Book: Приговор



Приговор

Джеймс Шиан

Приговор

Посвящается памяти моих родителей: Джека Шиана и Мэри Тобин Шиан, которые дали мне в жизни все, что требуется для успеха, – беззаветную любовь.

Вы навсегда останетесь в моем сердце.

Часть первая

Глава 1

Январь 1986 г., Бэсс-Крик, Флорида


Люси любила охотиться на мужчин при свете дня. Она обожала разглядывать свои жертвы, но считала, что еще важнее, чтобы те могли как следует рассмотреть ее. Пусть полюбуются, а она тем временем осторожно расставит сети. Она заарканила Руди сразу же, когда вошла в его магазин в коротеньких джинсовых шортах и облегающей майке.

«Гипнотизируйте и подсекайте», – посоветовала бы она своим ученицам, если бы они у нее были. Руди в этом отношении послужил бы классическим примером. Он не мог оторвать от нее глаз и не скрывал этого. В магазине в это время, кроме нее, был всего один покупатель – старик, которому Руди не глядя выбил чек. И Люси, даже не повернув голову в его сторону, поняла, что парень у нее в руках.

Тяните за лесу, но не спешите, наберитесь терпения. Вот как это делается, девочки. Не дергайте слишком рано, а то мужчина сорвется. Помотайте, пусть выбьется из сил. И тогда он ваш. Главное – дать заглотить приманку и поймать. А не понадобится – всегда можно выкинуть.

Руди и сам мог бы заняться ловлей поклонниц, только не знал, с чего начать. В отличие от миниатюрной Люси он был высок. Правильные черты лица, смуглая кожа, жгучие карие глаза. А угольно-черным, блестящим, словно шелк, волосам могла бы позавидовать любая женщина. Люси была не первой, кому хотелось подцепить малыша Руди. В магазин товаров повседневного спроса, где он работал, каждый вечер заглядывали дамы самого разного возраста и форм, но до сегодняшнего дня красавчик не обращал на них внимания.

Люси привлекала внимание мужчин в латиноамериканских кварталах, стоило ей только там появиться. А этот квартал находился в пригороде Бэсс-Крика, небольшого городка в средней части штата Флорида к северу от озера Окичоби. Здесь жили мексиканцы, колумбийцы, индейцы, пуэрториканцы, в основном сборщики урожая, сезонные рабочие. Они обитали в фургонах или в предоставляемом фермерами жилье – в хибарах из шлакобетонных блоков, где из кранов постоянно текла вода.

Но Руди не был жителем латиноамериканского квартала, он не был ни сезонным рабочим, ни сборщиком урожая. Он приехал в Бэсс-Крик с матерью, Эленой Келли, еще мальчиком. Некоторое время они ютились в захудалом мотеле, пока Элена не получила место горничной в самом большом отеле в городе, построенном рядом с новым мостом через реку Окалачи.

Когда в городе стало известно, что предстоит строительство нового моста, обрадовались все. Старый разводной мост выглядел отвратительно, устарел и каждые пятнадцать минут на нем образовывались заторы. Новый мост должен был стать современным, изящным и достаточно высоким, чтобы под ним могли беспрепятственно проходить даже самые большие судна. И этот новый мост должен был дать горожанам работу и деньги. Увы, ничего подобного не произошло. Для строительства наняли чужих подрядчиков, а те привезли своих рабочих. Приезжие всю неделю до выходных жили в городе, занимали номера в гостиницах, при этом вели себя ужасно: напивались, дрались, терроризировали город. Элена, наверное, самая красивая в городе женщина, как только наступала темнота, пряталась за запертой дверью. Руди заметил перемену в поведении матери, но не понял, что послужило причиной.

Когда строительство подошло к концу, чужаки исчезли, а по мосту нескончаемым потоком понеслись автомобили. Отпала нужда останавливаться, чтобы пропустить суда. И не стало причины завернуть в неказистый городишко, чтобы подкрепиться, пропустить глоточек спиртного или остановиться на ночлег.

Раньше Бэсс-Крик служил местом отдыха для туристов, следующих в Майами или в Форт-Лодердейл, и старый мост вынуждал делать паузу в их путешествии. Когда сделали новый мост, горожане, не владеющие апельсиновыми плантациями, а живущие доходами, работая в сфере обслуживания, понесли финансовые потери.

Разумеется, оставались рыбаки, но рыбалка на озере Окичоби превратилась в жалкое подобие того, что здесь было пятнадцать – двадцать лет назад. Чрезмерный промысел и загрязнение не пошли на пользу древнему озеру. В первые годы, еще до постройки нового моста, Элена много трудилась и прилично зарабатывала. В то время жизнь в Бэсс-Крике была совсем неплохая. Но потом все пошло на спад. Магазины на Мейн-стрит пришлось закрыть. «Макдоналдс» и «Бургер кинг» вынесли свои заведения на шоссе: мало кого привлекали они в центре города.

Все три этажа отеля, самого высокого в городке здания, раньше были заняты постояльцами. До открытия нового моста его выкрашенные в желтую краску стены сияли в вечернем свете, словно солнце. Элена получала вознаграждение за работу не только деньгами: ей предоставили комнату и право питаться с сыном в гостиничном ресторане. После того как уволился прежний менеджер, она заняла его место и квартиру со стороны двора. В квартире было две спальни и настоящая кухня, и они с Руди радовались перемене. Но теперь мост загородил солнце и отрезал от города, и отель стоял мрачный и обезлюдевший.


– Сколько это стоит? – спросила Люси, облокачиваясь на прилавок и указывая на литровую бутылку диетической колы, хотя на видном месте красовался ярлычок с ценой. Руди уставился на ее ослепительно белые зубы, активно расправляющиеся с жевательной резинкой, но поза Люси давала возможность заглянуть в глубокий вырез и увидеть нечто более интересное. Он не удержался и стрельнул глазами в область декольте. В магазине не было никого, кроме них.

– Так сколько? – повторила она.

– Ох, извините, – спохватился Руди. – Девяносто девять центов. Специальное предложение.

– Вы уверены? Или специальное только для меня? – Люси почти легла на прилавок, открыв взгляду всю округлость груди. Руди порадовался, что прилавок скрывает его от пояса и ниже. Но Люси и без того поняла: он у нее на крючке.

– Нет-нет, это настоящая цена. – Голос Руди сорвался.

– Не верю. – Она скрестила на груди руки и нагнулась, а Руди подумал, что они будут трахаться прямо здесь, на прилавке, и от предвкушения у него открылся рот. Но Люси продолжала: – Не желаю никаких одолжений. Люблю за все платить. Приходи сегодня вечером ко мне. Номер сорок четыре по Мерсер-стрит. В любое время. Я буду дома.

Руди только кивнул. Ни на что большее его не хватило.

Как только Люси ушла, он схватил карандаш и записал адрес. Руди был симпатичным малым, но соображал туго. «Не умственно отсталый, но с задержкой в развитии», – охарактеризовал его врач, когда Элена привела не умевшего говорить четырехлетнего сына на осмотр. Далее последовали профессиональные объяснения, что-то насчет кислородного голода, когда он проходил родовые пути, но Элена была так потрясена, что ничего толком не запомнила. Постепенно она привыкла к этой мысли и научила Руди, как себя вести. Записывать все важное – был один из методов. Другой – избегать опасных ситуаций. Что-то в глубине души ему подсказывало, что Люси представляет опасность, но парень прислушивался лишь к зову плоти.

В одиннадцать Руди закрыл магазин и чуть ли не бегом припустился на Мерсер-стрит. Фонарей там не было, и он не сразу нашел номер сорок четыре. Но затем разглядел – в глубине, в тени деревьев.

Когда он стоял пред дверью и намеревался постучать, был возбужден, как подросток на первом свидании, что было вовсе недалеко от истины. В школе Руди встречался с девчонками, но не так уж часто. Он понимал, почему на него не слишком обращали внимание – слышал громкое перешептывание за спиной. Связываться с ним по-настоящему боялись, потому что он быстро утихомирил парочку острословов, назвавших его в лицо «кретином», «тупицей», «придурком», но пересуды не утихали. Он ни разу, как говорится, не имел ни одной девчонки, но старался не переживать по этому поводу – прятал эту часть своей жизни за закрытой дверью. Люси в одно мгновение разоблачила его.

Она его ждала, но открыла не сразу. «Пусть предвкушение нарастает», – сказала бы она своим ученицам. Что касалось мужчин, Люси была настоящим профессором, или по крайней мере сама так считала.

Она накрасила губы рубиново-красной помадой, которой всегда пользовалась в подобных ситуациях. Руди это вряд ли оценил. Все свое внимание он сосредоточил на белой короткой ночной сорочке, едва скрывавшей роскошные груди, о которых он непрестанно думал с той самой минуты, когда она принялась соблазнять его в магазине. Он едва унял дрожь. Люси приблизилась, и он уловил запах ее духов.

– Это мне? – спросила она, покосившись на дешевый букет. – Цветы Руди схватил с прилавка, когда уходил из магазина. На мгновение охотница почувствовала, что тронута, – далеко не каждый мужчина приносил ей цветы. А Руди пребывал в таком восторге, что забыл их подарить.

– Они? Да, это тебе.

– Спасибо. – Люси взяла парня за руку, проводила в гостиную и усадила на диван. – Отдыхай. Я только поставлю в воду цветы и тут же вернусь.

Она бросила цветы в кухне на стол и вернулась с двумя запотевшими кружками. Ей не терпелось уложить юного красавчика в постель, а спиртное этому способствовало.

– У меня только пиво, – солгала она, протягивая кружку. В памяти Руди мелькнул красный флажок: выпивка была еще одной опасностью, о которой предупреждала мать. Но почему-то он не отказался, не сумел. Взял кружку и сделал большой глоток.

Люси скользнула на диван и устроилась, поджав под себя ноги. Руди боялся опустить глаза: неужели у нее в самом деле нет под сорочкой трусиков? Так они сидели с полчаса, болтая о пустяках. Руди нервно потягивал пиво, Люси теряла терпение. Наконец она отобрала у него кружку и отправилась в кухню снова наполнить ее пивом.

Люси хоть и не могла похвастаться школьным образованием, но была по-житейски мудра. И с первых слов Руди поняла, что он профан в любовных делах. Поэтому решила, что сегодня ничего хорошего ей не обломится и пора завязывать. Но не могла забыть возбуждения в его глазах. Ей давно не приходилось видеть явного желания. Может, будет даже забавно, подумала она. Он такой смазливый. И плеснула в кружку «Джек Дэниелс».

Виски сделало свое дело – Руди коснулся ладонью ее лица, погладил по шее, стал отвечать на ее страстные поцелуи. Рука потянулась к краю сорочки, и наконец он принялся ласкать ее роскошные теплые груди. Руди ощутил, как его захлестывают волны безумного удовольствия, как кровь приливает к голове…

И вдруг наслаждение перехлестнуло через край. Все закружилось, схватило живот. Руди понял, что его вот-вот стошнит, и рванулся к двери, на свежий воздух. Но, вскакивая, зацепил коленом кофейный столик и перевернул свою кружку с виски. Теряя равновесие, попытался ее подхватить, но не успел и накрыл ладонью кусочки стекла. Настроение было безвозвратно испорчено.

– Извини, – пробормотал он, глядя на руку: из глубокого пореза на ковер обильно капала кровь. – Я все вымою. – Руди все еще мутило, но тошнота отступила.

Люси уставилась на разбитую кружку и кровь на ковре и едва сдержалась, чтобы не раскричаться.

– Ничего, все в порядке, – ответила она. – Но я думаю, сейчас тебе лучше уйти. – Она помогла Руди подняться и проводила до двери, а по дороге взяла несколько бумажных полотенец и приложила к его кровоточащей руке. – Я тебе позвоню. – Она не слишком любезно вытолкнула его на улицу и закрыла за ним дверь.

Руди поплелся по дороге, но, пройдя несколько домов, не смог больше сдерживаться – его вырвало на газон перед парадным Карлоса и Пилар Родригесов.


Южнее по Мерсер-стрит Джеронимо Круз пил пиво с парочкой приятелей – Раймоном Кастро и Хосе Герреро. Джеронимо был из Техаса и никогда не расставался с ножом. Рей и Хосе тусовались с ним, потому что он их выбрал, а они боялись отказаться.

Месяц назад Рей и Хосе сидели на крыльце у Кастро, когда появился Джеронимо и спросил:

– Есть еще пиво?

– Конечно, – ответил Рей. И с тех пор пошло-поехало. Они не могли отцепиться от негодяя. Джеронимо заглядывал каждый вечер, всегда с пустыми руками. Рассказывал им про мужчин, которых зарезал, и про женщин, которых изнасиловал. Поигрывал ножом с зазубренным лезвием. Ни Рей, ни Хосе не знали, как от него избавиться.

Они были в курсе, что Джеронимо встречался с Люси, Потому что он сам хвастал. Два-три раза в неделю после нескольких бутылок пива он направлялся в ее домик. Рей и Хосе знали о склонности Люси к мужчинам вроде Джеронимо. Но считали, что это ее дело.

Они допивали по третьей бутылке пива, когда Руди, пошатываясь, вышел на улицу и его стошнило на газон Родригесов. Джеронимо выпучил глаза.

– А это еще что за козел?

– Не знаю, – ответил Рей. – Только перед твоим приходом завалился к Люси. – Он ляпнул это не подумав. Не успели слова сорваться с языка, как он сильно пожалел о том, что сказал. Джеронимо тут же поставил бутылку и скользнул в тень в сторону домика Люси.

– Увидимся, парни, – бросил он не оборачиваясь и через мгновение был у ее двери.

– Что надо? – спросила она, открыв на стук.

– Кто это от тебя только что вышел?

– Не твое дело.

Джеронимо так и подмывало врезать ей. Но это было бы слишком просто, и он решил немного поиграть.

– Просто интересуюсь, вот и все. – Слова прозвучали не слишком убедительно, но Люси не хотела злить мерзавца. Как Рей и Хосе, она его побаивалась.

– Сопляк из хозяйственного магазина. Нализался и завернул ко мне. – Она продолжала собирать осколки стекла.

– И долго он у тебя был?

– Пару минут, не больше. Я прогнала его домой.

Джеронимо сразу понял, что она лжет. На Люси была та же короткая сорочка, что в тот раз, когда она впервые заманила его к себе. Он не ждал, что эта стерва будет ему верна, но вранье его взбесило. Люси, в свою очередь, почувствовала, что он злится.

– Я рада, что ты пришел, – сказала она, поцеловала в губы и прижалась к нему. А когда Круз обнял ее и ответил на поцелуй, подпрыгнула, обвила ногами его талию и шумно выдохнула. Джеронимо понес ее в спальню, швырнул на кровать и грубо стащил через голову сорочку.

Через мгновение они оказались обнаженными. Люси внизу на коленях стонала, уткнувшись лицом в простыню. Он обращался с ней грубо, почти жестоко, но ей это нравилось.

Близился оргазм, и Люси чувствовала, что Джеронимо – ее тип мужчины. А он тем временем достал из брюк нож с зазубренным лезвием, и когда она напряглась, издавая стон, схватил ее левой рукой за волосы, оттянул голову назад и одним скользящим движением перерезал горло. От сильной боли и повинуясь естественной реакции, Люси дернулась, обернулась и, исходя кровью, повалилась на кровать лицом вверх.

– Ни одна стерва не смеет мне врать! – крикнул Джеронимо в ее уже мертвые уши.



Глава 2

– Уберите всех отсюда! Отправьте по домам! Чтоб никого не было, кроме тех, кого вызову! – Лающий голос принадлежал сержанту Уэсли Брюму из полицейского участка Бэсс-Крика. Он стоял у двери домика Люси Очоа. Вокруг толпились полицейские и соседи. Убийства в городке происходили не каждый день.

Вызов поступил в шесть вечера. Одна из сослуживиц Люси, Бренда Карреро, по дороге домой заглянула проверить, не случилось ли чего-нибудь с ее подругой. Люси не появилась на работе, и это было совсем на нее не похоже. Люси занималась регистрацией выхода на плантацию сборщиков урожая и вела подсчет собранного. А если она болела или по каким-то причинам хотела остаться дома, непременно звонила. Несколько минут Бренда стучала в дверь, но никто не отозвался. Она окликнула Люси – с тем же результатом. Она не могла объяснить, что заставило ее толкнуть дверь, – может, обратила внимание на мух, а может, на то, как принюхивались соседские собаки. Дверь была не заперта. Бренду поразил неприятный, гнилостный запах, словно под домиком сдохла и разложилась крыса.

– Люси, – позвала Бренда тихим испуганным голосом, заглянула в кухню, нерешительно прошла через гостиную и оказалась в спальне. То, что она увидела, отпечаталось в ее памяти навсегда – эта картина долгие месяцы будет преследовать ее в ночных кошмарах.

Вся кровать была залита кровью, а посередине, точно на картине, лежала на спине Люси. Бренда машинально остановила взгляд на зияющей ране на горле: лезвие проникло глубоко. Она подняла глаза на лицо несчастной, и ей показалось, что Люси, умирая, кричала.

Когда мозг переварил увиденное, Бренда Карреро закричала. Она бросилась вон из дома, будто за ней гналась сама смерть, и, спотыкаясь, бежала по улице, пока не наткнулась на соседа, Гектора Авилеса.

– Что такое? Почему ты кричишь? Успокойся!

Бренда попыталась двинуться дальше, но у нее не хватило сил. И тогда она выплеснула свой ужас наружу:

– Она мертва! Мертва! Повсюду кровь! – Девушка молотила руками, стараясь ослабить хватку Гектора. А затем, всхлипывая и не переставая повторять имя Люси, опустилась на землю. Услышав шум, из дома выскочила жена Гектора и склонилась над Брендой.

– Все хорошо, все в порядке. – Она тревожно подняла глаза на мужа. Тот засеменил по направлению к домику Люси. Но постепенно замедлил шаг и замер у входа, нерешительно косясь то на открытую дверь, то на собак.


Полицейское управление городка Бэсс-Крик состояло из семи сотрудников, включая начальника. Убойного отдела не существовало – тяжкие преступления расследовали два детектива.

Дел Шортер занимался сбором улик, а сержанту Уэсли Брюму было поручено руководить его действиями и распоряжаться на месте преступления.

В жизни сержанта Брюма было несколько неизменных величин: он всегда был толстым коротышкой и всю жизнь провел в Бэсс-Крике. Правда, после школы, вступив в ряды морских пехотинцев, отлучился из города на целых четыре года. В школе Уэс, не желая мириться с ограничениями, которые наложила на него природа, пробовал себя то в футболе, то в баскетболе, то в бейсболе, но каждый раз до первой чистки в команде. Хотя старался изо всех сил: рвался к воротам, ставил блок, выполнял бросок по дуге. Он так сильно кряхтел и ворчал, когда промахивался, что одноклассники прозвали неудачливого спортсмена Кряхтелкой. Казалось бы, нелепое прозвище, но Уэс носил его, словно почетный знак, и сделал все, чтобы его так же звали и в морской пехоте.

Он два года отслужил во Вьетнаме и был награжден «Пурпурным сердцем»[1] и Бронзовой звездой[2] за отвагу. А когда вернулся домой, то прекрасно подошел для работы в полиции. Уэс понял: если человек носит револьвер, не боится из него выстрелить и не боится, когда стреляют в него, его будут уважать, пусть даже не в меру упитан и не вышел ростом.

Несмотря на то что население городка составляли бедняки и здесь всегда было много приезжих, преступления происходили не часто. Изредка случались кражи, грабежи, приторговывали наркотиками, вспыхивали домашние разборки. Но большую часть времени полицейские ловили лихачей, гоняющих по новому мосту и шоссе. За двадцатидвухлетнюю службу Уэсу пришлось расследовать всего семь убийств. И в пяти случаях личности и местонахождение преступников, расправившихся со своими женами, не представляли никакой тайны.

Тем не менее Уэс и Дел были подкованы в вопросах судебно-разыскной методики. Полицейские не собирались без толку тратить деньги налогоплательщиков и к занятиям на служебных семинарах – будь то в Сан-Франциско или в Скотленд-Ярде – относились со всей старательностью. Хотя, как оказалось, книжная теория не может заменить живой опыт.

Когда они вошли в домик Люси и увидели распростертое на кровати тело, первая реакция Дела была выскочить на улицу вслед за Брендой. Но там толкались горожане, и он, взяв себя в руки, последовал второму порыву – укрылся в туалете, где его вывернуло наизнанку. Кряхтелка крепился. Во Вьетнаме он видел и не такое.

Дел возвратился с белым как мел лицом. Детективы надели пластиковые перчатки и приступили к обследованию. Специалисты прочно задурили им головы, и Уэс, следуя инструкциям, отправил двух полицейских пройтись по соседям выяснить, не видел ли кто-нибудь в последние несколько дней чего-нибудь необычного. В тот момент они понятия не имели, когда наступила смерть.

– Записывайте дословно все, что вам скажут, – инструктировал полицейских Уэс, повторяя слова преподавателя на семинаре. – Никогда не знаешь, что может оказаться важным.

Дел тем временем фотографировал – тело, спальню, каждый сантиметр дома. Они пытались обнаружить следы взлома или кражи, но ничего не нашли. Жилище было в идеальном порядке, если бы не труп, кровь на кровати и вокруг. Уэс обошел убитую в поисках очевидных улик – ножа, или следов обуви, или отпечатков ладоней в крови, однако невооруженным глазом ничего не заметил. Он не хотел прикасаться к трупу. Пусть этим занимается коронер. А Дел обыскал мусорное ведро и обнаружил осколки кружки с капельками крови на стекле. Это была единственная зацепка – кроме пятен крови на ковре и, разумеется, крови на теле Люси и рядом с ней.

Коронер Гарри Татхилл прибыл через полчаса. Он двадцать пять лет отслужил судебно-медицинским экспертом в округе Кобб, но даже его потряс вид убитой.

– Боже праведный! – воскликнул он. – Кто мог такое совершить?

– Не знаю, док, – ответил Уэс.

Коронера быстро отпустило – он никогда не переживал подолгу. И решил, что настало время разрядить атмосферу небольшой долей юмора.

– Ну-ка, посмотрим, в чем тут дело. Сдается мне, что смерть наступила в результате резаной раны горла.

– Бросьте кривляться, док, – перебил его сержант. – Скажите что-нибудь такое, чего я еще не знаю.

Гарри замолчал. Ему никогда не нравилось работать с тупоголовыми копами.

Глава 3

1957 г., Нью-Йорк


Лето в городе казалось жарким, удушливым, а временами и вовсе непереносимым; но только не семилетнему парнишке, который знал, чем заняться. Каждый день он вскакивал с кровати и к девяти утра отправлялся в шестую бесплатную школу. С ним вместе шел его приятель Мики, живущий несколькими этажами выше в том же многоквартирном доме на Третьей авеню. Иногда к ним присоединялась Пэтти, но лишь в тех случаях, когда мать Джонни давала им строгие указания зайти за ней. Джонни с Мики не любили девчонок, но если бы на Джонни надавили, он бы признался, что Пэтти не такая, как другие. Она не носила платьев, не тащилась позади и не ныла все время, чтобы ее подождали. Ходила в джинсах или шортах, и у нее был мячик, который она то и дело подбрасывала и ловила. Мики она нравилась больше, чем Джонни, и он включал ее во все свои команды. И не напрасно: Пэтти в спортивных играх могла дать сто очков вперед большинству мальчишек.

Обычно ребята начинали день под крышей – играли в пинг-понг, настольный хоккей или шашки. И только потом являлись старшие ребята. Они никогда не приходили рано, но когда появлялись, отодвигали мелюзгу в сторону. Всех, кроме Мики. Поли Крейн как-то попытался, но Мики дал ему достойный отпор. Крейн налетел снова, Мики ударил по лицу, сбил с ног, и они дрались, пока их не разнял воспитатель. Тогда Поли было двенадцать лет, а Мики только восемь.

– Я тебе это припомню, Келли! – крикнул Поли.

– Попробуй! – ответил Мики, и при этом в его голосе не было ни капли страха. Оторопевший Джонни стоял рядом и точно знал, что это не бравада.

– Пошли домой, – позвал он, когда наставник увел Поли. – Эти парни шутить не любят.

– И я тоже, – огрызнулся приятель.

Он не ушел, и Поли больше никогда к нему не приставал. Каким-то чутьем он понял, что к этому мальчишке лучше не вязаться, сколько бы ему ни было лет.


Вторую половину дня они играли на улице в детский бейсбол, а иногда в вышибалы на третьем этаже. У младших был свой корт. Мики всегда выбирали капитаном, и он первым брал к себе в команду Джонни, хотя тот был не самым ловким спортсменом. Пэтти играла лучше, но ее принимали во вторую или даже третью очередь, поскольку она была девчонкой. Мики с этим считался. Сначала надо было уважить Джонни. Джонни чувствовал, что друг ему помогает. И поэтому не слишком злился на Пэтти, которая постоянно за ними увязывалась.

Иногда он пропускал их игры, чтобы понаблюдать, как сражаются на своем поле старшие. Ему нравилось смотреть, как Джонни, поймав мяч в ловушку, кидает его в бейсмена. У больших нельзя было бросать поверх голов филдеров, надо было пробивать их строй. Это удобнее всего было делать с линии третьей базы, которую контролировал и защищал Джонни. Редкий мяч пролетал мимо него. Затем он швырял его на первую базу Спайдеру, который, словно пылесос, всасывал все, что летело мимо, ловил левой рукой и никогда не промахивался.

В те времена эти ребята были кумирами Джонни, он дни напролет подражал им, швырял резиновый мяч в бетонную стену напротив дома. Когда тот отскакивал, ловил его правой рукой, снова бросал в стену и ловил левой. И при этом чувствовал себя одновременно Джонни и Слайдером.

Утром по субботам они собирались перед телевизором в доме Мики. Телевизор был черно-белым, экран не больше четырнадцати дюймов, а изображение было с помехами. В семействе Келли было шестеро детей; они устраивались на кровати, креслах, на полу и часами не отлипали от экрана – смотрели все, что показывали: «Ярость», «Мою подругу Флику», «Микки-Мауса», «Одинокого рейнджера», «Техасских рейнджеров», «Роя Роджерса» и «Короля неба».

Джонни всегда сидел на полу. Миссис Келли молча проходила между ними и раздавала сухой завтрак. Он получал «Рейзин брэн», потому что она знала: это его любимые хлопья.

По воскресеньям после церкви подростки играли в стикбол[3] прямо во дворе и, взяв у чьей-нибудь матери ручку от щетки, посылали резиновый мяч через два, а то и три канализационных люка. Только двоим соседским парням удавалось добить до третьего – жившему напротив Джо Койлу и Джимми Хейзу из дома рядом. Люди высовывались из окон посмотреть, как они играют. Прошло много лет, Койл стал полузащитником в футбольной команде колледжа, Хейз – звездой баскетбола, но Джонни они так и запомнились по тем играм во дворе.

То время было самым волшебным в его жизни. Ни забот, ни тревог. Но скоро все переменилось.

Глава 4

Весть об убийстве Люси Очоа распространилась в Бэсс-Крике со скоростью лесного пожара. Сначала Руди не понял, о ком говорят, ведь Люси так и не сказала, как ее зовут. Но всю следующую неделю покупатели не переставали судачить об убитой девушке, каждый на свой лад описывая ее внешность. Руди начал что-то подозревать, но окончательно уверился, о ком идет речь, лишь тогда, когда «Бэсс-Крик гэзет» раздобыла фотографию потерпевшей и через неделю после обнаружения тела поместила снимок на первой полосе. Руди внимательно прочитал все, что касалось убийства Люси Очоа.

По мнению коронера, преступление было совершено 16 января в четверг или рано утром 17-го. Руди подсчитал числа. «Я был там в тот самый вечер!» Когда он узнал время смерти, это напугало его еще сильнее. Коронер считал, что жертва умерла между десятью часами вечера и двумя утра. Руди помнил, что закрыл магазин в одиннадцать и прямиком направился в домик Люси. Но вот когда оттуда ушел – это в его памяти не сохранилось. Он продолжал читать: девушке перерезали горло, по-видимому, ножом. Никаких следов взлома или ограбления.

Дочитав статью, Руди сел и надолго задумался. Он находился на месте преступления именно в то время, когда, как считалось, произошло убийство. Но в момент расставания Люси прекрасно себя чувствовала и с легкостью вытолкала его за дверь. Следует ли ему обратиться в полицию и рассказать все, что знает? Эта мысль его испугала. Полицейские, когда приходили в магазин, производили впечатление приятных людей, но однажды он видел, как они вечером избивали на улице человека – безобидного старого пьянчужку. И с другими, ни в чем не повинными, поступали точно так же – он сам видел по телевизору.

Руди точно ударило в голову: могут заподозрить именно его и тогда постараются выбить признание, как показывают в кино. «Ни в чем не признаюсь!» – сказал он себе. Но что делать? Рассказать маме? Но тогда придется объяснить, с какой целью он явился в дом Люси. И признаться, что пил с ней пиво. Невозможно. В конце концов он решил ничего не делать. Никто не знает, что он там был! Надо постараться обо всем забыть.

К концу недели полиция закончила проведение анализов найденных образцов крови: на теле Люси, на кровати, на ковре и на осколках стекла. Опросили соседей, но большинство из них в ту ночь не видели и не слышали ничего странного или необычного. Пилар Родригес припомнила, что примерно в полночь какого-то темноволосого мужчину стошнило на ее газоне, но она не разглядела лица. Похож на парня из магазина товаров повседневного спроса – его, кажется, зовут Руди, – но она не уверена. Живущий дальше по улице парень по имени Рей Кастро сообщил, что где-то после одиннадцати в домик Люси вошел высокий темноволосый парень. Меньше чем через час он проковылял обратно, и его вырвало перед домом Родригесов. Друг Кастро, Хосе Герреро, видел то же самое. С ними был третий товарищ, Джеронимо, но они не знали его фамилии и не могли сообщить, где он находится в настоящее время. И ни один из двоих не упомянул, что после того, как они заметили темноволосого парня, Джеронимо встал и направился к дому Люси.

Единственной сногсшибательной новостью – хотя не такой уж и сногсшибательной, если учесть, что Гарри Татхилл сообщил об этом только Уэсли Брюму, – было открытие коронера, что Люси имела в роковой вечер половую связь. Ему удалось взять образец спермы, и он осмотрел тело, выясняя, не была ли Люси до того, как ее убили, изнасилована. Следов насилия не оказалось.

В пятницу, 24 января, Уэса Брюма пригласил в кабинет прокурор штата округа Кобб Клей Эванс Четвертый, чтобы обсудить улики по делу об убийстве Люси Очоа. Канцелярия прокурора находилась в квартале от полицейского участка, поэтому путешествие заняло не много времени. Все газеты штата пестрели заголовками об убийстве молодой женщины, и прокурор хотел, чтобы дело было раскрыто и злодей найден до того, как интерес к этому преступлению угаснет. Пресса и так слишком часто начинала трезвонить про очередное убийство, а затем ни слова о том, как оно раскрыто. Но если преступника найти достаточно быстро, интерес еще какое-то время будет сохраняться. Однако самый верный способ привлечь журналистов – это суд. Репортеры любят судебные заседания, как обычные люди – секс, и прививают свой интерес простым гражданам. Клею отчаянно хотелось газетной славы.

Клей Эванс Четвертый был «белой костью»[4] в пятом поколении, американцем голубых кровей из Флориды. Его прадед избирался губернатором, отец был в числе законодателей штата от округа Кобб и в течение некоторого времени – секретарем штата Флорида. Деньги в семье тоже некогда водились – в те дни их цитрусовые плантации простирались насколько хватало глаз. Но дед, слабое звено в цепи поколений, в трудное время продал землю, а деньги растранжирил, завещав наследникам лишь голубую кровь и тщеславие. И вот несчастный отец Клея – Третий – чтобы как-то поддержать семью, был вынужден устроиться на работу.

Четвертый пошел по стопам отца и, поступив в Университет Флориды, выбрал стезю юриста. Он не мог похвастаться академическими успехами – много внимания уделял гольфу, встречался с девушками, и, если бы речь шла только о его собственных достоинствах, никогда бы не попал на юридический факультет. Но оценка оценке рознь: преуспевший в трех видах спорта великий прадед-губернатор учился на том самом факультете. Как и отец, который, кстати сказать, водил дружбу с президентом университета и нынешним губернатором.



Юридические науки Клей одолевал, исповедуя тот же принцип laisser-foire,[5] которым руководствовался на младших курсах. Отучился три года, получил степень и после трех неудачных попыток был допущен к адвокатской практике.

Несмотря на никуда не годное резюме, в нем было нечто такое, что заинтересовало крупные фирмы Флориды. Влияние отца, приятная внешность, свободная манера держаться и, что самое главное, родословная, обеспечивающая доступ в коридоры власти Таллахасси. Уверенный, что жизнь продолжает складываться к лучшему, он тщательно взвесил поступившие предложения.

И в конце концов выбрал фирму «Эппли, Марч и Мэлони» просто потому, что она находилась в Майами, а он знал, что этот город – лучшее место для забав и игр. Но действительность разочаровала Четвертого. Оказалось, что у Эппли и Марча надо работать восемьдесят четыре часа в неделю, а конкуренция очень и очень жесткая. Вскоре Клей понял, что служба в большой фирме не для него. И позвонил отцу.

– Слушай, папа, можешь устроить мне какое-нибудь назначение, – заныл он. – Сил моих нет!

– Посмотрю, что можно сделать, – ответил Третий и через две недели перезвонил сыну. – Уходит в отставку прокурор округа Кобб. Думаю, что сумею добыть для тебя это место.

– А что там есть? Пять юристов и все? Я погрязну в забвении. Может, что-нибудь получше?

В этот миг Третий пожалел, что в свое время собственноручно не удавил своего отпрыска. Он хотел напомнить мальчишке, что тому предлагают место прокурора округа, хотя тот ни разу не участвовал в судебном заседании. Но вовремя понял, что логика никогда не была сильной стороной Четвертого, и зашел с другой стороны.

– Пойми, Клей, это только первая ступень. Может быть, ты забыл – я тоже служил прокурором округа Кобб. Поработаешь годика два, так сказать, обеспечишь строку в своем резюме, а потом я тебе что-нибудь подыщу. Губернатор мой добрый друг. Если его изберут на новый срок, а скорее всего так и случится, он останется на посту еще шесть лет.

Это стало решающим аргументом. Клей согласился и вскоре возглавил службу, занимающуюся раздачей квитанций на оплату штрафов за превышение скорости, разбором дел, связанных с воровством домашней скотины и время от времени – кражами. Однако произошло нечто такое, чего не ожидали ни Третий, ни Четвертый: губернатора Хэла Бишопа застукали на измене жене, и он покинул свой пост после первого срока. Его сменил республиканец, который терпеть не мог Третьего.

Четвертый застрял на своей должности и работал на этом месте почти десять лет, когда в его кабинете появился Уэсли Брюм, чтобы обсудить расследование убийства Люси Очоа. Возможно, наконец представился случай, которым можно было воспользоваться, чтобы раз и навсегда распрощаться с округом Кобб. Дело надо было взять в свои руки, разрекламировать, но, главное, проследить, чтобы расследование увенчалось успехом.


Оба недолюбливали друг друга. Уэс считал Клея напыщенным идиотом, а тот видел в нем тупого копа, которого, если правильно взяться, все же можно направлять в нужную сторону.

– Что удалось выяснить? – спросил прокурор после рукопожатия и нескольких фраз ни о чем. Он уже прочитал следственные материалы, но хотел получить информацию из первых рук.

– Провели анализ крови и опросили соседей. У нас имеется подозреваемый – парень из магазина товаров повседневного спроса, который находится в квартале от места преступления. Один из соседей его опознал, а двое других описали внешность.

Уэс был чрезмерно оптимистичен, он всегда так себя вел, когда требовали обстоятельства.

– Мы изучили его прошлое – ни в каких противоправных действиях парень не замешан. Всем, с кем мы успели побеседовать, он нравится. Живет с матерью. Слегка отстает в развитии. Я встретился с директором его школы и поинтересовался оценками. Директор подтвердил, что у парня невысокий коэффициент интеллекта ай-кью. Но мать изо всех сил старалась помочь сыну получить образование и вместе с учителями участвовала в его обучении. Последние два класса он не справлялся с программой, поэтому его направили работать, а через четыре года выдали справку о посещении занятий.

Четвертого интересовал итог, а не биография подозреваемого.

– Вы его взяли? – спросил он.

– Нет. Прежде хотел посоветоваться с вами. Не хотелось бы наломать дров.

– У вас имеются все основания вызвать его на допрос. Возьмите у него кровь – надо установить, не совпадает ли с той, что обнаружена на месте преступления. Организуйте опознание, посмотрим, что скажут соседи.

Клей повернулся и пошел из кабинета, давая понять Уэсу, что встреча окончена, но тучный полицейский не двинулся с места.

– У нас проблема, – заметил он, прежде чем Четвертый успел исчезнуть в неизвестном направлении.

Прокурор остановился и повернулся.

– Что за проблема? – Он с высоты своего роста сверкнул глазами на коротышку детектива. Уэса так и подмывало сбить его с ног, но дело было слишком важным.

– Слышали насчет спермы?

– Конечно. – Гарри Татхилл успел просветить его утром.

– Установлена группа крови. В гостиной и на осколках стекла кровь первой группы, резус положительный. А сперму оставил человек, у которого кровь четвертой группы.

Клей обдумал услышанное. Убийц двое? Маловероятно. Если бы речь шла о краже или грабеже, тогда конечно. Но только не такое. Да, это в самом деле проблема. Мысли крутились в голове, но чтобы прийти к какому-то заключению, ему не хватало информации.

– Допросите парня, – наконец сказал он. – Если он настолько туп, как вы говорите, не исключено, что расколется. Первый раз побеседуйте без видеозаписи и магнитофона. Если всплывет что-то интересное, повторите допрос и запишите на пленку. А если упрется, останется ваше слово против его слова.

Уэс сообразил, о чем идет речь. Сам в прошлом много раз пользовался подобной тактикой. Странно, что Клей ни разу не открывался ему с этой стороны. Обычно ему было на все наплевать. Детектив собрался уходить, но Клей его остановил.

– Кто еще знает о результатах анализа крови?

– Только я и Гарри.

– Ни слова ни одной живой душе. Гарри я предупрежу.

– Будет исполнено, – кивнул Уэс. Он догадался, что прокурор что-то задумал, только не мог понять что.

Глава 5

По утрам, до того как отправиться на работу, Руди следовал определенному ритуалу. Он выводил свое судно и рыбачил на Окалачи. Судно – это, конечно, громко сказано. Руди приобрел старый ялик у владельца парусника, швартовавшегося по вечерам на реке. Владелец прицепил на мачте объявление: «Ялик на продажу» и приписал цену – сто двадцать пять долларов.

– У меня в кармане всего тридцать пять, зато наличными, – объявил Руди. Годами наблюдая за матерью, он перенял у нее напористость и умение торговаться.

Владельца ялика, бывшего ответственного сотрудника компании «Ай-би-эм», удивила попытка покупателя привлечь его живыми деньгами. Деньги ему не требовались, и продать лодку он не особенно стремился, но решил дать парню возможность хоть раз в жизни одержать победу. Он сложил на груди руки, правой потер подбородок. Они стояли на причале, и Руди исподтишка бросал взгляды на ялик – свой ялик. Продавец решил, что достаточно испытал его терпение, и сдался.

– Круто торгуешься, сынок, – усмехнулся он. – Но раз у тебя наличные, ничего не поделаешь, придется продать.

Руди чуть его не расцеловал. Бывший хозяин помог отвязать лодку от парусника, и через пять минут Руди плыл вниз по течению. Это случилось три года назад. С тех пор он научился с закрытыми глазами разбирать и собирать маленький подвесной моторчик. На это у него хватало и рук и сообразительности.

Окалачи была таким местом, куда он каждый день убегал от мира. Птицы не смотрели на него свысока, словно он умственно отсталый. Никто не орал за то, что он неправильно дал сдачу. Удочка служила ему предлогом. Хотя Руди забрасывал ее время от времени, случалось, выдергивал рыбу-другую, его больше интересовало само путешествие. Он находил лучшее место, глушил мотор, плыл по течению, смотрел и прислушивался. При этом держался не только на большой воде. Река разветвлялась на множество извилистых протоков, которые неизвестно куда вели, и Руди решил исследовать все. Когда он сворачивал со стремнины, то попадал в мир, зажатый меж растущих из-под воды мангровых деревьев и высоких сосен. В воде правил аллигатор, а на деревьях – хищная скопа.

Но в отличие от аллигатора скопа не была эгоистичной и позволяла кормиться на своей территории цаплям, а другим птицам петь и порхать. Она верховодила благосклонно. Но когда взмывала в воздух, выпятив белую грудь и раскинув тяжелые коричневые крылья, ни у кого не оставалось сомнений, кто здесь главный. Руди иногда представлял себя ястребом, гордо и смело рассекающим над безумием. И ничего не боящимся.

В его сознании это был истинный мир, не изменившийся с тех пор, как его создал Господь. Другой мир был преходящим, нереальным, лишенным гармонии Вселенной.


Когда Руди, вернувшись утром в четверг с реки, готовился отправиться на работу, Уэсли Брюм разговаривал с хозяином магазина товаров повседневного спроса.

– Я собираюсь забрать вашего парня на допрос, как только он явится сюда, – заявил он Бенни Дрэгону.

– В связи с чем? – спросил хозяин магазина. Он терпеть не мог копов, а особенно стоящего перед ним недомерка.

– Не имею права говорить.

– Не имеете права… А его мать знает?

– Не ваше собачье дело. Вы ему кто, отец? Или я чего-то не понимаю? – Уэс начал выходить из себя.

– Нет, но я забочусь о парне. Не хочу, чтобы вы к нему цеплялись. Вы же в курсе, что он немного не в себе. Я не позволю вам разговаривать с ним без разрешения матери.

– Не позволите, вот как? А если мы займемся вами? Вот прямо сейчас позвоню в отдел безопасности и гигиены труда. Пусть-ка проверят ваши туалеты и ваши холодильные камеры.

– Не гоните! Ни к чему торопиться. Я просто задал вопрос. – Бенни приехал из Чикаго и прекрасно знал, какой дурной оборот могут принять дела, если полицейские натравят на мелкого предпринимателя городские власти.

А Уэс понял, что последнее слово осталось за ним.

– Без обид, Бенни. Я только хочу потолковать с парнишкой. Буду признателен, если вы побудете в магазине за него. А я, как только сумею, привезу его обратно.

Хозяин на мгновение задумался. От всей этой истории явственно тянуло дерьмом. До него дошли слухи, что в ночь убийства Руди видели у дома Люси. Об этом говорила вся округа. Бенни пришло в голову, что полицейские сами устроили утечку информации, а теперь собираются вызвать беднягу на допрос. И еще он понимал, что парень слишком тормозной, чтобы защищаться. Но что поделать? У него свой бизнес – надо жить с властями в мире.

– Ладно, – нехотя кивнул он. – Только обращайтесь с ним помягче.

– Я в курсе, – кивнул Уэс. – Разговаривал с директором его школы. Можете на меня положиться.

«Как же, на тебя положишься, – подумал Бенни. – Сожрешь с потрохами и не подавишься».

Уэс дождался Руди в магазине, и Бенни их познакомил.

– Он хочет поговорить с тобой в участке. Это не займет много времени. А я тебя пока подменю и обещаю, ты не понесешь убытков.

Бенни почувствовал себя прислужником римского императора, который скормил львам очередного христианина. Ему даже показалось, что Уэсли облизнулся. Руди почувствовал его страх, но он только что явился с реки, где видел скопу. Птица соскользнула с насеста под небесами и выхватила когтями рыбу из воды. Руди ощущал себя таким же сильным и бесстрашным, как скопа. Сегодня никому не удастся взять над ним верх.

– Хорошо, Бенни, я поеду, никаких проблем.

Хозяин смотрел, как парень вывел коротышку-полицейского из его магазина.

Как только «форд» Уэсли без опознавательной полицейской раскраски покинул стоянку, Бенни поднял трубку и позвонил Элене. Эта женщина всегда ему нравилась, и после смерти жены Марии он надеялся, что мог бы быть с ней. Эта была одна из причин, почему он взял на работу Руди. Но у Элены не было времени ни на него, ни на какого-либо другого мужчину.

– Элена, – сказал он, когда она подняла трубку в вестибюле отеля, – это я, Бенни. Только что полицейские забрали Руди на допрос. Повезли в участок.

Элена встревожилась, но не слишком. В гостинице до нее не доходили сплетни о сыне и Люси, замаравшие, подобно коровьим лепешкам, всю округу.

– А что им надо? – небрежно спросила она. По ее тону можно было подумать, что она пыталась успокоить Бенни, хотя успокаивать должен был он.

– Хотят допросить по поводу убийства в нашем районе.

В этом был определенный смысл. Руди работал в магазине по вечерам и мог что-то слышать. Но почему его повезли в участок?

– Ты чего-то недоговариваешь? – Теперь в голосе женщины появились тревожные нотки.

Бенни помолчал. Он никак не мог заставить себя сказать Элене, что ее сына подозревают в зверском убийстве Люси Очоа.

– Нет, просто сердце не на месте. Не доверяю я этим чертовым копам. А Руди, ты же знаешь, иногда он самый злейший враг себе.

Не слова, а неуверенность в голосе Бенни заставили Элену заподозрить, что дело серьезнее, чем он говорит. Она на всякий случай решила оставить за себя старшую официантку Терезу, а сама съездить в участок и выяснить, в чем дело. И, поблагодарив Бенни, повесила трубку.

Через пять минут, оставив Терезе подробные указания, женщина села в свою раздолбанную «тойоту-камри» и поехала в расположенный в квартале от отеля полицейский участок. День стоял прекрасный, хотя немного ветреный. Элена предпочла бы прогуляться пешком, но не хотела терять времени.


Секретарь в приемной вежливо заверила Элену, что к ней сейчас выйдут, и пригласила сесть. Помещение было совсем маленьким и вмещало всего несколько стульев, дверь, вероятно, вела в кабинеты полицейского участка. Руди находился где-то там, но створка была плотно закрыта. Рядом висело объявление: «Посторонним вход воспрещен». «Вот невидаль, – подумала Элена. – Будто кому-то охота туда заходить!» Но в данный момент именно это было главным ее желанием. Однако пустить ее туда могла только сидящая за конторкой женщина, и Элена решила подождать по крайней мере несколько минут. Она посмотрела на часы над конторкой. Шестнадцать минут четвертого.

Прошло несколько мгновений, Элена не выдержала, встала и подошла к окошку секретаря.

– Будьте добры, мисс, пожалуйста, позвоните начальству, сообщите, что я пришла. Я в самом деле возражаю, чтобы с моим сыном беседовали без меня.

Секретарь покосилась на нее, однако подняла трубку и сказала несколько слов кому-то на другом конце провода.

– И еще, – продолжала Элена, – зарегистрируйте, что я явилась в три часа шестнадцать минут. – Она сама не понимала, почему сказала это, но решила, что такие сведения могут оказаться важными.

Уэс Брюм собирался начать допрос Руди. Он отвел его в специально оборудованное для допросов помещение – пустую комнату размером восемь на десять футов с оливковыми стенами и цементным полом. Всю мебель составляли неопределенного вида металлический стол и четыре стула. Никаких прозрачных с одной стороны зеркал, сквозь которые другие копы могли бы наблюдать за происходящим. Зато на столе был установлен большой магнитофон, включенный видеомагнитофон, чтобы регистрировать любое изменение мимики подозреваемого во время беседы. Кряхтелка поступил так, как ему советовали, – выключил оба прибора. Пригласил Руди сесть, опустился напротив и положил перед собой новый желтый блокнот и ручку. Пододвинул подозреваемому лист бумаги с перечислением «Прав Миранды»[6] и предложил подписать.

– Простая формальность.

Руди сделал вид, что читает, а затем поставил свою фамилию под печатным текстом.

Уэс, прежде чем пригласить Руди в эту комнату, несколько раз проиграл в уме ход предстоящей беседы. Первым делом он решил протянуть подозреваемому веревку и посмотреть, не затянет ли тот ее на собственной шее. Брюм наклонился вперед и дружелюбно шепнул:

– Руди, знаешь, почему ты здесь?

– Нет, сэр.

– Я хочу задать тебе несколько вопросов по поводу убийства Люси Очоа. Ты знаешь Люси?

Несколько мгновений Руди колебался, но его учили, что лгать нельзя.

– Да, сэр.

– Расскажи мне все, что знаешь о ее убийстве. – Коп дал понять Руди, что вопрос не направлен непосредственно против него. Парень решил, что колебаться нечего, и заговорил. Поднял глаза к потолку и старался вспомнить все, что печатали в газетах. Уэс записывал за ним в желтый блокнот.

– Мне известно, что убийство произошло в ночь на шестнадцатое января между десятью вечера и двумя утра. – От напряжения бедняга закрыл глаза. – Я слышал, что ее тело нашли на кровати в спальне, она была совершенно обнаженной.

Руди запнулся, лихорадочно пытаясь припомнить факты, о которых писали в газете. Уэс терпеливо ждал, а тем временем сделал в блокноте пометку, что подозреваемый отвечает с закрытыми глазами, «словно вспоминает прошлое».

– Вот и все, – заключил Руди с удовлетворением. – Все, что я знаю.

– Хорошо. Отлично. – Уэс продолжал игру в наставника, довольного ответом. Игра называлась «подтасовкой». Ни одному здравомыслящему, непредвзятому наблюдателю и в голову не могло бы прийти заподозрить Руди в убийстве. Но Кряхтелка уже настроил себя определенным образом. И теперь занимался украшением витрины – заполнял кое-какие пробелы, чтобы впоследствии удовлетворить аппетит изголодавшихся присяжных. – Вот что, Руди, – продолжал он, – мне придется задать тебе пару-тройку личных вопросов по поводу той ночи. Очень важно знать, кто конкретно находился поблизости от места преступления, чтобы ограничить круг подозреваемых. Ты меня понимаешь? – Руди кивнул. Офицер Брюм начинал ему нравиться. – Некоторые соседи утверждают, что в ночь убийства вскоре после двенадцати ты находился на Мерсер-стрит. Это так?

– Да, сэр. – Руди немного смущало и даже пугало признание, но вместе с тем он был рад облегчить душу, особенно в такой приятной беседе, как эта.


Элена уже двадцать минут томилась в приемной. Она все больше теряла терпение и начинала подозревать, что что-то в самом деле не так. Женщина встала и снова подошла к окошку.

– Я здесь уже двадцать минут и желаю знать, где мой сын. – Это было произнесено твердо, но спокойно.

– Прошу прощения, мэм. Сейчас позвоню еще раз, – ответила дежурная. Элена не отошла от окна и наблюдала, как она говорит по телефону. Через секунду та положила трубку. – Сейчас к вам выйдут.

Элена понимала – если из этой двери немедленно кто-нибудь не появится, ей следует действовать, только она не знала как. Она осознала одно: время для вежливости истекло. Но ей не пришлось долго гадать – из внутреннего помещения появился мужчина. На нем были черные брюки, белая рубашка с короткими рукавами, простой черный галстук. Элена решила, что ему лет тридцать пять. Этот человек ничем не выделялся, как и его одежда: был ни высок и ни низок, ни толст и ни тощ, ни красив и ни урод. Типичное лицо из толпы.

– Добрый день, мэм. Я Дел Шортер. – Полицейский протянул ей руку, и Элена ее скованно пожала. Шортер указал ей на стулья в приемной, а она про себя отметила, что он плотно затворил дверь во внутренние помещения участка. Нехотя она опустилась на стул. – Могу вам сообщить, мэм, что в настоящее время мой напарник Уэсли Брюм беседует с вашим сыном. Мы расследуем дело об убийстве Люси Очоа, и не исключено, что ваш сын способен оказать нам помощь. Он мог знать девушку, поскольку она приходила в магазин, где он работает. Или даже видел ее тем вечером. Необходимо кое-что выяснить. Составить с его слов кое-какие описания. Предъявить ему фотографии. Его показания могут оказаться чрезвычайно полезными.

Это было ложью, однако правдоподобной ложью, и соответствовало тому, как Элена представляла себе дело. Но она не собиралась сидеть сложа руки. Ее сын был слишком уязвим.

– Я не против, но хотела бы видеть Руди. И хотела бы находиться рядом, пока с ним беседуют.

– Прошу прощения, мэм, но это против правил. – Дел понимал, что идет по тонкому льду и добавил: – Поскольку вашего сына вызвали на допрос, мы сообщили ему о его правах. Сообщаем и вам: вы имеете право хранить молчание, вы имеете право на помощь адвоката…

– Мистер Шортер, – прервала его Элена, – вы меня не поняли. Дело в том, что Руди немного отстает в развитии. Если ему задают вопрос, он на него ответит, не важно, напомнили ему о его правах или нет. Я его мать и не желаю, чтобы он отвечал на вопросы!

– Извините мэм, ваш сын совершеннолетний и должен сам принимать решение, отвечать ему или нет. Но вы вправе нанять ему адвоката. И если адвокат выразит протест, мы сразу прекратим допрос.

Элена наконец поняла: перед ней непробиваемая стена. Но поскольку с ней ведут себя подобным образом, следовательно, Руди под подозрением. Она обожгла полицейского взглядом:

– Так вы не позволите мне с ним увидеться?

– Нет, мэм.

– И намерены продолжать его допрос?

– Да, мэм.

Элена встала – она решила немедленно обратиться к адвокату. «Но кого из них я знаю?» – подумала она. В следующую минуту она повернулась к секретарю:

– Здесь есть телефон-автомат?

– Да, мэм, – ответила та. – На улице, сразу как выйдете из участка.


Между тем допрос успешно продвигался.

– Руди, ты в ту ночь заходил в дом Люси Очоа?

– Да, сэр.

– В какое время?

– Точно не могу сказать. Я закрыл магазин в одиннадцать и направился прямо туда. – Руди понимал, что следующий вопрос будет о том, что он делал в доме Люси и когда оттуда ушел. Он ощутил облегчение и чувствовал себя вполне свободно. Сейчас он расскажет, что произошло, и его отпустят домой. Но, на беду, его новый закадычный приятель Уэсли Брюм не задал следующего естественного вопроса.

– Так это ты ее убил, Руди, да? – не спросил, а словно констатировал он.

Что-то щелкнуло у Руди в голове, словно завели мотор. Ему показалось, до этого он семенил трусцой по бегущей дорожке и вдруг кто-то нажал на кнопку и все завертелось с бешеной скоростью.

– Нет, нет, нет! – выпалил он сорвавшимся голосом. – Она меня пригласила. Мы выпили по кружке пива. Меня затошнило, я хотел выйти на улицу, но упал на кофейный столик. Разбил кружку, порезал себе руку. А затем она вышвырнула меня вон.

Кряхтелка упорно продвигался вперед.

– Ты ее хотел, не так ли? Явился в ее дом, чтобы трахнуть?

– Нет, нет, нет! Вовсе не так, то есть в каком-то смысле. Я думал, она меня тоже хотела.

– А когда понял, что нет, разозлился? Затащил в спальню, полоснул по горлу. Швырнул на кровать и смотрел, как она умирает.

– Нет, нет, нет! – По щекам Руди потекли слезы. – Я не мог так поступить, ни с Люси, ни с кем. – Теперь он рыдал во весь голос. Кряхтелка решил немного сбавить темп и протянул ему платок. Руди вытер лицо.

В этот момент в кабинет зашел Дел и что-то прошептал Кряхтелке на ухо. Тот как будто встревожился.

– К тому времени, когда она кого-нибудь найдет, я уже закончу, – сказал он напарнику. И когда Дел скрылся, снова обратил внимание на допрашиваемого: – Извини, Руди, я должен был тебя испытать. – Парень кивнул, хотя на самом деле ничего не понял. Уэс несколько секунд подождал, пока он успокоится, и снова кинулся в атаку: – Так что ты там делал, Руди?

– Люси меня пригласила.

– В одиннадцать часов вечера?

– Сказала, чтобы я приходил, как только освобожусь, не важно, сколько будет времени.

– Но ты ведь отправился туда не для того, чтобы просто поболтать. Признайся, ты на что-то рассчитывал? – Это было обвинение, однако, произнося слова, Кряхтелка улыбался, будто они были школьными приятелями, задумавшими побаловаться с девчонками. И Руди снова попался на его уловку.

– Да… рассчитывал. – Он застенчиво улыбнулся, но при этом снова испытал облегчение.

– Что на ней было, когда она тебе открыла?

– Короткая ночная сорочка.

– Прозрачная? – Уэс опять растянул в улыбке губы.

– Почти. – Руди ответил на его улыбку – в конце концов, перед ним сидел мужчина.

Полицейский несколько мгновений молчал – записывал показания подозреваемого. Затем поставил точку и отметил звездочкой слова: «короткая ночная сорочка». Он вспомнил, что видел точно такую на кровати убитой.

– Ты разозлился, когда она тебя отшила?

– Нисколько. Я оказался на улице, прежде чем сообразил, что произошло.

– Ты был разочарован, что не удалось перепихнуться?

– Немного.

– Но не разозлился?

– Нет.

– А что могло бы тебя настолько разозлить, что ты убил бы человека?

– Думаю, ничего.

– А если бы кто-нибудь убил твою мать?

Руди напрягся.

– Да, я разозлился бы настолько, что мог бы убить.

– А если бы кто-нибудь изнасиловал твою мать?

– Тоже. – Одна мысль об этом потрясла Руди.

– Предположим, ты женился на Люси и кто-то ее изнасиловал – твою жену.

– Да, я мог бы таких убить. – Руди вспомнил насмехавшихся над ним одноклассников. Иногда ему казалось, что кое-кого он мог бы прикончить. Он сообразил, что в самом деле способен убить человека. И тут Кряхтелка принялся коварно расставлять свои сети.

– Послушай, Руди, не исключено, что Люси сказала или сделала нечто такое, что тебе захотелось ее убить, а ты этого просто не помнишь.

Руди ощущал, что на него давят, и от этого жгло в груди.

– Не понимаю, о чем вы меня спрашиваете, мистер Брюм. Если бы да кабы… В тот вечер я на Люси не злился. – Он уже кричал во весь голос.

– Я понимаю, что не злился. И Люси не убивал, я это тоже понял. Но ты способен настолько разозлиться, чтобы убить человека, если бы он убил или изнасиловал твою мать! Или если бы он убил Люси, в то время как она была бы твоей женой. А теперь я хочу знать вот что: могла ли Люси или кто-то другой сказать тебе нечто такое, что вывело бы тебя из себя и ты решил бы их убить?

Руди сразу же мысленно перенесся в свой класс и представил, как его дразнили. Закрыл глаза, вспоминая лица мучителей. И больше минуты оставался в таком состоянии.

– Наверное, – ответил он, не размыкая век. Его голос снова стал спокойным.

– Таким образом, теоретически Люси могла сказать тебе нечто такое, что настолько бы тебя разозлило, что ты оказался способным ее убить?

– Наверное. – Руди так и не открыл глаз. Он устал, запутался, и ему отчаянно хотелось домой.

– Случается, что ты забываешь о том, что происходило, если сильно злишься?

– Наверное. – Теперь ко всему остальному добавилась головная боль, и Руди еще крепче зажмурил глаза. Он хотел, чтобы все поскорее кончилось.

– Теоретически, если бы ты в тот вечер сильно рассердился на Люси, ты мог бы об этом забыть?

– Не знаю. Я больше не понимаю, о чем вы говорите.

Кряхтелка прервался, чтобы сделать запись в блокноте: «Она могла его настолько разозлить, что он мог ее убить. Он не помнит, что с ним происходило». Настала пора закругляться.

– Ну хорошо, Руди, ты свободен. Задержись на секунду, сейчас к тебе придут и возьмут у тебя кровь. Это не займет много времени. Тебя отвезти домой?

– Не надо, пойду пешком. – Ему требовалось побыть на свежем воздухе.

Руди был рад, что все закончилось. Ему и в голову не приходило, что кошмар только начинается. Кряхтелка сделал шаг к двери, затем обернулся:

– У тебя есть какие-нибудь ножи?

– Конечно.

– А зазубренный?

– Не знаю, что это такое.

– Разумеется, знаешь: такой нож, у которого лезвие с маленькими зубчиками.

– Вроде бы есть. Как-то постоялец гостиницы подарил мне ящик для инструментов. Я храню там ножи. И у одного из них лезвие, кажется, такое.

– Где ты хранишь этот ящик?

– Под кроватью. А что?

– Так, ничего. – Уэс вышел из кабинета.

Глава 6

Остина Ривза считали гулякой. Родители давным-давно перебрались в Форт-Лодердейл – ему тогда только-только исполнилось шестнадцать, – но и сорок лет спустя его держали в Бэсс-Крике за янки. Хотя люди, близко с ним знакомые, называли его между собой еще хуже – «саквояжником».[7] Он был адвокатом и специализировался на завещаниях и делах, связанных с опекой над имуществом – не такая уж выгодная практика в округе Кобб. Зато работа была не обременительной, денег хватало, чтобы оплатить счета, и оставалось время для любимых занятий: рыбной ловли и крепкой выпивки. Остин был высоким широкоплечим мужчиной, с густыми рыже-каштановыми волосами, без намека на седину. Жизнь без забот, отвечал он, когда его спрашивали, как ему удалось сохранить такую шевелюру. Но в остальном в нем все было по возрасту.

Каждые выходные и каждую среду Ривз выходил в своей лодке на озеро. И каждый день, стоило часам пробить три удара, опускал свой увесистый зад на любимый табурет у стойки в отеле «Бэсс-Крик». Выпивка здесь стоила чуть дороже, чем в забегаловках за городом. Но он не променял бы это место ни на какое другое. Ему нравился старый бар, насыщенная южная атмосфера, которой, словно бородатым мхом, обросли дубовые панели. Бар манил его, баюкал и утешал, когда было нужно, а необходимость в утешении появлялась ежедневно после трех. И в этом отношении адвокат-северянин был не одинок. Многие здешние состоятельные пьянчужки считали отель «Бэсс-Крик» своим домом. В конце концов, это было лучшее место в городе, где после нескольких коктейлей подавали хороший стейк.

Остин восседал в баре на своем любимом табурете и только-только смачно затянулся настоящей кубинской сигарой, когда ему позвонила Элена.

– Постой, девочка, не тараторь, я не понимаю ни слова, – прервал он ее. – Ради Бога, давай с начала и говори по-английски.

Элена, когда волновалась, невольно переходила на смесь английского с испанским. Она заставила себя успокоиться.

– С Руди беда. Его забрали в участок и допрашивают по поводу убийства девчонки из латиноамериканского квартала. Я попыталась их остановить. Но мне ответили, что только сам Руди или его адвокат имеют право прервать допрос. И вот я обращаюсь к тебе – пойдем со мной в участок.

– Я бы с радостью помог, но ничего не понимаю в этой области права. Моя сфера – завещания и управление собственностью.

У Элены не было времени на любезности.

– Остин, мне нет дела до того, чем ты занимаешься. Я хочу, чтобы ты немедленно позвонил в полицейский участок и потребовал, чтобы прекратили допрашивать моего сына. Заеду за тобой через пять минут. – Она повесила трубку прежде, чем он успел возразить.

Остин еще не успел пропустить ни капли. Он знал Элену и ее сына но не настолько близко, чтобы подставляться из-за них. У него вообще не было друзей, из-за которых стоило бы подставляться. Но с другой стороны, он не хотел, чтобы Элена стала его врагом. Позвонить в полицейский участок, а затем заехать туда вместе с ней – не такое обременительное дело. Зато его будут считать героем в любимой пивнушке. И как знать, это может когда-нибудь пригодиться. Остин поднял трубку и набрал номер.

Когда возникала подобная ситуация, адвокат Ривз был способен говорить очень авторитетно. Через несколько секунд ему позвали Дела Шортера, а затем Уэсли Брюма. Кряхтелка только что закончил допрос, но кровь у Руди еще не взяли. Остин потребовал, чтобы полицейские прекратили незаконные действия.

Когда Элена подъехала к отелю, адвокат стоял у входа. Перед тем как покинуть бар, Остин успел глотнуть виски «Лорд Калверт» и был вполне доволен своей новой ролью защитника униженных и оскорбленных.

– Я их утихомирил, – сообщил он Элене. – Сейчас вытащим оттуда Руди.

По его виду Элена поняла, что Ривз успел перейти грань, отделяющую просто выпившего от изрядно нализавшегося. И несчастно сгорбилась, когда тот плюхнулся рядом с ней на сиденье.

Но когда они подъехали, Руди уже покинул полицию и шел по улице. Теперь Элене пришлось сдерживать Остина, рвавшегося проучить копов. Она едва убедила заступника вернуться вместе с ней и Руди в отель. Пока Остин угощался бесплатным бифштексом, сын рассказал все, что с ним случилось.


Элене казалось, что она всю жизнь только и делала, что опасалась проблем, которые поджидали ее подрастающего сына. Она понимала, что над ребенком будут издеваться сверстники в школе, потому что он «не как все», и, когда Руди исполнилось шесть лет, записала его в секцию карате. К четырнадцати годам Руди заработал коричневый пояс, и с ним не решались связываться большинство одноклассников. Она поучала его в главном и в мелочах: всегда иди из школы прямо домой, сообщай, куда направляешься и с кем собираешься проводить время, предупреждай, если задерживаешься, избегай незнакомых людей и непривычных ситуаций. Когда Руди исполнилось двенадцать лет, Элена привела его в гостиничный бар и рассказала, как спиртное может исковеркать людям жизни, как оно становится наркотиком, без которого они не мыслят своего существования. Она велела сыну смотреть на лица посетителей и каждый день подмечать, как они меняются от выпитого. Слова матери запали в душу мальчика, и тот увлеченно следил за бесконечной «мыльной оперой», герои которой могли сидеть за одним с ним столиком, пережевывая бифштекс.

Элена старалась как могла, но, несмотря на все усилия, Руди все-таки угодил прямо в омут. Однако не время было судить да рядить. Надо было искать ответ на единственный важный вопрос: к чему это все приведет?

Как ни странно, именно Остин указал, в каком направлении двигаться.

– Тебе немедленно следует обзавестись первоклассным адвокатом – человеком не из этого города и специалистом в подобных делах. – Бифштекс немного отрезвил юриста. – У меня на примете есть тот, кто тебе нужен. Трейси Джеймс. Ее главная контора находится в Веро-Бич, но есть еще несколько филиалов во внутренних районах, вдали от моря, и один из них – в Бэсс-Крике. Она специалист по уголовному праву. Если хочешь, могу ей позвонить.

Элена слышала о Трейси Джеймс. Да и кто не слышал? Эта женщина была самым известным адвокатом в округе, и не исключено, что во всем штате. Элена видела это имя на рекламных щитах вдоль дороги, ее фамилия и портрет красовались в телефонной книге.

– Пожалуйста, Остин, позвони.

– Утром первым делом займусь. Но должен тебя предупредить: это будет дорого.

– Будем переживать трудности по мере поступления. – В этот момент Элена меньше всего беспокоилась о деньгах.

Глава 7

Лето 1960 г.


– В июле мы едем в лагерь бойскаутов. Почему бы тебе тоже не записаться?

– Мы – это кто? – спросил Джонни.

– Мои братья и я, – ответил Мики. У Мики было два старших брата: Дэнни и Эдди. Эдди был на полтора года старше Мики, а Дэнни на год и четыре месяца старше Эдди. Ирландская тройня.

– Не могу. Ты же знаешь моих родителей. Им нужно целый год привыкать к этой мысли. – Отец Джонни служил банковским клерком. Мистер Келли был полной его противоположностью. Крепкий мужчина, он работал пожарным, ничего не боялся и верил в своих сыновей.

– Слушай, – почесал затылок Мики, – а если моя мать поговорит с твоей матерью? Она уж что-нибудь сообразит. Наплетет, что мои братья за тобой присмотрят или что-нибудь в этом роде…

– А она захочет?

– Конечно. Она тебя любит. Мне кажется, временами больше, чем меня.

Джонни покосился на приятеля, стараясь понять, серьезно он говорит или нет. Мики ответил ему улыбкой на миллион долларов.

Фирменной улыбкой Мики. Она действовала как волшебная палочка. Улыбаясь, он казался святым.


Через два дня Джонни разговаривал со своими родителями в гостиной их небольшой четырехкомнатной квартиры. Он никак не мог поверить, что они решились его отпустить. Хотя отец поставил целый ряд условий.

– Ты должен продолжать заданное на лето чтение.

– Возьму с собой книги.

– И найти себе замену помогать в монастыре. – На окраине их квартала располагался монастырь, где они с Мики во время мессы каждое утро попеременно прислуживали.

– Знаю. Я об этом позабочусь. – Джонни чувствовал, что родители сдаются. Мать уже была готова согласиться.

– Я доверяю мальчикам Келли. Они присмотрят за нашим сыном.

– Те два, что постарше, кажутся мне немного беспутными, – отозвался отец и с минуту помолчал, упершись ладонями в бока. Джонни почувствовал, что маятник вновь качнулся в обратную сторону, но ничего не мог поделать. – Хорошо, – наконец кивнул отец. При этом у него был такой вид, будто он только что принял решение начать третью мировую войну. – Можешь ехать. Но если не выполнишь домашнее задание или возникнут другие проблемы, ничего подобного больше никогда не повторится. Ты меня понял?

– Да, сэр. – Джонни настолько разволновался, что едва мог держать себя в руках. Две недели вдали от дома. Целых две недели! Он не переставал твердить про себя эти слова.


Скаутский лагерь на озере Ондава располагался в лесистом районе северной части штата Нью-Йорк в четырех часах езды от города. В нем одновременно отдыхали от двух до трех сотен мальчишек, в основном горожан. Четырнадцать ребят из отряда Джонни и Мики приехали на автобусе из Манхэттена. Их вожатым был Джон Миллер, а его заместителем Том Дейли.

Их отряд имел отдельную стоянку – поляну величиной в полакра с костром в середине. По одну сторону костра были установлены два навеса с односкатными крышами. По другую – ряды белых брезентовых палаток. На краю поляны, ярдах в пятидесяти от ближайшей палатки, располагался туалет.

– Разбейтесь на пары и выберите себе палатки! – громко приказал вожатый. Ребята рванули к палаткам. Джонни бежал след в след за Мики. Они захватили себе палатку в середине ряда. А Эдди и Дэнни поселились напротив, ярдах в тридцати.

Каждая палатка была натянута на отдельном деревянном настиле. Внутри две койки, на каждой два джутовых мешка – большой и маленький. Ребятам велели сложить свои пожитки под кровати и взять мешки. Они поспешили выполнить приказание. Спотыкались и бежали по узкой тропе, пока не оказались на другой поляне, в середине которой стоял стог сена.

– Большой мешок – это ваш матрас. Поменьше – подушка, – объяснил Миллер. – Набейте их. – Ребята накинулись на стог. Такое начало не предвещало для Джонни ничего хорошего. Он страдал от сенной лихорадки, первую ночь почти не смыкал глаз. Нос был заложен, во рту пересохло, лицо распухло, к тому же беспрестанно стрекотали сверчки. Напротив, меньше чем в трех футах, крепко спал Мики, словно родился и вырос в лесу.

