. Как-то всю зиму он прожил в Амстердаме, подрабатывая продавцом в сувенирной лавке. Три месяца развлекался в Лондоне, участвуя в акциях по изучению спроса — подходил с анкетой к людям на улицах, задавал разные вопросы. Потом были еще три месяца в Лондоне, куда менее веселые: он работал уборщиком в больнице и приходил в ужас от того, что там видел; с тех пор он проникся большим уважением к медсестрам. Пару раз чуть не проговорился об этом Силии, но все-таки решил о прежних работах никому не рассказывать — это породит вопросы, а на вопросы придется отвечать.

Перекати-полем Том себя не считал, хотя вот уже девять лет после окончания школы нигде надолго не задерживался. Но все равно, ничего бы менять он не стал; не жалел и о тех тревожных днях в больнице, когда возил стариков в инвалидных креслах сквозь многоязычную толпу — там были врачи и пациенты всех национальностей на свете. Зато теперь он может приглядывать за Фил, ведь ему не надо уходить с работы и менять устоявшийся образ жизни.

По всеобщему мнению, Фил была самым славным ребенком в семье. Все так же единодушно считали, что Том из них самый чудной и поладить с ним крайне трудно. У них с Фил самая маленькая разница в возрасте: она старше почти ровно на год. Все шесть Фицджеральдов родились в течение семи лет, а потом юная Пег перестала каждый год производить на свет ребенка. Глядя на детские фотографии, Том думал, что они скорей похожи на группу детского сада, чем на родных братьев и сестер. Но мама говорила: хорошо, что быстро отмучилась. Сначала казалось, что дети неуправляемы — а потом вдруг все сразу выросли. Как бы там ни было, Фил всегда оставалась его лучшим другом и поддерживала его, когда в возрасте шестнадцати и семнадцати лет он вел баталии за право не участвовать в семейном деле. Она тогда жила в большом городе в семнадцати милях от Ратдуна и училась на платных секретарских курсах, поскольку было решено, что ей лучше работать не за прилавком, а в офисе. Но на выходные она приезжала домой и заступалась за Тома. У Фил большое круглое лицо, с которого не сходит широкая улыбка. Он вспомнил, как давным-давно она танцевала с Редом Кеннеди, и ей потом прочли целую лекцию о том, что Кеннеди, конечно, приличная семья, очень хорошая, но следует метить повыше. Фил с негодованием заявила, что не собирается замуж за Реда и вообще пока замуж не хочет, они просто потанцевали — но в ответ все только головами качали.

Таких, как Фил, в Ратдуне звали «славными девушками». Миссис Фицджеральд твердила, что она похудеет, всему свое время. Разве Анна, старшенькая, не была в детстве толстушкой? Миссис Фицджеральд была уверена, что существует некий неписаный закон, который гласит: если девушка хочет найти себе мужа и завести семью, она должна стать худенькой и привлекательной. Так устроен свет. Но с Фил природа такого чуда не сотворила: она осталась пухлой и круглолицей, и ей не были даны впалые щеки и стройная талия, которые, по общему мнению, сыграли важную роль, когда ее сестра Анна увлекла Доминика — очень подходящего юношу, чья семья производит твидовую ткань, — и вышла за него замуж.

Тому не казалось, что его сестра слишком полная; он часто сообщал ей об этом, когда бывал дома на выходных. Говорил, что она, наверное, с ума сошла, если считает себя толстой и думает, что поэтому у нее нет друзей.

— А кто тогда мои друзья? Назови! — со слезами просила она.

Тому нечего было возразить, но ведь он из друзей семьи никого и не знает, помилуйте, он дома почти не бывает. У нее должны быть друзья. Нет, настаивала она, нету. Тогда он из лучших побуждений предложил ей отправиться на отдых для одиночек. Все участники группы едут сами по себе, ни одной влюбленной пары в начале поездки, но есть надежда, что их немало будет в конце. Фил прочитала брошюру и решила, что поедет.