Время от времени среди ночи Джонни хотелось по маленькому, он откидывал клапан палатки и выглядывал в темноту. Ему казалось, что туалет далеко-далеко, за сотню миль. Кто знает, какие существа таятся в этом лесу? Испуганный и измотанный, мальчик утирал ладонью капли под носом и уже жалел, что отец не сказал «нет». Но жалеть было поздно. Прохладный ночной воздух овевал полуобнаженное тело, и природа взяла свое. Джонни спустил трусы и облегчился, не сходя с настила, стараясь, чтобы лужа не растеклась перед входом.

А через полчаса сквозь сон услышал, что Мики проделал то же самое.

После трудной первой ночи все стало приходить в норму. В лагере было буквально все: бейсбольные поля, баскетбольные площадки, лес, который так интересно изучать – разумеется, при свете дня, – и такое большое озеро, какого им не приходилось видеть. Выросшие в городе, мальчики почти все время проводили в воде: купались и катались на лодке. Их страшно забавляло, что в любое время можно выбежать на берег и взять гребную шлюпку или каноэ.

Каждое утро до завтрака скауты собирались на площадке для парадов, чтобы дать клятву на верность флагу и встретить утреннюю зарю, а вечером пели «Боже, храни Америку» и слушали сигнал «отбой». В это время все обязаны были надевать форму: скаутские рубашки без воротника с короткими рукавами, шейные платки, шорты и гольфы с кисточками. Приятели ненавидели форму, особенно шорты, и были в этом не одиноки. Другие городские ребята, например из гарлемского отряда, тоже терпеть не могли скаутские штаны.

К концу первой недели Джонни приспособился к жизни на природе, даже к набитой сеном постели. Если просыпался оттого, что пересыхало во рту, делал глоток воды и снова засыпал. А если переполнялся изнутри, выходил из палатки и справлял нужду прямо перед входом. Случалось, что они спрыгивали с коек вместе с Мики и тогда соревновались, кто брызнет дальше. Они и не подозревали, что за ними наблюдают.

Вечером в воскресенье на площадке для парадов разожгли большой лагерный костер. Присутствовали все отряды. Скауты пекли корни алтея и пили содовую. Когда сгустилась тьма, вожатые начали по очереди рассказывать всякие истории. Кто-то поведал о скрывающихся в чаще злобных диких кошках. Это напугало даже Мики, который всю обратную дорогу жался к своему приятелю. В эту ночь содовая несколько раз поднимала обоих с кроватей.

После второго «соревнования» к ним явился гость. Джонни лежал на боку лицом к брезентовой стенке, когда в палатке возник помощник вожатого Том Дейли и лег к нему в постель. Джонни уже успел задремать. Прошло несколько секунд, Дейли взял его за руку и притянул к себе. Джонни подскочил так, что чуть не опрокинул кровать и всю палатку. Вместе с ним проснулся и Мики.

– Что ты делаешь?! – завопил Джонни.

– Ты прекрасно знаешь, что я делаю, – ответил, вставая, Дейли. Это был вполне взрослый мужчина, крепкий и мускулистый. И теперь он загораживал выход из палатки. Его слегка озадачила реакция Джонни.

– Не знаю, – ответил мальчик.

Дейли повернулся к Мики:

– Объясни ему, зачем я пришел. Я вернусь через пятнадцать минут. Так что, будь добр, подготовься.

– Что он такого сделал? – спросил Мики.

– Взял мою руку и притянул к своему члену.

– Фу, ну и гадость!

– Что теперь делать? Мики, я боюсь. Он сейчас вернется.

Мики на мгновение задумался.

– Хватай подушку и одеяло и рвем отсюда!

Мальчики спрятались в палатке Эдди и Дэнни. Хотя братьям Мики в то время исполнилось всего тринадцать и четырнадцать лет, они были крепкими ребятами.

– Оставайтесь здесь, – сказал им Дэнни. – Полезайте под койки, укройтесь за ранцами и рюкзаками. Он вас не заметит.

– А если решит обыскать палатку? – Джонни не мог отделаться от потрясения и не хотел допустить никакого просчета.

– Скажем, чтобы валил отсюда, – успокоил его Дэнни.

Последний аргумент окончательно успокоил Джонни. Он был не одинок и почувствовал себя в безопасности.


Через полчаса помощник вожатого просунул голову в палатку:

– Парни, вы не видели Мики и Джонни?

Эдди сел на койке.

– Нет. А в палатке смотрел? – спросил он безразличным тоном.

– Смотрел. Их там нет.

Дэнни тоже привстал:

– Ничем не можем помочь, – и поглядел на Дейли в упор. Его взгляд слегка блуждал, отчего он заслужил у себя в квартале прозвище Шизанутый. Когда Дэнни смотрел вот так на человека, тому становилось не по себе – не важно, сколько бы тот ни нарастил на себе мускулов.

Дейли чувствовал, что ему солгали. Если бы их брат в самом деле пропал, парни пулей соскочили бы с кроватей. Но по глазам Дэнни он понял, что скауты не шутят: попытайся он проникнуть в их палатку, и вспыхнет драка. Он не испугался – отнюдь; в конце концов, перед ним были всего лишь подростки. Но он и так обратил на себя слишком много внимания. И поэтому опустил клапан палатки и пошел прочь.

С минуту внутри царила тишина.

– Как вы думаете, он вернется? – наконец спросил Джонни.

– Нет, – отозвался Дэнни. – На сегодня успокоился.

– А завтра?

– Расслабься, Джонни, – успокоил его Эдди. – Что-нибудь придумаем. В обиду не дадим. – Именно такой ответ ему и требовался. Джонни замолчал, но ненадолго.

– Почему именно я? – снова спросил он. – Почему он выбрал меня?

Дэнни решил, что немного несерьезности не помешает.

– Наверное, ему показалось, что ты симпатичнее нашего братишки.

– Я думаю, он видел, как мы вместе писали, – объяснил Мики. – И решил, что мы парочка гомиков.

– А теперь спать, – приказал Эдди. – Завтра все обсудим.

– Вот к чему приводят короткие штаны, – добавил Дэнни. Его слова не вызвали смеха – кто-то только хмыкнул. Ребята понимали, что он говорил серьезно.

Вскоре все, кроме Джонни, уснули. А тот, лежа под кроватью Эдди, ломал себе голову: почему помощник вожатого решил, что он гомик? Что он такого сделал?


На следующее утро в столовой Джонни не отходил от Дэнни и Эдди. Дейли был на своем обычном месте – рядом с вожатым, болтал и смеялся, словно ничего не произошло. А когда они вошли, и глазом не моргнул.

– Только посмотрите на него, – бросил Дэнни, когда ребята отстояли очередь в кафетерии и сели за столик. – Так бы и вырвал его чертов язык.

Эдди оказался практичнее и сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Нам необходимо избавиться от этого типа.

Рядом с ними сидел Винни Шеффер, еще один скаут из их квартала.

– Вы о чем, ребята? – не понял он. – Что происходит?

Эдди и Дэнни не обратили внимания на его вопрос, а Микки просветил товарища.

– Bay! – воскликнул Винни. – Этого парня надо гнать подальше!

Джонни не мог поверить собственным ушам. Скауты обсуждали, как избавиться от заместителя вожатого. И на него снова напал страх.

– Утром он обычно прогуливается по лесу. Давайте пойдем за ним, – предложил Дэнни так тихо, что все склонили к нему головы. – И набросимся, пока он не начал дрочиться, или что он еще там делает.

Джонни заинтересовался, что произойдет после того, как они набросятся на Дейли, но никто не сказал ни слова.

После завтрака заместитель вожатого, как всегда, отправился в лес, и мальчики последовали за ним на безопасном расстоянии. Пройдя с четверть мили, Дейли остановился и сел на свежий пень. Дэнни подал рукой знак, чтобы остальные незаметно крались вперед. Отряд рассыпался и неслышно приближался к заместителю вожатого, который, казалось, глубоко задумался. По сигналу Дэнни ватага бросилась вперед. Дейли был настолько изумлен, что не оказал сопротивления. В одно мгновение его повалили на землю. Дэнни вытащил из кармана нож и приставил тупой стороной к шее, так что острие смотрело вверх.

– Не шевелись, а то порежу, – сказал он почти веселым голосом.

Дейли затаил дыхание. Взглянул обидчику в лицо, перехватил недобрый взгляд, увидел ухмылку самого дьявола, почувствовал на шее холодную сталь и не пошевелил ни единым мускулом.

А Дэнни угадал в его глазах и в наполнившихся по́том по́рах страх.

– Мы с ребятами ломали головы, что бы такое с тобой сделать? – продолжал он. – Они хотели на тебя заявить. А я? Я предлагал просто отрезать тебе конец и запихнуть в твой поганый рот. – Дэнни еще сильнее надавил лезвием ножа на горло заместителя вожатого. – А потом мы, так сказать, достигли компромисса. Ты сегодня же уберешься отсюда. Придумаешь какую-нибудь причину. Вы, гомики, на это большие мастаки. И никогда здесь больше не появишься. Идет?

Джонни держал лежащего мужчину за правую ногу и чувствовал, что она совершенно неподвижна. Дейли не пытался сопротивляться. Джонни никак не мог сообразить, когда был разработан этот план. Он с прошлого вечера неотлучно находился рядом с товарищами, но никто ничего не обсуждал. Джонни невольно взглянул на Мики. Тот держал поверженного за другую ногу и с интересом ждал, что будет дальше. Казалось, ничто его не смущало. Заместитель вожатого Дейли, чье мускулистое, распростертое на земле тело теперь обмякло, медленно кивнул головой.

– Вот и славно, – похвалил Дэнни и левой рукой потрепал Дейли по щеке. – Теперь мы уйдем, а ты на пару минут задержишься здесь. Усек? – Заместитель вожатого сделал усилие и снова кивнул. – А затем исчезнешь навсегда. – Дэнни поднялся, но ножа от шеи Дейла не отнял. Остальные ребята освободили руки и ноги пленного и попятились в лес. Джонни ждал, что Дейли вскочит и погонится за ними, но тот безвольно лежал, пока ребята не скрылись из вида.

По дороге в лагерь мальчики весело смеялись.

– Не могу поверить, что он так и не решился сопротивляться, – хмыкнул Эдди.

– Наложил в штаны, – улыбнулся Дэнни. – Видели бы вы его глаза!

– Пусть теперь отмывается. – Винни так закатывался, что ему едва удавалось выговаривать слова. – А ты меня напугал, Дэнни. Я решил, что ты его в самом деле порежешь.

– А сделал бы? – спросил Джонни.

– Вот еще! – рассмеялся Шизанутый. – Как думаешь, что бы сотворил со мной отец, если бы узнал, что я пырнул человека ножом?

– Наверное, понял бы, если бы узнал, почему ты это сделал. – В глазах у Джонни стоял вопрос.

– Никогда, – оборвал его Эдди. – Дэнни прав. Старая отцовская закалка. Военная. Он считает, что обо всем следует докладывать по команде. И сколько раз случалось, что лупил Дэнни, Мики и меня, потому что мы были такими недоумками, поступали, как он. – Братья снова рассмеялись: «Недоумки» было любимым словечком их отца.

Вечером Дейли не пришел в столовую. Но Дэнни не успокоился. Он подошел к вожатому и невинно спросил, куда подевался его заместитель?

– Ему пришлось уехать, – ответил вожатый, не поднимая головы. – Что-то случилось дома.

Дэнни вернулся к товарищам и показал большой палец.

Глава 8

На следующее утро, в пятницу, Уэс и Дел явились в кабинет Клея Эванса доложить о ходе расследования. Прокурор смотрел на черно-белые костюмы детективов и недоумевал, с какой планеты они свалились. «Может быть, все-таки стоило остаться в Майами? – подумал он. – Сейчас бы стал одним из партнеров, а не торчал бы в этой дыре и не строил бы планы в компании с двумя психами». И, словно добавляя новый восклицательный знак к его душевному разладу, Уэс зажал большим пальцем ноздрю и громко высморкался из другой. Затем вытер ладонью сопли. Дел не обратил внимания на манеры коллеги. Несколько минут назад Клей настолько размечтался, что решил – это дело может способствовать его карьере. Но после того, как Уэс, исполнив свой номер, засунул руки в карманы, почти равнодушно спросил:

– Как прошел допрос?

– Замечательно, – ответил детектив. – Парень признался, что был в доме убитой. Выпил с ней виски. Сказал, что ему стало плохо, поэтому он поднялся, хотел уйти, но свалился на кофейный столик. Порезался об осколки кружки, потому там его кровь и отпечатки пальцев. Заявил, что сразу после падения потерпевшая вытолкала его за дверь. Но с другой стороны, признался, что мог бы ее убить, а потом и не вспомнил бы. – Последняя фраза приковала внимание Клея. Уэс перестал казаться ему недоумком.

– Он так и сказал, что мог бы ее убить, а потом и не вспомнил бы?

– Да.

– Вы его арестовали?

– Нет, отпустил домой.

– Что?

– Во время допроса в участок явилась его мать, – вступил в разговор Дел. – Сначала попросила, чтобы ей позволили присутствовать при беседе с сыном, а затем потребовала прекратить допрос. Я объяснил ей, что это невозможно, но она вправе нанять адвоката. Через несколько минут нам позвонил Остин Ривз и потребовал, чтобы мы прекратили допрос.

– Остин Ривз? Тот, что занимается завещаниями?

– Именно, – кивнул Уэс. – Еще он обычно выпивает в баре гостиницы «Бэсс-Крик». Мы решили, что, когда матери задержанного срочно потребовался адвокат, она позвонила ему, потому что больше никого не знает.

Клей на мгновение задумался. Остин Ривз скорее всего стал временным спасательным кругом. Эти люди до безобразия бедны и, вероятно, не в силах нанять адвоката, специализирующегося на уголовном праве. А посему им придется довольствоваться государственным защитником, стариной Чарли Петерсоном. Полагаться на защиту Петерсона в подобном деле – все равно что играть в русскую рулетку с полностью заряженным барабаном. Клей улыбнулся – впервые за этот день.

– Кровь взяли? – спросил он.

– Да. Но результат получим через несколько дней. В понедельник или во вторник. И еще: у него есть нож с зазубренным лезвием.

– Не уловил вашей мысли.

– Коронер сообщил, что резаная рана нанесена ножом, который имеет на лезвии маленькие зубчики. Парень признался, что у него есть именно такой. Даже указал, где он хранится.

Клей рассмеялся:

– Он в самом деле тупой?

– Как пробка. – Все трое хмыкнули.

– Дождитесь результатов анализа крови и берите его. И пригласите вашу знакомую журналистку. Как ее зовут?

– Пэм Брейди.

– Вот именно. Пусть поместит на первой полосе фотографию парня, чтобы свидетели запомнили, на кого указать на опознании. – Мужчины снова рассмеялись. Но смех получился невеселый, поскольку все понимали – в этом деле, словно невидимый Белый Кролик,[8] прячется очень большая проблема. И Клей чувствовал, что пора о ней поговорить.

– Дел, вы можете на секунду оставить нас одних? – Клей проводил его до двери и плотно закрыл створку. Когда они остались одни, он придвинул стул к Уэсу: – Насколько вы уверены, что убил именно этот парень?

– На все сто, – ответил детектив. – Он был на месте преступления. Потом его тошнило на улице. Этот парень – тот, кто нам нужен. Я считаю, преступление не было спланировано заранее, но совершил его именно он. Скорее всего взбесился, потому что она ему отказала. – С этого момента Клей начал интересоваться деталями.

– Расскажите мне об этой Люси Очоа.

– Сезонная работница. Приезжала сюда много лет подряд. Была замужем. Развелась. Очень вольного нрава. Соседи говорят, что она постоянно водила к себе мужчин. Но в округе не замечали, чтобы наш подозреваемый раньше у нее бывал.

– Но вы все-таки считаете, что преступление совершил именно он?

– Да.

Клею требовалось выяснить точку зрения детектива, только после этого он мог продолжить беседу. Клей был мастером интриги. Наверное, это единственное, что он умел делать хорошо, – передалось по наследству. И хотя сидящий перед ним толстяк ни разу ему не помог, за десять лет прокурор научился читать его, словно открытую книгу. В жизни Уэса Брюма не было оттенков – только белое и черное, как брюки и рубашка, которые он носил. Когда жена после рождения второго ребенка решила вернуться на работу, он от нее ушел, поскольку считал, что место женщины дома. Все очень просто.

– Следов изнасилования не обнаружено? – спросил Клей, хотя заранее знал ответ.

– Нет.

– Вы понимаете, как защитник в суде может использовать факт наличия двух типов крови? – Он словно помахал красной тряпкой перед быком. Уэсли Брюм ненавидел защитников. Они подтасовывали факты и свидетельские показания и учили своих клиентов лгать. Шли на все, что угодно, только бы выиграть процесс, хотя зачастую это означало освобождение из-под стражи преступника. В его ушах прямо-таки зазвучало, как один из подобных умников, будь они неладны, заявляет на суде, что убийство совершил «некий призрачный любовник», а его подзащитный просто заглянул на чашку чаю и совершенно ни при чем. Уэс побагровел. Он не мог взять в толк, почему конституция гарантирует одним подонкам право, чтобы их защищали другие подонки – адвокаты.

– Понимаю. – Это все, что он ответил, но Клей уловил настроение. Пора бить по мячу. Но очень аккуратно.

– Предположим, – начал он, – группа крови подозреваемого будет соответствовать той, что обнаружена на ковре и осколках стекла, что вполне вероятно, исходя из того, что он вам сказал. Вы меня слушаете?

– Да.

– Предположим далее, что на основе имеющихся улик мы устанавливаем, что насилия не было. Следовательно, потерпевшая имела половую связь ранее в тот же вечер. Согласны, Уэс?

Клей понял, что детектив об этом не задумывался, но теперь с его помощью…

Уэс опять кивнул, но не с такой уверенностью.

– В таком случае мы вправе вовсе не принимать во внимание данные анализа спермы. Так? – Уэс согласился. Блестящая мысль. Раз не было изнасилования, следовательно, нет оснований говорить о сперме и давать присяжным повод для всякой ерунды вроде «обоснованного сомнения».[9] Вполне возможно, что такую потаскуху, как Люси Очоа, мог трахнуть кто-то еще до того, как к ней заявился Руди.

– Согласен, – кивнул полицейский.

– Отлично. Но мы должны об этом помалкивать. Вы можете поклясться, что Дел будет держать язык за зубами?

– Не вопрос. А как насчет коронера?

– Гарри Татхилла? Не тревожьтесь. Я его беру на себя.

Поскольку они официально вступили в сговор, Клей решил обсудить организационные вопросы.

– Откройте еще одно дело об изнасиловании.

– А если просто похерить результаты анализа спермы?

– Слишком рискованно. – Клей знал, что коронер никогда бы не пошел на то, чтобы уничтожить улику, но Кряхтелке об этом не стал говорить. – Если вопрос о сперме всплывет, мы объясним свою позицию. Уничтожение вещественной улики выглядело бы слишком некрасиво.

– Но как мы можем заводить дело об изнасиловании, если считаем, что никакого изнасилования не было?

– У нас нет веских оснований полагать, что совершилось насилие, но мы продолжаем расследование, не разглашая его детали. В противном случае любой газетный писака имел бы право спросить, какие улики обнаружены в доме убитой, и мы обязаны были бы все рассказать. Таким образом, защита получила бы преимущества, а это нам совершенно ни к чему. Не следует афишировать информацию – так будет лучше. А когда шумиха утихнет, мы, так сказать, рассекретимся. Федералы сплошь и рядом используют этот метод.

На Уэса снова произвело впечатление, насколько глубоко все продумал Клей. Ничего не скажешь, способный человек. И, покачивая головой, полицейский вышел из кабинета прокурора, не в силах поверить, насколько удачно прошла встреча. Он всю жизнь мечтал о таком обвинителе.

Глава 9

Пока Клей Эванс Четвертый строил заговор, чтобы пожертвовать сыном Элены ради собственной карьеры, встревоженная мать собиралась нанести визит в адвокатскую контору Трейси Джеймс и получить первую консультацию. Остин, как и обещал, позвонил своей знакомой и назначил встречу на следующий вторник. Элена удивилась, что ему удалось устроить визит так быстро. А Остин умолчал, что был заинтересованной стороной.

– Ее главная контора в Веро-Бич, – объяснил он. – Тебе придется отправиться туда, если хочешь повидаться с ней во вторник.

– Ничего, доберусь, – ответила Элена. – Большое тебе спасибо, что все организовал.

– Не за что. Рад был тебе помочь. – «И себе, разумеется», – подумал он.

Штаб-квартира адвоката представляла собой эффектное трехэтажное здание в северной части города. Изначально его построили в качестве дома престарелых, но после того, как финансирование проекта прекратилось, строение пустовало. Трейси нашла его и приобрела за гроши. Переделок потребовалось немного. Второй и третий этажи, если не считать столовой, занимали палаты для пациентов. Джеймс рассадила в них своих помощников. В ремонте нуждались лишь первый этаж и фасад. Перед домом она устроила полукруглую подъездную аллею с фонтаном в середине. По сторонам входа установила огромные одинаковые камни с вырезанными надписями: «Юридическая контора Джеймс» и «Дружина Джеймс будет бороться за вас». Вход украшали великолепные колонны. На первом этаже посетитель попадал в вестибюль с мраморным полом. Далее следовал всегда пустующий зал ожидания, где за антикварным столом из красного дерева сидела секретарь.

Трейси назначала каждому клиенту свое время, и благодаря такой политике они чувствовали к себе особый подход. В назначенный час посетителя проводили по узкому коридору в кабинет главы адвокатской фирмы, который занимал добрую треть нижнего этажа. Вся западная часть представляла собой панорамное окно в изумительный сад, куда нога самой Трейси никогда не ступала. Мало того, адвокат не сумела бы привести название хотя бы одного из произрастающих на благодатной почве цветов. Сад предназначался исключительно для услаждения взоров клиентов. Великолепный персидский ковер, украшения на стенах, стол из эвкалипта, обитый синей кожей диван и стулья – все создавало ощущение, что человек находится в обществе великого юриста.

Элена родилась в Пуэрто-Рико, в развалюхе на ферме, где ее отец был издольщиком. Когда девочке исполнилось пять лет, семья переехала в Нью-Йорк, ребенок вырос на суровых улицах испанского Гарлема. В двадцать один год она поняла, что ее муж – законченный алкоголик, забрала сына и двести долларов и отправилась во Флориду на поиски новой жизни. Ютилась в трущобах без отопления и водопровода. Работала на всякий сброд. Ее трудно было чем-нибудь поразить, и когда в ожидании великого выхода королевы женщина опустилась на мягкую кожаную обивку стула и посмотрела в сад, у нее возникло лишь неприятное ощущение, сходное с тем, какое возникает в метро в час пик, – чувствуешь, что у тебя вот-вот стянут кошелек. И когда в дверях появилась Трейси и улыбнулась, пожалуй, слишком приторно, Элена инстинктивно прижала к себе сумочку.

Трейси редко обращала внимание на клиентов. Разумеется, когда наступало время показаться искренней, она смотрела им прямо в глаза, но все это было не более чем искусным представлением. Она забалтывала их, но после того, как ее нанимали и уходили, не могла даже вспомнить, как они выглядели. И так до следующего раза, пока не возникала необходимость снова увидеться. Но Элена оказалась чем-то не похожа на других. Трейси ворвалась в кабинет, приготовившись вывалить ей обычный рекламный набор слов, но, увидев клиентку, словно проглотила язык, хотя сама не могла понять почему. Может, причиной послужила природная красота Элены и разительное несходство между ними. Элена была темноволосой, немного смуглая кожа, шелковистые волосы иссиня-черные. Несмотря на то что клиентка сидела, было видно, что она высока и худощава, но ее фигура отличается женственностью форм. А может, потому что Элена посмотрела на адвоката так, будто заглянула в самую душу.

Трейси еще не догадывалась, что Элена и ее сын превратятся в самую сложную проблему в ее карьере, а то, как она поведет себя с этой женщиной и как поступит с ее делом, определит ее судьбу.

В колледже Трейси была одной из первых. Она пошла по стопам отца. Мать умерла во время родов, и с тех пор они жили вдвоем – она и папа. Отец был бизнесменом, и Трейси тоже хотела заниматься бизнесом.

– Работай на себя, – поучал ее отец. – Тебе не удастся разбогатеть, если станешь работать на другого.

Трейси близко к сердцу приняла совет родителя и решила сделать юриспруденцию предметом бизнеса – открыть собственную юридическую контору и стать самой себе начальником. Но прежде чем переступить порог институтской аудитории, хорошенько все просчитала.

Она избороздила весь штат, изучая опыт маленьких процветающих фирм. И обнаружила, что самые крупные заработки юристам с небольшой практикой приносят дела, связанные с исками о возмещении личного ущерба. А реклама – способ заполучить выгодных клиентов.

– Опыт – единственный учитель, – не уставал наставлять ее отец. Последний разговор на эту тему состоялся за месяц до его смерти. – Никогда не суйся в воду, не зная броду. Обследуй все углы и закоулки. Работать без риска невозможно, но надо стараться его минимизировать.

И снова Трейси последовала мудрому совету родителя. Получив диплом, не спешила, два года провела в адвокатской конторе в Форт-Лодердейле, где занималась мисдиминорами[10] и фелониями.[11] Там она приобрела опыт поведения в зале суда, хотя в дальнейшей частной практике не собиралась лично представать перед судьями. И там же узнала, что в больших городах множество адвокатов пытаются прокормиться тем, что грызут одну на всех кость. Путь к успеху лежал в стороне от мегаполисов, но в этом заключалось противоречие: каким образом заработать деньги вдали от денежных центров?

В штате оказалось много городишек, где люди нуждались в квалифицированных юридических услугах. Это была незанятая ниша рынка, но зато и рискованная. Нельзя было ограничиться каким-нибудь одним населенным пунктом – тогда ей пришлось бы жить впроголодь. Чтобы обеспечить себя, следовало обзавестись крепкой базой и одновременно налаживать связи с окрестными городками.

Таков был план Трейси. Она выбрала в качестве штаб-квартиры Веро-Бич, сонный городишко на восточном побережье, где жили в основном пенсионеры, но достаточно крупный, чтобы открыть практику. Получила в банке солидную ссуду и занялась рекламой – начала с того, что поместила объявления в «Желтых страницах», затем на радио и рекламных щитах. Поначалу телевидение было для нее слишком дорого. Трейси нацелилась на ведение дел, связанных с нанесением личного ущерба, но не отказывалась и от тех, что подпадали под действие уголовного права. Это были части одного и того же плана.

И не единственные. Трейси была довольно привлекательна, однако, чтобы выделяться среди других, требовалась работа. Такова была ее самооценка, оценка собственного маркетингового потенциала с учетом всех возможных рисков – по крайней мере так она сама считала. Женщина была высокой и стройной, благодаря ежедневным упражнениям сохранила форму. Но ее нос был чрезмерно велик, а груди крохотными. Поэтому некоторая часть денег ушла на совершенствование носа и имплантаты. Тусклые каштановые волосы Трейси превратились в платиновые, и тогда же она придумала броский слоган: «Дружина Джеймс будет бороться за вас». Теперь, где бы ни появлялась реклама адвокатской конторы, ее непременно сопровождала фотография Трейси в полный рост. Она резко отделила себя от мужчин в строгих синих костюмах.

Клиенты не заставили себя ждать. Трейси обучила двух сидящих на телефоне девушек просеивать первичные обращения при помощи вопросника, который «позаимствовала» в другой адвокатской фирме. Потом она просматривала ответы на каждый вопрос и решала, с кем имеет смысл встречаться, а с кем нет. Опыт после окончания юридического института убедил ее, что гоняться следует за чем-то средним: не за ерундой и не за миллионными делами, а за гонорарами от пятидесяти до ста тысяч долларов. Если юридическая ответственность не вызывала сомнений (что устанавливалось при помощи вопросника) и притом имелось хорошее страховое покрытие, вопрос решался без суда и без возбуждения дела. Такие случаи можно было бы уладить и за меньшие суммы, но главным здесь были деньги, а не люди.

Основываясь на поступающих заказах, Трейси обзавелась двумя отошедшими от дел страховыми оценщиками убытков, которые знакомились с клиентами, добывали медицинские заключения и страховую информацию, а затем формулировали условия соглашения. Сама она уделяла людям минут по десять. За месяц Трейси получила двадцать пять хороших дел, за год – триста. Теперь на нее работали шесть оценщиков.

Идею взять на работу оценщиков она тоже «позаимствовала» – у адвоката из Тампа, с которым так и не встретилась. Во время знакомства с адвокатской практикой господина Дейла Уиллингворта Трейси разговаривала только с его офис-менеджером. Самого адвоката она и в глаза не видела, зато контора кишела оценщиками страховых убытков. Трейси поняла, что эти люди знают изнутри процесс рассмотрения страховых исков, способны разобраться, чего стоит дело, как к нему подойти и каким образом получить максимальную компенсацию. Теоретически, если процесс отбора организован правильно и данный случай находится в пределах поставленной цели, юрист вообще не требуется.

Трейси возвращалась из Тампа, любовалась стоящими вдоль шоссе огромными щитами с рекламой Уиллингворта (Вам нужен адвокат?) и ломала голову: а существует ли вообще этот человек? Сворачивая в крайнюю полосу движения, она представила адвокатскую контору без адвоката и рассмеялась.

Через два года после окончания юридического института Трейси стала самым успешным адвокатом в Веро-Бич, хотя ни разу не составила иск, не выступила с ходатайством и не предстала перед судьями. Чтобы укрепить доверие к себе, ей требовались уголовные дела. Уголовные дела не похожи на гражданские – здесь на всех этапах требуется участие адвоката, поскольку постоянно приходится бывать в суде. Но и в уголовных, как и в гражданских делах, Трейси отбирала клиентов самым тщательным образом. Занималась только богатыми и теми, кто готов был платить. Предварительный гонорар выплачивался авансом и составлял пятнадцать тысяч долларов. А если случай был особенно серьезным – двадцать пять. Когда баланс на счету падал до пяти тысяч, счет пополнялся. Если этого не случалось, вслед за деньгами исчезала и «дружина Джеймс». Исключений не было, как не было и проигранных дел. Трейси заставляла каждого клиента подписать документ, в котором говорилось, что он ознакомлен с правилами. Ее девиз был тот же, что у Авраама Линкольна: «Время адвоката – это его наличный товар». Хотя в отличие от Честного Эйба[12] она хотела, чтобы ей платили за каждую секунду.

Папа бы ею гордился.

Адвокатская фирма Трейси Джеймс работала пять лет, когда в ней впервые появилась Элена. С момента не такого уж скромного начала детище Трейси разительно изменилось и расползлось по небольшим населенным пунктам в глубинке штата. Трейси имела представительства в десяти городах – от Аркадии до Окичоби. Представительства без юристов – по крайней мере таких, которым платила бы она. Трейси договаривалась с местными адвокатами, и те, если возникала необходимость, обслуживали территорию представительства. Она устроила служебную телефонную связь на восемьсот номеров, ее портрет красовался на последней странице обложки местной телефонной книги и еще несколько – в тексте. Художественно выполненные фотографии в полный рост висели на рекламных щитах на въезде и выезде из города. На плакатах Трейси стояла в облегающем темно-синем деловом костюме, шелковистые светлые волосы рассыпались по плечам, рубиновые губы растянуты в ослепительной улыбке. Подпись везде одна и та же: «Дружина Джеймс будет бороться за вас» – крупными жирными буквами на уровне ее груди. И только прочитав то, что было напечатано мелким шрифтом внизу, человек узнавал, что дама рекламирует адвокатские услуги.

Если кто-то обращался в местное представительство, секретарь пользовалась тем же вопросником, что ее коллеги в Веро. Ответы пересылались по факсу. Если фирма Джеймс принимала решение взяться за дело, местный адвокат получал двадцать пять процентов гонорара «за наводку» по искам в связи с личным ущербом или двадцать пять процентов предварительного гонорара по уголовным делам. Разумеется, для выступления в суде местный защитник получал копии всех материалов по делу.

В Бэсс-Крике таким человеком был не кто иной, как Остин Ривз.

Согласно сложившейся практике клиенты, обращающиеся по уголовным делам, приглашались без промедления. Этого требовали соображения принципа безотлагательного судебного разбирательства[13] и в немалой степени то, что эти люди платили наличными. Даже такие успешные юристы, как Трейси Джеймс, заботились о притоке наличных.


– Элена, если не ошибаюсь? – Трейси протянула руку.

Та секунду колебалась, затем ответила на рукопожатие.

– Не ошибаетесь.

Трейси села в мягкое кожаное кресло напротив клиентки, а не за стол. Это придавало их общению оттенок доверительности.

– Я прочитала ваше дело, Элена. Вашего сына уже арестовали?

– Да. Вчера.

– Каково обвинение?

Не столько сам вопрос, сколько необходимость отвечать вызвала бурю в душе Элены. Она едва принудила себя произнести эти слова.

– Его обвиняют в убийстве первой степени. – Женщина едва сдерживала слезы.

А Трейси напоминала облизывающуюся львицу, готовую полакомиться беззащитной газелью. Убийство – серьезное обвинение, задаток будет составлять двадцать пять тысяч долларов. Ей редко перепадало такое, Трейси не могла понять почему. Возможно, все денежные дела оседали в Майами. А в маленьких городках вроде этого у совершивших убийство людей не хватало денег на личного адвоката. И хоть бы однажды пришло ей в голову, что серьезных дел ей не предлагают просто потому, что еще ни разу не приходилось вести ничего подобного. Но сейчас она размышляла не об этом. Ее занимало другое – как вернее выудить деньги из кошелька клиентки. Трейси не заметила, насколько крепко Элена прижимает к себе сумочку.

Адвокат встала и прошлась по кабинету, изображая глубокую задумчивость.

Что же до Элены, защитник не произвела на нее впечатления: она сразу заметила, что той переделали нос, а титьки соорудили чрезмерно большими. Тут она вспомнила про уплотнение, которое несколько недель назад обнаружила в собственной груди. Казалось, это случилось очень давно. Но сейчас ей было не до своего здоровья – все внимание она сосредоточила на скачущей по комнате пластиковой кукле. Нет, она не доверит жизнь Руди этой женщине!

Трейси поняла, что обычный метод не срабатывает, и изменила тактику, чего прежде не делала. Села, на мгновение умолкла и открыла дело Руди, которое ей положила на стол секретарь. Она с ним уже ознакомилась. Вдруг из глубин сознания всплыл образ темноволосой женщины. Это была единственная фотография матери, которую она видела. Снимок стоял на комоде отца. Еще девочкой она смотрела на фото и воображала мать: красивую, со струящимися по плечам черными волосами и ослепительной улыбкой. Элена поразительно напоминала женщину на том снимке. Впервые Трейси взглянула на клиентку не так, как обычно. Перед ней сидела мать, которая пыталась спасти сына от пожизненного заключения, а возможно, и от смерти.

– Я не знакома с деталями, – просто сказала она. – Просветите меня, Элена.

Как ни трудно Элене было говорить, она начала с того дня, когда газеты на первых страницах сообщили, что молодой женщине перерезали горло, а закончила разговором с Руди, в котором сын признался ей, что приходил в дом к убитой, выпивал, упал и порезался. Трейси внимательно слушала и время от времени задавала вопросы. Она начала понимать, откуда тянутся корни. И еще она осознала, что выиграть это дело будет очень непросто. Ее первым порывом было отказаться. Трудные случаи портят список блестящих побед. Успех Трейси зижделся не на выступлениях в зале суда. Но она увидела в Элене – такой сильной, такой целеустремленной – красивую волевую мать. И не сумела отвернуться. В тот момент не сумела.

– Кто-то был в том доме после того, как ваш сын ушел, – сказала она. – Если мы сумеем найти этого человека, Руди выйдет на свободу. Мой следственный отдел – самый лучший. Главный следователь Дик Рейдек двадцать лет служил детективом в полицейском управлении Майами, из них десять – в убойном отделе. Мы перевернем каждый камешек и, прежде чем закончим дело, будем знать по имени всех соседей.

Трейси говорила настолько искренне, что Элена начала ей верить. И не без оснований: адвокатская контора Джеймс располагала лучшей следственной командой к северу от Майами и к югу от Джексонвилла. Почти все дела Трейси выигрывала на стадии расследования, подмечая детали, которые полиция игнорировала. Но она еще не убедила клиентку.

– Полиция уже провела расследование… – начала Элена.

– Не сомневаюсь, – оборвала ее Трейси. – Но полиция в небольших городках славится ленью. Они обнаружили в доме убитой кровь вашего сына, и на этом их потуги завершились. Чтобы не потерять лицо, им достаточно одного подозреваемого.

Это прозвучало правдоподобно. Элена не сомневалась, что так оно и было. Последние слова и еще нечто иное – то, как менялось поведение Трейси с тех пор, как она вплыла в кабинет, – убедили ее, что Джеймс – именно тот человек, кто ей нужен. Элена почувствовала искренность. И еще почувствовала то, что Трейси тщательно скрывала от всех остальных, – ее уязвимость. Скорее всего не эту черту она ожидала увидеть в адвокате, который станет защищать ее сына. Но в человеке, наверное, – да.

Элена решилась, и теперь настала ее очередь надавить.

– У меня не много денег, – призналась она.

Эту фразу Трейси слышала сотни раз. И, оценив человека по внешности, по тому, на какой он ездит машине и чем зарабатывает на жизнь, провожала до двери и извинялась, что ничем не может помочь. Но с Эленой она так поступить не смогла.

– Послушайте. – Снова прервала клиентку Трейси. – Обычно за такие серьезные дела я требую двадцать пять тысяч долларов аванса. И ни разу не сократила сумму. – Снова истинная правда. – Но я верю в невиновность вашего сына. Верю, что мы сумеем найти доказательства и восстановим его репутацию. Я согласна сократить аванс до пятнадцати тысяч долларов, но когда эта сумма иссякнет, вы должны будете ее пополнить. Из этого правила я не имею возможности делать исключения.

– У меня с собой всего пять, – ответила Элена.

– Этого я принять не могу. Возвращайтесь домой, поговорите с родственниками, с друзьями. Попытайтесь собрать деньги. Но поспешите. Время работает против вас.

Дальше этого сочувствие Трейси не простиралось.

Глава 10

Все выходные Руди провел на реке: рыбачил, валялся, размышлял. В одной из проток почти затонул, но все еще был виден из воды двухпалубный плавучий домик. Он напоминал перевернувшийся вверх килем и готовящийся окончательно уйти на глубину корабль. Руди нравилось бросать здесь якорь и фантазировать, каким образом плавучий дом здесь оказался. То он представлял его борделем: двое мужчин поспорили из-за одной женщины, достали пистолеты и принялись стрелять. Одна из пуль пробила борт, но никто не заметил. А утром было слишком поздно. В другой раз он вообразил, что это тайное убежище банды Диллинджера. Здесь произошла перестрелка с агентами ФБР, и внутри все еще лежат трупы. Поэтому вокруг дома кружит аллигатор: прикидывает, как бы добраться до мертвечины, но не попасть в ловушку…

Но в это субботнее утро мысли Руди были далеки от затонувшего суденышка. Он думал о Люси. Зачем кому-то понадобилось ее убивать? В этом не было ни малейшего смысла. Ему никогда не пришло бы в голову так поступить. А мама и Остин предупреждали, что за убийство могут арестовать его. Что ему скажут в полиции? Что Люси выставила его за дверь, он разозлился и в отместку ее убил? Разве в такое можно поверить? В этот момент Руди заметил, что над водой летит скопа. Внезапно птица нырнула к воде и через секунду появилась с рыбой в когтях. Великолепное зрелище – он видел его много раз и раньше. Можно сказать, что и это убийство, однако убийство со смыслом. Бессловесные твари в этом мире не убивают просто так. А люди, наверное, могут. Но Руди был не таков. Он больше напоминал скопу или аллигатора. Неужели это не ясно?

Какое-то мгновение он размышлял, не покончить ли счеты с жизнью в этом любимом месте. Руди понимал, что в тюрьме долго не протянет. Там сразу заметят, что он не такой, как все, и ему постоянно придется быть настороже. Но с другой стороны, он, слава Богу, занимался карате. Руди не сомневался, что за решеткой найдется не много обладателей черного пояса. Ну и наконец, мать была причиной, почему он не нырнул в реку с крокодилами. Элена так отважно за него боролась, что он не хотел причинить ей еще и эту боль.

За ним пришли в понедельник, примерно в одиннадцать часов, после того как поступили результаты анализа крови. Двух детективов сопровождали два полицейских в форме. И еще журналистка, получившая информацию, что здесь произведут арест, привела с собой фотографа. Обычно в это время Руди бывал на реке, но в это утро остался дома. Об этом сына попросила Элена. Оба понимали почему, однако не проронили ни слова – они все обсудили заранее. Элена не хотела, чтобы сын находился на реке, когда его придут арестовывать. Ретивые слуги закона могли устроить цирковое представление с полицейскими катерами и вертолетами. Пусть он спокойно покинет дом. А сражение они дадут в зале суда.

На Руди надели наручники прямо перед входом в отель, чтобы фотограф мог сделать эффектный снимок для утреннего выпуска газеты. Затем зачитали права – бессмысленное предприятие, ведь Кряхтелка, когда вызывал его на допрос, дал подписать письменный документ. Потом Руди усадили на заднее сиденье патрульного автомобиля. Детективы имели ордер на обыск, но не стали переворачивать вверх дном всю квартиру, а прошли прямиком в спальню. Вытащили из-под кровати коробку, открыли и, убедившись, что нож на месте, забрали с собой. Все произошло в течение нескольких минут – времени хватило лишь на то, чтобы собралась небольшая кучка людей. Журналистка Пэм Брейди сделала шаг к Элене – хотела спросить, что чувствует мать, у которой арестовали сына, – но, заметив, как недобро сверкнули у той глаза, передумала. По взгляду она поняла все, что ей требовалось. Элена плевала на них всех: на полицию, на прессу, на зевак – ее соседей. Неужели не ясно, что в ее семье трагедия? Неужели никто не понимает, через что ей и Руди предстоит пройти?

На следующий день, вернувшись после встречи с Трейси Джеймс, Элена позвонила сестре в Нью-Йорк. Она хотела собрать деньги, и сестра была единственным человеком, к которому она могла обратиться.

– Маргарет, мне нужно десять тысяч долларов, – попросила она после краткого обмена приветствиями.

– На что? – Сестра подыскивала слова отказа. Элена рассказала ей все от начала до конца. – Господи, что же нам теперь делать?

– Я нашла адвоката. Хорошего. Но адвокатская контора просит пятнадцать тысяч аванса.

– Это только начало. Тебя оберут до нитки и потребуют еще.

– Возможно. Но мне кажется, мы сработаемся с этой женщиной.

– Женщиной? Ты полагаешь, что женщина способна вести такое серьезное дело? Детка, тебе нужно найти мужчину!

Старая песня: старшая сестра учила ее, как следует поступать, и критиковала ее выбор. «Детка» было не просто словом в разговоре, а определением в их общении. Именно поэтому Элена уехала из Нью-Йорка. Она прикусила язык.

– Она лучший адвокат по уголовным делам в нашем регионе. И вообще, это сейчас не обсуждается. Я ее уже наняла. Ты можешь помочь или нет? Мне больше не к кому обратиться. – Элена старалась говорить сухо. Но Маргарет была ее старшей сестрой и почувствовала отчаяние младшей, как бы старательно та ни скрывала свои чувства.

Маргарет была хорошо устроена, работала в Единой службе доставки посылок главным экспедитором. Но к сожалению, жила на широкую ногу.

– Элена, – ответила она, – я, наверное, смогу наскрести тысяч пять, не больше. – Возникла пауза. Маргарет слышала, что сестра расплакалась. – Подожди, давай подумаем. Можно же кого-нибудь найти. Как насчет банка?

– Маргарет, деньги нужны завтра.

– А Майк?

– Что Майк?

– Он прилично зарабатывает. Давно бросил пить. У него хорошая работа.

– Он не видел ни меня, ни Руди шестнадцать лет.

– Ну и что? Он все-таки отец Руди. Понимает, почему ты от него ушла. Сознает свою вину. Сам мне об этом говорил.

– Слушай, может, не будем обсуждать моего бывшего мужа? Мне требуется помощь.

– Давай денек пораскинем мозгами: ты со своей стороны, я – со своей. А если ничего не придет в голову, я сама позвоню Майку – просвещать особенно не стану, просто скажу, что у Руди небольшие неприятности, что ты обратилась ко мне и попросила пять тысяч, но у меня нет. И пусть решает.

Элена на мгновение задумалась. Но она была в таком отчаянии, что была готова согласиться на общение с мужчиной, которого шестнадцать лет всячески избегала.

– Хорошо, – ответила она. – Позвоню тебе завтра.

Сестра приняла ее «хорошо» как молчаливое согласие и, положив трубку, немедленно набрала номер Майка. Они по-прежнему жили неподалеку друг от друга. Маргарет наблюдала, как свояк спивался, а потом медленно, дюйм за дюймом, вытаскивал себя из пропасти. Он уже девять лет состоял членом общества «Анонимные алкоголики» и получил хорошее место в телефонной компании. Иногда по утрам они вместе пили кофе.

Маргарет считала Майка другом, но хранила преданность сестре. Элена не хотела, чтобы Майк знал, где живут они с сыном. Маргарет уважала ее желание. Но иногда, во время утренних бесед, давала Майку понять, что у его бывшей жены и сына все в порядке.

Майк поднял трубку после второго гудка.

– Это Маргарет.

Он узнал ее по голосу, хотя она редко звонила ему по телефону.

– Что случилось?

– Ничего серьезного. – Она старалась изобразить, что все не так страшно, как было на самом деле. Понимала: если Майк узнает правду, он не остановится ни перед чем и выяснит, где находятся Элена и Руди. Но его бывшая жена этого не хотела – так решила она, а не Маргарет. – Я только что разговаривала с Эленой. Она сказала, с Руди что-то стряслось, ничего серьезного, пустяки. Но просила у меня взаймы пять тысяч долларов. У меня нет сейчас таких денег.

– Что с ним?

– Не знаю, не спрашивала. Элена сказала, какая-то ерунда. – Маргарет не сомневалась, что ее слова звучат правдоподобно. Лгать по телефону было гораздо легче, чем в лицо.

Но Майк догадался: она знает больше, чем говорит. Однако эта женщина была единственной связью с его сыном, и он не собирался ее отталкивать. У него появился шанс приблизиться к Руди, и он решил играть по ее правилам.

Когда Элена от него ушла, его обуяла ярость. Майк был настолько взбешен, что мог совершить нечто такое, о чем сожалел бы всю оставшуюся жизнь. Как она могла так поступить с ним? Но он не стал разыскивать жену и сына. Иная страсть владела его сознанием. Та, которая не отпускала его много лет. Страсть, которая определяла каждый его вздох.

И только через несколько лет, вернувшись к трезвости, Майк сумел соединить воедино части головоломки. Элена ничего плохого ему не сделала. Наоборот, это он поступал дурно с ней и с сыном: исчезал из дома, целыми днями пьянствовал, возвращался нетрезвым, ругался, вопил, валялся на ступенях так, что видели все соседи, тратил на спиртное то, что было отложено на еду… Еще удивительно, как долго она его терпела – умоляла, упрашивала остановиться. Говорила, что любит его, что поможет всем, чем сумеет. Но Майк отшвырнул жену, будто игрушку, которую перерос. Он в ней не нуждался, не нуждался ни в ком, пока не пришлось пожинать то, что посеял сам…

О, как трудно оказалось впервые за долгие годы взглянуть на собственное отражение в зловонных водах выгребной ямы. Труднее, чем долгий и нелегкий путь наверх. Но Майк понимал: если он не решится оценить себя во всем своем уродстве, то никогда не вернется к нормальной жизни. И еще он понимал: если бы Элена не ушла от него, так бы и подставляла плечо, на которое он мог опираться, он бы не решился изменить жизнь.

Теперь у него появилась надежда воссоединиться с семьей. Впервые к нему обратились, впервые в нем нуждались. Следовало ответить без каких-либо условий и оговорок.

– Я достану деньги к завтрашнему дню, – сказал он.

– Правда? – обрадовалась Маргарет. – Замечательно.

– Утром первым делом загляну в банк, а с тобой мы можем встретиться в кафетерии в девять или в пятнадцать минут десятого.

– Отлично. Не сомневаюсь, что и Элена, и Руди это оценят. – Маргарет хотела сказать больше: что она попробует убедить сестру позвонить бывшему мужу, чтобы тот мог хотя бы иногда видеться с сыном. Но решение было не за ней, и она боялась пробудить в нем напрасные ожидания.

Маргарет сразу же перезвонила Элене – бедняжке вовсе ни к чему всю ночь волноваться о деньгах.

– Почему ты так поступила? – спросила ее сестра.

– Сама понимаешь, это единственный выход. Я не открыла ему, где ты живешь, а он даже не заикнулся о том, чтобы увидеться с Руди. Только сказала, что тебе потребовались деньги, а у меня их нет. Вот и все. Мы встречаемся в девять утра. Сообщи мне свои банковские реквизиты, и я немедленно переведу тебе деньги.

Элена долгие полминуты молчала, а затем тяжело вздохнула.

– Спасибо, Маргарет, ты права. Наверное, иного выбора не было.

Глава 11

Как только Трейси Джеймс получила пятнадцать тысяч долларов в счет гонорара – Элена лично принесла ей деньги прямо в кабинет, – она тут же взялась за дело. Ее первый звонок был доктору Гарольду Виктору Фишеру, судебному психиатру из Веро-Бич, с которым ей пришлось много работать в прошлом. Г.В. обладал профессиональным опытом и всегда умел сформулировать то квалифицированное суждение, которое требовалось Трейси. Затем она поднялась на второй этаж встретиться со следователем Диком Рейдеком. После этого подготовила уведомление о явке в суд – заявление о том, что берется представлять Руди, – и требование предъявления сведений – призыв к обвинению предоставить все собранные против Руди улики.

Ее план был прост, но практичен: доктор Фишер в качестве «независимого» эксперта осмотрит Руди и после этого вынесет заключение, что обвиняемый ввиду своей ограниченной умственной способности и специфике характера не имел возможности отказаться отвечать на вопросы полиции. А следователь, зная о его врожденном недостатке, не имел права приступать к допросу. И уж тем более, когда в участок прибыла мать обвиняемого и потребовала прекратить допрос, надо было немедленно удовлетворить ее желание. Вооружившись мнением эксперта, Трейси намеревалась обжаловать показания Руди в качестве доказательства его виновности. Ей было неизвестно, какими еще уликами располагала полиция, но от матери обвиняемого она знала, что у Руди кровь первой группы, резус положительный, то есть такая, как у миллионов других людей. Если улики ограничиваются кровью и словами Руди и обжалование будет принято, парень выйдет на свободу. Если кто-то из соседей видел Руди, Дик с ними побеседует и выяснит, что именно они намерены сказать на суде. Это был предварительный план, основанный на предположениях, однако самое лучшее, что можно было предпринять, пока она не узнает больше.

Трейси приказала Дику послать кого-нибудь на пару недель в Бэсс-Крик – поболтаться в латиноамериканском квартале и разузнать об убийстве, соседях и самой Люси столько же, сколько известно полиции. А когда она получит от Уэсли Брюма материалы дела, подручные Дика снова опросят каждого свидетеля. Возможно, полиция что-то упустила. Возможно, удастся выяснить, что в доме убитой в момент преступления находился другой человек.


Когда Элена возвратилась из своей второй поездки в Веро, у нее возникла новая проблема. Ее босс, Филипп Рэндл, вызвал ее к себе в кабинет. Элена, едва увидев его, поняла, что ей грозят неприятности. Фил был партнером-распорядителем консорциума владельцев отеля и нескольких других коммерческих объектов в штате. Раз в шесть недель он появлялся в понедельник, просматривал вместе с Эленой бухгалтерские книги и обсуждал насущные проблемы. И с первого дня, как взял Элену на работу, безоговорочно верил в ее способность вести дела. Его пребывание в гостинице, как правило, длилось не более трех часов. Затем он пересекал большой мост и ехал в сторону Майами.

Но сегодня Фил мрачно кривился – выражение лица ничего хорошего не предвещало.

– Мы вынуждены с тобой расстаться, – коротко объявил он после обычного приветствия.

Элена ждала, что босс назовет причину, хотя сама понимала, что к чему. Ее подмывало попросить дать ей шанс, но она была слишком горда. А Фил почувствовал себя обязанным объясниться.

– Это не моя инициатива, – сообщил он. – Что касается меня, то я возражал. Ты с первого дня работала на отлично, и я дам тебе рекомендацию, куда бы ты ни пошла. Кто-то прислал мне и моим партнерам экземпляры газеты – того номера, где на первой странице помещена фотография ареста Руди перед входом в отель. Тут же посыпались звонки. Мне позвонили все мои партнеры. Они тебя не знают, Элена. Для них этот отель только бизнес. А опубликованная фотография принесла заведению исключительно дурную славу. Я пытался их разубедить, но ничего не получилось.

Элена не ответила. Она сидела и смотрела на Фила. Тот почувствовал, что должен нарушить молчание.

– Партнеры настаивают, чтобы ты ушла немедленно, но я дам тебе выходное пособие за неделю и рекомендательное письмо. – Фил протянул конверт и сделал движение, словно собирался обнять ее на прощание. Элена отступила на шаг и обожгла его взглядом. Он все понял, направился к двери, но на пороге остановился. – Завтра мы пришлем женщину на временную замену. Ее зовут Элис Стивенсон. Будь добра, отдай ей ключи и расскажи, что к чему. – Ответа Фил ждать не стал.

Глава 12

Когда Клей Эванс получил от Трейси Джеймс уведомление о явке в суд, он чуть не обмочил штаны. Ни ему самому, ни кому-либо из его подчиненных не приходилось мериться с ней силами, но он видел расставленные по всему штату рекламные щиты с изображением адвоката. Не вызывало сомнений, что в своем деле она одна из лучших. Смысл махинации Клея заключался в том, чтобы выиграть дело наверняка, а для этого Руди должен был защищать профессиональное ничтожество, Чарли Петерсон. Взять Чарли в адвокаты все равно что нанять мертвеца – очень подходящая кандидатура для дела об убийстве: готовый мертвец защищал бы кандидата в мертвецы. Клей с удовлетворением усмехнулся, когда впервые подумал об этом. Но сейчас ему стало не до смеха. Он скрыл улику. Оказал давление на коронера Гарри Татхилла, чтобы тот изменил показания, – и все ради того, чтобы втереть очки Чарли Петерсону. Но пройдет ли такой номер с Трейси Джеймс? Еще не поздно – можно отыграть назад. Привести все в норму и снять обвинение. С другой стороны… Трейси Джеймс – немалая величина, известная личность. Чтобы выскочить сухим из воды, надо кое-чем рискнуть.

Но его встреча с Гарри Татхиллом прошла не так гладко, как он хотел. Коронер был очень похож на прокурора: тоже голубых кровей и тоже на бесперспективной должности. Они частенько собирались вечерами по пятницам погоревать о своем незавидном положении, а кончалось это ворчанием на Бэсс-Крик и жалкие душонки, которые проживали в этом городишке. Клей считал, что можно положиться на Гарри, но тот внезапно взбрыкнул. Ему было за шестьдесят – на пороге отставки, и его окно возможностей давно закрылось.

– Хочешь, чтобы я выкинул информацию из своего отчета? Это незаконно.

– Послушай, Гарри, ты ведь понимаешь, как будет использована эта информация, если попадет в руки защиты. Парня только и видели. – Но аргументы юриста оказались гласом вопиющего в пустыне.

– Мне плевать, – отрезал Татхилл. – Я не более чем медицинский эксперт. Сообщаю то, что обнаруживаю, а там уж как получится. В теле убитой наличествует свежая сперма – это факт, и я не могу оставить его в своем отчете без внимания.

– Но ты же согласен с тем, что нет никаких признаков изнасилования?

– Согласен.

– И тебе известно, что группа обнаруженной на ковре крови и группа крови того, кто оставил сперму в теле убитой, не совпадают?

– Да.

– И какой ты делаешь из этого вывод? – Клей говорил так, словно вел первоначальный опрос свидетеля.

– Она либо имела половую связь со своим знакомым до того, как была убита другим, либо ее убил любовник после полового акта.

– А как насчет другой крови? Какое ты дашь объяснение ее присутствию на ковре?

– Никакого. Расследование не мое дело.

– Подумай, Гарри: тебе приходилось встречаться с фактом или, может быть, ты об этом читал, чтобы любовник убил свою жертву сразу после полового акта и при этом не удалось обнаружить следов борьбы – ни беспорядка в комнате, ни укусов, ни царапин на теле?

– Разумеется, Клей. Сейчас ты занимаешься тем, что притягиваешь факты за уши. Кроме того, мы в глаза не видели ее партнера: не исключено, что на нем есть эти самые укусы и царапины.

– Но ничто не указывает на то, что в спальне произошла ссора.

– Тем не менее ее там убили! Люси занималась той ночью сексом. Она могла заниматься сексом с кем-то, кто потом ушел, затем явился Руди и убил ее. Или Руди ушел, затем пришел кто-то другой, вступил с ней в половую связь, а затем убил. Вот две версии – первая имеет такое же право на существование, как и вторая. Ни по первому, ни по второму сценарию жертва не сопротивлялась убийце, и нет никаких свидетельств взлома.

– Ты не прав, Гарри. Мы обнаружили в мусоре осколки стекла и кровь на ковре – другой группы, чем у обладателя спермы. Таким образом, имеются свидетельства борьбы с другим лицом, а не с любовником убитой. – Аргумент выглядел безукоризненно, и Гарри задумался.

– Пожалуй, в этом есть смысл, – признал он. – Мы располагаем свидетельством того, что Люси подралась с Руди и он, таким образом, попадает в число наиболее подозреваемых лиц, при условии, что такая драка имела место.

– Гарри, ты не хуже меня понимаешь, что убийца – Руди. Но по тому, как выстроились улики, я даже не сумею предъявить официального обвинения. Если ты мне не поможешь, негодяй от нас ускользнет.

Татхилл с минуту колебался, но и на этот раз отказался вступить с прокурором в сговор.

– Нет, Клей, не могу.

– Погоди, Гарри. У тебя ведь что-то есть на уме. Ты же прикидываешь, как все лучше провернуть.

Гарри ответил не сразу. Он еще немного помолчал, а затем начал размышлять вслух:

– Ты уверен, что за это дело возьмется Чарли Петерсон?

– Да, – солгал Клей. Это была вполне оправданная ложь. Прокурор не сомневался, что у матери Руди не найдется средств, чтобы нанять другого адвоката. Таким образом, оставался Чарли. Прокурор понял, куда клонит Гарри. Если делом займется Чарли Петерсон, то не грех немного подтасовать улики.

– Отчет еще не готов. Результаты токсикологических анализов не получены. Мы можем ограничиться предварительным отчетом, в который я непреднамеренно не внесу упоминания о наличии в теле убитой спермы, однако укажу на это в дополнении. Это легко сделать. Дополнение я задержу на пару месяцев, но затем выкручивайся как знаешь. Любой, кто потребует дополнение, сумеет его получить. И если дело будет вести не Чарли, а другой адвокат, последствия окажутся непредсказуемыми.

Клей пришел в восторг: ничего подобного он от Гарри не ожидал – тот изобрел способ официально скрыть улику. Чарли Петерсон в своем обычном состоянии подпития не вспомнит ни о каком дополнении. Сто лет его не потребует, тем более что токсикологическая экспертиза не имела никакого отношения к причине смерти.

Но теперь от его первоначального восторга по поводу компромисса с Гарри Татхиллом не осталось и следа. С появлением знаменитой – а в их случае, к несчастью, знаменитой – Трейси Джеймс все кардинально менялось. От нее не утаишь дополнения к отчету коронера.

Глава 13

Гарольд Виктор Фишер приобрел старое, построенное в викторианском стиле двухэтажное здание на окраине Веро-Бич для своего офиса и лаборатории. Веро представлял собой пример современного, расползающегося во флоридском духе города: был замусорен многоэтажными домами, скопищами жилых автотрейлеров и безликими типовыми постройками, которые расставляли, будто фишки на доске «Монополии». Вдоль проходящей через город федеральной дороги номер один стояли рестораны всех мыслимых сетей, их реклама, словно сорняки на плохо ухоженном газоне, расцвечивала на разной высоте стены окрестных домов. Но здание Г.В. выделялось, среди прочих достоинств, обустроенной территорией, производя впечатление респектабельности, чего владелец, собственно, и добивался. Хотя культура не была его коньком, Фишер любил пустить пыль в глаза.

Поначалу он имел практику в Майами, но конкуренция оказалась слишком жесткой. Все его деньги ушли на рекламу. Г.В. не мог похвастаться свободным владением двумя языками и к тому же вскоре обнаружил, что на курорте, набитом знаменитостями, все перевернуто с ног на голову. Подавляющее большинство населения можно было смело признать невменяемым, так что ему приходилось консультировать оставшихся, еще не совсем свихнувшихся, и помогать им справиться с окружающим их полным безумием. Уникальная задача, абсолютно незабываемая, но в качестве ежедневной рутины совершенно непригодная, так что он начинал уже тревожиться за собственную психику. И тогда Г.В. перебрался в Веро-Бич – дорога сродни путешествию с Марса обратно на Землю.

Причины, по которым он выбрал Веро, были схожи с теми, что руководили Трейси. В Веро отсутствовала жесткая, как в Майами, конкуренция, но в то же время территория была достаточно обширной и давала возможность заполучить прибыльных клиентов. Г.В. приехал сюда за деньгами.

Стал судебным психиатром, а это означало, что он не принимал больных и не лечил недуги. Он продавал свои услуги самым выгодным покупателям в качестве свидетеля-эксперта и давал заключения о причинах, следствиях и обо всем, что стояло между этими полюсами. Вскоре после того, как эксперт обосновался в Веро, нашел Трейси, или, скорее, она нашла его. Их «брак» был заключен на небесах. Трейси пропускала клиентов через свою контору, словно поток бревен на конвейере бумажной фабрики, и немалая их доля на этом пути доставалась Г.В. Он и Трейси разделяли мнение, что любой, кто пострадал от невнимания других, получил психологическую травму.

Поскольку Трейси, как правило, старалась урегулировать споры на ранних стадиях, Гарольду Виктору редко приходилось выступать перед публикой и его популярность была невелика. Но если бы обнародовать все, что он сделал, открылись бы сотни вынесенных суждений по поводу психологического состояния клиентов Трейси: от депрессии до более экзотических – посттравматические синдромы, – какими бы оно ни было вызвано причинами. Заключения оборачивались сотнями тысяч долларов гонораров для «дружины Джеймс» и приличным вознаграждением для самого Г.В. – и нельзя сказать, что он их не заслуживал. В тех редких случаях, когда эксперту предстояло выступать в суде, он всегда тщательно готовился, убедительно излагал свои мысли, чтобы исключить последующий перекрестный допрос. Его образование было более чем солидным: диплом Корнеллского университета и ученая медицинская степень Университета штата Пенсильвания. Когда Фишера спрашивали по поводу сотрудничества с мисс Джеймс, ответ всегда звучал так: «Что-то такое припоминаю, но фамилии клиентов и даты забыл. Меня приглашают многие адвокаты».

В современном мире, где царит относительность, это явление известно как избирательная память.

Руди немного отличался от других клиентов, которых Г.В. получал с конвейера Джеймс. Обычно Гарольд Виктор делал заключения по поводу вменяемости и возможности обвиняемого предстать перед судом. Но в данном случае Трейси пожелала, чтобы он проверил необычную в судебной практике теорию. Она утверждала, что ее подзащитный, будучи интеллектуально не вполне полноценным, не мог вполне осознать, а следовательно, не должен был подписывать определяющий его права документ. Речь шла не о простой недееспособности – Трейси понимала, что так она могла проиграть, – а о недееспособности, граничащей с наивностью. Она хотела доказать судьям, что благодаря неполноценному умственному развитию Руди тот оказался неспособным отказаться отвечать на вопросы Уэсли Брюма, хотя полицейский предупредил его о праве хранить молчание. Поскольку утверждение было сомнительным, Г.В. получил карт-бланш на предмет расходов и не преминул этим воспользоваться. Первым делом он отправился в Бэсс-Крик повидаться с клиентом.


Руди уже три недели сидел в тюрьме округа Кобб, когда к нему пришел Г.В.

Как многие другие, Руди наслушался страшных историй о местах заключения и ожидал самого худшего. Но в тюрьме оказалось вполне спокойно – даже раздражающе спокойно. Заключенных было немного, и Руди быстро освоился с ежедневной рутиной: завтрак в семь, затем тренировка – карате, приседания и отжимания. Охранник предупредил парня, что, когда тот попадет в тюрьму штата, придется бороться за неприкосновенность задницы, и он готовился к этому. После обеда заботился о сердечно-сосудистой системе – играл в баскетбол или бегал в спортзале.

Элена приходила к вечеру. В тюрьме округа ей разрешили каждый день посещать сына. Однако Руди тяжело переживал ее приходы. Он привык обнимать и целовать мать. Видеть ее, но не иметь возможности прикоснуться – это было похоже на пытку. Было бы легче для обоих, если бы Элена приходила реже. Она никогда не злоупотребляла опекой. Хотя и понимала, что материнская забота потребуется Руди дольше, чем другим молодым людям, но считала, что сын должен стоять на собственных ногах. Но теперь он оказался в тюрьме, и в этом отчасти она винила себя. Для Руди тюрьма была незнакомой территорией, и Элена не представляла, достаточно ли он силен, чтобы справиться с таким испытанием. Она хотела, чтобы сын знал: мать всегда рядом.

Она приносила книги и журналы, и Руди читал их по вечерам. Иногда среди ночи ему представлялось, что он уже в тюрьме штата – на него нападает ватага заключенных, они обзывают его «недоразвитым», «тупицей» и валят на пол, чтобы подвергнуть гнусному унижению. Но он всегда просыпался до того, как это происходило. Трясся, покрывшись потом, и лежал, не решаясь закрыть глаза.

«Ничего подобного не позволю, – обещал он себе. – Им придется сперва меня убить». Затем он вспоминал о скопе – как птица парила над миром, а в нужный момент пикировала, чтобы нанести смертельный удар. «Я буду как она – безжалостным убийцей». Только после этой мысли он снова засыпал.

Его первым посетителем, кроме матери, оказалась Трейси. Адвокат появилась во время второй недели заключения, хотя на этом этапе у нее не было необходимости ни встречаться с обвиняемым, ни выслушивать его историю. Но она хотела увидеть подзащитного, определить степень умственной неполноценности, чтобы, когда настанет время, донести до судьи собственные впечатления. В отличие от других посетителей, которые разговаривали с заключенными через экран, они общались лицом к лицу в специальной комнате.

– Я твой адвокат, – сказала Трейси, представившись.

Руди улыбнулся.

– Знаю, – ответил он. – Мать мне о вас рассказывала. И еще добавила, что вы самая лучшая.

Теперь настала очередь улыбнуться Трейси. Она даже порозовела от удовольствия.

– Про это ничего сказать не могу, но мы будем изо всех сил стараться, чтобы вытащить тебя отсюда.

– Знаю, – повторил Руди с таким доверием, что это тронуло даже Трейси.

Большинство ее клиентов доверчивостью не отличались, зато проявляли гораздо больше требовательности и не скупились на цветистые выражения. Она почувствовала, что обязана предупредить подопечного.

– Но ничего не могу гарантировать. Всегда есть шанс проиграть дело.

– Знаю, – в третий раз сказал Руди и улыбнулся. – Но вы постараетесь.

Трейси не нашлась что ответить на его рассудительные слова и приступила к делу:

– У меня к тебе несколько вопросов. Я хочу, чтобы ты просто на них ответил. Подробнее поговорим позднее, когда я получу копию твоего заявления полиции. А пока отвечай на вопросы, и все. Договорились?

– Договорились. – Улыбка не сходила с лица обвиняемого. «Неужели он не понимает, где находится?» – удивилась Трейси.


В тот же день она подала ходатайство об освобождении Руди под залог. За него не вносили залога, и Трейси сомневалась, стоит ли вообще готовить такое ходатайство: мать обвиняемого, судя по всему, не имела возможности пополнить сокращающуюся сумму предварительного гонорара и не располагала собственностью, которой можно было бы воспользоваться для обеспечения кредита. Залог при таком серьезном обвинении переваливал за сто тысяч долларов – это в лучшем случае. Элене никогда не набрать столько денег и не убедить никакого поручителя действовать в ее интересах. С практической точки зрения это действие было пустой тратой времени. Но оплачиваемого клиентом времени. А профессия Трейси в том и заключалась, чтобы бурлить в рабочие часы.


Когда Г.В. встретился с Руди, его не удивило, что парень даже в тюрьме не потерял оптимизма. Психиатр, находясь в резидентуре,[14] целый год работал в Коннектикуте с отсталыми детьми и заметил, что они всегда отличались хорошим настроением. Он запомнил замечание одного из коллег, когда они наблюдали, как смеялся и веселился класс: «А еще говорят, что они отсталые. Ни за что не поверю».

Слова всплыли в памяти Г.В., когда Трейси сказала ему, что Руди отстает в развитии и потому не сумел отказаться отвечать на вопросы детектива Брюма. Никто из запомнившихся ему детей не отказался бы. Только вот трудно будет объяснить это судье.

Во время встречи Г.В. старался казаться таким же оживленным – изображал улыбку, жестикулировал.

– Привет, Руди, я Гарри Фишер. – Он никогда не называл себя Гарри и много лет потратил на то, чтобы всех приучить к прозвищу Г.В., которым пользовались коллеги, пациенты и немногочисленные друзья. Но теперь был необычный случай – редкое практическое задание, которое требовало особого, более гибкого подхода. И Г.В. хотел, чтобы Руди чувствовал себя в его присутствии вполне свободно.

– Привет, Гарри, – ответил обвиняемый. Психиатр показался ему славным малым, хотя и выглядел немного странно в джинсах, тенниске и кроссовках. – Чем вас угостить: чаем, кофе?

Г.В. удивленно осмотрелся. Они разговаривали в той же комнате, где Руди встречался с Трейси, и психиатр не понял, каким образом обвиняемый может заказать напитки. Руди смотрел, как его посетитель обводит взглядом стены, но молчал.

– А это разрешено? – наконец спросил психиатр и тут же заметил, как губы Руди растянулись в улыбке. Оставалось только посмеяться над собой.

Они много шутили в тот день. Гарри откровенно наслаждался – он вспомнил времена, когда работал с детьми и получал от этого удовольствие. Но в итоге пришел к выводу, что Руди немного сообразительнее, чем свидетельствовал коэффициент его умственного развития, хотя и обладает свойственной заторможенным в развитии непосредственной, восхитительной наивностью. Сам он был в этом убежден. Теперь предстояло убедить судью, что Руди был не способен отказаться отвечать на вопросы Уэсли Брюма, как собака не способна отказаться от погони за попавшейся ей на пути кошкой.

Но до суда предстояло еще много поработать: собрать школьные и медицинские отзывы и корпеть над ними долгие часы; еще не раз навестить Руди; провести психологические и интеллектуальные тесты. По большей части все это было откровенной мурой – украшением витрины в подкреплении демонстрации собственного мнения. Зато служило оправданием щедрого гонорара.

Глава 14

1966 г.


Лето в городе было душным, и эта ночь в конце августа не отличалась от остальных. Джонни лежал в кровати у открытого окна и пытался заснуть.

– Ты не спишь? – узнал он доносившийся с пожарной лестницы голос Мики.

– Нет. Сегодня не пойду. Не могу. Слишком устал. – Все лето мальчики, пожелав родителям спокойной ночи, из окна по пожарной лестнице спускались вниз на улицу, на свободу. Обычно они проделывали это не каждую ночь, а только по пятницам и субботам. Но последняя неделя оказалась необычной, и Джонни совершенно вымотался.

– Я тоже не хочу, только собирался тебе сказать, что подыскал нам работу с начала учебного года. – Вот это «нам» и заставило Джонни сесть в постели и насторожиться. Мики постоянно находил «им» работу, как, например, в «Джимми башмачнике». Джонни любил работать, но получалось так, что большую часть денег загребал Мики.

«По субботам я получаю тридцать, а то и сорок долларов», – сообщил он Джонни, когда звал к себе в дублеры, а Джонни забыл спросить, сколько денег будет доставаться ему. И это была не единственная работа Мики. Зимой он еще крутился в химчистке Шулера – выдавал заказы.

Джонни хотел было возразить, но осекся. Если Мики что-то вбивал себе в голову, он чувствовал себя настолько уверенным и проникался таким энтузиазмом, что его невозможно было переспорить. Так зачем пытаться?

– И что за новая работа? – спросил он, все еще не в состоянии разлепить сонных глаз.

Мики привалился к пожарной лестнице и подогнул колени так, что они оказались на уровне плеч. На нем были только трусы. Он никогда не носил нижних рубашек.

– Будем рассаживать людей в церкви.

– Мы? Рассаживать людей в церкви? Эта работа для богатых стариков. Нас ни за что не наймут. И кроме того, я сыт церковью по горло на всю оставшуюся жизнь.

Отказ Джонни даже не заставил Мики сделать паузу.

– Все устроено. Я уже переговорил с Томом. Мы поладили – работа наша. – В этом был весь Мики. Том Руни служил директором похоронного бюро и проводил в последний путь почти всех живших в его время знаменитых ньюйоркцев. Он также надзирал за общественной службой в церквях. Но каким-то образом стал для Мики просто Томом. – Восемь долларов за службу. Четыре службы в неделю. И нам не обязательно болтаться там во время представления. Рассадим людей, соберем их денежки, посидим до половины, а потом выведем обратно. Вот поэтому наши должности называются «сопровождающими».

– Как ты сумел заполучить такую работу?

– Наткнулся на Тома после службы на прошлой неделе, и он сказал, что подыскивает пару провожатых. Спросил, не знаю ли я кого-нибудь. Я прикинул по деньгам и по времени и ответил, что мы согласны.

– Не посоветовавшись со мной?

– Слушай, на следующий день такого предложения могло не быть. Надо ковать железо, пока горячо. Отказаться всегда успеешь. – Он, как и ожидал Джонни, немного помолчал. – Только не захочешь. Работа не тяжелая. Легкий заработок.

Джонни молча кивнул. Как же, не тяжелая: по субботам торчать до ночи на дискотеке, а по воскресеньям вставать ни свет ни заря. Но ничего не сказал, лишь про себя улыбнулся. Он понимал – будет забавно. Его забавляло все, что он делал с Мики.

Они приступили на следующей неделе на восьмичасовой службе и умудрились не опоздать: черные костюмы, черные галстуки, черные ботинки, белые рубашки. И очень бледные лица, по крайней мере у Джонни. Утром, перед выходом из дома, его вырвало. Ему исполнилось шестнадцать, Мики семнадцать, и оба начали пить – для храбрости перед субботними танцами. Надеялись познакомиться с девчонками. Или даже заняться с ними сексом. Хотя Джонни был бы доволен, если бы просто договорился о свидании. Но для этого требовалось набраться храбрости. Джонни так и делал. А Мики просто нравилось выпивать. «Храбрость» достигалась двумя полулитровыми кружками солодового напитка «Кольт-45». Это пойло забирало быстрее, чем что-либо другое, но от него дурели. И посему первый день на работе Джонни провел так: рассаживал людей и бежал в туалет, его рвало, потом еще принимал деньги и снова бежал, провожал людей после службы и опять блевал. А в остальном все шло именно так, как он ожидал.

Настоятелем прихода Святого Франциска был отец Чарлз Берк – грузный ирландец с добрым сердцем и пристрастием к хорошему виски. Еще он симпатизировал Мики. Именно он дал ему прозвище после одной воскресной девятичасовой службы. Джонни провожал мать Мики по церковным ступеням, поскольку ее сын выбыл из строя. Он, как ребята шутили, «припал к чаше унитаза».

– Доброе утро, Мэри – пропел священник на ирландский манер (родился он на Джером-авеню в Бронксе). – А где наш мэр Лексингтон-авеню? – И посмотрел на Джонни, который понятия не имел, о ком идет речь.

– Кто? – удивилась Мэри Келли.

– Юный Майкл, мэр Лексингтон-авеню. – Он повторил «титул» как нечто само собой разумеющееся.

– Почему вы его так называете, святой отец? – спросила Мэри. Они стояли на тротуаре напротив храма. Воскресное утро выдалось просто великолепным, но Мэри, мать троих детей, не сомневалась, что снова вскоре небо над ее головой затянет черная туча. Она была уверена, что «мэр Лексингтон-авеню» не что иное, как прелюдия к чему-то гораздо более неприятному.

– Как вам сказать, Мэри… – продолжал отец Берк. – Парень прислуживает на мессе. По воскресеньям вводит людей в церковь, провожает из храма. Доставляет им одежду из химчистки, полирует ботинки – и все с улыбкой. Знает всех, и каждый знает его. Он популярнее меня, хотя на моей стороне Господь и кафедра проповедника.

– Благодарю вас, святой отец, – пробормотала Мэри, не представляя, к чему клонит священник. Но вскоре все прояснилось.

– Ему уже семнадцать. Он никогда не задумывался о том, чтобы стать служителем Божьим? Из него бы вышел превосходный пастырь. Скажите это ему как-нибудь. – При этих словах Джонни захотелось залезть под ту самую машину, на которую он облокачивался. Он не мог понять, зачем отец Берк завел этот разговор при нем. И испугался, как бы ему не стать следующим кандидатом. У его матери мелькали схожие мысли. Одно слово настоятеля – и его бы упаковали и отправили в семинарию. А он еще даже не трахался с девчонкой! Джонни уставился в конец улицы и стал ждать, когда мать Мики сдаст своего младшего – его лучшего друга. «Уж лучше он, чем я», – пронеслось в его голове.

Но Мэри Келли не собиралась отдавать сына в священники – ни в то утро, ни вообще. Она понимала, почему люди видят в Мики ангелочка: рыжие волосы, веснушки, улыбка – та самая лучезарная улыбка. У него слегка расходились передние зубы, и от этого улыбка становилась еще более очаровательной. Нельзя сказать, чтобы она была наигранной. Мики имел вкус к жизни и любил людей – не частый дар. Но он не был ангелом. Как не был ангелом стоящий подле нее угреватый шестнадцатилетний подросток, сообщник ее сына во всех проказах. Мальчишки находились на перепутье, их бросало в разные стороны, но ни одна из дорожек не вела к сану священника, в этом Мэри Келли не сомневалась.

– Спасибо, святой отец, – ответила она. – Я непременно переговорю об этом с Майклом и мужем.

Священник улыбнулся, но, как, и яснее, чем Джонни, почувствовал, что она не заинтересовалась его предложением.

А Джонни не терпелось рассказать об этом разговоре Мики. Он нашел приятеля в туалете на втором этаже, которым никто не пользовался.

– Нельзя, чтобы тебя застукали, пока ты блюешь, – заявил Мики в первый день их работы, когда они искали место, где бы Джонни мог спокойно вывернуть нутро наизнанку.

Мики наклонился над унитазом, но его потуги ничем не увенчались. Он давился, но ничего не выходило.

– Случилось нечто ужасное, – начал Джонни. Но Мики не был расположен к шарадам. Его одолевала головная боль, и он из последних сил цеплялся за жизнь.

– Что такое?

– Отец Берк только что сказал твоей матери, будто из тебя может получиться хороший священник. Попросил переговорить с тобой, и она ответила, что так и поступит. И с твоим отцом тоже. – Несмотря на муки, Мики прыснул, хотя от унитаза не оторвался. Его рассмешило не то, что сказал товарищ, а как он это сказал. Словно родители могли запаковать его в сумку и отдать приходскому пастырю.

– Что тут смешного? – удивился Джонни, немного разозлившись, что новость расстроила Мики меньше, чем его самого.

– Мать просто была вежливой. Она не станет говорить ни со мной, ни с отцом. Не бери в голову.

Джонни немного обескуражила реакция приятеля, но он продолжал:

– Он назвал тебя «мэр Лексингтон-авеню».

– Кто?

– Отец Берк. Сказал, что ты знаешь людей больше, чем он, хотя кафедра проповедника у него.

– Мне понравилось, – улыбнулся Мики. – Хорошее прозвище для тебя.

– Почему для меня? Он не обо мне говорил, а о тебе.

– Какая разница, что говорил он? Мэр Лексингтон-авеню – ты. Ты знаешь людей не меньше меня. Кроме того, мэр должен быть умным и уметь устраивать дела. Точно твой портрет. На тебя смотрят и понимают, что в тебе есть нечто такое, чего нет в других.

– Ты серьезно? – переспросил Джонни.

– Угу. Поэтому прозвище «мэр Лексингтон-авеню» тебе очень подходит. Готов предсказать: наступит день, и ты совершишь нечто великое – из разряда того, что делают мэры. Не знаю, что именно будет, но это будет касаться нас двоих. А когда все кончится – потому что ты завершишь то, что начал, – вспомни этот день и то, что я сказал.

– Перестань, Мики, ты меня пугаешь своей колдовской дребеденью. Давай лучше забудем, что сказал отец Берк.

– Нет, обещай, что запомнишь.

– Да ну его…

– Пообещай.

– Хорошо, обещаю.

– Вот так-то лучше. А отец Берк, если бы знал другую половину известных нам людей, придумал бы другое прозвище для нас обоих.


«Другая половина» были такими людьми, с которыми священник не имел шанса пообщаться. Джонни и Мики знакомились с ними у Джимми-башмачника и на улицах между двумя и шестью утра, когда родители думали, что ребята спят.

Джимми чинил обувь, Башмачником его нарекли за любовь к своему ремеслу. Прозвища давали всем и каждому. Но по субботам он играл еще одну роль, хотя в этом деле мало прославился. Джимми Донателло любил играть не меньше чем дышать. И хотя трудился в поте лица и был отличным мастером, старался, чтобы работа не мешала азартной игре, особенно по субботам.

Передняя часть мастерской, хотя здесь стояла необходимая для починки обуви громоздкая шумная машина, была сравнительно невелика. Мики хозяйничал в будке чистильщика. Она была приподнята над полом и имела два «золотых стремени», куда клиенты ставили ноги, пока им полировали ботинки. Мики, прежде чем начать работать, всегда сам устанавливал их ступни.

– Хуже всего, – учил он своего протеже Джонни, – если нога соскочит со «стремени». Поэтому следи за тем, чтобы каблуки попали куда следует.

Игра шла в задней комнате, которая была больше передней. Она начиналась в восемь утра, когда открывалась мастерская. Первым появлялся Арти. Он был сродни часовому механизму. Приходил до ребят, а иногда даже раньше хозяина Джимми. Поскольку Джонни был здесь пятым колесом в повозке, утром в субботу его посылали в конец квартала, в ресторан Пита за кофе и сигаретами. Ему нравились эти утренние часы по выходным: город только-только просыпался, и улицы еще пустовали – лишь хозяева лавок готовились к предстоящему дню и трудились как муравьи. Во всем этом чувствовалось нечто очень чистое, ясное и безмятежное. Как только Джон ни переступал порог, Пит принимался готовить контейнеры с кофе. Говорить ничего не требовалось. Заказы повторялись каждую субботу: для Джимми с молоком и одним кусочком сахара, для Арти черный без сахара, для ребят обычный (с молоком и двумя кусочкам сахара).

К тому времени, когда Джонни возвращался в мастерскую, начинался первый круг игры в «двадцать одно». На входных дверях висел небольшой колокольчик, и хозяин слышал, когда приходил клиент. Требовало большой сноровки бросить игру, выйти к посетителю, а затем возвратиться и продолжать как ни в чем не бывало. Но по субботам Джимми пользовался дополнительной роскошью – помощью Мики, который вот уже несколько лет работал в мастерской. Парень не только умел справляться с механизмами, знал, как починить обувь, он был еще и знаком с клиентами. Джимми гордился тем, что мог отыскать ботинки, не глядя на квитанцию. Мики присматривался к нему и перенял это. По субботам он практически заправлял мастерской. И пока старший из приятелей занимался клиентами, Джонни чистил обувь. Ребята жили ради этих суббот.

В десять появлялись Вито с Кармин, начиналась игра в крэпс.[15] К тому времени задняя комната наполнялась людьми, и там собиралось не меньше десяти человек. Дым висел такой, что не разглядеть себя, и царил полумрак: лампы горели только по углам, где шла игра, – ни дать ни взять притон. Все говорили разом, и деньги переходили из рук в руки со словами: «На этот раз двадцаточка моя» или «Ваши не пляшут!» В редких случаях ребятам разрешалось заходить в заднюю комнату, обоих очаровывала открывающаяся там картина.

Их любимцем был Вито. Вито считался крутым. Одевался всегда безукоризненно и, прежде чем приступить к игре, каждый раз задерживался в мастерской, чтобы отполировать обувь. Он не просто давал хорошие чаевые, хотя и это кое-чего стоило. Он еще обращал внимание на ребят, проводил с ними несколько минут, интересовался их жизнью. В то время как для других они были просто пацанами. Но все изменилось после того, как Мики вдруг сказал, что Джонни – «мэр Лексингтон-авеню». Теперь каждый хотел, чтобы его ботинки почистил лично «его честь». Джонни поначалу расстраивался: ему казалось, что он занимается обманом – ведь этим прозвищем священник наградил не его, а Мики. Но неприятные ощущения отступили, как только карманы стали разбухать от денег.

– Ребята, а вы хоть пробовали своих одноклассниц? – спрашивал Вито.

– А как же, – солидно кивал Мики. – На этой неделе трех. – Иногда он менял количество, но это не имело значения – Вито понимал, что мальчишка лжет.

– Слушайте старика Вито, – продолжал их любимец. Ему было лет тридцать пять. – Обращайтесь с ними хорошо. Обращайтесь с уважением, и девушки ответят вам всей душой. И еще: прилично одевайтесь. Девочки не любят гулять с ханыгами. – Вито смеялся, ребята смеялись вместе с ним, а затем он скрывался в задней комнате. Вито был настоящим денди – носил шелковые рубашки и брюки из акульей кожи, но Мики и Джонни знали: с ним шутки плохи.

В час или около того приходил Фрэнк. Всегда с кем-нибудь, не переступал порога мастерской, пока Джимми не приглашал его внутрь. К часу деньги у игроков начинали иссякать, и он был тут как тут, чтобы пополнить запасы.

Фрэнк был ростовщиком, и его появление вызывало волнение. Пока Джимми провожал его в мастерскую, некоторые по-быстрому сматывались, горбились, надвигали шляпы на лоб и исчезали за порогом. Они не признавали Фрэнка, а он, в свою очередь, не признавал их.

– Фрэнк – джентльмен, – как-то сказал мальчуганам Джимми, когда все остальные разошлись. – Он не занимается выколачиванием денег в моей мастерской.

Те, кто каждую неделю сбегал при его появлении, явно не знали об этом соглашении.


Игра была лишь частью интересного взрослого мира, связанного с обувной мастерской. Племянник Джимми работал в ветеринарной клинике доктора Фини, которая находилась прямо за углом. Док регулярно заходил почистить ботинки, но только вечерами по будням и никогда по выходным. Он садился постоянно на один и тот же стул, ставил в золотые стремена вычищенные накануне штиблеты и принимался философствовать о жизни. Его характеризовали две вещи: он всегда был пьян, хотя это не бросалось в глаза, и втягивал в разговор всех присутствующих.

– Ребята, какого рожна вы курите? – поинтересовался он как-то у Мики, держа сигарету в пожелтевших пальцах. У дока была привычка до бесконечности не стряхивать пепел. Он сам не сбивал его с кончика и не позволял падать.

– Нравится, – ответил Мики. Он относился к взрослым уважительно, но без подобострастия.

– Нравится-то нравится, но это тебя убивает. Быть бы богатым задним умом, я никогда бы не начал.

– Так отчего не бросите? – удивился Мики.

– Не могу. Уж очень пристрастился. Если суждено помереть, так почему бы не помереть от того, что любишь?

– Настанет час, и сыграешь в ящик, – шумно вздохнул Джимми. – Вот жил тут один парень, богатый парень с Парк-авеню, такой же богатый, как ты, док. – Все рассмеялись, потому что док был из Уэстчестера. – Я еще чинил его ботинки. Так вот, он бегал каждый день по парку и вокруг водохранилища, не курил, спиртного в рот не брал. Каждый раз, когда являлся сюда, заказывал апельсиновый сок. И на тебе: в тридцать пять лет замертво упал на улице. Придет час – не отвертишься.

– Когда придет мой час, я хотел бы умереть бухим.

Мики и Джонни переглянулись – они понимали, что это желание легко выполнимо.

Карл работал на дока, трудился в ветеринарной клинике двадцать лет и, подобно доку, постоянно закладывал за воротник, но в отличие от шефа по Карлу сразу было видно, что он пьян. Он был черным, и док заставлял его надевать синюю форму, чтобы люди думали, будто он уборщик или кто-то в этом роде. Штаны носил так, что они едва не спадали с его задницы, но этого никто не замечал, поскольку рубашки Карл всегда выпускал поверх штанов. У него было всего несколько зубов цвета грязно-желтого. С губ постоянно свисала сигарета «Лакки страйк», и, когда Карл открывал рот – а он его почти никогда не закрывал, – казалось, что она не удержится и упадет. В первый год, когда мальчики познакомились с Карлом, они не понимали почти ни слова из того, что он говорил. Отчасти из-за его манеры речи, отчасти по причине обычного состояния подпития. Но постепенно ребята привыкли к его языку, как люди, оказавшись в чужой стране, постепенно начинают понимать, что говорят вокруг них. Осмос, или как это там называется? Не важно. Но когда они научились разбирать его речь, то нашли Карла довольно забавным.

Док тоже был забавным, в своей насмешливой манере. Однако док был аристократом – с превосходным маникюром, с безукоризненно белыми зубами, богато одетым. Мысль, что эти два человека работают вместе, ужасно смешила приятелей.

Только после того, как племянник Джимми Тони начал работать в ветеринарной клинике, мальчики – да и сам Джимми – поняли, насколько близки Карл и док.

– Карл делает все, включая операции, – сообщил им Тони. – Док с Карлом вместе ставят диагнозы, затем док идет разговаривать с клиентами в свой кабинет. Они никогда не видят Карла: он является на работу через заднюю дверь.

– Шутишь? – не поверил Джимми. Он был удивлен не меньше ребят.

– Нисколько, – ответил Тони. – Я его ассистент, мне ли не знать. Карл дает анестезию, вскрывает, копается в самом нутре. Если бы клиенты узнали, кто кромсает их любимцев, нас бы всех засадили в тюрьму.

– Еще бы, – пробормотал Джимми. – А старина док смелее, чем я думал. Сомневаюсь, чтобы у Карла было больше трех классов образования.


Мики был прав: отец Берк совершенно не представлял эту сторону жизни.

Глава 15

Хоакин Санчес купил лодку и автоприцеп в тот самый день, когда ушел из полицейского управления Майами. Это была китобойная шлюпка длиной двадцать шесть футов с навесным мотором. Она имела всего одно сиденье и небольшой полотняный навес – Санчес не нуждался в компании. Как и Руди, самое большое наслаждение в жизни он получал, когда оставался один на воде: наблюдал, ощущал, становился частью природы. Ловля рыбы была сопутствующим занятием. Хоакин устроил рыболовный лагерь за Индианатауном на впадающей в озеро Окичоби небольшой речушке. И когда появлялось желание половить окуня или поохотиться на речного дельфина, перевозил суденышко из дома в Хомстеде в Киз. Уединенная жизнь, но она его полностью устраивала.

– После того, как я двадцать пять лет был мексиканским копом в кубинском городе, мне полагается бездельничать, – сказал он как-то по телефону своему другу и бывшему напарнику Дику Рейдеку. Хоакин, разумеется, шутил, но в шутке заключалась доля истины. И только Дик, который двадцать лет служил с ним бок о бок сначала в патруле, а затем детективом, был способен оценить шутливую и серьезную сторону его слов. Дискриминация накладывала серьезный отпечаток. Кубинцы, к которым белые зачастую относились свысока, не упускали случая уколоть полицейского мексиканца только за то, что он выполнял свою работу.

Теперь Дик был частным сыщиком и вместе с каким-то преуспевающим адвокатом из Веро-Бич заколачивал большие деньги. Приятели разговаривали, как правило, раз в неделю. Слишком долго прикрывали друг другу спины и спасали друг другу жизни, чтобы вовсе прервать общение.

– Я буду вроде твоей бывшей жены, – пошутил Дик, когда они уходили в отставку. – Тебе никогда не удастся от меня избавиться.

– Не скромничай, – рассмеялся в ответ напарник. – Ты выглядишь намного привлекательнее, чем она.

Время от времени, когда Дику требовалась помощь, он набирал номер Хоакина. И в очередной раз позвонил через десять минут после того, как Трейси дала ему поручение в Бэсс-Крике.

– Слушай, партнер, хочешь немного подзаработать?

– А зачем мне? Ты же знаешь, я всю жизнь работал исполнительным директором «Экссон» и вышел на пенсию с многомиллионным обеспечением. Так что деньги мне не нужны. Но могу поучаствовать смеха ради. Опять следить за чужой женой? Скажи, она красива? У нее есть бамбуковые шторы?

Дик хмыкнул. Его приятель вспомнил давнишний случай: он нанял Хоакина разобраться с домашними неурядицами богатой пары. Трейси только-только начала экспериментировать, представляя разочаровавшихся в семейной жизни знаменитостей. Задачей Санчеса было следить за потрясающе красивой женщиной, чей муж вбил себе в голову, что она ему изменяет. По какому-то непонятному капризу она завела себе в ванной бамбуковые шторы, которые выглядели весьма привлекательно, но, когда там зажигали свет, становились, как бы точнее выразиться, довольно прозрачными. На следующее утро Хоакин отзвонил Дику.

– Я влюбился.

– Что случилось? – заинтересовался товарищ.

– И ты еще спрашиваешь – она мне устроила в ванной стриптиз.

– Заливаешь!

– Приезжай, убедишься сам. Сегодня же вечером. Я запасусь поп-корном.

Вечером Хоакин и Дик сидели в кустах и, вырывая друг у друга из рук бинокль, наблюдали, как миссис Джейн Эшленд, совершено голая, вытанцовывает в собственной ванной. Оба чувствовали себя подростками, которым впервые выпало увидеть обнаженную женщину.


– На этот раз задание не такое привлекательное, – вздохнул Дик.

– Не тяни, говори.

– Ты читал в газетах об убийстве месяц назад в небольшом городке Бэсс-Крике? – Дик почти был уверен в ответе. В прошлом детектив убойного отдела, Хоакин интересовался подобными случаями, если о них трубили газеты, и был знаком с мельчайшими деталями.

– Женщина, которой перерезали горло в постели. Если не ошибаюсь, полиция арестовала парня – продавца из магазина.

– Вот он и есть наш клиент.

– Наш клиент? Понятно. Хорошо, скажем, я твой клиент, и что я должен делать?

– Преступление произошло в латиноамериканском квартале. Трейси хочет, чтобы я поболтался там и выяснил все, что возможно, – заново провел расследование и дополнил то, что не удалось узнать полиции. Я только что получил их отчет. Можешь не сомневаться – не слишком толковый. Придурки не сумели отыскать бегемота в муравейнике. Я рассудил так, что буду за километр бросаться в глаза, а ты нет.

– Хочешь сказать, что между нами есть какая-нибудь разница, кроме того, что я симпатичнее тебя?

– Ты бываешь на солнце гораздо чаще, чем я. Ну, что скажешь? Это займет около двух недель.

– Я не работаю в поле.

В ответ Дик прыснул от смеха. Ему нравилось разговаривать с Хоакимом. Только с ним он мог посмеяться.

– Куда тебе на такие подвиги – староват. Да тебя никто и не нанимает. Просто выясни, где там питейное заведение, потолкайся, познакомься с людьми. Нам необходимо найти как можно больше свидетелей.

– Ты меня учишь, что должен делать детектив?

– Вряд ли мне удастся что-нибудь добавить к тому, что я говорил тебе последние двадцать лет.


Через четыре дня Хоакин привел свою лодку в Бэсс-Крик. Он снял номер с кухонькой в мотеле «Скайлайн» и для всех, кто бы ни поинтересовался, был водителем грузовика, приехавшим на пару недель половить рыбу. Ему уже давно не случалось бывать на этой стороне озера.

В первый вечер Хоакин прошелся по латиноамериканскому кварталу, стараясь уловить настроения людей. Он успел изучить полицейский отчет и выписал названия улиц и имена свидетелей. И его первой остановкой стал тот самый магазин повседневных товаров, где работал Руди. За прилавком стоял Бенни Дрэгон. Хоакин взял несколько пачек жевательного табака «Краснокожий», несколько бутылок колы и пакет чипсов.

– Что здесь клюет в это время? – небрежно начал он.

– Извините, рыбак из меня никудышный, – ответил Бенни, пробивая на кассе купленное. Но Хоакин не сдался:

– Есть здесь поблизости приличное местечко, где можно плюхнуться на стул и пропустить пару стаканчиков?

Бенни даже не поднял головы.

– В двух кварталах заведение Розы. Хотя не бог весть что – только вино и пиво.

– Подойдет. Мне не надо ничего особенного. – Выйдя, Хоакин решил направиться на Мерсер-стрит, где произошло преступление. Он был бы не прочь выудить что-нибудь еще у торговца, но тот оказался не слишком разговорчивым и даже как будто отнесся к незнакомцу с подозрением. Поэтому Хоакин решил перестраховаться и, на случай если Бенни за ним следит, повернул не к домику убитой, а в противоположную сторону.

Бенни в самом деле следил. Он заметил со второго этажа, что его клиент прошел два квартала к «Скайлайну». Увидел машину и лодку на прицепе. И только тогда вздохнул с облегчением. Неизвестно почему, но в последнее время он вообще никому не верил.

В тот вечер Хоакин предпринял небольшую прогулку, которая завершилась у Розы. Бенни не обманул: «Скайлайн» был обыкновенной дырой – несколько стульев у стойки бара, доска для игры в дротики и столики в глубине зала. Боб Марли возился с музыкальным автоматом. Хоакин занял один из стульев и заказал пиво у стоящей за стойкой женщины среднего возраста, которая показалась ему не разговорчивее Бенни. С полчаса он молча тянул напиток, а когда бар начал наполняться людьми, она повернулась к нему:

– Еще пива?

– Почему бы и нет.

Пришедшие смотрели на него с подозрением, и он, поняв, что пора изложить свою версию, затеял разговор с соседом, тоже по виду рыбаком.

– Ловлю лягушек, – сообщил ему Джеральдо Мартин после двух кружек. – Продаю в большие рестораны. Это то, что называется деликатесом.

«Чем только люди не занимаются, чтобы прокормиться», – чуть не сорвалось с языка у Хоакина, но он промолчал, чтобы не обидеть нового знакомого.

– И как ты их ловишь? – спросил он.

– Плыву вдоль берега в темноте. Их можно услышать и даже увидеть – у них поблескивают глаза. – Хоакин этого не знал. Не знал также, сочинил это Джеральдо или говорит правду. Он кивнул, стараясь проявлять заинтересованность. – Тогда светишь им в глаза фонарем, и они замирают. И бьешь их длинной палкой. Надо действовать быстро – только успевай поворачиваться.

Хоакин снова кивнул:

– Интересно было бы посмотреть.

– Приходи на лодочную пристань в четыре утра – в любую ночь, – и я возьму тебя с собой.

– Ловлю на слове.

Затем Хоакин ненавязчиво изложил свою версию: мол, он вышел на пенсию и решил съездить в Бэсс-Крик порыбачить. Потом заплатил за свои две кружки пива и ушел. Он не сомневался, что Джеральдо расскажет о нем остальным.

Теперь по дороге домой можно было свернуть в сторону – на Мерсер-стрит. Хоакин прошел мимо дома Пилар Родригес – той самой, чей газон несколько недель назад Руди удобрил содержимым своего желудка. Окна были темными. Хоакин двинулся вперед – к дому Люси Очоа, где тоже не было света. Жилище казалось покинутым. Хоакин знал, что так будет еще очень долго. Он направился к дому Раймона Кастро, надеясь, что тот пьет пиво на улице с Хосе Герреро. Окна были освещены, но снаружи не оказалось никого, с кем можно было бы заговорить. Бывший полицейский немного постоял и оглянулся на дом убитой. Строение стояло в глубине, его не было видно с тротуара, но дорожка к нему проходила не более чем в сотне ярдов. Ознакомившись с отчетом полицейского расследования, Хоакин пришел к выводу, что ключ к раскрытию преступления находится где-то в кругу Кастро, Герреро и Джеронимо, которого упоминал и тот, и другой. Из текста отчета он чувствовал, что первые двое не сказали всей правды. И почему внезапно испарился этот Джеронимо? Если удастся обнаружить связь между Люси Очоа, Реем, Хосе или Джеронимо – это будет неплохим началом. А затем придется пропахать носом всю сотню ярдов, чтобы понять, кто из них был в доме Люси Очоа в ночь убийства.

Хоакин решил рыбачить только по утрам, а после обеда прогуливаться по улицам: может, получится с кем-нибудь разговориться – спросить, с кем дружила Люси, и все такое. Он не планировал повторно допрашивать Рея, Хосе или Пилар, пока не соберет как можно больше информации. Но разумеется, если наскочит на них во время своих променадов, то постарается направить разговор в нужное русло.

На следующее утро в четыре утра он стоял на лодочном причале и терпеливо дожидался Джеральдо, которого не было почти до пяти. Вероятно – только вероятно, – что ранним утром на озере удастся что-то узнать об интересующих его персонажах. Сначала Джеральдо не заметил приезжего, был занят тем, что спускал на воду маленькую лодку. Хоакин встал у него за спиной.

– Я предупреждал, что поймаю тебя на слове, – почти прошептал он. Углубленный в свои мысли, Джеральдо чуть не подпрыгнул от неожиданности.

– Господи, как ты меня напугал. – По его глазам не было заметно, что он узнал появившегося рядом человека. Хоакин это сразу понял.

– Я Хоакин, – назвался он. – Мы познакомились вчера вечером у Розы. Ты пригласил прокатиться с тобой на лодке.

Джеральдо мгновение колебался, соображая, что произойдет, если он возьмет незнакомца с собой, а память в это время тщетно силилась восстановить события вчерашнего вечера. Наконец что-то стало проясняться в его голове, и подозрения рассеялись.

– Да-да, припоминаю, – кивнул он. – Подожди, сейчас возьму шест и фонарь и поплывем. Извини, что опоздал.

– Ничего.

Они отчалили в лодочке, снабженной пятнадцатисильным мотором. Потребовалось двадцать минут, чтобы добраться до озера. Джеральдо круто повернул влево, заглушил двигатель и вытащил его из воды. Затем установил в уключины весла и погреб к берегу.

– Мотор их распугивает, – объяснил он. – Надо сохранять полную тишину. – Это были его первые слова с тех пор, как они отошли от пристани. У берега Джеральдо вынул из воды весла и позволил лодке свободно дрейфовать. В левую руку он взял фонарь, в правую – длинный шест с заостренным наподобие копья концом и так пристально вгляделся в берег, что это удивило Хоакина.

Хоакину было не привыкать проводить время на воде до рассвета: плыть без цели, прислушиваться и различать лишь плеск случайной волны или звук выпрыгнувшей над поверхностью рыбы. Однако этот опыт был совершенно иным. Луны на небе не было. Озеро за спиной напоминало черный занавес пустоты, берег – непроходимые джунгли. Над водой веяло холодом, и от этого казалось, что температура гораздо ниже шести градусов. Хоакин был в тенниске без рукавов и, чтобы согреться, обхватил себя руками. На берегу слышался шум суетливо мечущихся существ. Квакали лягушки, монотонно стрекотали сверчки. От этого старому детективу стало немного не по себе. Почудилось, что из озера вот-вот появится болотное чудище и сожрет их обоих. Но в этот момент Джеральдо что-то осветил фонарем на берегу и наколол на шест.

– Есть! – прошептал он. – С почином.

Лягушка оказалась довольно большой. Он перенес ее в лодку, снял с шеста и бросил в коробку из-под обуви. Джеральдо повторил эту операцию больше двадцати раз, прежде чем на горизонте забрезжил рассвет. Он опустил мотор в воду, завел и повернул к дому. За все время охоты Хоакин ни разу не видел, чтобы у лягушек светились глаза – да и самих лягушек до того как Джеральдо нанизывал их на шест. Он не произнес ни единого слова, кроме этого самого «Есть!» и явно приберегал свое красноречие для Розы.

У причала Джеральдо поспешно выбрался из лодки.

– Надо поскорее продать ресторанам этих крошек, чтобы вовремя успеть к Розе. – И тут же исчез, оставив Хоакина гадать, насколько прибыльно его занятие.

На третий вечер подозрение исчезло из глаз окружающих, и Хоакин основательно обосновался у Розы. Джеральдо превратился в его закадычного приятеля. В промозглой темноте между ними явно установилась какая-то связь. Сам Джеральдо не располагал полезной информацией, но он представил Хоакина другим завсегдатаям. После полудня Хоакин обычно прохаживался поблизости от Мерсер-стрит, заводя пустые разговоры с соседями в надежде собрать полезные крохи. А вечерами заваливался к Розе. В первую неделю он несколько раз видел Пилар, но не имел случая с ней заговорить. Рея и Хосе нигде не было. И только в среду на следующей неделе усилия Хоакина принесли сколько-нибудь ощутимый результат.

Его звали Пабло Гонсалес. Он был из постоянных посетителей заведения – высокий, крепко сложенный, широколицый, с полными губами и плоским носом. Обычно он устраивался на противоположном конце стойки от того места, где обосновался Хоакин, который время от времени ловил на себе его взгляды. Нельзя сказать, чтобы доброжелательные. В глазах Пабло Хоакин был чужаком, вторгшимся в его берлогу. Но в среду Пабло сам подсел к Хоакину, который любовно держал в руках первую за этот вечер кружку. Поначалу он молчал, но, когда пропустил вторую, язык у него развязался. Оказалось, он с Кубы – в молодости игрок в бейсбол, а теперь болельщик «Дельфинов».

– Какой бы питчер получился из Билли Парсела, – сказал он. Хоакин кивнул: ему тоже нравился квортербек «Дельфинов». – Помяни мое слово, он свое возьмет.

Хоакин снова согласился. Они выпили еще пива и обменялись спортивными историями. И когда спиртное подействовало настолько, что им показалось, что они стали друзьями, Пабло рассказал, как он убежал с Кубы. Это был решающий момент его жизни.

– Мы отплыли безлунной ночью, когда стемнело. Можно подумать, мы собираемся на экскурсию на этой проклятой лодке. А оказалось, что нас сорок человек на судне, рассчитанном максимум на десять! Было холодно, волна высокая. Посудина была дерьмовая – мотор то и дело глох. Я решил, что не доберемся. Перед рассветом нас нагнал шторм, и лодка перевернулась. Мы были в нескольких милях от берега, в скольких именно, я не знал. Схватил прикрепленную к борту покрышку, так же поступили четыре моих товарища. Мы поплыли в ту сторону, куда направлялась лодка. И все время молились. По крайней мере я. – При этих словах Пабло положил ладонь на руку Хоакина: – Вот что я тебе скажу, дружище: я нисколько не сомневался, что той ночью умру. Каждую минуту ждал, что акула откусит мне ногу. Но мы продержались ночь, затем жаркий день под сияющим солнцем и еще одну ночь. На вторую ночь я уже ничего не боялся – ни моря, ни акул… Мы достигли берега на рассвете. Обезвоженные. Обессиленные. Трое. Остальные пропали во тьме. Я думаю о них каждую ночь. Вижу во сне. Вспоминаю каждую черточку их лиц, хотя как следует не рассмотрел, когда они были живы. – Пабло помолчал, словно рассказ снова вытянул из него жизненные силы. Хоакин тоже несколько мгновений безмолвствовал. Он понимал такие вещи. Но теперь настал его черед.

– А нам не надо было пересекать океан, лишь небольшую речушку, но местами предательскую. Я слышал о людях, которые попадали в воронки и, затянутые течением, бесследно исчезали. Мы шли лесом и открытым полем, стараясь миновать стражу, а те охотились на нас, как на диких уток на состязаниях стрелков. Я проскочил, а кое-кто – нет.

Когда он кончил, Пабло сжал его руку. Мужчины долго сидели молча, глядя на свои кружки с пивом.

– Зато теперь живем как боги, – усмехнулся Пабло. – Или, точнее, как нищие.

– Ты прав, – ответил Хоакин. – Но какая альтернатива? Куба? Мексика?

Пабло кивнул и низко уронил голову. Он любил свою страну, но понимал: никогда ему не вернуться домой.

– Да, это лучшее, что мы можем сказать об Америке: какова альтернатива? Но и здесь становится все хуже – повсюду наркотики, преступления. Даже в таком небольшом городишке, как этот.

– Да, я слышал об убийстве, которое произошло здесь несколько недель назад.

– Прямо за углом. – Пабло кивнул в сторону двери. – Молодой девице перерезали горло. Поймал бы и задушил негодяя собственными руками. Ты меня понимаешь?

Хоакин кивнул.

– Слава Богу, преступник попался, – подтолкнул он к разговору собеседника.

Но Пабло и без этого несло:

– Ни черта не попался! Идиотам слабо схватить настоящего преступника, так они засадили мальчишку, потому что у того не в порядке с головой.

– Как это? – Хоакин постарался изобразить на лице удивление. Ему было неприятно играть с Пабло в такие игры, но он убедил себя, что они преследуют одну и ту же цель.

– А вот так! – повысил голос собеседник. – Упрятали за решетку умственно отсталого – ну, не совсем отсталого, скорее, тормозного… Симпатичный парень – мухи не обидит. Работал в магазине повседневных товаров в этом же квартале. Явились наши умники, забрали бедолагу и, наверное, обрабатывали до тех пор, пока он не признался. А настоящий убийца тем временем дал деру.

– А кто настоящий? – задал естественный вопрос Хоакин.

Пабло посмотрел на него, оглянулся вокруг и, решив, что, раз он начал, надо заканчивать, склонился ближе и прошептал:

– Малый по имени Джеронимо. Зовут, как того индейского вождя…

– И никакой фамилии? – поинтересовался Хоакин.

– Ничего об этом не знаю.

– А почему ты думаешь, что это он? – Хоакин не хотел, чтобы его слова прозвучали как вопрос полицейского, но, с другой стороны, не мог упустить вернейшую и, возможно, единственную ниточку к раскрытию преступления. Он заказал еще две кружки пива и достал из заднего кармана небольшую фляжку из нержавеющей стали. – Примешь?

Пабло улыбнулся. Хоакин ему понравился. Он сделал большой глоток из фляжки, запил пивом, вытер ладонью рот и продолжил рассказ:

– Я знаю одного парня по имени Рей. Он живет на Мерсер-стрит и целыми вечерами просиживает на крыльце, пьет пиво со своим приятелем. Так вот, он сказал, что этот Джеронимо постоянно ходил мимо и пил на халяву их пиво. – Пабло склонился еще ниже и заговорщически прошептал: – Он был там и в ночь преступления.

Хоакин решил, что его новому товарищу, чтобы добраться до конца истории, пора подкрепиться, и подал ему фляжку. Пабло сделал новый большой глоток.

– Ясно, что этот Джеронимо спал с убитой. Ее звали Люси. И если честно, девица была еще той стервой. Но и парень из магазина тоже в тот вечер был в ее доме. Рей и его товарищ видели, как он вошел туда, а затем ковылял в обратном направлении и его стошнило на чьем-то газоне. Рей сказал, что Джеронимо порядком разозлился, когда узнал, что малыш заходил к Люси, и бросился прямиком к ее дому. Они не видели, как он вошел в дверь, – мешали дома или что-то еще. Но парни не сомневаются, что это сделал он. Он исчез сразу после убийства. И оба говорят, что он крутой тип, с которым лучше не связываться. Всегда носил с собой нож.

Хоакин тоже пригубил из фляжки.

– Они рассказали об этом полиции?

– Только упомянули, что он ошивался поблизости.

– Почему?

– Видишь ли, в этой стране полиции говорят не больше того, что от них требуют. Парни испугались, что Джеронимо отомстит. Они же не представляли, что здешние идиоты выдвинут обвинение против невиновного.

– И что теперь? Джеронимо скрылся. А невиновный за решеткой?

– Парни перетрусили. Они могли бы указать на Джеронимо, и он это знал. Вот и дали отсюда деру – вон из страны. Рей приехал из Гватемалы, а сейчас вернулся обратно. А другой, я точно не знаю, кажется, никарагуанец. Не думаю, чтобы их удалось найти. – Он потянулся за фляжкой, влил виски себе в пиво и осушил кружку. Черты его лица разгладились. Но Хоакин еще не закончил.

– А почему ты не сообщил полиции обо всем, что знаешь? – спросил он.

– Я? Пропойца-кубинец? – искренне удивился Пабло. – Ты что, в самом деле считаешь, что меня бы стали слушать?

– А почему этот Рей тебе все рассказал? – Теперь он говорил как настоящий полицейский, но Пабло уже так набрался, что ничего не замечал.

– Мы дружим с его отцом. Парня жгло изнутри, словно горячим дегтем, – не терпелось кому-нибудь выложить. А я рассказал тебе. И точка. Надеюсь, что он далеко и его никто не найдет.

На этом разговор закончился. Хоакин заказал еще по кружке, и оба сидели и тянули пиво в молчании. Хоакин понимал, что его подпольная деятельность в этот вечер закончилась.

Он решил задержаться в городке еще на день – поговорить с Пилар и в последний раз прочесать округу.

И в восемь часов на следующее утро оказался в доме Пилар Родригес.

– Меня зовут Хоакин Санчес, мэм. Я частный детектив. – Он показал ей свое удостоверение. – Расследую убийство Люси Очоа.

– Вы работаете на Элену? – с интересом спросила женщина. Ей было лет шестьдесят, лицо морщинистое, но фигура еще крепкая, плотная.

– Да, на ее адвоката.

– В таком случае сообщите Элене или ее адвокату, что я не в состоянии опознать Руди. Я заявила об этом полиции. Передайте Элене, что я не намерена его опознавать. А в тот вечер просто ляпнула что не надо. Я хотела сама ей об этом сказать, но не представилось случая.

Хоакин еще немного поболтал и стал потихоньку пятиться к двери, но Пилар говорила словно заведенный автомат, который, раз начал работать, невозможно выключить.

– Вы слышали, ее уволили? Бедняга! Вышвырнули из отеля, и все дела. Никакого уважения! Обращаются с человеком как с собакой, хотя она вкалывала на них, только что руки до костей не стерла! Я-то уж знаю. А теперь устроилась официанткой в Силвер-Крике в пяти милях отсюда. Живет в развалюхе через квартал отсюда. Давно надо было ее навестить.

Хоакин понятия не имел, собирается ли его собеседница хотя бы перевести дыхание. Он терпеливо стоял, отставив левую ногу, готовый дать деру, как только появится возможность.

– Вопиющее безобразие то, что с ней сделали! – заключила Пилар и вдруг, словно по команде, зарыдала.

Хоакину стало неудобно, но он решил, что это шанс. Похлопал женщину по плечу и рванул к машине.

– Извините за беспокойство! – бросил он через плечо, торопясь к концу подъездной аллеи.


В пятницу рано утром старый детектив погрузил лодку на прицеп и прямиком направился в Веро. Дик Рейдек уже ждал его.

– Как улов? – спросил он.

– Богатый. Но все не то, чего ты хотел. – Хоакин рассказал ему о Пабло, Рее Кастро, Хосе Герреро и Джеронимо. – Убийство совершил этот Джеронимо, но свидетелей нет. Весь последний день я опрашивал каждого, кто пожелал со мной говорить. Никто не знает его фамилии, и никто не видел его с Люси. По крайней мере, так они заявили.

– Таким образом, мы никак не можем связать его с убитой?

– Никак. Гулять они вместе не ходили. Он просто являлся к ней в дом.

Дик раздраженно хлопнул ладонью по столу:

– Невезуха. Знаем, кто убийца, но нет улик. Есть какие-нибудь соображения, как найти этого Джеронимо?

– Нет, ведь мы не знаем фамилии. Можно проверить ведомости по зарплате сборщиков урожая. Может быть, удастся выяснить, где он останавливался, и там взглянуть на его счета за жилье. Но все эти ребята – нелегалы. Я почти уверен, что мы не найдем ничего, что было бы написано на бумаге. Там все шито-крыто.

– Да, но попробовать не помешает. Есть что-нибудь еще?

Хоакин рассказал ему о разговоре с Пилар и о мучениях, когда пытался сбежать из ее дома.

– Хорошая работа, Хоакин, – похвалил его Дик. – Ты перевернул те единственные камни, которые можно было отыскать.

– Направлю тебе письменный отчет, – отозвался напарник, делая шаг к двери. – Держи меня в курсе дел.

– Непременно, – отозвался Дик. – Позвоню на следующей неделе.

Как только Хоакин ушел, он спустился на первый этаж переговорить с боссом. Дик ожидал, что Трейси расстроится, однако этого не случилось.

– Нет худа без добра, даже и в этом случае.

– Как так?

– Что ж, убийцу мы не нашли и, вероятно, не сумеем обнаружить тех двух парней, которые могли бы на него указать. – Дик кивнул. Пока он следил за ее мыслью. – Но и у Клея Эванса не осталось свидетелей, чтобы притянуть Руди. Двое испарились, а третий – если Пилар сдержит слово, а я считаю, что она его сдержит, – не опознает подозреваемого. В таком случае, если нам удастся обжаловать признание Руди, он выйдет на свободу.

– А как быть с кровью? – Дик, если бы немного подумал, мог бы сам ответить на этот вопрос, но Трейси соображала быстрее.

– Ну да, кровь, – хмыкнула она. – Только от нее не много проку. У Руди самая распространенная в мире группа. Кровь ничего не значит. Все дело в его признании.

Но Трейси не стала говорить Дику, что еще ее насторожило в представленном докладе: если, как показала Пилар, Элену прогнали с работы и она вынуждена поселиться в развалюхе в латиноамериканском квартале, следовательно, клиентка банкрот и ей больше неоткуда взять деньги. А сумма предварительного гонорара была почти исчерпана. «Что ж, – сказала себе Трейси, – в прошлый раз она сумела добыть деньги. Может быть, сумеет снова».

Глава 16

Когда Четвертый узнал, что Трейси Джеймс собирается представлять Руди, он, мягко говоря, встревожился, но по мере того, как дело продвигалось вперед, все больше успокаивался. Предстояло еще убедить Гарри Татхилла оставаться с ним до конца, но он не сомневался, что ему удастся это сделать. Ведь дошел же Гарри вместе с ним до этой точки.

Трейси подала прошение об освобождении Руди под залог. Но ее ход можно было принять за шутку: залог назначили в сто пятьдесят тысяч долларов, и подозреваемый остался в тюрьме. Затем она позвонила Клею и сообщила, что ее эксперт-психиатр намерен навестить Руди.

– Я могу подать ходатайство, но надеюсь, обойдется без этого, – заявила она ему.

– Какие у вас основания для назначения психиатрической экспертизы? – спросил ее Клей, понимая, что у него нет причин отказать. Трейси собиралась построить защиту либо на том, что ее клиент умственно неполноценный, либо вообще подвергнуть сомнению его способность предстать перед судом.

– Хочу попытаться доказать, что Руди был не в состоянии отказаться отвечать на вопросы детектива Брюма.

Клей чуть не рассмеялся в телефонную трубку.

– Не уверен, что знаком с такого рода аргументами.

– Не думаю, что они вообще когда-либо приводились.

– Разумеется, у вас есть право приводить свои доводы. Пришлите мне поручительство за явку ответчика в суд, и я переправлю его судье.

– Отлично.

В округе Кобб был всего один окружной судья – Габриэль Уэнтвелл. Клей достаточно знал этого человека, чтобы не сомневаться – прошение Трейси, оказавшись у него, отправится не куда-нибудь, а прямиком в мусорную корзину. Судья Уэнтвелл был замечательным персонажем во многих отношениях: сделал превосходную военную карьеру, служил церковным дьяконом, имел хорошую семью, был знающим юристом. Его служение на поприще закона было таким же бесцветным, как вся остальная жизнь. Никаких сюрпризов – ни политики, ни фаворитизма. Он был не из тех, кто готов рисковать ради какой-то новой юридической теории. Внимательно выслушает, не спеша все обдумает, но в конце концов остановится на том, что традиционно диктует закон.

Клей не знал – и знать не хотел, – какими аргументами обладает его оппонент, чтобы доказать свою точку зрения. К прокурору вернулась уверенность, и он решил, что дело на поверку оказалось проще простого. Но он не знал других фактов, а они могли бы заставить его задуматься. Не знал, что Рея Кастро и Хосе Герреро в городе нет, – Уэс ему об этом не сообщил. Не знал, что вызванная в полицию Пилар Родригес не опознала Руди. И продолжал считать, будто у него в кармане три надежных свидетеля.


Элена не сказала сыну, что потеряла работу и была вынуждена съехать из отеля. Решила, что это его слишком расстроит, но она недооценила сына. Руди держался в заключении молодцом – завел приятелей из охранников и других заключенных, один из которых, Хуан Моралес, считался в этих стенах ветераном. Хуан, как и Руди, был пуэрториканцем. Худой, прикуривающий одну сигарету от другой, любитель приврать, этот мошенник имел ответы на все вопросы. Он взял Руди под крыло и давал советы, как себя вести, если тот окажется в общей тюрьме.

– Для начала прикинься чудиком. Там опасаются тех, у кого крыша съехала. Не хотел тебе говорить, но ты молод и привлекателен – к тебе будут липнуть, как дерьмо к ловушке для мух. – Руди попытался представить дерьмо на липучке, но у него ничего не вышло. Он понятия не имел, что хотел сказать Хуан, а того тем временем несло. – Пристанут, и очень скоро. Ты можешь дожидаться или сделать ход первым.

– Сделать ход первым?

– Ну да, надери кому-нибудь задницу. Выбери белого парня – черным и латиносам это понравится. Вздуй как следует, только не калечь. Тебе же не надо, чтобы началась вендетта.

– Как я могу затеять драку с человеком, которого абсолютно не знаю?

– Перехвати его взгляд и спроси: «Ты чего на меня пялишься?» Повтори то же самое во второй раз, только громче, чтобы все слышали. Идеальное место – душ, где все поймут, что к чему. Затем бей и не останавливайся, пока гад не упадет. Пусть это будет белый из самых здоровенных и крутых.

Руди ценил, что Хуан тратил время и учил его науке тюремной жизни. Одно его озадачивало: сам Хуан был ростом пять футов и два дюйма, при этом явным хиляком и никогда не занимался карате. Как же он управлялся с другими? Но что-то подсказывало Руди – не надо задавать подобного вопроса.

Таким образом, сам Руди был в порядке, но по лицу Элены во время последних визитов понял, что у матери не все ладно и это не связано с ним. Поначалу она восприняла ситуацию по-бойцовски и приободрилась, когда за дело взялась Трейси. Но теперь постоянно казалась грустной, сидела ссутулившись. Когда он спрашивал ее об отеле и о постояльцах, отвечала односложно. Хотя обычно любила поговорить о людях, вкушающих радости жизни под старинными гостиничными сводами. Сперва Руди хотел задать матери вопрос напрямую, но и на этот раз его что-то остановило.

Глава 17

Как только Г.В. сообщил Трейси, что готов, она направила ходатайство об обжаловании и убедилась, что судья внес слушания в свой календарь и у нее достаточно времени, чтобы представить своих свидетелей. Само ходатайство было кратким – Трейси опасалась, что Клей очнется и поймет, что ему грозит, поэтому не собиралась выдавать больше того, что уже сказала. Но Четвертый, должно быть, все-таки что-то понял, когда речь зашла о судебном слушании, рассчитанном на целый день. Трейси была настроена по-боевому. Теперь слово оставалось за судьей Уэнтвеллом – тот должен был подтвердить, правильное ли она выбрала оружие.

Четвертый отчаянно пытался приковать внимание к делу на ранней стадии. Пригласил приятельницу с телевизионной станции Майами, но так и не сумел ее убедить направить съемочную группу на слушания об обжаловании.

– Не беспокойся, Клей, пришлю людей на суд, – заверила его Стейси Уилсон. – А еще лучше – приеду сама. Сто лет не выезжала на задания. Как ты считаешь, у тебя найдется для меня немного времени, если я совершу такое путешествие?

– Еще бы, – ответил Четвертый, – особенно если приедешь на слушания. – Он так легко не сдавался.

– Клей, душка, не могу, – отказалась журналистка. – Слушай, вот что мы сделаем: я позвоню знакомой из нашего филиала в Веро. Поскольку за дело взялась Трейси Джеймс, она заинтересуется. Пришлет тебе людей. Сумеешь убедить судью пустить ее в зал суда?

– Сделаю. Спасибо, Стейси. Увидимся через пару месяцев на суде. – Клей прекрасно понимал, что судья Уэнтвелл ни за что не позволит репортерам присутствовать на заседании. Он не раз заявлял, что ни при каких обстоятельствах не разрешит прессе превратить зал суда в цирк. Четвертый не собирался даже спрашивать – только раздражать старика. Однако Стейси об этом говорить ни к чему. Пусть съемочная группа только приедет – он пожнет долгожданную славу, раздавая интервью на ступенях дворца правосудия.

Слушания об обжаловании были назначены через три недели. Трейси употребила это время с пользой. Заседание должно было превратиться в суд в миниатюре. С тех пор как Трейси в последний раз принимала участие в судебном заседании, которое длилось полдня, потому что рассматривалось не слишком тяжкое преступление, прошло три года. Ей было полезно поучаствовать в таком деле, и она твердо решила выиграть слушание, хотя сама не понимала зачем. Трейси тревожила неопределенность. Разбираться в путаных хитросплетениях она не умела и не пыталась. Она всегда строила четкие планы и знала, как добиться их осуществления. Возможно, все дело было в Элене и ее смутном сходстве с ее матерью. Возможно, в самом Руди или в желании стать настоящим адвокатом, а не считаться лишь удачливой бизнесвумен. Трейси понимала одно: на этот раз ею руководило не просто желание заработать. Чувство было властным, но она надеялась, что оно скоро пройдет.

Ни перед дворцом правосудия, ни в самом зале суда публики в день слушаний не было. И дело заключалось не в том, что жителей латиноамериканского квартала не тревожила судьба Руди – люди на сто процентов были на его стороне. Просто всем надо было работать. Келли Макдауэл из филиала компании Стейси в Веро-Бич стояла на ступенях со своей съемочной группой и недоумевала, с какой стати она вообще согласилась ехать в эту дыру. Трейси Джеймс была единственным достойным поводом. Если удастся взять у адвоката интервью, она хоть как-то оправдает потерянное время.

А Трейси меньше всего хотелось разговаривать с журналисткой. Она вообще не любила привлекать внимание прессы, если была угроза проиграть дело. Но Трейси понимала: от Келли не отвертеться – и готовилась извлечь из их разговора как можно больше пользы.

Клей приехал в зал суда первым. Журналистке не пришлось гоняться за ним и упрашивать дать интервью – прокурор практически вырвал из ее рук микрофон. Улыбался перед камерой во весь рот. Высокий и элегантный, в темно-сером костюме, юрист выглядел дерзким и самоуверенным, как квортербек перед важной игрой.

Стоило ему скрыться в дверях, как появилась Трейси с Эленой. Серый пиджак поверх голубой блузки адвоката выглядел просто потрясающе и являл собой картину настоящего профессионализма. Но Элена ее все-таки затмила в облегающем строгом синем платье, которое накануне купила в местном благотворительном магазине.

Несмотря на всю озабоченность, Трейси сразу же удалось взять верный тон.

– Насколько важны эти слушания? – спросила ее Келли Макдауэл, навешивая вопрос таким образом, чтобы ее собеседнице было просто на него ответить.

– Очень важны, – заявила адвокат. – Мы считаем, что детектив Брюм нарушил конституционные права Руди, когда начал его допрашивать. Руди обаятельный молодой человек, но страдает некоторой психической неполноценностью. Не умственно отсталый, но человек с замедленной реакцией. Во время допроса он оказался в явно невыгодном положении, а сам допрос, кстати сказать, не был записан ни на аудио-, ни на видеомагнитофон. Его мать, Элена, которая стоит рядом со мной, высказала просьбу присутствовать на допросе, чтобы поддержать сына, но в этом ей было отказано. – Трейси не хотелось давать интервью, но она понимала, что это своеобразная репетиция ее выступления в суде. Она не стала дожидаться следующего вопроса, взяла Элену под руку и увлекла в зал.

Поскольку свидетели должны были давать показания под присягой и заседание больше напоминало суд без участия присяжных, чем слушания, судья Уэнтвелл решил провести его в зале, а не в своем кабинете. На это была еще одна причина. Рассматривалось дело об убийстве, которое широко обсуждалось во всем штате. И хотя интерес к нему постепенно угасал, судья считал, что подобное заседание по обжалованию улик следовало проводить открыто и с соблюдением всех формальностей.

Клей обратил внимание на Элену, как только та вошла в зал. В своем синем платье женщина выглядела обворожительно. «А я бы, пожалуй, согласился на пожизненное в обмен на небольшую услугу с ее стороны», – мелькнуло в его голове. Но он тут же напомнил себе, что от исхода дела зависит его карьера. Вожделение следовало на время задвинуть куда-нибудь подальше. Кстати, и Трейси тоже выглядела отлично – в этой женщине чувствовалась изюминка. Может, ему удастся произвести на нее впечатление своими юридическими способностями? Клей чувствовал себя в ударе.

Как только стороны обвинения и защиты заняли места, судебный пристав известил судью, что слушания можно открывать. Судья трижды стукнул в дверь, оповещая пристава, что готов, тот приказал всем подняться, и судья появился в зале.

Судья Уэнтвелл был высоким мужчиной, почти таким же высоким, как Клей. Прямым словно жердь, с копной седых волос. Элене, которая сидела на скамье для публики за спиной Трейси, на мгновение показалось, что она в церкви и к ним из алтаря вышел епископ. Руди не было. Трейси сказала, что ему ни к чему присутствовать в зале. Незачем слушать, что о нем собирается говорить эксперт-психиатр. И ни к чему, чтобы судья видел, какой обвиняемый обаятельный и каким может быть сообразительным.

Дворец правосудия округа Кобб имел всего два зала заседаний: малый, где слушались дела окружного суда – об административных правонарушениях и урегулировании споров, и зал судьи Уэнтвелла, где тот разбирал самые важные гражданские иски и дела, связанные с тяжкими преступлениями. Это было похожее на пещеру старое помещение с рядами дубовых скамей для публики и даже с балконом. Судья выступал с высокой кафедры красного дерева. Справа под ней располагалась скамья свидетелей. Еще правее находились пустующие в этот день места присяжных. Прямо перед судьей, так, чтобы он мог видеть их, не поворачивая головы сидели представители обвинения и защиты.

– Можно открывать заседание? – спросил Уэнтвелл, когда все расселись.

Клей поспешно вскочил:

– Обвинение готово, ваша честь.

Трейси повела себя сдержаннее.

– Защита готова, ваша честь.

– Мисс Джеймс, поскольку вы подали ходатайство об обжаловании, слово за вами.

– Спасибо, ваша честь. Защита приглашает на место дачи показаний детектива Уэсли Брюма.

Судебный пристав отправился вызвать Уэса из комнаты свидетелей.

Приглашение Брюма не явилось неожиданностью для Клея. Трейси нуждалась в том, чтобы были изложены выясненные во время допроса факты, а это мог сделать только Уэс, поскольку обвиняемый не собирался давать показаний. Не знал он другого: что Трейси намеревалась сыграть в небольшой пинг-понг, а Уэсли Брюма использовать в качестве шарика.

Адвокат начала с того, что вежливо попросила Уэса назвать судье свою фамилию и объяснить, сколько лет он служит в полиции и какие должности занимал за это время в управлении. Она понятия не имела, что судья прекрасно знал детектива Брюма. Много лет назад тот привлек его за превышение скорости, хотя Уэнтвелл ехал по правилам.

– Спешите на пожар? – спросил полицейский известного юриста, подходя к водительскому окошку. – Считаете, что закон писан не для вас? Несколько дней в каталажке пойдут вам на пользу. А теперь посмотрим на ваши права и документы на машину. – Это было его обычное подшучивание, скрашивающее охоту на лихачей. Судья Уэнтвелл подал права, не поднимая головы. Люди год за годом являлись к нему в зал суда и заявляли, что не нарушали правил и что подверглись грубому обращению со стороны Уэсли Брюма, хотя тот все отрицал. Теперь судье довелось испытать все это на себе. Полицейский прочитал фамилию и понял, что по уши влип в дерьмо. Хотел было притвориться, что с самого начала узнал окружного судью, но выражение толстого лица выдало его.

– Здравствуйте, господин судья, как поживаете? – Это все, что он сумел выдавить.

– Неплохо. Не тяните, Брюм, выписывайте штраф.

– Я, кажется, остановил не ту машину. Хотел другую, ту, что шла перед вами.

Перед судьей Уэнтвеллом не было никакой машины, и оба прекрасно это знали. Старик ожег Уэса взглядом и укатил прочь.

А на следующее утро собственноручно подал начальнику полиции бумагу, в которой детально изложил вчерашний инцидент. Судья требовал, чтобы Уэсли Брюма лишили права выписывать квитанции на штраф за превышение скорости, а другим полицейским объяснили, как важно наказывать тех, кто на самом деле нарушает правила дорожного движения. Не стоит говорить, что начальник полиции не на шутку разбушевался.

История эта была неизвестна и Клею, который самодовольно слушал, как Трейси Джеймс задавала один не слишком четкий вопрос за другим. Но прошло немного времени, и ситуация изменилась.

– Детектив Брюм, почему вы решили допросить моего клиента?

Ответить на этот вопрос Уэсу не составило труда.

– Три человека его опознали в качестве подозреваемого.

– Эти люди – Пилар Родригес, Рей Кастро и Хосе Герреро?

– Да.

– Это правда, что вы не допрашивали ни одного из них?

– Да, это так. Их допрашивал офицер Барбас.

Клею казалось, что все идет как надо. И в нужном темпе. Уэс быстро и конкретно отвечал на вопросы.

– Передо мной протокол допроса двух мужчин офицером Барбасом. Они описывают высокого мужчину с черными волосами. Это так?

– Да.

– Таким образом, они не опознали именно моего клиента? – Трейси Джеймс пристально посмотрела на Уэса.

– Нет. Но их описание соответствует его внешности, а миссис Родригес утверждает, что человек, которого вырвало на ее газоне, напоминал продавца из магазина товаров повседневного спроса. Она даже назвала его имя – Руди.

– Но она не видела, что этот человек, который выглядел как Руди, выходил из дома Люси Очоа?

– Нет.

– Это правда, что она не смогла указать на обвиняемого во время процедуры опознания?

– Правда.

Теперь Клей ожег полицейского взглядом. «Идиот, неужели ты не мог меня предупредить?»

Уэс решил, что пора отыграться.

– Позвольте объяснить… – начал он. Трейси знала, что последует дальше. Она играла на том, что вообще никто не сумел опознать Руди, но не выстраивала факты во временной последовательности. Уэс собирался ее на этом поймать. – В тот момент, когда мы привели вашего клиента на допрос, миссис Родригес утверждала, что тот, кого стошнило на ее газоне, напоминал Руди. И он подходил под описание, которое нам дали двое мужчин. Полагаю, у нас имелись достаточные основания, чтобы его допросить.

– Вы зачитали ему его права?

– Разумеется. Я дал ему подписать документ, разъясняющий его права.

Этот момент показался важным судье.

– Документ у вас с собой? – спросил он.

– Да, сэр.

– Покажите.

Уэс продемонстрировал оригинал.

– Это подпись вашего клиента? – спросил Уэнтвелл Трейси.

– Да, ваша честь.

– В таком случае, мисс Джеймс, чем мы здесь занимаемся?

– Я намереваюсь продемонстрировать, каким образом эта подпись была получена и почему ее не следует принимать во внимание.

– В таком случае продолжайте, но не отнимайте у нас времени ничего не значащими вопросами. – Это была явная пощечина, из тех, что Трейси получать не привыкла.

– До того, как вы привели моего клиента на допрос, вы разговаривали с директором его школы мистером Биллом Йейтсом. Это так?

– Так.

– И мистер Йейтс сообщил вам, что Руди страдает умственной отсталостью и не способен соответствовать академическому уровню своих одноклассников. Так?

– Так.

– Его перевели в десятый класс, хотя не должны были этого делать. Но в итоге он получил только свидетельство о том, что прослушал курс дисциплин. Так?

– Вроде того.

Такой ответ не устраивал Трейси. Он оставлял возможность для сомнений.

– Что значит «вроде того»? В моем вопросе содержится нечто, что вы хотели бы оспорить?

– Нет, все правильно.

– Вы уверены?

– Да.

– Мистер Йейтс сказал вам что-нибудь еще, что касалось бы Руди?

– Нет.

– Вы уверены?

– Да.

– Он не сообщил вам, что Руди отличается исключительной покладистостью и соглашается со всем, что ему говорят? Что, по совести, вы не должны были бы допрашивать его без присутствия его матери или его адвоката – этого вам не сказал директор школы? – Трейси решила, что настал момент надавить. Кряхтелка сопротивлялся именно так, как она ожидала.

– Не припоминаю, чтобы он говорил мне что-либо подобное.

– Не припоминаете, чтобы он говорил вам что-либо подобное, или он не говорил ничего подобного? Первое или второе, офицер Брюм?

– Детектив Брюм.

– Хорошо, детектив Брюм. Так первое или второе? – Трейси стала его не на шутку доставать.

– Он ничего подобного не говорил, – вызывающе бросил Кряхтелка. Этой стерве его не поймать. На месте стороны обвинения Клей схватился рукой за лоб. Он понял, что им грозит.

– Вы взяли Руди на рабочем месте, в магазине товаров повседневного спроса, так?

– Так.

– Вы говорили с его боссом?

– Говорил.

– Он не хотел отпускать с вами Руди?

– Как будто.

Трейси снова поймала Уэса на слове.

– Что значит «как будто», мистер Брюм? Он хотел отпускать с вами Руди или нет?

– Это значит, что сначала не хотел. Но после того, как я объяснил ему, насколько важно расследование, он согласился, что Руди должен со мной пойти.

– Вы хотите сказать, что хозяин магазина согласился после того, как вы пригрозили ему отделом безопасности и гигиены труда?

– Ничего подобного я не делал. – Уэс не решился поднять глаза на судью. Те же самые слова он произносил на заседаниях, когда рассматривались дела о превышении скорости.

– Мистер Дрэгон собирался позвонить матери Руди и известить ее о том, что происходит?

– Не припоминаю.

– Вы не разрешили ему?

– Не припоминаю. – Уэс уцепился за новый вариант ответа. Он вспомнил, что бывший президент пользовался им весьма эффективно.

А Трейси продолжала наступать, ни на секунду не забывая о том, что судью не могло не интересовать, к чему это все приведет. Она взяла со стола полицейский отчет и, потрясая им в руке, спросила:

– Значит, вы привели Руди в полицейский участок?

– Да.

– И там приступили к допросу. Так?

– Так.

– Согласно вашему отчету, вы начали допрос в 15.18. – Трейси показала документ.

Уэс взглянул на него и кивнул:

– Да.

– Это правда, детектив Брюм, что до того, как вы приступили к допросу, в участок пришла мать Руди, попросила, чтобы вы пропустили ее к сыну, и протестовала против того, чтобы вы допрашивали его в ее отсутствие?

Клей вскочил на ноги. Ему впервые представилась возможность сбить Трейси с ритма.

– Протестую, ваша честь. Вопрос состоит из нескольких вопросов. – Это было правомерное возражение, однако бессмысленное – присяжных в зале не было, а судья Уэнтвелл, без сомнения, понимал, какой был задан вопрос.

– Протест отклоняется. Продолжайте, мисс Джеймс.

– Офицер Брюм, вы хотите, чтобы я повторила вопрос?

– Детектив Брюм. Нет, я помню. Насколько мне известно, мать прибыла в участок, когда я уже заканчивал допрос.

– Когда она прибыла, то потребовала, чтобы вы прекратили допрашивать ее сына?

– Да.

– Но вы этого не сделали?

– Нет.

– Почему?

– Руди согласился со мной говорить. Он взрослый человек, а она не является его адвокатом.

– Вы сообщили ему, что его мать находится за дверью и желает его видеть, прежде чем он станет отвечать на следующие вопросы?

– Нет.

– Потому что понимали, что Руди откажется продолжать разговор, если узнает, что пришла его мать?

– Ничего подобного. К тому же я уже почти закончил и это не имело значения.

– К тому времени вы еще не брали у него кровь на анализ?

– Нет.

Трейси вновь переменила тему.

– Где происходил допрос?

– В комнате для допросов полицейского управления.

– Я слышала об этой комнате. Если не ошибаюсь, она оборудована телевизионной камерой?

– Не ошибаетесь.

– В вашем распоряжении имелся также обычный магнитофон?

– Да.

– Но вы не воспользовались ни тем, ни другим?

– Нет.

– Для этого существовала какая-нибудь особая причина, офицер Брюм?

Клей снова вскочил на ноги:

– Протестую, ваша честь! Адвокат сознательно выводит из себя свидетеля. Он уже несколько раз поправил ее и сказал, что он детектив.

К несчастью для Клея, судья Уэнтвелл с удовольствием наблюдал, как издеваются над Брюмом.

– Он детектив, мистер Клей, но тем не менее остается давшим присягу полицейским. Не понимаю, каким образом обращение «офицер» может показаться обидным. Протест отклоняется. Продолжайте, мисс Джеймс.

– Спасибо, ваша честь, – вежливо поблагодарила Трейси и вновь перевела взгляд на копа-коротышку. – Мне повторить вам вопрос, офицер Брюм?

– Нет необходимости. Никакой особой причины не было. Мы редко пользуемся видеокамерой. К тому же у меня под рукой не оказалось пленки.

– Что требовалось сделать, чтобы воспользоваться видеомагнитофоном? Только получить пленку?

– Как минимум.

– Это надо понимать как «да»?

– Да.

– Где хранится пленка?

– В комнате с оборудованием.