— Только никому не говори, что это тур для одиночек, — советовала мама. — А то тебя будут жалеть. Говори просто: еду отдыхать в Испанию.

Том так и не выяснил, что же именно произошло, но затея не удалась. Фил сказала, что Испания ей понравилась, погода была хорошая, и все. Потом, много времени спустя, он узнал, что все девушки кроме Фил загорали топлесс, и почти все в их туристической группе вступали в тесный физический контакт с одним и более участниками группы — опять-таки, все кроме Фил, — и никто ни с кем и не думал знакомиться, приглашать на танцы и разговаривать, чтобы получше узнать друг друга. Видимо, в поездку отправились люди куда смелей тех, кто приходит обычно на вечера знакомств, и смелость означала готовность оказаться в постели с совершенно посторонним человеком.

Но тогда Том ничего об этом не знал. Фил вернулась притихшая и молчаливая. Вскоре он заметил, что она немного похудела, но вслух не сказал ничего, потому что сам твердил, что вес — это ерунда; начни он восхищаться теперь, она бы решила, что он ее просто жалел. Фил перестала ходить на танцы и больше не ездила с подругами к морю. Впрочем, тогда на все это он внимания не обратил и вспомнил только потом.

Вместе с толпой народа Фил отправилась в Дублин за покупками. Испытание было суровое: поезд уходил в девять утра, в полдень прибывал в Дублин, и в шесть вечера приходилось ехать обратно. Так что все пускались в пробежку по магазинам, а потом, обхватив пухлые пакеты, добирались до вагона и, не чуя под собой ног, падали в кресло, чтобы к вечеру оказаться дома. Всякий раз, решаясь на подобный марафон, Фил звонила Тому, и он ждал ее на станции в своем мини-фургоне, который в ту пору был грязно-бежевым.

Она выглядела очень бледной, и сказала, что в поезде у нее жутко разболелся живот, как будто ножом режут, она плакала и едва не кричала, так что попутчики в один голос советовали ехать в больницу. Том задумался, стоит ли везти ее к врачу — и тут она снова согнулась и застонала. Сомнений не оставалось. Он повез ее в больницу — молча и решительно. Добился того, чтобы ее, как пациента скорой помощи, приняли без очереди. От имени родственников подписал разрешение на операцию по удалению аппендикса; сидел у кровати, когда она проснулась, сообщил, что все прошло хорошо, худшее позади, теперь надо только отдыхать и восстанавливать силы. На следующий день приехала мама, привезла Фил сумку с вещами. Она твердила, что все будет хорошо, вздыхала и говорила: слава Богу, какая удача, что Том оказался рядом; передала от всех приветы, коробки конфет и лавандовую воду.

Тому казалось, что она поправляется, и что силы возвращаются к ней довольно быстро, и он был очень обеспокоен, когда одна из медсестер обратилась к нему с просьбой поговорить о Фил с глазу на глаз. Она обо всем уже сообщила, кому следует, а именно, хирургу, который делал операцию, и главному врачу; но, может, следует обратиться и к семейному врачу?

Он встревожился. В ее голосе звучало осуждение, будто бедняжка Фил что-то украла и ее поймали с поличным. Что стряслось? Медсестра заметила, что она подолгу не выходит из туалета, и спросила, нет ли у нее запоров или поноса. Фил ответила, что все в порядке, но в туалете по-прежнему проводила много времени, и медсестра решила подслушать за дверью. Том ощутил, как колотится его сердце: что такое ужасное ему сообщат?

Так она и думала. Тошнит. В день раза два или три.

— Почему? — вскричал Том, не понимая, чем возмущена медсестра. Почему об этом ему не сказал врач?

— Она сама у себя вызывает рвоту, — объяснила медсестра. — Ест шоколад, пирожные, печенья, бананы, хлеб с маслом. Там столько пустых пакетов и коробок, вы бы видели. А потом — два пальца в рот.

— Но с какой такой стати?

— Это называется «булимия». Вроде анорексии— знаете, такая болезнь, когда человек способен заморить себя голодом. Напиваются, объедаются, а потом вызывают у себя рвоту, чтобы очистить желудок.

— И Фил так делает?

— Да, уже давно.

— И от этого аппендицит?

— Нет, вовсе нет, аппендицит тут вообще не при чем. Но в каком-то смысле, наверное, вам повезло: теперь, по крайней мере, вы знаете, и родные узнают, и все помогут ей справиться с заболеванием.

— А нельзя просто запретить? Разве нельзя объяснить… это так гадко, так глупо.

— Что вы, это бесполезно. Вам в лечебнице так и скажут.

— В какой лечебнице?

— В психиатрической. Понимаете, это нервное заболевание, совсем не наш профиль.

Медсестра выразилась не очень точно: отчасти все-таки это был их профиль, потому что Фил перевели в психиатрическое отделение той же самой больницы, и, помимо курса психотерапии и занятий в группах, лечение назначили в том числе и лекарственное. Поначалу она испытала огромное облегчение, узнав, что многие поступают так же. Она думала, что больше никто в целом мире этого не делает, и у нее словно гора с плеч свалилась. Она не ощущала вины из-за того, что вызывала у себя рвоту. Она говорила, что это проще простого: надо знать, куда нажать пальцем в горле — и это происходит само собой. Но за то, что объедалась, ей было очень стыдно. И особенно за то, что ела в туалете. А почему так поступала, она объяснить вовсе не могла. Врачи сказали Тому, что рецидивы, несомненно, будут случаться еще не раз, пройдет какое-то время, прежде чем она вылечится, вернется в реальный мир и примет себя такой, какая она есть. В подобных ситуациях решающее значение имеет поддержка семьи. Если Фил увидит, как родные ей дорожат, ее самооценка повысится. Семья — да, конечно. Но Боже мой, семья Фицджеральдов. И в такое время.

Бедняжка Фил заболела некстати, мрачно подумал Том, — более неудачного момента и придумать нельзя. Газеты как раз трубили о налете на почтовое отделение в Корке, и все знали об их родственнике Тедди Фицджеральде, который когда-то у них работал, и которому вынесли обвинительный приговор. Это был тяжкий крест. И его усугубила неверность Доминика, очень подходящего юноши, супруга Анны, старшей дочери. О том, что он ей изменяет, слухи ходили давно; потом появился ребенок, и Доминик весьма неохотно признал себя отцом — несмотря на то, что родила его отнюдь не жена, а одна цыганка, жившая по соседству — по мнению миссис Фицджеральд, хуже бродячих цыган могут быть только оседлые, и большего позора не случалось во всей Ирландии. К этому прибавлялись еще кое-какие мелкие неприятности, которые усиливали царившее в семействе чувство тревоги. Не хватало только известий о том, что их родная дочь и сестра проходит курс психотерапии и нуждается в поддержке.

Миссис Фицджеральд высказалась предельно ясно: о Фил разговоров не будет, и точка. Фил сделали операцию, она поправляется, гостит у друзей, скоро вернется. Пока что они наймут новую секретаршу. Миссис Фицджеральд раз в месяц будет навещать ее в больнице — если это, как говорят, необходимо; Том будет навещать, когда сможет, и хватит об этом. Никаких возражений, у них и так довольно проблем. А если все узнают, что она лежала в психушке, как Фил найдет себе мужа? Тут даже спорить не о чем.

Том был уверен, что, говоря о поддержке семьи, врачи вовсе не имели ввиду, что надо скрытничать, внушая Фил еще большее чувство стыда. Он был убежден, что мамины посещения раз в месяц были для сестры худшим из лекарств: никто ничего ведать не ведает, уверяла она, всем благополучно пустили пыль в глаза, наплели с три короба — а Фил оцепенело слушала и просила прощения за то, что причинила столько беспокойства. Иногда мама неловко брала дочь за руку.