Уэс отвечал уклончиво, но это нисколько не волновало Трейси. Его уклончивость заметил бы и двухлетний ребенок.

– Где располагается комната оборудования?

– Дальше по коридору.

– И пленка для обыкновенного магнитофона тоже хранится там?

– Да.

– Вы не могли бы отвечать конкретнее, офицер Брюм? Сколько времени потребовалось бы, чтобы дойти до склада, взять аудио- или видеозаписывающее средство и установить одно или другое, либо то и другое, прежде чем начать допрос?

– От трех до пяти минут, – заносчиво ответил Кряхтелка. Эта надменность вызвала у Клея горячее желание придушить детектива. Неужели этот идиот не догадался, куда она клонит?

– Можно ли сказать, что записывающее оборудование установлено в комнате для допросов с той целью, чтобы его использовали во время допросов?

– Конечно! – «Что за глупый вопрос», – подумал Кряхтелка.

– Можно ли сказать, что, когда вы привели моего клиента в комнату для допросов, он уже являлся подозреваемым в убийстве?

– Да.

– Единственным вашим подозреваемым на тот момент?

– Да.

– Можно ли сказать, детектив Брюм, что за двадцать с лишним лет службы в вашем полицейском управлении это самое серьезное преступление из всех, что вам приходилось расследовать? – Трейси сознательно назвала его детективом. Хотела оказать ему должное уважение или создать такую видимость.

– Без сомнений, – кивнул Уэс. Эта женщина загнала его в угол. И сейчас нанесет решающий удар.

– Таким образом, вы приобрели высокотехнологичное оборудование специально для того, чтобы проводить допросы, но, расследуя самое серьезное за всю свою карьеру преступление, сознательно решили его не применять. Так?

– Нет, не так. – Уэс слишком поздно осознал, на каком вулкане оказался. Адвокат не выпустит его – так и будет задавать вопросы, принуждая объяснить ответ. А она тем временем перевела стрелки.

– Вы заставили Руди сделать письменное заявление?

– Нет. Но я дал ему прочитать свои записи, и он их подписал.

– Вы попросили, чтобы он их подписал?

– Разумеется.

– Ему разрешалось делать изменения?

– Не понимаю.

– Это очень просто, офицер Брюм. Подозреваемый был вправе редактировать ваши записи?

– Конечно, нет.

– Вы просто дали ему подписать?

– Да.

– Больше нет вопросов, ваша честь.

Внезапное прекращение допроса удивило Клея. Он ожидал, что Трейси будет до последнего мотать Кряхтелку вопросами и ответами, и тщательно все записывал. Но ее интересовали только формальности, а не суть.

Настала очередь Клея. Его первейшей задачей было прижечь раны Уэса, чтобы они больше не кровоточили. Детектив не получил прямого удара, но благодаря нескольким незначительным уколам обильно терял кровь. Перед Клеем открывались две возможности: либо бросить невыгодное занятие и отпустить несчастного с места дачи свидетельских показаний – что, впрочем, требовало усилия воли, – либо продолжать задавать вопросы, рискуя подставить Кряхтелку под удары еще более тяжелой артиллерии. Клей выбрал второй путь. Медленно поднялся и, формулируя в уме вопросы, направился к возвышению. Он хотел обелить толстого придурка.

– Детектив Брюм, за двадцать с лишним лет вашей службы в полиции кто-нибудь хоть раз подверг сомнению вашу добросовестность?

Трейси в мгновение ока вскочила:

– Протестую, ваша честь. Личность офицера Брюма не является предметом рассмотрение на данном заседании, хотя его добросовестность в этом деле – да. – Это была классическая фраза тяжущейся стороны. Публика не поняла бы, в чем ее смысл, но Трейси не интересовали наблюдающие с галереи за ходом слушаний завсегдатаи. Для нее был важен всего один человек – судья Уэнтвелл. И она намеревалась привлечь его на свою сторону.

– Объявляется перерыв на двадцать минут. Жду представителей обвинения и защиты, а также стенографиста суда у себя в кабинете. – Судья поднялся и покинул зал. Адвокат и обвинитель последовали за ним. Когда они расселись, Уэнтвелл продолжал: – Полагаю, мне не следовало открывать эту информацию в самом начале слушаний, но свидетельские показания таковы, что я считаю нужным сообщить вам нечто имеющее отношение к делу, чего, я уверен, вы не знаете. – Трейси и Клей недоуменно переглянулись и снова посмотрели на судью. И тот рассказал им о «незначительном инциденте» с превышением скорости. – Я согласен с мисс Джеймс, – заключил он. – Предметом нашего рассмотрения является добросовестность офицера Брюма в данном деле, а не его личность. Но поскольку, мистер Эванс, мне решать, какие доводы выслушивать присяжным, я счел необходимым открыть вам, что мое впечатление в отношении добросовестности и личности офицера Брюма несколько подпорчено. Не думаю, что это повлияет на мои юридические заключения на слушаниях или суде. Однако если вы пожелаете, я готов устраниться от данного дела.

Когда судья Уэнтвелл закончил, Клея только что не трясло. Его единственным желанием было пронести в зал суда базуку и отправить Уэсли Брюма на небеса. «Как он мог так со мной поступить? Почему не рассказал о своем столкновении с судьей?» Но это была давнишняя история. Теперь Клею предстояло принять важное решение – решение, от которого мог зависеть исход всего дела.

Сидящая с ним рядом Трейси изо всех сил старалась сдержать улыбку. Слушание только что круто приняло для нее хороший оборот. А ее лучшие свидетели еще не выступали. Но с другой стороны, Клею ничего не оставалось, как потребовать отвода судьи, а она не была уверена, что ей выгодно терять Уэнтвелла.

Секунды проходили за секундами, судья терпеливо ждал, пока Клей обдумает его слова. Уэнтвелл был из тех, кто строго придерживался буквы закона. Он все делал по правилам. И вряд ли согласился бы на новую версию свидетельских показаний, даже если бы не поверил ни единому слову толстого полицейского. Другой судья мог оказаться не столь консервативным.

– Судья, – начал Клей, – я не сомневаюсь, что правосудие, вынося законное решение, не будет учитывать ничего личного. Я не требую вашего отвода. – Его слова привели адвоката в замешательство.

Уэнтвелл посмотрел на Трейси:

– Мисс Джеймс, вы хотите что-нибудь добавить?

– Нет, ваша честь. Ваше сообщение говорит само за себя. Я не считаю, что ваше личное столкновение с офицером Брюмом способно повлиять на ваши решения.

– Еще бы тебе так думать, – проворчал Клей, надеясь, что поступил правильно.

Несколько минут спустя все трое вернулись в зал суда, и Клей вновь занял место на возвышении. Первым заговорил судья Уэнтвелл:

– Можете продолжать, мистер Эванс.

– Вопросов больше не имею, ваша честь, – ответил Клей. Поскольку судья был в курсе завиральных способностей Уэса, не было смысла реабилитировать детектива.

Брюм покинул место свидетеля, не уверенный, как обстоят дела, но по выражению лица Четвертого понял, что тот чем-то недоволен.

– Вызовите вашего следующего свидетеля, мисс Джеймс.

Задавая вопросы Уэсу, Трейси уже достаточно подорвала аргументы обвинения, а теперь намеревалась разнести их в пух и прах. Она начала с директора школы Руди. Представила, сказала, что он руководил школой все четыре года, пока там учился ее клиент. И перешла прямо к делу:

– Мистер Йейтс, посещал ли вас пару месяцев назад детектив Уэсли Брюм?

– Да.

– Можете объяснить суду причину его визита?

– Он спрашивал про Руди, хотел выяснить, каким тот был учеником.

– Что вы ему ответили?

– Ответил, что Руди был очень приятным, интересующимся юношей, но несколько отсталым. Оценил коэффициент его умственного развития на восемьдесят или несколько ниже. У нас маленькая школа, и у нас нет специальных программ для подобных детей, поэтому мы сделали для паренька все, что могли. После двух лет обучения перевели его на факультатив. Он не получил аттестата – только свидетельство о том, что прослушал определенный набор дисциплин.

– Детектив Брюм сообщил вам, почему он интересуется Руди?

– Да. Сказал, что Руди, возможно, явится подозреваемым в деле об убийстве девушки из латиноамериканского квартала.

– И что вы на это ответили?

– Ответил, что он, должно быть, ошибается. Я очень хорошо знал Руди и не верю, что он способен на что-либо подобное.

– Детектив Брюм говорил вам, что намерен допросить Руди?

– Да.

– Что вы на это ответили?

– Что если он планирует что-либо подобное, то сначала должен связаться с матерью Руди или по крайней мере убедиться, что у него есть адвокат. Подчеркнул, что Руди в высшей степени приветливый и простодушный человек. Что он не сумеет себя защитить и будет отвечать на любой вопрос, даже если это не в его интересах.

– Существовала ли какая-то причина, почему вы сказали об этом детективу?

– Да. Я полагал, что он ведет честное расследование и ему необходимо об этом знать.

– Спасибо, мистер Йейтс. Вопросов больше не имею.

Судья Уэнтвелл посмотрел на Клея:

– Намерены устроить свидетелю перекрестный допрос?

– Да, ваша честь. – Четвертый считал, что сможет заработать на этом свидетеле очки. Он встал, но остался за своим столом. – Мистер Йейтс, умел ли Руди читать и писать?

– Да.

Клей взял подписанную Руди форму согласия и протянул директору школы.

– Как по-вашему, сумел бы он прочитать и понять значение этого документа?

– Полагаю, что да.

– И даже при том, что он мягкий человек, прочитав документ, который детектив Брюм дал ему перед тем, как начать допрос, мог бы он из его содержания понять, что у него есть право отказаться разговаривать с полицейским?

Билл Йейтс мгновение колебался. Он понимал, что Клей Эванс загоняет его в угол. Он не хотел повредить Руди, но должен был честно отвечать на вопрос.

– Да, я считаю, что он мог бы понять, что у него есть право отказаться разговаривать с детективом Брюмом, однако…

Клей перебил педагога прежде, чем тот сумел продолжить:

– Спасибо, мистер Йейтс, вы ответили на мой вопрос. И вот еще что: как по-вашему, понимает ли Руди разницу между правильным и неправильным?

– На мой взгляд, да.

– Спасибо. Ваша честь, вопросов больше не имею.

Трейси не стала задавать больше вопросов. Пусть Клей и набрал очки, но в ее задачу не входило доказать, что Руди был не способен понять то, что подписал.

– Мисс Джеймс, вызывайте второго свидетеля.

За Биллом Йейтсом последовал Бенни Дрэгон.

– Детектив Брюм решил взять Руди с работы и отвезти в участок на допрос, – сказал он. – Я возразил, что не позволю ему общаться с Руди, пока не поговорю с его матерью.

– Почему вы так заявили?

– Потому что понимал, что он хочет сделать из Руди подозреваемого в убийстве той девушки, нисколько ему не верил. Не сомневался, что Руди не совладает с таким гадом.

– Протестую! – Клей постарался, чтобы его голос прозвучал возмущенно, хотя был о детективе Брюме ровно того же мнения, что и Бенни Дрэгон.

– Принято. – Судья Уэнтвелл не стал дожидаться аргументов и посмотрел на свидетеля: – Мистер Дрэгон, придерживайтесь фактов. Нам не требуются непочтительные оценки.

– Прошу прощения, ваша честь.

Но Трейси не позволила, чтобы все так просто сошло на нет.

– Кого вы имели в виду, когда сказали «гад».

– Протестую!

– Протест отклоняется. В материалах судебного дела не должно быть неясностей. Продолжайте, мисс Джеймс.

– Спасибо, ваша честь. Мистер Дрэгон, вы хотите, чтобы я повторила вопрос?

– Нет. Когда я сказал «гад», то имел в виду Уэсли Брюма.

– Спасибо, мистер Дрэгон. И что вам ответил детектив Брюм, когда вы заявили, что не позволите общаться с Руди, предварительно не позвонив его матери?

– Стал мне грозить.

– Каким образом?

– Сказал, что напустит на мой магазин инспекцию отдела безопасности и гигиены труда. Я прекрасно понял, что он имел в виду.

Трейси решила на этом прервать допрос. Пауза. Интересно, хватит ли у Клея духа быстро отреагировать.

– Ваша честь, вопросов больше не имею.

– Мистер Эванс, свидетель ваш.

– Благодарю, ваша честь. Мистер Дрэгон, как по-вашему, детективу Брюму требовалось ваше разрешение, чтобы забрать Руди на допрос?

– Конечно, нет.

– То есть он мог войти в магазин и увести Руди, даже не поздоровавшись с вами?

– Видимо, так.

– Но у него хватило вежливости заговорить с вами и объяснить, в чем дело.

– Я бы не назвал это вежливостью.

– Как бы то ни было, он объяснил вам, как намерен поступить? – резко спросил Клей.

– Как будто да, – неохотно проворчал Бенни.

Уклончивый ответ разозлил Клея.

– Еще вам показалось, что детектив Брюм «как будто» вам грозит. А тот всего лишь оглядел ваш магазин и упомянул отдел безопасности и гигиены труда?

– Не показалось. – Клей задел Бенни за живое. – Я приехал из Чикаго и могу понять, когда мне угрожают. Безмозглому ясно: если коп что-то требует, а ему отказывают, а он тут же заговаривает об отделе безопасности и гигиены труда, – это угроза.

– Таково ваше мнение? – только и сумел придумать Четвертый, хотя постарался наполнить вопрос сарказмом.

– Да. Мое и тысяч других людей, если им зададут такой вопрос!

Клей оказался в тупике. Ему не оставалось ничего, кроме как презрительно посмотреть на свидетеля. Он только надеялся, что убедил судью – Бенни Дрэгон не желает сотрудничать с правосудием и оскорбляет служителей закона.

– Вопросов больше не имею, ваша честь.

Следующий свидетель также явился для Четвертого сюрпризом, и он почувствовал себя, как боксер в нокдауне.

– Защита вызывает Марию Лопес.

Это имя Клею ничего не говорило.

– Я секретарь в управлении полиции, – начала Мария. Она сообщила судье, что Элена пришла в полицейский участок 24 января в 15.16. Она помнила точное время, потому что Элена попросила зафиксировать его в журнале.

– Что произошло после того, как Элена Келли явилась в участок?

– Ничего. Мне было приказано оставить ее сидеть в приемной и ждать.

– Как долго?

– Наверное, минут двадцать. Затем к ней вышел поговорить детектив Шортер.

– Он вышел по своей воле или вам пришлось его вызвать?

– Мне пришлось его вызвать. Мисс Келли настояла, чтобы я еще раз сообщила, что она в полицейском участке.

– После этого ей разрешили увидеться с сыном?

– Нет.

– Вопросов больше не имею.

Клей отказался от перекрестного допроса.

Трейси продолжала наступать. За Марией Лопес последовала Элена, которая почти слово в слово подтвердила свидетельство секретаря полицейского управления, добавив только содержание своего разговора с Делом Шортером.

– Он сказал, что мой сын может оказаться очень ценным свидетелем, поскольку работает в открытом по вечерам магазине. Я чуть было не поверила. Но после того, как детектив продолжал говорить и стало ясно, что мне не дадут увидеться с Руди, я поняла, что все это только предлог. Детектив Шортер мне просто лгал.

Клей не мог пропустить последнего замечания.

– Ходатайствую о том, чтобы снять последнее предположение. Это мнение свидетеля в виде показания.

– Полагаю, свидетель вправе высказать свое мнение, если она считает, что ей солгали, – возразила Трейси.

– Поддерживаю, – кивнул судья. – Ходатайство отклоняется. Есть еще вопросы, мисс Джеймс?

– Нет, ваша честь.

– Перекрестный допрос, мистер Эванс?

Клей хотел установить при помощи матери Руди, что ее сын способен читать, писать и принимать решения. Но он уже добился такого показания от директора школы. К тому же всегда опасно держать на месте для дачи показаний сочувствующего подозреваемому свидетеля.

– Вопросов нет, ваша честь.

Теперь сцена была предоставлена Гарольду Виктору Фишеру. Он уверенно вошел в зал в своем обычном судейском облачении: темно-синем костюме, белой рубашке и красном галстуке. Г.В. не слишком соответствовал стереотипу. Он был довольно рослым, но казался каким-то бесформенным, словно мешок с картошкой, податливым в поясе и плечах. Больше походил на пышного человечка из рекламы зефира, чем на супермена.

Трейси принялась возвеличивать эксперта, заставив перечислить свои заслуги: Корнеллский университет, медицинский факультет Пенсильванского университета и тому подобное. А когда закончила, спустила с цепи. И на месте дачи свидетельских показаний, поражая своими знаниями правосудие, Г.В. превратился в поистине величественную фигуру.

– Доктор, вам представилась возможность осмотреть Руди?

– Да, я говорил с ним в течение двух с половиной часов.

– Вам удалось составить о нем свое мнение?

– Естественно. – С этого момента Г.В. понесло. – Я не только говорил с ним, но провел серию тестов, включая проверку способностей по Уэчслеру. Получил его полную медицинскую карту и школьные отзывы. Коэффициент ай-кью Руди составляет 75 единиц, то есть парень не является умственно отсталым, но его состояние относится к пограничным случаям. У него отмечены многие характеристики умственно отсталых, включая эмоциональную реакцию. Что я подразумеваю под эмоциональной реакцией? – Задавать себе вопросы было классическим приемом Г.В. – Например, он постоянно улыбается. Даже в нынешних обстоятельствах приветствует мир с распростертыми объятиями. Счастливый человек – очень доверчивый, очень наивный. Наукой проводились психологические исследования умственно отсталых детей и их неспособности принимать правильные решения в сходных обстоятельствах – в основном подростков, оказавшихся в окружении обыкновенных сверстников. Мне особенно запомнился один случай. Группа подростков из штата Огайо убедила их отстающего в развитии одноклассника, что они его друзья. Они привели его на высокий мост и уговорили прыгнуть в воду. Пообещали, что последуют вслед за ним. Сам прыжок его не убил. Но бедняга утонул, поскольку не умел плавать, о чем даже не подумал сообщить своим новым друзьям. Я упомянул этот случай, поскольку он представляет собой прекрасную аналогию. Юный Руди признался во время нашей беседы, что ему понравился детектив Брюм и он решил, что полицейский – его друг. У нормального человека в подобных обстоятельствах не могут возникнуть такие чувства. Если же вы сближаетесь с таким человеком, как Руди, он не способен отказаться выполнить вашу просьбу. И он не сумел отказать детективу Брюму, когда тот попросил с ним поговорить, потому что детектив Брюм, как показалось Руди, стал его другом. Подозреваю, что детектив Брюм подсознательно об этом догадывался. Из беседы с Руди я понял, что детектив Брюм, прежде чем заговорить об убийстве, попытался установить с ним доверительные отношения. При таких обстоятельствах Руди никак не мог отказаться отвечать на вопросы.

Г.В. был ветераном подобных игрищ. Он сказал меньше, чем знал, – не разоружился до конца, чтобы было чем ответить противоположной стороне во время перекрестного допроса. Одарив присутствующих своим веским суждением по поводу рассматриваемого дела, эксперт замолчал и ждал, что последует дальше.

Но ничего не последовало. Клей не захотел состязаться в умничаньи с Гарольдом Виктором Фишером – все равно проиграл бы. Поэтому решил вернуться к некоторым уже обсуждавшимся деталям.

– Доктор, Руди умеет читать и писать?

– Да.

– Он может отличить, что правильно, а что неправильно?

– Да.

Клей взял письменное признание у чиновника, хранившего вещественные доказательства, и подал Г.В.:

– Он мог бы прочитать и понять этот документ?

Фишер взглянул на листок. Он видел копию данного документа среди бумаг, которые ему показывала Трейси.

– Прочитать – да. Понять – да. Но вы не уловили сути того, что я сказал…

Клей оборвал его на середине предложения.

– Вы ответили на мой вопрос, доктор. Благодарю вас.

Трейси не могла позволить, чтобы все на этом кончилось, и повторно приступила к допросу свидетеля.

– Что такого не уяснил в вашем объяснении мистер Эванс, доктор?

– То, что чтение и понимание не единственные вопросы, когда речь идет о «согласии» такого человека, как Руди.

Эта мысль не прозвучала во время вчерашней двухчасовой репетиции с Трейси. Она была в новинку для самого Г.В., который пришел к ней только сейчас, стоя на месте для дачи свидетельских показаний. Они с Трейси условились сделать ставку на то, что Руди обладает способностью понимать и соглашаться, но при этом собирались настаивать, что его дружелюбная натура не способна отказаться от беседы с тем, кого он считает другом. Теперь же Г.В. намеревался изменить подход и подверг сомнению саму дееспособность юноши. Трейси сразу поняла, что такой аргумент будет выгоднее для ее подзащитного. И ведь надо же, подумала она, стараясь не улыбнуться, ее эксперт благодаря перекрестному допросу Клея Эванса поднялся на новую научную высоту. А Фишер между тем продолжал:

– Если речь идет о человеке умственно отсталом либо о пограничном случае, то необходимо принимать во внимание, при каких обстоятельствах было сделано признание. Если между допрашивающим и допрашиваемым установились доверительные отношения, то допрашиваемый, на мой взгляд, не способен отказаться отвечать на вопросы. И в этом случае нам следует подвергнуть сомнению его способность делать признания.

Мысль Г.В. неслась в свободном полете. Его осенило прямо на месте свидетельских показаний. Он выступал не только за деньги – он боролся за правду. Искренне верил в то, что говорил, и не сомневался, что только что спас Руди от неминуемой смерти. Г.В. повернулся к судье и обратился прямо к нему:

– Ваша честь, позвольте мне провести аналогию. Это дело сродни оспариванию завещания, когда речь идет о неправомерном влиянии. Вопрос не обязательно в том, способен ли пожилой человек принимать решения относительно своей собственности. Вопрос в другом: насколько его ограниченные возможности в сочетании с тем фактом, что его бенефициарий находится в положении доверительного лица, лишают его свободного волеизъявления относительно своего состояния. – Это был изложенный в простой форме в высшей степени интеллектуальный юридический аргумент. Он привел Трейси в полный восторг. Превосходная аналогия – ничего подобного ей в голову не приходило. Что можно придумать, чтобы опровергнуть такое?

Ясно было одно: ничего похожего на логический контраргумент Клей Эванс из своих мозгов выжать не сумел. Прокурор сидел и силился понять, о чем толкует Г.В. Однако судья Уэнтвелл предоставил ему шанс окунуться в детали.

– Мистер Эванс, поскольку идея недееспособности уже более или менее возникала во время повторного допроса свидетеля, даю вам право повторного перекрестного допроса.

«Откажись! Откажись!» – стучало в мозгу у Клея. Но он всю жизнь привык принимать трудные решения и не собирался отступать. Логике суждений он решил противопоставить сарказм и насмешку.

– Доктор, разве мы сейчас рассматриваем дело об оспаривании завещания?

– Разумеется, нет.

– Разве Руди – пожилой человек?

– Нет.

Это было отвратительно, почти глупо, но, подобно слепому на минном поле, Четвертый наконец нашел цель.

– Я, наверное, чего-то недопонимаю. Как долго этот юноша Руди знал детектива Брюма?

– Полагаю, что до допроса они не были знакомы.

– В таком случае как долго длился допрос?

– Тридцать восемь минут, если верить отчетам, которые я видел.

– И вы беретесь утверждать, что за тридцать восемь минут между ними установились доверительные отношения?

– В какой-то мере да.

– Что значит «в какой-то мере»? – Вопрос допускал неограниченное количество ответов, и Г.В. не преминул принять вызов.

– Это значит, что детектив, который по сравнению с Руди обладает более высокими интеллектуальными способностями, установил с ним доверительные отношения непосредственно в комнате для допросов. Притворился, что он его друг. Руди до сих пор считает, что Уэсли Брюм – его товарищ. И верит, что детектив Брюм пытается ему помочь.

– Вы утверждаете, что детектив лгал Руди? – В голосе Клея прозвучало такое удивление, что Трейси чуть не расхохоталась. Ведь Г.В., напротив, был, пожалуй, единственным свидетелем, который не охарактеризовал Кряхтелку как лгуна.

– Ни в коем случае, – ответил Фишер. – Он просто воспользовался ситуацией в своих целях.

Клей принял это в качестве уступки, но, улучив момент, ожег эксперта таким же взглядом, как до этого Бенни Дрэгона.

– Вопросов к свидетелю больше не имею, – сообщил он судье с таким видом, будто положил эксперта на обе лопатки.

– У меня тоже нет вопросов, – повернулась к Уэнтвеллу Трейси, когда психиатр сел.

Судья посмотрел на стенные часы. Было десять минут третьего. Все проголодались и устали.

– Мистер Эванс, – спросил он, – вы намерены представить контраргументы?

Клей размышлял лишь несколько секунд. Кого вызвать? Снова Кряхтелку? Шортера?

– Нет, – ответил он.

– В таком случае почему бы нам не устроить перерыв на обед? После перерыва прошу представителей обвинения и защиты, а также стенографиста суда ко мне в кабинет. Мисс Джеймс, мать юноши, если пожелает, может присутствовать. Заседание прерывается до пятнадцати часов. – Судья поднялся и вышел из зала.


Трейси и Элена перекусили в одном из двух небольших ресторанчиков на противоположной стороне улицы. Здесь специализировались на быстром приготовлении сандвичей для тех, кто приходил на заседания суда. Элена сильно нервничала, она умирала от желания задать множество разных вопросов. Но терпеливо дождалась, пока Трейси не сделает официантке заказ и не пригубит кофе.

– Вы выглядели сегодня просто великолепно.

– Спасибо, Элена.

– И доктор Фишер вел себя потрясающе. Утер всем нос.

– Согласна. Его аналогия была бесподобна. Надо будет покопаться в литературе, но готова спорить, никто еще не приводил подобные доводы.

– Думаете, судья их примет?

– Не знаю.

– Зачем судья приглашает нас к себе в кабинет? – спросила Элена.

У Трейси на этот счет возникла одна догадка, отнюдь не из приятных. Но она не хотела строить пустые предположения и без необходимости расстраивать клиентку.

– Понятия не имею. – Адвокат пожала плечами. – Посмотрим. – В этот момент официантка принесла сандвичи. Во время еды обе не сказали ни слова.


В комнату для слушаний судья Уэнтвелл вошел по-прежнему в мантии. Это удивило и Клея, и Трейси. Обычно такие встречи проходили в менее формальной обстановке. Может быть, он решил соблюсти этикет, потому что присутствовала Элена? А может быть, на то были иные причины?

Комната для слушаний представляла собой квадратное помещение рядом с личным кабинетом судьи. Длинный стол стоял перпендикулярно председательскому столу. Помещение было похоже на сотню других комнат для слушаний, которые Трейси видела за время своей карьеры. Судья опустился за свой стол, представители сторон – по обе стороны длинного стола. Элена села рядом с Трейси. У стенографистки было свое место – правее, напротив судьи. Она почтительно смотрела Уэнтвеллу в рот, ожидая, когда тот начнет.

– Я пригласил вас сюда после перерыва, поскольку готов вынести решение. – Судья посмотрел на сидящих перед ним юристов. – Понимаю, что каждый из вас, чтобы помочь мне разобраться в деле, подготовил заключительное слово. Но я в этом не нуждаюсь. Я выслушал аргументы. – Он помолчал, собираясь с мыслями. Элена так разнервничалась, что проковыряла ногтями дыру в обивке стула. – Я выношу постановление в этой комнате, поскольку желаю, чтобы большая его часть находилась под запретом оглашения. – Последние слова подтвердили опасения Трейси. – В ходе слушаний и на случай последующих апелляционных жалоб мною были установлены следующие обстоятельства дела. Если данное дело будет передано в суд, мои выводы никак не повлияют на присяжных. Присяжные о них даже не узнают. Тем не менее, я постановляю, что присяжные могут выслушать все те аргументы, которые выслушал я. Я нахожу, что директор Йейтс, мистер Дрэгон и мисс Лопес являются заслуживающими доверия свидетелями. У них не было никакого побудительного мотива ввести суд в заблуждение. С другой стороны, я нахожу, что офицер Брюм совершенно не заслуживает доверия. Я выяснил, что директор Йейтс посоветовал офицеру Брюму, чтобы тот обеспечил присутствие во время допроса Руди его матери или хотя бы его адвоката. Я установил, что офицер Брюм угрожал мистеру Дрэгону. – Судья сверкнул глазами на Клея Эванса. – Я, как и он, способен распознать угрозу, если таковая прозвучала в моем присутствии. – Он помедлил, чтобы его слова дошли до всех, кто сидел перед ним. – Еще я установил, что мать Руди Элена прибыла в полицейский участок до того, как начался допрос. Основываясь на том, что услышал, я нисколько не сомневаюсь, что детектив Шортер лгал ей по поводу причины допроса ее сына. Самым тревожным для суда показался тот факт, что детектив Брюм решил не использовать имеющиеся в его распоряжении звуко- и видеозаписывающие устройства, специально приобретенные полицейским управлением для этой цели. Если бы он это сделал, суд мог бы выслушать задаваемые вопросы и ответы на них. Это особенно меня беспокоит, поскольку в сегодняшних показаниях детектива Брюма отсутствовала ясность. Установив все это, я тем не менее не имею возможности не принимать во внимание признаний обвиняемого. Единственным предметом обсуждения во время данных слушаний явился вопрос, сообщили ли обвиняемому о его правах, включая право на услуги адвоката, и добровольно ли он отказался от них. Совершенно очевидно, что ему сообщили о его правах в письменной форме, он их прочитал и, поставив подпись, отказался от них. Мать не является его адвокатом. У нее нет законного права присутствовать во время допроса сына. Но по тому, как с ней обращались, можно составить представление об участвовавших в этом деле полицейских и увидеть их умысел. Показания доктора Фишера заинтересовали меня, но в данный момент я не делаю никаких выводов по поводу того, правомочен ли Руди согласиться подвергнуться допросу и отвечать на вопросы детектива Брюма. Полагаю, сторонам следует подготовить толковое резюме дела и представить новому судье до заседания суда.

Оба юриста озадаченно посмотрели на него. Уэнтвелл ответил на их удивленные взгляды.

– Да, я намерен взять самоотвод. В данном деле я не могу быть честным и беспристрастным арбитром. Мое столкновение с детективом Брюмом этому препятствует. Для проведения судебного заседания будет назначен другой судья, возможно, из тех, что ушли в отставку. Не думаю, что это вызовет сколько-нибудь заметную задержку. Единственным документом по итогам данных слушаний будет письменное постановление, отклоняющее ходатайство защиты об обжаловании признания обвиняемого и о прекращении дела. Я связываю вас обязательством хранить молчание и не потерплю никаких обсуждений в прессе. – Судья поднял глаза на юристов, и те согласно кивнули. – Тем не менее, я постановляю, что все заслушанные сегодня свидетельства, включая показания доктора Фишера, могут быть представлены присяжным в суде. Полагаю, что двенадцать разумных человек, основываясь на этих фактах и принимая во внимание все обстоятельства, способны понять, что признание, как оно, по существу, представлено детективом Брюмом, можно считать недостоверным. На этом слушания закрываются.

На судью Уэнтвелла было не похоже, чтобы после оглашения постановления он не задал каких-нибудь вопросов или не потребовал разъяснений. Но сейчас он поступил именно так – настолько его вывели из себя показания детектива Брюма. Он несколько секунд смотрел на Элену, затем вышел из комнаты. Этот взгляд был другим, нежели те похотливые взоры, которые целый день бросал на нее Четвертый. Это был сочувствующий взгляд – судья словно хотел сказать: «Это все, что я могу для вас сделать. Теперь от меня ничего не зависит».


Элена с юных лет привыкла скрывать свои чувства. Там, откуда она приехала, стервятники сразу чувствовали беззащитность. Но в тот день, выходя из дворца правосудия, она заметно дрожала. Трейси обняла ее за плечи и притянула к себе, чего никогда не позволяла себе с клиентами. От привычного правила «бизнес любой ценой» сейчас она отступила.

– Элена, я понимаю, что вы расстроены. Но уверяю вас: это хорошие новости. У нас по-прежнему имеется шанс, если мы сумеем убедить нового судью выслушать мнение доктора Фишера. И даже если придется защищаться в зале суда, свидетели будут на нашей стороне.

Элена пропустила ее аргументы мимо ушей. Она привыкла верить в Америку, в конституцию, в правовую систему страны. Даже в то, что необходима смертная казнь. Ведь если присяжные безоговорочно убеждены, что человек виновен, значит, так оно и есть. Но теперь она впервые поняла, насколько это все иллюзорно. Ни один из жителей латиноамериканского квартала не войдет в число присяжных. Никто из них не зарегистрирован в качестве граждан, имеющих право избирать и быть избранным. Ее сына будут судить люди, которые понятия не имеют, кто Руди такой и как живет. Они узнают, что он побывал в доме Люси, что там обнаружена его кровь и что его вырвало, когда он возвращался домой. Этого будет достаточно. Все остальное – доверять или не доверять детективу Брюму и спор о правах Руди – им будет безразлично.

– Я верю, что мы можем выиграть дело даже при том, что имеется признание Руди, – продолжала Трейси, стараясь говорить убедительно. – Я собираюсь переночевать в городе. Давайте встретимся утром и обсудим, как действовать дальше.

Элена только кивнула. Она не сомневалась, какой именно вопрос им предстоит обсудить. Она начала понимать характер Трейси.

Глава 18

Они договорились встретиться в девять в кабинете Остина Ривза. Обе женщины хотели подготовиться к предстоящим переговорам.

Огонь пылал в душе Трейси – она кипела желанием помочь подзащитному и спасти его от электрического стула. Но еще она боялась. И вместо того, чтобы радоваться этому пламени, позволила пожирать себя страху. Она прекрасно выступила в зале суда, но Трейси давно решила, что ее занятие – зарабатывать деньги и выигрывать, а не проигрывать. И поздно вечером, сжимая в руке стакан с третьей порцией виски, что с ней случалось не часто, она поняла, что это дело – проигранное. Надо устраняться. Она начала себя оправдывать: «Я должна платить по счетам. На меня работают люди, у которых есть семьи, и они на меня надеются. Я в моральном долгу перед ними». Если бы Элена наскребла хотя бы десять тысяч долларов, Трейси продолжала бы защищать ее сына. Этих денег все равно бы не хватило на такое дело, как это, но она бы пошла на компромисс. «Так и надо поступить», – заключила адвокат. Но все равно ей потребовалась четвертая порция виски.

Элена понимала, что Трейси задержалась до следующего утра, чтобы поговорить о деньгах. Она прекрасно помнила первоначальную сумму предварительного гонорара. Теперь потребуется тысяч десять или даже больше.

«Откуда взять такие деньги? – Первая мысль была о сестре Маргарет. – Но Маргарет уже дала взаймы. Кто еще? Майк? Он тоже дал пять тысяч. Хотя мог бы и больше. Но я не вправе просить деньги у мужчины, от которого семнадцать лет скрывала его ребенка. Что я ему скажу? Уйдя от тебя, я поступила правильно, но теперь твой сын сидит в тюрьме за убийство. Так какая же я после этого мать?»

Элена отказалась от мысли позвонить бывшему мужу, но по мере того, как ее все сильнее охватывало отчаяние, она снова и снова думала о нем. «Нет, нельзя к нему обращаться», – говорила она себе. Но, несмотря на страх, Элена понимала: надо что-то предпринимать – и позвонила Маргарет. Пусть сестра обратится к ее бывшему мужу.

– Только не говори, для чего нужны деньги, – предупредила она.

Первой реакцией Маргарет было возразить. Надо же ему что-то объяснить! Но она поняла – с Эленой спорить бесполезно. Придет время, и она сама сообщит Майку, что ему необходимо знать. Хотя… если он узнает, как обстоят дела, в тот же вечер сядет в самолет и полетит к сыну. Но Элене сейчас явно не до него.

– Ладно, – ответила Маргарет сестре. – Я тебе перезвоню. – И через пятнадцать минут разговаривала по телефону с Майком: – Элене нужны еще деньги.

– Для чего? – На этот раз Майк потребовал информацию.

– Не могу тебе сказать.

Мужчина пришел в ярость, чуть не взорвался, однако сумел сдержаться.

– Это нечестно, Маргарет. Если у Руди неприятности и Элене нужна моя помощь, я должен знать, в чем дело.

– Согласна, Майк, но я же дала слово. Одно могу сказать: все очень серьезно, и Элена в отчаянии. Уверена, если ты потерпишь, то через некоторое время сможешь регулярно видеться с Руди.

– У меня такое ощущение, что меня шантажируют сыном. – В голосе Майка появилось больше сердитых ноток.

– Ничего подобного, Майк. Я бы сама тебе все рассказала, если бы считала, что так будет лучше. Но у Элены слишком много забот – она не справится, если придется разбираться и с Руди, и с тобой. Поверь мне. Сейчас им просто нужны деньги.

Майк не знал, как поступить. Он достаточно доверял Маргарет, но ситуация казалась нелепой. Было ясно: Руди попал в беду и Элене не справиться, если ей придется одновременно заниматься сыном и разбираться в их отношениях. Он решил на этот раз согласиться с условиями бывшей жены. Придет время, и он свое возьмет. Одно ему до боли хотелось узнать – что произошло с сыном.

– В любом случае, я не так уж много могу для нее сделать. Прошлые пять тысяч составляли все мои сбережения. Последние годы у меня была плохая кредитная репутация. Я даже не имею кредитной карточки.

– Я тебя понимаю, – ответила Маргарет. – Сама сижу на мели. – Они помолчали.

– Полагаю, деньги требуются прямо сейчас? – спросил Майк.

– Да.

– Дай мне несколько часов. Перезвоню тебе вечером.


Ник Манжионе пять вечеров в неделю ужинал в заведении «У Джулио». Это был небольшой, столиков на двадцать, итальянский ресторан на углу Девяносто Третьей и Второй. Поговаривали, что он владел этим зданием и не исключено, что частью ресторана, но наверняка никто не знал. С семи до девяти с понедельника по пятницу Ник занимал столик в глубине зала и встречался с теми, кто желал его видеть. Не заметить его было невозможно. О нем шутили, разумеется, шепотом, что он шести футов ростом и шести футов в ширину. Потому что любой, кто произнес бы подобную шутку вслух, очень скоро оказался бы в шести футах под землей.

Майк был на два дюйма выше Ника и отнюдь не таким толстым. Когда-то он обладал спортивной фигурой, теперь сильно подпорченной многолетним употреблением спиртного и малоподвижным образом жизни. Он никогда не ужинал «У Джулио». Здесь и еда была приличной, и цены умеренными, но он предпочитал питаться дома. Однако в этот вечер он прямиком направился к столику в глубине зала. Ник сидел один.

– Майк, приятель, сто лет тебя не видел. Присаживайся. Анжи, принеси Майку тарелку спагетти. – Ник отдал распоряжение таким тоном, словно заведение принадлежало ему. Он был искренне рад приходу Майка. Они знали друг друга давным-давно. Как только Майк опустился на стул, Ник налил ему стакан красного вина.

– Нет, спасибо. – Майк посмотрел на спиртное, словно на чашу с ядом.

– Как дела, приятель? Это что, визит вежливости? – Ник знал Майка в самые худшие времена, несколько раз вносил за него залог. Они до сих пор еще не полностью рассчитались.

– Да нет.

– Нет? Надеюсь, снова не запил?

– Упаси Боже. С моим сыном проблемы. Нужны деньги.

– Что за проблемы?

– Не знаю. – Майк достал сигарету и закурил.

– Не знаешь? Он тебе не сказал?

Майк разозлился на себя. Надо было предвидеть, что Ник станет задавать вопросы и придумать какую-нибудь историю. Теперь придется говорить правду.

– Я с ним не разговаривал. Его мать позвонила Маргарет.

– Пуэрториканская стерва! Не забыл, в какое дерьмо ты в прошлый раз попал по ее милости?

Майк никому другому не позволил бы так с собой разговаривать. Но ругаться с Ником он не мог.

– Слушай, Ник, речь не о ней, а о моем парне.

– Сколько ему уже?

– Девятнадцать. – В этот момент Анжи поставил перед Майком тарелку спагетти с тефтельками.

– Mange, mange,[16] – махнул рукой Ник с видом благосклонного деспота.

Майк, ожидая следующего вопроса, принялся за еду. Он знал, какой последует вопрос.

– Сколько? – наконец проговорил Ник.

– Десять тысяч долларов.

– Майкл! Майкл! – Руки снова взлетели в воздух. – Десять тысяч долларов! Помнится, я ссуживал тебе пару сотен в месяц и ты не мог расплатиться. Любому другому ноги бы за это переломали. Бизнес есть бизнес. Какой у тебя залог?

– Я сам. Я умею трудиться, и у меня приличная работа.

– Ты представляешь, сколько тебе придется выкладывать за десять тысяч долларов? – перебил его Ник.

– Сколько?

– По двести сорок долларов в неделю. Ты, наверное, столько не зарабатываешь. За такие деньги мне придется тебя убить.

– Мне нужны деньги, – упорствовал Майк. – Не представляю, в какую беду попал сын, но дело, судя по всему, серьезное.

Ник с сожалением посмотрел на него. Бедолага только что с трудом вылез из клоаки и собирается снова обратно. Он не хотел принимать это на свою совесть. Но они были слишком давно знакомы.

– Вот что я тебе скажу, Майк, – начал Ник. – Я дам тебе две тысячи пятьсот на двадцать пять недель, и ты мне будешь платить сто двадцать пять в неделю. Но смотри не сболтни, иначе я вырву тебе язык. – Он сказал это с таким видом, что можно было подумать, что он шутит. А может быть, и не шутит.

Майк понял, что разговор окончен. Он не получит денег. Во всяком случае, столько, сколько требовалось. Затянулся сигаретой.

– А если пять?

Некоторое время Ник молчал, смотрел на него и потягивал вино.

– Ты просто ненормальный сукин сын. Хорошо, пусть будет пять. Ты станешь платить мне те же деньги в течение шестидесяти недель, но если пропустишь платеж, я поступлю с тобой, как со всеми остальными. – Майк кивнул. Он достаточно долго жил в этом районе, чтобы понять, что имел в виду Ник. – Когда тебе нужны деньги?

– Сегодня вечером.

– Договорились. Приходи сюда к десяти.


В половине десятого Майк позвонил Маргарет и сообщил плохие новости.

– Хорошо хоть так, – ответила она. – Я догадываюсь, где ты берешь деньги. Никто не хочет, чтобы ты расшиб себе башку.

Майк не ответил. Он вспоминал маленького Руди. Интересно, как сын выглядит теперь? Увидит ли он его когда-нибудь?

Маргарет сразу же позвонила сестре и сообщила, что ей удалось узнать.

– Попытаюсь уговорить ее на пять, – ответила Элена.

– Он берет деньги у ростовщика под большие проценты.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Думаю, ты должна знать.


Элена приехала в контору Остина Риза на несколько минут раньше назначенного времени, чтобы выяснить положение дел до того, как появится Трейси. Она была в черном – еще одно приобретение в благотворительном магазине. Элена как-то прочитала в дамском журнале, что в черном цвете заключена сила, и хотела заручиться любой поддержкой во время переговоров с адвокатом.

Трейси явилась точно в девять. Она тоже была в черном, только не в платье, а в костюме. Она пригласила Элену в свободный кабинет и села за стол, давая понять, кто здесь главный. По кругам под ее глазами Элена поняла, что Трейси плохо спала. Добрый знак. Может быть, дело Руди затронуло ее за живое?

Трейси избегала смотреть Элене в глаза. Она не хотела вспоминать мать и ту маленькую фотографию на отцовском столике. Не хотела думать о красивой черноволосой женщине из детских грез. Бизнес есть бизнес. Или не так? Не исключено, что именно сегодня все выяснится. Трейси призвала на помощь отца – мысленно усадила рядом. Ей требовался голос рассудка на случай, если глаза Элены сумеют подавить ее волю.

Она начала с того, что повторила, насколько хорошо прошли накануне слушания. Этот ход не явился для Элены неожиданностью. Затем заговорила о дополнительных уликах, которые они могли бы представить на суде.

– Полагаю, надо сосредоточить внимание на Джеронимо. Думаю, убийца именно он. Надо связать неспособность полицейских найти реального убийцу с их стремлением подставить Руди. Присяжные разберутся в методах нерадивого толстяка детектива. Это будет совсем не сложно.

Получилась отличная речь, и она возымела желаемый эффект. Трейси возродила в Элене надежду. Но она не упомянула очевидный факт, что единственной достоверной уликой было то, что Джеронимо пил пиво на улице, где произошло убийство. Разговор Хоакина Санчеса с Пабло в баре Розы мог считаться не более чем пустой болтовней, и его нельзя было предъявить в качестве улики.

Элена не ответила, и несколько мгновений женщины молчали. Денежный вопрос витал в воздухе, словно ястреб над решившей биться до конца добычей. Наконец Трейси нанесла удар.

– Элена, нам необходимо поговорить о сумме гонорара. Деньги целиком израсходованы, и даже сверх того. Вы помните наше соглашение? Сумма предварительного гонорара должна пополняться. – Трейси была готова принять десять тысяч, но никак не меньше.

На это последовал быстрый ответ:

– Я потеряла работу, была вынуждена переехать в другой дом. У меня уплотнение в груди, но я не могу позволить себе визит к врачу. – Элена не спешила выложить на стол свои пять тысяч.

Трейси вздохнула – дело оказалось нелегким.

– Элена, я знаю, как вам нелегко. – «Много ты понимаешь», – едва не завизжала Элена, но сдержалась. Трейси продолжала: – Я вынуждена заниматься бизнесом. У меня работают люди, которые имеют семьи, и я за них в ответе. Я не имею возможности вести дела, не получая оплаты. – Адвокат слышала свои слова и понимала, насколько они пустые. Для нее смысл заключался тоже не только в деньгах. Но папа нашептывал ей на ухо, что она поступает правильно. Выбора не оставалось. – Элена, дела, подобные вашему, стоят от начала до конца примерно пятьдесят тысяч долларов. Поэтому я, как правило, прошу внести двадцать пять тысяч долларов в зачет общей суммы гонорара. Заплатите мне еще десять – это все, что вам придется отдать. Практически вы пользуетесь моими услугами за половину цены. Больше я ничего не могу для вас сделать.

Настала очередь Элены:

– Я могу получить пять от отца моего сына. Он не видел его семнадцать лет, но я полагаю, что в подобных обстоятельствах сумею убедить его дать мне деньги. Хотя у него тоже небольшие возможности.

Трейси разгадала ее ход. Она поняла, что пять тысяч у Элены уже на руках, но больше ничего нет. Не иначе весь вечер сидела на телефоне. Умная женщина. Поняла, о чем пойдет разговор утром. В глубине души Трейси хотела помочь Элене. Какое значение имеют лишние пять тысяч долларов? Ей всего-то и нужно сказать «да». Беспроигрышная ситуация для них обеих. Но с Трейси был ее папа. Она ощущала его присутствие рядом. «Не клюй на ее приманку, дорогая, – шептал он в ухо. – Не давай слабины». Новый вздох.

– Извините, Элена, пять – это мало. – Трейси надеялась, что у Элены есть еще деньги. Она бы их взяла. Хоть сколько-нибудь. Черт побери папашу! Но Элена молчала. А через секунду поднялась и направилась к двери, оставив Трейси наедине с призраком.

Глава 19

Июль 1967 г.


– Джонни, проснись! – прошептал Мики, скрючившись на пожарной лестнице напротив кровати приятеля. Была суббота, половина двенадцатого ночи.

– Тсс-с… я не сплю, – отозвался Джонни. – Мама пошла спать с полчаса назад, а отец все еще смотрит телевизор.

– Пошли! Он не станет тебя проверять перед тем, как ложиться. Все в порядке. – Мики, когда требовалось, умел убеждать. Но в данном случае он был прав. Отец Джонни никогда перед сном не заходил в его комнату.

– Хорошо, дай мне одну секунду.

Через две минуты он вылез из окна на пожарную лестницу. Ребята спустились вниз и, как два мартовских кота, направились по Лексингтон-авеню. Еще через десять минут они оказались на Восемьдесят шестой улице.

Часто, путешествуя по району, парни пользовались узким проходом – пространством между задними дворами домов на одной улице и задними дворами домов на другой. Дворы имели граничившие друг с другом заборы. Все разной высоты. Идти по этому проходу значило то и дело перелезать через препятствия. Но они оба хорошо умели это делать.

Раньше тем же вечером они помогали складывать на Восемьдесят шестой отдельные странички воскресной газеты в большой «сандвич». Это был обычный ритуал субботнего вечера – расставлялись деревянные столы, и работа начиналась. Мальчикам ничего не платили, они даже не представляли, на кого работали. Но это было какое-то занятие.

И награда все-таки была. После того, как газету укладывали в пачки и перевязывали медной проволокой, после того, как ребята уходили домой, а затем возвращались, им предоставлялась привилегия прокатиться с Братаном. Иногда они ехали одни, но в какие-то вечера к ним присоединялись Эдди и Дэнни или Куртинсы – два брата, их приятели, жившие по соседству.

Братан был плюгавым человечком, постоянно в движении, ни на секунду не умолкающим и все время улыбающимся. Свое прозвище он получил, потому что сам называл всех братанами. Ему, естественно, отвечали тем же. Никто не знал его настоящего имени.

Когда Братан был готов, они грузили газеты в его грузовичок, скорее, даже не машину, а тележку с кузовом без задней двери, и запрыгивали сами. И тряслись, хватаясь за что попало, от Восемьдесят шестой по улицам Гарлема. У каждой кондитерской и у каждого газетного киоска Братан останавливался и кричал ребятам, сколько пачек сгрузить. Они скидывали газеты на тротуар и снова трогались в путь. Поездка среди ночи была небезопасной. Они то сидели на пачках газет и курили сигареты, то, изображая скачку на дикой лошади, вставали на подножки и висели на поручнях, в то время как Братан не пропускал ни одной ямы. Им и в голову не приходило, что одно неверное движение – и можно попрощаться с жизнью. Братан тоже не отягощал себя подобными мыслями.

В ту памятную субботу Джонни и Мики были в кузове одни и всю дорогу изображали скачки. Несколько раз у Джонни соскальзывала нога, но он умудрялся не упасть. Это был кайф. А потом, в три утра, ребята, возбужденные, возвращались домой, но чувствовали, что им еще недостаточно приключений.

– Ты только взгляни! – Мики указал на стоящий на улице маленький красный открытый «мустанг». – Ключи в замке! – Он ждал, когда Джонни подойдет и сам предложит прокатиться. Но тот колебался. Отличная идея! Но он побаивался. Мики продолжал ждать. «Черт побери», – подумал Джонни.

– А что, если нам прокатиться? – сказал он.

Но Мики не услышал в его словах энтузиазма и решил отступить, чтобы вернее добиться своего.

– Не знаю… опасно.

– Мы вернем машину на место. Поставим сюда же. Никто не узнает, что ее брали.

– А за руль сесть не слабо? – подзадорил его товарищ.

– Скажешь тоже, слабо! – До этого Джонни ни разу в жизни не водил машину.

Первые несколько кварталов были самыми неприятными. «Мустанг» то дергался, то спотыкался, снова дергался вперед и спотыкался. Когда Мики понял, что существует реальная угроза вылететь через ветровое стекло, он не выдержал.

– Давай-ка потише. В сторонку и остановись.

Джонни предпринял последнюю попытку угробить их обоих, затем ударил по тормозам, и машина замерла.

– Я поведу, – сказал Мики, открывая пассажирскую дверцу. Он много раз управлял машиной на ферме дяди.

Вскоре они уже катили по Лексингтон-авеню. Верх был опущен, стереосистема ревела во всю мощь. В этот час других машин на дороге не было, и ребята были у всех на виду. Полицейский заметил их, когда они пронеслись по перекрестку Сорок пятой и Лекс. Скорость не вывела бы копа из дремотного состояния, зато пронял грохот. Еще он заметил, что не горела одна из фар.

«Роллинг стоунз» распевали «Сатисфэкшн». Звук был включен до отказа, поэтому Мики не услышал сирены, но случайно посмотрел в зеркальце и увидел проблесковый маячок. Он стал прикидывать, какое правило нарушил. Ехал с нормальной скоростью, может, на несколько миль быстрее, чем положено. Но это никого бы не встревожило. Затем до него дошло: машина краденая. Не исключено, что уже разослан сигнал всем постам. Времени на раздумья не было – он нажал на газ.

Джонни на пассажирском сиденье стучал воображаемыми барабанными палочками, когда его приятель взвыл – произошло что-то явно нехорошее – и бросил машину вперед. Джонни чуть не перелетел на заднее сиденье.

– В чем дело? – крикнул он. Стрелка спидометра быстро ползла вверх: семьдесят, восемьдесят. Внезапно Мики резко повернул направо и понесся по Тридцать пятой в сторону Парк-авеню, где сделал опасный вираж и повернул к окраине. Джонни ничего не понимал. «Что происходит?» – крикнул он. Мики не ответил. Он был поглощен управлением автомобилем. Через несколько секунд Джонни обернулся и насчитал четыре проблесковых маячка в трех кварталах за ними.

– Черт побери!

– Они далеко?

– В трех кварталах. Нагоняют.

– Надо что-то предпринимать.

Джонни решил, что идея неплохая.

Машина неслась со скоростью девяносто миль в час, и страх, которого они не испытывали в грузовичке Братана, теперь охватил Джонни.

– Приготовься! – крикнул ему Мики. – Я сейчас заторможу! Прыгай и беги в какой-нибудь переулок!

Но как только он нажал на педаль тормоза, зад автомобиля стало заносить. Мики снова дал газ и, когда «мустанг» выровнялся, перевел ручку автоматической коробки передач в положение «стоянка». Машина прыгнула на тротуар с диким визгом.

Джонни выскочил на мостовую, когда автомобиль еще продолжал двигаться. Что было мочи бросился в сторону Тридцать пятой, скатился по лестнице в подвал и оказался в переулке. За ним никто не гнался. Получилось!

Мики не так повезло. Он попытался выскочить из машины, когда она летела, накренясь на бок, но оступился и ударился плечом о мостовую. Боль показалась почти невыносимой. Он силился подняться, но копы были уже рядом и наставили на него револьверы.

– К стене, сопляк! Подними руки!

– Не могу. У меня, кажется, вывихнуто плечо.

– Не пудри мне мозги! – Полицейский завел ему руку за голову. Мики вскрикнул и потерял сознание.

– С ним вроде был второй? – спросил другой полицейский, пока они ждали машину «скорой помощи».

– Вряд ли. Мы бы видели, как он дал деру.

В то время Мики уже исполнилось восемнадцать. Он был совершеннолетним, и его обвинили в похищении автомобиля, что считалось кражей в крупных размерах. Адвокат убедил его и родителей, что парню лучше признать себя виновным и согласиться с приговором от трех до пяти лет тюрьмы. «Через год, максимум через два, он выйдет на свободу», – заверил он их.

Имя Джонни так и не всплыло. Он пару раз разговаривал с приятелем до того, как состоялось согласованное признание вины обвиняемым. Но беседы только начинались и тут же неловко обрывались. Мики принял на себя вину за них обоих. О чем еще было говорить?

Глава 20

У Трейси была последняя козырная карта, и она решила ею воспользоваться, прежде чем отойти от дела. Она написала Клею Эвансу письмо и приложила к нему отчет Хоакина Санчеса о разговоре с Пабло Гонсалесом.

Из этой беседы очевидно, что убийца не кто иной, как Джеронимо. Выясните, кто он такой, проверьте досье – не исключено, что он в этот момент находится в тюрьме, – и преступник окажется в ваших руках. Юноша, который теперь содержится под стражей, невиновен, и мы оба это понимаем.

Отпустите его или по крайней мере отложите судебное заседание, пока мы совместными усилиями не выясним, кто такой этот Джеронимо и где находится в настоящее время. Призываю вас к сотрудничеству во имя того, чтобы свершилось правосудие.

Искренне ваша

Трейси Джеймс.

Трейси ждала две недели в надежде, что Клей или Элена ей позвонят. Если бы в тот день Элена не поднялась и не ушла, она бы сдалась и взяла пять тысяч. По крайней мере, Трейси убеждала себя в этом. Она не была уверена, но, может быть, и теперь согласилась бы принять пять тысяч, однако для этого клиентке следовало позвонить.

Но у Элены не было намерений звонить Трейси Джеймс. А Клей? Он просто посмеялся над письмом адвоката. В первый момент хотел выкинуть его в корзину, но затем решил сходить к Уэсли Брюму – узнать, уж не вздумал ли тот скрыть от него какую-нибудь информацию о Джеронимо. Прокурор все еще возмущался провалами памяти полицейского во время слушаний об обжаловании. После того как и Уэс похихикал над письмом, Четвертый с удовольствием его порвал.

Трейси приложила к заявлению об устранении от дела договор с условиями, на которых она бралась защищать клиента. Заявление рассмотрел судья Ричардсон – новый судья, специально назначенный вести дело Руди, – и после кратких слушаний, на которых Элена предпочла не присутствовать, судьба Руди оказалась в руках государственного защитника Чарли Петерсона.


Чарли Петерсон работал государственным защитником уже десять лет. Неглупый малый, окончил с отличием Джорджтаунский университет. Но в его жизни образовался некий вакуум, подобный пустыне, которую приходилось постоянно увлажнять. Водкой. Он выбрал этот напиток, потому что уверовал в миф, будто водка не пахнет. Хранил бутылку в столе и, когда ему требовался глоток, запирал дверь и не отказывал себе. Впрочем, ему не удавалось обмануть никого, кроме самого себя. Пристрастие адвоката к водке было известно и в канцелярии, и всем, кто работал в здании суда. Говорили, что если надо с ним что-то серьезно обсудить, то лучше ловить Чарли утром. После обеда он был практически невменяемым. Не подумайте, говорить он мог так, что язык не заплетался, поддерживал беседу, будто понимал, о чем идет речь. Но если требовалось получить у него разумные ответы на вопросы, следовало обращаться как можно раньше.

Возможно, Чарли попал не на свое место, возможно, ему надо было стать адвокатом по налоговым делам. Он и наружностью для этого подходил. Низенький, хлипкий человечек с редеющими светлыми волосами, он не вызывал доверия с первого взгляда, хотя в свое время неплохо выступал в суде. Достаточно хорошо, чтобы получить назначение государственным защитником без какой-либо заметной протекции. Но затем с ним что-то приключилось: Петерсон покатился по наклонной, а потом и вовсе сломался. Почему – никто не сумел бы объяснить.

Чарли следил за делом Руди только потому, что о нем писали газеты. Оно не вызывало в нем интереса, и его не трогало, виновен Руди или невиновен. Меньше всего он хотел его защищать. Но когда Трейси Джеймс устранилась от дела, оно поступило в канцелярию государственного защитника.

Чарли мог бы отфутболить его одному из своих четырех подчиненных, но лишь двое из них имели опыт участия в уголовных процессах. И ни у одного не было опыта защиты, когда обвиняемому грозила смертная казнь. Как бы Чарли ни хотел, увернуться не получилось. На него взирали те, кто, несмотря ни на что, не желал верить циркулирующим в здании суда сплетням.

Петерсону потребовалось две недели, чтобы изучить материалы дела, включая протокол слушаний об обжаловании. В качестве первой задачи в роли нового адвоката Руди следовало встретиться с судьей Ричардсоном и обсудить правовое положение. Он сообщил, что будет готов к процессу через месяц. Чарли решил, что следует вести переговоры о признании подсудимым вины в обмен на обвинение по статье, предусматривающей менее серьезное наказание: например, непредумышленное убийство или тяжкое убийство второй степени. В конце концов, дело зижделось на обвинении, основанном на косвенных доказательствах, хотя Чарли даже не представлял, насколько они слабы. Он не затребовал документы у Трейси Джеймс, не ознакомился с результатами ее расследования и в глаза не видел ее письма Клею. Но не сомневался, что можно было бы что-нибудь устроить. В прошлом он неплохо сотрудничал с Клеем Эвансом, главным образом потому, что тот был настолько же ленив, как и он. Оба склонялись к тому, что лучше разобраться между собой, чем идти на испытания во время судебного заседания. И только после совещания с судьей Чарли понял, что это дело представляет для Клея совершенно иной интерес. Обвинитель желал открытого суда и гласности.

– Я не соглашусь даже на тяжкое убийство второй степени, – заявил Клей, когда они наконец взялись за обсуждение дела.

Чарли почувствовал в его словах слабину. Если бы прокурор ходатайствовал о том, чтобы его подопечного обвинили в убийстве второй степени, Клей был бы вынужден согласиться. Трейси продемонстрировала, насколько слаба позиция обвинителя. Он не стал бы рисковать потерпеть поражение и принял бы предложение. Однако ходатайства не последовало. Вместо этого Чарли принялся готовиться к заседанию суда. Запер дверь, выдвинул нижний ящик стола и извлек бутылку со стаканом.

Часть вторая

Глава 21

Август 1996 г.


Сердце бешено билось – Нэнси опаздывала на десять минут: кофе был не заварен, газеты на стол не положены, она не сидела на своем рабочем месте и не улыбалась во весь рот, как верный кокер-спаниель в ожидании хозяина. Она вбежала, запыхавшись, надеясь еще как-то все исправить. Хотя ее работу никогда не ценили. Сукин сын начальник едва замечал ее присутствие. Но если что-то было не так, если что-то не нравилось, она непременно об этом узнавала. Но не от него. Бог свидетель, он никогда бы не стал говорить с мелким обслуживающим персоналом. Вызывал управляющую делами мисс Корин Синглтон, та, в свою очередь, офис-менеджера Рика Вудса, который надзирал за работой сотрудников низшего звена – ниже уровня управляющего. А уже тот вызывал к себе ее и проводил беседу. Она не первый день работала на этом месте и помнила все его разглагольствования от слова до слова.

– Нэнси, – говорил он ей до обеда, когда к нему поступала жалоба, – не могли бы вы зайти ко мне в кабинет? Хочу с вами потолковать. – Это произносилось небрежно, как бы невзначай. В первый раз Нэнси растерялась, не зная пугаться или радоваться. Может, ее хотят повысить? Но взгляды других девушек быстро развеяли ее мечты.

– Корин проинформировала меня, что сегодня утром кофе мистера Тобина не был готов к его приходу. И хотя «Майами гералд» и «Нью-Йорк таймс» лежали у него на столе, «Кобб-каунти пресс» отсутствовала.

Нэнси смотрела на него, как дерзкая девчонка на директора школы: «Да закругляйся уж, приятель. Тебе не дождаться от меня всяких там mea culpas.[17] Давай, наказывай, и дело с концом!»

Эта ее черта категорически не нравилась Рику. Он ждал искреннего раскаяния. Другие работницы хотя бы изображали угрызения совести.

В это утро все обернулось немного лучше, чем в прошлый раз, когда она опоздала. Успела сделать почти все. Кофе заварила и поставила на стол чистую чашку. Газеты лежали на своем месте – все, кроме дурацкой «Кобб-каунти пресс». Этот дрянной листок не доставляли в контору – каждое утро приходилось бежать за два квартала и покупать. Можно было заскочить за газетой по дороге на работу, но Нэнси и без того уже была в панике. А теперь время было упущено.

Ровно в девять она уселась за стол, навесила на лицо лучшую из своих фальшивых улыбок и стала ждать, когда Старый Зануда прошествует мимо. И в нужный момент, как обычно, прощебетала:

– Доброе утро, мистер Тобин!

Он не повернул головы, никогда этого не делал. Единственным знаком, что старший партнер слышал ее слова, был легкий кивок головы. Такой незаметный, что в первые два месяца Нэнси была уверена: босс ее игнорирует.

– Ничего подобного, дорогая, – разуверила ее прилежная работница Корин. – Он тебе кивает. Присмотрись и заметишь.

Как будто для Нэнси его кивки что-нибудь значили!

Корин было еще труднее. Она должна была принимать у босса портфель и здороваться обаятельным, слащавым профессиональным тоном, который выработала за годы работы. Конторская мамочка, – подумала Нэнси. – Обращается с ним словно мамаша с двухлетним ребенком. С той лишь разницей, что ведет себя степенно, хорошо одевается и никогда не ворчит. У конторских мамочек нет на это прав.

Каждое утро босс спрашивал: «Мне звонили?» Корин отчитывалась, и он скрывался в кабинете. Ни подобия улыбки на лице, ни любезного слова. Но Корин это не волновало.

Джек Тобин был одним из трех старших партнеров (из «Большой тройки») крупной фирмы Майами «Тобин, Глисон и Гарднер». Два его других партнера уже умерли. «Может быть, поэтому он всегда такой мрачный, – подумала Нэнси. – Чувствует, что его черед тоже близок». Но сама понимала, что это не так. В свои двадцать четыре года Нэнси была неравнодушна к крепко сбитым фигурам. И хотя всеми силами старалась этого не замечать, не могла не признать, что у Джека Тобина, который подходил к пятидесятилетнему рубежу, красивое здоровое тело. Мужчина держался очень прямо, и на нем не было ни грамма жира. Короткие, почти как у панка, седые волосы начали на макушке редеть, а в некоторых местах и вовсе исчезли, зато упругая кожа отливала легким загаром и свежестью. Своей приятной грубоватой наружностью старший партнер напоминал морского волка. Глаза были красивого голубого цвета, но в них не светилось ни одной искорки.

С такими деньгами, мысленно усмехалась Нэнси, стоит улыбнуться, и все тусующиеся на Файер-Айленде модели из «Вог», хоть и вполовину моложе, будут сразу его. А может, так оно и есть, а каменное выражение лица – лишь маска для тех, кто на него работает? До чего она ненавидела этого сукина сына!

Проходя мимо стола Нэнси, Джек Тобин увидел ее улыбку, услышал приветствие и тут же понял, что сотрудница опоздала. Ее выдали глаза. По глазам можно судить обо всем. Многие мужчины ненаблюдательны. Но он больше двадцати лет выступал в качестве адвоката в суде первой инстанции, и наблюдать стало его ремеслом. За глазами, за руками, за позами. И еще вслушиваться – в слова и интонацию. Правда никогда не содержалась в одних словах.

Опоздание этой девушки его нисколько не тронуло. С ее провинностью разберется Корин. Джеку даже не придется ничего говорить. Корин привыкла проверять, на месте ли «Кобб-каунти пресс». Если газеты нет, значит, Нэнси опоздала. Нэнси – кажется, так ее имя. Джек Тобин был в этом почти уверен. Она работала в фирме около года. Пикантная молодая особа, насколько он мог судить. Хотя видел ее Джек, только когда она сидела за столом. У нее были золотисто-каштановые волосы. Ему такие женщины нравились. В них угадывалась некая глубина. Блондинок он не любил, по крайней мере в теории. В определенное время и в определенных обстоятельствах он мог бы сойтись с кем угодно – и, случалось, сходился. Не всегда был таким занудой – только последние лет пять. Но он знал: вскоре должны произойти изменения.

Джек Тобин уже примерно год читал «Кобб-каунти пресс». Изменения происходили в нем не быстро. Обычно формировались на уровне идеи. Затем вспенивались в виде мечты и наконец оформлялись в планы. Сейчас они были на стадии превращения в реальность. Он любил юриспруденцию, неподдельно любил. Ему интересно было участвовать в запутанном деле. Но он ненавидел большую фирму, богатых клиентов – всю эту высокопоставленную шваль. Здесь он не был самим собой. Он стал толковым адвокатом, однако успех сыграл с ним злую шутку, и Тобин чувствовал себя не в своей тарелке. Потребовалось двадцать лет, чтобы принять решение, но теперь он был близок к тому, чтобы его осуществить.

Округ Кобб располагался на северо-западном берегу озера Окичоби в центре южных районов штата, где слово «крекер»[18] не означает нечто такое, что можно съесть. Это маленький округ Флориды с населением менее 15 000 человек, большинство из которых проживали в городке Бэсс-Крик. Хотя он несравним по размеру с Майами, там тоже был «Макдоналдс», «Бургер кинг», и прошел слух, что в скором времени появится «Колонель». Зимой сюда бог знает откуда наезжали разные люди – молодые и старые, богатые и бедные, но главным образом бедные. Созревали цитрусовые, и из Мексики, Колумбии, Гватемалы и других точек на южной границе на сбор урожая собирались нелегалы.

Джек вырос в Нью-Йорке, но в душе был флоридским босяком. Последние десять лет все отпуска и выходные проводил на воде – плавал и удил рыбу. С тех пор, как пять лет назад от него ушла его третья жена Рене, жил один. Рене заявила, что не для того вышла замуж за успешного адвоката из Майами, чтобы все выходные торчать в жалкой глухомани, пока он закидывает удочку. Женщина имела право это говорить, но и Джек не собирался отказываться от единственной в жизни вещи, которая доставляла ему удовольствие. Их пути разошлись. И с тех пор Тобин ушел в себя, хотя и не стремился к этому.

План был таков: открыть небольшую конторку на окраине Бэсс-Крика. И защищать любого, кто переступит порог его кабинета. Единственное условие – чтобы он верил в правоту того, кого берется представлять. Он хотел стать легендарным сельским адвокатом и уже теперь не сомневался, что это будет интересно. Деньги ему больше не нужны – нужно нечто иное. Как там говорил Боб Марли?[19] Искупление? Хотя Джек не очень сознавал, какой именно вины. Может быть, его вина заключалась в том, что он разбивал в суде законные требования людей в угоду недобросовестным страховым компаниям, которые брался защищать? Он уверял себя, что это не более чем бизнес, но понимал, что поступает скверно. Понимал не он один – понимали все. Он превратился в высокооплачиваемую проститутку, только торговал не телом, а душой. Сколько можно так жить? А он протянул дольше, чем многие другие.

Джек в прошлом году уведомил фирму, и они больше шести месяцев вели переговоры, пока не установили сумму выкупа – двадцать миллионов долларов. С такими деньгами тысяча или больше людей могли бы жить в округе Кобб припеваючи. Но случилась заминка. Всегда случаются какие-нибудь заминки.

Эта проблема возникла по его собственной вине. Он присутствовал на одной из акций по сбору денег, которые так ненавидел. Вышел на минуту поговорить со старым приятелем Бобом Ричардсом, губернатором штата, и все к чертовой матери испортил. Именно к чертовой матери, иначе не выразишься. Их дружба была из тех, какую водят богатые люди и политики: собираются посидеть за стаканчиком и пообщаться между собой и себе подобными. Отнюдь не глубже. И вот он, мастер никому не открывать своих карт, старый зануда, вдруг распахнул душу губернатору по поводу планов на будущее.

– Ходят слухи, – как бы невзначай бросил Боб, – что ты уходишь из фирмы? – Они вдвоем прохаживались по террасе. В Майами пришла осень, и это был первый вечер, когда отступила тропическая жара. Почти семьдесят пять градусов, легкий ветерок, ясное небо – о таких вечерах люди в Буффало могут лишь страстно мечтать.

– Да, пора. Надо дать дорогу молодым балбесам.

– И чем собираешься заняться? Ни за что не поверю, что ты способен вести образ жизни пенсионера.

Настал тот самый момент, когда можно было пожать плечами, произнести ничего не значащую фразу – что-нибудь вроде «привыкну». Нет, лукавый потянул его за язык.

– Я не планирую отходить от дел. Хочу открыть маленькую конторку в округе Кобб. Поработаю провинциальным адвокатом.

– В округе Кобб? – переспросил губернатор. – Кстати, в округе Кобб старина Гарри Паркер готовится покинуть пост судьи. – В этом был весь Боб, политикан до мозга костей. Он не сумел бы разобраться в таблице деловых операций, не понял бы экологической проблемы, если бы не клюнул жареный петух, но прекрасно помнил, какие в штате открываются вакансии.

– Я не хочу работать судьей, – без обиняков отозвался Джек.

– Знаю. – Боб смотрел на звезды и потирал подбородок. – И кроме того, я уже обещал этот пост прокурору штата Биллу Сэмпсону. А вот его место освобождается. Джек, тебе понравится. Маленький штат, всего четыре юриста, нисколько не обременительно. Ну, что скажешь?

Боб был по природе дельцом. Что можно было ответить? Уместно было бы просто сказать «нет». Но Джек не привык разбрасываться представляющимися возможностями. Ему предлагали работу, связанную с судебной практикой. Не придется организовывать контору и нанимать людей. К тому же до того, как начать, он получит несколько месяцев отдыха. Вот он и ответил «да». Не сразу, не в тот же вечер. Помялся, немного потянул. Потребовалось несколько телефонных звонков старины Боба, но в итоге Тобин сдался. Это был крах. Мечта, которую он так долго вынашивал, лопнула – ей на смену пришла чья-то чужая мечта. Почему Джек позволил этому случиться? Он и сам не знал. Наверное, судьба.


Проходя мимо Нэнси в свой кабинет, Тобин испытал смутную тревогу. Он не любил этого признавать, но был человеком привычки, и вдруг кто-то вставил палку в колесо его заведенного ритуала. Джек быстро понял, в чем дело: его не встретила Корин, не приняла портфель и не проинформировала о поступивших звонках. Какое-то мгновение он размышлял, не спросить ли Нэнси, куда подевалась ее начальница, но передумал. Вместо этого позвонил Рику Вудсу. Джек немного нервничал – не мог взять в толк, что происходит. До этого ни разу не случалось, чтобы Корин отсутствовала или опоздала на работу.

– Рик, где Корин? Ее здесь нет, – спросил он, когда офис-менеджер поднял трубку.

– Не волнуйтесь, Джек. Она позвонила и сказала, что заболела. Впервые в жизни подхватила простуду. Придется вам сегодня обойтись услугами Нэнси. – Он говорил немного брюзгливо. С Джеком было все ясно: он уходил из фирмы. И с точки зрения Рика – чем раньше это произойдет, тем лучше. Так что не было смысла лететь сломя голову потакать его любому желанию. Повесив трубку, Тобин подумал было вызвать Нэнси, но вспомнил, что она наверняка отправилась за «Кобб-каунти пресс». Даже ее просчеты стали частью его ритуала. Но что-то его волновало помимо отсутствия Корин. Нельзя же до такой степени раскисать только потому, что заболела секретарь. Здесь что-то иное. Он чувствует.

Джек зашел в гардеробную, снял синий пиджак, аккуратно повесил на плечики, а плечики на вешалку. Вернулся к столу, взял «Нью-Йорк таймс» – впрочем, он всегда начинал с «Таймс», – устроился в удобном темно-красном кожаном кресле и принялся за чтение. Сначала мировые события, затем местные новости, некрологи, потом… интуиция его не обманула – вот что было не так.


Нэнси рассудила, что не стоит торопиться в расположенный за два квартала от фирмы магазин печати. Рик Вудс успел ей сообщить, что Корин заболела и в этот день ей придется выполнять функции секретаря. Какой смысл спешить обратно в офис?

– Считай, что тебе представился удобный случай, – ответил Рик, когда она необдуманно чертыхнулась в трубку. Исполнять обязанности секретаря Нэнси вовсе не хотелось. «Пусть заплатят, а не то я лучше погуляю». Но это был не выход. Ей нельзя было терять работу.


Когда Нэнси тихо вошла в кабинет, Джек сидел спиной, его стул был повернут от двери к окну. Нэнси направилась к столу с газетой и записями сообщений. С какой стати стесняться? Они оба знали, что она опоздала и забыла про «Кобб-каунти пресс». Если боссу захочется ее отругать, что ж… Нэнси услышала рыдания, только когда приблизилась вплотную к столу. Тяжелые рыдания. Тобин сидел, сгорбив плечи. Она заметила у него на коленях газету. Некрологи. Наверное, кто-то умер и он оплакивал этого человека. Может, у него все-таки была мать? Может быть, и в его жилах бежала человеческая кровь? Мысль, что у Джека Тобина имелось, как у других, сердце, не укладывалась в голове Нэнси. Но в ту минуту было не до раздумий: перед ней стояла проблема куда более неотложная. Она оказалась в кабинете босса в очень интимный момент. Как поступить? Выскочить на цыпочках за дверь? Это было самым заманчивым – Нэнси не хотела, чтобы зануда узнал, что она застала его в мгновение, когда тот был человеком. Наконец, не имея особенного выбора, она решила уронить газету на стол и при этом произвести как можно больше шума, а затем удалиться, притворившись, что ничего не видела и ничего не слышала.

Джек Тобин внезапно обернулся, да так быстро, что испугал Нэнси. Он посмотрел на нее покрасневшими опухшими глазами.

– У меня для вас сообщения, но я могу зайти позже. – Умнее она ничего не придумала. Тобин не ответил. Все еще был настолько под властью чувств, что не мог вымолвить ни слова. Но знаком показал, чтобы она села. Господи, хочет, чтобы я осталась! Вот бы сейчас выпить! Он словно прочитал ее мысли – выдвинул ящик стола и достал бутылку «Джек Дэниелс» и два стакана. Виски-бурбон – не тот сорт напитка, который бы предпочла Нэнси, особенно в половине десятого утра. Но она любезно приняла стакан и сделала одновременно с боссом большой глоток. Он налил снова. После второй порции напряжение стало отступать.

– Нэнси – вас, кажется, так зовут?

– Да, сэр.

– Нэнси, вам приходилось терять близкого человека? Я хочу сказать, очень близкого?

– Я потеряла мать, когда мне было пятнадцать лет.

Он помолчал. Она знала, что так и будет. Это всегда производило впечатление.

– Простите.

– Ничего. Это произошло девять лет назад. Я успела оправиться.

– От этого нельзя оправиться. Мой отец умер десять лет назад, но я до сих пор переживаю. Он и теперь со мной, мой самый суровый критик.

Нэнси не могла поверить, что говорит на такие темы со старым занудой. Ей хотелось попросить еще одну порцию виски, чтобы прийти в себя, но Джек внезапно встал:

– Нэнси, мы с вами проведем совещание, которое состоится вне стен этого кабинета. – Не выпуская бутылку, он зашел в гардеробную за синим пиджаком. Нэнси пришла в замешательство – Корин никогда не ходила с боссом ни на какие совещания. Не говоря уж о том, чтобы пить виски.

– Мне сообщить Рику? – спросила она.

– Нет, сам ему скажу, когда вернемся.

Нэнси схватила сумочку и чуть не бегом бросилась за Джеком к двери. Заметившие их сотрудники переглянулись.

Он попросил ее сесть за руль его черного «купе де виль», и она от этого разнервничалась еще сильнее. Машина была намного больше ее «хонды». А она после двух выпитых натощак порций виски не доверяла себе.

– Куда едем? – Вопрос был задан после того, как ей удалось без потерь вывести монстра из гаража.

– Есть здесь где-нибудь поблизости бар?

– Есть, туда ходит отец. Но это в двадцати минутах езды по направлению к Хомстеду.

– Прекрасно. Давайте туда.

Они ехали молча. Нэнси сосредоточилась на дороге, стараясь привыкнуть к большому автомобилю. А Джек ушел в себя и рассеянно потягивал из бутылки. Время от времени она косилась на босса и видела, что он полными слез глазами смотрел в окно. Нэнси не решалась его отвлекать и думала: «Наверное, умерла его мать».

Через двадцать минут подъехали к неопрятному на вид заведению. Оно казалось заброшенным. На вывеске красовалось: «У Фицпатрика». Слово «бар» было лишним – все ясно по виду. Нэнси вылезла из машины первой, Джек последовал за ней. Он невольно заметил, что у нее потрясающая фигура – тонкая талия, упругие мышцы. «Где, черт побери, я был весь прошлый год?» – спросил он себя. А надо было бы спросить: не год, а целых пять.

– Привет, Нэнс, – поздоровался с ней бармен, молодой, крепкий ирландец.

– Привет, Томми, – ответила она, немного смущаясь, решив, что, наверное, не очень умно, привести начальника в бар и чтобы он понял: человек за стойкой с ней запанибрата.

Но Джек словно ничего не заметил. Огляделся, выбирая место. Нэнси отвела его к лавкам в глубине зала. Он предпочел бы стойку, но здесь была территория Нэнси, и она диктовала условия. Бар производил сильное впечатление: мрачный, панели темно-красного дерева на стенах, черный потолок и темно-зеленый линолеум на полу. Свет просачивался сквозь несколько чистых пятен на заляпанных грязью окнах. Заведение отличалось оригинальностью. Они устроились за старым деревянным столом, и Нэнси поднялась, намереваясь пойти за напитками.

– Виски со льдом? – спросила она. Джек кивнул. Спустя минуту она возвратилась с двумя одинаковыми стаканами. – Я заказала сандвичи с копченой говядиной. Мне надо перекусить, а завтраки здесь не подают. Вы что-нибудь хотите?

– Нет, спасибо.

– Кстати, чтобы вы знали: мы с Томми учились в одной школе.

Джек улыбнулся. «Надо же, он умеет улыбаться», – удивилась Нэнси.

– Хорошо, что вы предупредили. А то я было подумал, что вы алкашка. Шутка! – Он и шутить умеет. Причем шутка ирландская. Не во всех кругах употребляют слово «алкашка». Нэнси не сдержалась и рассмеялась. Ей начинал нравиться старый зануда. Не исключено, что он все-таки человек.

Некоторое время они пили молча – он с грустным отвлеченным видом. Нэнси решила дождаться подходящего момента. Но после трех порций виски ее страх перед боссом почти испарился, и ей захотелось поговорить.

– Так кто у вас умер? – спросила она.

Джек поднял глаза, немного удивленный ее прямотой.

– Старый друг. – Он произносил слова едва разборчиво. – Добрый старый друг, с которым я много лет назад потерял связь. – Он снова на несколько минут ушел в себя, затем заговорил опять. – Мы вместе росли в Нью-Йорке, жили в одном многоквартирном доме. Он был моим самым верным товарищем. – Джек рассмеялся. Его полные слез голубые глаза блеснули, и Нэнси поняла, что он перенесся в прошлое. – Нью-Йорк в те годы был опасным местом. Хотя сегодня там, наверное, еще хуже. Каждые несколько кварталов представляли собой небольшой городок. И в каждом – своя ватага. Не совсем банды – просто мальчишки и девчонки, одной компанией державшиеся на улице и демонстрирующие, на что они способны. Постоянно драки: иногда стенка на стенку между ватагами, иногда в одной ватаге. Повсюду соблюдалась иерархия: сильные подчиняли слабых. Нет, Мики, тот был другим. Постоянно обо мне заботился. Если бы не он, окружение проглотило бы меня, прожевало и выплюнуло.

Приходской священник дал ему прозвище, которое ему понравилось и очень подходило. А он подарил это прозвище мне, потому что понимал – с ним я стану чувствовать себя увереннее. Сочинял истории, будто и я когда-то что-то делал для нас двоих, – считал, что так мне будет легче.

И всю оставшуюся жизнь, когда я попадал в тяжелую ситуацию или когда сомневался в себе, Мики своей верой помогал мне преодолеть трудности. Как бы я хотел провести с ним еще одну минуту – всего одну, – рассказать, какое влияние он оказал на мою жизнь, повторить, что я все помню.

Джека захлестнули воспоминания, и слезы потекли по его щекам. Он больше не видел Нэнси – смотрел прямо перед собой, словно попав в иное измерение. Вдруг в упор взглянул на нее:

– Я никогда об этом не рассказывал.

– Я никому не скажу, – ответила она. – Клянусь.

Джек улыбнулся:

– Я не это имел в виду. Просто очень долго хранил мысли в себе. Наверное, слишком долго.

Появился Томми с копченой говядиной на черном хлебе. Посмотрел на стол и заметил, что стаканы пусты.

– Принести что-нибудь еще? – спросил он. Он мог позволить себе обходительность. В баре было пусто: из посетителей один Джимми Ньютон, и тот уже начал разговаривать сам с собой.

– Мне воды, – попросила Нэнси. А Джек кивнул на стакан, давая понять, что будет продолжать травиться тем же составом.

– Сию минуту, – бросил Томми и направился к стойке. Нэнси проводила его взглядом, прикидывая, есть ли в Томми нечто такое, чего она раньше не замечала. И, глядя, как друг детства расхлябанной походкой идет по линолеуму, тут же заключила, что ничего такого в нем нет. Томми есть Томми – не слишком красноречив, зато умеет хорошо слушать, и поэтому из него получился хороший бармен.

Мысли Нэнси вернулись к шефу. Ей стало любопытно, что произошло между ним и Мики. Джек Тобин сказал, что они много лет назад потеряли друг друга, но по выражению его лица она поняла: все было не так просто. Может, именно то давнее событие наполнило этого человека печалью и с тех пор он постоянно носил ее в себе. Но Нэнси не рассчитывала в ближайшее время получить ответ на свой вопрос. Джек Тобин закрыл глаза, уронил голову на столешницу темного красного дерева и уснул.

Глава 22

Джонни Тобин познакомился с Патрицией Мортон в песочнице, когда ему было три года. Они жили в одном доме, и их матери дружили. Летом почти каждый день женщины приводили детей в Центральный парк, разрешали играть в песочнице, а сами болтали.

В тот день, когда во время перемены Мэхони ударил Джимми, старшего брата Пат, в глаз, Джонни находился на школьной спортивной площадке. Билли и Джимми учились в третьем классе – на два года старше, чем Джонни и Пат. Билли стоял над Джимми и смеялся, а тот лежал на земле и плакал. Пат подошла и стукнула Билли прямо в нос. Когда тот упал, вскочила на него и продолжала колотить. Она дубасила обидчика до тех пор, пока учитель не оттащил ее, кричащую и размахивающую руками, в сторону. Девчонка была явно с характером.

Пат играла во все уличные виды спорта. Никому не приходило в голову выгонять ее из команды, потому что она девчонка. Она была не хуже, а то и лучше других. И ни у кого не хватило бы духу сказать ей, что она не умеет играть. Разве что у Мики, но тот всегда брал ее в свою команду. Трое были неразлучными друзьями до самых старших классов, когда у Пат неожиданно появилась «фигура» и «буфера» и она стала носить платья. С тех пор ребятам сделалось неудобно с ней гулять, но нельзя сказать, чтобы им вовсе не нравились произошедшие в ней перемены.

– Только пойми меня правильно, – повернулся Мики к Джонни, когда они однажды увидели, как Пат с застенчивым видом идет по улице. – Мне нравятся девчонки, особенно те, которые носят красивые платья и у которых большие титьки. Но я бы никогда не подумал, что Пат превратится в одну из них.

В этом, наверное, была причина, почему они разошлись в подростковом возрасте. Мальчишкам нравятся девчонки, и они не прочь с ними заигрывать. Но только не со своей Пат.


У Джека было странное пристрастие к поминкам и похоронам. Его бабушка с отцовской стороны происходила из семьи, где было тринадцать детей. И у Джека, когда он был еще маленьким, сложилось ощущение, что он чуть не каждые выходные ходил на поминки и похороны. Ирландские поминки – это собрание целого клана. И хотя на них проливалось много слез по усопшему, было также много объятий, поцелуев и смеха – прямо над открытым гробом. А после погребения родственники собирались за столом. Конечно, эти застолья не были такими же оживленными, как другие, которые устраивали его родители. Смех и выпивка перемежались слезами. Но в них было нечто особенное – ощущение теплоты и близости родных и друзей. Джонни был всем присутствующим либо кузеном, либо племянником – даже тем, кого едва знал. И от этого возникало неповторимое чувство единения.

Похороны Майка Келли были не похожи на прежние. Джонни не был связан с ним родственными узами. И какие бы тесные отношения ни поддерживал с его родственниками, за двадцать пять лет все улетучилось. Он предвидел холодный прием. Что это за друг, если двадцать пять лет не показывал носа? И понимал, к какому ответу на этот вопрос пришли родные Мики, если, конечно, об этом задумывались. Богатый, известный адвокат не станет общаться с бедняками. Против того, что он богатый и известный адвокат, возразить было трудно.

Тобин заметил ее, как только вошел в зал похоронного бюро Джона Мэхони. И даже после стольких лет сразу узнал в толпе. Она разговаривала с двумя мужчинами и улыбалась – губы быстро шевелились. Как только он узнал Пат, она повернула голову и ее глаза подобно радару перехватили его взгляд. Она извинилась и направилась в его сторону. А он невольно изучал ее, пока она приближалась. На расстоянии она казалась по-прежнему привлекательной – высокая, со спортивной фигурой, стройными ногами и красивыми буферами.

– Джонни! – Они обнялись, и он почувствовал, как от ее тепла у него перехватило дыхание. И в тот же миг обрадовался, что оказался дома. Наконец Пат разжала руки. – Так и знала, что ты приедешь. Сколько лет мы не виделись? Пятнадцать?

Джек оглянулся и заметил, что на них смотрят и к ним прислушиваются. Искушенный, преуспевающий адвокат из Майами не потерял способности смущаться в присутствии людей, среди которых вырос.

– Нет, десять. Встречались на похоронах моего отца.

– Точно. Хотя не важно сколько. Ты здесь и потрясающе выглядишь. – Она почувствовала его неловкость и взяла за руку. – Пошли, поздороваешься с миссис Келли и мальчиками.

Джек не успел ни возразить, ни сказать, как хорошо выглядит сама Пат – а так оно и оказалось даже при ближайшем рассмотрении, – как они уже стояли перед миссис Келли, восьмидесятичетырехлетней матерью Майка.

– Миссис Келли, вы помните Джонни Тобина? – спросила Пат, представляя его старушке.

– А как же! Никогда не забуду, Джонни, какое у тебя было лицо в тот день, когда преподобный отец Берк предложил отдать Майка в священники. Думала, тебя хватит инфаркт. – Все вокруг рассмеялись. Миссис Келли пожала Джеку руку. – Как он тебя тогда называл? Мэром?

– Мэром Лексингтон-авеню.

Мики сумел убедить мать, что прозвище принадлежит не ему, а товарищу, хотя мать слышала, что сказал священник.

Дэнни и Эдди находились подле матери. Дэнни обнял Джека, и тот снова удивился – он ждал более сдержанного приема.

– Спасибо, что приехал, Джонни. Майк всегда тобой гордился – еще бы, такой знаменитый адвокат. – Джек не знал, что на это ответить.

Эдди сидел в инвалидном кресле. Он попытался что-то сказать, но только промычал. Ухватил Джека левой рукой за кисть и улыбнулся. На его глаза навернулись слезы. Джек накрыл его ладонь другой рукой и улыбнулся в ответ.

– Три года назад у него был инсульт, – прошептала Джеку на ухо Пат. – Так и не оправился.

Поздоровавшись с остальными родственниками, Джек подошел к гробу, отдать дань уважения другу детства. Он думал об этом мгновении по дороге и не представлял, какие испытает чувства. Узнает ли вообще Мики после стольких лет разлуки? Но чувства дали о себе знать еще до того, как он взглянул на лежавшего под разъемной, наполовину открытой крышкой человека. Это был его друг – первый и лучший друг, и никакие годы не могли стереть этого из памяти. Джек опустился на колени прочесть молитву, посмотрел в гроб и увидел Мики. Рыжие волосы исчезли, веснушки тоже, не было на лице улыбки – озорной улыбки заводилы, придумывавшего им обоим приключения. Джек заплакал. Он этого не хотел, старался сдержаться, но заметно дрожал.

Пат встала на колени рядом и, ободряя, обняла за плечи. Сначала он не мог говорить, но постепенно овладел собой.

– Не собирался устраивать сцены, – прошептал он ей на ухо.

– Ты и не устраивал. А если даже и так, мы ирландцы – это в порядке вещей.

– Просто у меня больше не было такого друга, как Мики.

– Знаю, – тихо ответила она. – У меня тоже. Кроме тебя.

– Да, ты права – кроме тебя.


Позже они встретились в «Макглейде», хотя теперь название было другим – «Ирландский бар Пат Хэррити». «Пропусти кружечку у Хэррити» – красовалось на фасаде заведения. Внутри тоже стало значительно лучше. Они сели за самый дальний столик. Джек заказал «Гиннесс», Пат – шабли. Разговор начался с пустяков.

– Весь день хотел сказать тебе, Пат, – потрясающе выглядишь.

– Ну что ж, спасибо, Джек.

– И чем ты теперь занимаешься?

– Я дипломированный бухгалтер в «Хэррел и Джексон». Вот уже двадцать пять лет.

– Впечатляет, – кивнул Джек. – Мощная фирма.

– Да. Только не слишком впечатляйся. Через две недели ухожу на пенсию. С меня довольно. Ну а ты? Мы слышали, заправляешь большой успешной адвокатской конторой в Майами?

– Больше не заправляю. Со дня на день ухожу. Правда, еще точно не решил когда. Переезжаю в маленький городок. Собираюсь работать дальше, но лишь в том случае, если работа будет доставлять мне удовольствие. – Джек решил не вдаваться в подробности насчет того, как согласился занять место прокурора округа Кобб.

– Вот как? Интересно, – отозвалась Пат. – Ты женат? Помню, десять лет назад ты говорил, что у тебя есть жена. А про детей запамятовала.

Джек рассмеялся:

– Сам постоянно все забываю. Но ответ на твой вопрос: нет и нет. Я был женат несколько раз, однако всегда что-то не срасталось. А ты? – Они остались друзьями, хотя и не виделись много лет. Но в этот момент Джек чувствовал себя намного спокойнее, чем в любое другое время.

– Я никогда не была замужем. Связи заводила, они тянулись годами но, как ты выразился, всегда что-то не срасталось. Если честно, со мной, наверное, трудно.

– Со мной тоже, – кивнул Джек, и оба рассмеялись. Светская беседа подошла к концу. – Я прочитал, что Мики умер от рака.

– Да, точнее, от рака легких. Он был не в силах бросить курить. И скажу тебе так, Джонни: если бы я оказалась на его месте, то не выпускала бы изо рта сигарету.

– Помнишь, после колледжа я больше не жил дома. И не виделся с ним, приезжая домой, как виделся с тобой. Поэтому очень мало знаю о его жизни.

– Сколько у тебя времени? – спросила его Пат. – Это долгая история.

– Вся ночь. А если понадобится, то и завтрашний день.

Она улыбнулась.

– Завтра нам надо идти на похороны. Придется предложить тебе сокращенную версию.

– Подожди секунду. – Джек перехватил взгляд Томми и заказал еще по одной. – Никогда бы не подумал, что в «Макглейде» будет работать официант.

– Берни перевернулся бы в гробу, если бы узнал, – рассмеялась Пат. Когда они были детьми, этим баром заправлял Берни. В то время здесь тоже стояли столы, но, если требовалось заказать выпивку, посетитель шел к стойке сам.

Подростками приятели постоянно сюда забегали, главным образом потому, что их отцы тоже здесь бывали. Но существовала и другая причина: Берни давал им спортивный инвентарь – футбольные и волейбольные мячи, бейсбольные биты. И они бежали с ними в Центральный парк. Вот еще одна деталь коммунальной жизни, которая теперь исчезла.

– Выйдя из тюрьмы, – начала Пат, – Майк снова окунулся в здешнюю жизнь. Дядя подыскал ему работу в сталелитейном деле, и он неплохо получал. В пятницу и субботу по вечерам мы все здесь собирались. После тюрьмы в его характере появилась резкость. Никто этого не замечал, кроме меня. Ты же в курсе, он два года провел на Севере.

Джек, не поднимая глаз, кивнул. За эти два года он чувствовал себя в ответе. Именно тогда упали первые камешки, за которыми последовал обвал.

– Мики начал пить – много, слишком много. Пару раз чуть не терял работу, но дядя его выручал. Дядя был какой-то шишкой в их профсоюзе. А потом он познакомился с пуэрториканкой Эленой. Симпатичная была девчушка. Они начали встречаться, и он почти забыл о спиртном. Дело кончилось свадьбой, у них родился сын. Я решила, что все его трудности позади, но не тут-то было. Через шесть месяцев после рождения мальчика он снова запил – сильнее, чем прежде. Не знаю, сорвался из-за дополнительной нагрузки или подругой причине. Его выгнали с работы. Жена в итоге сбежала – именно сбежала. Даже не сообщила куда. Исчезла, и все. Мики и тогда не остановился – пил, пока не оказался на улице и не превратился в бомжа. Многие годы он не мог с собой справиться, но однажды завязал. Как ты понимаешь, процесс восстановления получился долгим: он нашел работу, вернул квартиру, начал обустраиваться… Время от времени мы с ним выпивали по чашечке кофе, раз в месяц обедали. Жизнь стала налаживаться, но его мучил уход жены с сыном.

– Он не знал, что с ребенком?

– Позволь мне закончить. Я как раз к этому подхожу. – Пат сделала протестующий жест рукой. – Нельзя подгонять рассказчика. – Джек откинулся на спинку стула и принял смиренный вид. – Примерно десять лет назад – учти, я деталей не знаю, – Майк кое-что рассказал мне. Ему позвонила Маргарет, сестра его жены, и сказала, что его сын попал в беду, им нужны деньги.

– Так он не встречался ни с женой, ни с сыном с тех пор, как они от него ушли? – Джек не сдержался и снова задал вопрос.

– Ни разу за все семнадцать лет.

– Не слабо.

– Я бы сказала, полная безнадега, во что это, собственно, потом и вылилось. Майк собрал, сколько мог. Маргарет передала деньги сестре, но, видимо, оказалось недостаточно – сына обвинили в убийстве. Частный адвокат – мне кажется, это была женщина – отказалась его защищать, поскольку ей не заплатили. Дело вел государственный защитник и, видимо, все испортил – парня осудили за совершение убийства первой степени. И теперь он в камере смертников ожидает казни.

– В камере смертников! Что за черт!

– Вот именно: Господи помилуй! Человек семнадцать лет не может узнать, что с его женой и ребенком – только пойми меня правильно: женщина имела право уйти и начать новую жизнь, я ее нисколько не осуждаю, – и вдруг узнает, что его сын под следствием, скоро суд и ему вот-вот вынесут страшный приговор. Вполне достаточно, чтобы снова запить.

– И он запил? – спросил Джек.

– Нет. Может, и запил бы, но случилась удивительная вещь – такое бывает только в реальной жизни. При том, что как-то контактировал с семьей и посылал деньги, Майк понятия не имел, где живут его жена и сын. Общение происходило только через Маргарет. И лишь когда юношу осудили, Элена позвонила сама. Она была в безвыходном положении. Просила прощения, за то, что ушла от него, за то, что оказалась такой плохой матерью. Поблагодарила за деньги и сообщила, где живет.

– И что он предпринял?

– Полетел туда через несколько дней. Навестил сына в тюрьме. Провел с Эленой неделю – выяснил отношения. Объяснил, что она имела полное право уйти от него, а извиняться следует не ей, а ему. Вернувшись, он сказал мне, что мальчик просто чудо. После двух минут разговора Майк убедился, что Руди – так зовут его сына – никак не мог совершить преступление, в котором его обвинили. Весь остаток жизни Майк и Элена посвятили тому, что пытались доказать невиновность сына. Насколько я знаю, было подано две апелляции. Два года назад Элена умерла от рака груди. И вот представляешь, несмотря на весь этот ужас, самый настоящий ужас, я не видела Майка счастливее, чем в то время. Они вновь соединились с Эленой. Дважды в месяц он летал во Флориду, а она приезжала сюда. Он часто навещал мальчика – хотя почему я все время говорю «мальчик»? Руди – взрослый мужчина. Майк повторял, что благодаря сыну у него поднимается настроение. Руди счастлив, ничего не боится. И очень рад, что Майк и мать, несмотря на обстоятельства, вместе.

– Странно, почему он не позвонил мне? – удивился Джек. – Разве не знал, что я в Майами? Я бы помог.

– Знал и всегда гордился, что ты стал таким известным адвокатом. Но как только Руди осудили, им стал бесплатно заниматься один из центров по работе с осужденными на смертную казнь.

– Чепуха! – воскликнул Джек. – Мы с тобой понимаем, почему он не позвонил. – Он посмотрел на Пат в упор. Она не отвела глаза и, помолчав, продолжала:

– Попробую догадаться, что у тебя в голове и что в ней было все эти годы. Если бы тебе не явилась блестящая мысль угнать машину, Майк не оказался бы в тюрьме. А теперь ты к этому можешь добавить, что он не превратился бы в алкоголика, Элена не ушла бы от него, Руди не оказался бы во Флориде и его не обвинили бы в убийстве. Ну, как я справилась? Прости, забыла самое главное: и виноват во всем ты. Во всем!

Джек едва сдержался, чтобы не улыбнуться. Как она умело вывела его на чистую воду и попала в самую точку.

– Фантастика! Мы не виделись столько лет, а у меня такое впечатление, будто я обсуждаю с сестрой вчерашние события.

– Дело в том, Джонни, что самые важные события в жизни человека всегда происходят именно вчера, не важно, как давно они случились на самом деле. То же самое с людьми, с которыми мы росли. Мы можем не видеться сколько угодно, но все равно мне ясно, что у тебя на уме.

– Как тебе удалось настолько поумнеть? – Джек вновь почувствовал себя мальчишкой и едва сдерживался, чтобы не рассмеяться.

– Я не покидала нашего окружения. И все эти штучки мне знакомы по Майку. Не представляешь, сколько раз он заговаривал о том, что надо бы тебе позвонить. Не сомневаюсь, и тебя посещали те же мысли. Все это не слишком трудно понять, и ничьей вины тут нет.

– Вот в этом ты не права, – покачал головой Тобин. – Я не сидел в тюрьме, а Майк сидел. Я преуспевал. Мой долг был – позвонить первым и уладить наши отношения. А я этого не сделал.

– Я повторю тебе то, что говорил мне Майк по поводу угона машины. Он мне признался, что именно он предложил покататься. Майк только притворился, что инициатива твоя. Он сам тебя подначил и никогда не считал, что ты ответствен за то, что он отправился за решетку.

– В таком случае почему он мне не позвонил?

– Я старалась его убедить, но он оказался таким же упрямым, как ты. Придумал, что у тебя своя жизнь и нечего напоминать тебе о прошлом. Я считаю, он понимал, что сам себя дурачит. За два дня до смерти он лежал в больнице в очень плохом состоянии. Я сидела у его постели. Майк открыл глаза, посмотрел на меня и сказал: «Когда Джонни приедет, расскажи ему про Руди». Закрыл и больше не открывал.

Слезы вновь заблестели на ресницах у Джека. Он помолчал.

«Значит, последние слова Майка были обо мне. Откуда он знал, что я непременно приеду? И почему я не позвонил ему, пока он был жив?»

У Джека не было ответов на эти вопросы. И теперь он не надеялся их получить.

– Почему ты не сообщила мне об этом сразу? Почему не сказала, что Майк дошел до того, что пришлось обращаться в бесплатный центр юридической помощи? – спросил он Пат.

– Сомневалась, что тебе это будет интересно и что ты захочешь об этом знать.

– А теперь уверена? – Пат кивнула. – Еще два вопроса, и сменим тему. Довольно на один вечер. Если Руди осудили десять лет назад, дату казни уже должны были назначить.

– Через восемь недель. Точнее, двадцать второго октября. Такие вещи планируют до праздников. Явно для того, чтобы поднять настроение родственникам.

– Восемь недель! Все-таки не понимаю, почему он мне не позвонил!

– Он знал, что ты в Майами, но, видимо, решил, уголовное право – не твоя область.

– В таком случае почему попросил тебя рассказать мне о Руди, когда в последний раз в жизни открыл глаза?

– Не знаю, Джек. Может, перед смертью что-то изменилось в его образе мыслей. Было видение или еще что-нибудь.

«Видение… – подумал Джек. – Почему касающееся меня видение в последнюю минуту?»

– Где произошло убийство? – спросил он Пат.

Она потерла лоб.

– Точно не припомню название городка, где они жили. Дыра в какой-то глухомани. Майк говорил, Крик с чем-то.

– Бэсс-Крик?

– Именно! – Она нацелилась на него указательным пальцем.

Джек сразу понял, чем ему предстоит заниматься следующие восемь недель.

Глава 23

Через неделю Джек Тобин приобретал недвижимость в Бэсс-Крике, дом на Брод-стрит в двух кварталах от городского отеля на берегу реки Окалачи. Он приметил это место много лет назад, когда его мечта стать сельским адвокатом только зарождалась. И вот она вдребезги разбилась. Но осталось несколько месяцев свободы до того, как он займет пост прокурора. Следующие семь недель он намеревался воспользоваться этой свободой в благих целях. Первым шагом должна была стать собственная адвокатская контора.

Вернувшись на следующий день в стены своего роскошного кабинета в Майами, Джек вызвал Нэнси. Его отношения с этой девушкой с тех пор, как ее приняла на работу Корин, кардинально изменились. После того дня, две недели назад, когда Корин не вышла на работу, он каждое утро задерживался у стола Нэнси и перебрасывался с ней несколькими фразами. А иногда приглашал в кабинет, и они болтали обо всем и ни о чем – о спорте, о новостях и об интимной жизни или, вернее, об отсутствии личной жизни у Нэнси. Даже об этом. Девушка чувствовала себя с Джеком совершенно свободно, как и он с ней. Памятное утро разрушило стену отчуждения, которую Тобин, Глисон и Гарднер выстроили между собой и подчиненными. Разрушило отчуждение по крайней мере между ними двоими.

Но в кулуарах фирмы их отношения вызвали озабоченность. Корин была потрясена нарушением протокола и высказала свои опасения Рику Вудсу. А тот не преминул в то же утро поговорить об этом с Джеком.

– Знаете, Нэнси, – сказал девушке Джек, когда она села на стул в его кабинете, – сегодня ко мне заходил Рик Вудс поговорить о нас с вами. – Юрист откинулся в кресле и положил ноги на стол – его обычная поза в последние дни.

– Он собирается меня уволить? – предположила Нэнси, хотя до конца не верила в эту версию.

– Возможно, вы правы.

Девушка потеряла дар речи. Она рассчитывала, что после их сближения Джек ее защитит. Но у того были другие планы.

– Послушайте, – продолжал он, заметив на ее лице испуг, – через несколько дней я уезжаю отсюда. Как скоро, зависит от того, насколько быстро сумею привести в порядок дела.

– Куда?

– В маленький городок под названием Бэсс-Крик. Слышали когда-нибудь о таком?

– Конечно. Отец, когда рыбачил, несколько раз брал меня туда с собой.

Джек понял, почему еще ему понравилась эта девушка – она знала толк в рыбной ловле.

– Зачем вы туда едете?

– Всегда мечтал открыть маленькую сельскую адвокатскую контору.

– Вы – сельский адвокат? – От такой нелепости Нэнси разобрал смех.

– Почему бы и нет. – Он широко улыбнулся.

– Джек, там живут реальные люди. У них на ботинках грязь, могут пролить кофе вам на ковер, и там нет мамочки Корин.

Тобин откровенно расхохотался. Корин услышала его из приемной и удивилась, чем они там занимаются на сей раз? В этой ужасной ситуации чувствуешь себя так неловко!

– Довольно, вы меня убиваете! – Джек прервал Нэнси и посерьезнел. – Я давно это планировал, но все время что-то мешало.

Нэнси сразу все поняла.

– О нет, только не я. Я не буду вашей мамочкой Корин. Поищите кого-нибудь еще.

– Подумайте минуту-другую, мисс Импульсивность. Предлагаю вам двадцатипроцентную надбавку к зарплате и такую же к страховому пособию. Представляете, как можно жить в Бэсс-Крике с такими деньгами? Купите лучший в городе дом с отдельной квартирой для отца, и он сможет к вам наезжать или даже жить вместе с вами. Или вот что: я сам куплю для вас дом – выдам ипотечный кредит, и вы будете мне платить. – Джек знал свое дело. Понимал, какие затронуть струны, чтобы быстро решить вопрос. И уже видел, что Нэнси обдумывает его предложение, представляя собственный дом и отца, который каждый день отправляется на рыбалку.

– Почему я?

– Потому что вы мне понравились и я хочу, чтобы мне было комфортно в моей новой конторе. И чтобы там не было ничего от здешней отвратительной формалистики. Будем работать рука об руку, получать удовольствие, и я обещаю, вы многому научитесь. Не исключено, что когда-нибудь тоже станете адвокатом.

От этой мысли Нэнси зарделась.

– Я могу подумать?

– Разумеется. А я пару дней обойдусь Риком. – Они рассмеялись. Обоим стало хорошо. Нэнси поднялась:

– Извещу вас через два дня.


Через две недели она приступила к своим новым обязанностям в Бэсс-Крике. Но перед тем, как Нэнси дала согласие, Джек рассказал ей о своих планах по поводу Руди и возможных последствиях.

– Не исключено, что, прежде чем все подойдет к концу, мне придется сжечь кое-какие мосты. В таком случае не останется ничего иного, как вернуться к первоначальному плану и стать сельским адвокатом. Но и в канцелярии прокурора, и в частной адвокатской конторе вы останетесь со мной и будете получать ту зарплату и страховку, о которой мы договорились.

Он выполнил и другие обещания. Через неделю после того, как Нэнси дала согласие, она подыскала в Бэсс-Крике жилище для себя и отца – двухэтажный, обшитый досками дом с полами из лиственных пород дерева и огромной верандой со стороны фасада в тени двух гигантских дубов. В Майами о таком доме она могла только мечтать. Джек, как и договаривались, купил ей особняк. При доме был гараж с квартиркой, но Нэнси решила, что отец будет жить с ней. А в этих комнатах, если подвернется подходящий мужчина, они смогут покувыркаться в постели. В особняке никто не жил, Джек заплатил наличными, и через несколько дней сделка состоялась. Кредит оказался совершенно необременительным – на тридцать лет с процентами гораздо ниже обычных.

– А если я завтра уйду с работы? – спросила Джека Нэнси.

– Что ж, – ответил он, – я не держу вас на привязи.

– Отлично, – кивнула девушка, берясь за перо, но сознавая, что она здесь надолго.

Джек ссудил ей пять тысяч долларов на мебель и дал неделю на покупки. Когда Нэнси приступила к работе, то жила уже в новом доме вместе с отцом. У них с Джеком оставалось пять недель, чтобы спасти Руди.


Когда в понедельник утром Джек и Нэнси сидели в его кабинете и обсуждали планы на следующие пять недель – он во вращающемся темно-красном кожаном кресле, она в одном из не менее впечатляющих американских красных кожаных кресел для посетителей, – раздался стук в дверь и, прежде чем они успели ответить, порог переступила Пат Мортон.

– Я опоздала на совещание? – улыбнулась она.

Джек растерялся.

– Какое совещание? – пробормотал он.

– Первое совещание следственной группы по делу Руди, какое же еще?

– Откуда ты узнала, что мы будем говорить о Руди?

– Скажем так: маленькая птичка на хвосте принесла. – Она бросила взгляд на Нэнси, и обе женщины рассмеялись.

Джек смотрел все так же озадаченно, и Патриция поспешила его просветить:

– Ты предупредил меня, если я позвоню тебе на работу и тебя не окажется, спросить Нэнси. Так я и поступила. Мы разговорились, она сообщила о твоих планах, и я решила приехать помочь.

Джек хотел перебить подругу, но она не дала:

– Послушай, я, как и ты, оставила службу. Не знала, чем заняться, и решила, что ты не откажешься от моих услуг. Я в ладах с цифрами, знаю компьютер, умею готовить и даже способна помыть посуду.

Пат села в свободное кресло. Джек посмотрел на Нэнси, та пожала плечами, но тут же расплылась в сияющей улыбке. Они просто сговорились.

– Добро пожаловать в нашу команду. – Джек поднялся, обошел стол и обнял ее за плечи. – Позволь представить тебе моего ответственного секретаря Нэнси Ши. – Все трое рассмеялись. – Ну хорошо, начнем. – Они снова заняли свои места. – Вот с чем мы столкнулись: по этому делу уже поданы две апелляции, которые были отклонены. Единственный шанс, хотя и призрачный, спасти положение – предъявить новую улику. Нечто такое, что ранее было упущено, нечто способное посеять сомнения в виновности Руди. Первый шаг – собрать всю возможную документацию, которая существует по этому делу. Я уже сделал запрос на документы публичного характера в администрации штата и у государственного защитника. Вскоре мы их получим. Мне предстоит читать и перечитывать бумаги до тех пор, пока я не составлю ясного представления, что было предпринято в прошлом. Затем будем искать упущения. Какая забыта улика? Какая не проработана версия? Если упущения есть, мы обязаны их найти. Это единственная возможность подать апелляцию.

– А как насчет того, чтобы раскрыть преступление? – возразила Нэнси. – Разве это не надежнее, чем надеяться на апелляцию?

– Разумеется, – кивнул Джек. – Но с тех пор прошло десять лет. Раскрыть преступление маловероятно. А найти выигрышные аргументы для подачи апелляции вполне возможно. Вот наши временные рамки: через две недели я должен представить записку по делу в верховный суд Флориды. Поскольку речь идет о смертном приговоре, суд немедленно определит график – скорее всего отведет обвинению пять-шесть дней на ответ, а еще через пять-шесть дней назначит прения сторон. Суд должен принять решение не позднее чем за пару дней до назначенной даты казни, поскольку, если нам откажут, остается последний шанс – Верховный суд США. Всю информацию следует собрать и обработать в ближайшие две недели. Пат и Нэнси, приступайте к делу. Убедитесь, что у нас для этого есть все необходимое. Данная задача целиком и полностью зависит от возможности компьютера – мы должны иметь доступ к системе, где можно получать необходимые данные. Понимаете, о чем я говорю?

– Прекрасно понимаю, – кивнула Пат. – Но это обойдется недешево.

– Не имеет значения. Есть еще вопросы?

– Есть, – подмигнула Пат. – Чем ты сам предполагаешь заниматься, пока не придут документы и пока мы с Нэнси будем надрываться на работе? – Такой вопрос Джеку никогда бы не задали в конторе «Тобин, Глисон и Гарднер». Он покосился на Нэнси – девушка широко улыбалась. Ей явно нравилась манера Пат.

– Собираюсь сделать нечто такое, чем никогда не занимался раньше, – защищать клиента. Завтра у меня назначена встреча с Руди в Рейфордской тюрьме.


Перед тем как поехать в тюрьму штата Флорида, которая была больше известна под названием Рейфорд и находилась на окраине Старка на северо-востоке штата, Джек вызвал Пат к себе в кабинет.

– Ты надолго приехала?

– Пока не закончим дело. Решила сделать что-то значимое, так сказать, достойно завершить послужной список.

– А где остановилась?

– В отеле «Бэсс-Крик».

– Слушай, почему бы тебе не переехать ко мне? Дом у меня большой, на берегу реки, в пяти минутах отсюда. Места вполне достаточно.

– Ты уверен, что я не нарушу твой уклад? Не помешаю?

– У меня нет никакого уклада, который можно было бы нарушить. – Они рассмеялись.

– Полагаешь, это не слишком?

– Полагаю. К тому же ты сама хвасталась, что готовишь и моешь посуду, – улыбнулся Джек.

Пат улыбнулась в ответ:

– Договорились. Принимаю твое приглашение.

– Отлично. Вот комплект ключей. Нэнси покажет, где находится дом, и поможет перевезти чемоданы. Нам придется снова узнавать друг друга. Это будет забавно.

Глава 24

Джека тревожила перспектива свидания с Руди, и во время долгой дороги в тюрьму он прокручивал в уме возможные причины своего настроения. Может быть, дело было в том, что Руди – сын Майка и юрист опасался, что встреча с ним снова всколыхнет в душе противоречивые чувства. Или боялся, что Руди в самом деле виновен и он это сразу почувствует. Или, того хуже, убедится в том, что молодой человек невиновен, и одновременно обнаружит, что сделать ничего невозможно. Какова бы ни была причина, Джек, пытаясь преодолеть нервозность, накануне пораньше приехал в мотель в Старке и, готовясь к беседе, весь вечер делал подробные пометки в блокноте. Нервное состояние было для него в новинку. А вот записи он делал всегда – давно приучил себя к этому, чтобы во время встречи с клиентом или свидетелем не упустить ничего важного.

Еще Джек обдумывал последний телефонный разговор. Незадолго до того, как он покинул свой кабинет, ему позвонил его давнишний приятель губернатор. Джек ждал этого звонка, но не так скоро.

– Рад слышать твой голос, Джек, – начал Боб Ричардс. – Поздравляю с уходом из фирмы. Наслышан, ты открыл контору в Бэсс-Крике. Неужели не хочешь отдохнуть?

– Это и есть отдых. Сижу за столом в джинсах и обдумываю интересное дело. – Тобин понял, что это только начало.

– Вот об этом я и хочу с тобой потолковать. Мне только что звонил Билл Сэмпсон. Сообщил, что ты хочешь заняться делом Руди Келли и запросил документы публичного характера. А также документы государственного защитника. – Довольно странно, пронеслось в голове у Джека. Государственный защитник информирует сторону обвинения, что у него запросили материалы дела. Но гадать долго не пришлось, губернатор перешел к сути: – Меня немного тревожит, что человек, которого я собираюсь назначить прокурором, решил копаться в деле приговоренного к смертной казни и ожидающего исполнения приговора.

Звонок дал Джеку еще одну возможность сказать губернатору, чтобы он подыскал на открывающуюся вакансию другого человека. Но он этой возможностью не воспользовался. И вновь сам толком не понял почему.

– Руди Келли сын моего друга детства. Я просто оказываю ему услугу – хочу убедиться, что в обвинении Руди расставлены все точки над i, что правосудие свершилось должным образом. Разве у тебя или Билла могут возникнуть проблемы, если я этим займусь? Это и есть задача государственного прокурора.

– Согласен. Просто Билл не очень доверяет адвокатам защиты. Такова уж специфика его работы. Я позвоню ему и скажу, что ты всего лишь хочешь убедиться – все было сделано правильно.

– Спасибо, Боб. Передай ему, что так я набираюсь опыта. Мне необходимо изучать уголовное право, и этот способ не хуже всякого другого.

Старина Боб только рассмеялся на другом конце провода.

– Хороший способ. Я скажу Биллу. Он будет доволен. Извини, что побеспокоил. Вскоре позвоню. Пока.

– Пока, Боб.

Джек немного подсластил пилюлю, но все, что он сказал, было чистой правдой. Он только не упомянул губернатору, что собирается предпринять, если обнаружит, что правосудие свершилось не должным образом.


Тюрьма Рейфорд была расположена в девяти милях от Старка и представляла собой уединенный комплекс бетонных зданий – белые, голубые, некоторые напоминали авиационные ангары. Вокруг находились автомобильные стоянки, зоны отдыха и открытые площадки – все обнесено блестящей оградой, по верху которой была пропущена спираль из колючей проволоки. В стратегических пунктах возвышались сторожевые вышки с прожекторами. Если какой-нибудь жаждущий свободы заключенный сумел бы преодолеть ограждение, он оказался бы на открытом лугу, где луч прожектора тут же его нащупает, а охрана скосит огнем.

Рано утром на следующий день Джек стоял перед центральными воротами и охранник показывал ему дорогу к главному зданию. Другой охранник с автоматом проводил юриста к одному из трехэтажных бетонных корпусов. Джек зарегистрировался, и третий охранник пропустил его через двое ворот – первые из желтых металлических прутьев, вторые – из серых. Вторые ворота открылись только после того, как закрылись первые.

С момента, когда щелкнул замок первых ворот, Джек оказался в чуждом ему мире, окруженный сталью, от которой отражался любой звук. Следуя за надзирателем по длинному коридору, он был ошеломлен какофонией шумов: криков, воплей и даже плача, клацаньем замков металлических дверей – все это составляло звуковой фон Рейфорда.

Джека провели в небольшую комнату с серым столом и четырьмя стульями. Вся мебель была привинчена к полу. Ему сказали подождать и сесть на один из стульев.

Руди привели два надзирателя. Лодыжки и запястья осужденного были скованы цепями, и ему, чтобы добрести до помещения свиданий, пришлось приложить немалые усилия. Руди сел. Металлические цепи брякнули о металлический стул, и от этого звука защемило в душе даже у такого опытного профессионала, как Джек. Он и раньше бывал в местах заключения и беседовал со свидетелями, но ему ни разу не приходилось посещать тюрьмы с таким строгим режимом безопасности и разговаривать с осужденными на смертную казнь.

Один из надзирателей остался в комнате и встал у двери. Джек хотел протестовать и требовать конфиденциальности, но передумал. Понимал, что оставить его наедине с заключенным согласятся только в помещении, где между ними будет барьер. А он этого не хотел. В крайнем случае можно говорить шепотом.

Руди посмотрел на гостя через стол в упор, улыбнулся и, насколько мог, вытянул скованные руки вперед:

– Здравствуйте, мистер Тобин.

Джек сразу увидел сходство. Нет, блестящими густыми черными волосами и оливковой кожей Руди не напоминал ирландца. Дело было в улыбке и глазах. Не в цвете, а в том, как они вспыхивали, когда он улыбался. Не оставалось никаких сомнений – перед ним сын Мики.

– Привет, Руди, называй меня, пожалуйста, Джеком. – Ему пришлось протянуть руку почти на всю длину стола.

– Хорошо, Джек. Спасибо. Когда мне сказали, что ко мне на свидание собирается мистер Тобин, я понятия не имел, кто вы такой. Но потом вспомнил рассказы отца о его детстве в Нью-Йорке и о том, что у него был лучший друг Джонни – Джонни Тобин.

– Он в самом деле рассказывал тебе обо мне?

– Да. Вспоминал, как вы лазили по задворкам, катались на задних бамперах автобусов, удирали из дома по пожарной лестнице, – вот это была жизнь! Я горд тем, что наконец познакомился с «мэром Лексингтон-авеню».

– Он тебе и об этом говорил? – улыбнулся Джек.

– Да.

– А сказал, что на самом деле это было его прозвище?

– Сказал, что его придумал преподобный отец Берк, но оно больше подошло вам. Он мне обо всем рассказал. – По его тону Джек понял, что Руди был в курсе предсказания отца.

Приятные были воспоминания, но еще сильнее Джека обрадовало то, что Мики поделился ими с сыном. Они беседовали всего пять минут, но Руди успел завоевать Джека своим обаянием и теплотой. Он интуитивно почувствовал, что этот парень не преступник. Джек и дольше бы предавался воспоминаниям, но не было времени.

– Руди, ты знаешь, зачем я пришел?

– Думаю, что да. Хотите как-то мне помочь. Подать еще одну апелляцию или нечто в этом роде.

– И что ты об этом думаешь?

– Видите ли, мистер Тобин, то есть Джек, одна из групп, протестующих против смертной казни, пару раз пыталась мне помочь и, как вы понимаете, ничего не получилось. Когда сидишь здесь, мало на что надеешься.

– И все-таки я попробую. Попытка не пытка.

– Я в этом не уверен.

Ответ Руди удивил Джека. Он ждал с его стороны нерешительности, но голос парня звучал убежденно. Джек не мог понять, что дурного в его намерении. Он был настолько убежден, что Руди обрадуется его предложению, что открыл контору, нанял Нэнси и начал расследование. Разве кто-нибудь способен отказаться воспользоваться последним шансом?

– Не понимаю, Руди.

– Я этого и не ждал, – улыбнулся заключенный. – Дело вот в чем: из того дурного, что со мной приключилось, вышло много хорошего. Мама и отец снова сошлись. Ясное дело, им было тяжело оттого, что я в тюрьме. Но когда они были вместе, я видел в глазах мамы нечто такое, чего раньше никогда не замечал. Они с отцом по-настоящему любили друг друга. Я познакомился с папой. Мы провели немного времени вместе – встречались только здесь, в тюрьме. Но почти каждое свидание доставляло радость, и за десять лет ее накопилось очень много. И еще я узнал про вас.

Джек хотел что-то сказать, но Руди знаком попросил его молчать.

– Может, все это случилось бы и так. Не знаю. Еще одно: у меня никогда не было друзей, кроме матери. Вы, наверное, читали, что я умственно неполноценный и все такое. Я скучаю только по ней и по своей лодке, на которой так любил плавать. Понимаю это так, Джек: когда все закончится, я окажусь именно там. Не знаю, как это выразить, но я счастлив оттого, что стану частью природы вместе с отцом и матерью. Я не молю о промедлении. Вы можете делать все, что угодно. Если у вас получится, я буду считать это веской причиной вернуться к нормальной жизни, вновь войти в свой мир. Но если не получится, не хочу, чтобы вы расстраивались.

Джек несколько мгновений молчал – впитывал слова Руди. Возможно, этому человеку не хватало образования и у него был не слишком высокий коэффициент умственного развития, но он понимал свое место в мире лучше многих людей. И не боялся следующего шага. А пока следующий шаг предпринял Джек.

– Руди, я и сам до конца не знаю, зачем это делаю. Я убежден только в одном: мы с твоим отцом любили друг друга и нас связывало много общего. Я планировал удалиться на покой в Бэсс-Крик лет этак пять. Но когда приехал на похороны твоего отца и узнал, в какое ты попал положение и где это все случилось, понял, что должен что-то сделать.

Руди кивнул, но долго молчал.

– Тогда действуй, Джек. – Приговоренный вздохнул с таким видом, словно не мог сразу подобрать нужные слова. – Джек, наверное, ты должен это сделать просто потому, что должен, я могу это понять. Но результат может получиться вовсе не тот, какого ты ожидал или хотел.

Джек силился разобраться в том, что он сказал, но в это время надзиратель дал знак, что свидание окончено.

– Последнее, Джек: ты веришь, что на пороге смерти люди могут видеть будущее?

Адвокат не понял, говорит ли он о себе, и не нашел что ответить.

– Не знаю, Руди.

– Видишь ли, когда отец в последний раз пришел ко мне на свидание, он не сомневался, что умирает, и перед уходом сказал мне нечто странное. Я до сих пор не могу понять. Вот его слова: «Когда к тебе придет Джонни, передай ему, что с этого момента всякий раз, когда он говорит с тобой, он говорит со мной».

Джек быстро поднялся, бросился к машине, на полной скорости покатил к центральным воротам, а когда забор со спиралью из колючей проволоки скрылся из вида, свернул на обочину, выключил зажигание и заплакал.

Глава 25

– Ну, как все прошло с Руди? – спросила Пат на следующее утро, как только Джек устроился за письменным столом.

– Нормально. У него улыбка Мики, – ответил он и начал перебирать бумаги, но Пат не позволила ему так просто сорваться с крючка.

– И все? У него улыбка Мики? Кстати, мы перестали называть его Мики лет тридцать пять назад.

– Да, помню. Но в моем банке памяти сходство именно с Мики. Дело не только в улыбке. Руди – потрясающий человек. Мягкий, доброжелательный, обладающий интуицией. И он невиновен.

Пат заметила, как Джек сжал челюсти, когда произносил эти слова.

– Вот так новость! А я-то считала, что он дегенерат, слабый характером и легко поддается убеждению. Поэтому его осудили.

– Возможно, он немного отстает в развитии – с той точки зрения, с какой мы привыкли оценивать интеллект человека. И не в меру доверчив – верит в людей, а мы считаем это недостатком характера. Но он не по возрасту мудр в другом. Тебе надо с ним встретиться. Я собираюсь к нему на следующей неделе. Поедешь со мной?

– Обязательно. То есть меня нисколько не привлекает мысль о визите в камеру смертника, но мне хочется познакомиться с сыном Майка, особенно после того, что ты рассказал.

– Вот и отлично, – кивнул Джек. – Сама увидишь: в нем очень много от отца. И кроме того, много другого.

Пат догадалась, что Руди завоевал Джека и тот поверил в него умом и сердцем. Продуктивное получилось свидание!


На следующий день из администрации штата и от государственного защитника поступили объемные материалы по делу Руди. Чтобы доставить бумаги, потребовался целый грузовик. Джек попросил грузчиков сложить дела у стены в своем кабинете. Он планировал окунуться в документы с головой и несколько дней не отрываться от их изучения.

Утром следующего дня он начал с первых полицейских отчетов об убийстве и сразу понял, почему следователи сосредоточили внимание на Руди. Вечером, когда произошло преступление, юноша заходил в дом жертвы. Пилар Родригес дала довольно точное описание его внешности, хотя на опознании и не указала на Руди. Раймон Кастро и Хосе Герреро также, до того как скрыться, уверенно описали его внешность. Кровь на ковре и на осколках стекла соответствовала группе крови Руди, но, черт побери, это самая распространенная в мире группа крови. Доказательств не хватало, чтобы уличить в нем преступника. Но существовало признание Руди или, точнее, сделанная с его слов следователем Уэсли Брюмом запись. Был ли зафиксирован допрос на пленку? А если нет, то почему? Пока что это был единственный вызывающий подозрение момент, который удалось обнаружить Джеку.

После материалов полиции он приступил к отчету коронера и не нашел ничего такого, чего бы уже не знал. Горло жертвы было безжалостно перерезано ножом с зазубренным лезвием.

Прочитав материалы следствия дважды – второй раз тщательнее вдаваясь в детали, – Джек получил представление о версии обвинения. Но что-то все-таки вызывало тревогу. «Есть некая улика, которую я проглядел, – твердил он себе. – Либо в этих документах, либо еще где-то».

Тобин ушел из кабинета около трех, но несколько томов дела взял домой. Сразу после пяти вернулась Пат с сумками продуктов. Джек сидел на полу гостиной, привалившись к дивану. Вокруг него были разложены бумаги. Он напоминал студента колледжа – только постаревшего, – решившего просидеть всю ночь, но написать курсовую по теме, о которой не имел представления.

– Ну, как дела? – спросила Пат. – Не разгадал головоломку?

– Какое там! Только-только окунулся в болото с крокодилами.

– Хорошо, приготовлю тебе вкусный ужин – прибавишь жирку. Пусть хоть они порадуются, когда тебя съедят.

– Премного благодарен. А если серьезно, давай куда-нибудь сходим поужинать.

Пат поставила сумки на стол.

– С удовольствием. Только позже. Сначала я должна совершить пробежку, а затем сделать упражнения.

– Я и не знал, что ты бегунья.

– Ты обо мне много чего не знал, Джекки-малыш.

– Может, и мне пробежаться с тобой? Пока ты делаешь упражнения, я поплаваю. Потом пойдем ужинать.

– Вот что мне нравится, так это четкий план действий, – заметила Пат, убирая продукты.

Спустя пять минут оба были в спортивной одежде и направлялись к выходу. Джек невольно отметил, какая ладная Пат: длинные ноги отливали загаром, живот подтянут, под спортивным костюмом груди не отвислые, а тугие – те же «буфера», на которые они давным-давно пялились с Мики.

«Надо бы проверить», – подумал он и тут же одернул себя: это же Пат!

– Далеко собралась бежать? – спросил он ее после нескольких минут разминки. – У меня есть дистанции на три мили, на пять и на восемь. Выбирай.

– Поскольку я только что приехала в город и несколько дней не тренировалась, давай начнем с трех.

– Решено.

Джеку не пришлось сильно замедлять бег, чтобы Пат не отставала. Она бежала в хорошем темпе. Милю примерно за восемь с половиной минут, решил он. Сам он тратил на милю меньше восьми, но и это был хороший результат. Зато теперь появился собеседник, с которым можно было разговаривать на бегу, и это его развлекало.

Пат понимала – Джек целый день провел среди томов документов и ему, естественно, не терпелось поделиться своими мыслями. Она решила начать разговор о деле.

– Удалось что-нибудь узнать?

Джек на бегу пожал плечами. Они двигались вдоль реки. Стоял типичный осенний вечер во Флориде – небо было ясным, воздух свежим и бодрящим. На воде ни малейшего волнения – только несколько моторок, катеров и рыбачьих лодок тревожили сонную гладь.

– Что тебе сказать? – начал Джек. – Руди определенно был в доме жертвы в вечер убийства примерно в то же время, когда произошло преступление. Он сам это признает. Но утверждает, что ему стало плохо и он попытался выйти на улицу очистить желудок. По дороге споткнулся, разбил пивную кружку и порезал руку. После чего Люси – та самая девушка, которую убили, – вышвырнула его за дверь.

– Значит, его кровь обнаружили в доме?

– Да.

– А другая найденная кровь принадлежала жертве?

– Именно.

– Похоже, у тебя серьезные проблемы.

– Это только половина дела. Все могло произойти лишь одним образом – и только это не будет противоречить рассказу Руди: кто-то появился в доме жертвы после того, как он оттуда ушел. На этой улице жили трое парней. Двое из них видели, как Руди шел к Люси, а через некоторое время возвращался со стороны ее дома. Но вскоре они исчезли из города, и с тех пор их местопребывание неизвестно. А третий смотался так поспешно, что полицейским даже не удалось с ним потолковать.

– Здесь что-то не так.

– Похоже. Только это нам ничего не дает. Другое дело, если бы существовало свидетельство, что кто-то еще побывал в тот вечер в доме жертвы. Тогда исчезновение парней выглядело бы в самом деле подозрительно.

– Но такого свидетельства нет?

– Нет. Здешние следователи – простофили. Я не большой дока в том, как следует действовать на месте преступления – всю жизнь занимался гражданскими делами, – к тому же преступление совершено десять лет назад. Но и мне очевидно: когда убит человек, особенно таким, как в этом случае, жестоким способом, должны обнаружиться какие-то улики. Отпечатки пальцев, следы обуви, фолликулы волос – хоть что-нибудь! Такое впечатление, что следователи, после того как нашли следы крови Руди, тут же на этом остановились.

– Не исключено, что Руди был в самом деле единственным человеком, который в тот вечер побывал в доме убитой, – предположила Пат. – Нельзя сбрасывать со счетов такую возможность.

– Можно, если верить Руди. А я ему верю.

Пат не ответила. Они уже вернулись домой, и она забыла, что бегала. Удивительно, как быстро летит время, если человек увлечен интересным разговором. Эта беседа ее разволновала. Джек сделал решительный шаг, но что, если Руди в самом деле преступник? Или другая вероятность – будет невозможно доказать его невиновность? Как поступит Джек, особенно после того, как познакомился с Руди и тот ему явно понравился? Из того малого, что удалось узнать Пат, против Руди было выдвинуто серьезное обвинение, основанное на косвенных доказательствах. И она отказалась от решения ехать в тюрьму. «Неужели мне хочется знакомиться с человеком – тем более сыном Майка – накануне его смерти?»


Такерия располагалась на границе латиноамериканского квартала, но дала бы пару очков форы всем другим забегаловкам, претендовавшим на роль ресторанов в самом районе. Она могла похвастаться обеденным залом и отдельным баром для тех, кто желал «только выпить». Интерьер отличался абсолютным смешением стилей, перегруженностью деталями и пренебрежением ко всему мексиканскому. К потолку было подвешено чучело крокодила, стены украшали знамена штата Флорида и города Майами, оленьи головы, чучела длинноухих зайцев и другая мишура, среди которой неведомо почему красовался четырехугольный плакат с надписью: «Раскошеливайся, Аспен, штат Колорадо!»

Еще один плакат изображал Эль Кордобеса, знаменитого матадора, но он был испанцем, а не мексиканцем.

Джек и Пат нашли место в углу слева от матадора. Пат, удивленная оформлением зала, обводила стены взглядом.

– Похоже, я попала на Ривьеру сельских южан, – усмехнулась она. Они оба недавно приняли душ и переоделись в джинсы и майки.

– Посмотрим, как ты заговоришь, когда отведаешь здешнюю стряпню, – рассмеялся Джек.

– Неужели так плохо?

– Шучу. Очень вкусно.

Подошел официант, и они заказали буррито с курицей и по бутылке пива «Дос Эквис». Пиво принесли сразу, и Пат с удовольствием сделала большой глоток.

– Какой смысл было бежать три мили, а затем приниматься за пиво?

– Прямой смысл. – Джек чокнулся своей бутылкой о ее бутылку. – Пиво помогает ощущать себя лучше, а бег – выглядеть лучше. Ты выглядишь отлично.

– Спасибо, Джек. – Она приподняла брови и улыбнулась. – Ты тоже, особенно в своих плавках. – Пат говорила о его откровенном купальном костюме, в котором он плавал в домашнем бассейне. – Домысливать ничего не приходится.

Джек покраснел. Пришлось напомнить себе, что перед ним сидит его старая знакомая Пат.

– Неужели заметила?

– Еще как. – И она посмотрела в его мальчишеские голубые глаза. Джек не отвел взгляда – Пат предстала перед ним в новом свете.

– Я тоже.

Их настроение нарушил подошедший с буррито официант. Они ели молча и размышляли о том, что только что пережили. Пат вовсе не собиралась делать эротических намеков. Она не думала о Джеке как о мужчине – по крайней мере до того момента, пока слова не сорвались с ее языка. «Я всего-то сказала, что он неплохо выглядит», – успокаивала она себя. Джек твердил себе тоже нечто схожее. Пат решила переменить тему.

– Ну как, привыкаешь к новой жизни? Здесь тебе не Майами, нет крупных контор.

– Привыкания не потребовалось. Много лет подряд я проводил здесь выходные. Привыкать приходилось, когда я возвращался в Майами. И большая контора была не по мне. Я был успешным профессионалом, но чувствовал себя несчастным. И когда ушел, словно расстался с ролью, которую играл двадцать лет. Здесь я ощущаю себя настоящим. Наверное, я и есть истинный провинциал с юга.

– Босяк – вот подходящее слово, – рассмеялась Пат. – Я читала о прежней Флориде. Страна босяков. Но не обольщайся, ты не таков. Ты просто мальчуган из соседнего дома, добившийся успеха, но вечно чувствовавший себя неуютно в этой роли.

– Ты права. Я уйму времени потратил зря.

– Есть еще остаток жизни, чтобы все наверстать. Как ты считаешь, твоя карьера как-то связана с неудачными браками? – Этот вопрос Пат тоже не собиралась задавать. И когда слова сорвались с языка, услышала их будто со стороны.

– Уверен, что да. Я много об этом размышлял. Положение в обществе оказывает сильное влияние. Но мне кажется, что мужем я был никаким. Все мои жены говорили одно и то же: «Тебя нет со мной. Ты будто где-то витаешь. Даже не поговоришь». Все три время от времени упрекали меня в этом. Я не мог понять, чего они хотели. Считал себя хорошим супругом, добытчиком. Разговаривал с ними. Мы беседовали каждый вечер. Да, я не открывал своих чувств. Но такой уж я человек: не люблю скандалить и, если на кого-то злюсь, перевариваю внутри себя. Никогда не признаюсь, что кем-то недоволен, потому что человек сделал то-то и то-то и тем самым меня обидел. И не переживаю из-за того, что случилось на работе, потому что завтра все будет по-другому. Меня обвиняли в том, что я бесчувственный, холодный, стараюсь поскорее замять неприятные для меня темы. Мне казалось, что я стал взрослым, научился жить. А на самом деле был плохим мужем.

Пат с понимающим видом кивнула и улыбнулась:

– Не представляешь, сколько моих подружек говорили то же самое о своих мужьях и сколько знакомых мужчин – о своих женах. Ты такой, как все, Джек. Эта проблема существует от начала времен. Женщины хотят говорить о своих чувствах, мужчины – нет. Женщинам кажется, что отношения ближе, если супруг разделяет их чувства. О мужчинах говорить не берусь, но, наверное, они не любят откровенных разговоров. Мужчины больше нацелены на действие. Они полагают, что жены любят их за поступки, а не за слова. А жены тем временем ждут, чтобы они просто сказали: «Я тебя люблю». Мы предпочитаем сильных мужчин, но хотим, чтобы они были чуткими. Но если мужчина слишком чуток, нам начинает казаться, что он слюнтяй. Тут все очень сложно.

– У меня была достаточно сложная работа, поэтому дома хотелось ясности и простоты. Но скажу тебе вот что – и уверен, ты слышала подобное и раньше: ни одна из моих жен не отказывалась пользоваться плодами моих трудов.

– Похоже, это тебя до сих пор задевает.

– Наверное. Поэтому я один. А что у тебя? Твоя очередь рассказывать.

– Ничего особенного. Были длительные связи, но они как-то сами собой затухли. Точно не могу сказать почему. Скорее всего, мужчины считали меня слишком сильной и независимой. Зарабатывала больше, чем они, – это, видимо, тоже имело значение.

Пока она говорила, Джек вглядывался в ее лицо. Он отметил, какая у нее гладкая и мягкая кожа. Появилось несколько морщинок, но ни одной у больших зеленых глаз – красивых глаз, подумал он. И неожиданно сказал:

– Им же хуже. – И тут же почувствовал, что слова надо запить пивом.

– Еще раз спасибо, Джек. Два комплимента за вечер не шутка, – ответила Пат, обмахиваясь рукой.

– Я говорю правду. – Джек смутился, как подросток на первом свидании. – Что, черт побери, между нами происходит?

Пат улыбнулась – она понимала, что происходит: неожиданно вспыхнул крохотный огонек. Только не стоит торопиться его раздувать. В конце концов, на карту поставлена их дружба.

Глава 26

Потребовалось еще два дня и две ночи, но в конце концов Джек одолел почти все тома. В последней коробке осталось несколько тонких папок, но он не сомневался, что уже знает все существенное. Во время вечерних пробежек он посвящал Пат в то, что удалось выяснить за день. Это приносило пользу обоим. Пат стала до тонкости разбираться в ситуации, на следующее утро делилась с Нэнси. А Джек, разговаривая с ней, обобщал и систематизировал собственные мысли.

– Ты оказалась права: частным адвокатом Руди была женщина. Ее имя Трейси Джеймс – судя по всему, модный юрист. Ее контора находится в Веро-Бич.

Они разминались у реки. На воде не было ни одной лодки, только плавали парочкой два пеликана. Третий спикировал к поверхности, выхватил из воды рыбу и беспрепятственно улетел прочь – собратья не обратили на него внимания. Наверное, сыты, решил Джек. Он знал, как яростно дерутся пеликаны за каждый кусок. Или влюблены…

Пат прервала его фантазии:

– Она в самом деле устранилась, потому что ей недостаточно заплатили?

– Кто?

– То есть как кто? Эта Трейси Джеймс, о которой мы говорим.

– Наверное. Точно не знаю. В документах только говорится, что она отказалась от защиты клиента до того, как состоялось заседание суда. Но если Майк сказал, наверное, так и есть. Мне случалось встречать адвокатов, которые работают только ради денег. В общем, Руди получил государственного защитника. Но Джеймс, прежде чем устраниться, проделала хорошую работу. Она разбила в пух и прах выступающего в качестве свидетеля на предварительных слушаниях следователя. Если бы это произошло на суде, Руди сейчас был бы на свободе.

– Так почему этого не произошло на суде?

– Потому что государственный защитник либо пьяница, либо идиот.

– Этот факт не может послужить поводом для апелляции?