— Мы тебя любим… очень любим. Ты очень дорога всем нам, Фил. — И в растерянности отнимала руку. Психиатры ей сказали, что было бы не лишним подчеркнуть эту фразу, и она ее повторяла, будто вызубрила наизусть. Открыто выражать свои чувства, обниматься или целоваться у них в семье не принято было. Маме нужно было сделать над собой усилие, чтобы взять Фил за руку и сказать эти слова, а Фил изумленно их выслушивала, после чего смотрела, как мама берет в руки перчатки и сумочку и уходит.

Том навещал сестру каждый будний день, и звонил ей по субботам и воскресеньям. Мама говорила, что и сама позвонила бы, только рассказывать нечего; но Том находил темы для бесед. Все-таки он знал ее лучше: они часто виделись, и он представлял, что будет ей интересно. У него не возникало ощущения, что он общается с тем, кто болен и слаб, и кого нужно поберечь; если ему не удавалось придти или позвонить, не пускаясь в пространные извинения, он ограничивался парой слов. Он не вел себя так, будто без его заботы она пропадет, и обращался с ней как с полноценным, здоровым человеком.

Они часто вспоминали детство. Том считал, что детство у них было вполне счастливое, и его омрачали только бесконечные разговоры о бизнесе, чрезмерная скрытность и стремление все утаить от соседей. У Фил остались другие воспоминания: ей казалось, что в доме всегда царил смех, что они всей семьей собирались за столом, хотя по мнению Тома, такого быть не могло — то мама, то папа отлучались в магазин. Фил вспоминала, что они часто ездили к морю, устраивали пикники; Том, положа руку на сердце, мог вспомнить только один такой случай. Фил рассказывала, как они загадывали загадки и играли в прятки под названием «сардинки»: надо было найти водящего и спрятаться рядом с ним, и всем становилось тесно, как сардинкам в банке; Тому казалось, что это бывало только на вечеринках. Но они не ссорились из-за того, что помнили детство по-разному; они обсуждали его как старый фильм, который видели очень давно, и в памяти остались только отдельные эпизоды.

Говорили они и на тему отношений между полами. Том не изумился, услышав, что она еще девушка, а она без удивления узнала, что он уже не девственник. Сидя в общей комнате или в саду, они говорили запросто, не боясь осуждения — порой часами напролет, а иной раз совсем недолго, когда Фил была молчаливой и погруженной в себя, или когда Том торопился на работу. Он подрабатывал в демонстрационном зале, где проводились аукционы — помогал переносить мебель, прикреплять к лотам номера, заносить их в каталог. Он подумывал, не подыскать ли что-то еще, но график работы его устраивал, и больница находится неподалеку — можно чаще навещать Фил. Одна из пациенток поинтересовалась: Том, наверное, ее парень? Фил невесело рассмеялась и сказала, что у нее нет никакого парня. Девушка пожала плечами и заметила, что ей повезло: от них одни только неприятности. Она и на мгновение не помыслила, что Фил не удавалось найти себе парня. Фил от этого воспряла духом. Она спросила Тома, какие девушки ему нравятся, и он ответил: необычные — не такие, кто мечтает когда-нибудь свить гнездо и окольцевать мужчину. Было время, он встречался с одной милой девушкой, но увы, какой-то зануда предложил ей все то, к чему она стремилась — стабильность и статус, — и она прямо заявила Тому, что намерена все это принять. Фил была полна сочувствия.

— Ты ничего нам о ней не рассказывал, — заметила она.

— Ну и что? Ты сама не говорила, что положила глаз на Билли Бернса, даром что парень женат, — сказал он со смехом.

— Признание получено под давлением, — рассмеялась она в ответ. «Как долго все это тянется, — подумал Том. — Ей уже пора выздоравливать».