– Может. Но его уже пытались использовать и ничего не добились. Однако на слушаниях об обжаловании мисс Джеймс затронула интересную тему: мог ли Руди, учитывая его характер и отсталое умственное развитие, отказаться разговаривать с полицейскими? И еще: обязаны ли были следователи немедленно прекратить допрос, как только мать Руди прибыла в полицейский участок?

– Полагаю, судья не клюнул на ее доводы? – Они углубились в такие юридические дебри, что Пат требовалось немалое усилие, чтобы следить за мыслью Джека. К счастью, в этот день они бежали дистанцию пять миль.

– Напротив. Он отклонил ходатайство защиты, но разрешил вынести на суд присяжных все обстоятельства допроса: как Элену не пустили к сыну и как не использовали звуко- и видеозаписывающие устройства, хотя все эти средства были в распоряжении полиции. И само признание, в сущности, не было признанием. Детектив вынудил сказать подозреваемого, что если бы Руди сильно разозлился, то в этом состоянии мог бы убить человека.

– Так ты говоришь, государственный защитник ничего из этого не использовал?

– Ничего.

На следующий вечер они пробежали семь миль. И Джек рассказал Пат, как юридические органы рассматривали поданные апелляции. Первая апелляция опротестовывала результаты слушаний об обжаловании и была отклонена Верховным судом Флориды. Суд признал, что решение судьи Уэнтвелла не противоречит законным правовым нормам. Вторая апелляция строилась на том, что проявил некомпетентность адвокат, в данном случае государственный защитник, который оказался не в состоянии приобщить к доказательствам обстоятельства этого допроса.

– Я считаю, что это была хорошая апелляционная стратегия, – продолжал Джек. – Сначала суд утверждает, что доказательства могут и должны быть вынесены на рассмотрение присяжных. Затем следует вторая апелляция, которая основывается на том, что государственный защитник не сумел представить суду подтверждающие невиновность подсудимого доказательства.

– И на каком же, черт побери, основании была отклонена вторая апелляция? – Чем больше Пат вдавалась в подробности, тем больше ее охватывало негодование.

– Видишь ли, на карту поставлено нечто большее, чем заметно на первый взгляд. Во-первых, апелляционные суды очень неохотно отменяют решения судов присяжных. Апелляции удовлетворяют лишь в пятнадцати процентах всех случаев. Во-вторых, адвокатом в данном деле выступал государственный защитник. Он, как и прокурор, является государственным служащим. Апелляционный суд редко идет на то, чтобы признать неэффективность государственного защитника в исполнении долга. И в третьих, публике нравятся смертные приговоры. Она не одобряет инициативных судей, которые вмешиваются в решение присяжных. Суд не огражден от общественного мнения.

Пат была вне себя от того, что говорил ей Джек. Они бежали через лес, где не было ни одной живой души, и она не выдержала и закричала во весь голос:

– Речь идет о жизни человека! Какое кому дело до общественного мнения, или политики, или государственных защитников, или прочего дерьма? Это же жизнь человека!

Чем больше волновалась Пат, тем спокойнее становился Джек.

– Помнишь известный вопрос из области психологии: «Если в лесу падает дерево, но рядом никого нет, производит его падение шум или не производит?»

Пат не могла понять, куда он клонит. Она разволновалась, расстроилась, а Джек пристает со всякими глупостями.

– Помню, и что дальше?

– В этом контексте ответ на вопрос: нет. Известно, что судебные разбирательства дел по подозрению в убийстве, особенно те, что базируются на косвенных доказательствах – свидетельских показаниях, не подтвержденных вещественными уликами, или, как в данном случае, на одной-единственной вещественной улике, – в основе своей некорректны. До тридцати-сорока процентов обвиняемых – невиновны. Но их тем не менее приговаривают к смертной казни, поскольку никто ничего не желает слушать. И никому ни до чего нет дела. Не обижайся, но и тебе не было бы дела, если бы на месте Руди был другой. И мне. Никому. К смерти приговаривают детей, умственно отсталых… За последние сорок лет в штате Техас казнены сто сорок человек. А там вообще отсутствует система государственной защиты. Это означает, что обвиняемые получают адвокатов, назначаемых судом. Некоторые «заступники» либо запойные, либо откровенно спят на заседаниях. Ты сама убедилась, как можно запороть дело, но такое ежедневно происходит в залах суда по всей стране. И будет продолжаться, пока люди не откроют глаза и уши.

Когда пробежка подошла к концу, Пат направилась сразу в свою комнату. После такого разговора даже мысль о еде показалась ей тошнотворной.

Глава 27

Джек несколько раз пытался найти в справочнике телефон Трейси Джеймс и позвонить ей в контору. Но, как ни странно, номер отсутствовал в списке.

Почему телефон адвоката не значится в телефонной книге? Может быть, она переехала в другое место? Веро-Бич находился всего в часе езды на восток, и рано утром в понедельник Джек решил съездить туда и навести справки.

Он получил ответ на вопрос вскоре после того, как оказался в городе. В каждой попадавшейся ему на пути юридической конторе спрашивал, где можно найти Трейси Джеймс. В первых трех секретари ответили, что понятия не имеют, кто это такая, и Джек начал сомневаться, существует ли эта женщина вообще. Зато в четвертой напал на золотую жилу. Настойчивость всегда приносит плоды, хмыкнул он про себя. И пробыл в конторе не меньше получаса.

– Думаю, что у нас на нее кое-кто работал, – ответила секретарь в «Блейн и Дьюи» и, прежде чем пойти за коллегой, бросила на юриста взгляд, который ясно говорил: она знает нечто такое, что и ему было бы неплохо знать.

«Или я слишком много воображаю, наблюдая за выражениями глаз?» – засомневался Джек, забывая, что получил первый за все утро осмысленный ответ.

Минут через пять в приемную вышла низенькая полная женщина лет пятидесяти пяти с мрачным выражением на лице.

– Вы тот самый человек, который задавал вопросы о Трейси Джеймс?

– Да. Как я понимаю, вы с ней работали?

– До самого конца. – Женщина потупилась. – Она была отличным боссом, хорошо платила.

«Каждый, кто хорошо платит, считается отличным боссом», – подумал Джек.

– До самого конца, как это понимать?

– А вы не знаете?

– Что именно? – Джеку категорически не нравилась эта игра в вопросы.

– Год назад мисс Джеймс погибла в автомобильной аварии.

Джек, хоть и не знал Трейси, решил, что обязан выразить соболезнование.

– Печально слышать. – К глазам женщины подступили слезы. Как знать, не исключено, что Трейси Джеймс была в самом деле хорошим начальником. – Вы не знаете, кто имеет доступ или хранит ее дела? Мне требуется одно конкретное, которым она занималась десять лет назад, – дело Руди Келли.

– Его скорее всего больше нет, – пожала плечами женщина. – По прошествии трех лет мы обыкновенно уничтожали документы. А когда Трейси погибла, раздали все тома. По какой-то причине я помню это дело, но не могу сказать по какой. Десять лет назад я еще не работала с мисс Джеймс. Вам лучше обратиться к ее главному следователю.

– Можете подсказать, где его найти?

– Постойте… он как-то упоминал, что живет в Стюарте, на самом берегу. Да, говорил, что приобрел там дом еще до того, как цены на недвижимость подскочили до небес.

Это уже было кое-что. Джек собрался уходить, но вспомнил, что частные следователи были, как правило, бывшими копами.

– Вы не знаете, мистер Рейдек не из бывших полицейских?

– Думаю, что так, – ответила женщина. – Он говорил, что уволился из полицейского управления Майами.

«Удача!» – обрадовался Джек, поблагодарил женщину и направился к двери.


Дик Рейдек жил в Стюарте в типичном доме представителей среднего класса, построенном наподобие ранчо: три спальни, две ванные комнаты. Дом стоял на берегу канала и резко выделялся среди богатых особняков – каждый с яхтой на заднем дворе.

– Приобрел в удачное время, – объяснил Джеку Дик, заметив, что тот удивлен контрастом. – Сколько лет уже пытаются меня отсюда выжить. Понаехали, раскупили участки, а старые дома снесли. Не представляете, сколько мне предлагали за мой.

Мужчины сидели в старых зеленых шезлонгах на затененной экранами задней веранде и смотрели на воду. Дик проявил небывалое радушие: стоило Джеку полчаса назад постучать, как он провел его в дом, даже не дождавшись, когда гость представится. Удобно усадил на веранде в шезлонг и, не спросив, подал пиво. Другую бутылку открыл себе. Он уже год как отошел от дел. И хотя его крупное тело не потеряло силы и бугрилось мышцами, было очевидно, что большую часть своего всегда свободного времени он занимается тем, что сидит здесь и пьет. Выдавал живот.

– И почему не продали? – спросил его Джек.

– Мне здесь нравится. И кроме того, я знаю, как это белое отребье бесит, что я до сих пор тут. И мне это тоже нравится. Так чем могу служить?

– Я представляю Руди Келли. – Джек ждал реакции, но Дик не ответил. – Вы помните это дело? – спросил он после небольшой паузы.

– Конечно. – От хозяина дома ощутимо повеяло холодом. Радушный человек, гостеприимно пригласивший его в дом, замкнулся. Джек инстинктивно понял, что ему неприятно об этом вспоминать.

– Вы не возражаете, если я задам вам несколько вопросов?

– Зависит от того, что вы спросите.

– Кажется, я затронул больную тему? Я стараюсь спасти жизнь молодого человека, а время на исходе. Мне требуется информация, способная помочь клиенту, и больше ничего. Никаких подвохов.

Дик как будто смягчился.

– Я вас слушаю. Задавайте свои вопросы – отвечу, если смогу.

– Почему Трейси Джеймс отказалась от дела?

– Из-за денег. Трейси никогда не работала, если не была уверена, что дело выгодное. Откровенно говоря, я удивился, когда узнал, что она вообще взялась защищать Руди. У его матери почти ничего не было. А Трейси умела вытянуть все до последнего.

– Она была на это способна?

– Не то слово – настоящая была кровопийца. Но не в этом случае. Было в том деле нечто такое, что преследовало ее до самой смерти.

– Боюсь, я вас не понимаю. Вы сказали, она взялась защищать Руди не ради денег, но отказалась от дела из-за денег?

– Примерно так. Боролась с собой. Никогда ее такой не видел – ни до, ни после. Она на самом деле хотела помочь женщине и ее сыну. Скажу больше, она отлично поработала.

– Знаю, читал материалы. Во время слушаний об обжаловании буквально смешала с дерьмом тупицу детектива.

– Слышал. Хотя сам не присутствовал. Перед тем как погибнуть, Трейси планировала вернуться к этому делу.

– Что вы сказали?

– Именно так. До дела Руди Келли я не подозревал, что у нее есть совесть. Когда парня осудили, она сильно переживала. Понимала, что государственный защитник все испортил. И не могла этого так оставить.

– Постойте, я не совсем понимаю. Она отказалась от дела почти десять лет назад, и вы утверждаете, что планировала вновь к нему вернуться?

– Таковы факты.

– Но почему после стольких лет? – Джеку снова приходилось тянуть из него слова.

– С ней кто-то связался. Она мне не сказала кто. Сообщил некую информацию, которая, по ее мнению, могла помочь освободить Руди. Трейси решила переговорить с его матерью, но оказалось, что та умерла. Это ее подхлестнуло. Трейси вбила себе в голову, что довела женщину до смерти. И она позвонила детективу Уэсли Брюму.

– Зачем? – изумился Джек.

– Отчасти для того, чтобы этот болван знал: она возвращается на сцену. Трейси никогда не сомневалась, что Брюм подставил Руди. Она понимала, что на тех слушаниях разбила его в пух и прах, и хотела попугать, чтобы провел несколько бессонных ночей…

– Вы сказали, отчасти для того, чтобы следователь знал, что она возвращается на сцену. А еще для чего?

– Я не уверен. Может, она хотела прижать его, чтобы сказал правду. Считала, что у нее в руках есть все необходимое. Глупый шаг с ее стороны.

– Похоже, вы ее отговаривали.

– Не без того. Звонить не было смысла – очень трудно пристыдить бессовестного копа. Скорее убьют тебя самого. По-моему, Брюм именно это и сделал. Мне следовало проявить настойчивость, а я не придал ее словам должного значения и не сложил все фрагменты головоломки воедино. Наверное, в то время занимался каким-нибудь делом. Через неделю после того, как Трейси позвонила Брюму, она уже была мертва. Как насчет еще бутылки пива?

Слова Рейдека произвели впечатление разорвавшейся бомбы, и Джеку не терпелось выяснить остальное. Пива ему нисколько не хотелось, но он понимал, насколько тяжело Дику. Отставной полицейский скрывал свои чувства, а сам, наверное, винил себя в смерти босса.

– С удовольствием, – сказал он в спину Рейдеку – тот уже направился на кухню.

– Обычно у меня есть охлажденное, – извинился хозяин, вернувшись на веранду, – но вчера в кулере кончился лед, а сегодня я не выходил из дома.

– По мне, вполне холодное, – успокоил его Джек, сделав первый глоток.

– Это потому, что, вынимая две бутылки из морозильника, я тут же кладу на их место две другие. – «А вечер предстоит долгий», – подумал Джек.

– Кстати, ваш-то интерес каков? – спросил Дик, устраиваясь в любимом шезлонге.

Джек улыбнулся и сделал новый глоток.

– Отец Руди был моим лучшим другом. Недавно он умер. Скажем так, я отдаю долги.

– Понятно.

– Пытаюсь установить, где находятся бумаги Трейси, – продолжал Тобин после нескольких мгновений молчания. Дик не ответил. – Дело не уничтожено, если она собиралась к нему вернуться, – не отступал Джек. Рейдек не реагировал. Джек старался сохранять спокойствие, хотя внутри закипал. – Хорошо, – продолжал он, – предположим, дело находится у некоей персоны, которая не желает с ним расставаться. Я могу получить копию? Хочу попытаться спасти жизнь человека.

Собеседник не отвечал – смотрел на воду и ничего не говорил. Прошло еще несколько мучительных минут. Наконец он повернулся к Джеку:

– Я сказал вам, что из-за дела Руди этот вшивый коп убил Трейси Джеймс.

– А я считал, она погибла в автомобильной аварии.

– В аварии, но уж слишком подозрительной. В два часа ночи. Куда ей понадобилось ехать в два часа ночи среди недели? Я знал привычки Трейси Джеймс – она не выезжала в будни. Рядом ни одной разбитой машины и ни капли тормозной жидкости в тормозной системе. Следователь предположил, что она скорее всего вытекла после удара, но я тщательным образом осмотрел место трагедии и не нашел ни следа.

– Думаете, Брюм убил ее, чтобы заткнуть рот?

– Не знаю. Хотя да – именно так я думаю. Трейси на него наехала, а он, дрянь, взял и первым разделался с ней.

Джек не видел в этом особого смысла. Из материалов дела он знал, что копы проштрафились и вышли с допросом Руди за пределы дозволенного. Но это не причина, чтобы кого-то убивать, особенно такого известного адвоката, как Трейси Джеймс. Если только она не получила информацию, которая была способна прижать детектива Брюма к стене. Но если она располагала такой информацией, зачем понадобилось звонить?

– Я грыз эту загадку, как кость, – продолжал Дик. – Не могу сказать, что сходил от Трейси с ума. Она была неплохим боссом – хорошо платила. – Джеку это уже приходилось слышать. – Но в большинстве случаев все сводилось только к деньгам, и уж тут она умела проявить настойчивость. Однако скажу откровенно: я как был, так и остался следователем убойного отдела – нельзя ухлопать моего начальника и при этом рассчитывать, что я стану сидеть сложа руки. Я обязательно выясню, что к чему.

– Вы полагаете, в документах есть нечто такое, что может помочь?

– Понятия не имею. Я пролистал их сотни раз и ничего не нашел. Но это не значит, что там ничего нет.

– А как насчет человека, который с ней связался? Вы пытались выяснить, кто он такой?

– Пытался ли я? Я проштудировал ее еженедельник, проверил всех, с кем она встречалась в течение месяца до смерти. Переговорил со всеми нашими работниками. Изучил записи телефонных звонков к ней домой и в контору. Хотя и не все. В то время у нас было пять адвокатов и двадцать оценщиков страховых убытков, реклама по всему штату, секретари, телефонная служба юрисконсультов. Речь идет о тысячах и тысячах разговоров за один месяц. Я познакомился с каждым звонком в Бэсс-Крик и округ Кобб – междугородными. И выборочно – со всеми остальными. Абсолютно ничего. Ноль. Единственное, что у меня осталось, – документы, и я не выпущу их из рук.

На этот раз надолго замолчал Джек. Он понимал: для того чтобы получить дело или хотя бы его копию, надо что-то предложить Дику.

– Может, мы сумеем друг другу помочь? Вы считаете, вашего босса убили. Я хочу добиться оправдания Руди. Наши цели не противоречат друг другу. Если я что-то обнаружу, то дам вам знать. И вы поступите таким же образом. Но дайте мне копию дела.

Дик на мгновение задумался.

– Хорошо. Здесь неподалеку на дороге есть место, где можно снять копию. Утром вместе съездим и все устроим. – Он поднялся, сходил в кухню и вскоре вернулся с двумя бутылками пива. – Есть еще один человек, с кем вам полезно поговорить.

– Кто?

– Хоакин Санчес.

Глава 28

Пока Джек колесил по штату и «проводил расследование», Нэнси и Пат приобретали и устанавливали в конторе новейшие компьютеры. Затем начался долгий процесс сканирования полученных из администрации штата документов и загрузки в купленные компьютеры. Пат обладала необходимыми знаниями. Во время службы в «Тобин, Глисон и Гарднер» Нэнси выступала главным образом в роли текстового редактора и теперь прислушивалась к указаниям коллеги. В отличие от прежних начальников работать с Пат было одно удовольствие.

По утрам обе приходили в контору в джинсах или шортах. Первым делом завтракали в расположенной неподалеку закусочной «Пеликан». Женщины начали заглядывать туда на прошлой неделе и превратились почти в завсегдатаев. Заведение было небольшим – старый вагон-ресторан, снабженный некогда сверкающим алюминиевым фасадом, который за годы успел заметно потускнеть. Их обслуживала единственная в закусочной официантка Долорес.

– Зовите меня Долли, – предложила она в первое утро. – Изысков у нас нет. Вафли не подаем. Есть блинчики. Имеются яйца с ветчиной, беконом или колбасой. Хлопья с молоком – горячим или холодным. Овсянка, «Крим оф вит»,[20] кукурузные хлопья и «Спешиа кей».[21] Чего желаете? – Она уставилась в блокнот, в руке ручка, очки для чтения в черной оправе сползли на переносицу – весь ее вид говорил, что она готова принять заказ. Пат и Нэнси переглянулись и чуть не расхохотались. И с тех пор каждый день приходили туда и садились за один и тот же столик.

Теперь Долли вела себя не так официально.

– Привет, девчонки. Вам как обычно? – спрашивала она, как только они усаживались на стулья, – наверное, забывала, что если Пат заказывала всегда одно и то же, то Нэнси – нет.


– Ты долго работала на Джека в Майами? – спросила Пат как-то утром, дожидаясь, когда Долли принесет ее обычную тарелку овсянки и бананы.

– Около года.

– Тебе нравилась атмосфера большой фирмы?

– Я ее терпеть не могла.

– А Джека?

– И его тоже.

– В самом деле? – рассмеялась Пат. Ей нравилось узнавать «другого» Джека. – Расскажи.

– Он был совсем не такой, как сейчас. Будто два разных человека. Никогда не улыбался. И не разговаривал со мной до того дня, когда прочитал в газете, что умер ваш друг Майк. Но с тех пор стал начальником что надо. Как будто второй отец.

В этот момент Долли поставила на стол овсянку для Пат и яичницу с беконом для Нэнси. «Молодость, – сказала себе Пат. – Можно есть что угодно».

– А я не любила своего отца, – вставила Долли. Женщины улыбнулись и вежливо дождались, пока она не отойдет, и только тогда продолжили разговор.

– Странно. Получается, Джек вел себя как доктор Джекилл и мистер Хайд.[22]

– Ну, не до такой степени. Босс никогда не вредничал. Просто казалось, что витал где-то далеко – в смысле чувств. Понимаете, что я хочу сказать?

– Думаю, что да.

– А теперь он отзывчив, как только может быть человек. Словно смерть вашего друга Майка открыла шлюзы его чувств. Посмотрите, как он занимается этим делом. Отдается душой и сердцем.

– Да, это так. Но меня тревожит, что с ним будет, если он потерпит неудачу.

– Ты хочешь сказать, если Руди погибнет?

– Если Руди казнят.

– О, даже не хочу об этом думать!

– Никто не хочет, – отозвалась Пат. – Но это вполне вероятно.

– Я надеюсь, что Джек не позволит этому случиться, – покачала головой Нэнси. – В конце концов, он личный друг губернатора штата. Если дойдет до самого худшего.

– Я об этом забыла. Возможно, ты права.


Вернувшись в контору, они сразу взялись за дело. Пат заметила, что, пока она настраивает компьютеры, Нэнси читает какой-нибудь том дела.

– Нам предстоит обработать еще очень много информации, – сказала она как можно мягче.

– Понимаю, – ответила девушка. – Но это так интересно: расследование, слушания, суд.

– Ты рассуждаешь прямо как юристы.

– Да. Мне хочется, чтобы это стало делом моей жизни.

– Вот как?

– Джек, когда приглашал меня на работу, сказал, что со временем я сумею стать адвокатом. Раньше я ни о чем подобном не думала. Но его слова пробудили во мне надежду. А уж если я что-то решила, то пойду до конца.

– У тебя есть образование? – спросила Пат.

– Два курса. И еще пятнадцать кредит-часов.[23] В Веро-Бич есть Мэдисон-колледж с четырехлетним обучением, где через год я могу получить степень бакалавра. Форт-Лодердейл в двух часах езды. Если я сумею составить расписание занятий таким образом, что буду занята два или три дня в неделю, то смогу продолжать работать на Джека, хотя и не полную неделю. У отца пособие по инвалидности от министерства по делам ветеранов плюс социальная страховка. Так что концы с концами сведем.

– Да, я вижу, если ты что-то решила, то пойдешь до конца! Ну а как насчет личной жизни?

– Какая личная жизнь? У меня нет никакой личной жизни.

– Не поверю! – улыбнулась Пат. – У такой красивой девушки, как ты?

– Спасибо за комплимент, Пат. Но я как-то не вписывалась в Майами. Не бойкая, не броская. А мне ребята моего возраста кажутся тупицами. У них одно на уме. Ни разумения, ни души.

– Ничего не меняется, когда они стареют, дорогая. Содержательных мужчин очень мало, и попадаются они очень редко. Но ты обязательно кого-нибудь встретишь.

– Подожду, пока не получу юридическое образование.

– Вот только любовь не ждет. Если она приходит к мужчине или женщине, этого не изменишь. – Пат посмотрела в окно.

Нэнси покосилась и едва не спросила о ее личной жизни. Но, спохватившись, промолчала. Она понимала, что коллега не готова к откровенности.

Глава 29

Всю ночь на вторник Джек провел в доме Дика Рейдека и проснулся с головной болью. Они с Диком сидели на задней веранде, пили пиво почти до рассвета и решали мировые проблемы. А теперь в голове гудело, и он не мог вспомнить ни одну из этих проблем.

Тобин быстро принял душ, надел привезенные запасные брюки и рубашку и стал ждать, когда проснется Дик и они пойдут снимать ксерокопии.

Потребовалось немногим больше часа, чтобы сделать копии всех документов. Они вместе позавтракали. Затем Джек высадил старого детектива у дома и повернул в сторону Индианатауна, где теперь постоянно жил Хоакин Санчес. Накануне вечером Хоакину позвонил Дик, якобы для того, чтобы сообщить, что приезжает Джек. Но Джек понял истинную причину звонка – адрес. Дик хотел заручиться его согласием сообщить адрес. Напарники до сих пор прикрывали друг друга.

Хоакин тоже жил у воды – на берегу небольшой протоки, которая, извиваясь, вытекала из озера Окичоби. Когда приехал Джек, он чистил лодку. Джек позвонил в колокольчик, минут десять дожидался у входа и только потом догадался заглянуть на задний двор. «Вот так и работай сыщиком», – ворчал он, обходя дом. Хозяин был увлечен своими делами. Хоакин встретил его приветливо.

– Боюсь, не сумею вам сильно помочь, – сказал он. – Я занимался этим делом совсем недолго. – Зато накануне вечером он перечитал свой отчет и теперь мог сообщить Джеку некоторые детали. – У меня нет сомнений, что Люси Очоа убил Джеронимо, а Руди просто оказался в неудачном месте в неудачное время. Беда в том, что у вас нет информации из первых рук. Тот тип – Пабло, – с кем я беседовал, не отказался бы вам помочь. Но все, что он знает, только со слов других.

– Дик вам сказал, что незадолго до смерти Трейси разговаривала с кем-то о деле Руди? С кем-то, кто сообщил ей некую новую информацию?

– Еще бы! Последний год он только об этом и говорит. Я старался помочь ему обо всем забыть – вытащить на рыбалку, – но он целыми днями сидит у себя на задней веранде, пьет пиво и психует. Копу трудно смириться с тем, что у него под носом убили человека. Вот и винит себя в том, что случилось с Трейси.

– А вы? Тоже считаете, что ее убили?

– Не знаю. Я не очень знаком с деталями. Дик – тот да. В таких делах важна интуиция. Я доверяю интуиции Дика.

– У вас есть соображения, кто звонил мисс Джеймс?

Не вызывало сомнений, что Хоакин много раз все обдумал. И теперь он не промедлил с ответом:

– Либо Раймон Кастро, либо Хосе Герреро – кто-то из тех двоих, которые были с Джеронимо в вечер убийства. Прошло десять лет, кто-то мог вернуться в город, узнать о положении Руди, и возникло желание как-то помочь. На мой взгляд, это единственная версия.

Джек поблагодарил Хоакина за то, что тот уделил ему время, и уже собирался уходить, как хозяин вспомнил кое-что еще.

– Перед тем, как отойти от дела, Трейси отправила прокурору штата письмо и приложила к нему мой отчет. Копию письма она дала мне – наверное, потому что это был мой отчет. У меня есть еще один экземпляр. Если хотите, могу вам дать.

Джек не представлял, будет ли от этого польза, но письмо взял и, еще раз поблагодарив Хоакина, отправился обратно в Бэсс-Крик.


В тот вечер во время пробежки он рассказал Пат о своей поездке. Они бежали по новому маршруту, Пат обнаружила эту тропу накануне, пока Джека не было в городе. Уединенная дорожка шла в лесу среди деревьев.

– Протяженность десять миль, но мы можем в любой момент свернуть.

Джеку новый маршрут понравился. Вокруг стояли высокие сосны и древние дубы. Бородатый мох покрывал стволы и ветви деревьев, создавая зловеще-таинственную атмосферу одиночества и отрезанности от всего мира. Джек начал рассказ с первых минут путешествия и к третьей миле подытожил, что удалось выяснить.

– Таким образом, Трейси Джеймс погибла и ее главный следователь считает, что адвоката убил детектив Уэсли Брюм, занимавшийся делом Руди. Теория, которую я не принимаю. Да, Трейси решила вновь заняться этим делом. И что-то обнаружила. Нечто такое, что, как она полагала, давало возможность освободить Руди и, вероятно, бросало тень на Брюма. Рейдек уверен – именно поэтому Брюм ее и убил. Рейдек не представляет, с кем разговаривала Трейси, но ему кажется, что разгадка таится в ее документах, которые он бережет пуще жизни. Хоакин же не сомневается, что ей звонил один из двух парней, которые видели, как Руди шел в дом Люси, но у него нет доказательств. После разговора с Рейдеком и Хоакином я пришел к выводу, что Люси Очоа убил Джеронимо. К несчастью, человек, с которым разговаривал Хоакин, некто Пабло, уже умер. Я навел справки, как только вернулся в город.

– Чем-нибудь из этого можно воспользоваться, чтобы не допустить казни Руди? – спросила Пат, запутавшись в нагромождении фактов. Она уяснила одно – Руди не совершал преступления. Но терялась в догадках, как это доказать.

– Нет. Все, что я раскопал, недоказуемо, и нет оснований подавать апелляцию. Необходимы улики, свидетельствующие о том, что, кроме Руди, в тот вечер в домике Люси был еще Джеронимо или кто-то другой. Они нужны как можно быстрее. В одном я согласен с Диком Рейдеком – улика кроется в документах Трейси. Я их еще не читал. Но уверен, есть там нечто такое, что я уже видел в делах, но не обратил внимания.

– Почему бы тебе не перечитать дела?

– Нет времени. Завтра займусь документами Трейси. Послезавтра поедем к Руди, а затем мне надо составлять записку по делу в апелляционный суд, хотя писать пока не о чем.

– Что-нибудь обнаружишь. Я в этом не сомневаюсь. Послушай, насчет того, чтобы ехать с тобой к Руди. Возьми лучше Нэнси.

– Ты не хочешь его видеть? – растерялся Джек.

– Конечно, хочу. Но Нэнси ушла с головой в это дело, знает все детали и поможет тебе лучше, чем я. Проштудировала все тома.

– Можете поехать обе. – Они миновали отметку в пять миль и свободно бежали, не считая расстояния.

– Нет, – отрезала Пат. – Я буду только мешать. Введи Нэнси в курс дела, как только что ввел меня, и расскажи, где и какие необходимо расставить точки.

– Нэнси интересует работа секретаря.

– Ошибаешься, Джек. Ты ее изменил – заставил поверить, что в ней есть все, чтобы стать юристом. Девочка успела обегать всю округу и выяснила, какие здесь есть институты. Она разбирается в нюансах дела и сумеет обнаружить иголку в стоге сена, которая тебе нужна. Так что бери ее.

Джек не хотел сдаваться так скоро, и это не имело никакого отношения к Нэнси.

– Она с тем же успехом может оставаться в конторе и заниматься документами, пока мы съездим к Руди.

– В другой раз. А сейчас лучше ей познакомиться с парнем.

– Почему ты так говоришь?

– Не знаю. Наверное, женская интуиция. Узнав Руди, она найдет, что тебе требуется. – Джек понял, что спор окончен и усмехнулся. – Ты о чем? – повернулась к нему Пат.

– Вспомнил Нэнси. Знаешь, первый год, когда она со мной работала, я не сказал ей ни слова.

– Она говорила об этом. Призналась, что считала тебя примером бессердечного адвоката, пока не увидела, как ты плакал, узнав о смерти Майка.

Джек на мгновение задумался.

– Она права. Тот день многое изменил для меня. До этого я не плакал лет десять. Но с тех пор во мне что-то словно прорвалось. Я растрогался, когда увидел Руди. Плакал по дороге домой, когда приехала ты, – так был рад. Что далеко ходить: вчера вечером я смотрел в своей спальне кино и разревелся. Становлюсь слюнявым идиотом. – Оба рассмеялись.

– Ты снова ожил, Джек. И по твоим жилам заструилась горячая кровь.

– Наверное, так и есть. – Внезапно мужчина взял Пат за руку, и они остановились. Положил ладонь на бедро. – Я правда плакал в тот день, когда ты приехала. Твое присутствие очень много для меня значит. С тобой мне спокойно, и я уверен, что у меня все получится.

Пат, не стесняясь, обняла его потными руками за шею.

– Ты и до моего появления был не робкого десятка.

– Пусть так. Но сейчас я занимаюсь любимым делом и хочу, чтобы ты тоже в нем участвовала.

Она не ответила, только прижала Джека крепче к себе. И они молча стояли среди высоких сосен и покрытых бородатым мхом развесистых дубов.

Потом, искупавшись, надев шорты, майку и сандалии, Джек сходил в бакалейную лавку за бифштексами. Проходя мимо спальни Пат, заглянул в дверь. В комнате ее не оказалось.

– Не зайдешь на секунду? – Ее голос доносился из примыкавшей к спальне ванной. Дверь ванной была тоже открыта, но из коридора он не видел, что происходило внутри.

– Конечно. В чем дело? – Джек переступил порог. Душ был включен, и Пат стояла рядом с кабинкой в чем мать родила. Он моментально оценил ее фигуру. У нее был плоский живот и крепкие груди – женщина выглядела потрясающе. Он не знал, что сказать. Пат заговорила первой:

– Я ужасно вспотела. Не потрешь мне спину, пока я моюсь под душем? Самой мне не достать.

– Хорошо. – Он сделал шаг вперед.

– Джек! – воскликнула она.

– Что? – Господи, неужели в этот решающий момент он сделал что-то не так?

– Если ты собираешься тереть мне спину под душем, тебе необходимо раздеться!

– Подожди, я сейчас.

По какой-то странной причине Джек отступил в спальню, словно застенчивость не позволяла ему снимать одежду в присутствии Пат. Стянул майку, но шорты не успел и, сообразив, насколько он смешон, повернул в ванную. Теперь он спешил – опыт подсказывал, что в таких делах время играет решающую роль. Сделал два прыгающих шага, пытаясь освободиться от шорт, которые волочились на щиколотках, но споткнулся и с громким стуком распластался на полу спальни. Пат заглянула в комнату узнать, в чем дело. И, увидев Джека в таком положении с шортами на щиколотках, разразилась хохотом.

Джек, понимая, насколько нелепо выглядит, тоже не удержался и рассмеялся. Забавная получилась картина: Пат, совершенно обнаженная, в дверях ванной. А он, пытаясь освободиться от шорт, корчился на полу, сотрясаясь от хохота.

– Своеобразный способ для начала любовных игр, но, не могу не признать, забавный.

Джеку от смеха не удавалось выговорить ни слова. Он едва мог дышать, но задохнулся еще сильнее, когда Пат выставила руку и облокотилась о притолоку. В спальне было темно, но в ванной горел свет, и на фоне яркого прямоугольника ее фигура казалась силуэтом греческой богини. У Джека пересохло во рту.

Он вымыл ей спину, затем грудь, поцеловал каждый дюйм ее тела. А затем отнес в постель. Они занимались любовью с чувством, страстно, не спеша. Потом он долго лежал в ее объятиях. Ничего подобного Джек раньше не испытывал – его никогда не обнимала женщина, которая знала его лучше, чем он сам. И которая не словами, а делом дала понять, что она его любит. Теперь он знал, что эти руки его не оставят.

Глава 30

Рано утром в четверг Джек заехал за Нэнси, и они на его пикапе направились в Рейфорд. Поездка была долгой – они планировали оказаться на месте около полудня. В темно-синем брючном костюме Нэнси выглядела очень по-адвокатски.

– А где «кадиллак»? – спросила она. – Я рассчитывала прокатиться с шиком.

– «Кадиллак» остался в Майами, – ответил Джек. – Вместе со всем шиком.

Ему пришлось проявить смекалку, чтобы добыть пропуск для Нэнси. Накануне он позвонил в Рейфорд и обратился лично к начальнику тюрьмы.

– Мы и так оказали вам любезность, мистер Тобин, разрешив свидание в отдельной комнате. Но мы не можем позволить устраивать вечеринку с приговоренным.

Джек терпеть не мог правительственных бюрократов, напускавших на себя важность, но знал, на какие нажать кнопки, чтобы сбить с них спесь.

– Третьего дня я беседовал с Бобом Ричардсом о моем назначении на пост прокурора округа Кобб – оно произойдет через пару месяцев, – мы обсуждали взаимодействие ведомств. Это становится проблемой, и Боб желает, чтобы я возглавил специальную комиссию по изучению данного вопроса. – Джек занимался типичной чиновничьей демагогией, но начальник тюрьмы понял все правильно.

– Так вы говорите, что вас только двое?

– Именно.

– Пожалуй, мы можем пойти вам навстречу.

– Благодарю вас.

– Был рад помочь.


Нэнси пришла в восторг от того, что Джек пригласил ее в поездку. Она хотела произвести на него впечатление, доказать, что годится на роль помощницы. И полночи читала документы Трейси. Теперь она разбиралась в деле не хуже, а, может быть, даже лучше Джека.

– Я составила список вопросов, которые надо задать Руди, – сказала она, когда машина выехала на шоссе и повернула на север.

– Взгляну, когда приедем, – ответил Джек. – Но самого меня во время встречи с этим человеком не очень интересуют факты. Мне надо узнать несколько вещей – например, что они обсуждали с Трейси, когда та приходила к нему. А в остальном – это просто свидание.

– В таком случае зачем я вам нужна?

– Ты работаешь над делом Руди, поэтому тебе необходимо познакомиться с ним самим. Чтобы защищать людей, требуется установить с ними эмоциональную связь. Тебе предоставлена такая возможность. Дай мне твой вопросник и предоставь заботиться о содержании. А сама сосредоточься на том, чтобы узнать Руди.

Через четыре часа они прибыли в Рейфордскую тюрьму. Начальник сдержал слово, и их перемещения от здания к зданию и от надзирателя к надзирателю оказались даже проще, чем во время прошлого посещения Джека. Однако по выражению лица Нэнси он понял, что девушка испугалась, когда металлические створки сначала со стуком открылись, а затем захлопнулись за спиной. Тюрьма есть тюрьма. Девушка не ожидала услышать такие звуки и ощутить такие запахи. Джек обнял ее за плечи, стараясь ободрить и дать понять, что она в безопасности – по крайней мере настолько же, насколько в безопасности он.

Их провели в ту же самую комнату, где Джек встречался с Руди в прошлый раз. Они сели на привинченные к полу стулья и стали ждать, когда приведут заключенного.

Звуки известили о его приближении задолго до того, как Руди переступил порог, – лязганье запоров, звон цепей, шарканье ног и тяжелая поступь охранников. Сначала в комнату вошли два надзирателя, затем заключенный и следом – еще два надзирателя. Чем ближе день казни, тем серьезнее становятся меры безопасности, подумал Джек. Он покосился на Нэнси. Девушка неподвижно застыла на стуле. Он ободряюще похлопал ее по руке.

Пока Руди шел к стоящему напротив стулу, она смотрела перед собой с таким видом, словно боролась с морской болезнью. Но Джек понимал, что через несколько мгновений, когда лицо осужденного на смерть осветится улыбкой, ей станет легче.

– Привет, Джек! Как дела? – Руди произнес это с видом человека, которого не заботят проблемы мира. – Кто эта милая дама? – Он посмотрел на Нэнси в упор, и она заставила себя не отвести взгляда. В этот момент она почувствовала, что страх ее улетучивается. Руди был красив – в этом не приходилось сомневаться. И глаза! Что за удивительные сияющие глаза! Нэнси была поражена, но по-особому – ничего подобного она раньше не ощущала.

– Я Нэнси, – услышала она собственный голос.

– Рад познакомиться с вами, Нэнси. Меня зовут Руди. – Он протянул для пожатия руки в наручниках. – Это Джек вас сюда притащил?

– Нет. То есть и да, и нет. Он переманил меня из Майами. – Она, не зная, что сказать, чувствовала себя ужасно глупо.

– Так вы работали в большой фирме? И как вам Бэсс-Крик?

– О, я бывала в этом городе и раньше. Приезжала с отцом рыбачить. Мне он очень нравится.

– Вы любите рыбачить? Вода для меня все. Я часто плавал на своей лодке, но рыбу почти не ловил. Просто дрейфовал, наблюдал за птицами и зверями на берегу – мне даже крокодилы нравились. Это был мой мир – мир, в который Джек пытается меня не пустить. Так, Джек?

– Что-то в этом роде, – улыбнулся адвокат.

Нэнси была заинтригована.

– Не понимаю. Мне казалось, мы как раз и пытаемся вас туда вернуть.

– Ах да, простите, в каком-то смысле так и есть. Но моя душа хотела бы вернуться туда иначе – птицей, парящей над своим царством, скопой.

– Вы хотите сказать, что не желаете отмены казни? – спросила Нэнси почти шепотом.

Руди подался вперед, словно в комнате были только они двое.

– Не совсем. Ко мне пришел Джек. Теперь пришли вы. Для этого имеется какая-то причина. Не уверен, что она заключается в том, чтобы спасти меня. Не исключено, что существует иная цель. Мы ее просто не видим. Но если эта цель в том, чтобы спасти меня… – В этот миг Нэнси почувствовала, как его глаза прожигают ее до самого сердца. – …тогда я хочу жить. И узнать, что должен делать с остатком жизни. Однако если для меня все же настало время уйти, я знаю, куда попаду и кого там встречу.

Руди улыбался, а Нэнси не знала, что ответить.

– И кого же вы там встретите? – спросила она так же тихо.

– Маму и отца. Они меня ждут. – Его глаза блеснули, и он улыбнулся еще шире. Нэнси внезапно захотелось его обнять. В жуткой, холодной тюрьме она всего несколько минут назад познакомилась с приговоренным к смертной казни, но тут же поняла, что именно этого мужчину ждала всю жизнь.

– Откуда вы знаете? Почему так уверены? – Она задала вопрос не потому, что усомнилась в его словах, а из неподдельного интереса.

– Если человек предоставлен сам себе и знает, что его в скором времени ждет, – в этот миг Нэнси на секунду опустила глаза, но тут же снова посмотрела Руди в лицо, – если он даст себе волю, то ощутит и увидит нечто такое, что недоступно в обычных обстоятельствах. Все, что я чувствую, и все, что вижу в своем сознании, наполняет меня этой уверенностью.

– Никогда об этом не задумывалась. – Нэнси больше не боялась говорить откровенно. – Но если бы и я стояла на пороге смерти, то хотела бы знать, что меня ждут по другую сторону черты.

– Я вас буду ждать. Буду вашим близким по ту сторону. – Это уже было чересчур, и Нэнси вернулась к заранее приготовленной роли.

– Мы здесь для того, чтобы вас спасти.

– Знаю. Точно знаю, есть особый смысл в том, что вы сюда пришли. А спасете вы меня или нет – это уже другое дело. Существует причина, почему мы познакомились. И как бы все ни обернулось для меня в будущем, теперь вы принадлежите к моим близким.

– А вы – к моим. – Нэнси ощутила, как стало легче у нее на душе, и протянула руку к его скованным запястьям.


На обратном пути они с Джеком обсуждали визит в тюрьму.

– Простите, Джек, я слишком много говорила.

– Не стоит извиняться. Именно ради этого я взял тебя с собой.

– Но вам требовалось что-то обсудить, а я отняла время. Болтала всякую чушь – понятия не имею, откуда что взялось.

– Это реакция на Руди. А Руди – человек, каких очень мало.

– Вы в самом деле так считаете?

– Да.

– И я того же мнения. Похоже, он способен видеть то, чего не видят другие.

Джек кивнул.

– А еще говорят, что у него замедленная реакция. Неплохо бы нам всем обладать такой реакцией. Могли бы немного яснее обо всем судить. У меня было довольно времени задать ему вопросы. И я получил ответы. Но к сожалению, никаких новых фактов. У нас по-прежнему нет повода подавать апелляцию.

– Я найду то, что вам требуется, Джек. Сегодня же вечером просею сквозь мелкое сито все документы и, если мы что-то упустили, непременно найду.

Джек снова кивнул. Теперь он понял, почему Пат настояла на том, чтобы поехала Нэнси. Она инстинктивно догадалась, что знакомство с Руди вдохновит девушку. И еще – что ему требуется помощь, лишняя пара глаз.

Некоторое время ехали молча. Джек не сомневался, что Нэнси снова и снова прокручивает в голове и пытается осмыслить события пережитого дня.

– Последние десять лет жизни парень провел в тюрьме, а кажется безоблачно счастливым. – Джек промолчал. Он знал, что за этим последует вопрос. – Неужели ему правда не хочется жить?

– Я сам об этом много думал. И пришел к выводу, что Руди – образец вековечного оптимиста. Таким в детстве был его отец. Руди предстоит умереть, и поэтому он находит в смерти нечто положительное. Я не хочу сказать, что он не видит вещи, которые нам не дано видеть. Или что не стоит верить тому, что он говорит. Но если нам удастся его спасти, он и в этом найдет свои положительные стороны.

– А что он имел в виду, когда предположил, что мы приняли участие в его судьбе по какой-то иной причине?

– Понятия не имею. Трудно проникнуть в мысли человека, встречающего смерть с улыбкой. Не имею ни малейшего представления.

Они остановились у дешевой закусочной и молча перекусили. А когда снова выехали на шоссе, уже стемнело. За несколько миль до Бэсс-Крика Нэнси повернулась к Джеку:

– Между мной и Руди установилась какая-то связь.

– Я заметил. – Джек покосился на девушку.

– Хорошо бы съездить на речку, туда, где его любимые места. Наверняка божественные уголки.

– Он тоже считает их райскими.

Нэнси вздохнула:

– У нас определенно много общего. Вот уж повезло так повезло – встретить мужчину своей мечты в камере смертника.

Джек только улыбнулся.

Глава 31

Нэнси позвонила ему в семь утра. Когда раздался звонок, Джек как раз закончил приседания и перешел к ежедневным растяжкам.

– Джек, это я, Нэнси. – Словно можно было не узнать ее по голосу. Девушка говорила возбужденно. – Джек, я в конторе. Мне кажется, я нашла то, что вы искали!

– Не говори по телефону. Я приеду через двадцать минут.

– Кто звонил? – спросила Пат, она еще не встала с кровати.

– Нэнси. Что-то раскопала, – ответил он по дороге в ванную. Почистив зубы и приняв душ, он решил не бриться, мигом оделся и, поцеловав на прощание Пат, отправился в контору.

Нэнси выглядела неважно. Она так и не сменила вчерашний брючный костюм. Пиджак небрежно висел на стуле, а мятая белая блузка была в пятнах заваренного в кабинете кофе. Под глазами темные круги. Нетрудно было догадаться, что она до предела вымотана, но в то же время в сильном возбуждении.

– Ну, так что тебе удалось нарыть?

– Вот, взгляните. – Нэнси подала Джеку тонкую светло-коричневую папку. Он открыл ее и увидел несколько документов, напоминавших результаты химических лабораторных исследований. Это были анализы мочи и крови и отчет о токсикологической экспертизе. Потребовалось несколько секунд, чтобы Джек понял, что он читает. Затем его осенило.

– Вот оно! Подсознательно я понимал, чего недостает – результатов химических исследований в отчете коронера. Где они были?

– В одном из тонких скоросшивателей в коробке, куда никто из нас не заглядывал, когда мы в первый раз изучали документы.

Джек вспомнил, что он от корки до корки прочитал материалы следствия, но тонкие папки на дне второй коробки так и не открыл. Слишком устал и решил, что там нет ничего существенного.

– А теперь посмотрите сюда. – Нэнси протянула ему другую тонкую светло-коричневую папку. Это был полицейский отчет на двух страничках, помеченный датой убийства. Речь шла о предполагаемом изнасиловании Люси Очоа. Джек начал читать, и у него забилось сердце, кровь побежала быстрее. Он снова перевел взгляд на результаты лабораторных исследований. Картина начала складываться – очень неприглядная картина.

– Ты понимаешь, что это значит?

– Думаю, да, – кивнула Нэнси, наблюдая, как он скользит взглядом по строчкам. – Хотя мне для этого потребовалась целая ночь, а вам всего пара минут.

– Введи меня в курс дела. – Слушая ее объяснения, Джек надеялся успокоиться.

– В теле Люси Очоа в день убийства была обнаружена сперма. Она принадлежала мужчине с четвертой группой крови. Это другая группа, не та, что у Руди. Таким образом, было заведено отдельное уголовное дело об изнасиловании. Правда, я не вполне понимаю зачем. Скорее всего с какой-то неблаговидной целью, только не знаю с какой.

– До этого момента ты все предположила правильно. А вот и концовка. Кровь и сперма стали представлять огромную проблему. Стало ясно, что в доме побывали два человека. И следствие – то есть прокурор и полиция – решили снять проблему тем, что завели два отдельных уголовных дела. В результате не потребовалось предъявлять материалы расследования об изнасиловании защите по делу об убийстве. И еще: поскольку расследование носило криминальный характер, материалы не подлежали огласке и никто, включая прессу, не мог до них добраться.

Журналисты черпают по крайней мере часть информации из документов публичного характера, и прокурор штата прекрасно это понимал.

– Как же нам удалось получить документы расследования изнасилования?

– Мы сделали запрос на все документы, касающиеся Люси Очоа или Руди Келли. Уголовное расследование изнасилования – действие, которое в действительности никогда не велось – было прекращено много лет назад. И поскольку оно закрыто, материалы стали доступными. Ясно одно: прежде таких запросов никто не делал.

– Кажется, я понимаю, – пробормотала Нэнси. Она следила за рассуждениями Джека, но материал был слишком сложным и абсолютно для нее новым. Нэнси поспешила сформулировать еще одну мысль, пока она не ускользнула от нее. – Но как же быть с токсикологическим отчетом коронера. Неужели защита не видела документ? Как можно было не обратить внимания на различие групп крови на ковре и того, кто оставил сперму в теле Люси?

– Они обратили бы внимание, если бы видели. Токсикологический отчет имеет название «Дополнение к отчету коронера». Даю голову на отсечение, что коронер принимал участие в сговоре. Он не снабдил основную часть отчета токсикологическим разделом. Защита его не получила, а болван, представлявший на суде интересы Руди, не догадался запросить. Руди тем более не сообразил. И несуразица с различием групп крови оказалась скрыта от внимания присяжных и не попала в апелляции.

– Но как же анализ крови Руди? Разве его результаты не составляют часть отчета коронера? – удивилась Нэнси. Она чувствовала себя глуповатой, но продолжала настойчиво складывать части головоломки в единое целое.

– Нет. Коронер занимается лишь телами пострадавших. Сперма была обнаружена в теле убитой Люси Очоа. Анализ же найденной на ковре крови Руди проводила полиция в криминальной лаборатории Майами.

– Вот это да! Сравнение анализов крови не попало ни в один документ. И что это нам дает?

– Наконец я получил аргумент для апелляции. Уверен, когда Верховный суд Флориды обнаружит, что натворили прокурор и местная полиция, будет назначено новое судебное заседание. А если будет назначено новое судебное заседание, Руди не приговорят к смертной казни.

– Вы уверены, что мы сумеем вытащить его из тюрьмы?

– Да. Процесс займет много времени, однако начало положено, и это твоя заслуга.

Нэнси не нашла что ответить. Она была взволнована, но перспектива освобождения Руди в далеком будущем ее не устраивала. Она хотела, чтобы он вышел из тюрьмы немедленно.

– Каков наш следующий шаг? – энергично спросила она.

– Я должен подготовить записку по делу. Думаю, недели мне хватит. Предполагаю – я об этом уже говорил, – что суд отведет генеральному прокурору неделю на ответ. Еще через несколько дней будут назначены прения в суде. И еще пара дней останется до срока казни на случай, если придется Предпринять следующий шаг – апеллировать в Верховный суд США. Хотя полагаю, что до этого не дойдет. Нэнси, ты проделала отличную работу.

– А что делать между теперь и тогда? – Нэнси пропустила комплимент мимо ушей.

– Я главным образом буду заниматься запиской.

– А я, пожалуй, пойду по следу. Может, удастся выяснить, чья это сперма. Согласны?

– Хорошо. Только будь осторожна.

– Конечно. Хочу сделать для Руди все, что в моих силах.

Глава 32

– Хорошо, дамы, потянулись. Еще немного. Потянулись. Вот так. А теперь бег на месте. Колени выше! Ну же, Нэнси, постарайся, ты можешь!

Нэнси улыбнулась и стала подбрасывать колени чуть выше. Их тренер всегда находила, что подопечные немного недотягивают, и требовала полной отдачи.

Ей было лет тридцать пять, и она представляла собой образец тренера по аэробике. Небольшого роста, зато мускулистая и хорошо сложенная. Нэнси считала, что она похожа на мексиканку, или, может быть, пуэрториканку, или даже индианку. У нее были гладкая блестящая кожа и длинные шелковистые черные волосы, которые она перед занятиями завязывала в пучок.

Нэнси уже две недели посещала занятия. Приходилось себя ломать, но она уже начала ощущать разницу. До этого она никогда не занималась спортом – не видела необходимости. Но теперь, когда брюшной пресс стал крепче, а мышцы рук и ног приобрели подобие формы, она решила, что это очень даже неплохо.

Занятия проходили в помещении магазина на первом этаже – Бэсс-Крик слишком маленький город, чтобы обзавестись собственным клубом здоровья. В группу записалось всего восемь женщин, и они уже познакомились друг с другом. Встречались трижды в неделю, затем обычно вместе пили кофе. А в эту пятницу вечером пять из них, незамужние, решили пойти выпить.

Но Нэнси стала посещать занятия по аэробике не для того, чтобы улучшить фигуру. В протоколе слушаний она обратила внимание на имя Марии Лопес. В тот день, когда допрашивали Руди, Мария работала секретарем в полицейском управлении и теперь, через десять лет, все еще служила в том же месте, хотя уже стала помощником начальника полиции по административной работе. На Нэнси произвела впечатление прямота показаний Марии во время слушаний об обжаловании. Нэнси подозревала, что на секретаря давили, пытаясь заставить забыть некоторые детали того, как мать Руди появилась в полицейском участке и хотела прекратить допрос сына. Но Мария ничего не забыла и не колеблясь рассказала все, что знала. Нэнси считала, что у нее мог остаться неприятный осадок от того, что десять лет назад произошло с юношей. Если так, не исключено, что от этой женщины можно узнать о деле подробности, которые не вошли в полицейские отчеты и протоколы заседаний суда. Нэнси стала под благовидными предлогами заглядывать в полицию. Взяла какой-то бланк. Через два дня заглянула заплатить штраф за неправильную парковку, хотя нарочно поставила машину в неположенном месте. И в тот раз ей удалось по табличке с именем, установленной на столе, опознать сидевшую за компьютером Марию. В пять часов она стала поджидать ее у выхода, надеясь завязать разговор. Нэнси повезло: прямо с работы Мария направилась на занятия по аэробике. Девушке было невдомек, что она тренер, пока на следующий день сама не записалась в группу.

В первый вечер в «Пеликане» за кофе Мария спросила, чем занимается Нэнси. Девушка ответила, что она секретарь адвоката.

– Кого именно? – поинтересовалась Мария.

– Джека Тобина. Он в городе недавно.

Фамилия юриста была знакома Марии.

– Вскоре он станет новым прокурором штата, а пока занимается делом Руди Келли, так?

– Верно. – Нэнси сделала вид, что ей не хочется говорить ни о начальнике, ни о работе.

– Это такая трагедия.

Нэнси не ответила, только кивнула. Но у нее учащенно забилось сердце. Может, Марии что-нибудь известно? Но она одернула себя. Не торопи события – пусть заговорит сама.

Во время второй беседы за столом Мария стала еще откровеннее.

– Если бы ты знала правду о том убийстве, то лишилась бы сна.

Нэнси решила, что свидетельницу мучает совесть. Но она опять взяла себя в руки и не стала проявлять любопытства. Подождем до пятницы – пусть пропустит пару стаканчиков.


Джеку потребовалась целая неделя, чтобы подготовить записку, а затем отредактировать текст, чтобы он был хоть сколько-нибудь приемлемым. Он направил его факсом в суд и в канцелярию генерального прокурора. Апелляционный отдел генеральной прокуратуры занимался всеми обжалованиями штата, и Джек связался с его сотрудниками заранее, чтобы его записка попала к конкретному человеку и он как можно быстрее получил ответ. Далее последовало обращение в суд: дата исполнения приговора приближалась, поэтому требовалось ускорить процесс рассмотрения апелляции. Обычно в верховном суде на это уходило от трех до шести месяцев или даже больше. Но на сей раз апелляцию следовало рассмотреть в течение нескольких дней после того, как поступит записка.

Джек по опыту знал, что первоначальная записка – наиболее ответственная часть процесса апелляции. Она должна быть ясной, четкой и доказательной. Хорошие адвокаты неделями оттачивают подобные документы – кроят и перекраивают текст, пока он не приобретает разящую силу клинка, способного насмерть расправиться с юридическими недочетами суда низшей инстанции. Джек не мог себе позволить тянуть, поэтому сосредоточился на том, чтобы документ получился кратким, легким для чтения и конкретным.

Лейтмотивом стали неправомерные действия обвинения. По мнению Джека, прокурор штата, полиция и коронер вступили в сговор с целью скрыть улику, а именно наличие в теле Люси Очоа спермы, и таким образом лишили защиту возможности освободить подзащитного от обвинения, доказав, что в ночь убийства в доме потерпевшей, кроме Руди, находился другой человек. Даже если это не было результатом сговора, продолжал Джек, выделение изнасилования в отдельное дело лишило защиту улики, что само по себе вызывает серьезные сомнения.

Джек понимал, что суд вряд ли признает действия обвинения неправомерными – такое происходит не часто. Апелляционные судьи являются орудием государства, как и полиция и прокурор штата. В силу этого возникает ведомственная предвзятость, по крайней мере если речь идет о преднамеренных нарушениях. Но, предполагая такую возможность, Джек давал суду возможность «разделить младенца» – термин, который употребляют юристы, когда обе стороны желают пойти на компромисс и принять решение, в какой-то мере их устраивающее. Джеку указали, что имели место неправомерные действия обвинения, но, согласившись с более нейтральным аргументом насчет лишения защиты важной улики, суд пошел на уступки обеим сторонам, а Джек между тем добивался своего. Такую тактику он не раз использовал в прошлом.

Как он и предполагал, верховный суд немедленно назначил повременной график. Генеральный прокурор получил семь дней на то, чтобы дать ответ от имени штата Флорида. Еще через пять дней были назначены прения в суде. Дата казни Руди отстояла от этого срока на девять дней. Теперь судьбу Руди должен был решить либо Верховный суд Флориды, либо Верховный суд США, но и в том и в другом случае в последнюю минуту.

Подобно Нэнси, Джек, после того как подал записку, не мог сидеть сложа руки. Он решил как можно больше узнать о старшем следователе Уэсли Брюме и бывшем прокуроре штата Клее Эвансе Четвертом. А затем встретиться с тем и другим. Он сознавал, что нет смысла продолжать расследование – ни тот ни другой ничего за собой не признают. Но что-то подталкивало его вперед. Он сам не мог понять что.


Уэсли Брюм не имел ни малейшего желания общаться с Джеком Тобином. От первых трех телефонных звонков ему удалось увильнуть, но Джек проявил настойчивость, и Уэс понял, что встречи не избежать. Этот тип метил в прокуроры штата, и Уэс не хотел настраивать его против себя еще до того, как он займет прокурорское кресло. И с какой стати губернатор назначает прокурором готового расцеловаться с преступниками трусливого мерзавца? Этого негодяя Джека Тобина? Уэс не мог взять в толк.

В четвертый раз он взял трубку.

– Уэсли Брюм слушает.

– Мистер Брюм, вас беспокоит Джек Тобин.

– Я слышал о вас. Знаю, вы собираетесь стать новым прокурором штата. И еще знаю, что в настоящее время вы представляете Руди Келли. Что вам от меня надо?

– Хотел бы с вами поговорить.

– О чем?

– О том, что вы только что упомянули. – Джек не намеревался заранее обозначать круг своих интересов, хотя не сомневался, что Уэс прекрасно понимает, каких вопросов они коснутся.

– Я предпочел бы отложить нашу личную встречу до того момента, когда вы займете пост прокурора штата. – Кряхтелку не покидала надежда, что губернатор придет в чувство и даст под зад коленом этому прихвостню.

– В жизни не всегда получается так, как мы хотим, мистер Брюм, – возразил Джек. – Нам предстоит работать вместе. Так что лучше познакомиться заранее. Когда губернатор делал мне предложение, мы с ним беседовали о налаживании партнерства.

В этих словах таилась завуалированная угроза. «Если ты откажешься со мной говорить, я позвоню своему приятелю губернатору, чью задницу лизал последние двадцать лет». Уэса замутило. Все политиканы похожи. Один Клей Эванс был смелым парнем и воспользовался делом Келли, чтобы получить назначение в федеральный суд США. Но ему не открутиться – придется встречаться с этим типом. Брюм только в прошлом году был назначен начальником полиции. Следовало проработать еще два года, чтобы выйти в отставку с хорошей пенсией. «И кроме того, он ни черта от меня не узнает. Повожу за нос, а затем укажу на дверь».


Они встретились в кабинете Уэсли Брюма. Джек предпочел бы нейтральную территорию. Но Кряхтелка настоял на своем – он хотел иметь преимущество.

– Желаете кофе, мистер Тобин? – предложил начальник полиции, разваливаясь в обитом кожзаменителем кресле и укладывая ноги на дешевый стол из древесностружечной плиты. Если это была слабая попытка устрашения, то она возымела обратный эффект. А что такое настоящее устрашение, Уэс узнал очень скоро.

– Нет, спасибо.

– В таком случае чем могу служить? – Кряхтелка распрямился и принялся перебирать бумаги, изображая занятого человека.

– Не исключено, что в будущем нам, возможно, придется работать вместе, и поэтому я хотел бы внести ясность в некоторые вопросы.

Слово «возможно» подействовало именно так, как было задумано. «Что, черт побери, это означает? Он старается меня запугать?» Уэс решил не обращать внимания.

– Что именно вы хотите прояснить, мистер Тобин?

– Я представляю Руди Келли, а вы во время расследования убийства Люси Очоа были старшим следователем. Поэтому в известном смысле я расследую ваши действия.

– Удалось что-нибудь найти?

– О да, но я еще не закончил.

Кровь бросилась Кряхтелке в лицо. Он понимал, что все усилия сохранить спокойствие ни к чему не приведут. Его щеки горели, в висках пульсировала кровь. Он оставил попытки сдержаться и ткнул в Джека пальцем.

– Мне плевать, что вы о себе возомнили и почему решили, что вправе, явившись в мой кабинет, обвинять меня черт знает в чем. Выметайтесь!

Джек не двинулся с места. Напротив, развалился в кресле, как несколько секунд назад это сделал Уэс.

– Успокойтесь, мистер Брюм. Никто вас не обвиняет в уголовном преступлении. Во всяком случае, в данный момент. Я только хотел сказать, что вы совершили кое-какие ошибки. – Последнюю фразу Кряхтелка не услышал. У него перехватило дыхание от предыдущей – «Во всяком случае, в данный момент». Но Джек не стал долго держать его в напряжении. – Нам известно, что изнасилование было выделено в отдельное уголовное дело. Это составляет часть моих аргументов в записке в верховный суд, где я указываю на неправомерные действия обвинения. Только не знаю, чья была идея: ваша или Эванса. Подозреваю, что Эванса. И он же уломал коронера. Мистер Эванс – хотя, извините, мне следовало сказать судья Эванс – не пожелает со мной разговаривать. И полагаю, когда настанет время обсудить данную проблему, пристроит вас под автобус. Так что я решил прийти к вам заранее, чтобы иметь возможность все обсудить.

Несколько мгновений царила тишина. Брюм покрылся потом – кипел и потел. Джек решил поддать жару. Он уже понял, что Уэсли Брюм был в операции пешкой. Если Трейси Джеймс в самом деле убили, принимал решение не Брюм.

– Кстати, – продолжал Джек, – я в курсе, что Трейси Джеймс звонила вам перед тем, как была убита. И сказала, что располагает новой информацией и свидетелем.

– Что за свидетель? – пробормотал Кряхтелка, и его реакция убедила Джека в том, что Дик Рейдек не ошибался, когда выдвигал обвинения. Трейси Джеймс была определенно убита! Он вспомнил слова Хоакина Санчеса о Рейдеке: «Я верю в его интуицию». Поднял глаза на Уэсли Брюма и молча пожал плечами.

Мозг Кряхтелки лихорадочно работал. Наглый тип, но скорее всего блефует. Если бы он знал имя свидетеля, то не явился бы сюда. Хотя в его словах был здравый смысл: Клей Эванс сдаст его в мгновение ока. Но Уэс сомневался очень недолго. Жребий был брошен много лет назад – его удел держаться с Эвансом. Пора было кончать этот балаган. Кряхтелка поднялся:

– Как я вам уже предлагал несколько минут назад, мистер Тобин, убирайтесь к черту. Вы еще не вступили в должность прокурора, но обвиняете начальника полиции и федеральных судей в преступлении, хотя не располагаете никакими уликами. И не будете располагать.

Джек тоже встал:

– Благодарю за совет. – И направился к выходу.

Уэс грохнул дверью за его спиной и рухнул в кресло из кожзаменителя.

Глава 33

В следующую субботу Джек пригласил Пат на лодочную прогулку по реке Окалачи. Он выбрал маленькое суденышко – не свой двадцативосьмифутовый «Гаттерас», а миниатюрную моторку, которая очень напоминала ту, что купил Руди много лет назад.

Пат оказалась своенравной пассажиркой.

– Почему я должна вскакивать с кровати в шесть утра? – возмущалась она. Пат была не из тех, кого называют ранними пташками. На улице было свежо. Ей пришлось надеть длинную куртку с капюшоном и спортивные брюки поверх бикини.

– Разве тебе не хочется встретить на воде рассвет? Наблюдать, как природа устраивает смену караула?

– С большим удовольствием осталась бы под теплым одеялом.

Джек рассмеялся:

– Если к концу плавания ты не изменишь мнения, считай, я твой должник. В награду приглашаю тебя в лучший в городе ресторан на твой выбор. Вино и еду заказываешь ты. Потом переночуем в пятизвездочном отеле.

Пока он говорил, Пат мечтательно закрыла глаза и улыбнулась. Деньги никогда особо много для нее не значили, однако приятно было оказаться рядом с мужчиной, который мог превратить фантазии в реальность.

– Отлично, договорились. А если плавание мне все-таки понравится, должница я и выполню одно твое желание.

Джек покосился на нее и тоже улыбнулся. Он не собирался затрагивать эту тему, пусть она устроит ему сюрприз.

Маленький подвесной мотор завелся с полоборота, и они нырнули в темноту. Пат съежилась, стараясь согреться.

Окалачи была не больше сотни ярдов в самом широком месте, но по ее водам плавали очень большие лодки. Шесть часов утра – излюбленное время рыбаков. И Джеку приходилось соблюдать осторожность, управляя без света маленьким суденышком. Они плыли минут двадцать на восток под самым берегом. Пат съежилась и настороженно провожала взглядом большие лодки. Внезапно Джек резко повернул направо в густой кустарник, и она решила, что он по каким-то причинам собирается пришвартоваться к берегу. Но лодка продолжала продираться сквозь заросли – Джек лишь показывал, что надо пригнуться, когда они проплывали под нависающими над водой ветками. Наконец моторка оказалась в узкой протоке, окаймленной с обеих сторон мангровыми деревьями, кипарисами и высокими соснами. Джек заглушил двигатель, и они шли по течению.

Контраст был потрясающим. Не было больше шума мотора и плеска волны о корпус лодки на оживленной реке. Вместо этого воздух над узкой уединенной протокой дрожал от нестройного пения сверчков и кваканья лягушек. Фантастический эффект и откровенно пугающий.

Они притихли. Пат едва различала в темноте силуэт Джека. Затем небо стало постепенно светлеть. Растительность вокруг была настолько густой, что самого восхода они не видели. Преображение происходило плавно. Стрекотание сверчков и кваканье лягушек стихло, и в течение десяти или пятнадцати минут вообще не раздавалось ни звука. Спокойная поблескивающая вода подернулась легкой дымкой. Пейзаж напоминал фотографию, и Пат боялась пошевелиться, чтобы не нарушить очарование. Впервые в жизни она ощутила, что является частью природы – как небо, деревья и вода, как птицы, сверчки и лягушки. Сколько утренних часов она пережила на своем веку и не испытывала ничего подобного? Она посмотрела на Джека. Тот сидел не шевелясь, жадно впитывая окружающее.

Все пришло в движение так же быстро, как и замерло. Теперь Пат имела возможность не только слышать, но и видеть. По мелководью бродили цапли, сидели на ветках и вглядывались в глубину. В воздухе носились мелкие птицы. У берега показалась голова высматривающего цаплю крокодила. Птица поспешно сделала несколько шажков в сторону. Высоко на сосне скопа озирала раскинувшийся под ней мир. Вдруг она снялась с ветки, сделала два круга над протокой, отвесно спикировала к воде и взмыла с рыбой в когтях.

– Здорово! – воскликнула Пат, и это было первое слово, произнесенное за полчаса. – Потрясающе!

– Да, – отозвался Джек. – К этому невозможно привыкнуть.

– Ты выиграл. Никогда не ощущала ничего похожего. Понимаешь, будто я – часть природы…

– Понимаю. Здесь то самое место, куда, как считает Руди, он попадет после смерти.

– Возможно, он прав.

– Я тоже так думаю.

– Нэнси сказала, он ей посоветовал выбраться сюда.

– Да.

– Почему ты ее не взял?

– Потому что первой хотел взять тебя. Одну. Нэнси я тоже свожу, только позже. Если дела обернутся плохо и с Руди произойдет самое худшее, такая поездка может послужить ей утешением.

– Отличная мысль. Но ты же не считаешь, что дела могут обернуться настолько плохо?

– Не считаю, – подтвердил Джек, и в его голосе прозвучала спокойная уверенность. Солнце выжгло утренний туман и согрело воздух. Пат сняла куртку и тренировочные брюки. Оглянулась и решила на этом не останавливаться. Скинула бикини и встала в лодке.

– Что ты делаешь? – рассмеялся Джек.

– Сливаюсь с природой, – ответила она и нырнула в воду.

– Здесь где-то поблизости крокодил! – крикнул Джек, когда Пат появилась на поверхности и поплыла к берегу.

– Знаю, – беспечно откликнулась она. – Но разве не ты говорил, что крокодилы людям не страшны? Прыгнешь за мной?

Джек с такой поспешностью стал сбрасывать бренные одежды, что чуть не перевернул маленькое суденышко.


Здание верховного суда имело все признаки классического римского стиля: широкие мраморные ступени вели к высоким дверям, перед которыми возвышались массивные круглые колонны. Но стоило проникнуть в главный вход, и перед глазами возникало напоминание о веке нынешнем – пункт контроля безопасности.

Пат прилетела в Таллахасси вместе с Джеком накануне вечером, а утром сопровождала его во время прений в суде. Раньше ей не приходилось присутствовать при рассмотрении апелляции. Само помещение напоминало одновременно и университетскую аудиторию, и концертный зал. Полукруглые скамьи из красного дерева для зрителей амфитеатром спускались к расположенной в центре кафедре. Справа и слева от нее стояли столы и стулья для представителей сторон. Кафедра была обращена к приподнятой над полом сцене, на которой восседали семь судей. К ним-то и обращались выступающие в прениях представители обвинения и защиты. Все это подавляло, и Пат решила, что так было специально задумано.

Она села в последний ряд, стараясь как можно меньше привлекать к себе внимание. Кроме дела Руди, в этот день рассматривались еще три апелляции. Представители сторон сидели за возвышением на скамьях для зрителей. Помимо Пат, в зале из публики больше никого не было.

«Руди Келли против штата Флорида» было первым делом в списке для слушаний. Джек выбрал стол справа от кафедры, вынул из портфеля свою записку и несколько других документов и сел ждать, когда появятся высокие представители верховного суда Флориды. Слева от кафедры то же самое проделал прокурор штата. Ровно в девять раздался стук в дверь за судейским помостом. Появился чернокожий мужчина в синей форме.

– Внимайте! Внимайте! Внимайте! – провозгласил он низким мелодичным распевом. Юристы моментально встали. Пат последовала их примеру. – Объявляется заседание верховного суда штата Флорида. Все, кто имеет жалобы, могут говорить и будут выслушаны. – Пока он возвещал начало заседания, в зале появились семь судей – шесть мужчин и одна женщина – и заняли места на возвышении. Когда все расселись, председатель верховного суда Роберт Уолкер обратился к представителям сторон:

– Можете сесть. – И сразу перешел к конкретным вопросам: – Первое дело в повестке слушаний: «Руди Келли против штата Флорида». Представитель защиты, вы готовы?

Адвокат поднялся:

– Джек Тобин, защитник подателя апелляции. Я готов, ваша честь.

Вслед за ним встал его коллега:

– Эмори Фергюсон, из канцелярии генерального прокурора Флориды, представляю штат Флорида. Я готов, ваша честь.

– Превосходно, – кивнул председательствующий. – Мистер Тобин, можете начинать.

Джек вышел на кафедру:

– Благодарю вас, ваша честь.

Он едва закончил фразу, как ему задали первый вопрос. Это был судья Томас Флуд, наиболее консервативный из всех и ярый сторонник смертной казни.

– Мистер Тобин, это верно, что данное дело уже дважды рассматривалось верховным судом?

– Верно, ваша честь.

– Не достаточно ли? Настанет ли когда-нибудь конец этим апелляциям?

– При всем уважении к вам, ваша честь, мой ответ – нет. Нельзя подводить окончательную черту, если на карту поставлена человеческая жизнь и существует возможность, что была допущена ошибка.

– Какие новые доказательства вы собираетесь нам представить? – Этот вопрос задал судья Эскарес, новый член верховного суда и консервативный католик. Джек не знал его точку зрения на проблему смертной казни.

– Ваша честь, мы обнаружили, что у потерпевшей в момент смерти имелась сперма во влагалище. Группа крови носителя спермы не совпадает с группой крови мистера Келли. Другими словами, это была не его сперма. Эта вещественная улика не была доведена до сведения защиты. А благодаря ей присяжные могли бы заключить, что в доме потерпевшей после Руди побывал другой мужчина, который и совершил преступление.

– Слишком смелое предположение, адвокат, – вступила в дискуссию Арквист, женщина-судья консервативных взглядов. – Наличие спермы во влагалище само по себе ничего не доказывает. Так?

– И так и не так, ваша честь. Например, если бы потерпевшая имела половую связь утром или даже днем, она с большой долей вероятности предприняла бы какие-то действия, чтобы избавиться от спермы. Свидетельские же показания подтверждают, что погибшая в тот день провела на работе и после этого ходила по крайней мере в один магазин – товаров повседневного спроса. Поэтому, вероятнее всего, она имела половую связь вечером, ближе к тому времени, когда была убита. Не исключено, что перед самым преступлением. Поскольку коронеру на заседании суда не задавали вопросов по поводу спермы, а он не давал показаний на этот счет и поскольку сам он скончался, мы не имеем современных событию свидетельств, в какое время потерпевшая могла иметь половую связь.

– Можно ли утверждать, что не было найдено признаков изнасилования, как то: кровоподтеков вокруг влагалища или синяков на теле, что является характерным для изнасилования? – Вопрос задал Джон Маклеллан, еще один консерватор и поборник смертной казни. В этом составе суда не было ни одного либерала, поэтому Джек понимал, что не получит легких вопросов.

– Можно, ваша честь. Однако это не определяет, имеет ли данная улика отношение к понятию виновности или невиновности. Присяжные, например, могли заключить, что некто явился в дом потерпевшей после мистера Келли, имел с ней секс по обоюдному согласию, а затем убил.

– Есть ли свидетельства того, что у нее был сожитель? – продолжал спрашивать Маклеллан.

– Нет, ваша честь, но это ничего не значит. Все указывает на то, что убитая в тот вечер, когда было совершено преступление, либо имела добровольную связь с кем-то еще, но не с мистером Келли, либо ее изнасиловали, не оставив на теле видимых следов. И в том и в другом случае половую связь с ней имел не мистер Келли, а другой мужчина, и присяжные могли заключить, что именно он совершил убийство. Поскольку защита не была поставлена в известность по поводу спермы, она не имела возможности предложить присяжным такую версию.

– Однако ваш подзащитный признал, что вечером, примерно в то время, когда произошло убийство, он был в доме потерпевшей. И, как явствует из протокола полицейского допроса, он заявил, что был способен ее убить. Не кажется ли вам, что это уличающее доказательство? – Эти слова принадлежали председательствующему Уолкеру.

– Только на первый взгляд, ваша честь. Однако примите во внимание, что моему подзащитному всего девятнадцать лет, он отстает в развитии и живет с матерью, его мать не допустили на допрос и во время допроса не использовались средства записи, хотя в распоряжении управления полиции Бэсс-Крика имелись видео- и аудиомагнитофоны. Показания Руди сохранились только в протоколе полицейского следователя, и тот же следователь принял решение скрыть от защиты улику, связанную со спермой в теле жертвы. Ясно, что без так называемого признания Руди Келли в деле не имеется ни одной серьезной улики. Дело имеет очень слабую доказательственную базу и никак не тянет на смертный приговор.

– Эта улика, о который вы только что сказали, – о ней ничего не говорится в протоколе судебного заседания, – отметил судья Скотт, единственный «черный» юрист в составе суда и тоже из достаточно консервативных.

– О ней упоминалось на слушаниях об обжаловании. Однако по каким-то соображениям государственный защитник не довел до сведения присяжных, при каких обстоятельствах было получено так называемое признание, хотя во время слушаний судья постановил, что этот факт может быть доведен до сведений присяжных в качестве доказательства. Как вы, возможно, припоминаете, просчет государственного защитника стал поводом для второй апелляции. Надеюсь, суд понимает, насколько все в этом деле связано одно с другим? Если бы присяжные знали, каким образом были добыты признания и что обвинение скрыло улику, каковой является найденная в теле убитой сперма, они никогда не признали бы моего подзащитного виновным.

– Это всего лишь ваше мнение, – подал голос судья Копелл, последний член в составе суда. Редкий случай, чтобы за тридцать минут прений задали вопросы все судьи. Их внимание породило у Джека надежды.

– Да, но оно основано на опыте. – На возвышении сидели несколько человек – бывших судей судов присяжных, которые знали, с кем имеют дело.

– Вы настаиваете на новом судебном заседании или протестуете против смертного приговора? – спросил председательствующий.

– И то и другое, ваша честь. Мы предпочли бы новое судебное заседание, чтобы полностью снять обвинения с Руди. Но если вы отмените приговор за слабостью улик, Руди останется жив и у нас будет время найти того другого человека и на этой основе потребовать нового суда. – Вопрос обрадовал Джека. Он показал, что хотя бы один из судей не забывает о его праве выбора.

– В вашей записке содержится весьма серьезное обвинение – что прокурор штата, полиция и коронер вступили в сговор с целью скрыть от защиты определенную информацию.

– Да, ваша честь, и выдвинуть его было отнюдь не просто. Но обвинители и следствие сознавали, что у защиты имелось право на информацию. И согласились выделить изнасилование в отдельное уголовное дело, вследствие чего информация перестала носить характер доступного для прессы публичного документа. Все было тщательно продумано. Исходя из этого я выдвинул свои обвинения.

Когда настал черед прокурора, Эмори Фергюсон поступил именно так, как ожидал Джек. Он уцепился за факт, что рассматривается третья апелляция и процессу подачи новых надлежало положить конец. Напомнил, что Руди находился в доме убитой примерно в то время, когда было совершено преступление, и его кровь нашли на ковре. Эта улика не вызывала никаких сомнений. Когда судья Арквист спросила его, с какой целью следствие выделило изнасилование в отдельное дело, он ответил хорошо отрепетированным и на первый взгляд правдоподобным аргументом:

– Если бы существовало намерение скрыть улику с целью обвинить мистера Келли, то улика была бы уничтожена. Никто бы об этом не узнал. Но вместо этого в силу понимания, что изнасилование не связано с убийством, следствие выделило его в отдельное дело. Таким образом, улика сохранялась на случай, если бы всплыли дополнительные доказательства невиновности.

В кратком представлении контрдоказательств Джек отметил, что по логике обвинения Ричард Никсон должен был бы уничтожить магнитофонные записи из Белого дома.[24] Он этого не сделал. Неразумное решение, однако оно вовсе не означало, что президент не чинил препятствия правосудию. Затем Джек напомнил, что было поставлено на карту:

– Как я уже отмечал, обвиняемый был девятнадцатилетним юношей и представлял собой пограничный случай человека с отсталым развитием. Обвинение строилось на основе косвенных доказательств, и, как теперь выяснилось, была скрыта способная доказать невиновность моего подопечного улика. В силу этого не было почвы для вынесения смертного приговора. Не секрет, что наша система правосудия дает сбои. С 1976 года, когда в штате Флорида восстановили смертную казнь, были казнены пятьдесят восемь человек и двадцать пять отпущены из камеры смертников. Известно, что был казнен по крайней мере один невиновный. Не слишком впечатляющее досье. Этот список необходимо прервать и не оставлять без внимания факты и обстоятельства, с которыми мы столкнулись в данном деле.


Пат обняла его у выхода из зала правосудия.

– Ты был великолепен, мой рыцарь в сияющих доспехах! Судьи засыпали тебя вопросами, но ты не дрогнул. На твоем месте я бы не смогла сделать ничего подобного, даже если бы от этого зависела моя жизнь. Ты выиграл. Суд наверняка признает Руди невиновным или хотя бы отменит смертный приговор!

– Ты в самом деле так считаешь?

– А ты разве нет? Непременно! Я понятия не имела о цифрах. Чуть ли не половину от числа приговоренных к смерти отпустили из камеры смертников. Потрясающе!

– Да, я тоже надеюсь, что смертный приговор отменят, но иногда очень хочется, чтобы тебя поддержали.

– Я здесь именно для этого, дорогой, – поддерживать тебя. – Пат крепко поцеловала Джека в губы. – Никогда никем так сильно не гордилась. Я уже сказала, что ты был великолепен? А призналась, что люблю тебя? – На этот раз ее поцеловал Джек.


Во время полета обратно он вновь проанализировал ход дебатов.

– Обычно я выхожу с таким чувством, будто что-то забыл сказать. Когда судьи начинают прессовать вопросами, всего не упомнишь. Но на этот раз вроде ничего не упустил.

– Ничего, – подтвердила Пат. – Прошел по всем пунктам. Не беспокойся. У Руди не могло бы быть адвоката лучше, чем ты.

Ее слова успокоили Джека, по крайней мере на какое-то время. Но, оказавшись дома в постели, он всю ночь ворочался и метался. Время было на исходе, и напряжение становилось невыносимым. В какой-то момент Джек начал бормотать во сне. Пат придвинулась, прислушалась.

– Не отступай! – приказывал он себе. – Только не отступай!

Глава 34

На следующее утро за завтраком в «Пеликане» Пат рассказала Нэнси, как проходили прения. Джека, даже когда он был в городе, Пат в «Пеликан» не приводила. Это место за стенами конторы было их личным прибежищем с Нэнси.

– Привет, девчонки! Вам как обычно? – спросила Долли лишь через десять минут после того, как они сели за столик. Кроме них, в закусочной было еще три человека. Если бы они не привыкли к этому месту и не считали нерасторопную официантку своей, то скорее всего встали бы и ушли. Но на этот раз почти не заметили задержки. Очень многое требовалось обсудить.

– Мне – как обычно, – кивнула Пат.

– А мне яйцо-пашот на белом хлебе, – объявила Нэнси. Она впервые заказала яйцо-пашот, но Долли и бровью не повела. Только спросила, как каждое утро:

– Обеим кофе?

– Без кофеина, – подтвердила Пат.

– Диетическую колу, – попросила Нэнси. Это было единственное из ее «обычного» в этот день.

Долли пометила заказ напитков, не подав вида, что снова все перепутала, – стойкая особа.

– Так ты считаешь, что назначат новое судебное заседание? – спросила Нэнси, когда официантка отошла от столика.

– Может быть, не новое заседание, по крайней мере не теперь… Но я не сомневаюсь – и Джек со мной согласен, – что смертную казнь заменят на пожизненное заключение. Это даст нам время организовать еще более сильную защиту.

– Отлично. Именно над этим я сейчас и работаю.

– Ты?

– Да. Я подружилась с женщиной из управления полиции, и она мне рассказывает много интересного. Пока ничего из ряда вон выходящего, но ходит по самому краю. Очень странно, но у меня такое ощущение, что по мере приближения даты казни Руди ее все больше подмывает обнажить душу. Она боится, но в глубине сознания борется со своим страхом.

– Что ей такое известно?

– Не знаю. Когда арестовали Руди, она работала в полицейском управлении. Выступала свидетелем во время слушаний, когда Трейси Джеймс пыталась подвергнуть сомнению его признание.

– Ты рассказала об этом Джеку? – спросила Пат.

– Нет еще. Подожду, пока выяснится что-то конкретное.

– Время на исходе. Казнь назначена на следующую неделю. Может быть, Джек сумеет ее разговорить.

– Нет, Пат, не получится. Эта женщина не скажет ни слова, пока не будет готова сама.

Не успела Нэнси окончить фразу, как появилась Долли с овсянкой и бананами для Пат и яичницей с колбасой и тостом для нее.

Нэнси дождалась, когда официантка отойдет и не сможет слышать, и заметила.

– По крайней мере похоже на то, что я заказала. Я ведь просила принести яйцо.

Пат рассмеялась:

– Понимаешь, хороший следователь должен прислушиваться, когда ему дают зацепку.

– Не врубаюсь, – удивилась девушка.

– Вспомни, что Долли спрашивает у нас каждый день, когда мы приходим в ее заведение?

– Спрашивает, хотим ли мы все как обычно.

– Именно. Я всегда отвечаю: да. А ты делаешь новый заказ. Так?

– Так.

– Перепутала ли она хоть раз мои блюда?

Нэнси наконец начала понимать и улыбнулась.

– Она хочет, чтобы я тоже ела каждый день овсянку с бананами!

Пат чуть не поперхнулась от смеха.

– Неплохая шутка, но, в общем, верно. Она ждет от тебя постоянства. Если ты станешь придерживаться чего-то одного, она перестанет ошибаться. Хотя бы с едой. С напитками, по всей видимости, разобраться не удастся.

– Тогда что, черт возьми, она записывает в блокнот? – спросила Нэнси.

– Любовные послания повару.

Теперь настала очередь хихикнуть Нэнси. «Как же нам повезло, что рядом такая женщина, – подумала она. – И мне, и Джеку». От напряжения оба были настолько на взводе, что, наверное, если бы не Пат, давно бы друг друга убили. Она разряжала обстановку.

– Ты что? – покосилась на нее Пат.

– Ничего.

– Давай, колись.

– Хорошо, – усмехнулась Нэнси. – Мне только что пришло в голову – надо бы сходить на кухню и посмотреть, как выглядит этот повар.

Долли услышала их веселый смех и бросила взгляд из-за стойки. И над чем это они каждый день смеются?

Глава 35

Ответ из верховного суда прислали по факсу за два дня до намеченной казни. Постановление занимало четырнадцать страниц и было принято четырьмя голосами против трех. Большая часть текста принадлежала авторству судьи Флуда. «Решение присяжных можно отменить лишь в том случае, если выявлена явная ошибка», – гласил документ. Вопрос о том, чтобы считать признание Руди неправомочным, ставился в предыдущей апелляции. Нет нужды возвращаться к нему снова. Учитывая признание Руди Келли и судебные улики, как то: следы крови на ковре, – доказательства вины следует считать неоспоримыми. Председательствующий Уолкер, судьи Арквист и Скотт были против этого заключения. Меньшинство, согласившись с аргументом Джека, выразило особое мнение: «Обнаружение спермы неустановленного лица вносит сомнение в том, что убийство Люси Очоа совершил Руди Келли. Основываясь на этом, мы предлагаем отменить смертный приговор, поскольку утвердившие его присяжные не были поставлены в известность об этой улике».

Пат и Нэнси не было необходимости читать текст – они все поняли по лицу Джека. Он выхватывал листки из факса и складывал в порядке перед тем, как начать читать. Женщины видели, как пыл и надежда меркли в его глазах по мере того, как он пробегал строчку за строчкой. Плечи ссутулились. С лица сбежала краска. Он словно все больше вдавливался в кресло. Нэнси выбежала за дверь, не дождавшись слов. Пат зашла за спину Джеку и принялась массировать плечи.

– Я считал, что мы их убедили, – наконец пробормотал он глухим голосом. А затем смахнул со стола листы, которые до этого так аккуратно складывал, и воскликнул: – Считал, что наша взяла!

Пат продолжала растирать ему плечи.

Джек опустил голову на стол и долго не двигался. Пат вернулась к компьютеру. Она знала, что еще остались другие пути. Джек уже подготовил записку в Верховный суд США. Оставалось ее немного подправить и отослать по факсу. Джек предупредил об этом суд и сообщил планируемую дату казни. Оставался еще губернатор. Во время пробежек они обсуждали и ту и другую возможность. Вскоре Джек начнет действовать.

– Удивительно, – произнес он почти нормальным голосом. – Семь выдающихся юристов выслушивают одни и те же аргументы, и четверо приходят к противоположному выводу, чем остальные трое. – Пат могла бы прокомментировать его слова, но не стала. Джек говорил сам с собой. – Все дело в предрасположенности, типе мышления. Можно надрываться до хрипоты, рассуждать о логике и юридических тонкостях, а в итоге все сводится к образу мыслей. С одной стороны, те, кто выступает за смертную казнь, с другой стороны, те, кто сомневается, – уверенность против сомнения. И каждый раз побеждает уверенность. Главная проблема этой страны: ею управляет кучка идиотов, которые не сомневаются, что они правы.

Пат по-прежнему молчала. Она понимала, что Джеку необходимо выпустить пар прежде, чем снова подхлестнуть мозг. И почти удивилась, когда он взялся за телефонную трубку.

– Губернатор Ричардс на месте? – спросил Джек не поздоровавшись. – Будьте любезны, скажите ему, что звонил Джек Тобин. Передайте, что это срочно. Речь идет о Руди Келли. Я направлю ему по факсу решение верховного суда, как только повешу трубку. Он знает номера моего рабочего и домашнего телефонов. Передайте, что я буду весь день ждать его звонка.

Несколько часов он работал над запиской в Верховный суд США и отправил текст сразу же после обеда. Затем созвонился с судейским чиновником и убедился, что документ дошел. Еще раз объяснил, почему такая срочность, назвал дату казни.

В течение дня он четыре раза пытался дозвониться до губернатора, но тот так и не взял трубку.

– Не следовало тянуть, – пожаловался Джек Пат. – Надо было сразу ехать в Старк, рассказать все Руди, а затем лететь в Таллахасси и встретиться с сукиным сыном лично.

Пат хотела сказать, что он не мог одновременно готовить записку и ехать. И еще, что ему необходимо успокоиться. Возможно, помимо губернатора, другой надежды не оставалось. Но, кроме того, она понимала, что не время давать советы.

– Он тебе позвонит, – заверила она Джека. – Вечером. А утром сразу же отправимся в Старк.


В тот вечер они не бегали. Джек за две минуты доехал от конторы до дому, хотя обычно тратил на это пять минут. А затем оба просто сидели и ждали, когда зазвонит телефон. Без пятнадцати восемь звонок наконец раздался.

Пат неимоверно удивилась, когда Джек не двинулся с места. Сделала движение, чтобы поднять трубку, но он ее остановил.

– Пусть звонит. Через секунду включится автоответчик.

Пат не поверила собственным ушам – прождать целый день, а теперь позволить принять вызов автоответчику! Должно быть, это типично для мачо, сказала она себе.

Автоответчик включился: «Это Джек Тобин. Сейчас меня нет дома. Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала, и я перезвоню вам, как только смогу».

Раздался сигнал, а затем отчетливый голос Боба Ричардса:

– Джек, это Боб. Извини, не мог позвонить раньше – целый день сидел на совещаниях. Я прочитал решение суда…

Джек взял трубку:

– Привет, Боб. Я только что переступил порог. – Он нарочно говорил так, будто запыхался. – Спасибо, что позвонил.

– А как же иначе. Так вот, я прочел решение. Слушай, победа была так близка. Еще один голос, и ты бы взял верх. – Он говорил сочувственно.

– Спасибо, Боб. А знаешь, ведь этот парень невиновен. Готов биться об заклад на собственную жизнь. Но мне требуется еще немного времени, чтобы это доказать. Ты мог бы отменить казнь и дать мне время. – Джек говорил то, что репетировал целый день. Он понимал, что следовало выражаться кратко и прямо.

– Джек, тебе необходимо кое-что уяснить. – Губернатор начал речь, которую, видимо, тоже репетировал всю вторую половину дня. – Я в самом деле сочувствую Руди. И надеялся, что решение суда окажется другим, поскольку полностью полагался на твое суждение. Я читал полицейские отчеты. Есть над чем задуматься. Однако войди в мое положение. Стоит мне отсрочить казнь хотя бы на день, глазом не успеешь моргнуть, как я вылечу из своего кабинета. На следующий год у меня перевыборы. Джек, я не могу тебе помочь. Надеюсь, ты поймешь.

Джек этого ожидал, хотя и вопреки всему надеялся на чудо. Боб Ричардс был до мозга костей политиканом и хотел угодить и нашим и вашим. Он заявил Джеку, что верит в невиновность его клиента, но тут же поспешил оговориться, что у него связаны руки. Джек понимал, что бесполезно его уговаривать, но не мог смолчать.

– Боб, речь идет о человеческой жизни. Неужели это не важнее политики?

– Решение не за мной, Джек. Я лишь представитель народа.

– Но народ незнаком с фактами. А ты знаком. Народ не в курсе, насколько несовершенна система нашего уголовного судопроизводства. А ты в курсе – должен быть в курсе!

– Извини, Джек, ничем не смогу помочь. – Боб Ричардс повесил трубку.

Через десять минут маятник надежды снова качнулся вверх – опять зазвонил телефон. На этот раз Джек не стал дожидаться и тут же поднял трубку. Говорила Нэнси:

– Я кое-что нашла. Очень важное.

Он тут же ее прервал:

– Ничего не говори по телефону. Приезжай.

– Буду через полчаса.

Два часа спустя раздался стук в дверь. Открыла Пат. На пороге стоял помощник шерифа округа Кобб.

– Добрый вечер, мэм. Мистер Тобин дома?

Джек вышел в коридор.

– Я Джек Тобин. Что вам угодно?

– Мистер Тобин, произошла авария. Полагаю, вы знаете мисс Нэнси Ши?

– Да, она работает на меня, секретарь. Что случилось?

– Очень сожалею, она не выжила.

Было такое впечатление, будто Джек и Пат целый день участвовали в перестрелке с верховным судом и губернатором и в тот самый момент, когда им показалось, что они остались в живых, ударила тяжелая артиллерия. Пат согнулась и опустилась на ступени лестницы, ведущей на второй этаж. Джек привалился к стене и спрятал лицо в ладонях. Помощник шерифа, не зная, как поступить, продолжал излагать детали:

– Она находилась в пятнадцати минутах езды от города на грунтовке рядом с федеральной дорогой номер семьсот десять. Покрытие было немощеным, машина, потеряв управление, врезалась в телефонную мачту и загорелась.

– Я понял. – Джек взял себя в руки. – Мы последуем за вами. – Он посмотрел на Пат. Та смертельно побледнела, но сумела кивнуть. – Кто-нибудь связался с ее отцом?

– Я связался, – ответил помощник шерифа. – Это он посоветовал нам приехать сюда. Его везет на место аварии другой полицейский. А вы, если хотите, садитесь в мою машину.

– С нами все в порядке, – ответил Джек.

В автомобиле оба не могли сдержать слез и ехали молча. Джек чуть не пропустил поворот – дорога была в самом деле безлюдной и не имела асфальтового покрытия. Но Пат заметила между деревьев блеск маячка и показала в ту сторону. Когда они подъехали, разбитую машину окружали полицейские, пожарные и спасатели, а издалека глазели прибежавшие из расположенного в полумиле поселка люди. Автомобиль почернел и все еще дымился, а рядом были растянуты шланги и стояли лужи. Неподалеку в «скорую помощь» грузили носилки с телом, накрытым простыней. Рядом стоял полицейский и что-то записывал в блокнот.

Как долго она находилась в машине, пока не появились люди? Сразу ли потеряла сознание или – Боже упаси! – застряла в разбитой машине и пыталась выбраться из огня? Джека одолевали разные мысли. Хватит думать, как страдала Нэнси. Проанализировать факты, обдумать ситуацию – вот что теперь требовалось. Как ее сюда занесло? Что она так настойчиво хотела сообщить? Черт побери, почему я не позволил ей сказать все по телефону?

Пат заметила прислонившегося к стволу в тени деревьев Джима Ши. Подошла, обняла и попыталась, как могла, утешить. Двумя неделями раньше Джим и Нэнси пригласили их на ужин. Они прекрасно провели вечер, и Пат невольно бросилось в глаза, насколько близки дочь и отец. После того как умерла мать Нэнси, у них не осталось больше родных.

Джим поднял голову и посмотрел на Пат. В глазах была пустота.

– Я сам положил канистру с бензином в багажник машины, – сказал он глухим голосом и повторил: – Я положил канистру с бензином в багажник машины. – Она поняла, что не удастся убедить отца не винить себя в смерти дочери, и просто обняла за плечи.

Джек спросил, где старший полицейский. Ему указали на высокого худощавого патрульного по имени Энтони Бэрроуз. Джек представился и попросил рассказать, что случилось.

– Мы сами толком не знаем, мистер Тобин, но сюда уже прибыли специалист по реконструкции обстоятельств аварий из управления шерифа Блейн Редфорд и следователь убойного отдела. Думаю, они сумеют помочь вам лучше, чем я.

Джека успокаивало одно: авария произошла за пределами Бэсс-Крика, а значит, ему не придется общаться с городской полицией и Уэсли Брюмом.

Редфорд стоял на грунтовой дороге вдали от остальных с тетрадкой в руке. В другой он держал фонарь и методично водил лучом по проезжей части.

– Пытаетесь обнаружить, что вызвало потерю управления? – спросил Джек.

– В том числе. – Помощник шерифа продолжал следить взглядом за пятном света. – А еще…

– Ищете тормозной след? – прервал его Джек. Полицейский поднял голову, желая узнать, кто тут такой умник.

– Джек Тобин, – представился Джек и лишь после того, как протянул руку, понял, что у Редфорда заняты обе руки. – Я страховой адвокат. Погибшая Нэнси Ши была моим секретарем. Не хочу вас отвлекать, но мне важно знать, что здесь произошло. Надеюсь, вы меня понимаете.

Помощник шерифа остановился и посмотрел на Джека:

– Понимаю. Я уже разговаривал с ее отцом. У меня тоже есть дочь. Вы ждете от меня ответа? Но у меня его нет. Я уже в третий раз прохожу по этой дороге и не могу обнаружить, что послужило причиной катастрофы. И тормозного следа тоже.

– Нет тормозного следа? Очень странно.

– Не обязательно, если водитель не справился с управлением. Но я не могу обнаружить причины потери управления. Ни скользкого участка, ни крутых поворотов. Возможно, что-то с машиной, но в этих обломках вряд ли удастся обнаружить техническую неисправность. К тому же отец погибшей сообщил мне, что мисс Ши заботилась о своем автомобиле.

Джеку часто приходилось сотрудничать со специалистами по реконструкции обстоятельств несчастных случаев, и он почувствовал, что Редфорд добросовестно относится к своей работе. Последовательно просчитывает одну возможность за другой. С таким можно иметь дело.

– А как насчет другой машины?

– Я об этом уже подумал, – ответил помощник шерифа. – Погибшую могли столкнуть с дороги. Там дальше на грязном участке есть след – он показался мне немного глубже. Две машины шли бок о бок, и если она слетела с дороги в том месте, то при ее скорости должна была непременно угодить в столб. Но я не могу утверждать, что следы оставлены в одно и то же время. С момента аварии по дороге проехали другие машины. Поэтому мне не удастся снять четкий отпечаток покрышек.

– Вы хотите сказать, ее могли столкнуть с дороги?

– Таково мое предположение, но доказать ничего не удастся. Если только не найдется свидетель. Я предложил свой сценарий детективу Эпплгейту из убойного отдела. Сейчас он, как мы выражаемся, опрашивает округу. Но беда в том, что ближайшие дома расположены отсюда довольно далеко.

– Понятно, – пробормотал Джек. – Но вы все-таки постарайтесь снять отпечаток покрышек второй машины.

– Будем пытаться. Эксперты криминалистической лаборатории уже в пути. Но я уже сказал – надежда невелика.

– А что с пожаром? Нормально, что машина так вспыхнула?

– Абсолютно ненормально. Но отец погибшей сказал, что утром собирался на рыбалку и сегодня днем положил в багажник полную канистру бензина для лодочного мотора. И все же я сомневаюсь, что даже при этом машина могла загореться настолько быстро. Тем не менее, это произошло. Возможно, все дело в этой канистре. Необычно, однако объяснимо.

Джеку понравилась дотошность Редфорда – ни одна деталь не оставалась без внимания.

– Если человек, столкнувший автомобиль погибшей с дороги, заметил канистру, он мог спокойно бросить спичку и наблюдать, как пылает машина.

– Это только догадки, мистер Тобин. Я не могу на них опираться.

– Ясно. Вы будете завтра на работе?

– А как же. Никакого покоя изнывающему от усталости полицейскому.

– Вам может позвонить губернатор. Расскажите ему все, что рассказали мне.

– Непременно.

Джек пошел прочь. Редфорд недоуменно посмотрел ему в спину. С какой стати губернатору интересоваться обстоятельствами обыкновенной автомобильной аварии в округе Кобб?


Джек и Пат отвезли Джима домой. Отец был безутешен и вбил себе в голову, что именно он стал причиной смерти дочери. Пат не переставая твердила, что произошел несчастный случай. А Джек молчал – он был уверен: Джима не утешить, если сказать ему, что его дочь убили. Дома Пат проследила, чтобы Джек принял снотворное, и не отходила от него, пока тот не начал клевать носом.


В шесть утра они отправились в Старк. Оба совершенно разбитые – и не только потому, что не выспались. События навалились на них, и они старались ни о чем не думать, опасаясь, что реальность окончательно лишит их сил. Но когда цель поездки была уже близка, Джек заявил, что хотел бы, чтобы Пат пошла вместе с ним и познакомилась с Руди.

– Ты столько трудилась, стараясь ему помочь. Он ведь сын Мики. И к тому же особенный человек.

Пат замотала головой, но Джек настаивал и приводил все новые аргументы. Но правда заключалась в том, что он, как и Пат, был до глубины души потрясен. Последние сутки они поддерживали друг друга, и он опасался, что, если ее не будет рядом, он просто рухнет: ощущение, которое выводило из равновесия, особенно неприятное для человека, проведшего всю жизнь в зале суда.

Пат смотрела прямо перед собой в ветровое стекло.

– Не могу, – наконец проговорила она после долгого молчания. – Дело не во мне и не в тебе. Дело в Руди. Ему необходимо поговорить именно с тобой. Ты должен рассказать ему, какие еще остались возможности, помочь справиться с тем, что его, возможно, ждет. Ему сейчас не до того, чтобы знакомиться с людьми и вести приятные беседы.

Джек понял, что она права и что он заботился больше о себе, чем о Руди, и больше не настаивал.

– Давай найдем гостиницу, – предложила Пат. – Я сниму номер, а ты поедешь к Руди.


Джек встретился с Руди в той же комнате. И хотя лицо парня по-прежнему светилось улыбкой, но руки дрожали, в обычно живых глазах тускло отсвечивал страх. Все-таки ничто человеческое ему не чуждо, подумал Джек.

– Мне сказали насчет апелляции, – начал Руди, с трудом устроившись на стуле. На этот раз из всей рати его телохранителей присутствовал только один. – Не огорчайся, Джек, ты сделал все, что мог.

– Еще не все потеряно. – Джек не хотел давать ложную надежду, но Руди должен был знать, что шанс, хоть и ничтожный, пока есть. – Остается Верховный суд США. Один из судей прочтет мою записку и, если сочтет, что в ней что-то есть, приостановит казнь до того момента, когда суд в полном составе рассмотрит дело. Сегодня утром я собираюсь еще раз позвонить губернатору. Появилась новая информация, которую ему необходимо знать. У него тоже есть право отложить казнь.

Джек заранее решил, что он не скажет Руди о смерти Нэнси. Парню и без того туго. А если спросит, что за новая информация для губернатора, что-нибудь придумает. Но Руди не спросил.

– Теперь я понимаю, что чувствовал Христос, – сказал он после недолгого молчания. – Он знал, что ему предстоит узреть Отца, но боялся пройти через смертные муки. Со мной сейчас нечто в том же роде. Я стремлюсь оказаться по другую сторону и встретиться с отцом и матерью. Но мне страшно умирать на электрическом стуле.

Джек только кивнул. Ему еще не приходилось говорить на подобные темы, и он надеялся, что не придется в будущем. У него не было слов утешения. Но если Руди требовалось выговориться, он готов был слушать.

Он провел с ним большую часть утра и собирался вернуться в тюрьму после обеда – ему требовалось сделать всего один звонок. Но Руди стал протестовать.

– Джек, уезжай. Я ценю все, что ты для меня сделал, ценю твою дружбу. Но теперь мне надо побыть одному. Мне будет слишком тяжело видеть тебя, когда меня станут пристегивать. Хочу просто закрыть глаза и думать лишь о том, куда попаду.

Джек собирался спорить, но решил, что Руди прав – прав во всем. Они поднялись. Джек потянулся через стол и обнял Руди. В его глазах стояли слезы. Он понимал, что, возможно, видит его в последний раз.

– Если бы у меня был сын, я хотел бы, чтобы он был похож на тебя, – сказал он.

– Мне повезло. Мой отец был похож на тебя, Джек.

– Я люблю тебя, Руди.

– И я люблю тебя, Джек.

Джек направился к двери, но Руди остановил его.

– Джек, – он неловко залез в карман и скованной рукой достал конверт, – возьми это.

Джек принял конверт и прочитал написанные на нем слова: «Вскрыть после моей смерти». Посмотрел на Руди, кивнул и ушел.


Он позвонил губернатору, как только вернулся в гостиницу. Как обычно, Боб Ричардс был занят. Джек оставил телефон гостиничного номера секретарю и настоял, чтобы губернатора известили, чтобы он связался с ним как можно скорее.

– Дело буквально касается жизни и смерти, – подчеркнул он. Затем лег на кровать рядом с Пат ждать звонка Боба Ричардса и моментально заснул. Через три часа Пат растолкала его.

– Губернатор на проводе.

Джек сразу проснулся.

– Боб, спасибо, что позвонил. – Он бы с радостью пристрелил мерзавца, но теперь было не время. Пока оставалась хоть капля надежды, следовало изображать любезность.

– В чем дело? – коротко спросил губернатор.

– Вчера вечером, примерно через десять минут после того, как мы с тобой разговаривали, мне позвонила моя секретарь и сказала, что она нашла нечто важное. Я попросил ее приехать ко мне. Два часа спустя раздался стук в дверь и помощник шерифа сообщил мне, что она погибла.

– Черт! Сочувствую, Джек. Тебе, помимо всего прочего, только этого не хватало.

– Я еще не закончил. Специалист по восстановлению картины происшествий из управления шерифа округа Кобб Блейн Редфорд – запиши это имя – считает, что произошло убийство.

– И чего ты хочешь от меня, Джек?

– Хочу, чтобы ты сам позвонил Блейну Редфорду. И если он подтвердит, что Нэнси Ши была убита, хочу, чтобы ты отложил казнь Руди. Нэнси убили, потому что она что-то знала, следовательно, мы очень близко подобрались к решению проблемы.

– Какой проблемы? Ты что, воображаешь, что твою секретаршу подкараулили в лесу?

– Именно. Убили так же, как до этого расправились с Трейси Джеймс.

– С кем? Послушай, Джек, я считаю тебя своим другом, поэтому перезваниваю каждый раз, когда ты мне звонишь. Но мне надо руководить штатом. У меня нет возможности бросаться по следу по первому твоему слову. Честно говоря, мне кажется, что ты вымотался и тебе необходим отдых.

– Ты только позвони ему. Сделаешь? Пусть со стороны кажется, что я паникую, но на карту поставлена человеческая жизнь. И ты единственный шанс, который у меня… у нас есть.

– Хорошо, хорошо, сделаю. Но если у него нет доказательств, я не буду откладывать казнь. И звонить тебе больше не буду. – Губернатор повесил трубку.


В половине пятого позвонила временная секретарь, которую Джек нанял, чтобы та сидела в конторе, пока они с Пат в отъезде. И сообщила, что пришел факс из Верховного суда США. Прошение о приостановлении казни было отклонено.

В ту ночь Джек и Пат бодрствовали у ворот Рейфордской тюрьмы. Они пели и молились с пришедшими туда противниками смертной казни, никто из которых даже не знал Руди.

Глава 36

«Старина-электрик» – такое «ласковое» прозвище получил в Рейфордской тюрьме электрический стул. Трехногий дубовый стул был сделан заключенными в 1923 году, после того, как в штате Флорида было принято решение, что казнь через повешение – неоправданно жестокий акт.

22 октября 1996 года в шесть утра, когда Джек и Пат вместе с остальными молились за воротами тюрьмы, тюремный парикмахер принялся брить Руди голову, правую икру и небольшой участок на груди, куда через некоторое время приложат стетоскоп, чтобы установить факт смерти. Когда парикмахер сделал свою работу, Руди принял душ и вернулся в комнату без мебели, где его ждали начальник тюрьмы, капеллан и несколько надзирателей. Начальник тюрьмы прочитал ему смертный приговор, один из охранников нанес на бритую голову и правую икру электролитический гель.

У ограды тюрьмы протестующие пели «Приди, Господь!»

Руди привели в камеру смерти. Подняли шторы, чтобы два репортера и два государственных чиновника – один от исполнительной и один от законодательной ветвей власти – могли наблюдать за происходящим из небольшой смотровой комнаты. Правила разрешали присутствовать родственникам жертвы и представителям от заключенных, но никто не пришел ни с одной стороны.

Руди посмотрел на собравшихся за стеклом и смущенно улыбнулся, словно стеснялся того, что должно было произойти.

Его подбородок, грудь, руки, запястья, торс и ноги пристегнули к стулу. На голову надели черный капюшон и натянули на лицо. К металлическому шлему подсоединили электрический кабель и нахлобучили на голову; еще один электрод прикрепили к правой икре.

На улице собравшиеся пели «Отче наш» и дошли до строки: «И остави нам долги наши, яко же и мы оставляем должникам нашим…»

В 6.59 палач покосился на стоявший в соседней комнате телефон. Там находился начальник тюрьмы, и телефон должен был зазвонить, если бы поступило указание отложить приведение в исполнение смертного приговора. Но телефон не зазвонил. В 7.00 палач опустил рубильник, и тело Руди поразил электрический ток. Он изогнулся, пытаясь вырваться из объятий «старины-электрика», и через секунду замер. Две минуты спустя в камеру вошел тюремный врач со стетоскопом в руке.

На улице кто-то выкрикнул по радио: «Все кончено!» Люди заплакали. Джек и Пат обнялись и долго стояли в слезах.

Часть третья

Глава 37

Лишь спустя несколько недель Джек принудил себя открыть конверт, который Руди дал ему во время последнего свидания. В нем оказалось короткое письмо. Джек понял, что оно было написано не сразу, а в течение нескольких дней. Почерк оказался очень красивым.

Дорогой Джек!

Если ты читаешь это письмо, значит, я уже со своими родными – доволен и счастлив. Еще раз спасибо за все, что ты для меня сделал. Джек, я обыкновенный человек, но много думаю. И пришел к выводу, что Господь привел нас в этот мир с определенной целью. Эта цель не в том, чтобы спасти меня, – она значительнее. Мы в этом мире затем, чтобы исправить то, как обходятся с подобными мне людьми. Неправильно. Вот за этим отец, мать, ты, Нэнси и я пришли в этот мир. Или это одна из причин. Я много размышлял. Для меня совсем непросто все обдумать и изложить на бумаге. Теперь ты остался один, Джек. Не сдавайся. Не опускай рук из-за того, что меня больше нет. Ничего не забывай.

Любящий тебя

Руди.

Когда схлынула новая волна чувств, Джек начал анализировать текст. Его посещали те же мысли, но никогда они не были такими ясными. А еще утверждали, что Руди умственно отсталый. Но как бы там ни было, он осознал то, что оказалось недоступно другим. Откуда он узнал, что погибла Нэнси? Почему просил ничего не забывать? Ведь он повторил почти слово в слово то, что много лет назад сказал Джеку его отец.

Джек решил, что последует его совету какими бы ни были последствия.

Первым шагом стал звонок Блейну Редфорду, специалисту по восстановлению картины происшествий. Джек хотел выяснить, не обнаружил ли тот что-нибудь новое. Оказалось, не обнаружил. Джек спросил, что он сказал губернатору. Редфорд ответил, что губернатор ему так и не позвонил. Следующий звонок был следователю убойного отдела Лоренсу Эпплгейту. Джек поинтересовался, удалось ли установить, где была Нэнси перед тем, как ее убили. Оказалось, она заезжала домой к Марии Лопес. Но Мария ответила, что Нэнси заглянула к ней просто поболтать, поскольку они подружились на занятиях по аэробике.

Джек понимал, что это не так. Мария рассказала Нэнси нечто такое, что могло послужить серьезной уликой и сыграть решающую роль в освобождении Руди. Через несколько дней Джек нанес визит Марии Лопес. Он взял с собой Пат – чувствовал, что та ему пригодится, хотя не сознавал зачем.

Мария жила одна в микрорайоне Фокстрот сразу за городом. Место было красивым, и Джек решил, что она потратила на жилье почти все, что удалось скопить на должности помощника начальника полиции по административной работе. Он напомнил себе, что этот дом посетила Нэнси в тот вечер, когда была убита.

Они обменялись любезностями, хотя было заметно, что Мария чувствует себя неловко. Пат спросила, кто эти девочка и мальчик на фотографиях в гостиной, и хозяйка объяснила, что это ее дети. Но они выросли и уехали в Майами. Она, должно быть, старше, чем выглядит, подумал Джек. Мария рассказала Пат – на Джека она почти не обращала внимания, – что муж бросил ее сразу после рождения детей и она воспитала их одна.

Джек объяснил, зачем они пришли. Сначала Мария отвечала дежурными фразами – теми же, что в полиции: «Ничего не знаю», но он не сдавался. Слишком много он потерял близких людей.

– Мария, я понимаю, что вы боитесь. – Женщины сидели на диване, а он на стуле напротив хозяйки. – Могу восстановить ход ваших мыслей: «Если убили Трейси Джеймс и Нэнси, то убьют и меня». – Она бросила на него взгляд. – Да, да, Мария, я знаю, что Нэнси убили. И Трейси Джеймс тоже. И еще знаю, что убили из-за той информации, которую дали им вы. – Мария хотела возразить, по крайней мере по поводу Трейси Джеймс, но не стала. Пока ей удавалось играть в молчанку. А Джек между тем продолжал: – Теперь вас мучает страх, что на очереди вы. Ведь ваш начальник – один из убийц.

Мария не поверила собственным ушам: Джек Тобин обвинил ее босса, начальника полиции Уэсли Брюма в убийстве. Хотя сама она не сомневалась, что адвокат прав.

– Да, да, – продолжал, подавшись вперед, Джек, – не исключено, что следующая – вы. Вы молчите и надеетесь, что пронесет. Но эти люди опасаются, что их секрет выплывет наружу, и не остановятся, пока не устранят последнего свидетеля. То есть вас. Вам требуется помощь, потому что вас собираются устранить. Скорее всего не теперь, может, через несколько месяцев, когда забудутся прежние дела. Вам устроят несчастный случай, и вы погибнете, как Трейси и Нэнси.

Произнося слова, Джек пристально вглядывался Марии в лицо. Яснее уж не выразишься. Но выражение лица женщины оставалось бесстрастным. Она смотрела либо прямо перед собой, либо в пол. Джек сначала посеял в ней страх. Теперь настало время нанести решающий удар.

– Мария, если вы скажете мне то, что знаете, я берусь вас защитить. И никому не пророню ни слова до тех пор, пока не придумаю план, как засадить за решетку этих людей. Так или иначе, я намерен что-то предпринять. Пока не знаю что. Но когда начну, обещаю, вы будете под защитой. У меня есть для этого возможности. Помогите мне, и я помогу вам.

Мария сидела на диване в своей гостиной с тем же безразличным видом. Джек встал, потер виски, сделал несколько шагов по комнате. Когда он оказался в дальнем углу, откуда не мог слышать, что говорилось на диване, Пат положила ладонь Марии на плечо и тихо произнесла:

– Вам надо кому-нибудь довериться. Доверьтесь ему. Джеку необходима ваша помощь, как его вам. Он переживает, что не смог уберечь Нэнси и Руди.

Мария посмотрела Пат в глаза. Пат не отвела взгляда. Она понимала, что требуется этой женщине, и ободряюще кивнула.

Джек продолжал расхаживать по гостиной. Пат подала ему знак подойти. Когда он сел, Мария заговорила, но так и не подняла на него глаз – смотрела в одну точку на полу у своих ног.

– Через два года после того, как Руди был осужден за убийство Люси Очоа, мы – я имею в виду полицейское управление – получили письмо из управления полиции города Сити-дель-Рио, штат Техас. В то время я работала секретарем, и в мои обязанности входило разбирать корреспонденцию. В письме говорилось об аресте некоего Джеронимо Круза по обвинению в изнасиловании и убийстве. У него изъяли водительские права, выданные штатом Флорида, на которых значился адрес в Бэсс-Крике. Типичный полицейский запрос. Техасцы хотели знать, не находится ли Джеронимо у нас в розыске и не обладаем ли мы информацией, способной помочь следствию или судебным органам. – Мария в первый раз подняла глаза. – Должна вам сказать, среди латиноамериканцев в нашем городе никто не сомневался, что именно Джеронимо убил Люси Очоа. Прочитав письмо, я немедленно доложила Уэсли, в то время сержанту, так как знала: именно он расследовал убийство Люси. Он с моего телефона позвонил прокурору штата Клею Эвансу. Выслушал его и сказал в трубку: «Немедленно выезжаю». Затем с письмом в руке отправился в канцелярию прокурора. – Мария снова уставилась в пол. – С тех пор я ничего об этом не слышала. Никто не упоминал о письме.

Сначала Джек не мог поверить ее словам. Но постепенно смысл сказанного начал до него доходить. Все встало на свои места. Дело Руди с самого начала оказалось на перекрестии разных интересов. Это убийство освещали все местные агентства и многие общенациональные средства массовой информации. Возможно, потому, что убийство носило особо жестокий характер и, как предполагалось, его совершил обыкновенный парень из местных. В тот момент, когда поступило письмо, кандидатура Клея Эванса рассматривалась на пост федерального судьи и ему было выгодно внимание, которое он привлек к себе, выступив обвинителем по делу Руди. Если бы он проиграл, его карьерная перспектива была бы поставлена под удар. Видимо, он что-то предложил Брюму в обмен на молчание. Скорее всего, должность начальника полиции.

– Почему вы ничего никому не сказали, когда это произошло? – почти закричал Джек.

Пат охладила его пыл взглядом.

– Кому мне было говорить? Кто поверил бы простой латиноамериканке с двумя детьми, без мужа? Если бы письмо осталось у меня, я могла бы что-то пикнуть. Без письма я не могла рисковать. Мне надо было растить двоих детей. Потом я призналась Нэнси. Не могла позволить, чтобы Руди умер, а я так никому ничего и не сказала. Сами видите, что произошло с ней и Трейси Джеймс…

Мария всхлипнула. Пат обняла ее за плечи и попыталась утешить.

– Джек, прекрати! Бедная женщина ни в чем не виновата.

Но у Джека из головы не выходили Нэнси и Руди. И в гневе он был не способен испытывать сочувствие к Марии. Ее наградили за молчание – сделали помощником начальника полиции по административной работе! Неужели она не понимает, почему получила эту работу? Но, рассуждая здраво, он соглашался с Пат. Мария держала язык за зубами, поскольку боялась, и, видимо, правильно оценила ситуацию. Никто бы ей не поверил, а угроза для нее и детей была реальной. Трейси Джеймс и Нэнси могли бы это подтвердить, если были бы живы.

– Извините, Мария, я не хотел вас обидеть, – сбавил тон Джек. – До тех пор, пока мы не разработаем плана действий, будем считать, что этого разговора не было.

Мария не ответила. Она перестала всхлипывать, но слезы все еще катились по щекам.


Джек изложил план через две недели. Ему позвонил Боб Ричардс с намерением восстановить отношения.

– Как поживаешь, Джек? – Это было сказано самым приятельским тоном. Джека так и подмывало послать губернатора подальше, но в этот миг его осенило.

– У меня все в порядке. Спасибо, что поинтересовался. – Губернатор стал говорить лицемерно – явно не мог сдержаться, Джек прервал его вопросом: – Пост прокурора еще за мной, или я зашел слишком далеко?

– Не знаю, Джек. Не представлял, что ты по-прежнему хочешь его занять.

– Хочу, если ты все еще желаешь видеть меня в этой должности.

– Что ж, я подумаю. Созвонимся через несколько дней.

Представление прошло удачно, может, потому, что не было времени для репетиции. После этого не составило труда заключить сделку. Джек позвонил Дэвиду Уильямсу, сенатору из Майами, давнишнему знакомому, которого некогда поддерживал, помогал организовать предвыборную кампанию. Теперь тот был председателем сената. Джек попросил его замолвить за него слово перед Бобом Ричардсом. Затем переговорил с несколькими наиболее влиятельными спонсорами губернаторской кампании. И обратился к ним с той же просьбой. Это было совершенно не в характере Джека, и у него стало мерзко на душе. Но он убеждал себя, что все это ради высшей цели. К концу недели пост прокурора штата был снова у него в кармане.


Убедившись, что должность его, он вместе с Пат нанес новый визит Марии Лопес.

– Через пару недель я приступаю к работе прокурора штата и хочу, чтобы вы перешли под мое начало. – На этот раз Джек сидел на диване и не мог прямо смотреть на хозяйку дома. Место на стуле заняла Пат. «Эту женщину нельзя от себя отпускать», – улыбнулся про себя Джек.

– Не могу. – В голосе Марии прозвучала нотка отчаяния. – Если я пойду к вам работать, они поймут, что я вам все рассказала, и убьют.

– Мария, вскоре я собираюсь выступить против этих людей. Точной даты не назову – до этого должны произойти кое-какие события, которыми я не управляю. Подробнее в настоящее время объяснить не могу. Но если до этих людей дойдет, что я что-то против них замышляю, вы окажетесь в опасности независимо от того, на кого работаете.

Джеку категорически не удавались приемы утешения. Поэтому Пат перехватила инициативу:

– Мария, наш план заключается не только в том, чтобы вы работали на Джека. Мы хотим, чтобы вы переехали к нам жить. Не навсегда – вам ни к чему расставаться со своим домом. А до тех пор, пока все не уладится. У нас много места, и мы решили нанять двух отставных полицейских из Майами, бывших следователей убойного отдела, которые будут нас охранять двадцать четыре часа в сутки. Один из них будет каждый день возить вас и Джека с работы и на работу. Мы хотим максимально обеспечить вашу безопасность.

– Право, не знаю. А как быть с моими детьми?

Пат понимала: их предложение станет для Марии большим потрясением и ее первая мысль будет о детях.

– Мы предусмотрели, что они могут устроить охоту на ваших детей, – вступил Джек. Пат предостерегающе посмотрела на него. Но на этот раз он знал, что сказать. – Мы вникли в обстоятельства. Ни Карлоса, ни Марию ничто не связывает – они еще не начали карьеру. Мы перевезем их в другое место и устроим так, что временно никому не удастся установить их личности. У нас есть для этого все необходимое. – Он не упомянул, что эта часть плана совершенно не в ладах с законом.

Мария покосилась на будущего прокурора штата, словно недоумевая: а разве это законно?

Джек в ответ улыбнулся и пожал плечами:

– Я не рассчитываю просидеть на этом месте слишком долго. Ровно столько, сколько потребуется мне. Понимаете? Ну, что скажете, Мария? План не идеальный, но гарантирует вам и вашим детям максимальную защиту. Имейте в виду: согласитесь вы работать на меня или нет, скоро в этом городе все исчадия ада сорвутся с цепи и кинутся на вас.

Пат сердито вздохнула, но Джек был убежден, что должен честно вести себя со свидетельницей.

– Я могу отказаться с вами говорить, – тихо сказала Мария.

– Вас все равно убьют, – покачал головой Джек. – Они не станут рисковать. Тем более что предыдущие убийства сошли им с рук.

Мария помолчала, затем тяжело вздохнула:

– Похоже, у меня нет выбора. Что произойдет, когда все кончится и вы уедете?

– Я не уеду из города. И вы будете обеспечены у меня работой.

Это произвело впечатление – лицо Марии разгладилось. Джек удовлетворенно покосился на Пат, и та ответила ему понимающим взглядом, который говорил, что он чуть все не испортил.


Прошло две недели. Настал понедельник, первый день работы Джека в качестве прокурора штата округа Кобб. В этот день Уэсли Брюм явился утром к себе в кабинет и нашел на самом видном месте в середине стола белый конверт. Вскрыл его и обнаружил внутри письмо.

Уважаемый начальник полиции Брюм! С сегодняшнего дня я ухожу с работы в вашем ведомстве. Мне было приятно с вами сотрудничать.

Искренне ваша,

Мария Лопес.

Кряхтелка не на шутку разозлился. А когда на следующий день выяснил, что Мария ушла к Джеку Тобину, пришел в неописуемую ярость.

Глава 38

Через несколько недель после того, как Джек Тобин занял пост прокурора штата, работа наладилась и сотрудники привыкли к новому начальнику, он воспользовался случаем и на несколько дней ускользнул из города один. Джек скрупулезно продумал поездку – созвонился с начальником техасского исправительного заведения в Эллисе и договорился о свидании с Джеронимо Крузом. Сказал, что расследует вопрос, не был ли причастен Джеронимо к убийству Люси Очоа. Но при этом не упомянул, что приговор осужденному по этому делу Руди Келли уже приведен в исполнение и он собирается привлечь к ответственности за его смерть начальника полиции Бэсс-Крика и федерального судью. Такие детали могли бы повлиять на исход их сотрудничества. А так начальник полиции был только рад помочь коллеге из правоохранительной сферы раскрыть еще одно преступление. Но когда Джек объявил, что собирается пригласить судебного репортера и оператора на случай, если заключенный решит заговорить, чуть не рассмеялся в трубку. Круз считался крепким орешком. Он никому ничего не желал говорить. Но начальник тюрьмы Джеку об этом не сказал. Зачем разочаровывать человека, с таким рвением стоящего на страже закона?

– Разумеется, приводите, – прогнусавил он в трубку. – Всем, чем сумеем, поможем.

Эллисская тюрьма техасской системы исправительных учреждений была расположена в пригороде Хантсвилла. В ней содержалось почти две тысячи заключенных и были предусмотрены самые строгие меры безопасности. Здесь приводились в исполнение все вынесенные в штате смертные приговоры, и одну из камер смертников занимал Джеронимо Круз, приговоренный в 1994 году к казни за изнасилование и убийство.

Джек оставил судебного репортера и оператора в приемной, предупредив охранника, что те могут понадобиться в любую минуту. Охранник ответил, что должен получить разрешение начальника тюрьмы. На это потребовалось несколько минут, что совершенно вывело Джека из себя. Чертовы бюрократы! Договариваешься заранее, а потом приходится все начинать сначала. Наконец формальности были улажены, и Джек поинтересовался у охранника, как он сможет с ним связаться.

– В комнате есть телефон, – ответил тот. – Висит на стене. Поднимите трубку, здесь раздастся звонок, и я отправлю этих двоих к вам.

– Если у вас будет перерыв, пожалуйста, объясните порядок действий тому, кто будет вас замещать. Если Круз заговорит, судебный репортер и оператор понадобятся мне немедленно. Ясно?

– Да, сэр.

Прежде чем уйти, Джек проинструктировал судебного репортера и оператора и попросил распаковать в приемной оборудование.

– Как только позвоню, немедленно ко мне. Будьте наготове. Понятно?

Оба, не отрываясь от дела, кивнули. Они работали на себя. Если что-то пойдет не так, им не заплатят. Джек не сомневался: если потребуется их присутствие, эти люди не подведут.

Процесс проникновения во внутренние помещения тюрьмы был почти таким же, как в Старке. Джек миновал решетчатые двери, затем еще одни. По узкому коридору его провели в комнату, которая была больше размером, чем в Старке. Там тоже были привинченные к полу металлический стол и четыре стула.

Через несколько минут он услышал знакомое бряцанье цепей – надзиратели вели по коридору Круза. Пока осужденного сажали на один из стульев, Джек думал, как заставить этого человека дать показания.

Из-за худобы и жилистости Джеронимо казался выше своих шести футов. Кожа слегка отливала загаром, усы и бородка тщательно подстрижены. Большие глаза как будто остекленели, словно он успел выкурить до завтрака несколько мастырок. Джеронимо улыбался, но это была скорее злобная ухмылка. И нисколько не напоминала открытую улыбку Руди. Джек как-то слышал от копов, что в присутствии убийц сразу чувствуется, что это за люди. Он это почувствовал, как только Джеронимо переступил порог. Сердце учащенно забилось, он ощутил выброс адреналина в кровь. Словно тело распознало близкую опасность.

Но Джек помнил о цели своего прихода, и на него снизошло такое же, как у Руди, спокойствие. У него были определенные виды на Джеронимо, и юрист во что бы то ни стало собирался следовать своему плану.

– Мистер Круз, – начал он, – меня зовут Джек Тобин. Я прокурор штата Флорида в Бэсс-Крике, а в настоящее время расследую обстоятельства убийства в этом городе в 1986 году Люси Очоа. – Фраза получилась труднопроизносимой. Но Джек произнес ее на одном дыхании и замолчал. Джеронимо не проронил ни слова. Долго смотрел на Джека, усмехался. Затем откинулся на стуле.

– Вот и расследуй себе на здоровье.

– После убийства вашу фамилию назвали два человека: Раймон Кастро и Хосе Герреро. Они заявили, что вы встречались с Люси и в тот вечер, когда произошло преступление, находились в ее доме.

Джеронимо снова хмыкнул, на этот раз громче. Он понял, что Джек лжет. Ни Кастро, ни Герреро не знали его фамилии. К тому же он разговаривал и с тем и с другим после того, как их допросила полиция. Джеронимо не сомневался – эти слабаки не заикнулись о том, что он ходил к Люси. И еще был уверен, что ни того ни другого больше не допрашивали. Не зря же дожидался, пока они не скроются из города, и лишь после этого уехал сам.

– Так ты явился сюда меня арестовать? А что так долго тянул?

– Не совсем. По обвинению в убийстве был арестован и осужден другой человек.

– В таком случае какие вопросы ко мне?

– Я считаю, что тот человек был осужден неправильно.

– Хочешь, чтобы я во всем признался и вытащил его из тюрьмы? Он что, твой сын?

Последнее замечание Джек пропустил мимо ушей.

– Я хочу, чтобы ты признался, но не для того, чтобы вытащить его из тюрьмы. Его уже казнили.

Круз потерял дар речи – решил, что его подвел слух. Затем расхохотался:

– Ты меня разыгрываешь! Хочешь, чтобы я признался в преступлении, за которое осудили и казнили другого? – Джек кивнул. Круз попросил его: – Слушай, буду тебе признателен, если дашь мне покурить. А то здесь в тюрьме такая дрянь.

Джек снова не обратил внимания на его слова. До этого момента Джеронимо вел себя именно так, как он предполагал.

– Слушай, парень, ты приговорен в Техасе к смертной казни. Все апелляции отклонены. Дата экзекуции будет назначена не позднее чем через три месяца, начиная с сегодняшнего дня. Полагаю, ты в курсе, что в этом штате не любят проволочек.

– И что из того? Если меня должны казнить, прикажешь взять на себя еще одно убийство? С какой стати? Чтобы тебя порадовать?

Джек подался вперед и понизил голос. Охранники как будто не обратили внимания. Или им было на все наплевать, если заключенный не буянил.

– Я защищал человека, которого казнили. Его звали Руди Келли. Он был наполовину пуэрториканец и работал в магазине товаров повседневного спроса неподалеку от дома Люси. Теперь я прокурор штата в округе Кобб. У меня есть основания полагать, что следователь и прокурор штата знали о тебе – или узнали позже, – но ничего не предприняли, чтобы остановить казнь Руди. Они позволили ему умереть, поскольку преследовали свои интересы. Благодаря этому делу один из них стал начальником полиции, другой – федеральным судьей. Я собираюсь выдвинуть против них обвинение. Но для этого мне сначала требуется установить, что Люси убил ты. Я способен это сделать и без твоей помощи. Потребую взять у тебя анализ крови и сравню ДНК с той, что принадлежала человеку, оставившему сперму во влагалище убитой. Ты перерезал горло женщине в Дель-Рио таким же зазубренным лезвием, как Люси. Думаю, присяжные сумеют сопоставить эти факты, но будет надежнее, если в моем распоряжении появится видеозапись с твоим признанием, каким образом было совершено преступление. Просмотрев такую видеозапись, присяжные наверняка посчитают тех двоих виновными.

По мере того, как Джеронимо слушал, его глаза все больше расширялись.

– Вот черт! Да ты, господин прокурор штата, как я посмотрю, волк в овечьей шкуре! А знаешь, начальству не понравится, что вы пересобачитесь друг с другом. Особенно из-за парочки латиносов вроде меня и малыша Руди. Тебе могут надрать задницу.

Джек понял, что Джеронимо клюнул.

– О своей заднице я позабочусь сам. Ну, так как? Ты со мной или нет?

Джеронимо Круз в жизни никому и ни в чем не признавался, даже себе самому. Но то, что ему предложили, было соблазнительно. Он всегда хотел чего-нибудь остренького. Но должен быть свой интерес. Не будет же он стараться за просто так.

Он тоже подался вперед:

– Вот что я тебе скажу: если ты дашь мне гарантию, что к концу суда я еще буду жив и увижу, как прищучат этих козлов, я это сделаю.

– Не могу, Джеронимо. В лепешку расшибусь, постараюсь сделать все, чтобы суд состоялся я ближайшие три месяца. А если не получится, напишу ходатайство, чтобы отложили исполнение твоего смертного приговора. Хотя надежды на это мало, учитывая, как здесь любят расправляться с людьми точно в срок, и то, что никто из правоохранительных органов, включая судей, мне не поможет. Но если потребуется, я попытаюсь.

– Мне по душе, что этой швали не понравится твой план и по душе, что они не станут тебе помогать. Ты даешь мне слово подать ходатайство, чтобы мою казнь отложили?

– Даю.

– Здесь, в Техасе?

– Да.

– Приедешь и будешь лично выкладывать свои аргументы?

– Если ты сегодня согласишься записать на видеопленку признание под присягой.

Круз на мгновение задумался. Он понимал, что Джек может просто вкручивать ему мозги. Но он много повидал на своем веку ловкачей. Этот не был похож ни на одного из них.

– Черт с тобой – по рукам.

Джек снял с висевшего на стене телефона трубку, надеясь, что не возникнет никаких бюрократических препон, способных затормозить процесс. Любая задержка, даже в пятнадцать минут, могла все испортить.

На дежурстве был тот же охранник.

– Уже идут, – сообщил он Тобину.

Через пять минут судебный репортер и оператор были в комнате вместе с Джеком и двумя надзирателями, готовые записывать признание Джеронимо Круза.

Это был звездный час убийцы. Судебный репортер привел его к присяге, и он, глядя прямо в объектив, заговорил ясно и четко. Для большей торжественности Круз даже перестал ухмыляться и изобразил грусть в глазах. Он сказал, что сожалеет по поводу того, что за совершенное им преступление умер другой человек. И по совету Джека заметил, что признался бы раньше, если бы знал, что Руди приговорили к смертной казни. Что сам он вскоре будет казнен в Техасе и делает это заявление, не рассчитывая на какие-то поблажки, а по доброй воле. Затем он рассказал, как все произошло от того момента, когда заметил ковыляющего от дома Люси Руди, и до того, как вынул из брюк нож и перерезал женщине горло в тот момент, когда они оба были на грани оргазма.

Глава 39

Дом у Джека был большой, но спален всего четыре. И когда к нему переехали Мария Лопес, Дик Рейдек и Хоакин Санчес, они с Пат решили, что ей надо перебраться из гостевой спальни к нему в хозяйскую.

– Мы не то чтобы живем вместе, мы просто делим одну спальню, – с постным лицом констатировал он.

– Согласна. Исходя из необходимости и лишь временно. Никаких обязательств.

– Даже если мы каждую ночь ложимся в одну постель.

– А душ принимаем вместе только ради экономии воды.

– И в этом ты тоже права. – Джек с трудом сохранял серьезный вид. – Все это мы делали и будем делать только из чувства долга перед напарником. – Оба расхохотались.


Хоакин привел свою лодку с другой стороны озера и пришвартовал на свободном месте у причала Джека, чтобы можно было рыбачить. Они составили график таким образом, что у него были свободные для рыбалки часы с шести до девяти. Один из телохранителей должен был отвозить Джека и Марию на работу, а другой оставался в доме с Пат. Хоакин спал днем, а Дик в это время дежурил. Хоакин тоже увлекался бегом и участвовал в пробежках с Джеком и Пат, спрятав в шорты небольшой пистолет двадцать второго калибра.

Организация мер безопасности безукоризненно действовала первые три недели, пока Пат не взбунтовалась.

– Неужели это круглосуточное несение караула так необходимо? – спросила она за завтраком в присутствии всех. – Поймите, Дик, вы мне очень нравитесь. И вы, Хоакин, – тоже. Но мне совершенно не требуется ваша помощь, когда я иду покупать нижнее белье. Единственное время, когда я могу побыть наедине с собой, – пока принимаю душ, после того как Джек и Мария уезжают на работу.

Дик и Хоакин не отрывали глаз от тарелок – оба понимали, что назрела семейная ссора. На этот вопрос должен был ответить Джек.

– Не знаю, что и сказать тебе, дорогая, – начал он. Джек понимал, что Пат труднее всего. У нее не было возможности, как у него и Марии, ускользнуть из дома и окунуться в привычную рабочую обстановку. – Единственный способ не позволить никого из нас убить – постоянно быть настороже и соблюдать меры безопасности, где бы мы ни находились. Ты в опасности, потому что живешь со мной. Вот если бы ты уехала из города – скажем, в Нью-Йорк на пару недель, – это было бы хорошо. Не думаю, что за тобой погонятся. Так что если тебе невмоготу взаперти, прокатись. Кто-нибудь возражает?

Дик и Хоакин упорно смотрели в свои тарелки.

– Я нет, – пожал плечами Дик.

– Я тоже не возражаю, – пробормотал из-за чашки с кофе Хоакин.

Джек сделал попытку разрядить обстановку, но еще сильнее все испортил.

– Бедной Марии тоже не сладко: каждое утро приходится ездить на работу со мной и вместе обедать.

Словосочетание «бедная Мария» вовсе не понравилось Пат. Латиноамериканка это тут же почувствовала и сумела справиться с ситуацией лучше, чем Джек.

– В конторе начинают шушукаться, а вы, Джек, только подливаете масла в огонь, обнимая меня за плечи, когда мы приходим на работу и уходим домой. – За столом все знали, что он это делал в соответствии с планом: людям следовало показать, что начальник и Мария всегда и везде вместе. И такое поведение служило своеобразным сигналом. – Но не тревожьтесь, Пат. Мне не нравятся гринго.

Патриция улыбнулась, иронически изогнула брови и, в свою очередь, сострила.

– Мы уже заметили. – Все рассмеялись, кроме покрасневшего Хоакина. В первые две недели они сильно сблизились с Марией. А на третью он прекратил свои обычные вылазки на рыбалку. Обитатели дома решили, что Хоакин отсыпается, пока однажды утром не увидели, как он выходит из спальни Марии. Никто не сказал ни слова, пока через несколько дней не пошутил за завтраком Дик. Джек и Пат склонили друг к другу головы, а Хоакин и Мария переглядывались через стол.

– Я чувствую себя пятым колесом в телеге, – внезапно заявил Дик.

Джек чуть не подавился овсянкой и расхохотался.

– Могу пристроить вас к Долли, – предложила Пат. – Я слышала, что она не занята. – Каждое утро, когда другие уезжали на работу, она тащила Дика завтракать в «Пеликан».

– Не знаю, долго ли я вынесу, если Долли каждую ночь будет спрашивать: «Как обычно?» – ответил он, и буквально довел всех до слез.

Теперь они снова смеялись, но вопрос требовал решения.

– Так ты хочешь передышки? Уехать на несколько недель?

Пат колебалась.

– Пожалуй, нет, – наконец ответила она. – Вы все справляетесь с обстоятельствами, значит, надо и мне. Но я хочу спросить, когда это кончится? То есть когда все начнется?

– Обещаю, Пат, не позднее, чем мне представится возможность, – ответил Джек.

Пат кивнула. Она понимала – Джек делал все, что в человеческих силах. Но не совсем представляла, что он хотел сказать, когда говорил о возможности. Некоторые вещи он предпочитал не озвучивать.

– Хорошо, – вздохнула она. – Но когда все кончится, ты свозишь меня в Европу.

– Не тебя одну – прокатимся все вместе.

Глава 40

«Возможность» подвернулась Джеку через два месяца. Он получил в наследство от бывшего прокурора напористого молодого юриста Тодда Гамильтона, который начал работать за два года до того, как Джек занял свой пост. Тодд имел все задатки потенциальной суперзвезды в их деле: сообразительный, собранный, обаятельный и напористый. И хотя ему поднадоели рутинные дела небольшого городка, он не спешил укладывать чемоданы и срываться в мегаполис. Вместо этого сидел на месте и все упорнее погружался в коррумпированное подбрюшье округа Кобб. Когда был назначен Джек, Тодд уже с головой ушел в расследование.

По мере того, как Майами, Форт-Лодердейл и Палм-Бич все больше разрастались, застройщикам стало не хватать земли. Расширяться на юг и восток возможности не было: попробуй построить многоквартирные дома и коттеджи в Атлантическом океане. Север тоже был закрыт – все вплоть до Порт-Пирса и Веро было уже застроено. И они поступили так, как лет сто пятьдесят назад призывал совсем других людей Хорас Грили,[25] – двинулись на Запад. Но и там столкнулись с проблемами в виде такой причуды природы, как Эверглейдс.[26] К северу от болота располагалось озеро Окичоби, и вскоре земля вокруг него возникла на экране радаров застройщиков. Они поняли, какой это лакомый кусок, и начали захватывать обширные пространства по самым низким ценам. Заметили это немногие. Но, к несчастью для застройщиков, среди этих немногих был Тодд Гамильтон.

Когда начинается преобразование сельской глубинки в пригородный район, закономерно возникают досадные препятствия – требуется согласовать вопросы землеустройства, распределения на зоны и защиты окружающей среды. Приходится платить политикам на местном уровне и на уровне штата и не забыть чиновников, в чью компетенцию входит охрана окружающей среды. Свой кусок получают и землеустроители, и местные блюстители закона. Хотя благодаря своему положению в пищевой цепочке обычно не слишком большой. Первыми подходят к миске крупные псы.