Он не раз беседовал с психиатром, и все время с огорчением узнавал, что к Фил по-прежнему не вернулась радость жизни, уверенность в себе и в собственной незаменимости. Врачи в один голос благодарили Тома за неоценимую помощь — не только за то, что он навещает сестру: он являлся той ниточкой, которая связывала ее с Ратдуном. Она не возражала против его поездок домой на выходные. На самом деле, она была даже рада, потому что это сближало ее с семьей: Том привозил последние новости, и что еще лучше, бодрые письма от мамы.

Каждый раз в субботу утром он заставлял маму написать ей письмо. Все время, пока она писала, он сидел с ней рядом, и следил, чтобы она не отвлекалась, не желая слышать никаких отговорок — вроде той, будто рассказывать не о чем.

— Как ты думаешь, почему я просиживаю с тобой каждое субботнее утро? — кричал он. — Потому я считаю, что это важно. Ей надо знать, что мы ее любим, что она тут незаменима. Если она этого не почувствует, то просто не сможет вернуться.

— Ну разумеется, она незаменима; конечно, мы хотим, чтобы она вернулась. Бога ради, Том, не надо делать из этого трагедию.

— А это по-твоему что? Фил в больнице — именно по той причине, что мы не можем ей объяснить, как она нам нужна.

— Мы с твоим отцом считаем, что это полная чушь. Ей всю жизнь только одно и внушали: что она тут нужна, что все ее уважают. В офисе в ней просто души не чаяли. Она такая веселая, всех знает по имени — да там вокруг нее все вертелось.

— Напиши. Напиши ей об этом в письме, — требовал он.

— Но это глупо. Будто здесь ее вовсе нет. Она поймет, что я притворяюсь.

— Но минуту назад ты, кажется, говорила всерьез.

— Разумеется, всерьез, но об этом вслух не говорят, и не пишут.

— Тебя нет рядом с ней, ты не можешь ей это сказать — значит, придется написать. Ты не желаешь, чтобы ее перевели в больницу в семнадцати милях от дома, где ты могла бы навещать ее каждый день — значит, придется написать. Иначе откуда она узнает, и как вообще поймет, что она тут нужна?

— Разве я не желаю, чтобы она была ближе к дому? Так для нее самой лучше — зачем людям знать, зачем сор выносить? — Как часто он слышал эти слова. Может, он всю жизнь будет их слышать, и Фил никогда не поправится…

В самый разгар очередной субботней баталии к ним зашла Силия Райан. Он удивился, но испытал какое-то облегчение. Сегодня мама была на редкость упрямой. Утром она отговорилась тем, что у нее дела в магазине, и лишь когда он принес ей чашку кофе и блокнот, она послушалась. Сегодня в очередной раз ее охватил приступ убежденности в том, что «Фил должна взять себя в руки». Тому на мгновение очень захотелось обратиться к Силии, как к специалисту, с просьбой растолковать маме, что такое анорексия и булимия, сообщив между прочим, что Фил находится в психиатрической лечебнице по причине второй из вышеназванных болезней. Узнай дочь миссис Райан, как опозорилась их семья, мама, наверное, в обморок упадет. Искушение длилось лишь краткий миг.

Силия, как ни странно, попросила у него магнитофон и чистую кассету. Хотела что-то записать. Казалось, она чем-то взволнована. Она не сказала, зачем нужен магнитофон, но он сам людям редко давал отчет, так что не мог ее в этом винить. Она обещала, что вернет на обратном пути.

— Бедняжка, ей с матерью так тяжело, — заметила миссис Фицджеральд.

Том кивнул. Он подумал, что и ему с мамой непросто, но сообщать об этом не стремился; он хотел одного: получить от нее письмо, которое отдаст в понедельник Фил.

— Ладно, она выйдет за Барта Кеннеди, и дело в шляпе.

— За Барта Кеннеди? Глупости. Никто за него не выйдет. Барт Кеннеди не из тех, кто женится. — Миссис Фицджеральд была совершенно уверена.

— Ты считаешь, что Барт голубой? Да ну, чушь какая.