Пока все кормились из общего корыта, Гамильтон делал заметки и шел по следу взяток. К тому времени, когда он обратился к Джеку с предложением собрать Большое жюри[27] и начать вручать официальные обвинения, он уже мог проследить денежные потоки из четырех скупивших земли в округе Кобб компаний на личные банковские счета сенаторов, членов палаты представителей, чиновников государственной комиссии по охране окружающей среды и другого рода паразитов – в размере многих миллионов долларов. Он также мог указать, где были нарушены нормы землеустроения и без всякого основания выданы разрешения на использование заболоченных участков и пойм в охранных зонах.

Джек пришел в восторг, когда Тодд представил ему доказательства, но по причинам, о которых подчиненный и не догадывался. Он с самого начала понимал, что предать правосудию Уэсли Брюма и Клея Эванса возможно лишь при помощи Большого жюри. Во Флориде прокурор Штата может преследовать большинство преступлений путем заявления об обвинении, что фактически означает: он вправе определять, что для обвинения существуют достаточные основания. Единственный случай, когда прокурору штата требуется, чтобы обвинение вынесло Большое жюри, – это если возможным наказанием за преступление является смертная казнь. Поскольку Джек собирался обвинить Эванса и Брюма в убийстве первой степени, ему необходимо было собрать Большое жюри. Но в этом и заключалась загвоздка. Большое жюри имел право собрать председатель окружного суда. А председателем окружного суда в округе Кобб – единственного окружного суда в этой местности – был Билл Сэмпсон, предшественник Джека на посту прокурора. Билл Сэмпсон никогда бы не дал согласия собрать Большое жюри для вынесения обвинения в отношении федерального судьи Клея Эванса и начальника полиции Уэсли Брюма.

Хотя Большое жюри и выносило обвинительные акты в отношении совершивших убийство с отягчающими обстоятельствами, его можно было собрать и по другим тяжкими преступлениями. Это практиковалось, когда речь шла о громких правонарушениях, как, например, выявленная Тоддом крупная коррупция. В подобных случаях обвинительный акт Большого жюри защищал прокурора штата от подозрений в пристрастности, политической ангажированности и прочего в том же роде. Билл Сэмпсон мог легко собрать Большое жюри для расследования дела о коррупции. А коль скоро оно будет собрано, Джек был волен обратиться с просьбой вынести обвинительный акт по какому угодно делу. Это и была та возможность, о которой он говорил Пат.

Но Тобин не торопился – ждал целый месяц, пока шли заседания Большого жюри, и только после этого объявил Тодду, что намерен на несколько дней прервать рассмотрение его дела, чтобы представить другое.

Как говорится, запахло жареным.

Глава 41

Джек предстал перед восемнадцатью членами Большого жюри утром в понедельник, когда они были еще свежими и вполне восприимчивыми. Тобин не стал ходить вокруг да около и напрямую заявил, что просит вынести обвинительный акт в отношении бывшего прокурора штата и бывшего следователя по делу Руди Келли. Должностные лица обвиняются в убийстве, поскольку оба знали, что Руди Келли, вероятно, невиновен, но тем не менее оказывали давление на свидетелей и скрыли улику, а позднее отказались от контактов с настоящим убийцей, поскольку не желали лишать силы собственный вердикт. Они позволили Руди Келли умереть на электрическом стуле, не приняв во внимание факты, благодаря которым невиновный мог быть выпущен на свободу. Джек скрупулезно изложил все, что собирался выложить на суде: что трое мужчин находились вечером в день убийства в нескольких сотнях ярдов от места преступления; что двоих из них допрашивали, а затем они скрылись; что третьего ни разу не допрашивали и не искали.

Он охарактеризовал Руди: подчеркнул, что юноша был очень приветливым, доброжелательным человеком с небольшим отклонением в развитии. И рассказал, что он в самом деле заглянул к Люси Очоа в тот вечер, когда ее убили. Сообщил, как Уэсли Брюм допрашивал Руди, и о так называемом признании, написанном рукой следователя, хотя в его распоряжении имелись средства звуко- и видеозаписи.

Представив общий обзор обстоятельств, Джек сосредоточился на конкретных деталях, изобличающих Брюма и Эванса. Прежде всего рассказал, как выделили в особое дело изнасилование.

– Во влагалище Люси Очоа была обнаружена сперма, – заявил он. – Группа крови ее носителя (в то время анализ ДНК был еще неизвестен) отличалась от группы крови, найденной на ковре, то есть крови Руди, который порезал руку в доме убитой. Они запрятали эту информацию в отдельное дело об изнасиловании и не сообщили адвокату Руди Келли. – Следующие две фразы прокурор произнес с особым нажимом, выделяя каждое слово. – Эта улика свидетельствовала о том, что вечером в день убийства в доме Люси Очоа находился еще один мужчина, но они скрыли ее от защиты. Дело об изнасиловании было закрыто и обнаружено только в прошлом году.

Затем Джек проинформировал присяжных о письме, которое Трейси Джеймс направила Клею Эвансу перед тем, как отказалась от дела. Он сообщил, что в письме говорилось о трех мужчинах, находившихся на улице в тот вечер, среди которых был некто по имени Джеронимо, исчезнувший до того, как его успели допросить. Именно он, по мнению Джеймс, был подлинным убийцей. Сообщил, что адвокат приложила к письму запись беседы Хоакина Санчеса с Пабло Гонсалесом.

– Отпустите его или по крайней мере отложите судебное заседание, пока мы совместными усилиями не выясним, кто такой этот Джеронимо и где находится в настоящее время.

Третьей важной уликой было возможное свидетельство Марии Лопес о том, что через два года после суда над Руди в полицейское управление Бэсс-Крика пришло письмо из полиции Сити-дель-Рио, в котором говорилось, что там арестовали некоего человека по имени Джеронимо по обвинению в изнасиловании и убийстве.

– По словам мисс Лопес, Уэсли Брюм немедленно позвонил Клею Эвансу, сообщил о письме и тут же выехал к нему в канцелярию. Нет никаких свидетельств того, что с полицейским управлением Сити-дель-Рио связывались, а само письмо бесследно исчезло.

Последним аргументом Джека было признание Джеронимо Круза и анализ его крови.

– Вы увидите видеозапись признания Джеронимо Круза, где он под присягой излагает детали того, как убил Люси Очоа. Мы взяли у мистера Круза анализ крови, а сам он находится в Техасе и ожидает исполнения смертного приговора за убийство другой женщины. Его ДНК соответствует ДНК того, чью сперму обнаружили в теле Люси Очоа. Нет никаких сомнений, что убийца – именно он. Не остается также сомнений, что по обвинению прокурора штата Флорида казнен невиновный, – заключил Джек. – Улика была умышленно скрыта. Другая улика была умышленно не принята во внимание. Совершившие это люди – имеют они отношение к системе правоохранительных органов или нет – должны понести справедливое наказание.

Его речь носила характер приговора, что было преднамеренным. Джек доверял присяжным гораздо больше, чем судьям. Верил, что они, принимая решение, способны пойти на риск. И хотел убедить людей, что они поступают правильно. Как и судья Сэмпсон, присяжные с неохотой вынесут обвинительное заключение против федерального судьи и начальника полиции, но в отличие от юриста у них не может быть страха потерять работу.

В тот же день Джек Тобин начал представлять доказательства по делу. Зачитал показания Уэсли Брюма на слушаниях об обжаловании, затем показания Билла Йейтса, директора школы, где учился Руди, и Бенни Дрэгона, хозяина магазина, где Руди работал. Сопоставление ярко характеризовало Брюма как лживого человека. Затем предъявил документальные улики: заверенную копию дела об изнасиловании и письмо Трейси Джеймс Клею Эвансу с приложением отчета Хоакина. Далее последовало нечто такое, о чем он не упоминал на утреннем заседании, – личные показания государственного защитника Чарли Петерсона, представлявшего на суде Руди.

Джек потратил много времени, разыскивая этого человека, но в конце концов обнаружил, где он проживает, при помощи оставшегося в городе родственника. Чарли покинул адвокатуру не по своей воле. Его пристрастие к спиртному привело к тому, что его в конце концов лишили права адвокатской практики – факт, о котором Джек не знал, когда подавал апелляцию от имени Руди. Это могло бы сыграть на руку его подзащитному… Чарли бросил пить и преподавал в небольшом колледже на западе Северной Каролины. Когда Джек позвонил ему и сообщил, что расследование изнасилования было выделено в отдельное дело, он настолько разозлился, что обещал приехать и дать показания в любое время без всякого вызова в суд.

Чарли Петерсон сознавал, что благодаря своему пристрастию к спиртному отчасти повинен в смерти Руди и намеревался искупить вину честным и прямым рассказом. Он сообщил Большому жюри, что не был поставлен в известность, что расследование изнасилования выделено в отдельное дело, иначе представил бы суду улику, которой являлась найденная в теле убитой сперма. Улика послужила бы доказательством, что в доме Люси Очоа, кроме Руди, присутствовал еще один мужчина. Чарли не сомневался – если бы об этой улике узнали присяжные, они бы не вынесли обвинительного вердикта.

Джек завершил день показаниями Петерсона. Он планировал на следующее утро первым делом вызвать Марию и кончить заседание просмотром видеозаписи с признаниями Джеронимо Круза.

Прокурор заранее разработал план. Он знал, что Большое жюри даст возможность Клею Эвансу и Уэсли Брюму изложить свои версии. И понимал: как только они получат повестки в суд, Эванс немедленно позвонит губернатору и не исключено, что тот сместит его с поста. Хотя у Джека хватало аргументов, чтобы попытаться убедить Боба Ричардса не предпринимать радикальных действий, он не мог исключать и такого поворота событий. Он хотел кончить представление дела до того, как Эванс и Уэсли получат вызов в суд. В таком случае, даже если он будет уволен, у Большого жюри окажется все необходимое, чтобы вынести обвинительное заключение.

Другой вариант предусматривал непосредственный контакт с губернатором. Джек попросил Марию Лопес записать его на прием к Бобу Ричардсу в среду на десять утра. И договорился с управлением шерифа, чтобы Клей Эванс получил повестку раньше Уэсли Брюма – тоже в среду, но в девять тридцать.


Как только Эванс получил повестку в суд, он тут же созвонился с лучшим адвокатом по уголовному праву. Затем взялся за трубку и набрал номер Боба Ричардса. Эванс был немного знаком с губернатором по общественным делам, но они никогда не были в приятельских отношениях, и он начал с того, что звонит по делу.

– Вы слышали, что задумал этот ненормальный, которого вы назначили на пост прокурора?

– Вы имеете в виду Джека Тобина?

– Кого же еще? Он созвал в округе Кобб Большое жюри и делает все возможное, чтобы оно предъявило мне официальное обвинение в убийстве того паренька Келли, которого недавно казнили.

Губернатор не поверил собственным ушам.

– Шутите?

– Какие уж тут шутки. Этот тип сорвался с цепи, и это ваши проблемы.

– Не могу поверить.

– Придется. И придется что-то немедленно предпринять. Вы ведь понимаете, что прокуроры способны вить веревки из Большого жюри. Так что гоните этого сукина сына взашей, пока еще нет обвинительного заключения. Иначе начнется такое светопреставление, что не дай Бог!

– Успокойтесь, Эванс. Я этим займусь. Пока мы с вами говорим, Тобин ждет в моей приемной. Я отправлю его в отставку и тут же вам перезвоню. Не тревожьтесь.

– Уж пожалуйста.

Боб Ричардс пришел в неописуемую ярость. Ему вовсе не требовалось, чтобы федеральный судья дышал ему в затылок. Кроме того, он сознавал, что назревает величайший информационный скандал. Надо было срочно погасить новость, пока она не стала сенсацией. Он схватился за телефон и рявкнул секретарю, чтобы та немедленно пропустила к нему Джека Тобина.

Джек переступил порог его кабинета улыбаясь. По выражению лица губернатора он понял, что Бобу уже сообщили новость. Заметив его улыбку, обычно сдержанный политик сорвался:

– Что ж ты творишь, негодяй? Хочешь меня подставить? Спланировал все заранее? – Он не дождался ответа. – А теперь с мерзкой ухмылкой вваливаешься ко мне в кабинет! Какого черта тебя принесло? Не веришь, что я тебя уволю? Неужели вообразил, что я позволю тебе довести дело до конца? Ненормальный!

Джек стоял и слушал. Он ждал подобного взрыва эмоций, возмущения. Но так даже лучше – ему будет легче сделать то, что он задумал.

– Пойдем, прогуляемся, Боб.

– С какой стати?

– Здесь немного душно.

– Не желаю никуда с тобой идти!

– Придется. Думаю, ты не откажешься меня выслушать, прежде чем предпринять какой-нибудь опрометчивый шаг.

Замечание Джека заставило губернатора замолчать. Он был разгневан, вышел из себя. Но всегда старался избегать действий, которые могли пагубно повлиять на его карьеру. Он не представлял, что задумал Джек, тем более стоило его выслушать.

– Выйдем в сад, – бросил он и, обойдя Тобина, направился вон из кабинета. Когда мужчины оказались вне стен здания, он повернулся к Джеку: – Ну, выкладывай, пока я тебя не снял с должности. – И, снова не дождавшись ответа, проворчал: – Ты хоть представляешь, что натворил? Обвинил в убийстве действующего федерального судью! Совсем рехнулся?

– Не исключено. Но ты ничего не предпримешь.

– Это что, угроза?

– Именно, губернатор. Я рад, что ты сразу все понял.

– И чем ты мне грозишь? – Ричардсу не раз приходилось играть в такие игры, и теперь он хотел выяснить, какие козыри на руках у Тобина.

Джек вынул из кармана небольшой магнитофон и включил воспроизведение. Губернатор услышал собственный голос: автоответчик записал их разговор по телефону: он говорил Джеку, что считает Руди невиновным. А затем, что по политическим соображениям ничего не может исправить. Ричардс уже знал о признании Джеронимо Круза, поскольку Джек разослал ему и всем членам верховного суда Флориды копии видеопленки и результаты анализа ДНК. Он моментально сопоставил одно с другим. Если общественности станет известно, что штат Флорида казнил невинного человека, а он, губернатор, зная, что приговоренный не совершал преступления, отказался «по политическим соображениям» вмешаться, его карьеру можно считать законченной.

Ричардс попытался парировать удар:

– Ты шантажируешь меня незаконной записью телефонного разговора.

Джек улыбнулся:

– Ты и прав, и не прав, Боб. Не прав в том, что считаешь запись незаконной. Автоответчик включился до того, как я поднял трубку. Ты фактически разговаривал с магнитофоном, и только потом в разговор вступил я. Тебе не удастся доказать, что запись велась тайно. А прав ты в том, что это шантаж. Если попытаешься убрать меня с поста, я разошлю копии этой пленки во все радиостанции Америки. Это будет национальная сенсация, Боб. Люди будут потрясены, узнав, что губернатор использовал смертный приговор в целях своей политической карьеры. Ты превратишься в изгоя.

Пыл губернатора погас, словно кто-то щелкнул выключателем фар.

– Зачем тебе это понадобилось Джек? Я считал, мы с тобой друзья. И из лучших побуждений дал тебе работу.

– Черта с два! Ты дал мне работу, потому что я знаком с людьми, которые способны тебе помочь подняться на следующий уровень. Мы оба прекрасно понимаем, что это чистая политика. Поэтому не вешай мне лапшу на уши и не смей называть меня другом. Моим другом был Руди Келли. И его отец Майк. Я тебя просил, умолял сохранить парню жизнь. А ты меня послал!

– Не представляю, что теперь делать. Клей Эванс ждет моего звонка. Он просил, чтобы я разобрался с тобой. И я пообещал, что уволю тебя.

– Что ж, позвони ему и сообщи, что намерен позволить правосудию свершиться. Заверь, что не сомневаешься – его оправдают. А затем поступи так, как поступил со мной, – повесь трубку.

– А как быть с прессой? Журналисты раздуют эту историю!

– Несомненно. Но ты и им скажи то же самое. Прими неподкупный вид и объяви, что не собираешься влиять на процесс правосудия. Растолкуй, что в основе жизни нашего народа – закон, а не действия отдельных лиц. Это дело принципа. Пусть сам ты потрясен тем, что случилось, но вмешиваться не можешь. Ты всегда был силен в подобной белиберде, Боб.

Ричардс не обратил внимания на иронию в голосе прокурора.

– Думаешь, сработает?

– На все сто. Если негодяи выкрутятся, скажешь, это заслуга системы. Если их признают виновными, заявишь то же самое. Беспроигрышная ситуация.

Губернатор, потирая подбородок, сделал несколько шагов по садовой дорожке. Но вдруг остановился как вкопанный и повернулся к Джеку:

– А что будет с пленкой?

– Отдам тебе после того, как дело будет закрыто. Окончательно – с апелляциями и всем прочим.

– Даже если проиграешь?

– Даже если проиграю.

– Какие у меня гарантии?

– С этим проблема. Придется поверить на слово. Хотя я понимаю, что таким, как ты, верить людям очень трудно.

– У меня есть выбор?

– Никакого, если хочешь остаться в политике.

Губернатор сгорбился и отвернулся. Оба понимали, что он проиграл.

– Хорошо, Джек, по рукам. Только смотри не обмани.

– Не обману, Боб. Я охочусь не за тобой.

Глава 42

В Майами поговаривали, что Джимми Дикарло – человек со связями, и он не опровергал эти слухи. Он был адвокатом по уголовным делам, специализировался на защите тех, кто попался на наркотрафике, и в круг его клиентов входили известные бандиты. Несмотря на свою фамилию, он был ирландцем. Мать Джимми развелась с его отцом, Джозефом Хэнниганом, когда мальчику было всего четыре года. Спустя два года она вышла замуж за Джованни Дикарло, или просто Джо, как его все звали. Он был бруклинским плотником и усыновил Джимми, когда тому исполнилось десять лет.

В том мире, где жил Джимми, правда складывалась из комбинации домысливания, подтасовок, запугивания и всего остального, необходимого, чтобы люди говорили то, что требовалось. Если кто-то находил нужным рассказывать, что он человек со связями, тем лучше. Это помогало ему в работе. Прокуроры, не изображавшие из себя крестоносцев, а просто тянувшие время, пока не подвернется частная практика, боялись тягаться с таким человеком. Они, насколько это было возможно, принимали его версию истины, и поэтому подзащитные Джимми очень мало времени проводили за решеткой. Если требовалось уладить дело, Джимми не гнушался доставить в укромное место сумку, набитую наличностью. Он не сомневался, что существуют две истины: одна простая, другая – отсвечивающая россыпью монет.

Джимми приехал в Майами по футбольной стипендии, хотя ни минуты не принимал участия в настоящей игре. Он был крупным мужчиной ростом шесть футов пять дюймов. В свои «футбольные» деньки тянул на двести пятьдесят пять фунтов. Блокирующий защитник, он не обладал скоростью – а посему и особенным желанием бегать, – и его ни разу не включили в игровой состав команды. Но его кабинет был буквально завешан футбольными атрибутами прошлых «игровых» лет. Так что вошедший сюда мог сделать вывод, что Джимми был некогда звездой команды. Поистине все дело в домысливании.

Теперь Джимми был холостяком-мотом, транжирил деньги направо и налево. Несколько ночей в неделю он проводил в клубе и регулярно устраивал пирушки – любил филе-миньон и другие деликатесы. Хотя он до сих пор казался мускулистым, его вес зашкалил за три сотни фунтов. Чтобы сохранить мужественную юношескую внешность, пришлось прибегнуть к подтягивающему живот корсету, выкрасить поредевшие волосы в иссиня-черный цвет, смазывать их гелем и зачесывать назад. Обрядившись в один из своих многочисленных костюмов от Армани, украсив себя золотой заколкой для галстука, золотыми запонками и золотым «Ролексом» и выставив голову из жесткого белого воротничка рубашки, он привлекал к себе всеобщее внимание. Джимми выглядел круто. И еще он выглядел так, словно в любую минуту мог взорваться.

Джимми частенько появлялся в зале суда, где председательствовал Эванс, и на Клея произвело впечатление, как тот мог себя подать. Тембр голоса Джимми Дикарло был низким, сильным, всепроникающим. И когда он стоял перед присяжными или задавал вопросы свидетелю, то все смотрели только на него. Ему невозможно было не поверить – настолько он был напорист.

В коридорах дворца правосудия в Майами поговаривали, что некоторые из пачек наличности, из тех, что проходят через руки Джимми, оказываются в карманах Эванса. Но об этом шептались только поздним вечером после нескольких порций спиртного, когда у людей развязываются языки. Никто в здравом уме при свете дня, зная, кто такой Джимми, не произнес бы ничего подобного.

Хотя Дикарло участвовал в нескольких процессах по делам об убийствах, он не особенно в них отличился. Однако Клея Эванса это не смущало. Джимми был хитер, напорист и способен на что угодно, чтобы выиграть дело. Именно такой защитник требовался Четвертому, чтобы представлять его и Уэсли Брюма в суде.

Вечером в среду, вернувшись из Таллахасси, Джек услышал телефонный звонок.

– Слушаю.

– Благодаря вам я скоро стану богачом, поэтому звоню, чтобы сказать спасибо.

Номер Джека не значился в телефонном справочнике, и обычно он знал тех, кто звонил ему домой. Но на сей раз голос оказался незнакомым.

– Кто говорит?

– Ах, простите, – шутливо спохватился незнакомец. – Забыл представиться. Меня зовут Джимми Дикарло.

Джек знал этого человека, однако решил подыграть.

– Джимми Дикарло, Джимми Дикарло… Помнится, в Майами был такой адвокат.

– Он самый.

– Чем могу быть полезен в столь поздний час?

– Я уже сказал вам, что звоню поблагодарить, потому что с вашей помощью стану богачом.

– Моей?

– А чьей же еще? Вы обвинили моего клиента в убийстве, но дело выиграем мы, и я собираюсь сожрать вас с потрохами. Это правда, что вы тянете на двадцать миллионов долларов?

Джек не обратил внимания на вопрос.

– Большое жюри вот-вот вынесет обвинительное заключение в отношении ваших клиентов. Большое жюри, а не я. Тем не менее, Джимми, поздравляю, что получили эту работу. Все-таки шаг вперед по сравнению с наркоторговцами. – Джек почувствовал, что задел адвоката за живое.

– Говорите что пожелаете, – отмахнулся Дикарло и продолжал ерничать: – А вот обвинить действующего федерального судью в убийстве – такое можно увидеть лишь в кошмарном сне. Я предъявлю вам иск на миллионы.

– Вы не слишком забегаете вперед? Уголовный суд – не подспорье в вашем желании разбогатеть. Хотя я оценил ваш ход: с самого начала посеять во мне страх и сомнение. Однако давайте не будем тратить лишних слов – я зарабатываю деньги не болтовней. Вы позвонили мне только для того, чтобы сказать спасибо или хотите что-нибудь добавить?

Джек заранее знал ответ.

– Вообще-то хочу. Мои клиенты не заинтересованы присутствовать при том, как вы загадываете шарады Большому жюри. Может, найдем способ обойти формальности и клиентам не потребуется появляться в суде лишь для того, чтобы воспользоваться Пятой поправкой?[28]

Джек не сомневался, что имеются способы заставить их явиться – хотя бы для того, чтобы сильнее позлить, – но теперь, когда его цель стала известна, хотел добиться обвинительного заключения как можно быстрее. Однако Джимми Дикарло позвонил ему поздно вечером и принялся угрожать и хотя бы поэтому не заслуживал любезного обращения. Джек не собирался спускать наглости.

– «Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей» – вы читали такую книгу, Джимми? Звоните мне среди ночи, оскорбляете, а затем просите об одолжении. Очень мило! Посмотрим, какие манеры у вас будут в зале суда.

– Так вы собираетесь тащить нас в суд? – досадливо проворчал Дикарло. Он сам устал от игры, которую начал.

– Нет, – ответил Джек. – Направьте мне письмо, в котором будет сказано, что ваши клиенты намерены воспользоваться Пятой поправкой, и им не потребуется являться в зал суда. – Но он еще не кончил. – Послушайте, вы будете благодарить меня не только за это.

– А за что еще?

– Я сделаю вас знаменитым. После того, как будет вынесено обвинительное заключение, эту новость узнают во всей стране, а может быть, и за ее пределами. О вас станут говорить в каждом доме.

– Не исключено, что вы правы. – Джимми впервые понял, что получил шанс выйти на общенациональную сцену.

– Хотя у такой славы есть оборотная сторона, – продолжал Джек.

– Да?

– Нельзя проигрывать. Спокойной ночи, Джимми. – И повесил трубку.


В пятницу во второй половине дня Большое жюри предъявило Клею Эвансу и Уэсли Брюму официальное обвинение в убийстве первой степени. До понедельника новость не попала в прессу, но затем произвела эффект разорвавшейся бомбы. Эта тема стала ведущей в вечерних новостях Си-эн-эн. Ее освещали Эн-би-си, Си-би-эс и Эй-би-си. Во вторник Бэсс-Крик наводнили автомобили журналистов и фургоны съемочных групп. Джек ожидал, что дело получит широкую огласку, но никак не такого масштаба.

Он хотел, чтобы убийство Руди оказалось в центре внимания, и понимал, что самому придется стать объектом этого внимания. Во вторник он уже давал первое интервью Ассошиэйтед пресс.

– Я не могу говорить о деталях дела, – заявил он корреспондентке, блондинке, годившейся ему в дочери. – Но вправе требовать, чтобы эти люди были наказаны по всей строгости закона. Наше общество зиждется на власти закона, а не должностных лиц. Данное обвинение должно показать всем, что никто не выше закона.

– Вы обсуждали эту тему с губернатором? Существует возможность, что он сместит вас с поста за то, что вы обвинили в убийстве действующего федерального судью?

Джек понял, что вопросы кто-то готовил заранее. Он ответил только на второй:

– Я считаю, что губернатор позволит системе правосудия действовать, как ей положено. Он человек порядочный. И не станет вмешиваться в процесс.

В этот момент в Таллахасси Боб Ричардс оглашал сценарий, который несколько дней назад подкинул ему Джек.

– Джек Тобин – талантливый юрист. Я надеюсь, что те, кто возьмутся защищать Эванса и Брюма, тоже способные юристы. Если они невиновны, суд вынесет оправдательный приговор.

Последним в игру вступил Джимми Дикарло, но его в этот день цитировали больше других.

– Джек Тобин защищал Руди Келли. Он подал апелляцию в верховный суд и проиграл. Руди Келли казнили по ошибке, но эта ошибка была совершена многими и на многих уровнях. Однако Джек Тобин не может этого принять. Он хочет добиться справедливости. Его нельзя допускать к этому делу.

В черном костюме от Армани, белой рубашке и серебристом шелковом галстуке, с прилизанными крашеными иссиня-черными волосами, Джимми выглядел невероятно тучной кинозвездой.


День для Джека и Марии не закончился в конторе. Дик привез женщин к дому, и, оказавшись на подъездной аллее, они оказались в центре «циркового представления». Их встретила толпа журналистов, а на переднем газоне стояли телевизионные фургоны и толпились зеваки.

– Похоже, наш приятный образ жизни канул в прошлое, – заметил Дик.

– Скоро все кончится, – отмахнулся Джек.

Но прошла неделя, а осада продолжалась. Обитатели дома стали испытывать приступы клаустрофобии. Джек, Пат и Хоакин лишились удовольствия вечерами побегать. Дик, бросивший пить и, с тех пор как его наняли на работу, регулярно занимавшийся физическими упражнениями, не мог плавать. Нельзя было спокойно выйти на улицу. Простой поход за покупками превращался в настоящее приключение. Никто не видел этому конца. Вслед за предъявлением обвинения предстояли аресты, заявления оснований защиты против обвинения, апелляции – и все эти события будоражили прессу.

– Надо что-то предпринимать, – заявил Джек Пат, лежа ночью в постели. – Нельзя терпеть подобное месяцами.

– Есть идеи? – поинтересовалась она.

– Есть. Некогда я рыбачил с одним человеком, его зовут Стив Престон. Он владеет большим ранчо – тысячами акров земли примерно в двадцати милях от города. Его сын руководил на ранчо работниками. Когда он женился, отец выстроил ему большой дом в паре миль от своего. Но жена не захотела вести сельский образ жизни. Молодые переехали в Атланту, и сын Стива получил работу в фирме «Кока-кола». Отец был ужасно расстроен. Насколько мне известно, дом с тех пор так и пустует. Стив показывал мне его, когда он только строился. Просторное здание, больше этого. Завтра я позвоню Стиву и спрошу, не сдаст ли он нам этот дом.

– Что ж, попробуй, – уклончиво ответила Пат. – А с остальными ты уже советовался?

– Нет, сначала хотел узнать твое мнение. Так что думаешь?

– Делай, как считаешь нужным.

– Надо что-то предпринимать. Нельзя продолжать в том же духе. Может, на некоторое время уедешь, отдохнешь?

Пат села в постели, смотрела на него и молчала, а Джек не мог сообразить, что он такого сказал, чтобы ее разозлить.

– Ну и как ты себя чувствуешь? – наконец заговорила она.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты был в центре этого дела, прошел через ад. И что теперь?

Джек, в свою очередь, колебался. Он приподнялся на локте и посмотрел ей в глаза:

– Потеря Нэнси, а затем Руди повергли меня в отчаяние, и я знаю, что ты испытала то же самое. Но, несмотря на это, я никогда не ощущал в себе столько жизненных сил. Я буквально чувствовал, как кровь бежит по моим жилам. Уверен, что мы поступаем правильно. – Его глаза внезапно вспыхнули, руки пришли в движение. – И дело не в том, что Руди был невиновен, а наша система уголовного права несовершенна. Теперь для меня все намного значительнее. Я начал понимать разницу между невиновным и виновным. Словно родился заново и впервые взглянул на мир. Понимаю, что в этом образе мыслей нет ничего оригинального – другие давно об этом говорят. Однако для меня это в новинку. Мы никогда не задавались вопросом, отчего люди совершают убийства. Мы просто не считаем их людьми. Забываем, что они выросли подобно животным – в мерзости, нищете и полной безнадежности. Что их матери – наркоманки или проститутки, а их любовники каждый вечер выбивают душу из их сыновей. Я не преувеличиваю. Это обычный образ жизни для подобных людей. Но мы не задаемся вопросами – мы ничего не хотим знать, иначе может статься, что и мы ответственны за их преступления. Проще взять и казнить преступников. Нет, дело теперь не только в Руди и даже не в том, выиграю я или проиграю. Если честно, то скорее всего проиграю. Пусть это станет делом моей жизни. Так мне завещал в своем письме Руди. – Джек тяжело вздохнул. Пат решила, что он сказал все, но ошиблась. – Новое понимание изменило всю мою жизнь. Я познакомился с людьми, которых прежде не знал. Тревожусь за них, чего со мной никогда не бывало. Тебя люблю до боли. Совершенно новое чувство. Ты понимаешь, о чем я.

Пат ласково погладила его по щеке.

– Да, Джек, я это вижу, поэтому никуда не собираюсь уезжать. Наверное, другие испытывают то же самое, но тебе лучше с ними поговорить – выяснить, что у каждого на душе.

– Наверное, ты права.

– Но не сегодня. – Пат нежно поцеловала Джека в губы. – Сегодня ты мой.

Джек обнял ее, и они скользнули на подушки.


Прежде чем Тобин успел поговорить со своими людьми, возникла новая проблема, которая заставила его снова передумать все, о чем он ночью говорил с Пат. Вопрос поставили за завтраком Дик и Хоакин.

Трое мужчин сидели за столом, каждый читал газету и ел омлет и приготовленную Хоакином мясную солянку. (Пат предложила покупать всем по экземпляру. «Если каждый будет читать свою газету, – объяснила она, – то станет по-домашнему уютно».)

– Вы читали статью о себе? – спросил Хоакин.

– Просмотрел. Сплошное вранье.

– В ней говорится, что в бытность защитником вы тянули из людей деньги и теперь многие из них не прочь вас убить.

– Мне всю мою карьеру грозили смертью, а я, как видите, жив. Погоня за сенсацией, не более.

Дик и Хоакин переглянулись.

– Не догоняет, – буркнул Дик Хоакину.

– Вы о чем? – удивился Джек.

– Это статья заказная, – объяснил Дик.

– И что из того?

– Если ее заказали, следовательно, есть на то причины.

– Разумеется. Облить меня грязью. Плевать, я крепкий парень, как-нибудь перенесу.

Дик снова взглянул на Хоакина и в отчаянии воздел к потолку руки. Тот понял, что настала его очередь втолковывать непонятливому работодателю прописные истины.

– Джек, как вы считаете, зачем кому-то понадобилось заказывать статью, в которой говорится, что куча народа спит и видит, как вас убить?

– Не знаю. Вероятно, такова их стратегия защиты.

– Пораскиньте мозгами, Джек. Вам противостоит адвокат Джимми Дикарло. Он гангстер. Формально он только представляет бандитов, но ни для кого не секрет, что он либо сам бандит, либо очень близок к людям, которые зарабатывают на жизнь тем, что убивают других. – Хоакин умолк, и в ту же секунду вступил в разговор Дик. Словно вернулись былые времена, когда они вместе распутывали множество убийств.

– Если бы на вас напали, первыми подозреваемыми оказались бы Эванс или Брюм. Это сводило опасность для вас, Марии и Пат до минимального уровня.

До Джека стало доходить.

– Вы считаете, что они задумали обозначить больший круг подозреваемых? Не притянуто ли это за уши, ребята?

Снова заговорил Хоакин:

– Нисколько.

Джек посмотрел на своих охранников:

– Так вы серьезно?

– Абсолютно, – ответили оба в один голос.

– Хорошо, давайте допустим, что вы правы. Что мы можем предпринять?

– Если они решили вас убрать, то покушение скорее всего может произойти по дороге на работу или с работы, – объяснил Дик, и Джек понял – напарники уже обсуждали эту тему. – Подловить где-нибудь на тихих улочках. Мы всегда считали, что это самые опасные для вас места.

– Не только для меня – Марии и того, кто за рулем! – воскликнул Джек. Дик и Хоакин кивнули. – О нет! Дело становится слишком опасным. Пора закругляться.

В этот момент из комнаты вышла Мария и присоединилась к ним.

– По какому поводу сбор? – спросила она.

Пат спускалась по лестнице из своей спальни.

– Что происходит?

– Ребята считают, что Джимми Дикарло собирается меня ухлопать. – Джек ответил таким беззаботным тоном, словно просил передать ему тост.

– Что? – вскрикнула Пат.

– Шутите! – не поверила Мария.

– Нисколько, – ответил Дик. – Мы считаем, такая возможность реально существует.

Женщины испуганно переглянулись.

– Я собираюсь все бросить, – повернулся к ним Джек. – Сегодня же откажусь от иска.

– А наше мнение не важно? – спросила Мария. Все удивленно посмотрели на нее. – Я с самого начала не хотела в этом участвовать. Но, оказавшись в центре событий, успокоилась. Мне кажется, мы делаем нужное дело. – Пат перехватила взгляд Джека, словно хотела сказать: «Что я тебе говорила?» – И, кроме того, вы меня сами уверяли: их не остановить, даже если отказаться от иска.

Хоакин согласно кивнул. Дик, давая понять, что и он так считает, наклонил голову вслед за напарником.

– Так какой выход? – спросил Джек.

– На пенсии я занимался многими вещами, – начал Хоакин. – В том числе служил телохранителем у богатых и знаменитых людей. Некоторые из них имели особые машины с целиком пуленепробиваемым кузовом. Такие можно заказать в Нью-Йорке. Машину доставляют в течение недели, а за дополнительную плату – даже быстрее. Это обойдется недешево. И кроме того, я намерен внести в конструкцию некоторые усовершенствования.

Джек не спросил, что за усовершенствования, – в этом разбирались Дик и Хоакин. А он отвечал за общую безопасность.

– Деньги не проблема, – кивнул он. – Как по-вашему, такая машина решит проблему?

– Частично, – отозвался Дик. – В конторе вы в безопасности. Зато дома всегда головная боль. Мы здесь как на ладони, хотя не могу себе представить, как на нас можно напасть, когда за окном толпа. Видимо, ночью. Нам необходимо еще оружие. Об этом я позабочусь.

– Что касается дома, я об этом думал, – сказал Джек и посмотрел на Пат. – У одного из моих знакомых есть дом на ранчо. Он достаточно вместителен для всех нас и обнесен забором.

– Подойдет, – обрадовался Хоакин. – Как скоро мы сможем переехать?

– Сегодня ему позвоню.

– А я позвоню туда, где делают бронированные машины.

Прежде чем выйти из-за стола, Джек обвел глазами присутствующих:

– Вы уверены, что хотите продолжать?

Каждый утвердительно кивнул.

Глава 43

Клея Эванса и Уэсли Брюма не стали арестовывать, как обычных людей вроде Руди. Они удостоились особого почета, на который может рассчитывать лишь аристократия общества. В определенное время оба явились в суд, где их взяли под стражу. Последовало заявление о невиновности, после чего был назначен залог по двести пятьдесят тысяч долларов за каждого – сумма, которую немедленно внес присутствовавший в суде поручитель. Им удалось избежать тюрьмы, и самой большой неприятностью стала толпа журналистов у входа в здание суда. И еще сограждане, многие из которых подбадривали их приветственными возгласами.

На предварительных слушаниях Дикарло воспользовался возможностью подать ходатайство об отклонении обвинительного акта – ход, который предвидел Джек. Джимми тем временем купался в лучах вновь обретенной славы, рассказывая журналистам на ступенях дворца правосудия, что он обратился с ходатайством, чем невероятно их взбудоражил. Репортеры понятия не имели, что это было за ходатайство, но обрадовались, что предпринято некое действие. Действие побуждало реакцию, появилась возможность отразить это в репортажах, а главным образом – живописать разглагольствующего о своих успехах Джимми Дикарло. Джек давал комментарии в своем кабинете. Получалось вроде теннисного матча, только ставки были выше.

С самого начала Джек сознавал, что ему, чтобы представить дело на суд присяжных, предстоит преодолеть определенные юридические препоны. Самой главной проблемой была неприкосновенность. Судья пользуется абсолютным иммунитетом, какие бы ни предпринимал действия и какими бы они ни были вызваны мотивами. Офицер полиции занимал на тотемном шесте место ниже, и его неприкосновенность носила ограниченный характер. Другими словами, с теми доказательствами, которые имелись у Джека, он еще мог рассчитывать предъявить иск Кряхтелке. А Клею Эвансу – лишь в том случае, если бы сумел доказать судье, что это дело исключение из правил. У него имелись на то основания. Теперь все зависело от судьи: примет он его аргумент или нет. Кандидатура судьи представляла другую сторону проблемы. Джек понятия не имел, кто будет судьей. Билл Сэмпсон вел предварительные слушания и не собирался председательствовать на заседании суда. Джек в этом не сомневался. В прошлом Билл занимал должность прокурора штата в округе Кобб. Он пришел на смену Клею Эвансу и работал в тесном контакте с Уэсли Брюмом, что не так уж плохо, учитывая, насколько Уэс его презирал.

Но Билл был новичком на своем посту, а дело обернулось щекотливой политической задачей. Он определенно был бы рад сплавить его с рук. Но если не Билл, то кто?

Этот вопрос не давал Джеку покоя, пока он читал поданное Джимми Дикарло ходатайство об отклонении иска обвинения. Оно было целиком и полностью построено на принципе неприкосновенности. Но Джека тревожило нечто иное – сказанные Джимми журналистам слова: что самого обвинителя следовало бы отстранить от дела. Судья скорее всего не обратит на них внимания, но лишь до тех пор, пока Дикарло не выступит с официальным протестом. А Джимми, судя по его разглагольствованиям, был намерен поступить именно так.

Джек решил начать спор за пределами зала суда. И когда журналист спросил, что он думает по поводу заявлений Дикарло, с насмешкой ответил, что Джимми боится встретиться с ним лицом к лицу на заседании.

– Надеется избавиться от меня и получить взамен не такого опытного адвоката. Понятное желание.

Джек рассчитывал, что, уязвив Дикарло и обвинив в трусости, хотя и в завуалированной форме, он принудит защитника изменить позицию. Стратегия оправдалась.

Когда юная журналистка ворвалась в кабинет Джимми и объявила, что Джек обвинил его в трусости, тот клюнул на приманку.

– Я ни в коем случае не желаю, чтобы его отстранили от дела, – ответил он. – Мне будет приятно порвать его в зале суда… э-э-э… то есть, я хотел сказать, нанести ему поражение.

Джек улыбнулся, посмотрев интервью с Дикарло в одиннадцатичасовых новостях. Он был рад, что Клей Эванс нанял этого типа защитником. Отнюдь не потому, что Дикарло был неумным человеком. Напротив, Джек считал его способным юристом. Но он представлял собой пресловутого слона в посудной лавке. Обычно брал верх наскоками и запугиванием. Джек надеялся его обыграть и, воспользовавшись его же приемами, заманить в ловушку. Начало было положено.

Однако не следовало забывать о другом персонаже – Клее Эвансе. Он был ленив и, приступая к любому делу, пользовался политическими связями, но отнюдь не был профаном. Голова у него варила, и он прекрасно умел манипулировать из-за кулис. Джек успел заметить его руку в этом деле. Не вызывало сомнений, что именно он решил, чтобы их обоих – и его, и Уэсли Брюма – защищал Дикарло. У Кряхтелки не хватило бы денег расплатиться с адвокатом подобного уровня. Но Эванс посчитал, что полицейский – его главный геморрой. Если бы с Кряхтелкой договорились и он начал давать против Четвертого показания, у того возникли бы крупные неприятности. А поскольку за начальником полиции числилось немало грешков, такое развитие сценария казалось вполне вероятным. Но поскольку их защищал один адвокат, сделка с полицейским исключалась. Ловкий ход и заслуживал уважения. Расставляя капканы, Джек должен был принимать во внимание не только Джимми, но и Эванса.


Поговорив со всеми в доме, Джек позвонил Стиву Престону. Тот обрадовался его звонку. Да, ответил он, дом сына еще пустует. И если Джек пожелает, он может его снять. Он в курсе сложившихся обстоятельств и гарантирует, что ни он сам, ни другие из тех, кто работает на ранчо, ни словом не обмолвятся, что прокурор штата с сотрудниками живут у них.

– Мебель частично завезена, – продолжал Престон. – Обставлена гостиная, одна спальня и оборудован спортзал. Сын был помешан на физических упражнениях для сохранения хорошей формы. Может, приедешь, взглянешь и сам решишь, что еще требуется? А так все готово. Ворота управляются электроникой. Когда увидимся, я дам тебе несколько электронных ключей.

Джек поехал туда с Пат и Диком. Дом Стива располагался в четверти мили от главных ворот. И им пришлось позвонить.

– Вот это простор! – удивился Дик, когда они, обменявшись любезностями, покатили по открытому пространству к дому, отстоявшему от ворот на две мили к юго-западу.

– Мало кто в курсе, что во Флориде есть ранчо, подобные этому, – заметил Джек. – Я и сам не знал, пока не познакомился со Стивом.

– А чем это пахнет? – сморщила нос Пат.

– Коровами, моя милая горожанка, – рассмеялся Джек. – Придется привыкать, хотя к дому они близко не подходят и нос придется зажимать только по дороге туда и обратно.

– Сверх всякого ожидания, – восхищался Дик. – Всего одна дорога. Просматривается на многие мили.

– Стив обещал показать объездные пути, чтобы за нами не сумели проследить, когда мы поедем из города.

– Замечательно, – похвалил Дик, но про себя подумал, что профессионалы, с которыми им придется иметь дело, быстро выяснят, где они поселились и какими маршрутами добираются до города. Самой важное – вовремя вычислить противника.

Дом оказался в самом деле огромным, и они не меньше часа провели, планируя, кого куда разместить. Пат привезла с собой блокнот и торопливо записывала, что потребуется, чтобы полностью обставить комнаты.

На следующий день она встала спозаранку и в четыре утра отправилась в Майами заказывать постельное белье, мебель, кухонную утварь и прочее. Через два дня прибыла восемнадцатиколесная фура, и грузчики, под руководством Пат, принялись освобождать кузов.

Зато машину прислали только через две недели – заказанные Хоакином доработки заняли больше времени, чем он рассчитывал. Это был черный лимузин «мерседес» стоимостью двести тысяч долларов.

– В Бэсс-Крике будет каждому бросаться в глаза, – заметил Джек.

– Не важно, – успокоил его Хоакин. – Зато настоящая крепость. Ничем не пробить.

– Я все-таки считаю, что мы зашли слишком далеко. Я много размышлял после нашего последнего разговора. Джимми Дикарло уверен, что ему выпал шанс прославиться. Спит и видит, что после окончания процесса притянет меня к суду. Подал ходатайство об отклонении иска обвинения и не сомневается, что выиграет. Объясните, ради Бога, с какой стати ему или его клиентам идти на риск, пытаясь меня прикончить? В этом нет никакого смысла.

Хоакин ответил за себя и за Дика:

– Наша работа не в том, чтобы вдаваться в нюансы дела. Мы должны реагировать на очевидные факты. Газетная статья говорит о том, что вы под ударом. Не исключено, что вы правы. Более того, вероятно, вы правы – они не нанесут удар сейчас. Но я принимал участие в расследовании множества убийств и уяснил, что в таких ситуациях ничего нельзя прогнозировать. Если дела для наших оппонентов обернутся плохо, они могут попытаться убрать и вас, и мою Марию. Я не собираюсь этого допустить.

Но он все еще не убедил Джека.

– Не знаю, – пробормотал тот. – Все как-то нереально.

– Верьте нам, – вступил в разговор Дик. – Мы очень долго жили в этом нереальном мире.


Джек во время первой же поездки обнаружил внесенные Хоакином изменения в конструкцию машины.

– Что это за дыры? – спросил он, заметив отверстия в ветровом и заднем стеклах и в окнах передней правой и задней левой дверей. Отверстия закрывались прозрачными дисками, которые можно было сдвигать наподобие крышечек на дверных «глазках». Только сами отверстия были значительно больше «глазков».

За рулем в тот день сидел Дик.

– Пораскиньте мозгами, Джек. Мы на дороге. На нас напали. У нас имеется оружие, но каким образом вести огонь? Не опускать же стекла.

– Какое оружие?

– Загляните под подушки задних сидений.

Джек приподнял обращенные назад сиденья и обнаружил четыре автомата и магазины с патронами.

– Это что, «АК-47»?

– Точно.

– А эти хитрые штуковины?

– Приборы ночного видения.

– Почему здесь всего по четыре?

– Потому что одновременно нас может быть в машине до четырех человек. Пока мы здесь живем, Хоакин и я на досуге научим вас, Марию и Пат, как обращаться с русским автоматом.

Джек закрыл глаза и тихо покачал головой. Он поручил охрану этим ребятам, чтобы не сомневаться, что все в безопасности. Но теперь почувствовал себя ведущим актером театра абсурда.


Пока Джек и остальные по-новому устраивали домашнюю жизнь, судебное преследование Клея Эванса и Уэсли Брюма шло своим чередом. Как и предполагал Джек, Билл Сэмпсон отказался от дела и обратился с просьбой в верховный суд штата назначить судью из ушедших в отставку. Таких во Флориде насчитывалось сотни – это были главным образом люди, перешедшие разрешенный возрастной семидесятилетний рубеж, но еще желавшие поработать. Они приходили на замену, если действующий судья умирал, заболевал, уходил в отпуск или возникали обстоятельства, подобные нынешним. Кандидатура зависела от выбора Верховного суда. В данном случае был назначен Гарольд Стэнтон из Майами.

Джек его знал, но участвовал всего в двух процессах, когда он вел заседания, и то очень давно. Судья Стэнтон прославился уголовными процессами – и еще как! Его прозвали Долговязый Гарри-вешатель, потому что он выносил только смертные приговоры и ни один из подзащитных не был оправдан. Разумеется, судью называли так только за глаза, и оба утверждения были преувеличением. Но его методы славились консерватизмом.

На первый взгляд Гарри-вешатель очень подходил для этого дела, но Джек решил проверить себя и позвонил своему давнему приятелю Харли Букеру.

Восьмидесятилетний Букер более пятидесяти лет занимался адвокатской практикой в Майами, вел уголовные и гражданские дела. В свои лучшие годы он получил прозвище Адвокат Адвокатов, поскольку именно к нему в случае затруднений обращались опытные защитники. Он был самым лучшим.

Теперь он почти отошел от дел, но все же ежедневно заглядывал на пару часов в свою контору.

– Привет! – раздался в трубке голос Букера с сильным южным выговором. Его секретарь ушла на пенсию много лет назад.

– Привет, Харли, это Джек Тобин.

– Джексон, малыш, как, черт побери, твои дела? – Язык старого адвоката за пределами зала суда был таким же ярким, как и его личность. Но на заседаниях он разыгрывал из себя учтивого простоватого философа.

– Прекрасно, Харли. Но мне необходима помощь.

– Ни на секунду не поверю! Мне не приходилось встречать адвоката лучше тебя. Разумеется, кроме меня самого.

– Знаю по собственному опыту. Помню, как вы несколько раз спускали с меня штаны и надирали задницу.

– Ну, тогда ты был еще совсем несмышленышем. Надо было преподать тебе урок – и не по-книжному. Так что за проблема?

– Не представляю, в курсе вы или нет: теперь я прокурор штата в округе Кобб.

– Понятия не имел, пока ты не начал в каждых вечерних новостях бодаться с Дикарло. Что касается самого дела, я ни бум-бум, но не сомневаюсь – ты уже просек, что у него на уме.

– Речь идет об убийстве.

– Шучу. Я все знаю. Всегда считал Клея Эванса проходимцем. Но если честно, не мог себе представить, что он способен на убийство. Вот ведь как обернулось: он нанял адвокатом Дикарло, а ведь именно Джимми столько лет таскал деньги сукину сыну. Теперь монетки поплыли в обратную сторону. Извини, так что у тебя за вопрос?

– Нам только что назначили судьей Гарри-вешателя. И вот я решил поинтересоваться, хорошая это новость или плохая?

Старик на минуту задумался.

– Вроде бы хорошая, дружок, но только на первый взгляд. А если задуматься, ты крепко сел в лужу.

Никто так сочно не выражался, как Харли.

– Почему вы так говорите?

– Ну как же, приятель: он юрист, делает все по правилам, но из тех, кто не ступит шага ни вправо, ни влево. Понимаешь, о чем я толкую?

– Не совсем.

– Такой правильный, что крахмалит исподнее. Ни за что не оступится – чешет по самой середине. Воплощение закона и порядка. Терпеть меня не мог, потому что я не вписывался в его рамки. Как-то спросил: «Харли, зачем вы защищаете этих преступников?»

– И что вы ему ответили?

– Ничего. Повернулся и ушел.

Не просто было дождаться прямого ответа Букера – он слишком любил искусство беседы. Но Джек не сомневался, что в итоге получит ответ. Надо было только набраться терпения.

– Я все-таки не вполне понимаю, почему мне невыгодно, чтобы он был судьей?

– Потому что ты хватил лишку – нельзя выступать с обвинениями обвинителя, тем более если обвинитель федеральный судья. Коп – еще куда ни шло, но ты замахнулся слишком высоко. Гарри-вешатель повесит тебя сушиться на солнышке.

Это было неприятное известие, но Джек хотел услышать все до конца.

– Вы сказали, что он недолюбливал вас. И как вам удавалось его обойти?

– Хороший вопрос, Джексон. Так и знал, что ты попытаешься все из меня вытянуть. Я с самого начала дал ему понять, что замучаю его апелляциями, стоит ему в своих судебных постановлениях допустить малейший просчет. Он гордится тем, что ни один его приговор не был отменен путем апелляции. Считает себя чем-то вроде интеллектуала, но истинная причина того, что все его решения сохранили силу, – он никогда не рискует. Держится в рамках, ни вправо, ни влево. Не хочу сказать, что он тупее пня. Наверное, он даже умнее осла. Хотя и не намного.

– Следовательно, это и есть способ, как к нему подступиться – дать понять, что под ним шаткая юридическая основа?

– Начинай с этого. Подкинь что-нибудь такое, чтобы он тебя побаивался и прислушивался. Помни его конек – он непременно хочет сохранить сухой счет в свою пользу. Но обязательно укажи путь к отступлению. Сначала создай проблему, а затем подскажи, как ее можно решить.

– Ясно! Спасибо, Харли.

– Вот еще что, – продолжал старый адвокат. – Не пудри ему мозги, он этого терпеть не может. Говори прямо, что у тебя на руках и что ты от него хочешь. Пусть балаболит Джимми, он без этого не может.

– Джимми в самом деле гангстер, как о нем говорят?

– Хуже. Он из кожи вон лезет, хочет быть похожим на гангстера. Но он опасен, малыш. За хорошие деньги пойдет для клиента на все. Помни об этом.

– Не забуду. Спасибо, Харли.

– Позвони мне как-нибудь. Желаю тебе прищучить старину Джимми.

Джек повесил трубку, но еще некоторое время сидел у телефона и посмеивался. Да, старик Харли яркая личность – настоящий кладезь знаний!

Глава 44

До самых слушаний об обжаловании Джеку не представилась возможность встретиться с судьей Стэнтоном. Странно: наступал самый ответственный момент судебного процесса, а он нисколько не волновался. Джек подготовил судебный меморандум еще до того, как созвал Большое жюри. И теперь ему оставалось лишь кое-что уточнить и выработать стратегию. Эта стратегия во многом основывалась на том, что подсказал ему Харли, – надо было лишь согласовать его советы с общим направлением действий.

Что же до Джимми Дикарло, у него обнаружилась новая любовь, кроме собственной персоны, – телевидение. В течение недели перед слушаниями об обжаловании адвокат умудрялся каждый вечер появляться в новостях крупнейших телекомпаний и по крайней мере на одном из кабельных каналов. Пресса тоже была довольна. Подобная тема – прекрасная подкормка кабельных ток-шоу и дает широкий простор для броских заголовков в газетах. Наутро в день слушаний площадь у дворца правосудия было запружена машинами съемочных групп, операторами, комментаторами и обычными зеваками. Джеку было ясно, почему на заседание стремятся журналисты, но он не понимал простых людей. Их-то что заинтересовало? Неужели так сильно жаждут, чтобы свершилось правосудие? Самое удивительное: когда они с Дикарло поднимались по лестнице, Джимми приветствовали так, словно он был кинозвездой, – свистом и воплями. Джек решил воспользоваться ситуацией и, когда они оказались на верхней ступени, повернулся к защитнику:

– Вас любят, Джимми. Но если вы сегодня выиграете, на этом все и кончится. Эта толпа – ничто по сравнению с той, которая явится на суд. – Он не стал ждать ответа и поспешил во владения судьи Стэнтона.

До этого момента все ходы Дикарло были предсказуемы. Джек надеялся, что так будет и дальше. За неделю до слушаний Джимми подал второе ходатайство с просьбой провести слушания в виде открытого судебного заседания. Но на следующий день судья ему отказал. У Стэнтона не было желания устраивать в зале суда цирковое представление для прессы – во всяком случае, на этом этапе. Он допустил одну женщину-репортера, но перед этим тщательно проинструктировал, объяснив, что, если она каким-либо образом помешает слушаниям, судебный пристав немедленно выведет ее за дверь.

Как правило, ответчики не являются на слушания, которые проходят в кабинете судьи. И хотя Клею Эвансу хотелось присутствовать и воспользоваться своим опытом, когда начнутся прения сторон, он отказался от этого намерения. Хотя он был обвиняемым, его полномочия федерального судьи не закончились и он опасался, что Стэнтон не допустит, чтобы подсудимый высказывал юридические суждения в его кабинете. Не стоило идти на неоправданный риск, решил он, Джимми сам прекрасно со всем справится.

В комнате слушаний представители сторон расселись по разные стороны длинного стола, торцом примыкавшего к середине стола судьи. Слева от судьи разместился секретарь, а протоколист заняла место в дальнем конце стола, откуда могла одновременно наблюдать за судьей и за обоими юристами. Из посторонних в зале была журналистка, сидевшая в углу и старавшаяся казаться как можно незаметнее. Ровно в девять в боковую дверь вошел судья Стэнтон и сел за стол.

– Мы готовы начать? – спросил он, ни к кому не обращаясь.

– Защита готова, – ответил Дикарло.

– Обвинение готово, – сказал Джек.

– Отлично. Мистер Дикарло, вы подали ходатайство. Вам слово.

Следующие полчаса Джимми излагал факты и по мере необходимости ссылался на доводы Большого жюри и статьи закона. Но Джек заметил, что от его задиристой риторики не осталось и следа. Он не возражал, чтобы ходатайство отклонили, – хотел и дальше купаться в лучах славы, даже если ради этого клиентам придется отвечать пред судом по обвинению в убийстве. Клей Эванс совершил тактическую ошибку, позволив адвокату явиться на слушания без него. Джек усмехнулся. Приятно было сознавать, какая ирония заключалась в этом факте: нечестный адвокат обманул нечестного судью.

– Ваша честь, я в основном согласен с тем, что сказал мистер Дикарло, – начал он, когда настала его очередь. – Обвинитель, выдвигая обвинение, пользуется полным иммунитетом от уголовного преследования, какими бы он ни руководствовался мотивами. Но сейчас речь идет о том деянии, которое эти люди совершили через два года после того, как был обвинен Руди Келли. Им представили доказательства, что виновен другой, но они их скрыли. В результате Руди Келли, невинный человек, попал на электрический стул. Один этот факт ставит данное дело вне рамок, где действует прокурорская неприкосновенность.

– Но достаточно ли доказательств того, что их действия являются уголовно наказуемыми? – спросил судья.

Джек не задумываясь поспешил ответить:

– Суд абсолютно прав, сконцентрировав свое внимание на этом вопросе. В обжаловании суду были представлены факты, свидетельствующие, что вечером в день преступления Люси Очоа занималась сексом с другим мужчиной, а не с Руди Келли. И что в тот же вечер некто по имени Джеронимо пил пиво на улице, где расположен дом Люси, в то время когда оттуда вышел Руди Келли. Полиции не удалось допросить этого Джеронимо, поскольку он исчез сразу после убийства. Через два года после того, как Руди был осужден, в полицейское управление Бэсс-Крика поступило письмо из управления полиции техасского города Дель-Рио. В нем говорилось, что по обвинению в изнасиловании и убийстве арестован некий Джеронимо Круз, у которого обнаружены водительские права штата Флорида с указанием адреса в Бэсс-Крике. В письме содержался запрос, нет ли в распоряжении полицейского управления Бэсс-Крика сведений о данном лице, которые могли бы способствовать его уголовному преследованию. Я располагаю свидетелем, который утверждает, что, познакомившись с письмом, Уэсли Брюм немедленно позвонил Клею Эвансу и с конвертом в руке отправился к нему в канцелярию. Полицейское управление Дель-Рио ответа так и не получило. Неужели такого факта не достаточно, чтобы признать этих людей виновными? В данное время я этот вопрос не задаю. Я задаю другой вопрос: неужели такого факта не достаточно, чтобы передать дело на суд присяжных? Закон высказывается в пользу суда по существу дела во всех случаях, когда это возможно. И лишь в редчайших обстоятельствах дело прекращается до судебного заседания. Ваша честь, если вы передадите дело в суд, интерес граждан будет учтен, закон соблюден, а ходатайство защитника о признании клиента невиновным вы с таким же успехом можете удовлетворить на самом заседании. Кроме того, может появиться новая информация. На суде, как правило, случается такое, чего никто не ожидает. Не исключено, что кто-нибудь из полицейского управления Дель-Рио сумеет пролить свет на это таинственное письмо. Как знать.

Пусть аргумент Джека был не слишком убедителен, но он позволил судье сделать выбор; Джек поступил именно так, как советовал старик Харли.

– Мистер Дикарло, у вас есть контрдоказательства? – поинтересовался судья.

Джимми был в восхищении от аргументов Джека. Его ждет судебное заседание, еще с месяц он останется национальным героем, а дальнейший процесс будет определяться его ходатайством о признании невиновности. Все складывалось великолепно, но он, разумеется, не мог выразить свой восторг судье.

Он мог бы яростно протестовать против того, что его клиентов собираются несправедливо травмировать судебным разбирательством, хотя необходимых улик для этого нет. Мог бы, но не стал.

– Нет, ваша честь, в данный момент нет.

Судья Стэнтон опустил голову и потер виски, изображая, что усиленно думает. Ясно было одно: в словах обвинителя есть здравый смысл. Выносить решение до суда – сплошная профанация. А закрыть дело в соответствии с ходатайством о признании невиновности судья может и на заседании, что он и намеревался сделать.

– Хорошо, я не закрываю дело в настоящий момент и согласен, что ходатайство о признании невиновности – адекватное средство судебной защиты. Принимая такое решение, я ни в кой мере не хочу подчеркнуть, что имеется достаточно оснований для вынесения дела на суд присяжных. Я ясно выразился? – Представители сторон кивнули. – Пока вы оба здесь, господа, давайте взглянем на календарь и обсудим сроки представления дела к судебному рассмотрению. Сколько времени, по-вашему, займет процесс?

– Неделю, – ответил Джек.

– Две недели, – возразил Джимми.

– Две недели? – поморщился судья. – Зачем вам две недели, мистер Дикарло? Какие могут быть дебаты? Не вызывает сомнений, что послужило причиной смерти и кто был ее виновником. Вы что, собираетесь вызвать палача штата дать свидетельские показания?

– Нет, сэр, – как-то даже застенчиво ответил Джимми. У него не было ответа на вопрос судьи. Он только хотел, чтобы судебный процесс длился подольше.

– Дело представляется довольно простым, – продолжал Стэнтон. – Вопрос заключается в следующем: сознательно ли ваши клиенты довели Руди Келли до смерти на электрическом стуле? Что касается мистера Тобина, он выдвигает обвинение, основанное на косвенных доказательствах, поэтому ему потребуется немного времени. Вам единственно нужно решить, приглашать ли своих клиентов в качестве свидетелей или нет. Это при условии, что я не закрою дело после того, как мистер Тобин закончит представление доказательств. Я верно понимаю ситуацию?

– Мне кажется, да, – ответил Джек.

– Да, ваша честь, – кротко кивнул Джимми. Он начал сомневаться, не рано ли отказался настаивать на своем ходатайстве.

– В таком случае согласимся на неделе. День потребуется на то, чтобы отобрать жюри. Я не вижу в этой связи никаких проблем. Если понадобится, захватим следующую неделю, но давайте не будем на это рассчитывать. Чем быстрее мы покончим с этим представлением, тем лучше. Теперь вот о чем: сколько времени вам необходимо для подготовки к суду?

– Я готов, – ответил Джек. – Понадобится неделя, чтобы вызвать свидетелей.

– А вы, мистер Дикарло? Сколько месяцев вам нужно, чтобы успеть попасть во все телевизионные шоу? – Судья явно давал понять, что шутит. Все, включая самого Джимми, рассмеялись.

– Я буду готов через две или три недели, ваша честь, – сказал он. Джек точно рассчитал, что сказать. Специально запустил пробный шар, упомянув про Дель-Рио, чтобы озадачить Джимми. Пока он будет держать его в напряжении, адвокат не разглядит уготованных ему сюрпризов.

– Отлично. Назначим начало заседания суда через три недели, начиная с сегодняшнего дня. И вот еще что: вы оба, господа, – грамотные юристы. Я не собираюсь применять к вам «правило кляпа».[29] Однако постарайтесь воздерживаться от замечаний и не обсуждайте наше дело с журналистами. – Стэнтон в упор посмотрел на Дикарло.

– Разумеется, ваша честь, – ответил Джек.

– Конечно, судья, – кивнул Джимми, едва обратив внимание на слова Стэнтона. Адвокату было не до них: у входа во дворец правосудия его поджидали операторы с камерами.

Глава 45

Вскоре после слушаний произошла удивительная вещь, немало огорчившая Джимми. Журналисты разъехались, и толпы зевак вокруг канцелярии Джека и дворца правосудия рассеялись.

– Откуда они вообще взялись? – спросил товарищей за ужином Джек. – Эти люди не из Бэсс-Крика.

– Может быть, любители сенсаций – ездят с места на место туда, где запахнет жареным? – предположила Пат.

– Или журналисты им платят, чтобы они помаячили перед объективами. Без толп людей на заднем плане не пустить пыль в глаза, – добавил Дик.

– Ты, дорогуша, стал к старости циником, – поцокал языком Хоакин и покрутил перед носом напарника пальцем.

Дик хлопнул его по плечу:

– Нечего ко мне клеиться. Я тебе не «дорогуша».

– Слава Богу, – улыбнулся Джек. – Вряд ли Мария готова к такому повороту событий. – Все от души рассмеялись, впервые за долгое время. – Я думаю, мы можем немного расслабиться, – продолжал Джек. – Толпы нас больше не осаждают, суд назначен, Джимми получил что хотел. Опасность нам больше не грозит.

Дик и Хоакин сразу посерьезнели. Они не обменялись ни словом, но каждый знал, что подумал другой. Хоакин ответил за двоих:

– Опасность не миновала только потому, что нас больше не осаждают толпы и назначен суд.

– Не понимаю. – Джеку показалось, что он произнес эту фразу в сотый раз. Он всегда считал себя неплохим стратегом, но эти двое действовали в совершенно незнакомом ему мире.

– Пораскиньте мозгами, – пояснил Дик. – Дикарло не участвовал в убийстве ни Трейси, ни Нэнси. И если он доволен, что назначен суд, это не значит, что мы можем быть спокойны.

Джек на минуту задумался.

– Хотите сказать, что Эванс или Брюм – или оба – недовольны тем, как кончились слушания и могут предпринять собственные действия?

– Именно! – воскликнул Хоакин. – Мы должны учитывать такую возможность. – Краткая эйфория сменилась знакомым ноющим ощущением в груди, с которым затворники жили все последние недели.

– Я много размышлял, – продолжал Джек. – Хотелось бы понять, они в сговоре или один из них совершил убийства на свой страх и риск?

Юристу никто не ответил.

Несмотря на озабоченность телохранителей, следующие несколько дней прошли спокойно, и у всех поднялось настроение. Джек и Мария продолжали вести себя как прежде, но уезжали с работы раньше – Джек спешил домой, и они совершали с Пат долгие пробежки. Мария рыбачила с Хоакином. А Дик устраивал себе развлечение в тренажерном зале. В его распоряжении были силовые снаряды, велотренажер и бегущая дорожка. В молодости он увлекался тяжелой атлетикой и с удовольствием тренировал мускулы. Велотренажер ему нравился, но от бегущей дорожки он шарахался, словно от чумы.

Через три дня относительного отдыха Хоакин внезапно заявил за обедом:

– Джек, если вы не возражаете, мы с Марией хотим взять краткий отпуск. Хочу свозить ее домой.

Джек немного удивился, но решил, что это здравая мысль. Зачем томиться всем вместе в ожидании суда?

– Прекрасно, – ответил он. – Только возвращайтесь за три-четыре дня до начала заседания. Мне надо успеть подготовить Марию. – Джек покосился на нее. Женщина не скрывала радостной улыбки. Не трудно было догадаться, что она мечтает провести время с Хоакином.

Ложась в постель, Джек вновь заговорил с Пат о том, чтобы и она немного отдохнула.

– Нам вовсе ни к чему болтаться здесь всем, – категорично заявил он.

– Куда мне ехать? – мягко возразила она.

– Куда душа пожелает. Отправляйся на пару недель в Европу, съезди на Ривьеру, расслабься.

– Без тебя не получится. Я уже говорила: будем вместе до конца. – Она бросила на кровать подушку, которую только что взбивала, откинула одеяло, собираясь лечь в постель. Но вдруг замерла, опершись коленом о матрас. – Слушай, а почему бы не отправиться вдвоем? Дел сейчас нет, а отдых тебе необходим.

– Нельзя, Пат. Надо готовиться к суду.

– Джек, ты к нему готовился несколько месяцев. Ночью разбуди – будешь говорить то, что требуется. Сейчас лучший способ готовиться – отдохнуть и отвлечься.

Джек собирался возражать, но понял, что в словах Пат есть определенный смысл. Единственным пунктом в его календаре на ближайшие три недели было отправить ходатайство в Техас с просьбой отсрочить исполнение смертного приговора Джеронимо Круза. Но Техас и без него принял решение об отсрочке. Видимо, нашлись другие, которых следовало казнить раньше, и до Джеронимо очередь пока не дошла. Поэтому Джек был полностью свободен.

– Хорошо, – ответил он. – Давай отлучимся, скажем, дней на десять. Куда отправимся?

– Не знаю. Куда угодно. – Пат удивилась, как быстро Тобин изменил решение.

Забираясь под одеяло и натягивая его до подбородка, Джек прикинул в голове маршрут. Повернулся к ней и улыбнулся.

– У тебя вид, как у кота, который слопал канарейку. Выкладывай, – потребовала Пат.

– Мы оба ирландцы, но ни один из нас не был на родине предков.

– Ирландия? Отличная мысль.


На следующее утро они сообщили остальным о своих планах.

– Нас не будет всего десять дней, – заявил Джек. – Необходимо отдохнуть. И вам, кстати, Дик, тоже.

– Я лучше останусь здесь, – ответил отставной полицейский. – Не поймите меня превратно: вы все мне нравитесь. Но хочется насладиться одиночеством и свободой. Может, попрошу Стива одолжить мне лошадь, несколько дней поиграю в ковбоя. В детстве я был неплохим наездником. Хотелось бы снова попробовать.

Хоакин и Мария покинули дом в тот же день, а Джек и Пат – на следующий, заказав последние места на рейс авиакомпании «Эйр Лингус». Большую часть времени они провели на западном побережье Ирландии: в графстве Голуэй, в Килларни и небольшом городке Клифден.

В середине отпуска они отправились из Килларни на экскурсию по графству Керри. Весь день ехали и захотели передохнуть. Джек Тобин свернул с шоссе к сельской лавке с вывеской «У Тобина». Рядом был мост, который вел на расположенный неподалеку остров. Джек воспринял название лавки как приглашение исследовать остров и направил машину на мост.

– Не исключено, что здесь живут мои родственники, – сказал он Пат. Она улыбнулась: Джек то и дело отклонялся от маршрута. Пат оказалась права: отдохнув, он сбросил напряжение.

На остров вела одна колея, но, к счастью, встречного движения не оказалось. Минут через пятнадцать они были в небольшой живописной деревне. Джек и Пат задержались там перекусить и не спеша прогуляться. На центральной площади стояла церковь Святого Амвросия. Пат словно завороженная шагнула к открытым дверям. Джек последовал за ней. Храму было нескольких сотен лет, но стены недавно покрасили. Деревянный пол покосился, и, когда они шли к алтарю, доски под ногами скрипели. Алтарь представлял собой покрытый плотной белой тканью стол красного дерева с белыми свечами по сторонам. Дневной свет проникал сквозь витражи, играл на алтаре всевозможными цветами, и это придавало моменту еще большую таинственность.

– Как просто и как красиво, – почтительно прошептала Пат, облокачиваясь на перила перед алтарем. Джек понял, что подходящее время настало.

Пат решила, что он опустился на колени помолиться, но, присмотревшись, увидела, что Джек держит в руке купленное в Г