— Нет, я вовсе ничего такого не имела ввиду. Просто он не из тех, кто женится. Неужели не заметно? Может, мужчины не замечают, а женщины всегда чувствуют. Ред Кеннеди — тот женится, я так думаю, и года не пройдет. Говорят, он ухаживает за одной девушкой. Но Барт — ни за что.

— А я-то думал, она из-за него домой приезжает, — сказал Том.

— Она пытается что-то сделать, чтобы мать не разорилась в пух и прах, вот и все.

— Правда? — Том был рад. Не знал почему, но ему стало легче.

Вечером он отправился в паб и узнал, зачем потребовался магнитофон. Почему-то ему показалось, что не очень-то честно записывать, как бедная женщина что-то бормочет и скандалит за барной стойкой с посетителями своего паба. А ее бессвязное пение записывать и вовсе нехорошо.

— Она ничего не помнит, правда, совсем ничего, — объяснила Силия, когда он спросил, честно ли это. Он представил, как Силия пытается описать матери возлияния, происходившие накануне, и как миссис Райан все отрицает деловым и жизнерадостным тоном, присущим ей на трезвую голову. Больше никто ей об этом не скажет — наверняка она решит, что Силия все выдумывает или преувеличивает.

Осколков на следующий день забирать не пришлось. Мама Силии повела себя на удивление мирно. Она не выходила из задней комнаты, пока Силия и Барт обслуживали посетителей, заглянувших в паб около полудня.

— Она собралась в Дублин. Думаю, так лучше. Там я смогу ее навещать.

— И когда?

— Завтра. Сегодня меня не ждите, поеду с ней. У меня замечательная подруга в Дублине, она подменит меня на работе, хотя завтра у нее должен быть выходной.

— Она из вашего гарема?

— Эмер? Нет, что ты. Она почтенная замужняя дама, у нее семья и дети.

— А ты, если бы вышла замуж, бросила бы работу?

— Ни за что. Бросить работу — ради чего? Чтобы готовить и убираться? И вообще, в наше время нельзя не работать. Иначе как жить? И вообще, я люблю свою работу и не хотела бы ее бросать.

— И надолго…? — Он кивнул в сторону задней комнаты, где сидя на стуле, ждала свою дочь миссис Райан.

— Не знаю. Все от нее зависит, от ее желания.

— А поддержка семьи? Разве от родных ничего не зависит?

— У нее есть только я, и все. Остальные наши красавцы в Австралии, в Детройте и в Англии, так что родные представлены мной.

— Фил, моя сестра, в больнице, и у нас та же беда, — вдруг произнес он.

— Не знала, что Фил выпивает, — сказала она без осуждения или удивления в голосе.

— Да нет — я имел в виду, что в Дублине у нее только я. С ней что-то вроде анорексии, только она ест, а потом вызывает у себя рвоту.

— Это еще ничего: от анорексии люди умирают. Такая тоска на них смотреть — тощие, кожа да кости, и считают при этом, что выглядят как надо. Но булимия — тоже мучение. Бедняжка, вот не повезло.

Он взглянул на нее с благодарностью.

— На них стоит надеяться? На тех, кто уехал?

— Нет, не думаю. А на твоих?

— Начинаю понимать, что вряд ли. Я пытался на них повлиять, но вижу, что их метод — головы в песок, рот на замок, притворимся, что все в порядке.

— Со временем они поймут. Главное — терпение, — мягко произнесла она.

— Значит, твоя мама и моя сестра, которые обе слегка с приветом, могут надеяться только на нас.

— Ой, как им с нами повезло! — Силия Райан от души рассмеялась.

— Жаль, что ты сегодня не едешь, — сказал он. — Мне будет тебя не хватать.

— Когда устрою маму в больницу, заходи в гости — надо же кому-то меня утешить. И можем потом вместе навестить Фил — если хочешь, конечно.

— Спасибо, очень хочу, — ответил Том Фицджеральд.


home | my bookshelf | | Лилобус |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 4.5 из 5



Оцените эту книгу